Инквизитор-отступник

Глава 1. Секрет Мертвого города.

Старый Трактир что стоял на краю цивилизации, там, где карты заканчивались и начинались слухи. Виктор Варр сидел в углу, его бледные пальцы перебирали рассыпающийся по краям пергамент.

"Го.од у окра.ны Чёрн.. хол.ов. Врата открыты. Очис.и. "

Ни даты, ни подписи. Только древний церковный штемпель, стёршийся от времени.

Старая карга за соседним столом качала беззубым ртом:

— Давно это было... так давно, что имя того места забылось. Теперь зовут просто — Малум. Будто и не было у него другого названия...

Она закашлялась, вытирая губы тряпкой.

— А те, кто ходит туда... у них лица как пустые кувшины, а на коже — будто чернильные пятна пролились...

Виктор встал, оставив на столе монету с изображением святого, которого уже сто лет не почитали.

Дорога петляла между холмов, поросших чахлым кустарником. Вороной конь Виктора ступал осторожно — будто помнил, что под грязью скрыта древняя брусчатка.

Он заметил их у разрушенной стелы — трёх фигур, застывших как изваяния. Первый — сгорбленный, его пальцы-когти чертили по земле. Второй — высокий, неестественно вытянутый. Третий — почти человек, если не считать пустых глазниц и чёрных подтёков на коже.

— ...поздно... — прошипел высокий. Его голос звучал, как ветер в трубах заброшенного собора.

Виктор не ответил. Его меч — старый, с выщербленным клинком — вышел из ножен без звука.

Серповидный бросился первым, двигаясь скачками паука. Клинок встретил его, отсекая кисть с когтями. Чёрная жижа брызнула на камни.

Тогда ударил высокий. Его кулак обрушился на меч с силой, которой не должно быть у человека.

Сталь треснула.

Осколок лезвия, сверкнув, исчез в грязи.

Три выстрела прогремели почти одновременно. Первый — в колено серповидного. Второй — между глаз высокого. Третий — в горло того, что стоял в стороне.

Тишина.

Только дождь, смывающий столетнюю пыль с древней дороги.

Туман в Малуме был особенным – он не рассеивался с рассветом. Он висел между полуразрушенными зданиями, как гнилая паутина, пропитанная чем-то, что оставляло на камнях липкие, маслянистые следы. Узкие улочки, больше похожие на раны в теле города, петляли между покосившимися домами с выбитыми окнами – черными, пустыми глазницами, наблюдающими за путником.

Город носил это имя не всегда. Когда-то его называли иначе – имя стерлось из памяти, как стираются следы на песке у моря. Теперь же только "Малум" – "Зло" на языке забытых молитв – осталось в церковных записях да в шепотах тех, кто еще помнил.

Воздух был тяжелым, пропитанным запахом застоявшейся воды, ржавого железа и чего-то еще – сладковатого, вызывающего тошноту.

1:13 ночи.

Дождь, черный и густой, как деготь, стекал по стенам, оставляя после себя язвистые подтеки. На мостовой, среди разбитых бутылок и обрывков пожелтевших газет, лежали скелеты.

Не просто кости – искаженные, словно их владельцы пытались вывернуться из собственных тел перед смертью. Черепа были расколоты, ребра сплетены в неестественные узлы, пальцы вросли в камни мостовой, будто пытались удержаться за жизнь.

И тьма.

Она пульсировала в глазницах, сочилась из трещин в костях, тянулась нитями между ребер, словно черная паутина.

«Рейт» — так назвали его служители. Но Церковь отрицала даже это. «У тварей не бывает имён», — твердили церковники, вытравливая человечность из тех, кого сами же создали. Монстры не заслуживают имён, только прозвища — клейма, выжженные на проклятой плоти.

Он не спорил. Он просто помнил.

Его длиннополое пальто волочилось по земле, собирая пыль и нечто еще. Остроконечная шляпа скрывала лицо, оставляя видимым лишь бледный оскал черной маски и два тусклых глаза – цвета кровавой луны, лишенные блеска, но полные холодной решимости.

