Инквизитор. Право Силы

Пролог

Пролог

Приговор был оглашён в 16:47.

Артём Сергеевич Грачёв, сорока пяти лет, федеральный судья Октябрьского районного суда города Новосибирска с пятнадцатилетним стажем, выслушал его стоя. Он смотрел в спину судье Колосову — своему бывшему заму, которого сам когда-то учил отличать состав преступления от состава правонарушения. Теперь Колосов, бледный, с трясущимися руками, зачитывал решение, не поднимая глаз.

— ...признать виновным в получении взятки в особо крупном размере. Назначить наказание в виде лишения свободы сроком на девять лет с отбыванием в колонии строгого режима. Лишить звания и государственных наград...

Зал зашумел. Журналисты зашелестели диктофонами. Конвоиры переступили с ноги на ногу.

Артём не шелохнулся. Он перебирал в уме статьи, как чётки: статья 290, часть 6. Взятка. Особо крупный. Девять лет — это почти милосердие, могли дать пятнадцать. Он знал, что доказательства сфабрикованы. Он знал это лучше всех в этом зале, потому что пятнадцать лет сам оценивал доказательства. Четыре эпизода, каждый сшит грубыми нитками, показания двоих свидетелей разваливаются при первом же перекрёстном допросе — он видел дыры в деле, как опытный рыбак видит дыры в гнилой сети. Но судья Колосов их «не заметил». Адвокат слил защиту на втором заседании. Прокурор смотрел в окно.

Всё было решено задолго до процесса.

Артём поднял глаза и посмотрел в угол зала — туда, где на отдельной скамье сидели четверо. Дорогие костюмы, холёные лица, спокойные позы. Он знал их. Знал дело, по которому проходил главный из них, — хищение трёх миллиардов из федерального бюджета. Три миллиарда. Школы, больницы, дороги — всё пошло в карманы этих людей. Артём не побоялся дать санкцию на их арест. Не испугался угроз. И вот итог: они сидят на скамье для публики, а он — на скамье подсудимых. В хорошо сшитом мире российского правосудия это называлось «восстановлением справедливости».

Когда конвой взял его под локти, он разжал губы.

— Колосов.

Бывший зам вздрогнул.

— Ты хоть сам веришь в то, что прочитал?

Колосов не ответил. Молоток стукнул. Заседание было объявлено закрытым.

Камера следственного изолятора встретила его запахом хлорки и застарелой безнадёги. Двенадцать коек. Одиннадцать сокамерников. Кто-то спал, кто-то играл в карты, кто-то просто лежал, глядя в потолок. Артём сел на свою койку, снял пиджак и аккуратно сложил его — привычка, въевшаяся за двадцать лет ношения мантии. Он знал, что делать дальше.

Кассация. Верховный суд. Европейский суд по правам человека. У него были связи, у него были доводы, у него были скопированные копии материалов дела, спрятанные у надёжного человека. Ему нужно продержаться пару месяцев, и кассация всё перевернёт. Он верил в это. Он должен был верить, потому что если не верить — зачем тогда всё?

Через три дня его вызвали к адвокату.

В комнате для встреч адвоката не было. Вместо него за столом сидел тот самый человек из зала суда — главный. Хищение трёх миллиардов. Он был одет в гражданское, в руке — незажжённая сигарета. Позади него стояли двое охранников в штатском.

— Присаживайтесь, Артём Сергеевич, — человек указал на стул напротив.

Артём остался стоять.

— Вы быстро освоились. Уже вызываете на допрос.

Человек улыбнулся.

— Не на допрос. На беседу. Коллегиальную. Я ведь тоже, знаете ли, юрист по образованию. Кандидатскую защищал по гражданскому праву. Тема — «Способы обеспечения исполнения обязательств». Смешно, да? Я всю жизнь только и делал, что обеспечивал исполнение обязательств. Вот и к вам пришёл по тому же вопросу.

Он положил на стол тонкую папку.

— Ваша кассационная жалоба. Очень грамотная. Я впечатлён. Вы действительно верите, что она дойдёт до Верховного суда?

Артём холодно смотрел на него.

— Она уже в канцелярии.

Человек вздохнул, как вздыхают над нерадивым студентом, который выучил не тот билет.

— Артём Сергеевич, вы умный человек. Вы же понимаете, что и кассация, и Верховный суд — это система. Система, в которой вы нажили себе слишком много врагов. Поймите правильно, я ничего личного к вам не имею. Более того — я вас уважаю. Искренне. Но вы стоите на пути у очень многих людей. У очень... ресурсных людей. Ваша жалоба никуда не дойдёт. Ваш адвокат уже отозван. Документы, которые вы спрятали у вашего друга — вчера изъяты. Друг находится под подпиской о невыезде. Кассации не будет. Верховного суда не будет. Будет этап. Девять лет. А через девять лет — мы оба знаем статистику — мужчины вашего возраста в колонии строгого режима...

Он не договорил.

Артём смотрел ему в глаза. Пятнадцать лет судейства приучили его не отводить взгляд. Он видел сотни таких людей — уверенных в своей безнаказанности, играющих чужими судьбами, как фигурами на шахматной доске. И он всегда отправлял их за решётку. Всегда. Пока однажды система не сломала его самого.

— Я не отзову жалобу, — сказал он.

Человек кивнул, будто ожидал именно этого.

— Я знаю. Вы принципиальный. За это вас и уважаю. Но выйдите на свободу, Артём Сергеевич. Подумайте. У вас есть семья. Дочь. Зять. Внук, кажется?

Артём почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Им ничего не угрожает, если вы сделаете правильный выбор. Уезжайте за границу. Мы поможем с документами. Живите спокойно. Вы свой долг системе отдали. Отдайте теперь долг семье.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Не затягивайте с решением.

Артём не ответил. Он смотрел на папку с жалобой, которая теперь ничего не стоила.

Решение он принял той же ночью. Он не будет отзывать жалобу. Он будет драться до конца. Не ради себя — ради того, во что верил. Система сгнила, но где-то должны были остаться честные люди. Хотя бы один. Хотя бы в Верховном суде. Он напишет ещё одну жалобу. Потом ещё. Он завалит все инстанции. Его не сломают.

Он написал новую жалобу на четырёх листах.

Через неделю его вызвали на допрос в главное управление. Допрос был формальным — уточняли детали по одному из эпизодов. После допроса его должны были вернуть в СИЗО, но в последний момент что-то изменилось. Конвоиры сказали, что машина сломана, повезут на резервной. Его посадили в «Газель» без опознавательных знаков. Внутри было темно.

Он понял всё сразу.

Машина ехала не в сторону изолятора. Она ехала куда-то к окраинам, туда, где заканчиваются фонари и начинаются промзоны. Двое сопровождающих молчали. У одного на поясе была кобура — незаконная при конвоировании подследственного.

Артём закрыл глаза.

Страха не было. Была только холодная, пустая ярость. Он пятнадцать лет верил в закон. Он жил по закону. Он дышал законом. И закон убил его — медленно, методично, с соблюдением всех процессуальных формальностей. Судья вынес приговор. Адвокат не защищал. Кассация исчезла. Теперь две пули где-нибудь на заброшенном заводе, и в отчёте напишут: «попытка к бегству».

«Газель» остановилась.

Его вывели наружу. Пахло мазутом и ржавым железом. Серое небо висело низко, моросил дождь. Охранники переглянулись. Тот, что с кобурой, расстегнул её.

— На колени, — сказал он без выражения.

Артём не встал на колени. Он посмотрел убийце прямо в глаза.

— Я был судьёй, — сказал он спокойно. — Я не встаю на колени.

Второй дёрнулся, будто хотел ударить, но первый остановил его. Какая-то тень человеческого уважения промелькнула в его лице. Или просто нежелание пачкаться лишний раз.

— Делай своё дело, — сказал Артём. — Только быстро.

Первый выстрел пришёлся в грудь. Артём упал на спину, глядя в низкое серое небо. Боли не было — только жгучий холод, растекающийся от сердца к конечностям. Он слышал шаги. Второй подошёл ближе.

Артём не видел его лица — только силуэт на фоне неба. В голове билась одна мысль: «Я верил в закон. А закон меня убил».

Второй выстрел — в голову — он уже не услышал.

Наступила тьма.

Абсолютная.

Глубже, чем ночь. Глубже, чем смерть. Тьма, в которой не было ничего — ни света, ни звука, ни времени. Тьма, похожая на бездну.

И где-то в этой бездне — он потом так и не сможет вспомнить, был ли это миг или вечность, — прозвучал Голос. Не слова. Скорее, ощущение. Огромное, древнее, равнодушное, как движение тектонических плит. Вопрос, не заданный никем и обращённый ни к кому:

«ТЫ ВЕРИШЬ, ЧТО ЗАСЛУЖИЛ СПРАВЕДЛИВОСТЬ?»

Он не успел ответить. Или ответил — самой сутью своей ярости, всем отчаянием невинно осуждённого, всей ненавистью к системе, которая убила его под видом закона.

Тьма сомкнулась, сжалась и выплюнула его — ослепительной вспышкой боли — в крик новорождённого младенца.

Он закричал — и забыл.

Глава 1. Изгой

Печать жгли на рассвете.

Таков был обычай рода Громовых — изгонять недостойных на границе ночи и дня, когда само солнце колеблется, вставать ему или нет. В этот час сила рода слабела ровно настолько, чтобы отделить её носителя без смертельного урона. Почти без смертельного.

Артём стоял на коленях в Церемониальном Зале родового особняка — огромном помещении с чёрным мраморным полом и сводчатым потолком, расписанным сценами из истории рода. Огненные спирали — герб Громовых — повторялись повсюду: на стенах, на знамёнах, на одеждах собравшихся. Зал был полон. Весь род явился: старейшины в строгих костюмах с родовыми нашивками, боевые маги в форме, женщины в элегантных платьях и дети, которых специально привели — смотрите и запоминайте, что бывает с теми, кто родился пустым.

Артём знал почти каждого в этом зале. Вот старейшина Корнеев — сухой, как палка, с вечно поджатыми губами. Он всегда смотрел на Артёма с брезгливым сожалением, словно на пятно на дорогом ковре. Вот Ирина Громова, троюродная тётя, — её сын Денис, ровесник Артёма, получил Дар в четырнадцать, на два года раньше срока, и с тех пор Ирина смотрела на Артёма с плохо скрываемым торжеством. Вот Денис собственной персоной — стоит в углу, скрестив руки на груди, и ухмыляется. Они росли вместе, но друзьями не были никогда. Денис с детства знал, что Дар у него проснётся — порода, кровь, наследие. А Артём ждал. Ждал и боялся.

Вот боевые маги — человек двадцать, выстроившихся вдоль стен. Их Артём знал хуже, но узнавал лица. Мрачные, обветренные, равнодушные. Они пришли не для того, чтобы смотреть на изгнание. Они пришли, чтобы убедиться, что ритуал пройдёт без эксцессов. Что пустышка не выкинет какую-нибудь глупость.

А вот и он — Дмитрий Алексеевич Громов, глава рода, высокий, широкоплечий, в идеально скроенном костюме и при галстуке цвета запёкшейся крови. Он стоял напротив, и в правой руке его пульсировал огненный шар — не боевой, ритуальный, но оттого не менее болезненный. Артём смотрел на отца и не видел в его глазах ничего. Ни жалости. Ни сомнения. Ни даже гнева. Только холод. Только долг.

— Артём Дмитриевич Громов, — голос отца разносился под сводами, усиленный скрытыми в стенах динамиками. — Ты достиг шестнадцати лет. Возраст Инициации. Возраст, когда род узнаёт своих детей. Вчера ты стоял на этом же месте и пытался призвать Дар. Вчера ты доказал то, что мы подозревали с твоего рождения: ты — пустой. Нулевой чин. Бракованная кровь.

По залу пробежал шепоток. Денис хмыкнул. Ирина поджала губы. Старейшина Корнеев что-то шепнул соседу, и тот кивнул с мрачным удовлетворением. Артём не поднял глаз — не из страха, а из пустоты внутри, которая была страшнее страха. Шестнадцать лет он ждал этого дня. Шестнадцать лет он мечтал, что Дар придёт позже, чем у других, но придёт — обязательно придёт, не может не прийти, он же Громов! В его жилах кровь семи поколений боевых магов! Он часами просиживал в родовой библиотеке, изучая теорию. Он знал наизусть все каталоги Даров — от «Огненного Бича» до «Пламени Возмездия». Он мог с закрытыми глазами нарисовать структуру родового заклинания. Он был лучшим в теории. И абсолютным нулём на практике.

Вчера Алтарь не загорелся.

Он помнил это мгновение во всех деталях. Каменная чаша в центре Зала Инициаций. Слова ритуала, которые он выучил наизусть. Протянутая рука. И — ничего. Абсолютно ничего. Даже искры. Даже слабого дымка. Алтарь, который загорался для каждого Громова на протяжении семи поколений, для него остался холодным.

Тишина тогда была страшнее всего. Не крики, не насмешки — тишина. Старейшины молча переглянулись и вышли. Мать Дениса, Ирина, демонстративно вздохнула. Отец посмотрел на Артёма — долго, тяжело, — развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

А сегодня — изгнание.

— По закону рода, — продолжал отец, и в его голосе не было ни тени жалости, — нулевой чин не может носить имя Громовых. Не может жить на родовых землях. Не может претендовать на наследство. Ты — не мой сын отныне. Ты — никто.

Он шагнул вперёд и положил огненную ладонь на грудь Артёма — туда, где под кожей слабо пульсировала родовая метка в виде огненной спирали. Артём успел заметить, как Денис подался вперёд, чтобы лучше видеть. Как Ирина прижала ладонь ко рту — не от ужаса, а чтобы скрыть улыбку. Как старейшина Корнеев удовлетворённо кивнул — он всегда говорил, что мальчишка какой-то ненастоящий, не громовская кровь, даром что первенец.

А потом пришла боль.

Она была не физической — во всяком случае, не только физической. Огонь вгрызался под кожу, расползался по нервам, выжигал что-то глубоко внутри — то, что Артём даже не осознавал как часть себя. Связь с родом. Тонкая, почти эфемерная нить, которая была с ним с рождения и которую он никогда не замечал, пока её не начали рвать. Она рвалась с тихим, невыносимым звоном, похожим на плач ребёнка, которого оставляют на вокзале — одного, без родителей, без имени.

Артём стиснул зубы. Он не закричит. Он не доставит им этого удовольствия. Ни отцу, который смотрел на него как на ошибку природы. Ни Денису, который ждал этого момента с тринадцати лет. Ни Ирине, которая уже представляла, как её сын займёт место наследника. Ни старейшинам, которые видели в нём угрозу чистоте крови.

Толпа в зале замерла. Даже динамики притихли, словно сама техника чувствовала важность момента.

Пламя отца прожигало метку секунда за секундой. Артём чувствовал, как она исчезает, как гаснет последняя связь с семьёй, с домом, с прошлым, и на смену ей приходит холод — ледяной, бездонный, чужой. Что-то внутри него умирало. И одновременно — что-то просыпалось.

Он не понял этого сразу. Слишком сильна была боль, слишком громко стучала кровь в висках. Но где-то на грани сознания, за пеленой агонии, начали всплывать образы. Чужие и одновременно пугающе знакомые. Зал суда с высокими сводами. Скамья с гербом Российской Федерации. Молоток в руке. Лица — сотни, тысячи лиц — истцов, ответчиков, свидетелей, прокуроров. Тексты законов, статей, кодексов, которые он знал наизусть. И голос — его собственный голос, но старше, жёстче, увереннее: «Суд удаляется для вынесения решения».

Что это?!

Боль усилилась. Отец надавил сильнее, выжигая последние остатки метки. Артём выгнулся дугой, и в этот момент — когда физическая мука достигла пика, когда связь с родом оборвалась окончательно, — в его голове взорвалась бомба.

Память вернулась.

Она не пришла постепенно, не просочилась тонким ручейком. Она обрушилась водопадом — сорок пять лет чужой жизни, влитые в сознание шестнадцатилетнего подростка за одно мгновение. Каждая секунда. Каждое событие. Каждое лицо. Артём Грачёв. Федеральный судья Октябрьского районного суда города Новосибирска. Пятнадцать лет на скамье. Дела, приговоры, оправдания. Угрозы, которые он получал пачками. Слежка, которую он замечал за собой в последний месяц. Сфабрикованное обвинение — три миллиарда, хищение, взятка. Суд — он, судья, сам стал подсудимым! Камера. Человек в дорогом костюме и с папкой. Предложение «решить вопрос миром». Отказ. Промзона. Выстрел. Два выстрела. Небо серое, низкое. И Тьма. И Голос.

«ТЫ ВЕРИШЬ, ЧТО ЗАСЛУЖИЛ СПРАВЕДЛИВОСТЬ?»

