Инквизитор. Охотник на попаданцев #5

Глава 1

Эта пятая книга «Инквизитор. Охотник на попаданцев #5».

Первую читать тут: https://author.today/reader/572181

Я сел на кровати и потянулся к источнику раньше, чем к ботинкам.

Пусто. За то время, что спал, не набежало ни капли.

Маша держала фонарь опущенным в пол, так, чтобы пятно света не разбудило спящих.

— Который час?

— Три.

— Со своими?

— Не знаю. Гена попросил разбудить тебя срочно.

Я засунул ноги в ботинки, и правый едва не сошёл с ноги на первом же шаге. Пришлось присесть и завязать.

Моисеев стоял в проёме двери, спиной к нам, и смотрел на север. Ворота ангара выходят на город. Над северными кварталами стояло зарево. Три чётко читаемых пятна, разнесённые по улицам, и левое поднималось выше остальных двух.

Дым в темноте не разглядеть. Но его можно было прочитать по небу: правее зарева звёзды стояли частые, до самого горизонта, а над кварталами их не хватало, и полоса, где их не хватало, тянулась на восток, к морю. Прикинул, сколько там горит.

— Давно?

Гена сначала пожал плечами.

— Заметил час назад, — он так и не обернулся. — Сперва вон те справа загорелись. Третье вон недавно.

— Откуда знаешь, что это они?

— Мальчишка прибегал. От пекаря, что у водокачки, — Моисеев потёр щетину ладонью. — Анатолия искал.

Я промолчал.

— Парня пекарь послал, он ведь не знает, что Толика больше нет, — сказал Гена. — У пекаря полгорода знакомых, и он до сих пор считает, что если беда и в городе есть Морозов, надо бежать к нему.

Я кивнул.

— Мальчишка мне и рассказал: ходят по домам люди в чёрных плащах, вытаскивают народ на улицу и… Кто у нас тут ещё в чёрных плащах? Вот я и попросил тебя разбудить.

— Стреляли?

— Раза два слышал, но в основном тихо, — Моисеев повернул голову. — Игорь, а зачем им стрелять? Вы же не стреляете. Вы сразу в мозги.

Ответить на это нечем, и я не ответил.

Позади скрипнул ящик. Захар подошёл к воротам, посмотрел на зарево и перехватил лом ближе к середине.

— Что думаешь делать? — спросил он.

— Поеду разбираться. А ты покарауль тут.

Захар кивнул и присел у входа на ящик, наблюдая за заревом.

— Голубчик, — послышался голос Полунина. Профессор уже стоял в двух шагах, в накинутом на плечи кителе, и по лицу читалось, что он ещё не ложился. — Я с вами поеду, там наверняка раненые.

— Там сегодня не лечат.

— Тем более я с вами.

— Иван Михайлович, — я застегнул куртку. — Где прошёл орден, там спасать уже некого. А кого не тронули, те сидят по домам и ждут, чтобы плащи ушли с их улицы.

— И что же, стоять тут?

— Стоять тут.

Профессор дёрнул плечом, и я договорил:

— Вас в этом городе знают как военного врача. Вы сюда каждый год возите на практику курсантов. Вам приходится у местных то машину попросить, то подвоз воды и продуктов получше организовать.

Полунин кивнул, но по глазам было понятно, что он не понял, к чему я клоню.

— Иван Михайлович, мы с вами оба маги жизни, вот только разница между инквизитором и врачом всё же есть. Если вас сегодня увидят рядом с чёрным плащом, этот город вас любить перестанет.

Полунин поставил свой чемоданчик на пол и опустился на ящик рядом с Захаром.

— Тогда я поеду, ко мне люди лечиться не приходят, — сказал Гена и потянулся за курткой.

— А ты, Геннадий Иванович, из ангара не выйдешь, — я положил ему руку на плечо.

— Это ещё с чего?

— Сам знаешь с чего, — я указал на сильный артефакт, который дал ему в пирамидах. — Соколов таких, как ты, и ищет.

Моисеев подержал куртку в руке, повесил её обратно на гвоздь и вытащил из-под одежды артефакт, посмотрев на него.

— Захар, Геннадий, в пять поднимите всех, — сказал я. — И чтобы к шести все были в порту, край — в полседьмого. Караван на Балтийск уходит в семь, нам надо спешить, иначе я не успею вытащить троих оставшихся курсантов.

— Понял, — Гена сплюнул на песок за порогом. — А ты сам-то как поедешь?

Я посмотрел на него.

— Песчаник дашь?

— Бери любой из пустынников, они заправлены и обуты. После того, что мы вчера видели, я больше с той приисковой артелью работать не собираюсь. Только вот как вы на них поедете?

Маша смотрела не на мотоциклы, а на свои ладони. Раскрыла их, сжала, опять раскрыла.

— Игорь, я не смогу, — сказала она. — В пальцы ещё не вернулась чувствительность.

— Сзади поедешь, — сказал я. — И держаться будешь за меня, так легче.

Ещё раз бросил взгляд на мотоциклы. Пустынник для этого не годился. Седло короткое, задранное, машина под одного и под песок. Вдвоём на нём поехать можно, но не стоило.

У верстака стоял чоппер Морозова. Длинный руль, красный бак, языки по борту.

Гена проследил, куда я смотрю, и перевёл взгляд на край верстака, где со вчерашнего вечера лежала связка на стальном кольце с плоской железкой в форме огонька. За вечер к ней никто не притронулся.

— Бери огненного, — сказал он. — Морозов же тебе их отдал, насколько я понял.

Я не ответил.

Взял связку, сказал спасибо и пошёл к машине.

