Инквизитор. Охотник на попаданцев #4

Глава 1

Эта четвёртая книга «Инквизитор. Охотник на попаданцев».

Первую читать тут: https://author.today/reader/572181

Мысль эту я додумывать не стал. С тем, кто вписывает в воспоминания ложные события, разберусь позже. Сначала надо вытащить отсюда живых.

Кожин обмяк под моей ладонью и поплыл. Не из-за воздействия на него магии жизни, усыпить его я не мог при всём желании, антимагия в крови глушила любое воздействие, моё в том числе. Сам уснул, кровопотеря и шок взяли своё. Я подложил ему под затылок свёрнутый чужой китель и убрал руку.

Прошёлся вдоль остальных, проверяя ремни. Десять человек. Раненые, с антимагией в крови, дремали вповалку и без моей помощи. Они то выныривали, то проваливались обратно, тело добирало своё после ментального поводка. Целых, кого пули не тронули, я загнал в глубокий сон сам. Пусть спят до утра. Лучше спящий солдат, чем один вставший среди ночи под чужой волей. Лечить их я не стал, и не только потому, что антимагия сожрёт всё, что я в них волью. Источник у меня болтался почти на самом дне, а тот, кто держал этот взвод, ушёл, но не издох. Если вдруг вернётся, мне понадобится всё до капли. Так что жгут, перевязка, вода. Остальное долечат врачи в крепости.

Солнце стояло высоко, часа два пополудни. Я посмотрел на мотоциклы у колонн — целые, в тени. Прикинул расклад. Вчетвером уедем хоть сейчас: я с Захаром, Мария с Анной. До заката доберёмся к воротам.

А эти десятеро останутся лежать связанными посреди старого имения из захваченного монстрами мира. Раненые, с заглушёнными источниками, не способные ни отбиться, ни уползти. До первой ночи. То есть до сегодняшней.

Ну уж нет. Такой размен мне не нужен. Да, их сегодня использовали против меня, заставляя стрелять и магичить, но сознание их было взято силой. За такое не оставляют на съедение.

— Что делать будем? — Захар подошёл и опёрся на лом.

— Выбираться. Всем. Значит, нужны машины.

— Пойду тогда вездеходы гляну.

— Сходи.

Он спустился к воротам. Анна тем временем натаскала ломаных сучьев из одичавшего сада и сложила костёр недалеко от входа в подземелье.

Захар вернулся через полчаса с охапкой сухпайков и бросил их у костра. По лицу я всё понял раньше, чем он открыл рот.

— Игорь, всё плохо. Рации на обоих — вдребезги. И движки убиты.

— Бой? Осколки?

— В том и дело, что нет. Кто-то открыл кожухи и свернул нужное, а потом уничтожил. Знал, что крутить. Снаружи машины целы, а внутри… — он многозначительно покачал головой.

Я вспомнил тех двоих, что только в конце боя полезли наверх, а до этого всё время стояли у машин. Пока восемь лезли на нас, эти двое сделали свою работу: если группа ляжет — обрубить связь и ход.

Кто-то просчитал всё наперёд. Тот же кто-то, что вложил Кожину в голову моё лицо.

— Починить можно?

— Сходу не скажу, — Захар вытер ладони о штаны. — Один вездеход совсем мёртвый. Второй, может, и оживлю, что-то сниму с мёртвого, что-то с сектантских машин, которые я уничтожил, там железо то же, узлы схожие. Провожусь до вечера. А то и до завтра.

От связанных донёсся слабый звук, не то стон, не то мычание. Анна уже сидела над Кожиным на корточках и поила его из фляги. Он пил, давясь, и смотрел поверх горлышка на дочь Снежного как на что-то, чего в его картине мира не полагалось.

— Кожин, — окликнул я. — Когда вас хватятся?

Военный сглотнул. Слова из-за ранения шли рвано, с провалами.

— Разведка уходит на день… на три. А можем и неделями ходить. Раньше недели никто не… не придёт. Так заведено.

Врать ему сейчас незачем, значит, из крепости помощи не будет. А тащить десятерых связанных пешком — это не пять часов ходу, это все десять, и придём мы к воротам глубокой ночью. После заката Рогов не откроет никому, хоть покойная матушка стучись.

— Тогда так, — сказал я. — Захар, машина за тобой. Соберёшь к утру — едем с рассветом. Не соберёшь — с рассветом выходим пешком. А эту ночь стоим здесь.

Захар кивнул и пошёл вниз, к машинам, прихватив инструментальный ящик из мёртвого вездехода.

Мы поели у костра: армейские сухпайки, галеты, жестянки с кашей. После боя всегда так: сначала тело вспоминает, что оно живое и хочет есть, а голова догоняет позже.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь. И мне это не понравилось.

Тело сектанта на столбе вздулось за солнечный день ещё больше, но новой мошкары над ним не вилось. Да и не воняло оно совсем, что тоже было странно. Падальщики на такое угощение должны были слететься, но обходили имение стороной. Зверьё чует неладное раньше людей: то ли свежие всплески магии отпугнули, то ли двор кто-то уже застолбил за собой.

Рогов говорил про перевёртышей. Твари, что берут чужой облик, на солнце дохнут, живут по подземельям, а ночью выходят.

Солнце ещё высоко.

Но скоро пойдёт вниз.

Захар возился у машин до позднего вечера, и оттуда мерно позвякивал металл. Анна двинулась вдоль связанных с флягой — поить раненых. Дочь Снежного возилась с ними так, будто это её родственники.

Мы с Марией остались у костра вдвоём.

— Рассказывай, что это было.

Мария не сразу подняла глаза.

— Кажется, я вышла на пятый, — сказала наконец. Неуверенно, будто пробовала слова на язык. — Кажется. Источник ушёл в ноль разом, в один миг. Как у тебя тогда, в «Орске». Так бывает на переходе.

— Значит, пятый.

Вот оно. То, что я держал в голове с той минуты, как Анна надела на неё амулет и я почувствовал в её источнике полную пустоту.

Переход. Источник в ноль, макры не помогают. Вроде, сходилось: напарница перешла на новый уровень прямо в бою, вот и выжглась дотла.

Сходилось всё или нет?

— Пятый — это ладно, — я подбросил ветку в костёр. — Ты мне другое объясни. Что я видел? Что за щит ты выставила? У магов жизни нет физических щитов. Да и не похож он был на известные мне: воздушные, водяные, огненные, каменные, значит, это был не артефакт защиты.

Она молчала, глядя в огонь.

— Не знаю, — тихо сказала напарница. — Я не думала. Выставила то что выставила. Сама толком не поняла, что это.

— А зачем ты сорвала амулет?

— Понимала, что так правильно. Рука сама пошла к вороту. Будто кто-то за меня решил, что медальон надо снять. И… — Маша подняла на меня глаза, и я понял, что она говорит искренне. — Только так я нас спасала. Иначе… — Маша ненадолго замолчала. — Я это знала, как знаешь, куда ставить ногу на льду. Без слов.

Я смотрел на неё и взвешивал.

Пятый уровень. Пусть будет пятый. Выгорела на переходе, дар на пике выкинул что-то новое, сама испугалась и не разобрала. Всё объяснимо, с этим можно жить и работать дальше.

Я даже кивнул.

А одну мысль оставил при себе. Не сказал ей. Огонь пятого уровня не бился о её щит, как положено огню, он тёк по нему, как вода по стеклу, расходился от точки удара веером и уходил через кромку в стороны, обратно во двор. Отражённым потоком облизало валун самого Иванова, и капитану пришлось выкатываться из-за камня под мой ствол. Огонь, вернувшийся к нему же. А жар оставался снаружи щита до последнего, внутри не нагрелось ни на градус.

Магическая защита так не работает, хоть немного, но всё равно пропустит тепло. Ни у кого я не помню ничего подобного. Ни на пятом уровне, ни на шестом. Казалось, что огонь попал не на щит, а в чужой закон.

Из другого набора. Другого мира.

Но это — себе. Вслух же сказал:

— Ладно. Пятый так пятый. Отдыхай, набирайся сил. Вернёмся домой и разберёмся, что у тебя за пятый такой.

Она кивнула и отвернулась к огню. Для Маши вопрос закрылся.

Для меня — нет.

Захар поднялся от машин, когда тени от колонн дотянулись до середины двора. В руках нёс что-то завёрнутое в бумагу и бросил свёрток к костру.

— В сектантской машине нашёл, под сиденьем. Держите.

Шоколад. Плитки в фольге, кулёк орехов, изюм. Не казённый паёк, кто-то из сектантов вёз своё, для себя. Анна ахнула и тут же отломила дольку и на секунду стала похожа на ту, кем прикидывалась — на обычную девчонку девятнадцати лет, а не на ту, что заряжает магов до краёв. Мария повертела в пальцах вторую плитку, хмыкнула и разломила её на всех.

Захар сел рядом, вытер ладони. Помолчал. Говорил он мало, а благодарить, я уже знал, не умел вовсе, не тот человек.

— Игорь, — наконец выдавил он из себя. — За дочь спасибо. Если бы не вы с Марией, не вышли бы мы. Ни я, ни она.

— За дочь, — повторил я.

— И за меня, — добавил через силу. — Но за Анюту в первую очередь.

Такой уж человек. Себя в этом счёте ставил на второй план.

— Брось, — я пожал плечами. — Я бы так при любом раскладе сделал. Работа такая.

Он коротко кивнул и посмотрел на огонь, а потом спросил:

— Что дальше делать будем? После того как доберёмся до портала.

Вот тут и упёрлись в главное.

— Сегодня на выходе из твоего убежища по нам работал кто-то из ордена. Не сектант — свой, инквизитор. Держал разведвзвод на поводке, записал бойцам в голову ложные воспоминания и делал это чисто. Кто-то, кто знает меня близко, так как в головы он записал мой образ, с точностью до мелких жестов. Значит, сидит он там же, куда я обязан вас с Анной вернуть под охрану.

Захар молчал, но желваки у него пошли ходуном. Инквизицию он не любил давно и всерьёз, к нему уже лезли, и не раз. А теперь я сам подтверждал ему худшее.

— За Анной охотятся сектанты, — сказал я. — А теперь выходит, что и в ордене, под чьей защитой вы вроде бы находитесь, кто-то играл сегодня против вас. Вести туда вслепую я не стану. К инквизиции вас не отправлю, спрячу сам. Вопрос один: где?

Он долго смотрел на костёр, потом коротко кивнул.