Артём открыл рот и закричал. Но крик этот был не от боли. Это был крик человека, который только что прожил две жизни и умер в одной из них.

Тьма Бездны — его Дар, который спал шестнадцать лет, задавленный родовой печатью Громовых, — вырвалась на свободу. Из его груди, из того места, где только что исчезла огненная спираль, ударил столб абсолютно чёрного пламени. Без дыма. Без жара. Без звука. Просто — тьма, сгустившаяся до состояния огня.

Зал взорвался криками. Старейшина Корнеев отшатнулся и упал, запутавшись в собственной мантии — никто не бросился ему помогать. Ирина закричала и закрыла лицо руками — теперь уже от настоящего ужаса. Денис отпрыгнул назад и врезался в стену. Боевые маги вскинули руки, формируя щиты — огненные, сверкающие, готовые отразить любую атаку. Отец отшатнулся, и его ритуальный огонь погас, втянутый чёрной вспышкой, как вода в губку. В динамиках что-то зашипело и взвыло — магия глушила электронику. С потолка посыпалась штукатурка. Кто-то крикнул: «Проклятие! Это проклятие!» Кто-то бросился к дверям. Кто-то упал на колени, закрывая голову руками.

Артём рухнул на мраморный пол без сознания — шестнадцатилетний мальчик, в теле которого только что поселился сорокапятилетний судья.

Очнулся он на автобусной остановке.

Буквально.

Где-то на окраине Москвы, у старого шоссе, ведущего на запад. Кто-то из слуг вывез его на машине и оставил на скамейке, как забытый чемодан. Впрочем, нет — рядом лежал конверт с несколькими купюрами и пакет с едой. Бутерброды, бутылка воды, яблоко. Всё-таки не чемодан. Всё-таки бывший первенец Главы Рода. Заслужил.

Была ночь. Где-то вдалеке шумел город — Москва двадцать первого века, Имперская Москва, огромная и равнодушная. По шоссе проносились редкие автомобили — старые «Волги», новые «Мерседесы», фургоны служб доставки. В небе, подсвеченный огнями, проплывал дирижабль — рейсовый, с рекламой «Имперских авиалиний» на борту. На столбе рядом с остановкой висел таксофон — старый, ещё с дисковым набором. Чуть дальше светилась витрина круглосуточной аптеки. Ещё дальше — неоновая вывеска закусочной «У Петровича», открытой круглые сутки.

Артём сидел на скамейке и смотрел на этот мир. Чужой мир. Его мир — теперь.

Он пошевелил пальцами. Руки слушались. Он пошевелил ногами. Тоже слушались. Тело было чужим — молодым, гибким, полным сил, — но уже послушным. Как новая машина, к которой нужно привыкнуть. Он провёл рукой по груди — там, где раньше была огненная спираль. Кожа была гладкой. Только лёгкий шрам остался — тонкий, едва заметный. Память о том, чего больше нет.

Он помнил всё. Помнил изгнание. Помнил боль. Помнил лица — отца, Дениса, Ирины, старейшин. И помнил Тьму, которая вырвалась из него, когда связь с родом оборвалась.

«Значит, Дар, — подумал он. — У меня есть Дар. Только какой-то... неправильный».

В прошлой жизни у него было правило: не принимать решений в состоянии аффекта. Никогда. Эмоции — плохой советчик, особенно когда речь идёт о твоей собственной шкуре. Сейчас ему требовалось понять три вещи: где он, кто он и что делать дальше.

Где он — понятно. В Российской Империи. Не в той России, которую он знал, — другой. Той, где магия и технология сплелись в единый узел. Где аристократические роды правят наравне с Императором. Где Табель о рангах делит людей на девять ступеней — и он, нулевой чин, находится на самой нижней. Где по небу летают дирижабли, а по улицам ездят автомобили с магическими двигателями. Где в каждом доме есть электричество, но далеко не в каждом — магия. Где простолюдины работают на заводах и в офисах, а аристократы заседают в Совете и управляют регионами.

Кто он — сложнее. Артём Дмитриевич Громов, шестнадцать лет, нулевой чин, изгой. Артём Сергеевич Грачёв, сорок пять лет, судья, убитый за принципиальность. Два сознания слились в одно. Не конфликтовали, не спорили — просто соединились, как соединяются две реки в одно русло. Он был и тем, и другим одновременно. Юношеская энергия и зрелая мудрость. Обида изгнанного подростка и ледяная ярость убитого судьи. Но главное — память. Память обоих осталась полностью. Аналитический ум юриста наложился на знание законов Империи, которые он вбивал в себя все шестнадцать лет в надежде компенсировать отсутствие Дара. Теперь этот сплав стоил больше любого родового заклинания.

И что делать дальше.

Вот тут он улыбнулся. Впервые за всё время — улыбнулся, сидя на остановке, под светом неоновой вывески «У Петровича», с кровавой коркой на груди на месте бывшей родовой метки.

— Система, — прошептал он вслух, пробуя чужой голос, — значит, вы думаете, что я сдох? Вы думаете, что одного раза достаточно?

Он встал. Его слегка шатало — тело ещё не отошло от ритуала, но это было уже не важно. Он посмотрел на восток, туда, где в предрассветной дымке угадывались башни родового особняка Громовых. Потом на запад, туда, где за горизонтом лежала Империя — огромная, чужая, полная законов, которые он теперь знал лучше, чем те, кто их писал.

— Я был судьёй, — сказал он небу, звёздам и проплывающему дирижаблю, — и я не встаю на колени. Вы убили меня один раз. Вы сломали мою систему. Что ж, теперь я построю новую. Не здесь и не сейчас. Но я построю её так, что она будет работать. Работать по-настоящему. Слово. Тьма. Закон.

Он подобрал конверт с деньгами, пересчитал купюры — хватит на неделю скромной жизни, — и зашагал по шоссе в сторону города. Мимо пронеслась машина — старый «Руссо-Балт» с магическим двигателем, судя по голубоватому свечению под капотом. Водитель даже не посмотрел на одинокого подростка на обочине.

Ему было шестнадцать лет. У него не было Дара, не было рода, не было ничего. Ну, почти ничего.

Но у него была память, которая стоила дороже любой магии.

И он знал, что делать.

Девять лет спустя.

Офис Артёма Громова располагался в полуподвале доходного дома на окраине Москвы — в районе, который в путеводителях для аристократов обозначался как «нерекомендованный к посещению». Одно узкое окно, выходящее на стену соседнего здания. Металлический стол, заваленный бумагами. Два стула — один для посетителей, второй для хозяина. Стеллаж с Кодексами Российской Империи — старые, потрёпанные тома, купленные у букинистов на Арбате. Сейф, в котором хранились не деньги, а копии судебных решений за последние триста лет. Старый компьютер — громоздкий, с кинескопным монитором, — который Артём использовал только для набора текстов и проверки баз данных. Все важные записи он хранил в голове и на бумаге. И запах — смесь бумажной пыли, дешёвого кофе и сырости.

Клиенты шли к нему не за комфортом.

Впрочем, клиентов было немного. Простолюдины редко судились — боялись, экономили, предпочитали решать вопросы миром или кулаками. Аристократы пользовались услугами лицензированных стряпчих из крупных юридических контор — тех, что располагались в зеркальных небоскрёбах в центре Москвы. К Артёму попадали те, кому было нечего терять: вдовы, чьих мужей прибрали к рукам родовые службы; лавочники, раздавленные налогами; рабочие, уволенные без выходного пособия; изгнанники вроде него самого. Гонорары были смешные, иногда — просто корзина яблок или обещание помолиться за него в ближайшем храме.

Но Артёму хватало. Он не гнался за деньгами. Он собирал опыт.

За девять лет он изучил имперское право до таких глубин, куда не заглядывали даже университетские профессора. Он знал законы, принятые триста лет назад и забытые всеми, кроме архивных крыс. Он знал прецеденты, которые никто не использовал по пятьдесят лет. Он находил лазейки там, где магистры права видели глухую стену. Он выигрывал дела не магией — у него её официально не было — а логикой, риторикой и доскональным знанием буквы закона.

Его прозвали «Скрижалью». За глаза, конечно. И не с уважением — скорее с насмешкой. Нулевой чин, возомнивший себя юристом. Чудак. Одиночка. Пустое место, которое пытается играть на поле аристократов.

Насмешки его не трогали. В прошлой жизни он слышал вещи и похуже — от подследственных, от прокуроров, от коллег, которые считали его «неудобным» судьёй.

Сегодня утром он сидел за своим столом и вертел в руках конверт. Плотная бумага кремового цвета, вензель: скрещённые ледяные клинки на синем поле — герб рода Вяземских. Печать цела. Доставил курьер на мотоцикле — не голем-почтальон, а живой человек в форме службы доставки, что само по себе говорило о статусе отправителя: простые люди курьеров не нанимали, обходились обычной почтой.

Артём повертел конверт в руках. Вяземские. Один из Великих Родов. Специализация — магия воздуха и льда. Глава — князь Вячеслав Андреевич Вяземский. Состояние оценивается в миллиарды. В политике — умеренные консерваторы, предпочитают договариваться, а не воевать. Что им могло понадобиться от него?

Он вскрыл конверт и пробежал глазами по строкам.

«Милостивый государь Артём Дмитриевич. До меня дошли слухи о ваших успехах на юридическом поприще. Мой род оказался в ситуации, требующей услуг сведущего и, что немаловажно, независимого от основных кланов правоведа. Дело касается обвинения в убийстве. Обвиняемая — моя внучка, княжна Мирослава Вяземская. Прошу вас прибыть в мою резиденцию завтра к полудню для обсуждения деталей. В случае вашего согласия гонорар будет достойным. В случае отказа — я буду признателен, если вы сохраните это письмо в тайне. С уважением, князь В. А. Вяземский».

Артём перечитал письмо дважды. Потом отложил его и задумался.

Княжна Мирослава Вяземская. Он слышал это имя — его слышали все, кто следил за великосветскими сплетнями. Внучка одного из старейших родов Империи. Обладательница редчайшего Дара «Сосуд Тишины» — способности гасить любую направленную магию в радиусе действия. Идеальная невеста для любого рода: такая жена делает бесполезными всех вражеских магов. И одновременно — идеальная мишень: тот, кто не может заполучить её, захочет уничтожить.

Теперь она обвиняется в убийстве. Убит жених — наследник рода Клыковых.

Артём откинулся на спинку скрипучего стула и прикрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли знакомые ментальные папки — он давно привык к этому ощущению, «Досье Подсознания» работало само, сортируя факты.

Папка №1: Род Вяземских. Глава — князь Вячеслав Андреевич Вяземский. Специализация — магия воздуха и льда. Влияние — высокое. Враги — есть у всех, но открытых конфликтов не зафиксировано. Вяземский — фигура осторожная, политик старой школы, предпочитает договариваться. Состояние рода — миллиарды. Активы — недвижимость, промышленность, медиа.

Папка №2: Княжна Мирослава. Возраст — двадцать один год. Дар — категория «S», «Сосуд Тишины». Помолвлена с наследником рода Клыковых. Свадьба должна была состояться через месяц. Жених мёртв. Обвиняется в его убийстве.

Папка №3: Род Клыковых. Боевые маги. Специализация — магия металла и трансформации. Агрессивны, амбициозны. Глава рода — Матриарх Варвара Клыкова. Состояние — промышленные активы, военные подряды. Репутация — жёсткие переговорщики, не прощают обид.

Папка №4: Мотив. Свадьба Вяземских и Клыковых создавала опасный альянс. Многие хотели его сорвать. Но кому выгодно убивать жениха руками невесты? Слишком сложно для прямых врагов. Слишком рискованно для самой невесты. Она теряет всё: свободу, статус, возможно, жизнь.

Артём открыл глаза и усмехнулся.

— Красиво, — сказал он в потолок, по которому проходила водопроводная труба. — Очень красиво. Либо девочка — идиотка, либо её подставили профессионалы.

Дело воняло. Воняло так же, как воняло то самое дело о трёх миллиардах в его прошлой жизни. Та же схема: подставные улики, сфабрикованные доказательства, заинтересованные лица, которые уже всё решили задолго до суда. Разница была в том, что здесь ставки ещё выше: на кону не просто свобода, а судьба целого рода. И возможно, не одного.

Ему стоило отказаться.

Он — нулевой чин. Одиночка. У него нет ресурсов, нет защиты, нет союзников. Если он сунется в это дело, его раздавят. Не завтра, так через неделю. И во второй раз никто не отправит его в новый мир — просто убьют окончательно, и всё.

Но он помнил серое небо над промзоной. Помнил человека с папкой. Помнил камеру и кассационную жалобу, которая никуда не дошла.

В той жизни он не смог ничего изменить. В той жизни система сожрала его. Но здесь — здесь у него был шанс построить другую систему. Или хотя бы начать.

Он взял лист дешёвой бумаги, ручку и написал ответ.

«Уважаемый князь Вяземский. Благодарю за доверие. Буду завтра в полдень. С уважением, А. Д. Громов».

Запечатал письмо, наклеил марку — не магическую, обычную, — и вышел к почтовому ящику. На улице его встретил привычный шум Москвы: гул автомобилей, звон трамвая, обрывки радиоэфира из открытых окон. В небе проплывал полицейский дирижабль, подсвеченный синими огнями. У тротуара стоял старый «Руссо-Балт» с магическим двигателем — такие использовали в такси.

Он бросил письмо в ящик и вернулся в офис. Достал из ящика стола револьвер. Старый, тяжёлый, шестизарядный «Миротворец» не-магического производства, который он купил четыре года назад у старьёвщика за бесценок. Проверил барабан. Шесть пуль — не простых, из металла имперских скреп, с выгравированными статьями законов. Он потратил год, чтобы достать эти скрепы через бюрократический ад Канцелярии, и ещё полгода, чтобы отлить пули. Каждая была на вес золота. Каждая могла пробить магический щит — потому что закон Империи выше любой родовой магии.

Зарядив револьвер, он сунул его в наплечную кобуру под пиджак. Пиджак был дешёвый, мятый, купленный три года назад на распродаже. Он носил его специально — пусть недооценивают. Пусть думают, что перед ними жалкий нулевой чин без гроша за душой. Тем приятнее будет смотреть на их лица, когда он разложит дело по полочкам.

Он выключил компьютер, погасил свет и вышел из офиса, заперев дверь на ключ — старый, железный, не магический.

Завтра в полдень. Резиденция Вяземских. Величественная усадьба в тридцати километрах от Москвы, если верить слухам. Старая архитектура с современными крыльями, парк с фонтанами, собственный вертолётный ангар.

Он шагал по вечерней Москве, и прохожие не оборачивались ему вслед. Обычный человек в мятом пиджаке. Таких тысячи. Но этот человек знал законы лучше, чем любой маг. И завтра он начнёт дело, которое изменит всё.

Дело чести начиналось.

Глава 2. Княжна в золотой клетке

Резиденция Вяземских находилась в тридцати километрах от Москвы по Рублёвскому шоссе — одному из тех направлений, где земля стоила дороже золота. Артём выехал затемно — старая «Волга» с бензиновым двигателем, купленная три года назад за смешные деньги, бодро катила по магистрали. Кондиционера в ней не было, печка работала через раз, а радио ловило только три станции, но своё дело машина делала: везла из пункта А в пункт Б. Для адвоката с окраины — самое то. Он даже имя ей дал — «Верная». Потому что не подводила ни разу, в отличие от людей.

Утро было серым и промозглым. По асфальту стелился туман, и Артём вёл осторожно, всматриваясь в дорогу. Мысли его крутились вокруг дела. Княжна Мирослава Вяземская. «Сосуд Тишины». Убитый жених. Дворецкий, который лжёт под Кристаллом Истины. Что-то во всей этой истории не складывалось — и чем больше он думал, тем сильнее чувствовал: его втягивают в игру, правил которой он пока не знает.

На подъезде к резиденции пейзаж начал меняться. Исчезли многоэтажки, ларьки и трамвайные линии. Вместо них появились высокие заборы, вековые сосны и таблички «Частная территория. Проезд запрещён». У КПП его встретил охранник в форме частной службы безопасности — никакой магии, просто крепкий мужчина с планшетом и внимательным взглядом.

— Артём Дмитриевич Громов, — представился Артём, опуская стекло. — К князю Вяземскому. Меня ждут.

Охранник сверился с планшетом, кивнул и открыл ворота.

— Прямо по аллее, господин Громов. Главный корпус. Вас встретят.

Дальше началась та часть пути, которую Артём мысленно окрестил «аллеей впечатлений». Дорога петляла между искусственных озёр, мимо конюшен (лошади — не големы, дань традиции), мимо теннисных кортов и вертолётной площадки, на которой стоял новенький «Еврокоптер» с гербом Вяземских на борту. Вдалеке виднелись теплицы — стеклянные, огромные, подсвеченные изнутри мягким светом. Наверное, там выращивали цветы или экзотические фрукты. Сама усадьба показалась из-за поворота неожиданно, хотя готовил он себя к зрелищу.