Плащ лежал на ящике у стены. По городу я в нём не ходил ни разу, ходил в серой робе с нашивкой механика на кармане и прятал даже литеру, а надел его впервые только тогда, когда мы выехали за ворота в пески. Пыль с плеч смахнул рукой и накинул плащ на себя.

Маша вышла из-за перегородки уже переодетой. Тёмно-вишнёвая кожа, мягкая, без блеска, поверх плащ.

Она подошла и тут же начала проверять экипировку. Откинула барабан, повернула его пальцем, посмотрела на заряд и защёлкнула. Проверила подсумок: двенадцать в гнёздах, из них четыре с алой насечкой. Тронула рукоять рунного ножа на поясе, вынула его наполовину и вернула.

Молния под горлом у неё не поддалась, я подошёл и застегнул. Она тем временем поправила клапан моего патронташа.

Дробовик я прикрепил к седельным сумкам.

Гена откатил створку до упора.

Я выкатил мотоцикл на улицу и только там завёл. Мотор взялся со второго раза и пошёл низко, ровно и на удивление тихо для такого объёма двигателя.

Мы выехали в город и покатили по пустой улице, на второй передаче, без огня.

— Слева, — сказала Маша мне в ухо.

Занавеска в нижнем окне дёрнулась и легла обратно.

Через дом ещё одна. Дальше, за перекрёстком, кто-то отпустил край так поздно, что я успел увидеть в щели лампу, занавешенную тканью.

Город не спал. Город притворялся, люди спрятались по домам с погашенным светом и слушали, кто едет по улице.

Добрались до центральной площади у портовых ворот. Там стояли двое в полицейской форме, они лишь покосились на наши плащи и с места не двинулись. Ещё двое у поворота на причал.

Рынок разобранный, парусина скатана на ночь, у водокачки никого.

Окна в гостинице «Три якоря» светились только на первом этаже, там, где ресторан. На улице, под навесом, столы раскидало вместе со стульями, два лежали метрах в десяти уже на площади.

На крайнем столе, у самой стены, стояли две тарелки и графин. Графин целый.

Два трупа лежали у входа, поперёк порога, один поверх другого.

Я заглушил мотор и постоял.

В этой гостинице вчера должен был остановиться Соколов с другими инквизиторами. Значит, всё началось отсюда.

Дальше, на одной из уходящих от площади улиц, стояла водовозка. Бочка на раме, кран сзади открыт, воду спустило всю, и лужа успела расползтись до тротуара. Водитель лежал у переднего колеса, лицом к машине, с ключом в руке.

Я стал ехать ещё медленнее, чуть ли не со скоростью пешехода.

Дальше трупов было ещё больше.

В бою тела ложатся кучно, в двух-трёх местах, и вокруг них гильзы, следы заварушки. Эти лежали по одному, у своих входных дверей, там, куда их вывели.

Досмотр.

На третьем перекрёстке у входа в дом стояла женщина. Босая, в ночной рубахе, поверх мужской китель не по росту. В поднятой руке лампа.

В четырёх шагах от неё, поперёк дороги, лежал мужчина лицом вниз.

Она держала лампу высоко и ровно, чтобы тот, кто поедет по этой улице, увидел труп и не наехал.

На звук мотора женщина головы не повернула и лампу не опустила. Она стояла и ждала, пока мы подъедем, и лампа в её руке не дрогнула ни разу.

Мы выехали из темноты под угловой фонарь.

Дальше всё случилось быстро. Лампа пошла вниз. Два шага назад, за открытую дверь, она вошла в темноту дома и погасила лампу. Свет ушёл вместе с ней, и на дороге снова стало темно.

Женщина стояла в проёме и смотрела не на лицо. Она смотрела на наши плащи.

За всю дорогу я не услышал ни одного крика.

Толп местных жителей тоже нигде не было.

Лишь раз навстречу шли трое. Первый свернул в проулок за квартал до нас, ещё не разглядев ни мотоцикла, ни седоков, свернул просто от звука. Двое других прижались к стене, опустив головы, и так и стояли, пока мы не проехали. Я спиной чувствовал, что они не двинулись и после.

Дорога из тел вывела к комендатуре.

Перед крыльцом стоял грузовик с откинутым бортом, рядом второй, и солдаты сносили к ним от угла что-то, накрытое брезентом, по двое на носилки. У стены под фонарём лежал ряд тел. Длинный, и с дальней стороны его как раз пополняли.

Мотор я заглушил у поворота и остаток пути катил машину рядом.

Комендант стоял на нижней ступени, китель застёгнут на все пуговицы, и говорил в три стороны.

— Воду с колонки не берите, качайте от порта… Сколько? Сорок один, и это только снесённые. Пишите с адресами, иначе потом не разберём. На водокачку второе отделение, и чтобы никто из моих в кварталы не совался. Никто.

Он обернулся на нас, увидел чоппер, узнал и шагнул с крыльца вниз.

— Ну наконец-то! — выкрикнул комендант и на втором шаге остановился.

Он смотрел уже не на знакомый мотоцикл, а на плащ, а потом на лицо. Сегодня в этом городе все смотрят в таком порядке.

— Вы же Игорь Юрьев, технарь при Моисееве?

— Игорь Юрьевич Воронов. Инквизитор ордена по особым поручениям.

Комендант перевёл глаза на Машу, потом снова на чоппер.

— А Анатолий Георгиевич?

— Вчера утром остался в песках.

Он снял фуражку, подержал её в руке и надел обратно.

— Это из-за него? — спросил комендант, кивнув в сторону ряда тел у стены.

— Что?

— То, что в городе. Ваши мстят?

— Я сам пытаюсь разобраться.

Он внимательно посмотрел на меня, а потом мотнул головой своему адъютанту:

— Пять минут.

Мы отошли от крыльца шагов на пятнадцать, к стене, в темноту.