Револьвер. Холодная сталь, рукоять с перевернутым крестом – не вызов, не кощунство, а напоминание. Шесть патронов. Шесть возможностей исправить то, что уже нельзя назвать ошибкой.

Он знал, зачем здесь.

Церковь... поступила так, как должно было поступить.

Во имя высшей цели. Хотя никакой высшей цели не существовало...Одна ложь прикрывающая чью-то жажду власти.

Но даже "святейшие" могут не рассчитать силы.

Теперь двери между мирами дрожали, и сквозь трещины просачивалось нечто, что не должно было вырваться.

Воздух загустел.

Где-то впереди, в глубине тумана, что-то поскрипывало – словно старые кости пытались встать.

Виктор не замедлил шаг.

Пальцы коснулись рукояти револьвера.

Готов.

Туман перед ним вздрогнул, когда из него вырвались первые три фигуры. Их кожа, покрытая черными язвами, пульсировала в такт несуществующему сердцу. Позвоночники неестественно изгибались - один скрюченный, как сломанный серп, другой вытянутый в двухметровую тень, третий почти человеческий, если не считать пустых глазниц.

Рука Виктора молнией сорвала револьвер с бедра. Три выстрела грянули почти одновременно. Три головы взорвались черной пылью.

Но туман уже шевелился, рождая новых преследователей. Их было восемь. Двое ползли по стенам, как пауки, их длинные пальцы с когтями впивались в камень. Трое мчались по мостовой, неестественно вытянутые ноги покрывали расстояние за несколько прыжков.

Виктор отпрыгнул назад, одновременно вытряхивая стреляные гильзы. Его пальцы проворно вставили шесть новых патронов - серебряных, с выгравированными крестами. Барабан щелкнул, как раз когда первый Опустошенный прыгнул.

Выстрел в упор. Череп разлетелся, брызги черной жидкости обожгли пальто. Второй выстрел - и еще одно существо рухнуло. Но третий успел зацепить когтями - полосы крови брызнули из-под разорванного рукава.

Кровь казалась неестественно яркой на фоне бледной кожи. Рана начала стягиваться почти сразу, но Виктор уже рванулся вперед. Его нож - длинный, с гардой в виде креста - сверкнул в тусклом свете, отсекая голову очередной твари.

С крыши обрушились еще двое. Виктор резко развернулся. Четвертый патрон. Пятый. Шестой. Два тела рухнули, но третий Опустошенный вцепился в плечо.

Боль пронзила тело, но уже через мгновение превратилась в далекий звон. Зрачки расширились, дыхание участилось - движения стали резче, яростнее, безрассуднее. Он уже не чувствовал новой раны на бедре, когда выхватил флягу со святой водой и плеснул содержимое в лицо последнему существу.

Тварь завизжала, ее плоть начала пузыриться. Нож закончил дело, пронзив глазницу.

Тишина. Только тяжелое дыхание Виктора и капли крови на камнях. Его раны уже затягивались, оставляя лишь розовые следы. Он медленно перезарядил револьвер, считая оставшиеся патроны - 30 в запасе. Фляга опустела наполовину.

Где-то в глубине тумана снова зашевелилось. Виктор сжал рукоять ножа - на стальной гарде остались царапины от когтей. Он двинулся вперед, к почерневшему шпилю церкви, оставляя за собой кровавые следы на камнях.

Пепел хрустел под сапогами, когда Виктор шагал по мертвому городу. Впереди, в конце улицы, зияла черным провалом ветхая церковь. Ее некогда белые стены теперь покрывали грязные подтеки, а из дверного проема сочилось... что-то. Не тьма, а нечто более страшное — сама пустота, обретшая форму.

Голоса преследовали его:

— "Верните мне сына!" — рыдала женщина у колодца, ее пальцы судорожно сжимали ведро. — "Он просто пошел на утреннюю службу..."

Виктор прошел мимо. Когда он обернулся, на месте женщины осталось лишь ржавое ведро, медленно раскачивающееся на ветру.

Из переулка доносился шепот разговора:

— "...пастырь Анхель говорил, что ритуал..."

Голос резко оборвался, будто кого-то заткнули.

