Инквизитор. Начало

Глава 1

Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.

Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.

Пролог

Антон Сергеевич Ветров умер ровно в 23:47.

По крайней мере, так показывали электронные часы на мониторе, когда он в последний раз поднял голову от бумаг. Тяжелая, липкая боль рванула из-под лопатки, перехватила горло, ударила в затылок. Он еще успел подумать: «Господи, только не здесь, не сейчас, папка с делом... рассыплется...», — успел схватиться за край стола, чтобы не упасть лицом вниз, и провалился.

В пустоту.

Если бы кто-то спросил коллег, каким был полковник юстиции Ветров, они бы ответили коротко: «Зануда». И добавили бы, что зануда хороший, правильный, даже нужный — но зануда.

Семь лет в прокуратуре, двадцать три года в следственном комитете. Из них пятнадцать — в убойном отделе, потом еще восемь — в отделе по расследованию особо важных дел. Маньяки, сектанты, лжецелители, выманивавшие у стариков квартиры, мошенники, прикрывавшиеся именем Бога, педофилы, убийцы, торговцы людьми — Ветров видел всё. И почти всегда доводил дело до конца.

— Упрямый как бык, — говорил о нем начальник управления. — Но результат дает.

Квартира Ветрова на окраине Москвы была такой же, как он сам — удобная, но неуютная. Однушка, доставшаяся еще от родителей. Книжные полки во всю стену — детективы, юридическая литература, несколько томиков по истории средневековья, которые он читал на ночь, чтобы отвлечься. Кухня, где он никогда не готовил — питался в столовой или бутербродами. Спальня, где он почти не спал.

Жены не было. Развелся пятнадцать лет назад, когда понял, что работа важнее. Детей не завел — не успел. Друзей тоже не было — были коллеги, были сослуживцы, были те, с кем можно выпить после удачного дела. Но друзей — нет.

— Ветров, ты бы хоть собаку завел, — говорила Людочка, секретарша, единственная женщина, которая о нем заботилась. — А то совсем один.

— Некогда мне с собакой, — отмахивался он. — Дела.

Дела и правда не кончались.

Вот и сейчас на столе лежала папка с делом о «целителях» — мошенниках, которые под видом православных старцев выманивали у пенсионеров последние деньги, а заодно и квартиры. Дело было сложным, свидетели боялись говорить, потерпевшие умирали один за другим, а главный фигурант, именовавший себя «отцом Никоном», имел влиятельных покровителей.

Ветров сидел над бумагами третьи сутки. Кофе в пластиковом стаканчике давно остыл, бутерброд с колбасой лежал нетронутым. Людочка уже три раза заглядывала, вздыхала и уходила.

— Завтра сдавать, — бормотал Ветров, перелистывая страницы. — Завтра последний срок. Надо успеть.

Он не успел.

Смерть была не первой в его жизни. Он видел сотни смертей — насильственных, неожиданных, страшных. Видел, как умирают жертвы и как умирают убийцы. Видел, как плачут матери над телами детей, и как смеются маньяки, получившие пожизненное.

Свою смерть он представлял иначе. Думал, что будет лежать в больнице, окруженный врачами, или умрет в перестрелке, или вообще — под старость, в кресле, с книжкой в руках.

Но не так. Не за столом, с папкой дела под рукой.

— Дурак, — сказал он себе в последнюю секунду. — Надо было раньше ложиться.

И провалился.

Сознание возвращалось урывками, как плохая радиосвязь.

Сначала была боль. Тупая, разлитая по всему телу, но какая-то неправильная. Не та, острая, что разорвала грудь в кабинете, а другая — ноющая. Болели суставы, болела спина, словно он спал на досках. Что, в общем-то, было недалеко от истины.

Потом пришел звук. Храп. Многоголосый, с присвистом, с подвыванием. Храпели справа, слева, кажется, даже сверху.

Затем — запах. Такой густой, что захотелось зажать нос, но руки не слушались. Ветров нюхал всякое. За тридцать лет работы он видел морги, подвалы, где жили бомжи, и трупы, пролежавшие в болоте по полгода. Но этот запах был особенным. Это была квинтэссенция немытого тела, старой мочи, прелой соломы и еще чего-то кислого, похожего на прокисшие щи.

Что за чертовщина? — подумал Ветров. — Я в вытрезвителе? Я не пью.

Он с усилием разлепил веки.

Над ним был каменный свод. Неровный, сложенный из грубого камня, кое-где закопченный факелами или свечами. По своду неспешно ползла мокрица.

Ветров закрыл глаза. Открыл снова. Мокрица не исчезла. Она деловито перевалила через трещину в кладке и поползла дальше, к стене.

Он попытался сесть и едва не закричал от резкой боли в пояснице. Тело слушалось плохо, как после тяжелой болезни. Он опустил взгляд и увидел руки, которыми пытался опереться о лежанку.

Руки были чужие.

Молодые. Без пигментных пятен, без выступающих вен, без старческой пергаментности. Кожа огрубевшая, в цыпках — монастырская работа да вода ледяная, — но чистая. Ногти коротко обстрижены, почти под корень, без заусенцев. Под ногтями — ни грязи.

Странно, — мелькнула где-то на краю сознания профессиональная привычка замечать детали. — Кругом такое свинство, а ногти чистые.

Запястье тонкое, почти девичье.

Ветров уставился на эти руки, пытаясь заставить мозг выдать логичное объяснение. Может, кома? Может, я в реанимации и мне все снится? Или контузия? Или...

Он повернул голову. Рядом, на такой же лежанке, вповалку, спали люди. Точнее, парни. Кто-то уткнулся носом в тюфяк, кто-то запрокинул голову, открыв рот. Все молодые, стриженые, в грубых серых рубахах. От них разило потом так, что слезились глаза.

Дальше была стена. На стене — огромное, черное от времени распятие. Христос на кресте смотрел на Ветрова пустыми глазницами.

Ветров судорожно сглотнул. В голове билась одна-единственная мысль, совершенно не соответствующая ни его званию, ни возрасту, ни тридцати годам следственной практики:

Мамочка...

Потом будет время для анализа. Потом Ветров поймет, что случилось то, о чем он читал только в дешевых романах и глупых интернет-форумах. Потом он узнает, что его зовут Диего, что ему семнадцать, что он сирота и послушник в монастыре Сан-Пабло. Потом он осознает, что попал в Испанию пятнадцатого века — в ту самую эпоху, о которой читал на досуге, перелистывая исторические книжки между делами.