Это был не дом. Это был ансамбль.

Центральное здание — трёхэтажный особняк в стиле модерн с элементами классицизма. Белый камень, огромные окна, колонны, балюстрады. К нему примыкали два крыла — восточное и западное, — выдержанные в том же стиле, но чуть более современные: стекла больше, линий строже. Вокруг — парк, спускающийся террасами к Москве-реке. Фонтаны уже запустили, несмотря на март, — вода в них не замерзала благодаря магическому подогреву. Струи взлетали вверх, переливаясь в лучах утреннего солнца, которое наконец пробилось сквозь тучи.

«Империя, — подумал Артём, паркуя машину на гостевой стоянке между серебристым „Мерседесом“ и чёрным „БМВ“. — Империя во всей красе».

Он заглушил двигатель и на мгновение задержался, разглядывая себя в зеркале заднего вида. Мятый пиджак. Несвежая рубашка. Галстук, повязанный кое-как. Он выглядел как человек, который приехал просить о кредите, а не как адвокат, которому предстоит защищать княжну Великого Рода. Впрочем, это и был его план. Пусть недооценивают.

У парадного входа его встретил дворецкий — высокий, с идеальной выправкой, в костюме, который стоил больше, чем всё содержимое офиса Артёма, вместе с мебелью и револьвером. Никакой магии. Просто вышколенный профессионал с непроницаемым лицом. Седые виски, острый взгляд, манеры, отточенные десятилетиями службы.

— Артём Дмитриевич Громов? Князь ожидает вас. Прошу следовать за мной.

Артём кивнул и пошёл следом.

Они прошли через холл — мраморный пол, хрустальная люстра размером с автомобиль, портреты предков на стенах. Артём невольно замедлил шаг, разглядывая портреты. Вот первый Вяземский — суровый мужчина в старинном мундире, с мечом в руке. Вот его сын — в костюме начала прошлого века, с орденом на груди. Вот отец нынешнего князя — усталый, но властный, с тем же фамильным прищуром, что и у его потомков. Вот сам Вячеслав Андреевич — молодой, наверное, сорок лет назад, в военной форме. Артём задержал взгляд на этом портрете. Интересно, думал ли тот молодой князь, что через сорок лет его внучка будет обвиняться в убийстве, а защищать её будет нулевой чин?

Они прошли через анфиладу гостиных. В каждой стояла антикварная мебель, которую явно не покупали, а наследовали — красное дерево, шёлковая обивка, бронзовые ручки. На стенах висели картины — классические пейзажи, батальные сцены, портреты дам в старинных платьях. Но среди них попадались и современные фотографии — князь с Императором на каком-то приёме, князь на открытии завода, князь на благотворительном вечере с бокалом шампанского. Вяземский явно не чурался публичности. А может, наоборот — использовал её как щит. Кто заподозрит человека, который всегда на виду?

Кабинет главы рода находился на втором этаже, в конце длинной галереи. Дворецкий остановился у массивной двери и постучал.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Дворецкий открыл дверь и отступил в сторону.

— Артём Дмитриевич Громов, — объявил он.

Артём вошёл.

Кабинет был под стать дому — просторный, с окном во всю стену, выходящим в парк. Но обставлен он был не антиквариатом, а современной мебелью: рабочий стол из тёмного дерева, кожаное кресло, компьютер с плоским монитором (одна из последних моделей), книжные шкафы до потолка. На стене — большой телевизор, транслировавший биржевые сводки. Пахло кофе и дорогим табаком — на столе стояла пепельница с одной-единственной сигарой, от которой поднимался тонкий дымок.

Сам хозяин сидел за столом, но при появлении гостя поднялся.

Князь Вячеслав Андреевич Вяземский был именно таким, каким его описывали в прессе: высокий, сухощавый, с аристократическими чертами лица и седыми висками. Возраст — ближе к семидесяти, но держался он как человек, который и в восемьдесят будет играть в теннис. Одет в тёмно-синий костюм без галстука — по-домашнему, но дорого. На левом лацкане — брошь с гербом рода: скрещённые ледяные клинки на синем поле. Взгляд — острый, оценивающий, ничего не упускающий. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли просчитывать ситуацию на десять ходов вперёд.

— Господин Громов, — произнёс он, и в его голосе не было ни тепла, ни холода — только деловая учтивость. — Рад, что вы приняли приглашение. Присаживайтесь. Кофе? Коньяк?

— Кофе, — сказал Артём, опускаясь в кожаное кресло напротив князя. — Чёрный, без сахара.

Вяземский кивнул, нажал кнопку на селекторе и отдал распоряжение. Затем откинулся в кресле и несколько секунд молча разглядывал гостя. Артём не отводил взгляда. Он знал эту тактику — пауза перед началом разговора, чтобы собеседник начал нервничать. Но его трудно было заставить нервничать. Пятнадцать лет на судейской скамье — лучшая школа.

— Вы, должно быть, гадаете, — заговорил наконец Вяземский, — почему я пригласил именно вас. Не стряпчего из крупной конторы, не кого-то из лицензированных адвокатов, а человека, который официально числится нулевым чином.

— Я полагал, вы объясните это сами.

Вяземский усмехнулся уголками губ.

— Объясню. Моя внучка обвиняется в убийстве. Дело будет слушаться в Зале Истины. Это значит, что магия будет фиксировать каждое слово, каждую эмоцию, каждую попытку солгать. Любой стряпчий из крупной конторы — это человек, связанный обязательствами перед своим покровителем. А покровители всех стряпчих так или иначе зависят от других Великих Родов. Я не могу доверять тому, кто зависит от моих врагов. Вы — другое дело. У вас нет покровителей. У вас нет обязательств. Вы — чистый лист.

— И нулевой чин, — добавил Артём. — Что делает меня расходным материалом в случае провала.

— Вы сами это сказали. — Князь даже не попытался отрицать. — Но я изучил вашу статистику. Семь выигранных дел из девяти. Вы не проигрывали ни одного убийства. Только имущественные споры. И знаете, что меня заинтересовало? То, как именно вы выигрываете. Без магии. Без связей. Только логика и знание законов. А это, позвольте заметить, совершенно нетипично для выпускника... простите, вы ведь не заканчивали Имперский Университет?

— Я самоучка.

— Вот именно. Самоучка, который цитирует на слух указы столетней давности и находит процессуальные ошибки там, где магистры права разводят руками. Вы либо гений, либо у вас есть какой-то секрет. В обоих случаях вы — именно тот человек, который мне нужен.

В этот момент бесшумно открылась боковая дверь, и слуга внёс поднос с кофе. Артём принял чашку, сделал глоток. Кофе был отменный — явно не из супермаркета.

— Гонорар? — спросил он, ставя чашку на стол.

Вяземский позволил себе лёгкую улыбку.

— Десять тысяч золотых в случае оправдательного приговора. Плюс текущие расходы — транспорт, проживание, экспертизы, всё, что потребуется.

Сумма была колоссальной. На эти деньги можно было купить квартиру в центре Москвы и жить безбедно лет двадцать. Артём, однако, не изменился в лице. В прошлой жизни он вёл дела с гораздо большими суммами — правда, не в свою пользу.

— И информация о моём происхождении, — добавил он.

Улыбка Вяземского стала чуть шире.

— А вы внимательно читаете письма.

— Я внимательно читаю всё.

— Что ж. — Князь отставил чашку и сложил руки на столе. — Да, я знаю кое-что о вашем происхождении. И, возможно, о природе вашего... хм... скрытого потенциала. Вы ведь не думали, что та вспышка на церемонии изгнания осталась незамеченной?

Артём чуть сузил глаза. Девять лет он скрывал свой Дар. Девять лет притворялся пустышкой. И вот теперь этот старый лис с ледяными клинками на лацкане как ни в чём не бывало говорит ему, что всё это время знал.

— Я слушаю, — сказал он ровно.

— Сначала я хочу, чтобы вы увидели мою внучку. — Вяземский поднялся легко, без намёка на старческую скованность. — Идёмте.

Стеклянная башня стояла в дальнем конце восточного крыла — пристройка, явно созданная не для жилья. Артём заметил это сразу, как только они вышли во внутренний двор, соединённый с главным зданием крытой галереей. Галерея была застеклена, и по пути он успел рассмотреть парк: подстриженные кусты, мраморные скамейки, пустые клумбы, которые, видимо, засадят цветами позже, когда установится тепло.

Башня была круглая, метров пятнадцать в высоту, и целиком состояла из стеклянных панелей в стальной оправе. Ни штор, ни перегородок — только прозрачные стены, за которыми угадывались очертания комнаты. Наверху — купол, тоже стеклянный, с вентиляционными отверстиями. Вблизи она напоминала гигантский аквариум, только без воды. И без рыб.

— Красиво, — заметил Артём. — И жестоко.

— Вы проницательны. — Вяземский остановился у входа, где дежурили двое охранников в штатском, но с явной военной выправкой. — Это не просто домашний арест. Это «Клетка Прозрачности», древний ритуал рода. Тот, кто находится внутри, видим всем и всегда. Никаких тайн. Никакого уединения. Любой, кто проходит мимо, может наблюдать за узником. Для девушки с гордостью Мирославы это страшнее любой тюрьмы. В тюрьме есть стены. Здесь — нет.

— Зачем?

— Таковы условия. Род Клыковых настаивал на содержании подозреваемой под стражей в Канцелярии. Я выторговал домашний арест, но в такой форме. Компромисс: формально она не в тюрьме, фактически — в аквариуме. Клыковы согласились — им нравится идея, что княжна Вяземская выставлена на всеобщее обозрение.

Артём посмотрел на стеклянные стены, за которыми угадывался силуэт. Где-то там, внутри, сидела женщина, обвинённая в убийстве. Женщина, которую собственный дед держал в аквариуме, чтобы спасти от тюрьмы.

Охранник открыл стеклянную дверь — та отъехала в сторону бесшумно, на фотоэлементах. Артём шагнул внутрь.

Комната была обставлена со спартанской простотой. Кровать, застеленная серым покрывалом. Письменный стол с ноутбуком — старым, без подключения к сети. Стул. Шкаф с книгами — классика, юридическая литература, несколько детективов. Умывальник. В углу — ширма, скрывавшая санузел. Ни ковров, ни картин, ни намёка на уют. Только на подоконнике стояла фотография в рамке — женщина с белыми волосами и мужчина в военной форме. Родители Мирославы, догадался Артём. Он не знал, живы ли они. Где-то слышал, что родители княжны погибли много лет назад, но подробностей не помнил.

И в центре этого пространства, у стола, спиной к вошедшим, стояла она.

Княжна Мирослава Вяземская.

Артём ожидал увидеть заплаканную, сломленную девушку — жертву, взывающую к сочувствию. Он ошибся.

Мирослава обернулась, и он почувствовал, как воздух в башне стал плотнее. Не магия — характер. Девушка была высокой, с точеной фигурой, которую не мог скрыть даже простой домашний костюм — тёмно-синие брюки и свободная блузка. Длинные белые волосы — признак чистой крови Вяземских — собраны в небрежный хвост. Глаза — светло-голубые, почти прозрачные — смотрели с выражением, которое Артём слишком хорошо знал по прошлой жизни. Так смотрели подследственные, которые не признавали свою вину и готовы были драться до конца. Холодная ярость. Обида. И что-то ещё — возможно, страх, тщательно запрятанный вглубь.

Она была красива. Не той красотой, что на обложках журналов, — другой. Острой, опасной, как лезвие клинка. Артём невольно отметил, что на фотографиях в прессе она выглядела иначе — более мягкой, более «светской». Сейчас перед ним стоял не светский портрет. Сейчас перед ним стоял боец.

— Дедушка, — произнесла она ледяным тоном, глядя на Вяземского. — Я же просила предупреждать, когда ты приводишь посетителей. Тут не зоопарк.

— Это не посетитель, — спокойно ответил Вяземский. — Это твой адвокат.

Мирослава перевела взгляд на Артёма. Осмотрела его с головы до ног — дешёвый мятый пиджак, стоптанные ботинки, никаких знаков отличия, никаких амулетов. Её бровь поползла вверх.

— Это шутка? — Она обращалась к деду, игнорируя Артёма. — Ты нанял пустышку? Нулевой чин? Ты хочешь, чтобы меня осудили? Может, сразу подписать признание и не тратить время?

— Я хочу, чтобы тебя оправдали, — Вяземский был невозмутим. — И господин Громов — лучший кандидат для этого. Но тебе придётся ему помочь. А для начала — хотя бы поздороваться. Я учил тебя манерам.

Мирослава снова посмотрела на Артёма. Теперь в её взгляде читался вызов — тот самый, что он уже видел.

— Что ж, — сказала она, — здравствуйте, господин адвокат. Надеюсь, вы не берёте гонорар вперёд. У моего деда, знаете ли, привычка тратить деньги на сомнительные предприятия. Последним таким предприятием была скаковая лошадь. Она сломала ногу через неделю.

Артём молча выдержал её взгляд. В прошлой жизни он видел сотни таких. Обвиняемые всегда пытаются показать, что они сильнее обстоятельств. Что им не нужна помощь. Что они сами справятся. Это защитная реакция, и ломать её грубо нельзя — нужно дать человеку выговориться, выплеснуть яд, а потом аккуратно брать в работу.

— Добрый день, княжна, — сказал он спокойно. — Я не беру гонорара до вынесения приговора. И я здесь не для того, чтобы вам нравиться. Я здесь, чтобы вас оправдать. Если вы поможете мне — мы справимся. Если будете мешать — вас осудят. Всё просто.

Мирослава чуть прищурилась. Она явно ожидала либо лести, либо робости — а получила ровный, сухой ответ без единой эмоции. Это сбило её с толку. Она переглянулась с дедом — впервые за весь разговор.

— И с чего вы взяли, что меня нужно оправдывать? — спросила она, и голос её прозвучал уже менее враждебно. — Может, я действительно убила этого напыщенного кретина?

— Убили?

Пауза. Мирослава моргнула. Что-то в её лице дрогнуло.

— Нет, — сказала она тише. — Не убивала. Но иногда хотела. Особенно когда он хвастался своими любовницами. Или когда говорил, что я должна быть благодарна за то, что он вообще согласился на этот брак. «Сосуд Тишины» — ценный актив, но без рода я никто». Так и сказал. Дословно.

— Вот это уже ближе к делу. — Артём сделал шаг вперёд, и теперь они стояли в двух метрах друг от друга. — Княжна, у меня будет к вам много вопросов, и ответы на них мне нужны честные. Но сначала я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: я не работаю на вашего деда. Я работаю на вас. Если вы считаете, что я не справлюсь — скажите это сейчас. Я уйду, и вы найдёте другого адвоката. Если остаюсь — нам предстоит долгий разговор. И я хочу, чтобы этот разговор был честным.

Она молчала несколько секунд. Артём видел, как в её глазах идёт борьба — между привычным недоверием и чем-то ещё. Возможно — надеждой.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Спрашивайте. Я отвечу честно.

— Позже. — Артём отступил на шаг. — Сначала я хочу осмотреть место преступления и изучить материалы дела. Сегодня вечером князь Вяземский обещал предоставить мне доступ к документам.

Он развернулся к выходу, но на полпути остановился и бросил взгляд через плечо — не на Мирославу, а в пространство за ней. Включилось «Зеркало Истины».

Это был тот самый момент, ради которого он, собственно, и пришёл. Личная встреча с обвиняемой. Возможность увидеть её «юридическую тень».

Мир вокруг Мирославы слегка подёрнулся рябью — так бывало всегда, когда Артём активировал чит. Люди не замечали, но он видел: тени вытягивались, сгущались, становились почти осязаемыми. Силуэт княжны на мгновение окружило слабое сияние — чистое, без единого искажения. «Зеркало» показывало правду: она не лгала. Ни единого слова.

Она была невиновна.

Артём моргнул, отпуская чит, и лёгкая головная боль тут же напомнила о цене. «Зеркало» всегда брало своё — мигрень, усталость, иногда головокружение. Но результат стоил того. Теперь он знал точно: Мирослава Вяземская не убивала своего жениха.

— Что? — резко спросила Мирослава, заметив его взгляд. — Вы смотрите на меня так, будто увидели привидение.

— Ничего. — Артём кивнул ей. — До вечера, княжна. Я вернусь с вопросами.

Когда стеклянная дверь закрылась за его спиной, Вяземский, ожидавший снаружи, поравнялся с ним.

— Ну? — спросил старый князь. — Что скажете?

— Скажу, что ваша внучка не убивала.

Вяземский остановился и посмотрел на Артёма долгим, изучающим взглядом.