— Трое суток назад я сидел у вас в кабинете, — сказал я, чтобы нарушить неловкую тишину.

— Сидели, — комендант достал папиросы, вытянул одну и стал катать её в пальцах, не прикуривая. — Вы мне тогда квадрат поиска надвое срезали по канистрам: дальше полутора сотен, говорите, не уйдут, топлива не хватит на обратную. Я потом Иванычу сказал, что технарь его в розыске сведущ не по чину. И ведь нашли их как раз там…

Он повернул голову к грузовику. Я повернул туда же.

— Можно я вам открыто скажу?

Он покосился на Машу. Я кивнул.

— Вы же знаете, сколько их у меня в городе, — сказал комендант. — Считали, поди.

— Каждый двадцатый. На причале каждый пятый.

— А я не считал. Но многих по именам знаю, — он показал папиросой в сторону площади. — Водовоз, которого вы по дороге объезжали. Обе пекарни. Бармен из «Якорей». Крановщик со второго крана, восемь лет на кране, троих из воды вытащил, — вот его первым и положили, у «Трёх якорей». Живут, женятся, налог платят. Я пятнадцать лет тут работаю и ни одного дела за ними не знаю.

— А знали бы — доложили?

Комендант посмотрел на меня как на человека, спросившего глупость.

— Вы меня за кого держите? — тихо сказал он. — Знали бы — вывезли бы за ворота, в пески, и там бы всё и кончилось. Тихо, без бумаги, без вашего ордена. Поверьте, у меня грузовиков хватает.

Он произнёс это ровно, как говорят про давно решённое.

— Поймите, Игорь Юрьевич, мы за внешним кольцом. Сюда толковых людей не заманишь, никто сюда не едет, а работать надо. Колонию нужно тянуть, порт держать, воду возить. А эти, — мужчина опять покосился на трупы, — были толковые. И бежать им некуда, за то и держатся. Побегут в среднее кольцо — их там ваши братья на первом же вокзале выведут на чистую воду.

Он замолчал, а я не стал добавлять.

— Утром придёт караван, — сказал комендант после паузы. — Кранов у меня два, крановщика на одном теперь нет. В той пекарне хлеб печь некому, водовоза нет. А ведь там ваши «коллеги» поди ещё кого-нибудь ценнного успели уложить. К обеду люди поймут, что ждать помощи не от кого, и уйдут, и уйдут не по одному, а с роднёй. Тут двенадцать тысяч человек, для внешнего кольца город громадный. Останется три. Три тысячи колонию не удержат, и колонии не станет. Не думаю, что это нужно империи.

Он наконец сунул папиросу обратно в пачку.

— Я ведь вчера вас у борта видел. Вы же тоже в плаще стояли?

Я кивнул.

— И подумал: этот не из тех. Этот как Морозов, — комендант помолчал. — Он у меня в кабинете сидел раз двадцать за эти годы. И ни разу никого отсюда не увёл.

Источник до сих пор был на нуле, и этого человека, стоящего рядом, я не мог прочитать, даже упрись лбом в лоб. Оставались глаза: куда он девает папиросу, где делает паузу, на что смотрит, когда говорит про кран. Понял я его не хуже, чем понял бы щупом.

— Как началось?

— В «Якорях». В первом часу, — он качнул подбородком в сторону площади. — Кто-то из ваших приезжих сцепился там с крановщиком. Из-за чего, не скажу, меня туда не звали, а свидетели теперь под брезентом. Оттуда и покатилось.

— А сюда когда пришли?

— Во втором часу, — комендант потёр большим пальцем шов на кителе. — Вывели всех, кто нёс дежурство, на плац. Построили. Прошли по одному. Двоих увели.

Он вздохнул, не сказав, куда.

— Троих взяли с собой. Остальных расставили по воротам и вдоль причала с приказом никого не выпускать. И вот тогда уже пошли по домам.

Значит, точно пошли от «Трёх якорей».

Между пивной и постами у ворот прошло меньше часа. Час на то, чтобы из случая сделать порядок, поставить людей и назначить очерёдность, и всё это не остывая и не советуясь со штабом.

Умеет Соколов, ничего не скажешь.

— Где он сейчас?

— Ищите по огням. Третий дом за ночь горит, стало быть, третий раз кто-то не дался, — комендант оглянулся на своих. — Мои туда не пойдут. Я приказал им пожарным помогать, воду носить, а от плащей держаться подальше. Понимаю, что меня за это снимут. И я это уже принял, но по-другому не могу.

— Я постараюсь это закончить.

— Как?

— Уведу их. Караван уходит в семь, и я постараюсь уговорить их сесть на борт.

Комендант вздохнул. И по глазам видно, что он не верил обещанному.

— Тогда идите быстрее.

Я кивнул, и мы с Машей поехали на огонь.

Дом на углу уже тлел, и несло от него мокрой гарью. Соседи всё-таки тушили, видать, кто-то из них оказался магом воды.

Мотор я заглушил заранее.

Гурова заметил раньше, чем всех остальных: он лежал на плоской крыше на перекрёстке, у самого парапета, и ствол его винтовки смотрел вдоль улицы, поверх голов. Лапин и Свиридов держали улицу по концам. Ершов стоял у дверей с блокнотом и писал на ходу. Волков — во дворе, у самого крыльца, откуда выводили людей полицейские.

Соколов стоял посреди мостовой, руки за спиной.

Плащ на нём застёгнут доверху, на все крючки. Второй день я вижу его с надетым плащом, обычно он держит его на локте: в жару, в дождь, в управлении или на выездах.

— Девятнадцатый двор, — сказал Ершов, не поднимая головы. — Четверо, все чистые.

— Дальше, — ответил Соколов и обернулся. — Игорь, ну что, выспался?

— Аркадий Платонович, надо поговорить.