Потом он будет плакать по ночам, уткнувшись в вонючий тюфяк, от бессилия и ужаса. Потом будет злиться, потом — смиряться, потом — принимать.

Но это будет потом.

А сейчас он просто лежал, смотрел на мокрицу на каменном своде и пытался привыкнуть к мысли, что его сердце, которое остановилось в кабинете, где-то там, в другой жизни, теперь бьется снова. В чужой груди. В чужом времени.

— Интересно, — прошептал он одними губами, — а дело по «отцу Никону» кто-нибудь закончит?

Ответа не было.

Только храп соседей да шорох мокрицы по камню.

Ветров закрыл глаза.

Ну, здравствуй, новая жизнь. Посмотрим, что ты мне приготовила.

Глава 1. Чужое имя

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Тряс настойчиво, с солдатской прямотой, не обращая внимания на то, что тело после вчерашнего казалось чужим и непослушным.

— Диего! Вставай, лежебока! Утреню проспишь, отец-ризничий шкуру спустит!

Ветров открыл глаза. Над ним склонилась рожа — красная, заспанная, с разинутым ртом, из которого несло так, что захотелось отодвинуться. Парень лет шестнадцати, такой же стриженый, в такой же серой хламиде, продолжал трясти его с упорством, достойным лучшего применения.

— Слышь, Диего! Очумел, что ли?

Ветров сел. Голова кружилась, в висках стучало, но сознание цеплялось за реальность с профессиональной цепкостью следователя, привыкшего замечать детали даже в состоянии полного истощения.

Он огляделся.

Помещение было похоже на казарму или тюремную камеру — в зависимости от того, с какой стороны смотреть. Каменные стены, побеленные известкой, кое-где тронутые сыростью. Узкие окна под самым потолком — без стекол, просто проемы, прикрытые деревянными ставнями. За ними уже серело небо, обещая хмурое утро.

Длинный ряд топчанов, на которых ворочались, кряхтели и чесались человек двадцать таких же парней. Кто-то уже вставал, натягивая штаны, кто-то еще лежал, уткнувшись носом в соломенный тюфяк. В углу, накрывшись рясой с головой, кто-то громко молился, не обращая внимания на общую суету.

Воздух был тяжелый. Пахло потом, немытым телом, прелой соломой и еще чем-то кислым — то ли объедками, то ли заношенным тряпьем. Но этот запах был особенным. Это был запах бедности, запах жизни, в которой мыло — роскошь, а чистая рубаха — праздник.

В его времени люди мылись каждый день, стирали одежду раз в неделю, пользовались дезодорантами. Здесь... здесь от людей разило так, что слезились глаза. И это были не бомжи — это были обычные послушники.

— Ты чего глазами хлопаешь? — Красномордый парень смотрел на него с недоумением, смешанным с испугом. — Хворый, что ли? Или бес попутал?

Ветров перевел взгляд на него. Парень отшатнулся — видимо, взгляд у полковника юстиции даже в теле семнадцатилетнего послушника был тот еще.

— Я в порядке, — сказал Ветров. Голос был чужой. Тоньше, чем его, с каким-то певучим акцентом, который он сам в себе слышал впервые. Испанский? Кастильское наречие? Он вдруг понял, что понимает этого парня, хотя слова звучали непривычно, гортанно. Мозг адаптируется. Или память тела работает. А может, так и должно быть при попадании в другое тело? Черт его знает. Некогда рефлексировать.

— Вставай давай, — Красномордый уже терял интерес, занятый собственными штанами, которые никак не хотели завязываться. — Во двор пойдем, умоешься, может, отпустит.

— Умыться, — повторил Ветров. — Да, хорошо.

Он встал. Тело слушалось, но с непривычки — ноги ватные, спина затекла, в пояснице тянущая боль, словно он вчера мешки таскал. Интересно, чем этот парень занимался? На здорового мужика не похож — тощий, жилистый, но без мышц. Монастырская кормежка, наверное, не способствует.

Он оглядел себя. Руки — те самые, молодые, с коротко стрижеными ногтями. Под ногтями чисто. Он машинально отметил это, как отметил бы любую деталь на месте преступления: несоответствие. Кругом грязь, а ногти чистые. Либо сам парень брезгливый, либо в монастыре есть банный день и следят за гигиеной. Последнее вряд ли, судя по запаху. Значит, брезгливый.

Рубаха грубая, колючая, из некрашеного льна. Штаны такие же. На ногах — сандалии на деревянной подошве, стоптанные, но еще крепкие.

Парни уже выстраивались у двери, толкаясь и переругиваясь шепотом. Ветров пристроился в хвост, стараясь не выделяться, но глаза выхватывали детали с автоматизмом, выработанным десятилетиями.

Трещина в стене, за которой темнеет плесень. Дверной косяк, стертый руками до блеска — сколько ног тут прошло за годы? Лестница, ступени которой продавлены посередине. Каменные плиты пола — истертые, но чисто выметенные. Кто-то здесь следит за порядком. Монастырь есть монастырь, даже если воняет.

Они вышли во двор.

Воздух ударил в лицо свежестью. Ветров жадно вдохнул, пытаясь проветрить легкие после ночной духоты. Двор оказался большим, прямоугольным, вымощенным булыжником. Посередине — колодец с высоким каменным бортиком и деревянным воротом, на который была намотана веревка с ведром. Вокруг колодца уже толпились послушники, умываясь, брызгаясь водой, перекрикиваясь.

Ветров подошел, дождался очереди, взял протянутое кем-то ведро. Вода была холодная, обжигающая, пахла железом и тиной. Он плеснул на лицо, на шею, на руки. Провел мокрой ладонью по волосам — короткие, жесткие, давно не стриженые, но чисто промытые. Странно. При таком запахе в помещении — чистая голова. Моются, значит. Просто редко и белье не меняют. Характерно для средневековья: вера в то, что вода смывает не только грязь, но и благодать. Мыться грешно. Но голову, видимо, можно.

Он выпрямился, вытер лицо подолом рубахи, и только тогда заметил, что на него смотрят.