— Вы провели в башне пять минут. Вы не задали ей ни одного вопроса по существу. Вы даже не говорили о доказательствах. И вы уже знаете, что она невиновна?

— Знаю.

— Позвольте поинтересоваться — откуда?

Артём посмотрел старому князю в глаза.

— Это моя работа. Если бы я не умел отличать правду от лжи, я бы не выиграл семь дел из девяти. Ваша внучка невиновна. Теперь мне нужны доказательства.

Несколько секунд они стояли молча. Потом Вяземский усмехнулся — на этот раз открыто, почти тепло.

— Вы оправдываете свою репутацию, господин Громов. Что ж, давайте вернёмся в кабинет. Пора обсудить условия нашей сделки.

Они вернулись в дом. В кабинете Вяземский опустился в кресло, но Артёму садиться не предложил. Вместо этого князь подошёл к стене, коснулся неприметной панели, и часть стены отъехала в сторону, открывая сейф. Внутри лежала толстая папка.

— Материалы дела, — сказал Вяземский, протягивая её Артёму. — Всё, что собрала Имперская Канцелярия. Протоколы допросов, магические слепки, заключения экспертов. Плюс флеш-карта с видео с камер наблюдения из особняка Клыковых за день убийства. У вас будет время изучить это до завтра.

Артём взял папку и взвесил её в руке. Тяжёлая. Листов триста, не меньше. Плюс видео.

— Теперь о вашей части сделки. — Вяземский вернулся в кресло. — Вы спросили о вашем происхождении. Что ж, я расскажу. Но сначала — один вопрос. Что вы знаете о роде Громовых?

Артём нахмурился. Громовы. Его род. Точнее — род, из которого его изгнали.

— Это мой бывший род, — сказал он. — Специализация — огненная магия. Глава — Дмитрий Громов. Мой... бывший отец. Состояние среднее, влияние — ниже, чем у Великих Родов, но выше, чем у большинства. Активы — в основном недвижимость и промышленность. Денис Громов, мой... бывший кузен, — наследник после моего изгнания.

— Всё верно. — Вяземский кивнул. — Кроме одного: род Дмитрия Громова — это не род вашей матери.

В кабинете повисла тишина. Артём почувствовал, как внутри что-то сжалось. Мать. Он почти не помнил её. Только смутный образ — белые волосы, тихий голос, запах каких-то трав. Она умерла, когда ему было три года. В роду Громовых о ней не говорили. Словно её никогда не существовало.

— Я не понимаю, — сказал он. — Моя мать...

— Ваша мать, Марфа, — перебил Вяземский, — была последней из другого рода Громовых. Не огненных магов. Хранителей Первоконтракта. Их Даром была Тьма Бездны. Когда они погибли — а их уничтожили почти полностью, — Дмитрий женился на вашей матери, чтобы заполучить этот Дар. Он думал, что сможет подчинить Тьму. Но Тьма не подчиняется тому, кто жаждет власти. Она подчиняется тому, кто ищет справедливости. Дмитрий был недостоин — и Тьма не пришла к нему. Она ждала вас.

Артём сжал папку с материалами дела так, что побелели костяшки.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил он. — Почему сейчас?

— Потому что вы мне нужны. И потому что тайна вашего рождения — это не просто информация. Это оружие. Вы получите её полностью, когда моя внучка будет оправдана. А пока — вот вам аванс. Пользуйтесь.

Артём долго смотрел на старого князя. Потом медленно кивнул.

— Я оправдаю её, — сказал он. — Но не ради ваших денег. И не ради тайны. Я сделаю это, потому что она невиновна. А я не допущу, чтобы невиновный был осуждён. Ещё раз.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

Князь Вяземский долго смотрел на закрывшуюся дверь. Потом взял со стола селектор и нажал кнопку.

— Приготовьте гостевой коттедж, — распорядился он. — И машину к утру. Господин Громов, кажется, задержится у нас надолго.

Он откинулся в кресле и посмотрел на биржевые сводки, бегущие по экрану телевизора.

Он не ошибся в этом человеке.

Глава 3. Нулевой ранг

К Имперской Канцелярии Артём поехал не один.

Так распорядился Вяземский. После вчерашнего разговора старый князь вызвал его к себе и представил девушку лет двадцати с короткой стрижкой, в строгом брючном костюме и с кожаным портфелем в руках.

— Это Анна Вельяминова, — сказал он. — Студентка четвёртого курса юридического факультета Имперского Университета. Практикантка. Будет помогать вам с бумагами.

Артём хотел возразить, что ему не нужны помощники, но вовремя остановился. Помощник — это свидетель. Студентка из хорошей семьи — пусть и не аристократической, судя по отсутствию родового знака, — это дополнительная защита. Чиновники Канцелярии трижды подумают, прежде чем откровенно хамить в присутствии постороннего.

Он согласился.

Теперь они сидели в служебном «Мерседесе» с гербом Вяземских на дверце. За рулём был водитель — немолодой мужчина в форме, который за всю дорогу не произнёс ни слова. Машина катила по утренней Москве, и за окнами проплывал город, который Артём знал девять лет, но который сегодня выглядел иначе — может быть, потому что он впервые ехал не на общественном транспорте, а в автомобиле с кожаным салоном.

Анна сидела рядом, положив портфель на колени, и смотрела на Артёма с тем восторженным ужасом, с каким студенты смотрят на экзаменатора. Она была невысокой, худощавой, с острым, внимательным лицом и привычкой поправлять очки, которые то и дело сползали на кончик носа. За те двадцать минут, что они ехали, она успела поправить очки раз пятнадцать.

— Господин Громов, — начала она, стараясь перекричать шум мотора, — князь Вяземский сказал, что вы... что у вас нет формального образования. Но при этом вы выиграли семь дел из девяти. Это правда?

— Правда.

— А как? То есть... каким образом? Без магии, без лицензии, без поддержки гильдий? Я читала про ваше дело с наследством купца Трофимова — там вы нашли процессуальную ошибку столетней давности и отменили решение суда. Это же невозможно!

— Возможно, — сказал Артём, глядя в окно. — Просто нужно знать, где искать.

Анна помолчала, явно собираясь с духом, потом выпалила:

— Возьмите меня в ученицы.

Артём повернулся к ней.

— Вы уже практикантка.

— Нет, я имею в виду — по-настоящему. Я хочу научиться тому, что вы делаете. Тому, как вы находите эти ошибки. Тому, как вы выигрываете дела без магии. Я хочу стать адвокатом — настоящим, не таким, как те стряпчие, что обслуживают аристократов за деньги. — Она поправила очки. — Я понимаю, что это наглость. Но я должна была спросить.

Артём несколько секунд смотрел на неё. Потом отвернулся к окну.

— Посмотрим, — сказал он. — Для начала — проверка. Вы проходили Табель о рангах?

— Конечно! Первый курс, основы имперского права. Это база.

— Тогда расскажите мне, что вы проходили. Хочу послушать. Это и будет проверкой.

Анна моргнула, явно не ожидая, что экзаменовать будут её, но быстро взяла себя в руки. Раскрыла портфель, достала блокнот — скорее для уверенности, чем по необходимости, — и начала:

— Табель о рангах — это магическая иерархия Российской Империи, утверждённая Первоконтрактом больше девятисот лет назад. Всего существует девять рангов — от нулевого до восьмого.

— Подробнее, — сказал Артём. — Каждый ранг. Кто к нему относится, какие права, какие обязанности.

Анна кивнула и начала загибать пальцы:

— Восьмой ранг — это Император и его прямые наследники. Верховная власть, право вето на любой закон, командование армией, назначение глав Канцелярии и Верховных Судей. Император — единственный, чья магия не подлежит никаким ограничениям. Формально он выше закона, но традиция требует, чтобы Император соблюдал Первоконтракт.

— Седьмой ранг — главы Великих Родов, члены Имперского Совета с решающим голосом. Управляют регионами, имеют право законодательной инициативы, обязаны выставлять армию по требованию Императора. Их Дар, как правило, категории «S» или «A». Они обладают правом суда в своих владениях и правом Поединка Чести против равных.

— Шестой ранг — главы средних родов, советники, губернаторы. Участвуют в управлении провинциями, обязаны содержать боевых магов для армии Империи. Их Дар — категории «A» или «B».

— Пятый ранг — бароны, главы малых родов, высшие офицеры. Входят в местные советы, имеют право суда в своих владениях. Могут основывать новые ветви рода при одобрении Совета.

— Четвёртый ранг — рыцари Империи, владельцы средних наделов, командиры полков. Обязаны нести военную службу по призыву, могут основывать малые роды. Это первая ступень, на которой аристократ считается полноценным.

— Третий ранг — владельцы малых наделов, старшие офицеры, главы небольших магических гильдий. Могут владеть землёй, имеют право выступать в Высоких Судах.

— Второй ранг — младшие ветви аристократических родов, безземельные дворяне, младшие офицеры. Могут владеть небольшим имуществом, имеют право голоса в местных собраниях.

— Первый ранг — простолюдины с магическим Даром, лицензированные маги без рода. Могут работать в госструктурах низшего звена, имеют право на магическую практику при наличии лицензии.

— И наконец... — она запнулась.

— Нулевой ранг, — закончил Артём. — Не стесняйтесь.

— Нулевой ранг — это граждане, не обладающие магическим Даром, — тихо сказала Анна. — По закону они не считаются полноценными подданными. Они не могут владеть землёй, не могут занимать государственные должности выше определённого уровня, не могут выступать в суде выше третьей инстанции. Их свидетельские показания имеют вдвое меньший вес, чем показания мага. Они... они — пустое место.

— Именно так нас и называют, — сказал Артём. — «Пустое место». Я слышал это слово сотни раз. От аристократов, от магов, от чиновников. «Пустышка». «Нулевой». «Бракованная кровь». — Он посмотрел на Анну. — Ваш отец — преподаватель, верно? Университетский профессор?

— Да, — удивлённо сказала она. — Откуда вы...

— Я готовился к встрече. Ваш отец — нулевой чин, как и я. Но он стал профессором. Как?

Анна опустила глаза.

— Ему пришлось... трудно. Он защитил диссертацию трижды — первые два раза её отклоняли, потому что у него нет Дара. Он работает на кафедре уже тридцать лет, но до сих пор не получил звания заслуженного профессора — только потому, что у него нет Дара. Моя мать — маг первого ранга, из младшей ветви рода Вельяминовых. Когда она вышла за отца, её семья отказалась от неё. Они до сих пор не общаются.

— И вы хотите стать адвокатом, — сказал Артём. — Нулевой чин, без Дара, без связей. Вы понимаете, на что идёте?

— Понимаю. — Анна поправила очки и посмотрела ему прямо в глаза. — Именно поэтому я и хочу. Кто-то должен.

Артём отвернулся к окну. За стеклом проплывали кварталы — сначала окраинные, с облупившимися фасадами и дешёвыми магазинчиками, потом всё более респектабельные. Они въезжали в центр.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжим экзамен. Главный вопрос: что сильнее — магия или закон?

Анна открыла рот, закрыла, потом сказала неуверенно:

— Магия. Потому что маги пишут законы.

— Ошибка. Маги пишут законы, но живут по ним. А закон силён не тем, кто его написал, а тем, кто его применяет. И если применять закон точно, буквально, без оглядки на ранг и Дар, то магия перед ним бессильна. Потому что магия — это сила. А закон — это правило. И по правилам играют все. Даже те, кто их придумал.

Он помолчал, глядя на приближающееся здание Канцелярии — мрачную громаду из серого камня и стекла, увенчанную шпилем с имперским орлом.

— Именно поэтому маги нас боятся, — добавил он. — Не меня лично. Нас — нулевых. Тех, кто знает правила лучше, чем они. Потому что правила — это единственное оружие, которое не зависит от Дара.

— Но разве это не утопия? — тихо спросила Анна. — Верить, что закон может победить магию?

— Утопия, — согласился Артём. — Но я видел, как это работает. Я выиграл семь дел. Я заставил Кристалл Истины вспыхнуть алым, когда свидетель солгал. Я заставил чиновника Канцелярии подчиниться указу столетней давности. Это не утопия, Анна. Это работа. Тяжёлая, кропотливая, опасная. Но она работает.

Машина остановилась у главного входа.

— Приехали, — сказал Артём. — Готовьте блокнот, Анна. Сейчас будет лекция на практике.

Имперская Канцелярия была воплощением бюрократии в камне, стекле и магии.

Огромное здание в центре Москвы занимало целый квартал. Двадцать этажей серого гранита, к которым в начале века пристроили стеклянный атриум с панорамными лифтами, бесконечные коридоры, тысячи комнат, десятки тысяч чиновников. Здесь регистрировались все магические сделки Империи. Здесь хранились архивы всех судебных процессов за последние триста лет. Здесь выдавались лицензии, разрешения, допуски и пропуска. И здесь же, в недрах этого лабиринта, решались судьбы тех, кто осмелился тягаться с системой.

Внутри пахло бумажной пылью, озоном от магических артефактов и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в местах, где десятилетиями работают с документами. Полы были выложены серой плиткой, стены увешаны портретами прежних глав Канцелярии, и над всем этим висел неумолчный гул сотен голосов. Очереди тянулись от дверей к стойкам, от стоек к лифтам, из лифтов к кабинетам. Люди — в основном простолюдины, но попадались и маги в форме, и стряпчие с гербовыми папками, и аристократы с охраной — стояли, сидели на банкетках, ждали, спорили, просили.

Артём уверенно прошёл сквозь толпу к центральной стойке регистрации. Анна семенила за ним, с ужасом оглядывая масштабы бюрократического ада.

— Это хуже, чем я думала, — прошептала она. — В учебниках писали, что Канцелярия — это «образец эффективности». Ничего себе образец.

— В учебниках пишут много чего, — отозвался Артём. — Реальность всегда хуже.

Он остановился у стойки. За ней сидел чиновник — полный мужчина с гербовой печатью на лацкане, знаком служащего низшего звена. Перед ним стоял монитор, клавиатура и стопка бумаг. Он что-то печатал, не поднимая головы.

— Мне нужен допуск к делу, — сказал Артём. — Убийство наследника Клыковых. Обвиняемая — Мирослава Вяземская. Я её адвокат.

Чиновник поднял глаза от монитора. Осмотрел Артёма. Потом перевёл взгляд на Анну. Потом снова на Артёма.

— Фамилия?

— Громов.

— Ранг?

— Нулевой.

В холле повисла тишина. Не в прямом смысле — вокруг по-прежнему гудела толпа, — но в радиусе трёх метров от стойки все вдруг затихли и прислушались. Артём чувствовал спиной чужие взгляды. Анна вцепилась в свой портфель.

— Нулевой чин? — Чиновник растянул губы в улыбке, которая была не улыбкой вовсе, а оскалом. В его глазах мелькнуло что-то помимо презрения — тень беспокойства. Нулевые чины, знающие законы, были редкостью. Нулевые чины, знающие законы лучше него, — угрозой. — И вы хотите получить допуск к делу об убийстве аристократа? К делу, которое слушается в Зале Истины? По обвинению княжны Великого Рода? — Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. — Знаете, я работаю здесь пятнадцать лет. Через меня прошли сотни адвокатов. Я видел всё. Но чтобы нулевой чин просил допуск к делу Великого Рода... — он покачал головой. — У вас вообще есть лицензия?

— Мне не нужна лицензия. Закон «О судебном представительстве» от 2453 года разрешает...

— Знаю я этот закон, — перебил чиновник. — Разрешает представлять интересы. Но не даёт права на доступ к магическим доказательствам. А дело Клыковых построено на магических слепках. Без них вы ничего не сможете. А их вам никто не выдаст. Потому что вы — нулевой чин, и ваше слово для этой Канцелярии — ничто. Всего хорошего. Следующий!

Он демонстративно уставился в монитор, давая понять, что разговор окончен. Но никто из очереди не шагнул вперёд. Все ждали. Все чувствовали: сейчас что-то будет.

Артём не двинулся с места. Он стоял и смотрел на чиновника — спокойно, без гнева, без раздражения. Просто ждал. Анна за его спиной нервно теребила блокнот.

Прошло десять секунд. Двадцать. Чиновник поднял глаза — и увидел, что посетитель не ушёл.

— Я же сказал: всего хорошего. Вы мешаете работе. Я вызову охрану.

— Вы нарушаете закон, — сказал Артём.

Чиновник моргнул.

— Что?

— Вы нарушаете закон. А именно — Указ Имперской Канцелярии «О порядке предоставления материалов судебных дел представителям защиты» от 17 марта 2415 года. Статья четвёртая, параграф второй. Процитировать?

Чиновник открыл рот. Закрыл. Переглянулся с коллегой за соседней стойкой.

— Послушайте, — начал он, — это какой-то...