— Места такие у меня есть, — сказал Снежный тихо. — Не одно. Мне с Аней везде хорошо, где нас не ищут. Только след надо будет пустить ложный, без этого никак, и для секты, и для твоих. А спрятать… У меня есть во втором кольце. Да и в третьем…

Договорить он не успел.

От ворот имения донёсся голос.

Женский.

— Помогите!.. — далёкий, надтреснутый, полный такого ужаса, что у Анны замерла рука с шоколадом. — Пожалуйста, кто-нибудь!.. На нас напали!..

Солнце ушло за хребет.

Анна сорвалась первой. Я еле успел поймать её за руку и усадил обратно, вниз, к костру.

— Захар, придержи дочь.

Снежный молча обнял Анну за плечи и прижал к себе. Она дёрнулась раз, другой и затихла, только смотрела в темноту, откуда шёл голос.

— Помогите! Пожалуйста… — голос молодой женщины. Всхлипы между словами, дыхание рваное, будто долго бежала. — Он ещё там… он идёт за мной…

Мария глянула на меня вопросительно. Я коротко кивнул, и ей этого хватило, без единого слова. Напарница вытащила револьвер, откинула барабан, проверила заряд и села вполоборота к темноте. Магии у неё после перехода ещё не было, но стреляла она лучше многих охотников.

Я бросил скан по кругу.

Нас окружали.

Сканировал по верхам, вполсилы, источник берёг. Макры в подсумке ещё были, но это НЗ. У меня нет привычки жечь их постоянно, источник должен расти сам, своим ходом, а не на подкачке. Принцип Петра, и я от него не хотел отступать даже в такие ночи.

На подходившую к нам женщину кинул щупом уже как следует.

И верхний слой её сознания оказался не пустым. Он кипел. Только больше не мыслями, а голыми инстинктами, как у зверя около кормушки: «Еда. Много еды. Вкусная еда. Тёплая. Она у огня — огонь жжёт, плохо, больно. Ближе. Ещё ближе. В норе за ними ещё еда, много, слышу. Братья рядом. Сёстры рядом. Сейчас. Сейчас наедимся».

Не человек. Зверь, надевший образ человека.

— Это не люди, — сказал я тихо. — Что бы оно ни говорило, чьим бы голосом ни звало, не поддавайтесь. Ни на шаг от костра.

Женщина вышла на свет. Молодая, простоволосая, платье в крови, рука прижата к боку. Хромает. Лицо заплаканное, живое, человеческое. Она увидела костёр, людей — и потянулась к нам свободной рукой.

— Слава богу… помогите…

Анна рванулась. Захар удержал.

Тридцать шагов.

— Ну пожалуйста!..

Двадцать.

Я поднял ствол.

Десять.

Выстрел.

Разрывной вошёл между глаз. Тело сложилось и осело в траву.

И буквально сразу же с упавшей начало сходить лицо. Кожа поплыла как воск у огня, стекла с того, что пряталось под ней. Женщины не стало. В траве лежала тварь — зеленоватая, худощавая, ростом с человека, лапы костлявые, длинные. Из простреленной головы толчками шла чёрная жижа, и потянуло бражкой и ржавым железом.

Анна сдавленно охнула в отцовское плечо.

— Перевёртыш, — сказал я ей. — Человека там не было. Ни секунды.

Захар отпустил дочь и встал. Лом в руке. Он воткнул его в землю и медленно провернул, я уже знал этот жест. Так Снежный готовился к хорошей драке.

Из темноты ответили.

Голоса. Разные.

— Я ранен… сюда… — слева.

— Не бросайте!.. — справа, ближе.

— Помогите, кто-нибудь…

— Раненых — ко входу! — я уже резал ремни на ближних. Легкораненым, у кого в крови сидела антимагия, сунул в руки их же карабины. — Вы четверо к скале, держать сектор!

Спорить никто не стал. Военные были местными и хорошо знали, кто по разрушенному Новоархангельску ходит по ночам.

Оборона сложилась за минуту: спиной к скале, костёр и фонари между нами и темнотой, вход в подземелье за спиной. Уходить вниз я не собирался. Внизу нас ждала темнота, а среди тварей наверняка нашлись бы и такие, что раскопали бы завал у входа. А если они окажутся под землёй, то сражаться мы будем не только ночью, но и днём.

Нет уж. Проход держим сверху.

Монстры попёрли.

Из темноты выходили на свет фигуры. У меня холодок прошёл по спине: на нас шли мы.

Захар — с ломом, его же походкой, тяжело и вразвалку. Анна — тонкая, съёженная, какой сидела у костра. Мария. И двое солдат, что хорошо были различимы у входа. Они шли молча, вперемешку с чужими — с бабой в кровавом платье, с мужиками в охотничьем снаряжении и с каждой минутой их становилось всё больше и больше.

Тварям не надо убивать, чтобы взять лицо. Достаточно увидеть. Они смотрели на нас из темноты и теперь возвращали увиденное.

Выдавал их свет. Живой человек на фонарь моргнёт и отвернётся, эти — щурились, прикрывали глаза, кривили морду, но шли, не останавливаясь. Свет им не смертелен. Просто больно. А голод сильнее боли.

— Ближе пятнадцати метров не подпускать! — крикнул я. — Они прыгучие! Подпустите — в свалке своих перестреляем!

Ударили карабины.

Первый «Захар» ткнулся в землю, не дойдя. Второй вспыхнула от зажигательной смеси «Анна» и забилась, теряя лицо на ходу.

— Чем вы их так? — Захар, не оборачиваясь, взрастил из земли гребень игл, и троих посадило на камень, как жуков на булавки.

— Зажигательные! — капитан Иванов лежал у валуна и крепко держал карабин. — Лучшее против этой дряни! Горят как солома!

Мария бросила короткий взгляд на его работу, отложила револьвер и подобрала армейский карабин из конфиската.

Три. Пять. Двенадцать. На шестнадцатом я сбился.

Твари шли и шли. Волнами, из темноты, с нашими лицами и с чужими, и, если бы не армейские стволы с зажигательными — нас бы смяли ещё до полуночи. Захар сажал перевёртышей на иглы, рвал под ними землю, но тварей было много, и шли они слишком разные: какие на двух ногах, какие на четырёх, а какие и не поймёшь, на чём.

Я жёг магию по капле — на скан, раз в несколько минут, по кругу. И в очередной круг поймал на краю крупный контур. Это был не перевёртыш, а что-то потяжелее. И пёрло это напрямик, через кусты, на свет.

Оно смело бы нас, если бы не мой скан. А так тварь величиной с доброго быка, в полтонны весом и башкой с валун не добежала. Я выдернул из подсумка армейскую гранату, сорвал кольцо и отправил её твари под ноги.

Грохнуло.

Тушу подняло, развернуло в воздухе и швырнуло вбок — точно туда, где у скалы стояли мотоциклы.

Хрустнуло так, что перекрыло бой.

Из-под завалившейся туши торчало колесо. Одно. Погнутое восьмёркой, со свёрнутыми спицами. Остальной «Урал» я под тварью даже не разглядел, и так было всё ясно. Никуда я на нём в ближайшее время не поеду.

«Иж» Марии стоял в полуметре. Целёхонький.

— Да блин… — только и сказал я.

Два мотоцикла рядом. Придавило мой.

К полуночи двор завалило тушами, а мы держались.

Голоса из темноты не смолкали, стоило положить одного зовущего, на свет выбирался новый.

Я глянул на восток. Небо стояло чёрное, без единой серой нитки.

До рассвета как до Луны.

Но мы устояли.

Перед рассветом голоса стали стихать. Они погасли не разом, а по одному, отползали в глубь руин. Последний позвал уже совсем далеко, тонко и умолк.

Восток посерел.

Первый прямой луч перевалил через хребет, осветив заваленный трупами двор усадьбы. Туши перевёртышей, что мы за ночь навалили горой, поплыли. Зеленоватая шкура пошла пузырями, костлявые руки обмякли, тела оседали, будто из них разом выпустили распорки. К тому часу, как солнце поднялось на ладонь, от ночного побоища остались тёмные пятна в траве да лужи чёрной жижи, тающей на глазах. Бражкой и ржавым железом несло на весь двор.

Комендант Рогов не соврал. Дохнут на солнце.

Мы пережили эту ночь. Вторую такую нам не пережить: патронов сожгли две трети, тварей к следующей темноте соберётся больше. На дармовую еду они сбегаются со всей округи. Значит, до заката надо поставить машину на ход и убраться отсюда.

И ещё одно я взвесил, глядя, как тает в траве последняя туша.

Тот, кто держал ментально взвод разведчиков — свой, из ордена. Он работал с расстояния и к машинам не подходил. Сделал дело и ушёл. Назад, в крепость, а оттуда через портал дальше. Ушёл ещё вчера.

У него были почти сутки форы. Да, это много, но след пока тёплый: журналы, ворота, портальные записи, дежурные смены. Ещё день — и всё это затрётся, забудется, перепишется.

Надо спешить, допросить свидетелей.

Дорогие Друзья!

Не забываем добавлять книгу в библиотеку и нажимать на сердечки. Вам не тяжело, а автору плюс в карму.

https://author.today/work/623815

Глава 2

Спали этой ночью только раненые разведчики и то не все, остальные уже вторые сутки на ногах. Солнце выкатилось из-за хребта часов в пять, разгоняя ночь, и Захар, не дожидаясь, пока сойдёт роса, ушёл к машинам. Я спустился следом.

— За сколько соберёшь?

— Часов за шесть, — он оглядел сломанные вездеходы. — Может, за семь.

— Долго. К воротам надо подойти засветло и с запасом, значит, выезжать не позже полудня. Что успеешь собрать к одиннадцати, на том и поедем. Если не успеешь, то бросаем железо и идём пешком.

— Успею, — сказал Захар и полез под кузов.

Чтобы у него получилось наверняка, я развязал двоих водителей. Дал каждому по глотку эликсира первой помощи и отправил к машинам — помогать. Зла на этих двоих я не держал, движки они курочили не своей волей, под чужим поводком, а с исполнителя чужого приказа спрос невелик. Зато в армейском железе оба разбирались получше нас с Захаром вместе взятых.

Работа у них закипела. Служаки знали своё дело: один снимал уцелевший узел с мёртвого вездехода, второй тянул подходящий с раздавленной сектантской машины. Захар прикидывал, подгонял и ставил. Я в это не лез. Моё дело — следить за периметром и охранять.

Источник за ночь практически не подрос, и я тратил его скупо. Скан кидал вполсилы, по периметру, раз в несколько минут. Твари не приближались.