Церковь приближалась. С каждым шагом воздух становился гуще, а в висках нарастал гул — будто десятки голосов пели псалмы наизнанку.

У самого входа Виктор остановился. Каменные ступени были исцарапаны глубокими бороздами — словно кто-то волочил по ним тяжелые цепи. Над дверями сохранилась надпись: "Hic est porta Dei", но последняя буква была тщательно зачеркнута.

Из-за дверей доносилось приглушенное бормотание на языке, который нельзя было назвать человеческим.

Пальцы Виктора автоматически проверили револьвер — шесть патронов в барабане, тридцать в запасе. Нож на поясе слегка подрагивал, будто чувствуя приближение чего-то чуждого этому миру.

Дверь скрипнула с протяжным, почти живым звуком, когда он толкнул ее.

Виктор переступил порог церкви. Теплый воздух окутал его, пахнув воском и ладаном. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь витражи, окрашивал толпу прихожан в библейские цвета. В центре стоял Пастырь Анхель, его руки благословляли старушку, чьи пальцы дрожали, цепляясь за его рясу.

Его глаза не моргали. Зрачки — слишком большие, черные, будто две дыры в мироздании.

Церковь вздохнула.

Штукатурка посыпалась, как перхоть с мертвеца. Ладанный дым свернулся в черные жилы, поползшие по стенам.

Пастырь исчез.

Из-под алтаря выползли трое.

Первый — скелет в парче. Его пальцы срослись в розги, на концах которых засохла кровь. Второй — раздутый, как бурдюк, живот колыхался, наполненный чем-то черным. Третий — высокий, с оторванными руками. Его кулаки висели в воздухе, а плечи будто были пришиты невидимыми нитями к его телу.

Скелет взмахнул розгами. Виктор отпрыгнул вбок — удар пришелся в пустоту, разнеся скамью в щепки. Толстый монах закашлялся, и из его рта вырвался фонтан черной жижи. Виктор нырнул за колонну. Жидкость разъела камень с шипением, но не задела его.

Высокий атаковал — кулак пробил стену в сантиметре от головы Виктора.

Они действовали слаженно, словно единый механизм.

Виктор выстрелил в скелет. Пуля разнесла ребра, но монах не упал. Кости зависли в воздухе, медленно стягиваясь обратно. Толстый плюнул снова. Виктор перекатился, но капли прожгли плащ. Боль пронзила бок, но кожа уже начинала регенерировать.

Высокий ударил в спину.

Хруст. Ребро треснуло.

Виктор захрипел, но уже чувствовал, как кость вставала на место, мышцы сплетались заново, а кровь во рту сгущалась, прекращая течь.

Скелет восстановился и атаковал снова. Розги хлестнули по руке — кожа слезла лоскутами. Виктор выстрелил в упор. Череп взорвался черной пылью.

Толстый плюнул в его сторону. Виктор отскочил, но капля попала на кисть. Шипение. Плоть на руке обуглилась. Боль была невыносимой, но краткой — новая кожа уже нарастала.

Высокий занес кулак для последнего удара.

Виктор швырнул флягу со святой водой.

Плеск.

Монах застыл. Его лицо пузырилось, трескалось, рассыпалось в прах.

Толстый начал собирать жидкость внутри себя, как вдруг Виктор сделал два точных выстрела в ноги, после чего добил упавшую тушу еще двумя пулямии

Толстый лопнул, черная жижа залила пол. Скелет рухнул, кости превратившись в пыль.

Церковь трещала по швам.

Виктор стоял, прислушиваясь к собственному телу. Ребра срослись. Рука заживала — новая кожа блестела на свету. Глаза, на секунду ослепшие от боли, снова прояснились.

Виктор поднял шляпу с каменных плит, и пыль закружилась в луче света, падавшем через разбитое окно. Его взгляд скользнул по пустым скамьям, покрытым серым налетом времени, к дальнему углу храма, где в полумраке угадывались очертания двери.

Он двинулся вперед, его шаги глухо отдавались под сводами. С каждой секундой дверь проявлялась из тени все четче - массивная железная плита, вся покрытая рыжей ржавчиной, будто проржавевший надгробный камень. Петли, вросшие в каменную кладку, потемнели от времени, их металл покрылся патиной, напоминающей окислившуюся кровь.