— Цитирую, — перебил Артём спокойно и чётко, словно зачитывал приговор. — «В случае, если защитник обвиняемого не имеет магической лицензии, но предоставляет письменное согласие обвиняемого на представление его интересов, Канцелярия обязана предоставить защитнику доступ ко всем материалам дела в полном объёме, включая магические слепки и заключения экспертов, в течение трёх рабочих дней с момента запроса. Отказ в доступе может быть обжалован в Имперском Суде по статье триста двадцать седьмой Уложения о наказаниях за должностные преступления, карающей виновного чиновника штрафом в размере годового жалования и понижением в ранге на одну ступень».

Он сделал паузу, не отрывая взгляда от чиновника.

— Вы хотите, чтобы я обжаловал ваш отказ? Прямо сейчас? У меня с собой ноутбук, я могу подать жалобу в электронном виде за пять минут. И поверьте, я знаю, как её оформить так, чтобы её приняли.

В холле стало очень тихо. Теперь уже не только ближайшие соседи, но и люди на другом конце зала прислушивались к происходящему. Кто-то из стряпчих, стоявших в очереди, присвистнул. Кто-то достал телефон и начал снимать. Чиновник побледнел — его гербовая печать на лацкане слегка потускнела, что у магов-чиновников было признаком сильного волнения.

— Я... — он облизал губы. — Я не помню этого указа. Этого указа нет в нашей базе!

— Есть, — сказал Артём. — Я проверял. Вчера вечером. База «Имперское законодательство», раздел «Процессуальное право», подраздел «Доступ к материалам дела». Указ 2415 года, действующий, никем не отменённый. Хотите, я продиктую вам регистрационный номер?

Чиновник смотрел на Артёма как на привидение. Нулевой чин — пустое место — только что наизусть процитировал указ столетней давности, о котором он, пятнадцать лет проработавший в Канцелярии, даже не слышал. Этого не могло быть. Но это было.

— Я... должен позвать старшего, — выдавил он.

— Зовите. Я подожду.

Через пять минут перед Артёмом стоял старший архивариус — сухощавый, лысеющий мужчина в дорогом костюме с нашивками пятого ранга. В отличие от своего подчинённого, он не стал тратить время на презрение. Он просто попросил показать письменное согласие Мирославы. Артём предъявил документ, подписанный княжной. Архивариус изучил подпись, проверил магическую печать рода Вяземских и кивнул.

— Доступ будет предоставлен. Ждите в комнате 317. Материалы принесут в течение часа.

— Благодарю.

Артём развернулся и пошёл к лифтам. Анна побежала за ним. Её глаза горели.

— Как?! — выдохнула она, когда двери лифта закрылись. — Как вы это сделали?! Вы действительно помните все указы за сто лет?!

— За триста, — поправил Артём, не оборачиваясь. — И не все. Только те, которые могут пригодиться.

— Но это же... тысячи документов! Миллионы слов! Как такое вообще возможно?!

Он повернулся к ней. Лифт мягко гудел, унося их на третий этаж.

— Когда у тебя нет магии, Анна, у тебя есть только два инструмента: логика и память. И если ты не тренируешь их каждый день, ты — никто. Я тренирую. Каждый день. По десять-двенадцать часов. Девять лет.

— Девять лет, — прошептала она. — И вы не сдались.

— А какой у меня был выбор? Сдохнуть в канаве? Пойти работать грузчиком? Нет. Я выбрал путь. И иду по нему до сих пор.

Двери лифта открылись. Артём вышел в длинный коридор, застеленный ковровой дорожкой.

— И ещё одно, — добавил он, не оборачиваясь. — Запишите в свой блокнот, раз уж вы напросились в ученицы: лучший способ победить бюрократию — знать её правила лучше бюрократов. Они привыкли, что никто не читает законы. Они их пишут, но не читают. А я читаю. И поэтому они меня боятся.

Анна, сама того не замечая, улыбнулась и записала.

Комната 317 оказалась тесным помещением без окон, с голыми стенами и единственным столом. Пахло старой бумагой и озоном. Артём сел на скрипучий стул и приготовился ждать. Анна села напротив и что-то быстро писала в блокноте — возможно, конспект только что произошедшего.

Через час дверь открылась, и двое служащих внесли три картонные коробки.

— Материалы дела «Империя против Мирославы Вяземской», — объявил один из них и поставил коробки на стол. — Здесь всё: протоколы допросов, магические слепки, заключения экспертов, вещественные доказательства в описи. Распишитесь.

Артём расписался в электронном планшете. Служащие ушли.

— Три коробки, — прошептала Анна, глядя на гору бумаг. — Как мы это изучим? Тут на неделю работы.

— У нас есть два дня, — сказал Артём, открывая первую коробку. — Записывайте: я буду диктовать несостыковки, вы фиксируете. Работаем без перерыва. Если устанете — скажите, я отпущу. Если нет — начинаем прямо сейчас.

Анна кивнула, раскрыла чистую страницу блокнота и приготовилась писать.

Артём взял первую папку и открыл её. Его «Досье Подсознания» уже включилось, сортируя информацию по ментальным папкам. Тысячи листов предстояло пропустить через себя. Тысячи фактов, имён, дат, магических формул. Среди протоколов допросов, магических слепков и заключений экспертов он ещё не знал, что одно слово — «бастард» — перевернёт всё дело. Оно ждало его в записной книжке убитого, до которой он доберётся только завтра.

За окном не было, но он знал: солнце уже клонится к закату. Впереди — долгая ночь. Но он не устал. Наоборот — он чувствовал странный, почти забытый подъём. Тот самый, который всегда приходил в начале большого дела.

Того дела, где правда была на его стороне.

Глава 4. Место преступления

Материалы дела они изучали до глубокой ночи.

Артём работал методично — так, как привык за пятнадцать лет судейства. Три коробки документов он разложил на смысловые блоки: протоколы допросов, магические слепки, заключения экспертов, вещественные доказательства. Анна, едва поспевая за его темпом, заполняла страницу за страницей стенографическими значками. К полуночи у неё кончился первый блокнот, и она достала второй. К двум часам ночи на столе выстроилась батарея кофейных чашек — штук шесть, не меньше.

Они сидели в гостевом коттедже, который Вяземский выделил Артёму, — небольшом, но уютном доме в дальнем конце парка. Обстановка была спартанской: гостиная с камином, две спальни, кухня. Но имелся телефон, телевизор и даже компьютер с выходом в имперскую сеть — медленным, по dial-up, но для проверки юридических баз данных достаточным. Анна, выросшая в семье преподавателей, чувствовала себя в таком окружении привычно. Артём, привыкший к своему полуподвалу, — тоже.

— Господин Громов, — не выдержала Анна к часу ночи, когда Артём в четвёртый раз перечитывал протокол осмотра места преступления. — Можно вопрос? Личный?

— Задавайте.

— Почему вы так уверены, что княжна невиновна? Вы же ещё даже не видели всех доказательств. Ну, то есть, видели, но всё равно. Откуда такая уверенность?

Артём отложил бумаги и потёр переносицу. Глаза устали — «Досье Подсознания» жрало ресурсы, как голодный пёс мясо. Но останавливаться было нельзя.

— Я видел её, — сказал он. — Она не лжёт.

— Но магический суд не принимает «я видел» в качестве доказательства.

— Верно. Поэтому мне и нужны документы. — Он взял со стола протокол осмотра. — Смотрите сами. Жертва — Владислав Клыков, двадцать четыре года, наследник рода Клыковых. Убит в собственном особняке, в запертом изнутри кабинете. Орудие — ритуальный кинжал, принадлежащий роду Вяземских. На кинжале — отпечатки магической ауры Мирославы. Свидетели — трое слуг, которые видели, как княжна выходила из кабинета жениха за десять минут до обнаружения тела. Мотив — нежелание вступать в брак. Всё сходится, не так ли?

Анна кивнула.

— Слишком сходится, — сказал Артём и бросил протокол на стол. — В моей практике — и в той, и в этой — идеальные дела всегда фальшивые. Настоящие преступления грязные, нелогичные, полные случайностей. А здесь — как по учебнику. Кинжал с отпечатками. Свидетели. Мотив. Даже комната заперта изнутри — классика детективного жанра. Слишком чисто. Кто-то очень старался, чтобы всё выглядело именно так.

Он поднялся и прошёлся по комнате, разминая затёкшие ноги. За окнами шумел ветер, где-то вдалеке лаяла собака.

— Завтра мы едем в особняк Клыковых, — сказал он. — Будем смотреть место преступления.

— Нас пустят? После того, что вы устроили в Канцелярии?

Артём усмехнулся.

— У меня есть допуск. Канцелярия только что подтвердила. А Клыковы, при всём желании, не могут отказать адвокату в осмотре места преступления — это прямое нарушение процессуального кодекса. Они, конечно, попытаются нам помешать. Но это уже их проблема.

Особняк Клыковых находился на другом конце Москвы — в районе, который называли Промышленным Кварталом. Если резиденция Вяземских была воплощением утончённой элегантности, то здесь царила совсем другая эстетика. Клыковы строили иначе. Их родовое гнездо представляло собой мрачное здание из серого бетона и стали, напоминающее заводоуправление, переделанное под жильё. Остроконечные шпили, больше похожие на заводские трубы. Узкие окна, напоминающие бойницы. Массивные металлические ворота с электронным замком и камерами наблюдения по всему периметру. Над главным входом — герб рода: скрещённые мечи в стальном круге.

Архитектура силы, не признающей компромиссов.

Анна, выглянув в окно автомобиля, поёжилась.

— Мрачновато. Как будто в тюрьму приехали.

— Они боевые маги, — пожал плечами Артём. — Им положено. Плюс у них военные подряды. Тут не до украшений. Функциональность превыше всего.

— И давно они такие?

— Всегда. Клыковы — один из старейших боевых родов. Они сражались во всех войнах Империи за последние пятьсот лет. Их официальный девиз — «Честь и Доблесть». А неофициальный...

— Какой?

— «Сталь не гнётся». Я проверял.

На воротах их встретили. Четверо охранников в серых мундирах с нашивками Клыковых — плечистые, коротко стриженные, с одинаковыми шрамами на левых скулах. Анна невольно отметила, что шрамы явно ритуальные — слишком одинаковые. Старший — маг, судя по пульсирующему амулету на груди, — шагнул вперёд и преградил дорогу. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим — так смотрят на противника перед боем.

— Цель визита?

— Осмотр места преступления. — Артём протянул бумагу с печатью Канцелярии. — Адвокат обвиняемой. Допуск получен вчера.

Охранник взял бумагу, прочитал. Его лицо не изменилось, но амулет на груди запульсировал чаще — явно передавал информацию внутрь особняка. Прошло несколько минут. Амулет мигнул, и охранник поднял глаза.

— Матриарх передаёт привет, — произнёс он с натянутой улыбкой. — И просит напомнить: вы здесь гости. А гости должны вести себя... аккуратно. — Последнее слово он выделил так, что оно прозвучало как угроза.

Артём не удостоил его ответом. Он лишь отметил про себя, что Клыковы начали нервничать. Вежливая угроза перед началом осмотра — это не признак силы. Это признак страха.

Они ждали, пока откроют ворота. Артём использовал это время, чтобы изучить двор. Камеры наблюдения — стандартные, не магические, но хорошего разрешения. Охранные заклинания — он чувствовал их кожей, хотя как нулевой чин не должен был. «Тьма Бездны» внутри него глухо ворчала, реагируя на чужую магию. Сигнальные контуры, вплетённые в асфальт. Боевые големы в нишах стен — неподвижные, но явно наготове. Система слежения, заточенная на обнаружение магии, — но не на простых людей. Артём мысленно взял это на заметку: если охрана ориентирована на магию, обычный человек может пройти мимо неё незамеченным. Или почти незамеченным.

— Что вы высматриваете? — тихо спросила Анна.

— Уязвимости, — так же тихо ответил Артём. — Смотрите: камеры висят на столбах, угол обзора — примерно сто двадцать градусов. Между столбами есть мёртвые зоны. Вон там, у восточной стены, — целая полоса, которую камеры не захватывают. А сигнальные контуры настроены на магию. Обычный человек может пройти сквозь них, и они не сработают.

— Вы думаете, убийца знал об этом?

— Я думаю, убийца знал об этом очень хорошо. Слишком хорошо для постороннего.

Наконец ворота открылись. Вышел встречающий — высокий, тощий человек в дорогом, но строгом костюме без родовых знаков. Дворецкий. Лицо — непроницаемое, как у игрока в покер. Артём сразу узнал его по фотографиям из дела: Игнат Прохоров, пятьдесят восемь лет, служит роду Клыковых двадцать три года. До этого служил у Вяземских. В деле об этом почти не упоминалось — просто строчка в кадровом досье. Но Артём запомнил.

— Следуйте за мной, — произнёс дворецкий сухо. — Матриарх Варвара Андреевна дала разрешение на осмотр. Но она предупреждает: любая попытка уничтожить или подменить улики будет расценена как преступление против рода. Вам выделен ровно час. Охрана будет сопровождать вас.

— Я не уничтожаю улики, — спокойно ответил Артём. — Я их изучаю.

Их провели через анфиладу холодных коридоров. Внутри особняк Клыковых производил ещё более гнетущее впечатление, чем снаружи. Стены — серый бетон со стальными прожилками. Полы — чёрный камень, отполированный тысячами шагов. Повсюду — оружейные мотивы: клинки на стенах, старинные доспехи в нишах, батальные гобелены, изображающие сцены сражений. Лампы горели холодным белым светом — не магическим, а электрическим, но с каким-то неестественным оттенком. Воздух был сухим и прохладным, с лёгким металлическим привкусом — так пахнет воздух после грозы. Или после битвы.

Анна шла за Артёмом, стараясь не отставать, и записывала всё, что видела. «Коридор. Длина — примерно тридцать метров. Ширина — три метра. По стенам — оружие. На полу — чёрный камень. Запах — металл и озон. Охрана — двое сзади, один спереди. Дворецкий ведёт. Настроение — тревожное».

Кабинет убитого находился на третьем этаже, в дальнем крыле здания. Здесь коридор сужался, и охраны стало меньше — только один пост у лестницы. Дверь в кабинет была опечатана магическим контуром — Артём видел слабое свечение вокруг косяка. Дворецкий коснулся печати амулетом, и она погасла.

— У вас час, — напомнил он. — Потом печать восстановится автоматически. Охрана будет ждать снаружи.

Он указал на дверь. Один из охранников — тот самый, с амулетом, — вошёл следом за ними и встал у двери, скрестив руки на груди. Его взгляд буравил Артёму спину. Анна то и дело оглядывалась на него.

— Не обращайте внимания, — сказал Артём. — Он здесь для мебели. Записывайте.

Артём шагнул в кабинет. Анна — за ним.

Кабинет был большим — метров сорок квадратных. Высокий потолок, не меньше четырёх метров. Окно во всю стену, выходящее во внутренний двор. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Книжные шкафы, занимающие всю левую стену. Камин — холодный, явно неразожжённый уже несколько дней. Плоский монитор компьютера на стене. И — меловой контур на полу там, где лежало тело.

Артём остановился на пороге и не двигался почти минуту. Анна замерла рядом, боясь нарушить тишину. Она уже поняла: когда Громов так замирает — он не просто смотрит. Он сканирует.

«Досье Подсознания» включилось на полную мощность, раскладывая увиденное по ментальным папкам. Артём медленно обвёл комнату взглядом, задерживаясь на каждой детали.

Папка «Обстановка»: Кабинет в рабочем состоянии. Бумаги на столе — деловая переписка, счета, приказы по роду. Никаких следов борьбы. Стул стоит ровно. Ковёр на полу не сбит. Если бы здесь была драка, всё выглядело бы иначе. Компьютер выключен — нужно будет проверить историю файлов. Часы на стене остановились — показывают 15:07. Возможно, время смерти.

Папка «Тело»: Согласно протоколу, Владислав лежал на спине, головой к двери. Кинжал торчал в груди — удар сверху, профессиональный. Убийца был выше жертвы или жертва сидела. Крови было много — артерия задета. Смерть наступила быстро, в течение нескольких минут.

Папка «Орудие»: Ритуальный кинжал Вяземских. Лезвие — ледяная сталь, не тает при комнатной температуре. Сейчас кинжал изъят и находится в хранилище Канцелярии. Отпечатки ауры — на рукояти. Но не на лезвии. Это важно.

Папка «Свидетели»: Трое слуг. Все видели Мирославу выходящей из кабинета. Но время... Артём перепроверил по памяти: между выходом Мирославы и обнаружением тела прошло десять минут. Десять минут — достаточный срок, чтобы кто-то другой вошёл в незапертую дверь и нанёс удар.