А вот левое предплечье под обгоревшим рукавом начало мешать, время от времени напоминая о себе болью. Лечить себя — дело последнее, когда этот источник и так у дна.

Мария заметила мои невольные гримасы и подошла. За плечом армейский карабин.

— Покажи руку.

Спорить я не стал и закатал рукав. Она села рядом, ощупала моё предплечье. Осторожно, не желая причинить лишней боли. От пальцев Маши по коже пошло ровное тепло, корка размягчилась и начала стягиваться. Работала напарница молча, не спеша, и я поймал себя на том, что не тороплю. Сидел и смотрел, как под её ладонями сходит с руки ожог.

— Источник ожил?

— Да, минуту назад дополз до краёв. Я перешла на пятый.

— Поздравляю.

— Спасибо, — девушка улыбнулась и посмотрела мне в глаза. — Дальше само заживёт.

Она напоследок провела пальцем по свежей розовой коже, проверяя работу, и убрала руки.

— Карабин-то чего таскаешь? Тяжёлый ведь.

— Понравился, — Мария повела плечом, поправляя ремень. — Бьёт ровно, и зажигательные к нему, штука хорошая.

Я посмотрел на напарницу, признавая, что Черкасова права. Револьвер хорош в городе, в тесноте, где всё решается в упор. А против тварей, что прут волнами из темноты, нужен ствол с магазином, а то и дробовик. Сегодняшняя ночь показала это лучше любого наставления. Вернёмся — займусь.

— Ранеными займись, — сказал я, опуская рукав. — Только тех, у кого антимагия в крови, не лечи. Перевязка — и всё.

— Съест?

— Съест и не подавится, — кивнул я. — Треть источника уйдёт в никуда. Пусть лечат врачи в крепости, а нам магия может ещё пригодиться по дороге.

Маша кивнула и пошла к разведчикам.

Анна тем временем ходила вдоль раненых, поила их из фляги, раздавала сухпайки, поправляла сбившиеся повязки. Они принимали её заботу с благодарностью и провожали глазами. Все знали Снежную в лицо, и прятать её теперь поздно. Ничего. В крепости, перед расставанием, подчищу каждому верхний слой, один образ, одна девушка у костра, работа тонкая, но право на неё у инквизитора есть. Стереть человеку лишнее ради его же безопасности — это предел дозволенного вмешательства в чужую голову, и протокол на такой случай написан давно. Мария уровнем уже дотягивает, поможет, если что.

К туше, что ночью легла на мой «Урал», мы подступились с Захаром вдвоём. Эта тварь перевёртышем не была, поэтому солнце её не растворило. Тварь как ночью рухнула, так и лежала. Макр из неё был чуть больше малого — ерунда, хотя с перевёртышей мы и того не получили, их надо потрошить ещё до рассвета, но было не до этого.

Захар воткнул лом и под тушей вспух каменный горб. Я подналёг с другой стороны, влив силу в мышцы, и мы перевалили её набок.

Лучше бы не переваливали. На мой «Урал» было больно смотреть. Раму повело винтом. Вилку сложило, бак смяло в гармошку, руль вывернуло из крепления, переднее колесо пошло восьмёркой, и спицы торчали из него ежом.

Я взял из сектантской машины брезент, сложил на него всё, что осталось от «Урала», завернул углы, стянул ремнями и закинул тюк на корму вездехода, прикрепив к скобам.

— Не в первый раз тащу мотоцикл домой по частям, — сказал я Захару, поймав его вопросительный взгляд. — Соберу.

Тот смолчал.

«Иж» Марии стоял в полуметре от вмятины в земле. Целый, до последней спицы.

Эх…

Ну да ладно.

К десяти утра мотор вездехода чихнул, схватился и неровно затарахтел. И так сойдёт.

К одиннадцати Захар закрутил последние гайки, прогнал вездеход кругом по двору и заглушил.

— Готово. За ходовую не поручусь, но до ворот дотянуть должен.

— Уговор такой, — сказал я, собирая людей у машины. — Сломается в дороге — полчаса на починку. Не оживёт за полчаса — бросаем и идём пешком.

Ещё утром я развязал ремни у пленников. Держать людей связанными больше не имело смысла: тот, кто водил их на поводке, ушёл ещё вчера, а случись что — источник у меня подрос, у Марии полный, уложим заново. В кузов набились тесно, сидячих мест на семерых, раненых уложили на пол, с лёгкими ранениями полезли наверх, на броню. Туда же забрался и я: сверху и обзор шире, и сканировать сподручнее.

Выехали, когда солнце подошло к полудню.

За руль сел старший из водителей, здесь он дороги знал почти наизусть. Захар устроился рядом, Мария пошла впереди на «Иже», держась метрах в тридцати.

Разрушенный Новоархангельск потянулся по обе стороны дороги, мёртвый город, давно сдавшийся зелени. Кварталы стояли без крыш, от домов остались коробки да остовы стен с пустыми проёмами, из окон вторых этажей росли деревья, а мостовую в некоторых местах вспучило корнями. Днём город молчал. Ночные хозяева этих развалин давно выбили и вытеснили отсюда дневных тварей послабее, так что серьёзного нападения при солнце я не ждал. Но скан всё равно бросал раз в несколько минут.

Крепость выползла из-за поворота часа через три — серый каменный бок горы, а в нём ворота в железной оковке, площадка перед ними да две вышки по сторонам. Форпост при стационарном телепорте, не больше. Семьи и большая часть гарнизонной службы жили по ту сторону портала, в «Ярцево», в городе Кипень, а здесь держали только то, без чего нельзя.

На вышках нас срисовали издалека, технику, наверняка, узнали раньше, чем людей. Пулемёт на ближней вышке повернулся, но не к нам, а за нас, на случай, если за машиной увяжется из руин что-нибудь голодное. Кто-то из легкораненых привстал на броне и махнул караулу. Створка поползла в сторону, когда до ворот оставалась ещё сотня метров.

Во двор мы вкатились без остановки.

— Коменданта и лекарей сюда! — крикнул я, спрыгивая с брони. — Раненые!

Рогов появился через минуту. Приземистый, бритый наголо мужчина. Обвёл взглядом вездеход, людей на броне, тюк с торчащим колесом-восьмёркой на корме.

— Что случилось?

— Твои люди напали на меня, — сказал я. — Но не переживай, все живы, хоть кое-кого и пришлось подстрелить и утихомирить. По ним работал газлайтер, держал на поводке, так что вины на бойцах нет. Сейчас раненых в госпиталь. Потом всех изолировать и ко мне на опрос. По сто девяносто шестому.

— Есть по сто девяносто шестому, — Рогов повернулся к караулке и начал раздавать короткие команды.

Чего он не спросил, так это какого рожна инквизитор не первые сутки колесит по мёртвой колонии и почему уходил я отсюда с одной напарницей, а вернулся с немолодым мужиком и девчонкой в придачу. Комендант крепости за внешним кольцом лишнего не спрашивает. Спросишь — узнаешь, а знать иной раз выходит дороже.

— Мне нужна допросная, — сказал я. — И комната для сопровождаемых, в стороне от чужих глаз.

— Будет. Вторая галерея, дежурный покажет.

Марию с Захаром и Анной я отправил туда сразу, пока двор занят разгрузкой и никому нет дела до троих приезжих. Напарница повела их вглубь горы, а Анна не удержалась и у самых дверей оглянулась на раненых.

Из соседней двери навстречу носилкам уже спешили лекари: двое гарнизонных, а за ними торопился знакомый старик с седой бородкой и веером морщин. Полунин. Следом во двор высыпали студенты с зелёными кантами медиков на форме.

— Игорь Юрьевич! — профессор узнал меня на ходу. — А я ведь знал, что мы с вами ещё увидимся.

— Иван Михайлович, — я кивнул. — Принимайте работу.

— Примем, голубчик, примем, — и он уже не смотрел на меня. Смотрел на раненых, которых снимали с броневика, и на ходу распоряжался, каким курсантам за кем из больных приглядывать.

Коменданта Рогова я перехватил, когда тот хотел сопроводить свою разведгруппу в госпиталь.

— Мне нужен журнал выхода за стены за вчерашний день. И смены бойцов, что стояли утром и вечером на воротах.

Журнал принесли в допросную через пять минут: клеёнчатая обложка, разлинованные страницы, ровный писарский почерк. Разведгруппа капитана Иванова вышла вчера в семь ноль две. Цель — осмотр северо-западных кварталов города. Десять человек, два вездехода. О том, кого они сопровождали, при ком шли, не было ни строки. Возврат не отмечен. По линии ордена за те же сутки пусто: ни прохода, ни отметки, ни одного чёрного плаща кроме нас с Машей.

Я читал построчно, фиксируя инквизиторской памятью каждую запись, и складывал. Тот, кто взял взвод на поводок, прошёл здесь, через эти самые ворота, и не оставил в бумаге следа. Внушение в империи под полным запретом, без оговорок и без скидок на чины: за такое род лишают статуса, а виновного отправляют на каторгу. Предел дозволенного был только у ордена. В чужой голове дозволялось стереть свидетелю лишнее ради его же защиты, и я сам собирался нынче этим пределом воспользоваться. Но вести чужими руками взвод на убийство — черта, за которую не заходят.

Но кто-то зашёл.

Работал тот, кому запрет не писан.

Раз журнал молчит, оставались головы. Только десять голов разведки сидели пока за замком покрепче любого журнала — за собственной кровью. Антимагию из неё ещё не вымыли, а пока она там, читать бойца без толку: наведёшь щуп, а он гаснет в мокрой вате. Гнать её из крови — наука отдельная, глухая, мало где ей учат, и я пошёл в госпиталь глянуть, как дела с излечением.

Госпиталь занимал длинную галерею в глубине горы: ряд коек, побелённый камень, дух спирта и травяных отваров. Полунин хлопотал в своей стихии в белом халате поверх профессорского пиджака. Он переходил от койки к койке, и рядом, не отставая, вился его протеже.

— Игорь Юрьевич! — аспирант заметил меня первым и просиял, будто мы старые приятели. — Вы гляньте, какой случай привезли! Антимагия в крови, да столько людей разом! Я про такое одни лекции слышал, а тут — пожалуйста. И чистим знаете чем? Отваром Ивана Михайловича, его собственная разработка. С ним пестовский эликсир берёт антимагию вдвое быстрее!