— Говори.

— Наедине.

— От своих у меня секретов нет, — он повернулся ко мне всем корпусом и одёрнул рукав. — Говори здесь.

— Сколько в этом городе людей, знаете?

— Достаточно.

— Двенадцать тысяч. С портом, но без гарнизона и приисков. Я ходил по нему неделю и считал по головам: каждый двадцатый в городе, каждый пятый на причале.

Соколов чуть склонил голову.

— Пять на сотню или пятьдесят на тысячу, — сказал он. — В «Ярцево» был только один на тысячу, — и, помолчав: — Рассадник.

— Шестьсот человек только по городу. И это без приисков, а на приисках каждый десятый.

— Ты со мной соглашаешься или споришь?

— Считаю, — я кивнул на ворота, где стояли выведенные. — За два часа вы прошли девятнадцать дворов. Нас на эти двенадцать тысяч восемь плащей, и двое из восьми ещё сутки, а то и полтора не годятся ни на что: я и Черкасова. Работают шестеро. Патронов на всех не наберётся.

— Патроны — дело наживное, — отмахнулся Соколов.

— Время — нет. Ворота из города откроют в пять, и к полудню по адресам не окажется никого. Отсюда три дороги. Морем на Балтийск, каждые сутки караван туда и караван обратно. И песками две, в соседние колонии, и на этих дорогах стоят форты, где люди живут десятилетиями и где никто ни у кого не спрашивает имени. Триста лет назад тут выживали и без фортов. Кто уйдёт сегодня, того мы не найдём никогда.

— Порт и дороги из города у меня отрезаны с полуночи, — спокойно сказал менталист. — Ворота, причал, трапы. Мышь не пройдёт.

Возражение стоило того, чтобы над ним подумать, и я подумал.

— На сутки — да. На двое — да. А потом колонию надо снабжать, иначе тут закончится еда, и суда пойдут в любом случае. И вы посадите нас проверять суда на приход и на отход, а также ставить людей на ворота. На третий день у вас тут будет не чистка, а бунт, и разбираться придётся уже с гарнизоном.

Соколов слушал, не перебивая.

— Перекрывать надо не здесь, — сказал я, — а в Балтийске. Там причал один, там гарнизон сменный, там связь со штабом. Оттуда можно поднять дежурную группу, назначить смены, поставить на проверку кораблей хоть взвод.

— Дальше?

— Дальше они сидят здесь, а мы сидим там. Собираем в Балтийске людей, приходим сюда с крупными силами и делаем всё разом: оцепление, кварталы по спискам, фильтрация. И никто не уйдёт, потому что уходить будет некуда.

Из двора вывели ещё двоих и поставили у стены. Ершов записал.

— И последнее. То, что вы берёте здесь, — мелочь. Я эту мелочь здесь неделю ковырял, они все слабые и для империи не опасны. Они словно мыши забились по норам и трясутся за свои пекарни. А у меня есть зацепка на другое.

— На что?

— Похоже, я знаю, как выйти на логово сектантов. Не на ячейку, а на город.

Рука Соколова пошла к левой поле плаща и легла на карман. Из-под клапана торчал уголок тетради в клеточку, замусоленный, загнутый.

Он подержал ладонь там секунду и убрал за спину.

— Какая зацепка?

— Мне надо проверить её сегодня, и проверять её надо не отсюда. Если я прав, через месяц туда пойдёт весь орден, и это будет не девятнадцать дворов.

Соколов посмотрел мне в глаза и не отводил взгляда дольше, чем это делают в разговоре.

Стоять перед сильнейшим менталистом ордена с пустым источником — всё равно что уйти на ночь из дома, набитого золотом, оставив дверь открытой. Прикрыть себя по верхам я мог, и то еле-еле, как прикрывают ладонью свечу на сквозняке.

Я держал наверху караваны, трапы и число бортов.

— Ершов, — сказал Соколов, не оборачиваясь. — Отбой. Всех сюда.

Ершов закрыл блокнот и пошёл через улицу к полицейским. Через полминуты лампы у крыльца опустились. Двое отпустили женщину и она села там же, где стояла. Мужчина рядом опустился на колени и остался так. А те, кого поставили лицом к стене, так и остались стоять: им никто не сказал, что можно повернуться.

Всё кончилось за минуту. Словно вырубили рубильник.

— Считаешь ты верно, — сказал Соколов, оглядев улицу, дом, ряд у стены, как оглядывают верстак после хорошей смены. — Хорошо, что ты пришёл, Воронов. Свежая у тебя голова.

Он подошёл и хлопнул меня по плечу. Дважды, как вчера у комендатуры.

— Караван в семь, — сказал я. — Мои спутники будут в порту к половине седьмого. Вас жду в то же время, у сходней.

— В полседьмого, — Соколов посмотрел на часы. — Три часа ещё. Сходим тогда в гостиницу, поспим, сколько выйдет.

Волков подошёл, когда тот уже отвернулся.

— Я говорил, что надо ждать утра, — сказал он вполголоса.

— Говорил, — неожиданно ответил Соколов, не оборачиваясь, — но аргументов не привёл, а Воронов привёл.

Менталист отошёл на несколько шагов, потом обернулся. Посмотрел на Машу и прищурил один глаз, чуть-чуть, как щурятся на бумагу, набранную мелко.

Потом кивнул сам себе и пошёл вверх по улице.

Дорогие Друзья!

Не забываем добавлять книгу в библиотеку и нажимать на сердечки. Вам не тяжело, а автору плюс в карму.

https://author.today/work/650754

Глава 2

— Каковы шансы, голубчик?

Полунин спросил это уже у машины. Газик так и простоял у ангара все три дня, с того вечера, как профессор его тут бросил, и за это время машину изрядно занесло песчаной пылью.