Не все. Большинство занималось своими делами: кто-то уже бежал в сторону церкви, кто-то натягивал рясу на мокрое тело, кто-то жевал краюху хлеба, украдкой от старших. Но двое — постарше, с глазами наглыми и цепкими — смотрели именно на него.

Один — коренастый, с бычьей шеей и низким лбом. Второй — тощий, длинный, с руками, похожими на грабли.

— Гляди, — сказал тощий, не понижая голоса. — Диего-тихоня очнулся. А я уж думал, сдох вчера.

— Живучий, — отозвался коренастый. — Жаль.

Ветров смотрел на них спокойно. Ветров смотрел на них так, как смотрел на подследственных, которые пытались валить вину друг на друга, не понимая, что их разговоры записываются на диктофон.

Конфликт. У этого парня, Диего, были враги. Или просто местные задиры. Значит, надо быть осторожнее.

Он ничего не ответил. Отвернулся и пошел туда, куда шли все — к церкви.

— Эй, Диего! — окликнул тощий. — Я с тобой разговариваю!

Ветров сделал вид, что не слышит. За спиной раздались шаги, но кто-то дернул обидчика за рукав.

— Оставь, — сказал другой голос, незнакомый. — Ризничий уже в церкви. Опоздаете — он вам быстро мозги вправит.

Ветров обернулся. Тощий и коренастый переглянулись и, зло сплюнув, пошли следом, но дистанцию держали.

Хорошо, — подумал Ветров. — Значит, есть хоть какая-то дисциплина. И значит, у меня есть время.

Церковь встретила его холодом и сумраком. Высокие своды уходили в темноту, где терялись тени. Горели свечи. Пахло ладаном так густо, что кружилась голова, перебивая привычный запах немытого тела. Послушники рассредоточились по скамьям, и Ветров сел туда, куда ткнул его Красномордый — тот самый, что будил.

— Ты чего с Пересом не поздоровался? — шепнул Красномордый, наклоняясь к нему. — Он же злой теперь.

— Перес? — так же тихо переспросил Ветров.

— Ну да, Перес и Гонсало. Ты чего, забыл, что ли? Они ж тебя вчера...

Красномордый осекся. Ветров повернул голову и посмотрел ему в глаза.

— Что — вчера?

— Ты чего, правда не помнишь? — Красномордый побледнел. — Тебя Перес с Гонсало вчера после ужина в сарай затащили. Я думал, ты не встанешь сегодня. А ты встал. Идешь. И не хромаешь даже.

Ветров помолчал. Потом медленно ощупал ребра, спину, руки. Нигде не болело так, чтобы можно было заподозрить недавние побои. Ныло все, но это было общее, мышечное — от лежания на жестком, от неудобной позы, от жизни в этом теле. А вот синяков, ссадин, ран — не было.

Странно. Либо не били, либо били, но тело быстро зажило. Либо... Либо память этого парня ушла вместе с ним, и я не знаю, что случилось на самом деле.

— Молчи, — сказал Ветров тихо. — И никому не говори, что я не помню.

Красномордый икнул и перекрестился.

Служба тянулась бесконечно. Монахи пели на латыни, и Ветров, к своему удивлению, понимал большую часть слов. В свое время, когда он учился в университете, латынь была обязательной для юристов. Потом, конечно, все забылось за ненадобностью. Но сейчас память, словно по щелчку, выдавала значения. Domine, miserere nobis. Господи, помилуй нас. Agnus Dei, qui tollis peccata mundi. Агнец Божий, берущий на себя грехи мира.

Он сидел, смотрел на алтарь, на распятие над ним, на свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, и пытался не сойти с ума.

Вчера он раскрывал дело о мошенниках, которые под видом православных целителей выкачивали из пенсионеров последние деньги. Вчера он пил кофе из пластикового стаканчика и ругался на компьютер, который завис при загрузке базы данных. Вчера у него был кабинет, папки с делами, помощница Людочка, которая приносила ему бутерброды, потому что он забывал поесть.

А сегодня он сидит в церкви пятнадцатого века, среди людей, которые верят, что земля плоская, что болезни — кара Господня, а евреи пьют кровь христианских младенцев. Сидит в теле семнадцатилетнего парня, которого вчера, кажется, избили какие-то Перес с Гонсало, и даже не помнит этого. Сидит и слушает латынь, которую, оказывается, помнит.

Это сон. Затяжной, тяжелый сон. Я в коме. Я лежу в больнице, и мне все это снится. Или это предсмертная агония, и мой мозг рисует мне картинки...

— Диего!

Голос ударил по ушам, как хлыст. Ветров вздрогнул и поднял голову.

Служба кончилась. Послушники поднимались со скамей, выходили из церкви. А над ним стоял монах. Высокий, сухой, с лицом, похожим на кусок пергамента — желтым, иссушенным постом и молитвой. Глаза маленькие, колючие, глубоко посаженные. Руки сложены на груди.

— Ты спишь на службе, сын мой?

Ветров открыл рот. Язык не слушался. Что говорить? Как? Он не знал, какой у этого парня был характер, как он обычно отвечал старшим. Был ли он тихоней или нахалом? Знал ли этого монаха? Любая ошибка могла стоить...

— Простите, отец, — сказал он, и голос прозвучал ровно, смиренно, с нужной ноткой виноватости. — Ночь была тяжелая. Дурной сон мучил. Я не хотел пропустить службу, но тело... тело слабое.

Он опустил глаза, изображая смирение. Это было нетрудно — тридцать лет допросов научили его смотреть на кого угодно, но и изображать что угодно, когда нужно.

Монах прищурился. Секунду смотрел на Ветрова, словно пытаясь заглянуть внутрь, под кожу, в душу. Ветров выдержал взгляд, не поднимая глаз.

— Дурной сон — это искушение дьявола, — наконец произнес монах. — Молись усерднее, и Господь отгонит бесовские наваждения. После завтрака подойдешь ко мне в ризницу.

Он развернулся и ушел, шурша черной сутаной, растворяясь в сумраке церкви, как привидение.

Ветров выдохнул. Рядом Красномордый смотрел на него с ужасом.

— Ты чего, Диего? Отец-ризничий тебя в ризницу зовет! Это ж... это ж порка!

— Почему порка? — спросил Ветров, поднимаясь. Ноги слушались плохо, но он заставил себя стоять прямо.

— Как почему? Он никого просто так не зовет! Он же... он же сам дьявол! Всех, кто к нему попадает, потом на больничном топчане лежат!