— Будет тебе, Юра, — буркнул на аспиранта Полунин, не подняв головы от повязки. — Баловство, а не разработка. Знаю пяток трав, что подстёгивают пестовские эликсиры, общее укрепление, вроде доброго бульона при простуде. Лечит эликсир, а этот моей травке чужую славу приписывает.

— С антимагией прежде работали? — спросил я.

— Бог миловал, — Полунин разогнулся и обтёр руки. — Чтобы столько народу разом — впервые вижу. Ну да ничего страшного, кровь у бойцов чистая уже наполовину, через полчаса первых поднимем.

— Как раз то, что мне надо. Тогда по одному посылайте, с сопровождением.

Профессор настороженно глянул на меня и кивнул.

Я вернулся в допросную и вскоре ко мне потёк ручеёк из больных.

Первым привели Кожина — длинного, худого как жердь воздушника. Я усадил его напротив, положил ладонь на затылок и пошёл в верхний слой.

Память легла передо мной ровная, гладкая, без единого шва. В верхнем слое лежал приказ. Чёткий, спокойный, служебный — такие отдаёт своё командование и никакое другое: в квадрате у старой усадьбы засел опасный еретик, всех, кто выйдет из подземелья — нейтрализовать. Кожин помнил, как исполнял: свою позицию, свой сектор, свой огонь. Ни тени сомнения, обычная армейская работа. А вот кто отдал приказ, чьим голосом, при каких бумагах — пустота. Затянуто было гладко. Стало ясно, что тот, кто это писал в его сознании, работал не второпях.

Крутить такую запись бесполезно. Швов нет, зацепиться не за что, чужое от его воспоминаний не отделить. Работал настоящий мастер. Я даже не стал пробовать, тратя на это силы.

Что сделал — стёр из его памяти Анну у костра. Осторожно, по краю, один образ: рука с флягой, тёмные волосы, «пей, служивый». Убрал начисто и затянул пустоту соседними воспоминаниями, чтобы не зияла дырой. Анна этой ночью не поила никого. Так теперь помнил Кожин, и так будет помнить всякий, кого я нынче открою. Право на это у инквизитора есть.

Пока я работал с Кожиным, лекари дочистили следующего. Потом ещё одного, и в каждой голове я находил то же самое.

С Ивановым вышло всё так же. Капитан смотрел на меня исподлобья, как смотрят на начальство, спутавшее все карты, ведь он точно помнил, что вёз к этому имению меня вместе с Машей. А то, что я ещё оказался и «еретиком» — ну, бывает. Разубеждать его в обратном я не собирался.

Разведка молчала о главном — о том, кто вложил ей приказ. Оставался единственный след, сам этот кто-то тоже прошёл через крепость, живым человеком, мимо живых часовых.

Смены Рогов поднял обе: утреннюю, что провожала разведгруппу, и вечернюю, к чьему посту группа должна была вернуться.

Утренняя оказалась чиста. Я прошёл всех по верхнему слою — ни шва, ни заглаженного места, ни одной чужой тени. Группа вышла в семь ноль-ноль, штатно, своим ходом, и больше в то утро у ворот ничего не случилось. Прикопаться не к чему.

А вот с вечерней мне повезло. У старшего смены память в том месте, где полагалось быть вчерашнему вечеру, оказалась заглажена. Не стёрта, а лишь заглажена, как заметают след метлой: вроде и ровно, а видно, что рука прошлась. Старший помнил, как заступал, помнил ужин, помнил пересменку. А кто и как прошёл через ворота в те часы — из памяти вынули, края подрубили.

Копаться в затёртом я не стал, обошёл по самому краешку, куда чужая рука не полезла, потому что незачем. И на самом этом краешке кое-что осталось. Фигура в стороне от пропускного пункта. Боец на голову выше прочих, руки чуть не до колен, стоит и курит.

Я отпустил старшего и выглянул в коридор, обращаясь к коменданту крепости:

— Есть у вас боец ростом на голову выше любого в гарнизоне, руки длинные, сутулый, а ещё он иногда курит у ворот?

— Из третьего взвода это, — комендант даже не задумался. — Как его… каланча. Федотов, сапёр. Он весь день вечно у ворот околачивается.

— Зови.

Вскоре в допросную вошёл Федотов, пригнувшись под низкой притолокой. Он был и правда каланчой. Сел, куда показали, сложил длинные руки на коленях. Смотрел на меня без страха, с тем спокойным любопытством, с каким глядят люди с чистой совестью.

— Вчера под вечер у ворот стоял? Курил?

— Стоял. Я там всегда стою, — Федотов пожал плечами. — А что?

— Ничего. Смотри на мою переносицу и не думай ни о чём.

Я положил ему на виски свои ладони и начал задавать наводящие вопросы, ловя в голове образы. Газлайтер тут явно не побывал. То ли не заметил долговязого в стороне, то ли рассудил, что курящий от скуки сапёр не в счёт. Зря.

Память у Федотова оказалась ленивая, вечерняя, скучающая, и в этой скуке между затяжками отпечаталось: через пропускной пункт прошли люди. В плащах. В чёрных, инквизиторских. Шли со стороны мёртвого города, пешком, не таясь, и свернули вглубь, к станции. Сколько их — двое, трое, больше — Федотов не считал, ему до них дела не было. Лиц не разглядел: к нему были боком. А что разглядел, уже плыло, теряло края, растворялось.

Так память и работает. Она не хранит в себе лишнее — форматирует. Ночью, во сне, перебирает прожитый день и раскладывает по папочкам, что-то оставляет, а остальное в труху. Плащи Федотову важными не показались, мало ли кто ходит через ворота. Спал он крепко, и во сне память ужала увиденное до одного образа: «плащи». Прошли какие-то в плащах. Ни лиц, ни числа, ни походки. Туман.

И туман этот с каждой ночью будет становиться всё гуще и гуще. Ещё ночь-две — и от «плащей» останется лишь голое место, а долговязый честно скажет, что ничего особенного не видел. Часы работали против меня, и с каждой ночью работали всё верней.

Я убрал руку. Сложить удалось немного, но и того, что сложилось, хватало с лихвой.

Внушение. Настоящее, тяжёлое: вложить десятерым чужой приказ и гнать их в бой — это не «подтереть лишнее ради свидетеля». Это ересь: за такое весь род идёт на каторгу, а самого менталиста ждёт нож. Запрет знает наизусть каждый маг жизни. И кто-то переступил его, не поморщившись.

Переступил не один.

Плащи во множественном числе. Инквизиторские. За той ночью стоял не одинокий выродок с даром, а несколько человек — своих, орденских, прошедших крепость в открытую, мимо часовых, которым потом аккуратно почистили головы.

Здесь я их не достану. Ушли ещё вчера, след с каждым часом стынет, а последний уцелевший обрывок тает в голове долговязого сапёра. Значит, надо спешить и доложиться тому, кому доверяю.

Я вышел из допросной на улицу немного подышать и снова столкнулся с Полуниным.

— А спутницы вашей нынче не вижу, — сказал он вскользь. — С ней всё хорошо? Здорова?

— Здорова.

— Ну и славно. Берегите вы её, Игорь Юрьевич. Такое беречь надо.

Дар у старика редкий — видеть чужие способности. В переходе, в поезде, он не мог не уловить, как на долю секунды гаснет вокруг Марии глухая тишина от медальона. Я мог спросить тогда, мог спросить сейчас, но не спросил о её даре. Каждый волен говорить или молчать, а копаться вслух в чужом не принято, этот неписаный устав старше самого ордена. Полунин сказал ровно столько, сколько ему позволяла медицинская этика, и ни словом больше.

— Берегу, — ответил я.

Машу помянули, и она тут же появилась во дворе. Полунин проводил её взглядом и ничего не сказал. Амулет на шее работал, держа все секреты при ней.

— А мы скоро поедем дальше, — он кивнул вглубь галереи, где студенты с зелёными кантами что-то живо обсуждали. — Ждём, когда отмашку из Балтийска дадут. Довезу вот этих до «Братска», покажу настоящую работу в поле и, пожалуй, всё, последняя моя практика. Тяжело уже с ними.

— Вы это в прошлом году говорили, — отозвался подошедший к нам аспирант, услышавший конец разговора. — И в позапрошлом. Каждый выпуск вы нас на кафедре этим пугаете, что бросите. Вы, Иван Михайлович, из тех, кто преподаёт до последнего.

Полунин заворчал про непочтительную молодёжь, а сам спрятал в седую бородку улыбку. Юра не ошибался. Старик когда-то ходил в боевых магах, ведь седьмой уровень на пустом месте не растёт, а потом сменил поле боя на аудиторию, и, судя по тому, как вились вокруг него студенты, нашёл там второе призвание.

«Братск». Я запомнил и это, хотя пока не знал зачем.

Мария подошла и увела меня, ссылаясь на последний поезд, уходящий вскоре. Пропустим — сидеть придётся до утра, а здешнюю ночь я больше видеть не хотел. Мы зашли за Анной и Захаром и отправились на вокзал.

Захар, ещё когда мы приехали, обронил, что позаботится о билетах, я и не стал спрашивать.

Состав подали уже в сумерках. Паровоз, пассажирские вагоны, а в хвосте не один почтовый, как водится, а целых три: серо-зелёные, глухие, с имперским орлом по борту. Я отметил это ещё издали.

По перрону я толкал вокзальную багажную тележку с брезентовым тюком — всем, что осталось от моего «Урала», Захар рядом катил «Иж» Маши, а девушки шли следом, о чём-то тихо общаясь.

Первый почтовый встретил нас распахнутой дверью и мешками с корреспонденцией. У второго Захар остановился, отпёр замок своим ключом и откатил дверь во всю стену, ставя сходни.

— Закатываем.

Внутри почтой не пахло. Это был настоящий гараж: верстак, инструмент по стенам, крепления в полу. У дальней стены стоял автомобиль — «Руссо-Балт», модель, которая выпускалась лет тридцать назад. Бронированный и отполированный до заводского блеска, места рядом оставалось ещё как минимум на два таких же. «Иж» вкатили по сходням и закрепили ремнями к скобам, тюк уложили следом.

Я взялся выкатить тележку назад, на перрон, вернуть на станцию.

— Оставь, — Захар махнул рукой. — Поедет с нами.

Поедет с нами. Вот так запросто о казённой тележке с казённого перрона.

Прошли в соседний вагон. Захар прикрыл за нами дверь и щёлкнул выключателем, вагон наполнился тёплым электрическим светом ламп под абажурами.