Виктор остановился перед дверью, ощущая исходящий от металла холод. Ржавчина узорами расползалась по поверхности, словно морозные цветы на стекле. Внизу, у самого порога, лежала рассыпавшаяся цепь - ее звенья намертво срослись в единую ржавую массу.

Дверь молчала, храня свою вековую тайну, и только слабый запах окислившегося металла витал в воздухе, смешиваясь с запахом сырости и ладана, въевшегося в камни за долгие годы.

Он ненавидел этот запах ладана - он пах лицемерием.

Он уперся плечом, мышцы напряглись до дрожи, но дверь не шелохнулась.

Из-под нее сочился звук. Хор. Не молитва — что-то искаженное, будто дети пели псалом задом наперед. Голоса звенели неестественно высоко, срываясь на визг.

Ответившая дрожь прошла по позвоночнику. Виктор осмотрел зал — в груде обломков лежало тело высокого монаха. Его пальцы, даже в смерти, сжимали ключ.

-

Ключ повернулся с противным скрипом, будто механизм десятилетиями не смазывали. Железная дверь подалась неохотно, ее нижний край прочертил в пыли глубокую борозду.

Лестница вниз выглядела так, будто ее вырубали в спешке. Ступени разной высоты — то по колено, то едва заметные выступы. Стены кривые, с торчащими кусками необработанного камня. Потолок местами опасно просел, грозя обвалом.

Воздух густел с каждым шагом. Сначала пахло сыростью, потом — медной монетой, а у самого низа запах стал сладковато-гнилостным, как испорченный мед.

На стенах... Виктор провел пальцами по шершавой поверхности. В щелях между камнями торчали — он присмотрелся — маленькие ногти. Вырванные с мясом, некоторые с присохшими каплями крови. Чем ниже спускался, тем больше их было.

Подвал открылся перед ним во всей своей ужасающей простоте. Два ряда клеток, столько, что в полутьме нельзя было сразу сосчитать. В некоторых — пусто. В других...

Виктор подошел ближе. В первой клетке лежал скелет, прижавшийся спиной к дальней стене. Пальцы костлявых рук впились в прутья, словно он до последнего пытался раздвинуть их. Череп был запрокинут, рот открыт в беззвучном крике.

В следующей — тело скрючилось в углу, согнутые ноги прижаты к груди, как будто человек пытался стать меньше, спрятаться. Кости пальцев были обломаны, словно он царапал каменный пол до тех пор, пока не стер их до суставов.

Дальше — еще страшнее. Остов сидел, обхватив колени, но позвоночник неестественно выгнут, будто в последний момент его выкрутила судорога. На прутьях клетки темнели засохшие полосы — следы отчаянных попыток вырваться.

Он двинулся вдоль ряда. Примерно через десяток клеток картина изменилась. Здесь костей не было — только темные пятна на полу и стенах, да странные царапины, будто кто-то пытался выдолбить камень голыми руками.

В дальнем конце подвала, там где тьма была особенно густой, возвышалась массивная дубовая дверь. Не менее двух с половиной метров высотой, с коваными железными накладками. Даже в полутьме было видно, как вековая пыль осыпалась с ее поверхности при его приближении.

Когда он толкнул дверь в подвал церкви, время дрогнуло.

Воздух стал густым, как сироп. Виктор видел сразу два слоя реальности, наложенные друг на друга:

На поверхности — благочестивая картина:

Пастырь Анхель в белоснежных одеждах, его лицо — образец святости. Дети в ритуальном кругу стоят вокруг чаши с благоговейными лицами.

Но Виктор видел истину:

Те же черты лица — только теперь явственно проступала ложь в каждой морщине. Добрые глаза — с зрачками, расширенными до неестественных размеров.

Дети не стояли в благоговении. Их рты были раскрыты в беззвучных криках.

Анхель повернулся. Улыбнулся.

Той самой улыбкой священников, такой знакомой...

Выстрел грянул прежде, чем эхо улыбки успело рассеяться.

Ритуальная чаша разлетелась.