Ветров посмотрел на Красномордого внимательно. Парень был напуган по-настоящему, до дрожи в голосе. Значит, отец-ризничий здесь фигура серьезная. Не просто монах, а кто-то вроде местного начальника тайной канцелярии. Или просто жестокий человек, которому нравится мучить послушников.

— Посмотрим, — тихо сказал Ветров.

Он вышел из церкви. Во дворе уже светало, хотя солнце еще не поднялось над стенами. Послушники толпились у длинного деревянного стола под навесом — завтракали. Пахло похлебкой, хлебом и чем-то луковым.

Ветров встал в очередь. Есть хотелось зверски — желудок подводило от голода, хотя он не помнил, когда ел в последний раз. В очереди его толкали, но он не обращал внимания. Он думал.

Ризница. Хранилище церковной утвари. Книги. Документы. Сокровища. Доступ к информации. Кто такой этот отец-ризничий? Почему он зовет меня? Если этот парень, Диего, был тихоней и ни во что не лез, то вызов к такому человеку — нонсенс. Значит, либо я вчера что-то сделал, либо меня в чем-то подозревают. Либо это просто проверка.

Он взял миску с похлебкой, кусок хлеба. Похлебка оказалась жидкой, почти без соли, с плавающими кусочками чего-то, что отдаленно напоминало овощи. Хлеб — черствый, с отрубями, царапающий горло. Но он ел, потому что организм требовал.

Красномордый уселся рядом.

— Ты как хочешь, Диего, — зашептал он, оглядываясь. — А я б на твоем месте бежал. Прямо сейчас. Пока не поздно.

— Куда бежать? — спокойно спросил Ветров, жуя хлеб.

— Куда глаза глядят! В город! К маврам! Куда угодно, лишь бы от отца-ризничего подальше!

Ветров посмотрел на него.

— А ты не боишься, что меня поймают и тогда уже точно выпорют? За побег.

Красномордый замялся.

— Ну... может, и не поймают. Ты ж умный, Диего. Ты всегда умный был. Книжки читаешь, латынь знаешь. Придумаешь что-нибудь.

Книжки читаешь, латынь знаешь. Значит, парень был грамотный. Умный. Возможно, именно это и привлекло внимание отца-ризничего.

— Не побегу, — сказал Ветров, доедая похлебку. — Пойду и поговорю. Посмотрим, что ему нужно.

Красномордый перекрестился.

— Ну, как знаешь. Я за тебя свечку поставлю.

Ветров усмехнулся. Свечку. В его мире свечки ставили в церкви за здравие, и он никогда в это не верил. А сейчас, глядя на этого перепуганного парня, на серые стены монастыря, на распятие над входом в церковь, он вдруг подумал: А может, и правда поставить? Кто его знает, как оно там работает.

Он встал, поставил пустую миску в общую кучу и пошел к церкви.

Ризница находилась сбоку от алтаря, в небольшом помещении без окон, освещенном свечами. Дверь была приоткрыта. Ветров постучал, как учили в армии — четко, три раза.

— Войди.

Он вошел.

Отец-ризничий стоял у высокого шкафа, заставленного книгами. Настоящими книгами — в кожаных переплетах, с металлическими застежками, с пожелтевшими страницами. На столе лежали свитки пергамента, какие-то бумаги, гусиные перья и чернильница.

Монах обернулся.

— Закрой дверь, — сказал он. — Садись.

Ветров закрыл дверь. Сесть было не на что — в ризнице стоял только один стул, у стола, и на нем уже сидел отец-ризничий. Ветров остался стоять.

— Ты вчера был в библиотеке, — сказал монах. Это был не вопрос. — После ужина. Зачем?

Ветров напрягся. Вчера. Этот парень был вчера в библиотеке. После ужина. А потом его затащили в сарай Перес с Гонсало. Что он там делал?

— Я... — начал Ветров, но монах перебил.

— Не лги. Я знаю, что ты был. Я видел тебя. Ты взял книгу. Какую?

Ветров лихорадочно соображал. Если этот парень был грамотный и умный, он мог брать книги. Мог читать то, что не положено. Мог заинтересоваться чем-то опасным.

— Я взял... — он сделал паузу, пытаясь угадать, — книгу по церковному праву. Меня интересовали каноны.

Монах прищурился. Уголки губ дрогнули в усмешке.

— Церковное право, говоришь? Каноны? С каких это пор послушников интересуют каноны?

— Я готовлюсь к постригу, — ровно ответил Ветров. — Хочу понимать, во что верю.

Пауза затянулась. Монах смотрел на него немигающим взглядом. Ветров стоял спокойно, не отводя глаз, но и не наглея.

— Ты врешь, — сказал монах. — Но врешь хорошо. Интересно.

Он встал, подошел к Ветрову вплотную. От него пахло ладаном, воском и еще чем-то горьким, лекарственным.

— Ты взял не каноны. Ты взял процессуалы. Ты взял книгу о том, как проводить дознание. Зачем послушнику книга о дознании, Диего?

Ветров молчал. Внутри него, под маской смиренного юноши, Ветров-полковник лихорадочно просчитывал варианты. Этот монах — не просто ризничий. Он кто-то еще. Кто-то, кто связан с инквизицией. Кто-то, кто ищет себе помощников. Или проверяет всех подряд.

— Я хочу понимать, как отличить истину от лжи, — сказал Ветров. — Вокруг столько обмана. Люди говорят одно, делают другое. Я хочу научиться видеть правду.

Монах смотрел на него долго, очень долго. Потом вдруг усмехнулся — криво, одними губами.

— Видеть правду, — повторил он. — Ты знаешь, сын мой, что за такое желание в старые времена сжигали на костре? Потому что видеть правду — это удел Господа. Человеку же положено верить.

— Я и верю, — тихо сказал Ветров. — Но вера без понимания — слепа.

Монах хмыкнул.

— Ты опасный мальчик, Диего. Слишком умный для своего положения. Слишком любопытный. Такие долго не живут — или в тюрьме, или на костре.

Он отошел к столу, взял какую-то бумагу, посмотрел на нее.

— Но мне как раз нужен умный мальчик. Грамотный. Тот, кто умеет читать и писать. И при этом не боится задавать вопросы.

Он повернулся.