Гостиная: диваны из тёмной кожи вдоль стен, стол из светлого дерева, привинченный к полу, ковёр с высоким ворсом. Дальше по коридору двери отдельных купе, и за приоткрытой ближней виднелась настоящая кровать, не полка. В таком вагоне можно прожить неделю, ни в чём себе не отказывая, и никому снаружи не догадаться, что за глухим почтовым бортом вообще едут люди. Я видел такое однажды, на картинке в отцовском журнале, так ездил по своей дороге Кирилл Павлович Пестов, основатель здешней железной дороги. Вагоны, выкрашенные под почтовые, чтобы возить себя и родных незаметно для чужого глаза.

Мария обвела взглядом кожу, дерево, лампы. Потом медленно повернулась к мужчине.

— Захар Васильевич, — сказала она. — И как всё это понимать?

Захар положил широкую ладонь на светлое дерево стола, как здороваются со старым знакомым, и поднял на нас глаза.

Глава 3

— Долгая история, — сказал Захар, — и невесёлая.

Под его слова вагон мягко потянуло вперёд. Пол под ногами ожил, качнулись абажуры, и перрон за окном тихо поплыл назад. Так трогаются почти все составы в колониях: мягко, без толчков.

— У нас впереди вся ночь, — сказал я.

Захар вздохнул и повёл рукой, мол, присаживайтесь. И занял место на одном из кожаных диванов, стоящих у окна друг напротив друга. Мы расселись: я с Марией по одну сторону, Захар с Анной по другую.

Повисла тишина, не тяжёлая, скорее неловкая. Все за этим столиком понимали, какой разговор впереди, и никто не торопил Захара начинать.

За окном в один миг стемнело, состав втянулся в переход. По стеклу, по стенам, по лицам прошла фиолетовая дымка, кожу тронуло знакомыми мурашками, и на эти короткие секунды дар видеть попаданцев напомнил о себе.

Перед глазами подсветились два фиолетовых контура, у Марии и у Анны. Ничего общего с теми грязными оттенками фиолетового, что вспыхивали у сектантов: чистое насыщенное свечение, как огонь за толстым стеклом. Из четверых в этом вагоне двое родились не в нашем мире. И охранять самую ценную из пришлых — Анну — будет другая пришлая. Моя напарница. Мир, похоже, любит такие шутки.

Дымка сошла, за окном появился мир «Ярцево».

Анна встала и, не спрашивая ничего у отца, захозяйничала. Открыла один из шкафов, внутри которого оказался полноценный холодильник, выставила на столик кувшин с морсом, миску яблок и груш, вазочку с орехами, изюмом и курагой, плитку горького шоколада. Из сундука под диваном вытащила два шерстяных пледа: одним укрылась сама, забравшись с ногами в угол, второй положила Марии на колени. По тому, как она двигалась, не ища, где что лежит, читалось без слов: в этом вагоне Анна не гостья.

Захар наклонился к шкафчику под столиком и достал графин из толстого стекла с карамельно-коричневой жидкостью и три низкие пузатые рюмки на короткой ножке. Приподнял графин в сторону Марии. Та коротко качнула головой и налила себе морса. Я отметил это про себя: за столом, где двое собрались пить под долгий разговор, она решила остаться с ясной головой.

— За то, что живые, — сказал Захар.

Выпили. По горлу прокатилось тепло, дошло до желудка, растеклось. Анна разломила шоколад и пустила по кругу, к нему легли курага и орехи, и на минуту в вагоне стало совсем по-домашнему: лампы под абажурами, плед, морс, орехи в вазочке. Только камина не хватало. А так хоть картину пиши: семья на отдыхе. Если не знать, какой дорогой все четверо сюда добрались.

Состав, не разгоняясь, подкатил к станции Кипень, первой на этой стороне. За окном поплыл перрон под электрическими фонарями: военные со сменных караулов Новоархангельска с вещевыми мешками через плечо, торговцы, кто-то выходил, кто-то садился в сторону столицы. Я смотрел на перрон и поймал себя на том, что разглядываю не людей, а само стекло. Оно было толстое, на срезе рамы толщиной пальца в три, не меньше. И снаружи, я это помнил точно, в эти окна не заглянуть: с перрона вагон глух, как обычный почтовый.

— Бронированные? — спросил я, стукнув ногтем по стеклу.

Захар кивнул, не вдаваясь в подробности. Я и не просил. Прикинул только про себя, что при такой броне где-нибудь в этих стенах наверняка упрятан и антимагический модуль, включающийся от какого-то рубильника у двери.

Кипень поплыла назад. На выходных стрелках состав повело из стороны в сторону, колёса с оттяжкой проскрежетали по острякам. Огни станции скоро пропали, за окном ненадолго встала тьма. А потом мир опять подсветился, только на этот раз не электрическим, а люминесцентным светом.

Захар вновь налил и, повертев свою рюмку, наконец заговорил.

— Как я сказал там, в семейном убежище: я из рода Пестовых.

— Ты сказал, а я услышал, — я отставил свою. — И кое-что сложил ещё до того. Земляной Олег. Ведь это родоначальник твоего рода. Сильнейший маг земли, открывший с шестью другими такими же выдающимися портал в Уральских горах. Сюда, в новые миры, новые колонии нашей империи.

Захар кивнул, а я продолжал:

— А кончилось всё для него печально — предательством и ссылкой на край империи. Так в архивах.

— Так в архивах, — согласился Захар и вдумчиво посмотрел на меня.

Я ждал.

— А как на деле?

— На деле мой предок никакого мятежа не поднимал, — Захар посмотрел на рюмку. — Он его остановил.

Дальше он рассказывал не гладко. Отломит фразу, помолчит, отопьёт, посмотрит в окно, отломит следующую. Не потому, что подбирал слова покрасивее. Потому что каждую из этих фраз в его роду почти триста лет держали за зубами, и выпускать их наружу выходило тяжело и непривычно.

Мятеж готовили не Пестовы. Он готовился против императорской семьи, и Олег о нём узнал. Донести открыто — значило спугнуть. Заговорщики могли уйди в тень и ударить уже потом, когда никто не ждёт, наверняка. И тогда предок сговорился с императором. Олег на глазах у всех принял позицию заговорщиков, вынуждая их открыться, а после получил за это публичное клеймо изменника и ссылку на край света. Заговор сорвали, головы полетели. А платой за спасённую корону стало «доброе имя», почти триста лет его полощут в архивах как главного предателя.

— Правду знали немногие, — сказал Захар. — Император да наш род.

Я покатал рюмку в ладони, складывая одно с другим.

— Выходит, вся нынешняя сила рода — дороги, банк, заводы — это отложенная плата за тот случай. Долг короны, который род потихоньку забрал сам.

— Нет, — твёрдо и уверенно сказал Захар, выдержав мой взгляд. — За тот случай род не получил ничего. Предок наград не просил, да и не дождался. Триста лет род дряхлел на краю: мельчал, беднел, нам оставили самый маленький из возможных титулов. А поднял его Кирилл Павлович. Сам, на своём горбу. Из грязи в князи — это про него без насмешки, принял дело бароном, а сгинул князем, и княжество ему вернули не из милости, он его заслужил заново. За свой век сделал для империи больше, чем иные роды за все поколения.

— Кирилл Павлович Пестов, — сказал я. — Читал. Пять дней сидел в архиве: железные дороги через все кольца, блокирующий пакет в «Руссо-Балте», колониальный банк, что кредитует семь предприятий из десяти. Сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад, прямых наследников не оставил, хозяйство поделили сёстры.

Я перечислял, а Захар лишь кивал, не поправляя. По лицу читалось, что глубину моих раскопок он оценил.

— Варвара и Таисия, — сказал он. — Варвара — моя бабка, вышла за Снежного. От неё отец, Василий Васильевич. От отца — я. Дорога, что досталась Варваре, теперь на мне.

— Пятый уровень, лом и путеукладка, — сказал я. — Странное занятие для владельца всех колониальных дорог.

— Хозяину дорог полезно знать, как ложится рельс. И кто на путях лишний. Из кабинета этого не видать, — Захар помолчал и добавил: — Я следую завету деда.

— Деда?

— Кирилла Павловича. По крови он мне двоюродный дед, брат бабки. Но в семье его звали дедом все, до последнего младенца. Он до седых волос сам лазил по своим заводам, работал в лабораториях и отправлялся в экспедиции. Он всегда говорил, что дело держат руками. Выпустишь из рук — и бумага долго его не удержит.

— И много вас таких? Держателей.

— Хватает. Род большой, у каждого своя ветвь: у меня дороги, у других — заводы, эликсирные линии, верфи, банки. Дедово хозяйство на куски не рвали. Держим сообща, как одно дело, каждому из рода достаётся то, что по его рукам, а где своих рук не хватает, нанимаем тех, кто умеет. Иначе бы всё это давно встало.

— Вассалы?

— Это тоже наш род. Они заслужили родство не кровью, а делами предков.

Я слушал и прикидывал про себя. Такую махину корона обычно давит или прибирает к рукам. А пестовскую не трогали семьдесят лет, с тех пор, как с рода сняли последний запрет. И дело тут не в благодарности за прошлое. Я и в архиве видел, чем занимается эта махина. В общих сидячих вагонах по всей пестовской сети простой люд ездит бесплатно, хоть через все кольца, платят только за купе и мягкий вагон. Оттого рабочие руки текут туда, где в них есть нужда, парни из посёлков добираются до училищ, а крестьяне с материка, пока держалось крепостное право, рвались именно в колонии, там можно выучиться и подняться. Пока материк трясло, колонии стали для короны надёжным тылом, и держат этот тыл не чиновники, а род Пестовых. Отбери их — и всё встанет, а поставить на их место некого. Да и повода нет, в столицу этот род не лезет. Ни своего министра, ни своего человека в кабинете, я бы знал. Такое корона не душит. Такое она бережёт.

— Одного не пойму, — сказал я. — Род триста лет верен империи. У тебя выкрали дочь, а ты не пошёл ни в полицию, ни к нам.

— Потому что полиция подчиняется вам, — просто сказал Захар. — И армия подчиняется. И графы с князьями, и кабинет министров в столице, все ходят под Орденом Инквизиции. Захотите — сместите любого. Орден — самая большая власть в империи. А туда, где власть, идут за властью. Не все. Но многие. И я не знал, кто в вашем управлении из каких.

— А как же император? — спросил я, пропуская в голос усмешку.

— Император вне правил, — ровно ответил Захар, не приняв шутки, и этим закрыл тему.

— Значит, ты одобряешь, что в управление мы не поедем.

