Инквизитор. Охотник на попаданцев #6

Глава 1

Эта шестая книга «Инквизитор. Охотник на попаданцев #6».

Первую читать тут: https://author.today/reader/572181

Открыл глаза.

Надо мной темнел знакомый свод, а вдоль стены под плитами журчала вода от горячего ключа. Спальня у старика. Лежал я на знакомой койке с пружиной, слегка выпирающей у левого бока.

Прислушался к телу, перебирая внутри себя всё по порядку. Уши слышали, дышалось легко. Я согнул пальцы: в порядке, ничего не повреждено. Последнее, что я помнил, это лёд, к которому примёрзла ладонь. Во рту чувствовался вкус рыбного бульона, хотя последний раз я ел ещё у порога третьего испытания остаток лепёшки, засохший в сухарь.

По привычке поднял левое запястье и потянулся к нему правой рукой. Пусто. Всю осень и зиму я начинал утро с того, что заводил часы, а заодно смотрел в окошко календаря, считая дни до даты, когда наконец смогу вернуться к работе.

На табурете у изголовья нашлись револьвер с пустым барабаном, кошель с макрами, жестянка с Санькиными таблетками, рунный нож и медальон археолога с указателем на нуле. Рядом стопкой сложили мою одежду, чистую и сухую. Сверху, свёрнутый вчетверо, шарф. Я взял его, подержал в руках и положил обратно.

На соседней койке сидел Санька и рисовал в блокноте: пролом во льду, трещины звездой. Живой. По его шее шли две красные полосы, оставшиеся от обруча подчинения.

Я потянулся к шву, не думая, как тянутся в карман за ключом, что лежит там всегда. Пусто. Санька сидел в двух шагах, жилка на шее билась, а шва, что держал нас с ним всю зиму, больше не было.

Карандаш остановился. Санька поднял глаза.

— Игорь! — блокнот съехал с колена. — А Антон Сергеевич так и говорил: сам проснёшься, когда починишься. Маг жизни, мол, во сне штопается, сон ему лучше всякого лекаря.

Спал я, судя по всему, ночь. Ну, может, ночь с хвостиком.

— Утро уже? — хриплым заспанным голосом спросил я.

— Какое утро, — Санька подобрал блокнот. — Четвёртые сутки дрыхнешь.

Я провёл ладонью по подбородку. Ещё немного, и мою щетину можно будет назвать бородкой. В храме я прикидывал время по чужой щетине. Теперь вот по своей.

— Мы тебя рыбным бульоном с ложки поили. Глотал исправно, а глаз не открывал. Ты под вечер вниз ушёл, а вынырнул к полудню, это почти сутки. Антон Сергеевич от колодца так и не отошёл. А мы с Тихоном по очереди к дому на снегоходе гоняли, отогреться.

Он встал, подошёл и сжал моё плечо.

— А днём колодец сложился, грохоту было… — Санька снова присел на край соседней койки. — А минут через пять как бахнет! Метрах в трёхстах, — он раскрыл блокнот и ткнул карандашом в свой рисунок. — Мы туда. А ты там у пролома лежишь. Тихон лёд вокруг растопил, иначе отдирали бы тебя не пойми как. Дома прямо в одежде в ванну засунули. Я спросил Антона Сергеевича, не сваришься ли ты, а он: тут холоднее, чем в чайнике.

Шуток старик, похоже, не меняет.

Я глянул на табурет, на стопку своей одежды.

— Это Тихон, — Санька проследил за моим взглядом. — Воду через неё прогнал, а потом обратно вытянул, до капли. Минута — и одежда чистая и сухая.

Выходит, эти трое почти сутки ждали на льду. По моим расчётам, в храме время шло полсуток на минуту: гости вошли в колодец на четверть часа раньше меня, а внизу оказались на восемь дней впереди. Внутри я пробыл четверо суток, снаружи должны были ждать минут десять. Не сходилось.

— Я за Антоном Сергеевичем! — Санька резко вскочил и уже в проёме заорал: — Антон Сергеевич! Игорь очнулся!

Через минуту не спеша вошёл старик, вытирая руки о штаны. Постоял у койки, посмотрел на меня, и впервые за полгода я поймал его щуп: он скользнул по верхнему слою и тут же ушёл.

— Ну вот. Наконец-то поправился.

Санька маячил у него за плечом.

— Полностью? — спросил Жимин.

— Полностью, — кивнул Никодимов.

— Это ж… Обморозился, воды наглотался, взрывом приложило, а через четыре дня как новый. Ничего себе! И всё без эликсиров, только благодаря источнику?