Светало. Дымы над городом больше не поднимались, и солнце уже показалось над городскими стенами. Утро как утро, вот только от моей одежды все ещё пахло ночной гарью.

— Иван Михайлович, ответьте сначала вы. Вот представьте, вы проводите операцию. Грудная клетка вспорота казуаром, края не сходятся и сами не сойдутся никогда. Каковы шансы на благоприятный исход?

Профессор снял очки и стал протирать их подолом кителя.

— Сколько прошло. Чем работали до меня. Сколько потеряно крови, — он перечислял ровно, загибая пальцы свободной руки, и вдруг остановился. — А ещё сможет ли больной дышать, пока я работаю. И хочет ли он вообще жить, потому что это, голубчик, влияет больше всего остального.

— Зелья, магия исцеления?

— Бесполезны. Рана от казуара магию не принимает, лечи хоть сутки, — Полунин надел очки. — Тут всё руками делать придётся. Вычистить рану до здоровой ткани, а где сомневаешься, — срезать и не жалеть: оставите хоть где-то каплю яда, и края не то что не срастутся, они у вас поползут. Промывать, промывать и ещё раз промывать. Потом шить. И шрам всё равно останется на всю жизнь.

— Вот и у меня так же.

Полунин поднял глаза.

— Я сделаю всё возможное, чтобы найти трёх ваших курсантов. Днём буду в Балтийске и сразу начну работу. Но факторов у меня столько же, сколько у вас в той операционной, и больше половины от меня не зависит.

— Вы же умелый хирург, голубчик.

— Хирург из меня посредственный. А вот инквизитор…

Договаривать я не стал.

Профессор постоял ещё секунды три, потом кивнул и полез в свой газик.

— Тогда режьте смелее, Игорь Юрьевич, — сказал он из кабины. — При такой ране главное — быстро. И не бояться удалить лишнее.

Газик сдал назад, развернулся и ушёл в сторону центра Братска.

Гена задом загнал свой грузовик в ангар, накрыл тентом и подоткнул края под колёса.

— А с ним что? — спросил Моисеева Захар.

— А ничего. Постоит пока, — он помолчал. — Может, потом и вернусь за ним.

Моисеев обошёл машину кругом и поправил тент там, где и так держалось.

Вещи кидали в фургон Пестовых. Их набралось немного: у Захара баул, у Анны ничего, у Марии и Гены по одной сумке.

— В кабине три места, — сказал Захар, откинув задний борт, — остальные сзади.

— Хорошо, — отозвалась Анна.

Я подошёл к огненному и начал отстёгивать свои дорожные сумки.

Моисеев перехватил мою руку.

— Ты чего делаешь?

— Снимаю.

— Вижу, что снимаешь. Зачем?

— Затем, что закину их в кузов, а мотоцикл в ангар закачу. Зачем ему на улице пылиться?

Гена сунул руки в карманы.

— Игорь, мы эту машину вместе с Морозовым шесть лет собирали и пересобирали. Раму варили дважды, вилку он привёз с материка и три месяца под неё траверсу точил. Видеть её мне будет тяжело, а продать не смогу.

— Отдай кому-нибудь из своих.

— Не возьмут, — он качнул головой, — и вот ещё что: ключи Морозов всегда носил при себе, всегда. Когда мы отсюда выезжали, ключи были у него. А когда вернулись, они оказались на верстаке.

Я молчал.

— Выходит, он их тебе отдал.

Я вздохнул и всё равно ничего не сказал.

Гена вытащил руку из кармана и ткнул пальцем в бак, в самые языки пламени.

— Слушай сюда. Это не память. Это рабочая лошадь. Она пойдёт и по жаре, и по холоду, и в тропический ливень повезёт, такая никогда не подведёт и не закипит, потому что мы ей радиатор ставили с запасом на дурака. Да там на всё с таким запасом, что он у тебя как минимум десяток лет прослужит без проблем. Возьми себе и пусть работает. Анатолий был бы рад, что его огненный ещё послужит правому делу.

Гена замолчал и смотрел на меня, не отводя глаз.

— Берёшь?

Тут крыть нечем.

— Беру.

— Вот и правильно.

Я вернул сумки на дуги и затянул ремень.

Отгоняя машину в тень, заметил, что вдоль наружной стены ангара стоит ряд пустынников. Резина новая, цепи в масле, кожа на сёдлах тёмная от состава, нанесённого Моисеевым, и ключи торчат в замках у каждого.

— Тебе помочь их закатить?

— Зачем? Пусть стоят.

Я посмотрел на Моисеева.

— Что? — Гена запер створку ангара на висячий замок и подёргал. — Ты же слышал, что я с этой артелью больше дела вести не буду.

— Слышал. А это тогда что?

— А это обязательства. Машины прошлогодние, я подписался обслужить их и обязательства выполнил. А то что не забирают — уже их дело, — Гена положил ключ в карман. — Но больше я им не продам ни одной.

— А эти так и оставишь?

— Так и оставлю. Кто-нибудь из местных возьмёт и будет ездить. Машины хорошие, исправные, кому-то да послужат. Мне они не нужны.

— Тогда поехали.

Маша села сзади, обхватив меня руками.

Фургон шёл первым, мы за ним.

— Как у тебя? — спросила Черкасова на ухо.

— Всё ещё на дне. Но к обеду, я надеюсь, раскочегарится. По чуть-чуть что-то капает.

— А контуры видишь?

Я огляделся по сторонам, на всякий случай, хотя и так знал ответ.

— Пока нет. А у тебя?

— Две трети, — сказала она. — К Балтийску буду уже под завязку.

— Значит, прикроешь?

— Прикрою, — усмехнулась Маша.

В порт приехали в четверть седьмого.