На месте Пастыря Анхеля возникло - Оно

Двухметровое тело, обтянутое бледной, почти прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали черные прожилки. Крылья — не перья, а сгустки ночи, постоянно движущиеся, переливающиеся. Лицо... почти человеческое, если не считать улыбки. Слишком широкой, до самых мочек ушей, обнажающей три ряда мелких, острых зубов.

Но главное — живот. Вернее, его отсутствие. На месте живота зияла бездна — черная пустота, в которой мерцали звезды. Только это были не звезды. Они двигались. Смотрели.

Виктор выстрелил первым.

Три серебряные пули с крестами прошили воздух. Первая — в грудь. Вторая — в горло. Третья — прямо в зияющую бездну. Ангел даже не дрогнул. Его улыбка стала шире.

— Игрушки? — голос был сладким, как испорченный мёд. Его пальцы погрузились в дыру на животе, копошась в чем-то нездешнем.

Виктор не ответил. Он выстрелил еще раз — в глаз. Ангел исчез.

Шелест крыльев за спиной — Виктор бросился в сторону, и черный меч, только что появившийся из пульсирующей бездны, рассек его прикид вместо позвоночника. Лезвие меча пульсировало тем же мерцанием, что и бездна.

Ангел парил под сводами, вытаскивая из своей бездны черный шар с мерцающими точками.

— Посмотрим, как ты... — он не договорил.

Виктор выстрелил в запястье. Шар исчез, не успев упасть. Вторая пуля — в плечо. Ангел взревел, но не от боли — от ярости. Его крылья расправились во всю ширь, задевая стены подвала.

Атака была молниеносной. Черный меч пронзил живот Виктора насквозь. Кровь — алая, слишком алая — брызнула на камни. Виктор не закричал. Его пальцы сжали флягу со святой водой.

— Это... — начал Ангел.

Виктор вылил содержимое прямо в зияющую рану на животе существа.

Рев потряс подвал. Ангел отпрянул, его крылья били по воздуху в конвульсиях. Кожа вокруг раны пузырилась, чернела. Виктор выстрелил трижды — все пули в бездну. Его собственная рана уже затягивалась, мышцы срастались с хрустом, но медленнее, чем обычно.

Ангел подлетел с такой скоростью, будто телепортировался за спину. Меч вошел под лопатку, выйдя через грудь. Виктор упал на колени, но его рука была твердой, когда он всадил нож в глаз существа.

— Достаточно! — взревел Ангел, вырывая нож. Его улыбка стала еще шире, теперь занимая пол-лица. Из бездны появился второй меч.

Виктор перекатился, оставляя кровавый след. Его револьвер щелкнул — последний специальный патрон. Серебро, на три недели оставленное в святой воде. Выстрел.

Взрыв ослепительного света.

Когда Виктор смог снова видеть, Ангел лежал на спине. Его крылья обуглились, бездна на животе пульсировала, сжимаясь и разжимаясь, как раненое сердце. Виктор попытался подняться, но ноги подкосились. Он рухнул рядом с поверженным ангелом, его регенерация работала на пределе. Кровь сочилась из полузаживших ран, дыхание стало хриплым.

Он лежал на спине, глядя в черный потолок подвала. Рука медленно потянулась к револьверу. Еще один патрон. Последний.

Выстрел прозвучал глухо. Ангел дернулся и затих навсегда.

Тьма сомкнулась над сознанием, как ледяная вода, смывая реальность в кроваво-красный туман.

Последнее, что он ощутил - хруст собственных рёбер под ударами, солоноватый вкус крови на губах. Потом - провал.

И вот он снова здесь...

Камень. Холодный, отполированный тысячами прикосновений, будто впитавший в себя отчаяние.Лишь одна стена отличалась от остальных — вместо грубых плит здесь зияла решётка, ржавая до основания, но не сдавшаяся времени. Её прутья, как чёрные зубы, рассекали пространство, не оставляя надежды на побег.

Я сидел, прижавшись спиной к холодным железным прутьям, стараясь занять как можно меньше места. Где-то в темноте капала вода, её медленный, размеренный звук смешивался с далекими криками. Детскими криками.