— Будешь моим писцом. Будешь приходить сюда каждый вечер после службы и переписывать бумаги. За это — освобождение от части работ и дополнительная порция хлеба. Согласен?

Ветров смотрел на него и видел: это ловушка. Но другого пути у него нет.

— Согласен, отец.

— Хорошо. Тогда иди. И помни: если ты кому-нибудь расскажешь о том, что увидишь здесь, — монах улыбнулся, и улыбка была страшнее любого угрожающего жеста, — я лично прослежу, чтобы твоя любознательность была удовлетворена. В полной мере.

Ветров кивнул и вышел.

За дверью он выдохнул. Красномордый ждал его в церкви, у входа, бледный как смерть.

— Ну что? — выдохнул он. — Жив? Не бил?

— Нет, — сказал Ветров. — Не бил. Работу предложил.

Красномордый вытаращил глаза.

— Работу? Какую?

— Писцом.

Красномордый перекрестился снова, на этот раз с каким-то облегчением.

— Ну, слава тебе Господи! А я уж думал... Ты это, Диего, молись. Видать, Господь тебя хранит.

Господь, — подумал Ветров. — Если бы ты знал, парень, какой бог меня сюда закинул.

Они вышли во двор. Солнце наконец поднялось над стенами, заливая булыжник бледным осенним светом. Послушники разбредались по послушаниям — кто-то в огород, кто-то в мастерские, кто-то убирать помещения. Жизнь в монастыре шла своим чередом.

Ветров стоял посреди двора, смотрел на это солнце, на эти стены, на этих людей в грубых рясах, и не мог до конца поверить, что это реальность.

Я в Испании. В пятнадцатом веке. Я — послушник Диего. И только что меня завербовал человек, который, скорее всего, работает на инквизицию.

Он усмехнулся.

Ну что, Ветров, влип? Хотя нет. Какой теперь Ветров? Ветров умер там, в своем кабинете, с папкой дела в руках. А здесь... здесь я Диего. Послушник Диего де Альмасан. Сирота, грамотей, любитель книг, который влип в историю с дракой в сарае и теперь работает на таинственного ризничего.

Где-то внутри, в самой глубине, старая профессиональная привычка уже начала работать: собирать информацию, анализировать, строить версии. Это было знакомо. Это было понятно. Это было тем единственным, что помогало не сойти с ума.

Ладно, Диего, — сказал он себе мысленно. — Привыкай. Это теперь твое имя. Твоя жизнь. Твоя игра.

Он пошел туда, куда шли все — выполнять послушание.

Впереди был длинный день. И длинная жизнь, о которой он еще ничего не знал.

Глава 2. Хлеб и вода

Послушание ему досталось — хуже не придумаешь.

— Воды натаскать, — объявил Красномордый, когда они вышли во двор. Его, кстати, звали Педро. — В прачечную. Брат-эконом сказал, цистерны пустые.

Диего посмотрел на колодец, на деревянные бадьи, на длинную очередь таких же послушников с коромыслами.

— Давай, — сказал он.

Работа оказалась адской. Бадья на сорок литров, коромысло, врезающееся в плечо, и путь в прачечную — метров двести по булыжнику, в горку. После третьей ходки Диего понял, что его тело, привыкшее к монастырской полуголодной жизни, не рассчитано на такие нагрузки. Руки дрожали, спина ныла, в глазах темнело.

В его времени воду носили из крана, а здесь — из колодца, ведрами, на себе. Он вспомнил, как в прошлой жизни жаловался на то, что в спортзале тяжело. Здесь спортзал был каждый день, и без выходных.

— Ты чего плетешься? — крикнул кто-то сзади. — Быстрее давай!

Диего обернулся. Тощий, Гонсало, тот самый, что утром цеплялся, стоял с пустой бадьей и скалился.

— Устал? — Гонсало подошел ближе. — Так ты ж у нас умный, Диего. Книжки читаешь. А воду таскать — это для дураков. Правильно я говорю?

Диего молчал. Сил не было даже на ответ.

— Эй, Перес! — крикнул Гонсало. — Гляди, наш книгочей надорвался!

Коренастый Перес, тащивший воду следом, заржал. Рядом засмеялись еще несколько послушников.

Диего поставил бадью на землю, выпрямился. В голове гудело.

— Я тебя спрашиваю, — Гонсало ткнул его пальцем в грудь. — Ты чего вчера в библиотеке забыл?

Вот оно. Все-таки связано.

— Книги брал, — сказал Диего ровно.

— Какие книги? — Гонсало прищурился.

— Тебе какое дело?

Гонсало шагнул вперед, но Перес перехватил его за рукав.

— Тихо. Отец-ризничий из окна смотрит.

Диего глянул на церковь. В узком окне второго этажа действительно маячила темная фигура. Отец-ризничий смотрел во двор, сложив руки на груди.

Гонсало сплюнул под ноги.

— Ладно. Вечером поговорим.

Они ушли.

Диего постоял минуту, глядя им вслед, потом поднял бадью и потащил дальше.

Значит, вчера они затащили его в сарай не просто так. Что-то связанное с библиотекой. Этот парень, Диего, нашел что-то, что им не понравилось. Или просто вызвал подозрение. А может, они сами кого-то покрывают и боятся, что умный послушник расковыряет.

Мысли ворочались тяжело, сквозь боль и усталость. Тело требовало отдыха, еды и сна, но он привык работать на износ. Тридцать лет следственной работы — из них пятнадцать в убойном отделе, потом в отделе по расследованию особо важных дел — приучили его не обращать внимания на физическое состояние, когда есть задача.

Задача номер один: выжить. Задача номер два: понять, куда попал. Задача номер три: найти союзников.

Педро-послушник союзником не был. Слишком труслив, слишком зависим от обстоятельств. Но информацию давать мог. Значит, надо с ним поговорить.

К вечеру Диего еле стоял на ногах. Руки стерты в кровь, плечо распухло, спина болела так, что хотелось лечь и не вставать. Но он дождался ужина, сел рядом с Педро и начал разговор.

— Расскажи мне про Переса и Гонсало.

Педро поперхнулся похлебкой.

— Ты чего? Зачем тебе?

— Надо.

Педро оглянулся. Гонсало с Пересом сидели в другом конце трапезной, о чем-то перешептываясь.

— Они тут главные, — тихо сказал Педро. — Среди послушников. Перес — силач, Гонсало — мозги. Они всем заправляют. Кто не слушается — того бьют. А кто жалуется — тому потом вдвое больше достается.