— Одобряю. После той ночи вдвойне. Я не знаю, кому теперь доверять. Но ордену я доверять больше не хочу.

— А нам?

— Тебе и Марии доверяю, вы доказали всё делом. А они… — Захар ухмыльнулся.

Анна к тому времени спала, уронив голову на подлокотник, недоеденная долька шоколада так и осталась у неё в пальцах. Мария поднялась с дивана, тронула девушку за плечо, помогла встать.

— Купе все застелены, — сказал Захар. — Выбирай любое.

Маша вела Снежную под руку, та толком так и не открыла глаз. У перегородки Мария обернулась.

— Спокойной ночи, — и уже мне, мягко, без нажима: — Ты бы тоже не досиживал до утра. Третьи сутки ведь.

Кивнул.

Она увела Анну, и две двери купе мягко встали на место, одна за другой.

Захар ещё полминуты смотрел на опустевший коридор, а потом долил в рюмки.

Я отломил дольку горького шоколада и какое-то время просто смотрел в окно. Лес за стеклом светился. Каждое дерево горело своим оттенком: берёзы — белёсым, ровным, как иней под луной; правее долгие ровные полосы тёплого янтарного света — яблоневые сады, за ними зеленовато-медовое — груши. Светились не одни деревья: трава по насыпи, камень отсыпки, дорожки между садами, весь этот мир горел в ночи вполнакала, каждый камень своим цветом. «Ярцево» кормится садами, и за здешние яблоки на большой земле платят как за лекарство.

Потом я перевёл взгляд на Захара и спросил прямо, время окольных разговоров ушло спать вместе с женщинами.

— Теперь скажи мне вот что. Как род Пестовых связан с Осьминогом?

Захар не удивился. Похоже, ждал.

— «Серов» — ваша первая земля в колониях, и на ней стоит их храм рядом с вашим первым имением, — продолжил я. — «Новоархангельск» — ваше родовое гнездо, и под ним лабиринт. Не удивлюсь, если есть ещё имения рядом с храмами. Совпадений столько не бывает.

Он долго молчал, глядя в свою рюмку. Потом начал издалека.

— Род у меня большой. Больше, чем ты думаешь. И фамилию Пестовых нынче не носит никто, прямых наследников не осталось, а сёстры взяли фамилии мужей. Варвара — Снежная. Таисия вышла за Жимина, будущего адмирала, — Захар отпил. — У Таисии внук. Александр. Санька.

Я не перебивал.

— Весь в деда. Умница, книжник, память как у слона. Ему науку пророчили, должен был принять эликсирное производство, он ещё мальчишкой улучшил дедов рецепт энергетического эликсира. Отслужил, как все наши служат…

— Все?

— Дворянин в колонии обязан отдать срок империи, тварей держать. Санька пошёл не в тыл, а в разведроту, на передок. Ещё во время службы он за родовую историю сел: имения, архивы, старые храмы. А к концу службы его как подменили. Появилась наколка на запястье. Сказал — исследования, связи в «Братске». И уехал туда с концами. Лишь изредка шлёт письма своей бабке Таисии, мол, жив-здоров, работа интересная.

— Наколка, щупальце? — спросил я.

— Ага, такие же, как мы в среднем форте видели у сектантов, когда брали их, — Захар сжал рюмку так, что я на миг усомнился в толстом стекле. — Тогда и понял, что Санька влез туда, куда не следовало, а тебе можно верить, ты у этих уже поперёк горла.

— Ты считаешь, что твой племянник в секте?

— Я знаю, что наколка та же, — спокойно сказал мужчина. — Остальное думай сам. Это по твоей части.

По моей. И я прекрасно помню наш разговор, но тогда Снежный его называл родственником жены, теперь понятно, просто не хотел раскрывать все карты. Вопрос был в другом — живой или уже пустой, свой или уже чужой. Было видно, что Захара это грызло изнутри посильнее любой родовой опалы. И я, кажется, только теперь до конца понял, что двигало этим скупым молчуном с самого нашего знакомства.

— Расскажи про «Братск», — попросил я. — Не по справочникам.

— Водный сектор, дальнее кольцо. Порт, верфи, промыслы, один пустынный материк. Но мир для империи важный, он стоит на острие обороны внешнего кольца. Поэтому военных там всегда больше, чем простых жителей. Я гостил у Санька однажды, когда он ещё там служил, — Захар взял небольшую паузу. — Он меня возил тогда далеко в пустыню, за сутки пути от побережья. Там стоят три пирамиды. Восьмигранные. Глушь такая, что о них и местные не всякие знают.

— Три? — переспросил я.

— Три.

А положено по одной. Один храм на один мир. Я отложил это в ту же копилку, куда уже легли инквизиторские плащи в крепости и приказ в чужих головах. Копилка полнилась быстрее, чем я успевал разбирать все эти странности из неё.

Но улики уже вели меня в «Братск».

— Кто он по дару, твой племянник?

— Вода. У Жиминых чередуются две стихии: земля и вода, хотя маги жизни тоже бывали.

Я попробовал зайти шире, про другие ветви, про имения. Блеснул тем, что выудил в архиве: именьице под Петербургом, одна строка в описи, которая не вязалась с остальным.

— Впервые слышу, что у нас есть такое, — Захар пожал плечами, и я услышал в этом не увёртку, а честное незнание. — Запрет на посещение большой земли император снял лет семьдесят назад. Я туда ни разу и не съездил. Чего я там не видел? Забот и здесь хватает. Кто из наших ездил, не скажу, не знаю. Про имения вообще спрашивай бабушек, сестёр Кирилла. Они знают. И то не поручусь, что всё.

На этом он и закончил. Разговор вышел странный: я узнал за вечер больше, чем за пять дней в архиве, но вопросов стало ещё больше.

Спать оставалось часа два. Я допил, поблагодарил и пошёл выбирать купе.

Портал между «Ярцево» и «Павловском» прошли ранним утром, я почуял его сквозь сон, мурашками по коже и фиолетовым отсветом за стенкой, повернулся на другой бок и доспал своё. К вокзалу состав подкатил к девяти утра.

«Павловск» — мир курортный, и вся его жизнь жалась к побережью, небольшие городки, дачи, окружная железнодорожная ветка вдоль всего берега. Скоростная же магистраль проходила напрямик, через середину материка, по выжженной степи, и вокзал стоял посреди этой степи оазисом: пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Здесь сходятся три больших линии: на «Точку», на «Ярцево» и на «Серов». Павловский вокзал был знаменит на всю империю своим стеклянным куполом над перронами, чугунным кружевом. Из-под свода слышалась музыка, не то репетиция, не то запись, звук гулял по вокзалу как в оперном зале. Здешним хозяйством род Захара дорожил, и это чувствовалось в каждой мелочи этого музыкального строения.

Что делать — решили ещё ночью, за тем стаканом, что под конец уже не грел, а просто стоял под рукой. Утром оставалось исполнить.

Пока состав стоял под парами, я перекатил тележку с остатками «Урала» из гаража в настоящий почтовый вагон и сдал приёмщику — бумаги на отправку были готовы ещё с ночи. Посылка уходила в Петербург, на Фонтанку — Пётр встретит.

Сзади к «почтовым вагонам» тем временем подали короткий маневровый локомотив. Немолодой машинист вполголоса переговорил со станционными, и два вагона — гараж и салон — мягко отошли от состава.

— Точно не поедешь с нами? — спросил Захар. — Хоть знал бы, где нас искать.

— Не поеду. И знать не хочу, — сказал я. — Прикажет сильный менталист раскрыться — и я не выдам того, чего не знаю. С вами поедет Мария. Этого достаточно. Мне в Новогородск. Доложу главе ордена, что вы живы и в безопасности, иначе вас будут искать всерьёз, людьми и деньгами.

— Главе ордена, — Захар поднял бровь. — А ты ей доверяешь?

— Её тут нет и не будет, она в Гатчине. Есть человек, через которого с ней говорят. Вот ему доверяю, — я помолчал. — И мне надо найти того, кто на нас натравил разведку. Этот след начинается в управлении.

Захар кивнул, оба раза одним движением, и на «знать на хочу», и на «найти».

Оставался уговор с Марией.

— Понадоблюсь срочно — звони, — сказал я ей. — Не дозвонишься в кабинет — оставь сообщение в гостинице, я сразу сюда. Звони только с таксофона и смотри, чтобы не увязался хвост.

— А если ты меня искать будешь?

— Снимай амулет в полдень и в полночь. На пять минут, не дольше. Появлюсь в этой колонии — позову тебя ментально. Услышишь зов — встречаемся здесь, под куполом этого вокзала.

— Полдень и полночь, — повторила она. — Пять минут.

Слабое место я видел сам. Десять минут в сутки Мария будет видна тем, кто выше уровнем и может её прочитать. Риск невелик, но он есть, и ложился он на неё. Но делать нечего: из всех дурных вариантов этот выходил наименее дурным.

Попрощались коротко.

Анна обняла меня первой, ткнулась лбом в плечо и отступила к отцу. Захар протянул руку, ладонь у него — как тиски. Пожали, посмотрели друг другу в глаза, слов не тратили, всё нужное было сказано этой ночью.

Мария подошла последней. Постояла, глядя снизу вверх.

— Как разберусь, сразу приеду и позову, — сказал я.

— Приду, — ответила она.

И всё. Ни объятия на людях, ни лишнего слова. Она шагнула назад, в тамбур гаражного вагона, обернулась в дверях и вагоны тронулись, потянувшись прочь, на прибрежную ветку, и вскоре скрылись за пышной растительностью под треск цикад.

Я постоял ещё немного на перроне. Потом развернулся и пошёл к своему составу. Зашёл в спальный вагон, устроился в пустом купе, задёрнул шторку, стянул сапоги и лёг поверх покрывала, не раздеваясь, револьвер под подушку. Состав тронулся мягко, как умеют трогаться только пестовские поезда, и впервые за долгое время можно ничего не караулить.

Впереди ещё четыре часа дороги, и я планировал потратить их на сон.

Глава 4

Границу колонии прошли ровно в полдень.

Я почуял это сквозь дрёму и открыл глаза уже в «Точке». За окном, вдоль горловины станции при телепорте, стояло оцепление: стрелки на платформах, чёрный микроавтобус у пакгауза, и наш состав, как и встречный, взяли под досмотр прямо на путях. Двое прошли по купе, сверяя лица с документами, третий остался у тамбура. Работали быстро, вежливо. Каждый поезд, в обе стороны. И ведь так уже не первый день.