Я закрывал уши ладонями, но это не помогало.

Тело помнило всё.

Каждый щелчок хирургических инструментов.

Каждый момент, когда они гоняли что-то кипящее мне по венам.

Каждый раз, когда меня заставляли глотать что-то тёплое и горькое, а потом держали, пока я не переставал дёргаться.

Но разум... разум отказывался верить. Он убегал, прятался в уголках сознания, где не было боли, где можно было просто... исчезнуть.

Я сжался в комок, стараясь не дышать.

Смерть, — шептал мне разум.

Быстрая. Лёгкая. Лучше, чем это.

Из темноты донёсся новый крик — высокий, пронзительный, обрывающийся на полуслове.

И затем... тишина.

Тишина была хуже.

Я впился пальцами в колени, чувствуя, как дрожь пробирается всё глубже, под кожу, в самые кости.

Пожалуйста... пусть в этот раз это будет не я.

Но шаги уже раздавались в коридоре.

Медленные.

Тяжёлые.

Знакомые.

Я закрыл глаза.

И снова начал молиться о смерти.

Шаг.

Шаг.

Шаг.

Звук менялся с каждым приближением - то металлический лязг кандалов, то мокрый хлюп разлагающейся плоти. В темноте коридора что-то ковыляло, причудливо искажая походку, будто училось ходить заново.

Запах ударил в ноздри - сладковатая гниль, перемешанная с медью свежей крови. Виктор резко открыл глаза.

Удар.

Молниеносная боль пронзила ногу - кость треснула с сухим хрустом. Инстинктивный бросок в сторону. Каменный пол, липкий от чего-то тёмного.

Он был здесь.

В той самой склепообразной комнате, где проводили ритуал. Где стены дышали, а свечи горели чёрным пламенем.

Боль пылала в сломанной ноге, но Виктор почти улыбнулся. Кошмар из прошлого - всего лишь воспоминание. Пусть и вырвавшееся наружу с яростью загнанного зверя.

Чёрный револьвер лежал в луже крови. Пальцы схватили холодную рукоять, механические движения - щелчок экстрактора, шесть гильз со звоном упали на пол, шесть новых патронов встали на место.

Опустошённый уже падал на него, когда пуля пробила лобную кость. Череп лопнул, как перезрелый плод.

Виктор поднялся, игнорируя протестующую ногу. Кость уже срасталась - он чувствовал, как осколки встают на место, скрежеща друг о друга.

Пастырь лежал неестественно, его спина выгнута дугой, будто кто-то пытался сложить тело пополам. Из разорванной рясы торчал угол книги - кожаный переплёт, почерневший от времени и чего-то ещё.

Виктор вырвал её одним движением. Страницы шелестели, как крылья мёртвых насекомых.

"Найдено", - промелькнуло в голове.

Лестница наверх петляла, как кишки. Каждая ступень отзывалась болью, но Виктор шёл, сжимая книгу в окровавленной руке.

Выйдя из подвала, Виктор замер.

Свет.

Он пробивался сквозь разбитые витражи церкви, ложился на запылённый алтарь, на потрескавшиеся фрески святых с выколотыми глазами. Впервые за десятилетия это проклятое место знало не только тьму.

Ирония, — мелькнуло в голове. Освящение руин.

Дверь подалась с тихим стоном.

Их было много.

Опустошённые стояли полукругом у края площади, там, где плиты треснули, обнажив чёрную, пульсирующую жилу, медленно исчезающую из нашего мира — последний след Бездны в этом месте. Они не двигались, лишь их головы поворачивались синхронно, следя за ним пустыми глазницами.

Пять патронов.

Пустая фляга.

Нож на поясе.

Первый — тот, что с вытянутыми, как у паука, конечностями — взвыл и бросился. Его рёв разорвал тишину, и сразу же остальные ринулись следом, спотыкаясь, падая, но не останавливаясь.

Выстрел.

Голова длинного разлетелась на куски, чёрная жижа брызнула на мостовую.

Второй.

Следующий — коренастый, с ртом во всю грудь — рухнул, сражённый в колено, но тут же пополз вперёд, царапая камни когтями.