— На то он и маг жизни, — буркнул старик. — Сань, ступай-ка на кухню, приготовь Игорю поесть. Нормального. Хватит его бульонами кормить.

Парень убежал, а старик сел на край соседней койки.

— Рассказывай, что там было.

Я рассказал сухо, без прилагательных, как пишу рапорт начальству. Старик слушал, глядя в пол, и только в конце, когда дело дошло до кристалла, поднял глаза.

— Все три, значит, — сказал Никодимов, когда я замолчал. — Я знал, что у тебя получится.

Он всё это время просидел у колодца, ожидая моего возвращения. Я посмотрел на лампу и улыбнулся.

— Санька сказал, что вы меня сутки ждали. А по моему счёту снаружи и часа пройти не могло.

— Мало ли что по твоему счёту. Там на каждом испытании своё время. На первом бежит, на втором тише, а на третьем почти как у нас, — старик махнул рукой. — Я тебе не часовщик.

А потом вдруг выпрямился, вытянул вперёд растопыренную ладонь и начал загибать пальцы.

— Двадцать девятую ты на сторожах сдал, тридцатую на Саньке, тридцать первую в пурге. Тридцать вторую глаз принимал, тридцать третью подкладкой, тридцать четвёртую на слое. А тридцать пятую, выходит, на покойнике, — он посмотрел на зажатые пальцы и хмыкнул, выпрямляя их. — Весь курс на практике сдал. Так я никого не выучивал. Ты первый.

— Сколько во мне теперь?

— Седьмой уровень. А по объёму уже на две трети к восьмому подходишь, — старик покачал головой. — Это много. На новом уровне самое трудное — с места сдвинуться, иные всю жизнь так стоят. А я ведь думал, что у тебя шестой — потолок. Дошёл ты до него и встал, так бывает: выше того, что от отца с матерью досталось, не прыгнешь. А храм, видать, тебя с места-то сдёрнул. Похоже, порода тебя больше не держит.

— Шов у меня пропал. На Саньке. Ещё внизу.

— А, это, — старик потёр колено. — Обруч корни в голову пускает, по ним поводок и ходит. Я, пока снимал, подчистил. Ну и твоё задел, самую малость.

Я закрыл глаза и пошёл щупом за стену, в зал, где Санька гремел посудой, к нему на верхний слой, туда, где у меня всегда сидел конец шва. Место отыскал сразу, только край у него стал другой: был ровный, как срез, а теперь со свежей выемкой, будто прошлись напильником. Вот мой конец и не ложился. Так бывает, когда в замке сменят штифт: ключ прежний, от той же двери, а не открывает. Я подогнал свою сторону под выемку, примерил, сдвинул на волос и примерил снова. На третий раз легло. И я опять увидел нить, которая тянулась к парню. На том конце часто билось сердце: Санька у плиты торопился.

Из зала донеслось:

— Игорь, это ты, что ли? Хватит, щекотно!

Хотелось спросить, что ещё старик там подточил, заодно. Не спросил.

— А отсутствие магии? Раньше каждый раз источник в ноль уходил. А сейчас нет.

— Кто ж его знает, — старик пожал плечами. — Может, отложился на время, посидишь потом ещё без магии. А может, и обойдётся. Как оно с этими кристаллами, толком никто не знает. Я одного только человека знаю, кто кристалл брал. Можешь у неё спросить при случае…

Он улыбнулся, не договорив, поднялся и ушёл в зал.

Потом пришёл Санька с ложками и стопкой оладий, толстых, с одного бока чёрных. С ним, пригнувшись в дверях, вошёл Тихон с кастрюлей на вытянутых руках.

Над ним горел сизый контур. А на шее, под расстёгнутым воротом, был обруч подчинения в два пальца шириной.

Я взял с табурета медальон. Указатель стоял на нуле, но обруч на Тихоне не спал. Выключенный он едва теплился бы, а этот грел ровно, как плита на малом огне.

— Игорь, не крути, — Санька забрал у меня медальон и положил обратно на табурет. — Он ему теперь не указ. Я блок перебрал.

— Чего ты сделал?

— Блок перебрал, — Жимин отвёл взгляд в пол. — Монополия на производство ошейников у Пестовской мануфактуры, а всем, что касается зельеварения и антимагии, ведает мой род. Я, считай, на этих производствах под верстаками вырос. А в двенадцать лет на спор разбирал и собирал с завязанными глазами.