Я глянул на часы. Полдень. В «Павловске» сейчас тоже полдень, и Мария должна была снять на пять минут свой амулет. Пять минут открытого контура в чужой колонии, куда мой зов не дотянется никаким усилием. Окно уйдёт впустую. В полночь уйдёт ещё одно.

К двум часам состав подкатил к «Новогородску».

На вокзале инквизиции не видно. Была полиция: парные патрули по перрону и залу, наряд у выхода в город и всё. Только на привокзальной площади, в тени у почтового крыла, стоял один-единственный микроавтобус с орденскими номерами. Чёрные плащи умеют работать, не выставляясь. Я знал, что ориентировки на Снежных висят не на столбах, а в дежурных частях, и видят их только под роспись. Захар с Анной не преступники в розыске. Они — упущенные охраняемые персоны, и это ошибка ордена, а свои ошибки орден на заборах не расклеивает.

До управления было недалеко, и я отправился пешком. Шёл и считал: микроавтобус на площади, полицейские патрули, у трамвайного круга — армейский пост, явно присланный на усиление. Полиция, армия, свои люди по кольцам, суточные, бензин, ночные наряды по двойному тарифу, дела, вставшие по всем отделам. Я прикидывал, во что империи обходятся сутки такого поиска, и сбился со счёта где-то на третьем ведомстве. А по набережной шёл человек, знавший, что весь этот бюджет горит впустую, и шёл он пешком, налегке, без мотоцикла, лишь две уцелевших дорожных сумки перекинуты через плечо.

Навстречу бежал серый плащ с папкой под мышкой, спешил в сторону вокзала. Увидел меня, выпрямился на ходу, кивнул и понёсся дальше.

По дороге я перебрал всё то, что могло бы выдать местоположение Снежных. Анну в среднем форте видели трое: комендант, старик Полунин и его студент. Разведке я подчистил память сам, там теперь ровно осмотр кварталов и ничего сверху. Комендант в той суматохе запомнил разве что лишнюю заботу на свою голову. Полунин о чужом увиденном даре Марии будет молчать по своему лекарскому уставу. А студенты вместе с ним ждут отмашки из Балтийска и уходят дальше, на «Братск», в поле, где ни телефона, ни телеграфа.

Вот и хорошо, значит, концы в воду.

Управление встретило непривычной для меня тишиной. В вестибюле дежурил один инквизитор вместо обычных двух, за столом сидела барышня с телефонными журналами, и мои шаги разошлись под сводом так, как расходятся только в пустом здании. Все в поле. Я расписался во входящем и направился к главной лестнице.

Едва поставил ногу на первую ступень, а сверху навстречу уже нёсся Пономаренко.

— Игорь Юрьевич! Живой. А мы уж прикидывали, кому телеграфировать.

— Евгений Анатольевич, — я кивнул.

— Пешком? — он поглядел мимо меня, на входные двери. — А что с мотоциклом?

Вот, значит, как. Меня срисовали ещё на подходе. Небось, стоял у окна и смотрел, кто приближается к управлению, к кому бы прицепиться. Иначе откуда ему знать, что я без мотоцикла.

— Списан.

— Списан, — повторил мужчина и спустился ещё на ступень, оставаясь выше меня, как любят люди его склада. — От вас ни слова который день. Вы подали рапорт: проверка, три дня. Три дня прошли. Если вы работали за внешним кольцом, то извольте немедленно выдать отчёт. Я отвечаю за все перемещения инквизиторов за внешним кольцом.

— Я за внешнее кольцо не выезжал.

Это была чистая правда, и он это почувствовал, как чувствует чиновник, когда бумага, за которую он собирался ухватиться, оказывается не по его ведомству.

— А где адепт Черкасова?

Вот и оно, с козырей пошёл.

— Выполняет задачу.

— Какую? Чью? У меня на неё ни наряда, ни предписания, ни путевого отчёта. Адепт числится при вас, а вас нет нигде. Всё управление на ушах, даже грандмастер в поле ночует, а магистр по особым поручениям гуляет неизвестно где и не считает нужным доложиться. Я ваш непосредственный начальник!

— Нет, Евгений Анатольевич, вы по привычке пытаетесь меня подчинить. Я повторюсь, что докладываю только Гатчине: главе ордена и его заместителям. Вы заместитель главы ордена?

Пономаренко нахмурился. По глазам читалось, что ответ у него имелся, из тех ответов, которые начинаются со «стану», но вслух он ничего не сказал. Молчал, а руки уже потянулись к несчастной пуговице.

— Вы что-то узнали о Снежных? — спросил он наконец совсем другим тоном, мягким, почти товарищеским. Мягкое у него всегда выходило хуже всего. — Хоть след, хоть зацепку. Я бы передал наверх, вам же в плюс.

А вот теперь он бил не вслепую.

— Ничего, что стоит вашего времени, — сказал я.

Он ещё говорил про дисциплину и про то, во что обходится ордену моя самостоятельность, а я смотрел на его руки. Манжеты в чернилах от авторучки, за один день столько не насидишь. Под мышкой пачка суточных ведомостей портальных постов, эту серую разлиновку я узнаю с трёх шагов. Весь орден жёг ноги и бензин, грандмастер мотался по кольцам, а начальник отдела внешнего кольца сидел в тёплом кабинете и марал бумагу. Не первый день сидел, судя по манжетам.

Ну и пусть сидит. Карьерист остаётся карьеристом и в ссылке: где не выслужиться делом, там выслуживаются отчётом.

Я обошёл его и поднялся по лестнице.

Отпёр свой кабинет и остановился на пороге. Два стола, шкаф, вешалка, окно на набережную. Карандаши на моём столе лежали ровным строем, так их клала Мария, взял один и повертел в руках. Постоял. А потом спросил себя: чего я вообще сюда пришёл? Докладывать тут некому, бумаг срочных нет. Пришёл — и стою на пороге, как будто собирался с кем-то поделиться планом на вечер.

Ай… Не важно.

Я запер дверь и спустился в приёмную Филипенко.

Адъютант разбирал бумаги, и я ещё от двери поймал под его кителем ровное плотное гудение — глушилка работала.

— Иван Иванович в поле, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Сегодня не будет?

Адъютант поднял на меня взгляд и замотал головой.

— А когда будет?

— Не знаю.

Он не врал и не отделывался. Он и правда не знал.

— Есть что передать?

Писать я не стал. Бумага живёт дольше человека, а в этом здании она к тому же ходит по рукам. Я подошёл ближе, под действие его артефакта.

— Передайте дословно. Рыбалка удалась. Обе рыбы в садке, садок в надёжном месте. Сети можно снимать.

Филипенко поймёт. Он сам говорил этим языком, когда ставил задачу по Красину: рыбалка, живец, «тех, кто к нему потянется». Передал его же словами. Для чужого уха — рыбацкая ерунда, для него — три факта разом.

Адъютант посмотрел на меня секунду.

— Дословно, — повторил он.

— Дословно.

— Передам.

Ни одного вопроса.

— Вечером будете у аппарата?

— В гостинице.

Адъютант кивнул и вернулся к бумагам. Обещать он ничего не обещал.

До вечера просидел над бумагами: сводка расходов, акт на мотоцикл, был вариант компенсировать за счёт управления хоть часть его стоимости, вот я и воспользовался. К семи буквы поплыли, и я пошёл в гостиницу. Заказал ужин в номер и чашку крепкого чёрного чая без сахара.

Телефон на тумбе зазвонил раньше, чем я успел стянуть второй сапог.

— Номер четырнадцать, вам звонок с колониальной линии, — сказала барышня с ресепшена. — Соединяю.

Щелчок. Трубка зашипела: шум ветра бил прямо в мембрану, где-то рядом молотил на холостых дизель, и чей-то голос в стороне от аппарата говорил:

— …если выехать сейчас, к утру будем.

— Воронов? — сказал Филипенко.

— Слушаю, Иван Иванович.

— Завтра в восемь. У меня.

Гудки.

Разговор занял секунд семь, а сказал больше, чем весь мой сегодняшний день. Грандмастер восьмого уровня, заместитель главы ордена, стоял где-то в поле у машины с непрогретым мотором и сам прикидывал, успеет ли к утру в столицу. Не адъютанта гонял по кольцам. А сам. В то время, как начальник отдела внешнего кольца третьи сутки не выходил из здания.

Про Ивана Ивановича я и раньше знал достаточно, чтобы доверять ему. Он человек дела и никогда не гнушался работы в поле.

Я ещё раз снял трубку и заказал звонок на Фонтанку.

Телефон ожил через четыре минуты.

— Слушаю, — хрипотца знакомая, эхо привычно отставало на полслова.

— Это я.

— Игорь! — пауза короче вздоха. — Живой.

— Живой. Только я тебе посылку отправил. Мотоцикл. Точнее, то, что от него осталось. Недели через две доедет.

Наставник помолчал. Я слышал, как он там, за пятью узлами связи, складывает одно с другим: если от мотоцикла осталось «то, что осталось», то где в тот момент был седок?

— Сам-то цел? — спросил он наконец. Негромко, без нажима. — Только честно, Игорёк.

— Цел. Ему досталось больше, чем мне.

— Ну и слава богу. Железо — дело наживное, — наставник выдохнул, и голос вернулся в привычную ворчливую колею. — И что мне с этим добром прикажешь делать?

— Ничего. Пусть стоит в гараже. Приеду — займусь.

— Стоит? — хмыкнул Пётр. — Стоять там, судя по всему, уже нечему. Лежать будет.

— Значит, пусть лежит.

— Вот это по-честному.

Помолчали. Эхо честно отработало паузу за нас обоих.

— К соседу заходил?

— Заходил, чтиво забрал. Разбираюсь потихоньку. Только, Игорёк, инструкция твоя писана не для сборки. Тут не про то, как машину собрать. Тут про то, куда она едет.

Я перехватил трубку поудобнее.

— А музыкант?

— Показал ему две строчки из двадцати двух. Он переменился в лице и попросил остальные.

— Не давай пока.

— Не дам. Я похож на человека, который выкладывает всё сразу?

— А ромашки?

— Отнёс. Приняли. Обещали посмотреть по своим спискам, только просили не торопить.

— Спасибо.

— Береги себя.

— И ты. До связи.

Гудки. Я подержал трубку и опустил на рычаг.

За окном горели фонари на улице, и вдоль них, я знал, ходили парами. Я лёг поверх покрывала, не раздеваясь, и глянул на часы: без пяти двенадцать.