— А старшие не знают?

— Знают. Им плевать. Скажут: «Молодые, перебесятся». Или: «В монастыре надо смирять гордыню, терпи».

Диего кивнул. Классика. Дедовщина существует везде, где есть закрытые коллективы и слабый контроль сверху. В его времени в армии было то же самое. Только там это называлось «неуставные отношения».

— А я им чем не угодил?

Педро посмотрел на него с недоумением.

— Ты чего, правда не помнишь?

— Правда.

— Ты... — Педро понизил голос до шепота. — Ты при всех сказал Гонсало, что он дурак. Когда он про колдовство рассказывал. Помнишь? Он говорил, что одна женщина в деревне корову сглазила, а ты сказал, что корова просто старая и дохнет от старости. При всех сказал. Гонсало тогда чуть не ударил тебя, но брат-эконом подошел.

Диего усмехнулся. Молодец парень. Здоровый скептицизм. Жаль, в этом мире за такое бьют.

— А вчера? В сарае? Что было?

Педро побледнел.

— Я не видел. Я слышал только. Они тебя затащили и... ну, били, наверное. А потом ты вышел сам. И ничего, пошел спать. Мы думали, ты утром не встанешь. А ты встал. И не хромаешь даже. Это... это странно, Диего.

Странно. Еще как странно.

Диего вспомнил утро. Тело ныло, но синяков не было. Ни ссадин, ни ран. Если бы его били всерьез — были бы. А если не били? Если просто пугали?

Мыслей не было. Была только усталость.

После ужина он пошел в ризницу.

Отец-ризничий сидел за столом, при свете единственной свечи, и читал. Перед ним лежала раскрытая книга — старая, в тяжелом переплете, с пожелтевшими страницами.

— Вошел? — спросил он, не поднимая головы. — Садись.

Диего оглянулся. Стул был — табурет у стены. Он придвинул его к столу и сел.

— Читать умеешь, — сказал монах. — Писать умеешь. Латынь знаешь. Где научился?

Диего открыл рот — и вдруг понял, что знает ответ.

Это пришло не как воспоминание, а как знание. Словно кто-то открыл ящик в голове и высыпал содержимое. Он знал, что отца этого парня звали Мигель де Альмасан. Знал, что тот носил меч с выщерблиной на гарде. Знал, что мать пахла лавандой и умерла, когда Диего было десять. Знал, что в монастырь его привез дядя, которому было плевать.

Все это было в нем. Все это ждало.

— Отец учил, — сказал он. — Мигель де Альмасан, идальго. Считал, что сын должен знать грамоту.

— Отец твой погиб в войне с маврами, — кивнул монах. — Под Малагой, если память не изменяет.

— Под Малагой, — подтвердил Диего, и это тоже было знание, пришедшее изнутри. — В восемьдесят седьмом.

— Мать умерла от чумы. Родных никого. Почему в монастырь пошел?

— А куда еще? — Диего пожал плечами. — Сирота, без денег, без связей. Здесь хотя бы кормят и не дают умереть с голоду.

Монах поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Честный ответ. Редкость в этих стенах. Большинство тут притворяются благочестивыми, мечтая о теплом месте. А ты не притворяешься?

— Я устал притворяться, — сказал Диего. — Сегодня целый день таскал воду. Руки стер.

Он протянул ладони. Монах глянул, хмыкнул.

— Работа облагораживает. Особенно тех, кто слишком много думает.

Он отодвинул книгу, достал из ящика стола стопку бумаги, перо, чернильницу.

— Будешь переписывать. Вот этот свиток. Аккуратно, без ошибок. Если ошибешься — переписывай заново. Бумага дорогая.

Диего взял свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватым канцелярским почерком. Что-то о земельных спорах между двумя монастырями. Нудно, скучно, но читаемо.

— Садись, работай, — сказал монах и снова уткнулся в свою книгу.

Диего обмакнул перо и начал писать.

Первые буквы выходили коряво. Пальцы не слушались — то ли от усталости, то ли от непривычки. Но постепенно дело пошло. Он вспомнил, как в молодости, еще в университете, заполнял протоколы от руки — тогда компьютеров не было. Потом, конечно, привык печатать, но руки помнили.

Час прошел незаметно. Диего исписал три листа, сверяясь с оригиналом. Глаза болели от свечи, спина затекла, но он не останавливался. Это было единственное, что сейчас имело смысл: делать дело. Любое. Лишь бы не думать.

— Хватит, — сказал монах, когда свеча догорела наполовину. — Завтра продолжишь.

Диего отложил перо. Руки дрожали.

— Можешь идти. И вот...

Монах достал из-под стола краюху хлеба. Не черствую, как давали на ужин, а свежую, мягкую, с хрустящей корочкой.

— За работу.

Диего взял хлеб. Руки дрожали еще сильнее.

— Спасибо, отец.

— Иди.

Выходя, Диего обернулся. Монах снова смотрел в книгу, но краем глаза, кажется, следил за ним.

Что ты за человек? — подумал Диего. — И зачем я тебе на самом деле нужен?

Ответа не было.

В дормитории было темно. Послушники спали, кто-то храпел, кто-то бормотал во сне. Диего пробрался к своему топчану, сел, отломил кусок хлеба и сунул в рот.

Хлеб был вкуснее всего, что он ел за последние сутки. Мягкий, чуть сладковатый, пахнущий мукой и печью. Он жевал медленно, стараясь растянуть удовольствие.

— Диего, — шепот из темноты.

Он напрягся.

— Чего?

— Это я, Педро. Ты где был?

— В ризнице. Работал.

— И живой?

— Как видишь.

Педро приподнялся на локте.

— Дай кусочек, а?

Диего помолчал. Хлеба было мало — граммов двести, не больше. Но он отломил половину и протянул в темноту.

— На.

Педро схватил, зачавкал.

— Спасибо, Диего. Ты хороший. Я завтра за тебя свечку поставлю.

Диего усмехнулся. Свечку. Опять свечку.

Он доел свой хлеб, лег на топчан, укрылся драным одеялом. Боль в спине не давала уснуть, но он закрыл глаза и заставил себя расслабиться.

Завтра будет новый день. И новая вода. И новые бумаги. И новые вопросы.