Створки ворот стояли открытыми, но при виде фургона двое полицейских шагнули на дорогу и перегородили её. Один начал обходить грузовик, чтобы заглянуть в кузов, но увидел мотоцикл и двоих в плащах.

Охранник не стал ничего спрашивать. Отступил в сторону, махнул напарнику, и второй, уже от будки, крикнул:

— На второй! Вам второй причал!

И оба отвернулись.

Причалов в «Братске» пять, и четыре из них работали: кричали бригадиры, гремели тележки, кран таскал паллеты с настила на борт.

Один же стоял пустой.

И судно нам досталось под стать: маленький сухогруз с ржавыми подтёками под клюзами, два трюма, надстройка на корме. Такая надстройка, что коек в ней от силы на команду.

По борту свисал штормтрап.

Наверху появился человек в тельняшке и сдвинутой на затылок фуражке.

— Инквизиция?

— Инквизиция.

— Поднимайтесь. С грузом помочь не сможем.

— А грузовой трап?

— Убрали, — помощник капитана перегнулся через планширь. — Мы вчера пришли, разгрузились, вечером под новый груз встали и половину уже приняли. А в пять утра прибежал человек из комендатуры: всё снять, трап убрать, идёте порожняком и везёте только инквизицию. Мы до шести обратно и выгружались.

Команда стояла у надстройки и смотрела на нас.

Не так, как жители ночью в городе. Проще, как смотрят на грозу, которая идёт стороной. Эти из Балтийска, им бояться за родных не надо, а любопытства явно хватало.

Сумки подняли на руках. Анну Захар почти внёс. Санька поднимался сам, медленно, Маша следом.

Оставался чоппер.

Между настилом и палубой метров пять по высоте и метра два по воде. Ни крана, ни стрелы, ни доски.

Захар посмотрел на этот разрыв, спустился назад на пристань и, поплевав на ладони, взялся за лом.

— Отойди.

Он воткнул железо в шов между камнями, повернул на четверть, потом потянул лом на себя.

Причал застонал.

Плита у самой кромки пошла вверх и вперёд, вытягиваясь из кладки, как выдвигают ящик стола. За ней вторая. Камень тёк медленно, в узкий язык шириной чуть больше руля, с горбом посередине.

Язык лёг на фальшборт и там перегнулся.

— Езжай, — сказал Захар. — Только не останавливайся.

Я сел, дал газу и пошёл вверх.

Три метра над причалом. Четыре.

Резина на камне держала плохо, заднее колесо повело, я поймал и вывернул. Язык под весом чоппера ощутимо просел.

Дальше — палуба, удар подвески и рука на тормоз.

Захар вынул лом, повернул обратно, и камень ушёл в кладку. Швы сошлись. Плита села на место, и на настиле осталась только полоса свежего скола.

Помощник капитана смотрел на это с крыла мостика и ничего не сказал.

Шестёрка инквизиторов пришла без четверти семь.

Соколов поднялся по штормтрапу первым, оглядел палубу, два трюмных люка, надстройку, ржавчину.

— Это что?

— Судно.

— Я вижу, что судно. Я спрашиваю, отчего инквизиция идёт на калоше, когда у стенки четыре нормальных борта.

— Оттого, что этот нам отдали целиком.

— А военные? — Соколов кивнул в сторону выхода из гавани, где на рейде чернели два низких силуэта. — Там места вдвое больше, и ход быстрее.

— Сторожевики в этот раз в порт не заходили. Причалов пять, гражданских в караване пять, швартовать некуда.

— Могли бы и нас принять.

— Могли бы, — согласился я. — Организовывайте.

Он понял по-своему.

— Комендант, — сказал Соколов. — Это его работа, больше некому. Я на него бумагу напишу.

Я пожал плечами.

Суда уходили с интервалом в пять минут. Сначала пятый причал, потом четвёртый, потом третий. На каждом к кнехтам выбегала швартовая команда, и концы снимали быстро, в четыре руки.

К нам никто не пришёл.

Помощник свесился с крыла, крикнул вниз пустому настилу и вернулся к рубке. Капитан дал длинный гудок. На причале не появилось ни одного человека.

Ершов со Свиридовым переглянулись, перегнулись через планширь и достали ножи.

Рунный нож взял трос на удивление легко. Шесть просмолённых прядей в руку толщиной и каждая расходится под лезвием как тесто. Носовой упал в воду первым, потом шпринг, потом кормовой. Обрубки поволоклись за бортом, и подбирать их никто не стал.

— Вот, — сказал Соколов, глядя вниз. — Вот об этом я тебе ночью и говорил.

— Вы говорили, что надо закончить в жилых кварталах.

— Я говорил, что тут гнездо. И вот тебе подтверждение: город нам в глаза смотреть не хочет.

— Город боится. Это не одно и то же.

Соколов повернулся ко мне.

— Ты же сам считал. Пять на сотню.

— Считал. И думаю, что тратить на них восьмерых инквизиторов — расточительство, — я кивнул на берег. — Эти сидят по домам и трясутся. Они никуда не денутся: у них тут семьи, дети, работа. Опаснее те, кто запускает их сюда пачками. Кто-то ведь выбирает, кого тащить через грань, и тащат не вот этих вот работяг. Тащат магов, чужих для нашего мира стихий. Вот кого надо брать, Аркадий Платонович. Мелочь подберём после.

Он не ответил сразу.

Последнее судно как раз отваливало от первого причала, и на кнехтах суетились четверо, сбрасывая петли, один из них бежал вдоль борта с багром. Соколов смотрел на людей, пока они не скрылись за пакгаузом.

— Рейд, — сказал он наконец. — Вот что нужно устроить. Не по одному городу, а по всему внешнему кольцу разом, в одну ночь, всеми силами. Списки собрать заранее, людей взять в управлении, выйти одновременно, чтобы никто никого не успел предупредить.