Ошейник, едва не задушивший Саньку внизу, делали на производстве его рода. Вот это номер. Теперь понятно, почему родовой фонд Пестовых в архиве держат под литерным грифом: вместо дел одна карточка с надписью «Выдача по особому разрешению». Ошейники, антимагия, — всё, на чём держится броня по всем кольцам, такое и прячут под замок. А гриф, если вспомнить, лёг больше шестидесяти лет назад, почти тогда же, когда антимагии в империи вдруг стало много.

— Тихон первым вышел из колодца, — парень кивнул на водника. — Сказал Антону Сергеевичу, что я внизу в обруче и надо спасать. Так что меня на ступенях уже ждали.

— Но как ты освободился?

— Антон Сергеевич изнутри держал, чтобы обруч в голове ничего не порвал, а я снаружи замок вскрыл. По-другому никак: снаружи мастер нужен, изнутри менталист. Вот мы и сработались.

Тихон поставил кастрюлю на пол и сел на койку напротив, руки на коленях.

— А на нём зачем? — спросил я.

Жимин потёр полосу на горле.

— Он про выход из секты заговорил. Позавчера, за ужином. А я как услышал… — Санька тронул своё запястье, где ещё летом была татуировка с щупальцем. — Я ж помню, как оно бывает. Метка такого не прощает. Вот я на Тихона обруч и надел, а он не спорил. Обруч ему источник прижимает и волю, только волю не всю: я в настройках поковырялся, чтобы давил лишь на то, что метка сочтёт изменой. Он теперь не сможет ни рассказать о сектантах, ни решиться на что-то, и метке придраться не к чему, спит.

Тихон кивнул.

В дверях появился Никодимов, оглядел кастрюлю на полу, ложки на одеяле и нас троих.

— Это что ещё за трапезная? Здоровый он, сам до стола дойдёт. Нечего тут крошить. А ну, все в зал!

Тихон молча подхватил кастрюлю. За столом старик разложил по мискам макароны по-флотски. Первую ложку я проглотил, не жуя, а дальше заставил себя есть медленнее: живот после четырёх суток на бульоне спешки не терпит.

Старик доел первым и отставил миску.

— Сегодня отъедайся, отдыхай, — сказал он мне и кивнул на Тихона. — А завтра займёмся.

После ужина я вышел подышать. Мороз после пещерного тепла сразу прихватил ноздри, воздух резал горло. Над заливом стояло сияние: зелёные полосы медленно перекатывались от одного края неба до другого, как бельё на верёвке под ветром. Света хватало, чтобы разглядеть торосы на километр, а то и дальше: каждый с чёрной тенью, хоть считай. Пролома, из которого я вынырнул, видно не было: за четверо суток его затянуло, и залив снова лежал одним полем, белым до самого горизонта.

Я заглянул в источник. Старик не ошибся: седьмой, и примерно на две трети подходит к восьмому.

Вернувшись в зал, я застал Тихона с Санькой за тренировкой водной магии, они отрабатывали быстрые переходы воды из одного агрегатного состояния в другое. Я снял куртку, повесил у входа на крючок и остался там. Тихон держал над ладонью шарик воды с грецкий орех, больше обруч ему не давал. Шарик схватывался льдом, рассыпался паром, снова собирался водой, и всё это за один вдох. Санька повторял за ним на полсчёта позже, лёд у него выходил мутный, с трещиной, а пар норовил уйти вбок. Говорили они при этом вполголоса, и до входа долетал только гул. На какой-то фразе Тихона Санькин шарик сорвался с ладони и расплескался по полу. Шов донёс, как у Саньки сбилось сердце. Он собрал воду с камня обратно в шарик и долго не мог свести её в лёд.

На запястье у сектанта виднелось одинокое щупальце. Сизый контур лежал на воднике ровно и плотно, как пар над полыньёй. У Саньки такой же, только тусклее. Я бросил взгляд на свою руку: она тоже светилась сизым, наравне с Санькой, а может, и чуть слабее.

Тихон заметил мой взгляд и опустил руки.

— Смотришь, — сказал он. — Спросить хочешь, так спрашивай. У нас за спрос не бьют.

— Где это «у вас»?

Тихон помолчал.

— Я здешний. А родители — нет.

Больше он ничего не добавил, а я не тянул.

Фиолетовый — чужой на месте хозяина. Красный — двое в одном теле. А сизый…

Санька берёт воду по-чужому, эту школу он вынес от иномирца, сидевшего в нём. Тихона той же школе учили с малолетства, родители, а они не отсюда. У обоих в руках чужое умение. А у меня контуры. Чужого в человеке вижу с порога, а другие маги жизни и вплотную не замечают. Никодимов, и тот не видит, он читает.

Вот и светится. Над Тихоном, над Санькой и надо мной: чужое умение.