Где-то в темноте скрипнула дверь. Диего приоткрыл глаза — и увидел, как в дормиторий входят двое. Перес и Гонсало. Они прошли между топчанами, остановились у его лежанки.

Гонсало наклонился.

— Не спишь, книгочей?

Диего молчал.

— Мы завтра с тобой поговорим, — шепнул Гонсало. — По-настоящему. Понял?

Он ткнул Диего кулаком в плечо — не сильно, но ощутимо. Потом они ушли.

Диего лежал, смотрел в темноту и считал про себя.

Раз. Два. Три.

Сердце билось ровно. Страха не было. Была злость. Холодная, профессиональная злость человека, который тридцать лет ловил преступников и которого сейчас пытались запугать какие-то шестнадцатилетние щенки.

Поговорим, — подумал он. — Обязательно поговорим.

И закрыл глаза.

Глава 3. Испытание верой

Утро началось с колокола.

Звук ворвался в сон, как удар ножом — резкий, пронзительный, бесконечный. Диего подскочил на топчане, не понимая, где он и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись.

— Колокол, — прохрипел соседний Педро, не открывая глаз. — К утрене. Вставай, пока брат-приор не пришел.

Диего выдохнул. Опустил голову на руки, потер лицо ладонями.

Колокол. Просто колокол. Не бомбежка, не пожар, не сигнал тревоги. Колокол.

Он заставил себя встать.

Тело после вчерашней работы ломило так, словно его переезжали грузовиком. Плечо распухло, на ладонях вздулись кровавые мозоли, спина не разгибалась. Но надо было идти.

В его прошлой жизни, если бы он так устал, он бы взял больничный. Здесь больничных не было. Здесь была работа, молитва и снова работа.

Послушники ворочались, кряхтели, чесались, натягивали рясы прямо поверх спального белья. Кто-то молился вполголоса, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто сидел на топчане с отсутствующим взглядом.

Диего оделся и вышел во двор.

Утро было серым, холодным, с мелким противным дождем, который моросил, не переставая. Булыжник блестел от влаги, в колодце плескалась вода, пахло мокрой шерстью и дымом.

Он умылся, растер лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна. Вода была ледяная, обжигающая, но это помогло.

В очереди за завтраком его толкнули.

Диего обернулся. Сзади стоял Гонсало. Тощий, с узким лицом и бегающими глазками, он скалился в улыбке, не сулившей ничего хорошего.

— Извини, книгочей, — сказал Гонсало. — Нечаянно.

Рядом стоял Перес. Коренастый, бычий, он жевал хлеб и смотрел на Диего с ленивым презрением.

Диего ничего не ответил. Повернулся обратно и взял свою миску похлебки.

Завтрак был таким же, как вчера: жидкая баланда, кусок черствого хлеба, кружка воды. Диего ел медленно, чувствуя спиной взгляды.

Надо что-то решать с этими двумя. Они не отстанут. Значит, либо подчиниться и стать жертвой, либо дать отпор. Третий вариант — найти защитника. Отец-ризничий? Возможно, но он не будет вмешиваться в драки послушников. Значит, придется самому.

Он доел, поставил миску в общую кучу и пошел на послушание.

Сегодня его отправили в огород.

Огород монастыря Сан-Пабло находился за стенами, на пологом склоне холма, спускавшемся к реке. Там работало человек десять послушников под присмотром брата-садовника — толстого монаха с красным лицом и вечно злым голосом.

— Копать! — рявкнул он, ткнув пальцем в грядки. — Чтоб к вечеру вот этот участок был готов под капусту!

Диего взял мотыгу и пошел в конец участка, подальше от других. Работа в одиночестве его устраивала — меньше поводов для конфликтов.

Земля была тяжелая, глинистая, после дождя превратившаяся в липкое месиво. Мотыга вязла, приходилось налегать всем телом, чтобы перевернуть пласт. Через час Диего взмок, руки стерлись до крови, но он продолжал работать.

Хорошая работа, — думал он, вгоняя мотыгу в землю. — Не дает думать. Просто копать, копать, копать.

Он копал и вспоминал.

Вспоминал свой кабинет с видавшим виды столом и стопками папок. Вспоминал женщину в очках, которая приносила ему чай и ворчала, что он совсем не следит за здоровьем. Вспоминал последнее дело — мошенников, которые под видом православных целителей выманивали у стариков квартиры.

Ирония судьбы. Следователь ушел из жизни, так и не закрыв последнее дело.

— Диего!

Он поднял голову. К нему бежал Педро-послушник, размахивая руками.

— Диего! Там это... тебя брат-ризничий зовет! Срочно!

Диего воткнул мотыгу в землю, вытер пот со лба.

— Зачем?

— Не знаю! Сказал — бегом!

В ризнице было сумрачно, как всегда. Горели свечи, пахло воском и старыми книгами. Отец-ризничий сидел за столом и смотрел на Диего поверх очков — странного приспособления из двух стекол в медной оправе, которое он водружал на нос, когда читал.

Диего с любопытством посмотрел на очки. В его времени они были обыденностью. Здесь — диковинка, доступная лишь самым богатым и образованным. Интересно, сколько такие стоят? Наверное, целое состояние.

— Садись, — сказал монах. — Работы много.

Диего сел. Руки дрожали от усталости, но он старался не показывать вида.

Отец-ризничий подвинул к нему стопку бумаг.

— Будешь разбирать архивы. Вот эти свитки — рассортировать по датам. Вот эти — по темам. Вот эти — отдельно, это прошения.

Диего взял верхний свиток, развернул. Текст был на латыни, витиеватый, с множеством сокращений. Прошение крестьянина о том, что сосед украл у него осла.

— Я не силен в латыни, — сказал Диего осторожно. — Читаю медленно.

— Ничего, — отец-ризничий снял очки, протер их тряпицей. — Быстрота не нужна. Нужна точность. Ошибешься в дате — и монастырь может лишиться земли. Понял?

— Понял.

Диего углубился в чтение.

Час прошел за часом. Он разбирал свитки, раскладывал их по стопкам, делал пометки. Глаза болели, пальцы сводило от напряжения, но он не останавливался.

Отец-ризничий работал рядом, переписывая какую-то толстую книгу. Время от времени он поднимал голову и бросал на Диего короткие взгляды.

— Ты странный, — сказал он вдруг.

Диего поднял голову.