Он медленно обошёл комнату по периметру, не касаясь стен. Остановился у книжного шкафа. Провёл рукой вдоль корешков — старые книги по истории Империи, военному делу, магии металла. Ничего необычного. Но его внимание привлекла одна деталь: царапины на полу у шкафа. Тонкие, едва заметные, полукруглые. Следы от того, что шкаф отодвигали. И совсем недавно.

— Анна, запишите. Первое: следов борьбы нет. Либо жертва знала убийцу и доверяла ему, либо была не в состоянии сопротивляться. Это исключает случайного грабителя или наёмника — только кто-то знакомый. Второе: кинжал — слишком очевидная улика. Ритуальное оружие Вяземских, оставленное в теле? Это либо глупость, либо провокация. Я склоняюсь ко второму. Третье: царапины у книжного шкафа. Похоже на следы от перемещения тяжёлого предмета. Проверьте, нет ли в плане здания потайного хода.

Анна старательно записывала, иногда поглядывая на Артёма. Она видела, как он работает, — и это было похоже на наблюдение за хирургом во время сложной операции. Каждое движение осмысленно. Каждая пауза — анализ.

— Может быть, убийца вышел через окно? — предположила она.

Артём подошёл к окну. Третий этаж. Внизу — каменный двор. Окно закрыто, но не заперто — стандартная щеколда. Он открыл створку и выглянул наружу. На подоконнике — едва заметные царапины. Свежие. На стене под окном — следы крепления. Кто-то вбивал крюк для страховочного троса.

Анна заглянула вниз и сглотнула.

— Он спустился по верёвке? С третьего этажа?

— Не просто спустился, — Артём указал на ровный срез на металлическом крюке. — Он использовал альпинистское снаряжение. Профессиональное. Такие крюки не продаются в хозяйственных лавках, их заказывают в специализированных магазинах. Наш убийца не просто подготовился — он знал, что делает. Это была не спонтанная ссора, Анна. Это была казнь.

Он вернулся к столу и начал методично просматривать бумаги. Деловая переписка. Счета за последние полгода. Приказы по роду — в основном о закупках вооружения. Ничего интересного. Затем подошёл к компьютеру, нажал кнопку включения. Машина загрузилась — и запросила пароль.

Анна заглянула ему через плечо.

— Без пароля не войти. Может, попробовать дату рождения?

— Не надо. — Артём достал из кармана маленький амулет — пластину размером с кредитную карту. — Анна сунула мне это перед выездом. «На всякий случай», — сказала она. Посмотрим, работает ли.

Он приложил амулет к системному блоку. Устройство тихо загудело, и через минуту на экране появилось рабочее окружение. Пароль был стандартным — дата основания рода Клыковых. Владислав, как и многие аристократы, не ожидал, что кто-то посмеет залезть в его компьютер. Самонадеянность, которая стоила ему жизни.

Артём быстро пробежался по директориям. Документы, таблицы, почтовая программа. И один текстовый файл на рабочем столе — без названия, просто «Заметки.txt».

Он открыл его.

Заметки Владислава за последний месяц. Встречи, планы, напоминания. «Вторник, 14:00 — Совет рода». «Среда, 10:00 — примерка костюма». «Четверг, 19:00 — ужин с М.» (Мирослава, догадался Артём). И в самом конце — запись, сделанная за два дня до смерти: «Бастард. Бастард. Бастард. Узнать подробнее. Спросить у Прохорова».

— Анна, — позвал он. — В роду Клыковых были бастарды? За последние лет тридцать?

Анна задумалась, оторвавшись от блокнота.

— Нужно проверить архивы. Но вообще у многих родов есть бастарды. Они не наследуют имя и Дар, но иногда им дают должности в родовых структурах. А что?

Артём показал ей экран.

— Владислав думал о каком-то бастарде за несколько дней до смерти. И судя по тому, что слово написано трижды, эта мысль не давала ему покоя. И он хотел спросить о нём у дворецкого. У Прохорова.

Он сделал мысленную пометку: «Найти бастарда Клыковых. Допросить Прохорова. Связано?»

Следующие сорок минут Артём провёл, сканируя комнату с помощью «Зеркала Истины». Чит жрал силы — головная боль уже перешла из лёгкой в среднюю, в висках пульсировало, — но результат того стоил. Анна видела, как он стоит в центре комнаты с закрытыми глазами, и боялась даже дышать, чтобы не помешать.

В углу комнаты, у того самого книжного шкафа с царапинами, «Зеркало» показало странное искажение. Не ауру человека — скорее, след заклинания. Заклинания Сокрытия. Кто-то пытался стать невидимым для магического взгляда. Пытался — но не до конца. В спешке маг оставил микроскопические частицы магии на ковре и на корешках книг — они слабо светились в спектре «Зеркала», как разлитые чернила.

— Здесь был ещё один человек, — сказал Артём вслух, открывая глаза. — Маг. Он использовал заклинание Сокрытия, но оно сработало не полностью. Остались следы. Их можно собрать и проанализировать.

Анна подняла голову от блокнота.

— Вы можете это доказать?

— Пока нет. Но если эксперты Канцелярии подтвердят, что здесь применяли заклинание Сокрытия, это объяснит всё. Кинжал с отпечатками Мирославы — подброшен. Следы на окне — отвлекающий манёвр, чтобы все думали, что убийца ушёл там. На самом деле он вышел через потайной ход за шкафом, оставаясь невидимым. Это была инсценировка, Анна. И сделанная профессионалом.

Он выпрямился и в последний раз обвёл комнату взглядом.

— У нас есть мотив, есть орудие, есть подозреваемый. Но нет главного — настоящего убийцы. И он где-то рядом. Возможно, мы только что говорили с ним.

— Дворецкий? — прошептала Анна.

— Дворецкий, — подтвердил Артём. — Игнат Прохоров. Двадцать три года службы. Сначала у Вяземских, потом у Клыковых. Он знает все ходы и выходы. Он был в доме в день убийства. Он давал показания — и, готов поспорить, солжёт под Кристаллом. Он — ключ.

Они покинули особняк через час, ровно в тот момент, когда магическая печать на двери восстановилась. Дворецкий проводил их до ворот молча. Охранник с амулетом шёл за ними по пятам, и Артём спиной чувствовал его взгляд.

У самых ворот Прохоров негромко произнёс:

— Надеюсь, вы нашли то, что искали.

— Я нашёл то, что вы пытались скрыть, — ответил Артём, не оборачиваясь.

И вышел.

В машине Анна, утомлённая, откинулась на сиденье. Артём сидел прямо, перебирая в уме новые факты.

— Господин Громов, — тихо спросила она, — а если убийца узнает, что вы его вычислили?

— Узнает. Обязательно узнает. Слишком много глаз. Слишком много ушей. Клыковы не дураки — они уже поняли, что я не просто отрабатываю гонорар. И либо попытаются меня подкупить, либо...

Он не договорил. В этот момент машина качнулась, и что-то тонко, зло пропело в воздухе.

Реакция Артёма была мгновенной — той самой, из прошлой жизни, когда на него уже покушались дважды. Он схватил Анну за плечо и бросил её на пол машины, падая следом. Стрела — тонкая, оперённая чёрными перьями — влетела в приоткрытое окно и вонзилась в спинку заднего сиденья ровно в том месте, где секунду назад находилась его голова.

— Лежите! — рявкнул он и прижал её голову к полу.

Водитель ударил по тормозам. Артём, не поднимая головы, осторожно приоткрыл дверь машины ровно на щель — оценить обстановку. Он не собирался выскакивать под стрелы, как герой боевика. Он собирался выжить.

Улица была пустынной. Окраина Промышленного Квартала — склады, ангары, минимум прохожих. Стрела прилетела с крыши трёхэтажного здания напротив. Он заметил движение — тень скользнула за вентиляционную трубу.

— Один стрелок, — констатировал он. — Уже уходит. Водитель, гоните! Быстро!

Машина рванула с места. Артём, пригнувшись, держал револьвер наготове, но второго выстрела не последовало. Стрелок сделал своё дело и скрылся.

Через пять минут они уже были в центре, среди людей и патрульных машин. Артём выпрямился, убрал револьвер в кобуру и посмотрел на Анну. Она дрожала, но держалась — лицо бледное, но глаза сухие. И блокнот всё ещё сжимала в руке.

— Вы в порядке? — спросил он.

— Д-да... Кажется. — Она перевела дыхание. — Это уже было раньше, да? Покушения? До меня?

— Было. Но не всерьёз.

— А это?

— А это... — Артём выдернул стрелу из спинки сиденья и осмотрел наконечник. — Интересно.

— Что?

— Никакого яда. Только снотворное. Сильное — парализовало бы на сутки, не меньше. — Он повертел стрелу в пальцах. — Они хотели взять меня живым. Не убить — похитить. Значит, я им зачем-то нужен.

— Кому — им?

— Хороший вопрос. — Артём убрал стрелу в карман. — Клыковы? Чертог? Кто-то третий? Не знаю. Но то, что они не убили меня сразу, — это их ошибка. Теперь у меня есть улика.

Анна вдруг отбросила блокнот и схватилась за горло, будто ей не хватало воздуха.

— Они стреляли в нас. Они... мы могли умереть! Прямо сейчас!

Артём резко развернулся и, схватив её за плечи, встряхнул — не грубо, но достаточно сильно, чтобы она сфокусировала взгляд.

— Анна! Посмотрите на меня. Мы живы. Это главное. Дышите. Медленно. Вдох. Выдох. Вы справитесь.

Она судорожно вздохнула, чувствуя, как паника отступает, сменяясь холодной, липкой усталостью. Артём поднял её блокнот и вложил ей в руки.

— Вы держитесь, — сказал он уже мягче. — Вы отлично держитесь, Анна. Лучше, чем многие на вашем месте. А теперь запишите: стрела со снотворным, расстояние сто метров, стрелок-профессионал. Зафиксируйте. Это улика.

Машина катила по вечерней Москве. За окнами зажигались огни — магические и электрические. Анна, всё ещё бледная, достала блокнот и начала записывать — уже по привычке. Артём смотрел в окно и думал. О бастарде. О дворецком. О следах заклинания Сокрытия в углу комнаты. О потайном ходе, который не упоминался в плане здания. О том, что завтра ему предстоит первый день в Зале Истины. И о том, что стрела со снотворным — это не предупреждение. Это заявка. Кто-то хочет использовать его живым.

— Завтра начинается процесс, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы готовы?

— Готова, — ответила Анна. — А вы?

Артём не ответил. Он смотрел на проплывающие за окном огни и думал о том, что завтра изменится всё.

Глава 5. Первая кровь

Зал Истины находился в самом сердце Москвы, на Судебной площади, и он был именно таким, каким его описывали в учебниках: грандиозная стеклянная пирамида, вписанная в архитектурный ансамбль Имперского Суда. Днём она сияла на солнце, как бриллиант чистой воды. Ночью светилась изнутри мягким голубоватым светом — магия Первоконтракта, вплетённая в само основание здания, работала непрерывно уже девятьсот лет.

Артём прибыл за час до начала заседания. Один — Анну он оставил в гостевом коттедже: после вчерашнего покушения она едва пришла в себя, и хоть держалась молодцом, рисковать практиканткой было бы преступной глупостью. Ей нужен был отдых. Ей нужна была безопасность. Впрочем, Вяземский заверил, что приставит к ней охрану. Старый князь вообще стал на удивление сговорчив после того, как Артём показал ему отравленную стрелу.

— Значит, вы кому-то мешаете, — сказал Вяземский, разглядывая наконечник. — Это хорошо. Это значит, вы на верном пути.

Артём тогда не ответил. Но мысленно согласился.

Теперь он стоял у входа в пирамиду и смотрел вверх. Стеклянные грани уходили в небо на высоту пятидесяти метров. Внутри угадывались ярусы галерей, переходов, лифтов — архитектура, напоминающая современный бизнес-центр, только прозрачный. Сквозь стены было видно, как движутся люди: судьи в мантиях, стряпчие с ноутбуками, журналисты с камерами, зрители, спешащие занять места. Всё просматривалось насквозь. В Зале Истины не было теней — в прямом и переносном смысле.

Артём скользнул взглядом по ложам. Клыковы уже были там — Матриарх Варвара сидела в первом ряду, прямая, как стальной клинок. Их взгляды встретились на мгновение. Она не улыбнулась. Он не поклонился.

— Господин Громов?

Он обернулся. Перед ним стоял молодой человек в безупречном сером костюме с гербом Клыковых на лацкане — скрещённые мечи в стальном круге. Высокий, светловолосый, с открытой улыбкой и глазами цвета стали. Он был красив той особой, хищной красотой, которая свойственна породистым аристократам: точеные черты, идеальная осанка, лёгкий прищур, говорящий о превосходстве. В руке — кожаный портфель, на запястье — дорогие часы.

— Позвольте представиться: Роман Аркадьевич Волков, обвинитель по делу «Империя против Мирославы Вяземской». — Он протянул руку, и Артём пожал её. Рукопожатие было крепким, но не давящим — Волков явно знал меру. — Я слышал о вас. Нулевой чин, который цитирует указы столетней давности. Экзотика.

— Приятно познакомиться, — сказал Артём нейтрально.

— Взаимно. — Волков сверкнул улыбкой. — Знаете, я всегда рад необычным противникам. Обычно всё одно и то же: стряпчие с их шаблонными защитами, апелляции к магии, скука. А вы... вы хотя бы интересны. Надеюсь, вы не разочаруете.

— Постараюсь.

Они вошли в здание вместе — обвинитель и защитник, бок о бок, как два дуэлянта перед выходом на арену. И пока они шли по стеклянным коридорам, Артём краем глаза изучал противника.

Роман Волков был опасен. Это чувствовалось сразу — не по магии (хотя Дар у него был, и немалый), а по манере держаться. Слишком уверен. Слишком спокоен. Этот человек не просто верил в победу — он привык побеждать. И он не был глупцом. Глупец не стал бы подходить к оппоненту перед процессом и пожимать ему руку.

«Пытается вывести меня из равновесия, — отметил Артём. — Или оценить. Или и то, и другое».

Зал встретил их гулом. Основной зал заседаний располагался в центре пирамиды и представлял собой амфитеатр на три тысячи мест. Ярусы поднимались вверх, к стеклянному потолку, и каждый ярус имел свой цвет: нижний — красный (для аристократов), средний — синий (для магов), верхний — белый (для простолюдинов). Иерархия сохранялась даже в расположении зрителей.

В центре зала находилась арена — круглая площадка, выложенная чёрным камнем. Над ней парил Кристалл Истины — огромный, размером с человеческую голову, алмаз чистейшей воды. Именно он фиксировал ложь: если свидетель или обвиняемый говорили неправду, Кристалл менял цвет — с прозрачного на алый.

По периметру арены располагались места присяжных: двенадцать магов, по одному от каждого из Великих Родов, и трое простолюдинов, выбранных жребием. Над ними — судейская ложа. Сегодня председательствовала женщина — седая, строгая, с лицом, напоминающим древнюю камею. Леди Юстиция Империи, Верховный Судья Елизавета Драгунова. Её мантия была расшита серебряными нитями. На плече сидел живой сокол — символ правосудия, — а на столе стоял ноутбук для ведения протокола.

Журналисты с телекамерами заняли специальную ложу. Процесс транслировался в прямом эфире — канал «Империя-24» вёл репортаж с места событий.

Артём занял своё место за столом защиты. За соседним столом, напротив, расположился Волков. Между ними, на возвышении, в стеклянной кабине (ещё одна клетка, отметил Артём), сидела Мирослава. Бледная, но собранная. Одетая в строгий тёмно-синий костюм — без герба, но с брошью в виде скрещённых ледяных клинков. Она встретила взгляд Артёма и едва заметно кивнула.

— Всем встать! — объявил герольд. — Имперский Суд начинает слушание дела «Империя против Мирославы Вяземской». Обвинение — умышленное убийство наследника рода Клыковых Владислава Клыкова с использованием магии. Председательствует Верховный Судья Елизавета Драгунова.

Сокол на плече судьи взмахнул крыльями и замер. Зал затих.

— Слово предоставляется обвинению, — произнесла Драгунова, и её голос, усиленный динамиками, разнёсся под стеклянными сводами.

Роман Волков поднялся плавно, как хищник, выходящий на охоту. Он вышел в центр арены, и Кристалл Истины над ним мягко засветился, настраиваясь на его ауру. Телекамеры повернулись к нему.

— Ваша Честь, уважаемые присяжные, гости и зрители, — начал он звучным, хорошо поставленным голосом. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы свершить правосудие над женщиной, которая совершила немыслимое. Над женщиной, которая убила своего жениха. Над женщиной, чьи руки обагрены кровью наследника одного из величайших родов Империи.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом. Тишина стала абсолютной.