Старик сидел за столом, неторопливо потягивал чай и смотрел на сектанта. Обруч он видел, щупальце видел, а вот контур нет. Ему я ничего не скажу. Впрочем, как и остальным. Хотя… Я отмахнулся от этих размышлений и пошёл спать.

Утром старик посадил Тихона на лавку у очага. Санька встал сзади, готовый открыть обруч. Меня Никодимов поставил напротив.

— Слушай сюда, — учитель ткнул в меня пальцем. — С Жимина ты метку уже снимал, умеешь: выгнал иномирца из тела, и она сошла вместе с ним. А в Тихоне чужого нет. Тут надо по-другому.

— Ну да. Он здешний.

— Значит, запоминай: со своего снимают иначе. Метка поглощает носителя через горловину источника, его же силой. Закроешь горловину — и жрать не сможет.

Я кивнул, а старик продолжил:

— Действовать будем так: Санька снимает Тихону обруч, ты ищешь горловину. Но учти: как только щуп коснётся его, метка проснётся. У тебя на всё про всё не больше пяти секунд, пока она не убила парня. Закрыл — и держишь, пока не скажу.

— А если не успею?

— Успеешь, — отрезал старик.

— А с пришлым внутри так тоже можно? Закрыл горловину — и печать сидит без кормёжки.

Старик пожал плечами.

— А почему бы и нет? Главное уметь горловину закрывать. Сколько ты в ведре держал?

— Две с половиной.

— То на шестом. А теперь?

Я прикинул. Две с половиной во время тренировок до храма. А вот на подъёме со дна вытянул минут семь-восемь, но там вдох был при большом давлении, и весь подъём травил его. Здесь, с одной стороны, без подъёма и холодной воды, с другой — ответственность. Да и источник теперь седьмого.

— Минуты три точно продержусь, а дальше как повезёт.

— Хорошо, — старик кивнул мне, — Так, а ты, Санька, наблюдаешь за парнем. Если пойдут прожилки выше ключицы, кричи.

Тихон смотрел вперёд и молчал. Обруч прижимал ему источник и часть воли, оттого и сидел он как неживой. Санька щёлкнул замком, и на горле у водника проступили две красные полосы, такие же, как у него самого. Тихон глубоко вдохнул и поднял на меня взгляд: глаза были уже свои, ясные.

— Игорь, давай, — сказал учитель.

Я выдохнул, положил ладонь Тихону на грудь, тут же пуская в него щуп.

От татуировки на предплечье поползли чёрные прожилки.

Раз.

Горловина нашлась сразу, неширокая, без всякой защиты.

Два.

Я собрал задвижку целиком и закрыл.

Три.

Чёрные прожилки застыли, подобравшись к ключице.

Тихон побелел и вцепился в край лавки. Старик взял его за запястье там, где расползался рисунок щупальца.

— Теперь смотри, — сказал учитель мне. — Только глазами смотри, щупом разве что мельком: две работы сейчас не потянешь.

Защита в голове у водника держалась на том же источнике и закрылась вместе с ним, так что Никодимов вошёл через верхний слой как в открытую дверь. Говорил он вполголоса и ровно:

— В ордене обычно меченых не жалеют: тронул — и человек умер. А метка, она вроде клятвы на крови, вот только при каких обстоятельствах её поставили, не разбираются. А надо, — старик вздохнул. — Если бы разбирались, может, больше бы вытаскивали оттуда людей и больше бы узнавали. Человек, что метку принял, держит её сам, своей же силой. Оттого та пускает два корня. Один в голову, там слова клятвы, и рот сектанту, если что, затыкает. Второй в источник, оттуда сила. Источник ты закрыл, второй корень сухой. Я снимаю так: сперва голову. Начнёшь с источника — она напоследок ударит по голове тем, что в корне осталось.

Я глянул щупом. Тонкая чёрная нитка шла от запястья вверх и уходила в голову под самый затылок, а там завязывалась узлом вокруг всего, что Тихон знал и о чём ему говорить запрещено. Старик снимал её виток за витком, как шнур, намотанный на палку, не дёргая.

Шестьдесят. Грудь начало жечь. Санька за спиной у водника, похоже, тоже не дышал.

Девяносто. Моя диафрагма дёрнулась, раз, другой. Я придавил её и притормозил сердце ещё на удар.

Сто двадцать. По краям поля зрения потемнело.

— Голову сняли, — сказал старик. — Теперь источник. Этот корень толще, тянуть его надо с постоянным давлением. Если сильно рванёшь, может оборваться, и в источнике останется заноза, которая со временем отравит человека.