В «Павловске» сейчас тоже без пяти. Через пять минут Маша снимет амулет и простоит открытая ровно пять минут, глядя в ночное небо другой колонии. И никто её не позовёт. Ни сегодня, ни завтра в полдень.

Выключил лампу и сразу заснул.

К управлению я подошёл без десяти восемь. Здание встретило меня той же тишиной, что и вчера, одинокий дежурный в вестибюле, гулкие шаги под сводом. Наверху, в приёмной, адъютант сидел за столом в свежем кителе, застёгнутом на все пуговицы, и только серое лицо да уставшие веки выдавали, сколько он спал за эти сутки. На вешалке за его спиной висел плащ грандмастера, серый от дорожной пыли по всему подолу.

— Воронов, проходите. Иван Иванович вас ждёт.

Голые стены, стол. На столе лежала развёрнутая карта колоний с карандашными отметками. Старик, как только услышал шаги, потянулся её свернуть. Поднял глаза, увидел меня и оставил карту как лежала.

Я отметил это про себя. Такие мелочи стоят дороже благодарностей в личном деле.

— Садись. Что с ними?

— Оба целы и в безопасности.

Он не переспросил и не выдохнул. Только вена на лбу вздулась и опала, и вся его радость, весь гнев и всё, что там ещё накопилось за трое суток, уложились в это одно движение под кожей.

— Когда узнал?

— Позавчера.

— А доложил вчера. Через адъютанта.

— Так точно.

— А ты не спешил, — старик покачал головой. — Пока ты рыбачил, у меня в поле стояло три сотни человек. Полиция по всем городам. Армейские посты на узлах. Ты хоть представляешь, во что это всё встало?

— Прикидывал. Вчера, пока шёл с вокзала.

— И? — Филипенко приподнял правую бровь.

— И всё равно доложил бы так же.

Он промолчал и ждал подробностей.

— Ночью я отбивал их у секты. А утром, на выходе, по нам работали уже не сектанты. Свои. Выученные, орденские и запрещённой техникой. Я не знал, кто мне ответит по телефону, и кому разговор ляжет на стол через полчаса.

— Наши и секта, — Филипенко побарабанил пальцами по краю карты. — Связаны?

— Не знаю.

— Хм… И я не знаю. Может, одна упряжка. Может, две своры на одного зайца. Пока не вычислим, считаем худшее, — он придвинул карту к себе. — Где Снежные?

— Не знаю.

— Воронов, не шути.

— Не знаю намеренно. Мне предлагали, я отказался слушать. Прикажет сильный менталист раскрыться, я не выдам того, чего у меня нет. С ними Черкасова.

— Одна?

— Одной хватит.

Старик поднял на меня глаза. Я выдержал.

— Поиск сворачиваю, — сказал он наконец. — Прикрытием он больше не работает: те, кто их брал, знают, что не взяли. Значит, знают и то, что мы прочёсываем пустое место, и каждый мой пост на дорогах кричит им об этом. Свернём буднично: посты снять, ориентировки отозвать, ведомости закрыть, вниз никаких объяснений. Пусть у секты останется ощущение, что у нас всё под контролем, если та вдруг не связана с предателями. Пусть думают, что Снежные найдены в первые же сутки и сидят под такой охраной, что и соваться незачем.

— То есть искали мы громко, потому что уже спрятали, — сказал я.

— Так это и будет выглядеть. Задним числом.

— А если они работают сообща?

— Тогда тем более сворачивать. Пока идёт розыск, любая крыса в этом здании имеет законное право листать сводки и знать, где стоят мои люди. Я их сейчас с руки кормлю, — Иван Иванович тяжело посмотрел на меня.

Он откинулся на спинку стула и кивнул, мол, докладывай.

— Словами выйдет долго, — сказал я. — Половину переврать могу. Проще показать.

— Показывай.

Я сел ровнее.

Процедуру эту я знал с двух сторон. Восемь лет сам сидел напротив магов жизни на аттестации и смотрел, как раскрывается человек. Впрочем, и самому случалось открывать память: вот вызовут на комиссию, и изволь показать всё и обьяснить, почему сделал так, а не иначе. Каждый раз это новый опыт. Но я ещё никогда не открывал дверь памяти грандмастеру. Он восьмой, я шестой, и, открыв дверь, я уже не решал, насколько глубоко он пойдет.

Границу я поставил по кромке верхнего слоя, как ставят опалубку под фундамент. Пока доска держит, бетон стоит ровно и льётся куда велено. Но стоит кромке подломиться, и он пойдёт весь, разом, руками уже не остановишь, останется только смотреть, куда затечёт и с какими последствиями.

Я взял нужный кусок и повёл.

Филипенко не читал в привычном виде, он больше смотрел. Чужое присутствие в собственной голове ощущается как ладонь на плече в темноте: не давит, но и не сбросишь.

Я вёл с ночи. Двор убежища, разбитые сектантские грузовики, трупы у ворот. Лабиринт и бой в нём — зоокинетик со своим зверьём в темноте, где камень глушит шаги, и своих от чужих отличаешь по дыханию. Освобождение: Захар, Анна, подвал. Потом выход наверх и залп от военных в упор.

Десять человек, идущих убивать и не понимающих, что творят. Поводки и то место, где я их рвал, каждый разрыв уходил в пустоту, без хозяина, без второго конца.

На Кожине Филипенко остановил меня в первый раз.

— Ещё раз.

Я вернул и провёл заново, медленнее. Боец рассказывает, как утром видел меня в головной машине. Запах солярки. Тень от борта. Мой разворот через левое плечо, длина шага.

— Ещё раз.

Я провёл третий.

Этот кусок он держал дольше, чем всё остальное вместе.

— А ты в это время?

— Под землёй. В ста метрах. Ел галеты и отдыхал после боя, — я перевёл дух. — Под этой работой стоит моя подпись, Иван Иванович. Так не пишут с фотографии. Так записывают в память только тогда, когда человека знают близко: как он ходит, как поворачивается, что говорит.

Дальше пошла крепость. Журнал чистый, без единой правки: разведгруппа вышла в семь ноль две на осмотр кварталов, о сопровождении ни строки, по линии ордена за сутки пусто. Вечерняя смена на воротах, в журнале и памяти часовых опять всё чисто. И один уцелевший клочок в голове долговязого сапёра: плащи. Чёрные. Со стороны мёртвого города, пешком, не таясь.

— Плащи, — повторил Филипенко.

— Множественное число. Он их не считал, ему до них дела не было. Образ в его голове был именно такой.

Потом двое водителей. Связь и машины вывели из строя заранее, до боя, спокойно, по-хозяйски. Так делают, когда точно знают, что уходить будешь не на этих машинах и не по этой дороге.

И один раз он потянул не туда.

Это случилось на середине боя, там, где по всякой логике я должен был быть мёртв. Внимание его пошло вбок и вниз, к тому, чего я не открывал. Пошло само, без нажима, как рука сама тянется к тому, что мешает в кармане.

Я перевёл показ. Не резко, просто поставил следующий кусок памяти раньше, чем кончился этот, и повёл дальше.

Старик мог бы продавить. Восьмой против шестого это не спор, это арифметика. Филипенко мог пойти туда, куда я его не пустил, и я бы даже не понял, в какой момент это случилось.

Но он не пошёл.

Через две секунды я понял, что старик это заметил, но решил сделать вид, что не увидел ничего. Ещё через две стало понятно, что теперь мы оба это знаем и оба будем молчать.

Я закрылся. Рубаха на спине оказалась мокрой насквозь, источник просел почти наполовину, не от показа, а от того, что всё это время я держал стену изнутри. Филипенко подвинул ко мне графин, и я выпил два стакана подряд.

— Один столько не потянул бы, — сказал старик. — Смотри сам. Кто-то стоял на месте и вёл взвод, а там десять бойцов. Кто-то дважды чистил память у караула и свидетелей. А это ведь совершенно разные умения, несовместимые друг с другом. А ещё, как всё было продумано: журналы на постах, убитые машины, просчитанный отход. Тут работал не одинокий выродок с даром. Это работа группы.

— Группы? — переспросил я.

— Организованной. С людьми, с доступом и с прикрытием.

— Сколько их?

— Не знаю. Но явно больше одного.

Я поставил стакан.

— Ловить на месте нечего, Иван Иванович. Местный след стёрт весь, бумага чистая, головы вычищены, память единственного свидетеля тает сама собой каждую ночь. Ещё пара суток — и он честно скажет, что ничего не видел, и ведь не соврёт. Вычислять их надо прямиком из ордена. Дайте мне доступ к портальным отметкам, нарядам и отчёты от всех дежурных смен за те сутки. Возможно, удастся найти тех, кого у «Новоархангельска» быть не должно, но они там были.

— Ты представляешь объём?

— Представляю. Один точно не справлюсь быстро, но если подключить ещё людей, то они и тут затрут следы. Придумают как.

— Нет, у тебя одного на это уйдёт как минимум пара месяцев.

Филипенко поднялся и отошёл к окну. Молчал долго.

— Есть один дар, — сказал он наконец. — Редкий для мага жизни, а ещё и неудобный, и с виду вообще никакой. Человек держит в голове массивы. Не запоминает, а именно держит: цифры, имена, ведомости, наряды, расходы, фамилии, время. Ему не нужно сводить таблицы, он видит их целиком, замечая несостыковки и находя дыры. Он читает между строк там, где строк ещё нет.

— Аналитик?

— Аналитиков у меня полное здание, — Филипенко скривился в усмешке. — Я про дар. Таких на всю империю меньше десятка. Их не жгут на текучке — берегут, держат под большие должности, — он повернулся ко мне. — И нам с тобой повезло. Один такой есть в колониальном управлении.

Я сидел и перебирал кандидатов.

Колониальное управление я знал плохо, хоть и приходилось бывать тут с Петром не один раз. Я знал некоторых дежурных, следователей, аналитическое крыло, архивных. Ни к кому из них слова грандмастера не подходили. Значит, кто-то, кого я не знаю. Впервые за последние дни отпустило под рёбрами, и я поймал себя на том, что сижу с прямой спиной, как на первом курсе.

Филипенко снял трубку внутреннего.

— Зовите. Пусть входит, — старик положил телефон и посмотрел на меня. — Вот только навряд ли он тебе понравится.

Буквально тут же в кабинет коротко постучали.

Дверь открылась. Папка суточных ведомостей под мышкой, чернильное пятно на манжете, рука на полпути к пуговице.

Только не он.