Три. Четыре. Пять.

Каждый выстрел — точный. Каждый патрон — на вес золота.

Барабан щёлкнул, опустев.

Виктор вложил револьвер в кобуру одним движением. В следующее мгновение нож был уже в его руке — длинный, с гардой в виде креста, весь в зазубринах от прошлых боёв.

Он сам пошел на встречу.

Серповидный метнулся вперед — неестественно быстрый, как сорвавшаяся с цепи тень.

Одно мгновение — он был в пяти шагах.

Другое — его искривленный позвоночник уже согнулся в прыжке, когтистая лапа взметнулась, целясь в голени Виктора.

Но клинок уже падал сверху.

Тяжелый удар — будто топор дровосека, рубящий сырое полено. Лезвие вошло в темя с мокрым хрустом, рассекая гнилую плоть, пока не уперлось в зубы. Череп разошёлся на две части, как перезрелый плод, и черная жижа брызнула на сапоги.

Одержимый ,коренастый, с руками, как дубовые сучья, ударил сбоку. Виктор подставил предплечье — кость треснула, но не сломалась. Силы хватило лишь на то, чтобы его отбросило на шаг назад.

Шаг вперёд.

Нож — в глазницу второго.

Лезвие вошло легко, слишком легко, будто пробивало не кость, а гнилую тыкву. Но когда Виктор рванул руку назад, сталь лопнула у самой гарды.

— Чёрт.

Половина клинка осталась торчать в подобии черепа. Опустошённый дёргался, как марионетка, но уже падал.

Ножны, — мелькнуло в голове. Виктор сунул туда обломок автоматически, даже не глядя.

Последний.

Высокий, с вывернутыми рёбрами. Его пальцы скрючились в когти, губы шевелились, беззвучно повторяя что-то.

Патронов нет.

Ножа нет.

Виктор сжал кулаки.

Он сам бросился вперёд...

Пепельный ветер шевелил полы пальто Виктора, когда он шагал по раскаленным камням Малума. Город был мертв – не просто разрушен, а выпотрошен, словно после вскрытия. Стены домов почернели, но не от огня – от чего-то более древнего, что оставила после себя Бездна.

Когти Опустошенного уже впивались в плащь Виктора, когда из груди твари вырвался ослепительный клинок. Лезвие светилось холодным, неестественным светом – не огненным, а как лунный луч сквозь церковное стекло. Оно оставило на плече Виктора тонкий порез, из которого выступила капля алой, слишком яркой крови.

Тварь рассыпалась в прах, и за пеплом показалась фигура в доспехах, отполированных до слепящего блеска.

Паладин.

Его латы были безупречны – ни царапины, ни пятна крови. Золотой крест, вплавленный в грудную пластину, сиял, будто только что освященный. За спиной развевался плащ цвета свежей раны, с вышитым золотым драконом, пожирающим собственный хвост.

— Пёс, — бросил он, даже не взглянув на Виктора. Прошел мимо, нарочно толкнув плечом. — Беги в будку. Здесь теперь наши владения.

Паладины уже заполняли улицы. Они не сражались – они очищали.

Один поджигал трупы Опустошенных голубым пламенем. Другой разбрасывал по мостовой зерна черного порошка – где они падали, камень трескался с хрустом костей. Третий вырезал что-то на стене дома – не символ, а число.

— Пёс!

Тот же паладин. Теперь он стоял дальше, за спиной у Виктора.

— Книга.

Виктор медленно повернул голову. Маска скрывала лицо, но не глаза – в них было слишком много для простого инквизитора.

Паладин замер. Его пальцы сжали эфес, но меч остался в ножнах.

— Ладно, — резко сказал он. — Мы сами...

Он не договорил. Виктор уже отвернулся, шагая прочь – к своему коню, к дороге, к тени, где под потертой кожей куртки лежал груз тяжелее свинца.

Книга.

Паладины не смогут найти ее. Не должны были.

Черный жеребец встретил его тревожным ржанием. Виктор вскочил в седло, не оглядываясь на горящий город.

Но он знал – этот паладин запомнил его взгляд.

А значит – это не конец.