— Это уже разговор.

— Это не разговор, это работа, — менталист смотрел на воду и явно видел там не только волны. — Я поставлю этот вопрос в управлении на самом высоком уровне.

Ночью я уговаривал его прекратить. Сейчас я говорил то же самое другими словами, но Соколов слышал меня совсем иначе.

Берег пошёл назад.

Я отошёл на корму, к самому флагштоку. Оттуда набережная видна вся.

На парапете стояло много людей. Как минимум две сотни человек, если не больше, вдоль всей кромки, от портовых ворот до поворота. Они не махали и не кричали. Они просто стояли и смотрели, как уходит судно с чёрными плащами на палубе. Потом город сделался серой полосой.

За городской стеной начинались пески.

У выхода из гавани нас приняли сторожевики: один ушёл вперёд, второй лёг замыкающим. К порталу выходим в полдень, в Балтийск приходим к трём, а бронесостав на Новоархангельск уходит в пять вечера, так что шансы быстро уехать есть.

Два часа в Балтийске на всё.

После девяти стало припекать.

Палуба грелась, железо надстройки грелось, в тень набивались все. Магу жизни с жарой проще всех: тепло уходит наружу через кожу, и хватает на это сущих капель. Но мы всё равно все уселись в тени.

Мимо прошёл старый седой матрос в закатанных до колен штанах.

— Спокойно идём, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Второй рейс ни одна тварь не поднимается. К шторму, что ли.

И ушёл.

У первого трюма сидели инквизиторы. Соколов с Ершовым устроились на самом люке, Лапин со Свиридовым привалились к комингсу, Волков сел с краю, а Гуров стоял и жестикулировал.

— …с гребня, — говорил он, — я его с гребня снял, этого, в жёлтом балахоне. И он ведь не упал сразу. Сначала сел, аккуратно так, по-стариковски, и только потом завалился.

— Не с гребня, — лениво поправил Лапин, — а с дальнего края. И вторым ты попал, а первым промазал.

— Я не мазал, я пристреливался.

— А Димка-то! — Ершов хлопнул ладонью по колену. — Червя своего натравил, и тот беглеца прямо в песке достал, вместе с сапогами.

Волков ухмыльнулся и поправлять его не стал.

Тот червь на площадке едва не ушёл к чужому зоокинетику. Ещё пара секунд — и Димка остался бы в песке вместе с Юркой, и не травил бы сейчас этих баек.

Слушать дальше не хотелось.

— Воронов, — Волков толкнул меня локтем. — Слушай, расскажи лучше, как вы с Марией печать с сектанта сняли. Я такого вообще не видел ни разу.

— История долгая.

— Так до Балтийска ещё далеко.

— В поезде расскажу, — я поднялся. — Пойду вздремну.

Захар с Санькой сидели в тени под шлюпбалкой, а Маша с Анной устроились в стороне, у самого фальшборта, и негромко о чём-то болтали.

Я остановился шагах в четырёх.

— …а матери ты что писал? — говорил Захар.

— Что на службу поступил, — Санька смотрел на палубу. — Дядя Захар, они меня не тащили. Я сам к ним пришёл.

— Знаю, что сам. Но как ты там оказался?

— Я про храмы с детства читал всё, что можно было достать, — он поднял голову. — Ты знаешь, что почти все наши имения в колониях стоят на храмах?

Захар повёл головой как от тесного воротника.

— Это как?

— А так. Огненный сектор — храм. Земляной — развалины под самым домом. Водный — старое имение. Не одно имение, не два. А почти все. Пестовы ставили дома не где удобно и вода есть, а там, где уже что-то стояло. Это не совпадение, дядя Захар, это система.

— Да я про имения-то ничего не знаю.

— Вот и я не знал, — Санька потёр ладонями колени. — А потом в Братске сослуживцы показали, и тут я вспомнил, что надписи похожие уже видел, и не раз. Так что когда я службу закончил, то не домой поехал, а в Новоархангельск, в родовое имение. Там, где родовой лабиринт. Два месяца туда ходил, изучал, жил прямо там.

Захар медленно выпрямился.

— Погоди. Так это твои припасы там были?

— Мои.

— Санёк, — Снежный набрал воздуха и выдохнул. — Мы с Анькой в том лабиринте четверо суток сидели. Если бы не те припасы, нам бы пришлось выходить, и там нас накрыли бы.

Санька посмотрел на него, но не нашёл, что сказать.

Я сделал шаг вперёд.

— Дальше.

— Дальше меня там нашли, — Санька дёрнул плечом. — Мужик один, археолог. Сказал, что храмы ищет по колониям, что это его работа. Мы с ним три дня проговорили, я ему всё выложил, что знаю, и про «Братск» тоже: я же там служил и про те камни слышал. А он послушал и пропал.

— И?

— Недели три его не было. А потом объявился и говорит: поехали, покажу, что нашёл.

— И ты поехал.

— Поехал, — Санька помолчал. — Только археолог тот уже другим вернулся. Раньше он про кладку говорил, про письмена и что хочет научиться их читать, а теперь про источник. Что можно подняться сразу на несколько уровней. Не качать его двадцать лет, а взять и поднять в один миг.

— И ты поверил?

— Ну, не то чтобы поверил, — Саня опустил голову, глядя на колени, — но я поехал, чтобы всё посмотреть.

Захар сидел, глядя на пропавшего тогда родственника, и не шевелился.

— Сколько колоний объехал?

— Четыре. Здесь, потом центральная, потом огненный сектор дважды. Груз возил, небольшой, в портфеле. А второй раз в огненный уже сам напросился, там в храм можно попасть только пройдя испытание, а мне посмотреть ох как хотелось. Ну и груз заодно куратору.