Второй корень пошёл из-под задвижки туго.

Корень выходил, и задвижку приходилось подгонять, чтобы в щель не потекло.

Сто пятьдесят. Закололо в пальцах и губах.

Сто восемьдесят. Руки затряслись. Тихона я видел так, словно смотрел через трубу.

Двести.

Щупальце на запястье поплыло, как чернила под водой, и сошло с кожи.

— Всё, — наконец сказал Никодимов, встряхнув руками. — Дыши.

Я вдохнул.

Задвижку сорвало. Источник Тихона ударил изнутри всем напором сразу. Водника выгнуло дугой. Сердце дёрнулось под моей ладонью.

И встало.

Я открыл канал. Сердце в груди бывшего сектанта лежало пустым мешком. Толкнул. Ничего. Толкнул сильнее и следом погнал кровь к голове. Никодимов прикрыл наполовину горловину его источника, как кран, чтобы напор не был таким сильным.

— Ещё.

Толкнул в третий раз.

Сердце ударило. Сбилось. Ударило снова и пошло.

Тихон часто и мелко задышал, как загнанный, и тут же открыл глаза. Санька сел на пол там же, где стоял.

У водника пошла кровь из носа, он стёр её рукавом, откинувшись на лавку. А я прошёлся по парню щупом. Тронул, и он не умер. Похоже, у нас получилось. Голова у Тихона была чистая, без блоков и дверей, источник работал исправно, только горловина саднила как после крика.

— Три двадцать, — сказал Никодимов, глядя на часы. — Вот тебе и седьмой.

И это не край: седьмой во мне только обживался, и время ещё увеличится, надо только тренироваться, а с моей работой недостатка в тренировках явно не будет.

Задвижка, два корня, сперва голова. Теперь я знал, как снимать метку дешевле, ведь на снятии у Саньки мы работали вчетвером, и ушло на это просто море энергии и почти два часа, а здесь управились вдвоём за три с небольшим минуты.

Щуп Никодимова скользнул по моему верхнему слою.

— Игорь, их сотни, а ты один, — сказал учитель. — И дыхания у тебя пока что хватит только на одного.

Это я понимал и сам: один держит, второй режет. Хотя, если приноровиться, может, выйдет и в одиночку.

Я пошёл ставить чайник на плиту, а Санька с дедом уложили Тихона на койку.

Попили чаю с оладьями. В этот раз они получились не такие горелые, как в прошлый.

Остаток дня ушёл на сборы.

Вечером Жимин сел на край койки рядом с бывшим сектантом.

— Оклемаешься — я за тобой заеду. Ко мне в мастерскую пойдёшь, там такие водники ох как нужны.

— Заезжай, — сказал Тихон и уснул.

— Заезжай не раньше, чем через месяц, а ещё лучше через два. Я пока за ним понаблюдаю, — добавил Никодимов.

Рано утром, когда мы уезжали, Тихон ещё спал. Санька постоял у его койки, сказал что-то вполголоса и только потом взялся за свои вещи.

Старик вышел проводить нас так же, как встречал осенью: без тулупа, в стёганой безрукавке поверх рубахи. У снегоходов Санька долго закреплял свои вещи, дополнительно перетягивая всё ремнями.

— Склянки не побей, — буркнул старик.

— Антон Сергеевич, не побью, они у меня в носках. Каждая.

Я отдал старику три тубуса со свитками порталов. Нам оставил четыре: если что, до дома хватит.

— Это ещё зачем? — Никодимов сунул руки под безрукавку.

— Вдруг в цивилизацию вернуться захочется. А так ждать попутчиков с водной магией не придётся.

— Жил же я без них, — проворчал он. Постоял, глядя на тубусы, потом всё же забрал, засунув под мышку. — Ну ладно. Спасибо.

Я протянул учителю руку. Слов подбирать не стал, да и незачем, он и так всё прочёл.

Поднял глаза на склон. Дверь, обитая шкурой под цвет камня, снова слилась со скалой: не знай я, где она, проехал бы мимо.

Моторы схватили с первого раза и затарахтели.

— Привет вашей ученице передам! — крикнул я, перекрывая их.

Учитель покачал головой. Санька дал газу и тронулся первым. Старик что-то крикнул нам в спину. Я сбросил газ и остановился.

— Ты так и не понял?! Это я её ученик! — крикнул он и махнул мне рукой: езжай, мол, езжай. Развернулся и пошёл назад к дому.

Дорогие Друзья!

Не забываем добавлять книгу в библиотеку и нажимать на сердечки. Вам не тяжело, а автору плюс в карму.

https://author.today/work/672540