— Мирослава Вяземская, княжна, обладательница редчайшего Дара «Сосуд Тишины», — продолжал Волков, и в его голосе зазвучали нотки скорби. — Она должна была стать женой Владислава Клыкова. Этот брак должен был объединить два Великих Рода. Он сулил мир. Процветание. Силу. Но княжна не желала этого союза. Она считала своего жениха недостойным. Она презирала его. И когда до свадьбы оставался месяц, она решила проблему самым простым и жестоким способом.

Он указал на стеклянную кабину, где сидела Мирослава. Тысячи глаз обратились к ней. Княжна не дрогнула — только побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотники.

— У нас есть доказательства, — Волков повысил голос. — Ритуальный кинжал рода Вяземских с отпечатками ауры обвиняемой. Трое свидетелей, видевших княжну выходящей из кабинета жертвы за десять минут до обнаружения тела. Мотив — нежелание вступать в брак. Всё это рисует ясную картину. Картину преступления. Картину предательства. Картину хладнокровного убийства.

Он повернулся к присяжным и развёл руками.

— Я не прошу вас о милости. Я прошу о справедливости. Владислав Клыков мёртв. Его кровь взывает к возмездию. И закон Империи должен ответить.

Волков поклонился и вернулся за свой стол. Зал взорвался аплодисментами — в основном с красного и синего ярусов. На белом ярусе хлопали сдержанно, но и там многие явно прониклись речью.

Артём мысленно оценил выступление. Хорошо. Очень хорошо. Волков не перегружал речь фактами — он бил в эмоции. Скорбь о погибшем наследнике. Образ предательницы-невесты. Апелляция к чести Великих Родов. Классический приём: заставить аудиторию сопереживать жертве до того, как будут предъявлены доказательства. Если дать этой волне разрастись, к концу процесса присяжные уже не будут слушать доводы защиты — они уже всё решат.

Нужно было ломать эту волну. Прямо сейчас.

— Слово предоставляется защите, — объявила Драгунова.

Артём встал. Он не стал выходить в центр арены — остался у своего стола, опершись на него одной рукой, словно преподаватель, готовящийся объяснить урок нерадивым студентам.

— Ваша Честь, уважаемые присяжные, — начал он, и его голос был ровным, сухим, лишённым всякой патетики. — Я не буду говорить о чести. Я не буду взывать к состраданию. Я буду говорить о фактах. И первый факт, который я хочу отметить: всё, что сейчас сказал господин обвинитель, — это предположения.

По залу пробежал лёгкий шум. Артём продолжал:

— Да, у нас есть кинжал с отпечатками ауры. Да, есть свидетели, видевшие княжну выходящей из кабинета. Да, у неё был мотив. Но ни одно из этих доказательств не доказывает напрямую, что убийство совершила она. Они доказывают только одно: что кто-то очень хотел, чтобы мы в это поверили.

Он взял со стола распечатку.

— Я запросил у Канцелярии протокол осмотра места преступления. И обнаружил несколько несостыковок, которые господин обвинитель предпочёл не заметить. Первое: в кабинете не было следов борьбы. Жертва — боевой маг, наследник рода Клыковых. Если бы на него напали, он бы сопротивлялся. Но он не сопротивлялся. Это значит, что убийца был ему знаком. Либо — что жертва была не в состоянии сопротивляться.

Волков поднялся.

— Протестую! Защита строит домыслы!

— Отклоняется, — спокойно произнесла Драгунова. — Защита имеет право излагать свою версию. Продолжайте, господин Громов.

Артём кивнул и продолжил:

— Второе: окно в кабинете было открыто. На подоконнике — свежие царапины. На стене под окном — следы крепления страховочного троса. Убийца покинул кабинет через окно. Но моя подзащитная, согласно показаниям тех же свидетелей, вышла через дверь. Если она — убийца, зачем ей понадобилось открывать окно и крепить трос?

Он сделал паузу, давая залу осмыслить сказанное. Шум стал громче — теперь уже и на красном ярусе перешёптывались.

— Третье: в углу кабинета мной обнаружен след третьей ауры. Смазанный, затёртый, но присутствующий. Это след того, кто был в комнате в момент убийства. И этот след не принадлежит ни моей подзащитной, ни жертве. Господин обвинитель не упомянул об этом в своей речи. Я хочу спросить: почему?

Артём сделал паузу, давая залу осмыслить вопрос. Волков молчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.

— Потому что эта аура, — продолжил Артём, — принадлежит не моей подзащитной. Она принадлежит профессиональному убийце, который воспользовался альпинистским снаряжением, чтобы покинуть место преступления. Я обнаружил следы крепления страховочного троса на стене особняка. Это не ревнивая невеста, господа присяжные. Это спланированная казнь.

Волков снова поднялся, но Драгунова жестом остановила его.

— Господин Громов, вы утверждаете, что обнаружили третью ауру? У вас есть доказательства?

— У меня есть свидетельство, зафиксированное в присутствии практикантки Анны Вельяминовой, — сказал Артём. — И я прошу суд назначить независимую магическую экспертизу места преступления. Если мои выводы подтвердятся, это будет означать, что в кабинете был кто-то ещё. Кто-то, кого обвинение предпочло не заметить.

Зал загудел. Драгунова ударила молотком — звук разнёсся под сводами, как гром.

— Ходатайство защиты будет рассмотрено, — объявила она. — А сейчас суд переходит к допросу свидетелей. Господин Волков, вызывайте первого свидетеля.

Волков поднялся. Его лицо оставалось спокойным, но Артём заметил, как чуть дрогнул уголок губ. Первый раунд остался за защитой — и обвинитель это знал.

— Обвинение вызывает свидетеля Игната Прохорова, — объявил Волков. — Дворецкого рода Клыковых.

Дворецкий. Тот самый высокий, тощий человек, который встречал Артёма в особняке. Он вышел в центр арены, поклонился суду и встал под Кристаллом Истины. Алмаз мягко засветился, настраиваясь на его ауру. Телекамеры взяли крупный план.

Их взгляды встретились. Прохоров на мгновение замер — узнал. Артём едва заметно кивнул: «Да, я здесь. И я помню». Дворецкий отвёл глаза первым.

— Господин Прохоров, — начал Волков, — расскажите суду, что вы видели в день убийства.

Дворецкий выпрямился и заговорил — размеренно, чётко, словно зачитывал заученный текст:

— Я находился в коридоре третьего этажа, проверял посты охраны. Примерно в три часа пополудни я увидел, как дверь кабинета господина Владислава открылась и оттуда вышла княжна Вяземская. Она была бледна. Торопилась. Я спросил, не нужна ли ей помощь, но она не ответила и быстро ушла в сторону лестницы. Через десять минут я зашёл в кабинет и обнаружил тело.

— Вы видели кого-то ещё в коридоре?

— Нет. Только княжну.

— Благодарю. — Волков повернулся к Артёму. — Свидетель ваш, господин защитник.

Артём поднялся. Он не спеша вышел в центр арены и остановился в трёх шагах от дворецкого. Тот стоял прямо, не отводя взгляда, но Артём видел — «Зеркало Истины» работало, и тень свидетеля слегка подрагивала, словно от ветра. Не ложь — но неуверенность. Напряжение.

— Господин Прохоров, — начал Артём спокойно, почти дружелюбно. — Сколько лет вы служите в роду Клыковых?

— Двадцать три года.

— Солидный срок. Должно быть, вы хорошо знаете дом?

— Разумеется.

— Тогда скажите: сколько входов в кабинет господина Владислава?

Дворецкий моргнул.

— Один.

— Один? — Артём сделал паузу. — Вы уверены?

— Абсолютно.

— А потайной ход? — Артём повернулся к присяжным и развёл руками. — Видите ли, изучая архитектурный план особняка, который я запросил в Канцелярии, я обнаружил, что в кабинете наследника есть потайная дверь за книжным шкафом. Она ведёт в служебный коридор. Этот коридор не просматривается с основного. И вы, господин Прохоров, как дворецкий с двадцатитрёхлетним стажем, не могли об этом не знать.

Дворецкий побледнел. Кристалл Истины над его головой дрогнул, но цвет не изменил — пока.

— Я... я не упомянул об этом, потому что дверь была заперта, — сказал он.

— Заперта? Вы проверяли?

— Нет, но...

— То есть вы не проверяли, — перебил Артём, — но утверждаете это в суде под Кристаллом Истины. Рискованно.

По залу пробежал смешок. Драгунова стукнула молотком.

— Продолжайте, господин Громов. Без давления на свидетеля.

— Хорошо. — Артём кивнул. — Тогда другой вопрос: вы сказали, что видели княжну Вяземскую выходящей из кабинета в три часа пополудни. Это точное время?

— Да.

— Откуда такая точность? Вы смотрели на часы?

Дворецкий замешкался.

— Я... нет. Я ориентировался по ударам башенных часов. Они бьют каждые полчаса.

— Башенные часы? — Артём подошёл к своему столу и взял ещё один лист. — Согласно техническому отчёту, башенные часы особняка Клыковых в день убийства не работали. Они были остановлены для ремонта ещё утром. Приказ подписан лично главой хозяйственной службы. Так на что вы ориентировались, господин Прохоров?

Тишина в зале стала звенящей. Кристалл Истины над головой дворецкого начал медленно наливаться розовым — ещё не красный, но уже близко. Ложь? Или просто сомнение?

— Я... — Дворецкий осёкся. — Возможно, я ошибся со временем. Там была суматоха...

— Суматоха, — повторил Артём задумчиво. — В доме убит наследник рода. В доме суматоха. И в этой суматохе вы точно запомнили, что видели именно княжну, но не запомнили время, не заметили следов взлома, не проверили потайной ход. — Он повернулся к присяжным. — Знаете, как это называется в уголовном праве? Избирательная память свидетеля.

Волков вскочил.

— Протестую! Защита давит на свидетеля и делает неподобающие выводы!

— Поддерживаю, — кивнула Драгунова. — Господин Громов, воздержитесь от комментариев. Задавайте вопросы.

— Хорошо. — Артём снова повернулся к дворецкому. — Последний вопрос, господин Прохоров. Вы служите роду Клыковых двадцать три года. Вы преданны. Вы честны. Я это вижу. Поэтому я спрошу вас прямо: кто попросил вас дать эти показания?

Кристалл вспыхнул алым.

Зал ахнул. Дворецкий отшатнулся, хватаясь за горло — магия Кристалла на мгновение парализовала его, фиксируя ложь. Алый цвет пульсировал, словно сердце, и каждый удар отдавался в ушах зрителей.

— Я... я не... — прохрипел дворецкий, но Кристалл уже было не обмануть.

— Достаточно, — резко произнесла Драгунова. — Свидетель, вы можете быть свободны. Пристав, проводите господина Прохорова в комнату ожидания. Суд объявляет перерыв на час для оценки открывшихся обстоятельств.

Молоток ударил. Зал взорвался голосами. Журналисты защелкали камерами. Телеоператоры брали крупный план алого Кристалла. Зрители-аристократы переговаривались, бросая на Артёма изумлённые взгляды. Он же молча вернулся за свой стол и налил себе стакан воды из графина. Руки не дрожали — пятнадцать лет судейства научили его не показывать эмоций.

Мирослава, сидящая в стеклянной кабине, смотрела на него с выражением, которое он не сразу смог расшифровать. Удивление? Уважение? Надежда?

— Объявляется перерыв! — повторил герольд.

Артём поднялся и пошёл к выходу. У дверей его догнал Волков.

— Неплохо, — сказал обвинитель, и в его голосе не было ни злобы, ни обиды — только холодное, оценивающее любопытство. — Очень неплохо. Вы разбили моего свидетеля, даже не применив магии. Я впечатлён.

— Это только начало, — ответил Артём.

Волков улыбнулся — на этот раз иначе, без снисхождения.

— Я надеюсь на это. Скучные процессы меня утомляют. А вы, похоже, умеете делать шоу.

— Будьте осторожны, Громов, — добавил он почти дружелюбно, но в его глазах мелькнуло что-то холодное. — Не все покушения заканчиваются предупреждениями.

Он развернулся и ушёл. Артём проводил его взглядом и вышел в коридор. Ему нужно было подышать. Впереди был второй свидетель — и он подозревал, что Волков подготовил его лучше.

Но первый раунд был за ним. Первая кровь пролилась — и она была не его.

Глава 6. Право Претензии

Перерыв затянулся.

Судья Драгунова объявила, что заседанию требуется дополнительное время для оценки показаний первого свидетеля и рассмотрения ходатайства защиты о независимой экспертизе места преступления. Это было хорошо — это означало, что Артём посеял сомнение. Но это также означало, что у противников появлялось время для ответного хода.

Артём знал это. Знал по опыту — и по той жизни, и по этой: если у тебя появилось преимущество, жди удара. Система не любит, когда её ломают. Система будет защищаться. И защищаться жестоко. Он слишком хорошо помнил, как в прошлой жизни всё шло гладко — до того момента, пока не стало поздно. Тогда он был судьёй и думал, что закон защитит его. Теперь он был адвокатом и знал: закон не защищает. Закон — это оружие. И его нужно держать наготове.

Он вышел из главного зала и направился в восточное крыло пирамиды — туда, где располагались комнаты для адвокатов. Нужно было привести мысли в порядок, перекусить, проверить записи. Через час процесс возобновится, и Волков, без сомнения, выставит нового свидетеля — на этот раз подготовленного лучше. Того, кто не попадётся на уловки с часами и потайными ходами. Того, кто будет знать, что адвокат — нулевой чин — опаснее, чем кажется.

Коридоры Зала Истины в перерыве напоминали деловой центр в час пик. Стряпчие сновали туда-сюда с ноутбуками и папками. Журналисты осаждали участников процесса, выкрикивая вопросы и выставляя вперёд диктофоны и камеры. Зрители обсуждали сенсационное разоблачение дворецкого, сбившись в кучки у кофейных автоматов. На плазменных экранах, развешанных по стенам, эксперты в прямом эфире разбирали тактику защиты и обвинения.

— ...блестящий перекрёстный допрос, — говорил один эксперт, пожилой профессор права с бабочкой, которая съехала набок от волнения. — Громов использовал классический приём: заставить свидетеля противоречить самому себе. Обратите внимание, как он начал с дружелюбного тона, а затем методично загнал Прохорова в ловушку. Это уровень мастера. Я не видел такого со времён процесса над князем Оболенским!

— Но сработает ли это во второй раз? — перебил его ведущий. — Волков наверняка подготовит следующего свидетеля к таким приёмам.

— Безусловно. Но у Громова, похоже, есть ещё козыри в рукаве. Вы заметили, как он упомянул след заклинания Сокрытия? Если экспертиза подтвердит...

Артём прошёл мимо экрана, не дослушав. Его мысли были заняты другим. Он не любил, когда его хвалили по телевизору — это означало, что враги тоже смотрят. И делают выводы.

Папка «Свидетели»: Дворецкий дискредитирован. Волков, скорее всего, вызовет кого-то из слуг, видевших Мирославу в коридоре. Их показания будут одинаковыми — значит, их репетировали. Нужно найти несостыковки в деталях. Люди не запоминают одинаковые детали. Если трое свидетелей описывают одно и то же событие одинаковыми словами — они сговорились. Это аксиома. Если они описывают его по-разному — значит, кто-то лжёт, а кто-то говорит правду. Нужно будет сравнить каждое слово.

Папка «Экспертиза»: Если суд назначит независимую экспертизу, след заклинания Сокрытия подтвердится. Тогда версия обвинения начнёт рушиться. Но Клыковы будут сопротивляться — они не дураки и понимают, что экспертиза им невыгодна. Значит, они попытаются надавить на судью. Или на экспертов. Или на него самого. А если они поймут, что надавить не получается, — они могут пойти на крайние меры.

Папка «Покушение»: Первая стрела была со снотворным — они хотели взять его живым. Второго предупреждения не будет. Следующая стрела будет с ядом. Или не стрела — что-то другое. Нужно быть готовым. Револьвер заряжен. Пять пуль в барабане, одна в кармане. «Адвокат Дьявола» готов к активации. Но хватит ли этого?

Он достал револьвер и проверил барабан в сотый раз. Пули — тяжёлые, отлитые из металла имперских скреп, с выгравированными статьями законов. Каждая была на вес золота. В прямом смысле — металл скреп стоил дорого, а работа ювелира, гравировавшего статьи, — ещё дороже. Он потратил почти год, чтобы получить эти скрепы: четыре месяца хождений по инстанциям, два десятка отказов, три апелляции и один судебный прецедент, который он создал, доказав, что нулевой чин имеет право на приобретение списанных материалов Канцелярии. Бюрократический ад, из которого он вышел победителем. И каждая пуля была напоминанием: закон работает. Не быстро. Не всегда. Но работает.

Артём убрал револьвер в кобуру и потёр виски — головная боль после «Зеркала» ещё не прошла, пульсировала где-то за глазами. Он знал, что это цена. «Зеркало Истины» требовало платы за каждый взгляд. Но без него он был бы слеп. Без него он не смог бы увидеть ложь в ауре Прохорова. Без него он не знал бы, что Мирослава невиновна.