— Кому? — спросил я.

— Куратору. Я потом уже понял, что так называется тот, кто людей подбирает для сектантов, — сказал парень. — Востриков. Матвей Иванович Востриков.

— К нему домой ездил?

— В контору. Дважды заходил, по полдня сидел, пока он с людьми общался.

— Что у него в кабинете?

— Ничего особенного, кабинет как кабинет, — Санька пожал плечами. — Аскетичный даже. Стол, шкаф, стул. У него как время появлялось, вечно в тетрадках каких-то ковырялся, старые такие, переписанные от руки. Лекции.

— Почему решил, что лекции?

— Прочитал. Скучно же сидеть, — он прищурился, вспоминая. — Двадцать первая. «Защита ауры: техника шестого уровня для пятого».

Я не пошевелился.

— Дорогу до его конторы помнишь? — спросил я.

— Помню, — сказал Санька. — Я туда трижды ходил.

— Аркадий Платонович! — громко сказала Маша.

Я обернулся.

Соколов стоял в трёх шагах за моей спиной, у надстройки.

На лице у него не отражалось ничего. Ни удивления, ни интереса.

Плащ, до этого висевший на локте, переложил в другую руку, встряхнул, накинул на плечи и застегнул верхний крючок.

— Душно, — сказал Соколов.

Тридцать градусов на палубе.

— Захар Васильевич, — менталист прошёл мимо меня, будто я тут и не стоял. — Вы с Анной и племянником куда дальше? Вы ведь, насколько я знаю, числитесь под присмотром ордена.

Захар почесал заросший подборок.

— В «Точку». Саньку к матери отвезти надо, она его два года не видела, — он помедлил и добавил: — Игорь Юрьевич с Марией Ивановной нас охраняют и проводят до места.

— Сопроводите? — Соколов повернул голову ко мне.

— Сопровожу. И заодно решу по нашему с вами вопросу.

— Замечательно, — сказал менталист. — Тогда едем все вместе в Новогородск.

Гудок с мостика оборвал разговор. Прямо по курсу показались портальные колонны.

К вратам источник показывал шестую часть.

К трём, когда Балтийск открылся по левому борту, набралась уже треть.

Гена, всю дорогу проговоривший с местными мотористами, подошёл ко мне.

— У тебя какие планы на сегодня?

— Сначала в жандармское управление. Надо позвонить в орден, доложиться. Потом хотел попросить разрешения заехать в вашу мастерскую, — я смотрел на приближающиеся причалы. — Анатолий Георгиевич обещал отдать мне письма отца. Они там, у вас в верстаке.

Моисеев кивнул и не сказал ни слова.

— Поезд в пять, — добавил я. — Два часа на всё.

Внизу, у причала, нас ждал полицейский микроавтобус.

— Капитан передал по рации, — сказал Соколов. — Довезут до Стрелецкой, а потом на вокзал.

Чоппер сняли краном, как только подали сходни. Все сели в микроавтобус, а мы с Машей поехали следом.

Жандармское управление стоит на углу, там, где Стрелецкая делает резкий поворот. Трёхэтажное длинное здание с аркой и двором, от него уходят вбок ещё два корпуса: один старый, второй недостроенный.

Соколов вылез первым и оглядел фасад с видом человека, бывавшего тут не раз.

— Телефоны у них дрянь, — сказал менталист. — Две недели назад отсюда звонил. Полчаса соединяли, и то через раз.

Дежурный офицер встал из-за стола, посмотрел на плащи и вышел из-за барьера.

— Я вас провожу.

Мы поднялись по лестнице, и на площадке второго этажа он вдруг остановился и хлопнул себя по лбу.

— Ох, виноват. У нас же в этом корпусе аппараты сняли. Пойдёмте в новый, там уже поставили, там и слышно лучше. Раньше-то с центральной долго соединялись, а теперь пять минут — и готово.

Переход между корпусами оказался крытым, застеклённым и висел над двором.

Я шёл и смотрел вниз.

Микроавтобус стоял у крыльца. Рядом — мой чоппер. Захар стоял у открытой двери машины, а Соколов говорил ему что-то, близко наклонившись к самому лицу. Санька сидел в салоне, у окна.

Маша во дворе не осталась. Она перешла улицу и встала в тени соседнего дома, спиной к стене.

Дежурный открыл дверь совещательной комнаты в новом корпусе: длинный стол, карта под стеклом и высокие окна, выходящие на Стрелецкую.

Он покрутил диск и передал трубку.

Соединили за четыре минуты.

— Магистр по особым поручениям Воронов. Мне нужно срочное соединение с Пономаренко.

— Организую, — сказал далёкий голос. — Пока можете докладывать.

— Докладываю. В водном секторе, в колонии «Братск», ликвидирована ячейка секты. Шестьдесят с лишним, с верхушкой. Взяты списки и документы. Совместно со мной и Черкасовой работала группа магистра Соколова: Волков, Ершов, Гуров, Лапин, Свиридов. В пять вечера выдвигаемся на бронесоставе в Новоархангельск, дальше…

Я замолчал.

Через улицу, по глухой стене дома напротив, по пожарной лестнице поднимался человек.

Поднимался быстро и без остановок, с длинным чехлом за спиной. Забравшись на крышу, он лёг, устроился и расчехлил винтовку.

Ствол лёг на парапет и пошёл вниз и влево, туда, где арка и крыльцо полицейского участка.

Это Гуров.

— Магистр? — сказала трубка. — Вы слушаете?

В голове стало тесно, кто-то бесцеремонно вломился в неё.

«Игорь».

«Слышу».

«Поспеши».

«Что случилось?»

«Соколов забирает Саньку».

— Пономаренко слушает, — донеслось из трубки.