Он вздохнул и толкнул дверь мужского туалета.

Туалет в Зале Истины был под стать самому зданию: огромный, отделанный белым мрамором и хромированной сталью, с зеркалами во всю стену и сенсорными смесителями. Здесь было почти торжественно — как в храме. Только вместо алтаря — ряды писсуаров. Артём невольно усмехнулся этой мысли. Храм правосудия. И туалет в нём — как напоминание, что даже у закона есть свои непарадные стороны.

В помещении было пусто. Почти.

Артём заметил его сразу — боковым зрением. Человек стоял у раковины в дальнем конце, спиной к входу. Крупный. Широкоплечий. Одет в серую форму охранника Имперского Суда. Охранников здесь хватало — десятки, если не сотни, — но этот стоял слишком неподвижно. Слишком напряжённо. Охранники в перерыве обычно расслаблены: пьют кофе, болтают, проверяют телефоны. Этот был как статуя. И руки он держал под струёй воды, которой не было.

— Добрый день, — сказал Артём, проходя к раковинам. Он встал так, чтобы видеть отражение в зеркале, и включил воду. Холодная, почти ледяная. В таком дорогом месте могли бы сделать и потеплее.

— Добрый, — отозвался тот, не оборачиваясь.

И тогда Артём заметил три вещи. Не сразу — постепенно, как пазл, который складывается сам собой.

Первое: вода из крана не текла. Охранник имитировал мытьё рук, но кран был закрыт. Руки его были сухими. Это была ошибка. Глупая, любительская ошибка. Профессионал включил бы воду.

Второе: на левой руке слабо пульсировал амулет — армейский, стандартный, но рабочий. Маскировочный контур. Такие амулеты выдавали только боевым магам и сотрудникам спецслужб. Обычному охраннику он был ни к чему. Если только этот охранник не был никем иным, как...

Третье: в зеркале отразилось лицо — и Артём узнал его. Один из охранников у ворот особняка Клыковых. Тот самый, с ритуальным шрамом на левой скуле. Тогда он стоял в воротах и смотрел на Артёма с холодным, оценивающим презрением — как смотрят на насекомое, которое ещё не раздавили только потому, что оно пока не мешает. Теперь он стоял в туалете Зала Истины и делал вид, что моет руки.

Время замедлилось.

Артём понял всё мгновенно, как понимал в прошлой жизни, когда в зале суда подсудимый вдруг бросался на конвой. Это был не страх. Это была даже не ярость. Это был холодный, кристально ясный анализ ситуации. Клыковы не стали ждать окончания процесса. Они решили убрать адвоката прямо здесь, в сердце Имперского Правосудия. Наглость, граничащая с безумием. Но именно поэтому она могла сработать. Кто заподозрит убийство в Зале Истины? Кто будет искать убийцу среди охранников? Это был идеальный план — если бы не одно «но». Артём ждал этого. Он был готов.

И всё же — почему здесь? Почему не на улице, не в подворотне, не в машине? Потому что Клыковы хотели показать: мы можем достать тебя где угодно. Даже в самом защищённом месте Империи. Это был не просто удар. Это был акт устрашения.

Охранник повернулся. В правой руке — боевой нож с зазубренным лезвием. Никакой магии: он знал, что Кристалл фиксирует заклинания. Холодная сталь — другое дело. Кристалл не видит сталь. Кристалл видит только ложь и магию.

— Ты слишком много копаешь, нулевой, — произнёс он глухо. Голос был низким, с хрипотцой — голос человека, привыкшего отдавать приказы. — Матриарх передаёт привет. Она сказала: жаль, что ты встал у нас на пути. Мог бы жить.

— Матриарх передаёт привет через убийцу? — Артём медленно отступал вдоль ряда раковин, выигрывая секунды. Он говорил спокойно, почти лениво, хотя внутри всё было натянуто как струна. — Это на неё не похоже. Когда мы встречались, она предлагала мне оленину. Очень вкусную, кстати. И кофе. Хороший кофе.

— Матриарх действует по обстоятельствам, — охранник шагнул ближе. — Ты стал проблемой. Проблемы нужно решать.

— Проблемы нужно решать в суде. С доказательствами. С адвокатом. А не с ножом в туалете. Это, знаешь ли, статья. Причём серьёзная.

Охранник не ответил. Он бросился в атаку — быстро, как и подобает боевому магу, даже не использующему Дар. Расстояние в десять метров он преодолел за пару секунд. Нож пошёл по дуге, целя в горло — профессиональный удар, без замаха, без предупреждения. Такой удар не оставляет времени на размышления. Только на рефлексы.

Артём уклонился. «Уход с линии атаки» — старый рефлекс, въевшийся в мышцы за годы тренировок в прошлой жизни. Тогда он ходил на курсы самообороны после первых угроз. Сейчас это спасло ему жизнь. Нож рассёк воздух в сантиметре от шеи — Артём почувствовал движение воздуха, холодок от лезвия. Он ушёл влево, перекатился через плечо — пиджак затрещал по швам, но это сейчас не имело значения, — и вскочил у противоположной стены. Рука метнулась к кобуре.

Охранник развернулся. Его глаза — холодные, пустые — оценили дистанцию. Он явно не ожидал такой прыти от пустышки.

— Резвый, — процедил он. — Но это тебе не поможет. Ты можешь уклоняться сколько угодно. Рано или поздно я тебя достану. Я тренировался убивать дольше, чем ты — читать свои бумажки.

— Знаешь, — сказал Артём, расстёгивая кобуру, — есть статья двести тридцать восьмая. «Нападение на представителя суда во время исполнения им служебных обязанностей карается смертной казнью на месте, без суда и следствия». Ты ведь в курсе?

— Ты не представитель суда. Ты нулевой чин. Ты никто.

— Я адвокат. По закону «О судебном представительстве» адвокат во время процесса приравнивается к представителю суда. Статья седьмая, параграф третий. Хочешь, процитирую дословно? У меня хорошая память.

Револьвер вышел из кобуры.

Старый, потёртый «Миротворец» — шестизарядный, без рун и зачарований. Воронёная сталь, деревянная рукоять, удобная, как продолжение руки. Но пули были особенные. Металл имперских скреп, статьи, выгравированные на каждом патроне. Закон в чистом виде. Закон, который можно держать в руке.

Охранник расхохотался. Смех был грубым, лающим, но в нём Артём услышал нотку неуверенности.

— Огнестрел? Против мага? — Он вскинул левую руку, и вокруг его тела замерцал полупрозрачный щит — стандартный армейский контур. — Этот контур держит автоматную очередь. А у тебя что? Девять миллиметров? Против армейской магии? Ты вообще понимаешь, насколько это смешно?

— Понимаю, — ответил Артём. — Но у меня не просто пули. У меня — закон. А закон, согласно Первоконтракту, выше любой родовой магии. Даже твоей.

Артём поднял револьвер. Ствол смотрел точно в грудь. Большой палец взвёл курок — медленно, со вкусом, с тем самым звуком, который в боевиках называют «музыкой для плохих парней». Он не знал, сработает ли это. Он никогда не проверял пули на живых магах. Только на щитах, которые ему однажды удалось достать для эксперимента. Но выбора не было.

— Статья двести тридцать восьмая, — произнёс он. — Нападение на представителя суда. Санкция — смертная казнь на месте. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

— Идиот! — Охранник бросился вперёд.

Артём нажал на спуск.

Грохот выстрела расколол тишину. Звук отразился от мраморных стен и зеркал, вернулся усиленный, как раскат грома. В ушах зазвенело, запахло порохом — резкий, едкий, перебивающий даже дорогой освежитель. Пуля ударила в магический щит — и прошла сквозь него, как нож сквозь масло.

Щит, основанный на магии рода, был ничем перед законом Империи. Артём знал это теоретически. Теперь он увидел это на практике.

Охранник не успел удивиться. Пуля вошла в грудь — не в сердце, но достаточно близко, чтобы лёгкое схлопнулось в один миг. Его отбросило к стене, как тряпичную куклу. Нож зазвенел по мрамору, отлетев в угол. Тело рухнуло, оставляя кровавый след на белом камне. Кровь была яркой, почти неестественно алой на фоне белого мрамора.

Артём подошёл, держа револьвер наготове. Охранник хрипел, зажимая рану. Магический щит погас, амулет покрылся трещинами — тонкими, как паутина. Из трещин сочился тусклый свет — магия уходила, как вода в песок.

— Ты... — прохрипел он. — Ты не пустышка...

— Я адвокат, — сказал Артём. — И я только что вынес приговор. Первый раз в жизни. Не как судья — как исполнитель.

Он приставил ствол ко лбу убийцы. В глазах охранника впервые появился страх — не перед смертью, а перед пониманием: он ошибся. Нулевой чин оказался не таким уж нулевым. Вся его жизнь — служба роду, тренировки, убийства — всё пошло прахом из-за человека в мятом пиджаке.

— Статья двести тридцать восьмая, — повторил Артём. — Санкция — смертная казнь. Приговор приводится в исполнение.

Второй выстрел прогремел громче первого. Голова раскололась, кровь и осколки костей разлетелись по мрамору, по зеркалам. Одно зеркало треснуло и осыпалось осколками — они зазвенели, падая на пол. Запах пороха смешался с запахом смерти — сладковато-металлическим, тошнотворным. Артём почувствовал, как к горлу подступает комок, но подавил его. Не сейчас. Сейчас нужно действовать.

Он опустил револьвер. Рука не дрожала. Странно — в прошлой жизни он никогда не держал оружия. Судьи в России не носят пистолетов. Но эта жизнь была другой. Здесь он научился. И сейчас, стоя над трупом в луже крови, он не чувствовал ни страха, ни отвращения. Только холодную, спокойную ярость. И странное, почти философское удовлетворение: закон работает. Даже здесь. Даже сейчас.

Он присел над телом, быстро обыскал. Никаких документов, кроме поддельного удостоверения — плохая подделка, наверняка не прошла бы проверку. В бумажнике — несколько купюр, визитка какого-то бара на окраине, ключ от камеры хранения. На внутренней стороне запястья — татуировка: скрещённые мечи в круге. Символ боевого крыла Клыковых. Артём сфотографировал её на телефон.

— Не потрудились даже свести, — пробормотал он. — Спешили. Или были уверены, что я не выйду отсюда живым.

Он выпрямился. Пиджак был в крови — и своей, и чужой. Анна будет ругаться. Она только вчера зашила рукав.

Дверь распахнулась. В туалет вбежали люди — охранники, стряпчие, оператор с камерой. Увидев кровавую картину, они замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то бросился вызывать подкрепление. Оператор, поборов секундное оцепенение, навёл камеру на тело. Артём знал: через час эти кадры будут во всех новостях.

— Вызовите полицию и Имперскую Канцелярию, — сказал он спокойно, протискиваясь мимо них. — И главу службы безопасности Суда. Здесь совершено нападение на представителя защиты. Нападавший убит при попытке оказать сопротивление.

Он обошёл застывших зрителей и вышел в коридор. За спиной поднялся шум — крики, топот, приказы. Кто-то кричал: «Врача! Срочно врача!» — хотя врачу там уже нечего было делать. Кто-то требовал перекрыть выходы. Оператор продолжаёл снимать.

Артём шёл к выходу, и в голове крутилась одна мысль: «Они попытались убить меня в Зале Истины. Значит, они в отчаянии. Значит, я близко. Очень близко. Ближе, чем они думают».

Но была и вторая мысль, более трезвая: «Если они решились на такое, следующее покушение будет ещё серьёзнее. Мне нужна защита. Серьёзная защита. Защита рода. С этого момента я не могу ходить один. С этого момента я — мишень».

Он вспомнил Вяземского. Старый князь обещал поддержку. Что ж, пришло время потребовать её в полном объёме. Не просто охрану — полноценную защиту рода. С боевыми магами. С оцеплением. Со всем, что у Вяземских есть.

У выхода его перехватил судебный пристав — запыхавшийся, взволнованный. Его лицо было красным, галстук съехал набок.

— Господин Громов! Судья Драгунова просила передать: в связи с чрезвычайным происшествием и необходимостью рассмотрения ходатайства защиты о независимой экспертизе заседание переносится на послезавтра. Явка обязательна. Она сказала... она сказала, что сожалеет о случившемся. И что усилит охрану.

— Передайте судье, что я ценю её заботу, — ответил Артём. — И что на послезавтра я буду готов.

Артём кивнул. Значит, у него есть два дня. Два дня, чтобы найти бастарда, доказать невиновность Мирославы и понять, кто за всем этим стоит. Два дня — это много. И одновременно катастрофически мало. Он уже знал, что нужно делать: сначала — архив, потом — госпиталь. Нить есть, нужно только потянуть.

У выхода из пирамиды его уже ждали. Трое магов Канцелярии — высокие, мрачные, с гербовыми печатями на лацканах. Старший — седой, с лицом, изборождённым шрамами, — шагнул вперёд. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим. Таким взглядом смотрят на опасного противника.

— Артём Дмитриевич Громов? Вы задержаны до выяснения обстоятельств. Пройдёмте с нами.

— Я не задержан. — Артём не остановился. — Я действовал в рамках статьи двести тридцать восьмой. Если у вас есть вопросы — задавайте их моему доверителю, князю Вяземскому. Я направляюсь в резиденцию Вяземских для обеспечения безопасности. Если вы попытаетесь меня остановить — я расценю это как соучастие в покушении.

Маги переглянулись. Старший нахмурился. Его рука дёрнулась к амулету на поясе — возможно, к оружию, возможно, к средству связи.

— Вы не можете просто уйти с места преступления. Это нарушение протокола.

— Это не место преступления. Это место самообороны. Преступление совершил нападавший. Я — потерпевшая сторона. И я требую защиты. Если Канцелярия не может её предоставить, я обращусь к роду Вяземских. Или вы хотите, чтобы я обратился к прессе? У меня есть фотография татуировки на запястье убитого — скрещённые мечи Клыковых. Думаю, журналистам будет интересно.

Старший побледнел. Упоминание прессы подействовало безотказно — Канцелярия боялась скандалов больше, чем магических атак. Скандал означал вопросы. Вопросы означали расследования. Расследования означали, что кто-то может потерять должность.

— Мы свяжемся с князем, — сказал он. — И с Матриархом. Будьте готовы к допросу.

— Я всегда готов. А пока — у меня два дня до суда. И я намерен их использовать.

Он сел в служебный «Мерседес» Вяземских — водитель ждал его у входа — и захлопнул дверцу. Машина тронулась. В зеркале заднего вида мелькнули огни мигалок.

Артём откинулся на спинку и закрыл глаза. Револьвер, ещё тёплый после выстрелов, оттягивал плечо. В ушах всё ещё звенело. Запах пороха, казалось, въелся в пиджак навсегда.

Первая кровь — на процессе, когда дворецкий солгал под Кристаллом. Вторая кровь — в туалете, когда убийца попытался его зарезать.

И это только начало. Он знал, что будет третья кровь. И четвёртая. Возможно — его собственная.

Он достал телефон и набрал Вяземского. Тот ответил после первого гудка — как будто ждал звонка.

— Князь. Мне нужна полная защита вашего рода. Двое боевых магов, круглосуточно. И отдельная охрана для Анны. Заседание перенесли на послезавтра — у меня есть два дня, и я не могу провести их в больнице. Или в морге.

В трубке помолчали.

— Я уже распорядился, — ответил Вяземский. Голос его звучал напряжённо, но ровно. — Двое боевых магов встречают вас у ворот. Для Анны выделен охранник. И... Громов.

— Да?

— Вы только что убили человека в Зале Истины. Завтра об этом будет говорить вся Империя. Клыковы потребуют вашей крови. Вы понимаете, что стали самой заметной мишенью в Москве?

— Понимаю. Именно на это я и рассчитываю.

— Что вы задумали?

— Если они боятся — они ошибаются. Если ошибаются — я их ловлю. Всё просто. Чем громче они требуют моей крови, тем больше вопросов возникает. Почему они так боятся одного адвоката? Что они скрывают? Я не буду отвечать на их обвинения. Я буду задавать вопросы.

Вяземский помолчал. Потом хмыкнул — невесело, но с оттенком уважения.

— Вы опасный человек, Громов.

— Я адвокат, — ответил Артём. — Это одно и то же.

Он отключил телефон и посмотрел в окно. Вечерняя Москва плыла за стеклом — огни, машины, спешащие люди. Обычный город. Обычный вечер. И где-то в этом городе люди, которые только что пытались его убить, планировали следующий ход.

Два дня. У него есть два дня. Артём не знал, кто нанесёт следующий удар. Но знал, что ответит. И знал, что ответ будет таким, какого они не ожидают.