— Простите, отец?

— Я говорю, странный ты. Вчера воду таскал, сегодня землю копал, сейчас сидишь, разбираешь архивы. И не жалуешься. Другие на твоем месте давно бы ныли, просили полегче работу. А ты молчишь.

Диего пожал плечами.

— А смысл жаловаться? Работа есть работа.

Монах усмехнулся.

— Ты не похож на семнадцатилетнего.

— А на кого похож?

Отец-ризничий посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

— Не знаю. На того, кто много видел. Много потерял. Кому уже все равно.

Диего молчал. Внутри холодок пробежал по спине.

Слишком проницательный старик. Надо быть осторожнее.

— Вы правы, — сказал он тихо. — Я много потерял. Отца, мать, дом. Здесь хотя бы есть крыша над головой и еда.

Монах кивнул, но взгляд его остался тяжелым.

— Ладно. Работай.

К вечеру Диего еле дополз до трапезной. Руки не держали ложку, глаза слипались. Но он заставил себя поесть — организм требовал калорий.

Педро сидел рядом и болтал без умолку.

— А ты знаешь, что брат-эконом вчера поругался с братом-келарем? Из-за муки! Представляешь? А еще говорят, что в городе опять чума...

Диего слушал вполуха, кивал, жевал хлеб.

— ...а Перес с Гонсало опять кого-то ищут. Я слышал, они про тебя говорили. Что ты, мол, слишком много знаешь. И что тебя надо проучить.

Диего поднял голову.

— Проучить?

— Ну да. Они говорят, что ты в библиотеке книжки читаешь, которые не положено. Что ты вынюхиваешь что-то. Я не знаю, Диего, но ты будь осторожнее.

— Буду.

После ужина он пошел в дормиторий, лег на топчан и закрыл глаза. Надо было поспать хоть немного.

Но сон не шел.

Он лежал, смотрел в темноту и думал. Думал о Пересе и Гонсало, о том, что они что-то знают про библиотеку. Думал об отце-ризничем, который слишком внимательно к нему присматривается. Думал о том, что память Диего возвращается кусками, и эти куски складываются в странную картину.

Этот парень, настоящий Диего, был не просто грамотным. Он был опасным. Он задавал вопросы. Он копал там, где не надо.

А теперь я в его теле. И те, кто его невзлюбили, смотрят на меня и не понимают, почему я не сломался.

Это было плохо.

Он задремал, но сон был тревожным, рваным. Ему снились папки с делами, лица подследственных, женский голос: «Антон Сергеевич, вы бы поели...». А потом все смешалось, и он увидел отца-ризничего, который смотрел на него сквозь свои странные очки и говорил: «Ты не похож на семнадцатилетнего».

Диего проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Вставай, книгочей, — шепотом сказал Гонсало. — Пойдем поговорим.

Диего открыл глаза. В темноте над ним склонились две фигуры. Перес и Гонсало.

— Тихо, — сказал Перес. — Не кричи. Пойдем по-хорошему.

Диего сел. Сердце билось ровно, хотя внутри все сжалось.

— Куда?

— В сарай. Поговорим.

— О чем?

— О книгах. О том, что ты в них ищешь.

Диего помолчал. В голове пронеслось десяток вариантов: позвать на помощь, ударить первого, бежать. Но все они вели к одному — если он не пойдет, они придут снова. Завтра. Послезавтра. Пока не добьются своего.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдем.

Он встал, накинул рясу и пошел за ними.

Педро на соседнем топчане притворился спящим, но Диего видел, как он дрожит под одеялом.

Трус, — подумал Диего. — Но не виню.

Сарай стоял в дальнем углу двора, за конюшней. Там хранили старую упряжь, сломанные телеги и прочий хлам. Гонсало открыл дверь, пропустил Диего внутрь.

В сарае пахло кожей, прелой соломой и мышами. В углу горел масляный светильник — тусклый, коптящий.

— Садись, — Перес толкнул Диего к какому-то ящику.

Диего сел. Гонсало и Перес встали напротив, загораживая выход.

— Ну, — сказал Гонсало. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Что ты искал в библиотеке. Какие книги смотрел. Кому докладываешь.

Диего смотрел на них спокойно. В голове работал механизм, отлаженный годами допросов. Кто они? Шестерки. Местные авторитеты. Им что-то нужно, и они боятся. Боятся, что я знаю то, что не должен.

— Я искал книги по церковному праву, — сказал он. — Готовлюсь к постригу.

— Врешь, — Гонсало шагнул вперед. — Ты брал другие книги. Про дознание. Про то, как ловить еретиков.

Диего молчал.

— Отвечай! — Перес ударил его по лицу.

Удар был сильный. Голова дернулась, в глазах потемнело. Диего сплюнул кровь и посмотрел на Переса.

— Бей еще, — сказал он тихо. — Легче не станет.

Перес замахнулся снова, но Гонсало остановил его.

— Погоди. Ты не понимаешь, книгочей? Мы знаем, кто ты. Ты не просто послушник. Ты стукач. Ты на отца-ризничего работаешь. Ты за нами следишь.

Диего усмехнулся.

— За вами? А вы что, прячете что-то?

Гонсало дернулся, как от удара.

— Мы ничего не прячем. Но ты слишком много знаешь. Ты про корову при всех сказал. Про то, что нечистая сила — это вранье. Ты думаешь, мы не понимаем? Ты или святой, или...

— Или что?

— Или сам еретик, — выдохнул Гонсало. — Который притворяется.

Диего смотрел на них и понимал: они искренне верят в то, что говорят. Для них мир делится на черное и белое. А он, со своим скептицизмом, выпадает из этой картины. Значит, либо он дурак, либо колдун.

— Я не еретик, — сказал он. — Я просто не верю в глупости.

— Глупости? — Гонсало побледнел. — Ты называешь веру глупостью?

— Я называю глупостью то, что старая корова сдохла от сглаза. Это не вера, это невежество.

Гонсало перекрестился. Перес отступил на шаг.

— Ты... ты бесноватый, — прошептал Гонсало. — Ты одержим.

Диего встал. Они не двинулись.

— Я не одержим, — сказал он. — Я просто вижу, как оно есть. А вы боитесь правды. Хотите бить — бейте. Хотите убить — убейте. Но легче вам не станет. Потому что на мое место придет другой. И еще один. Пока вы не поймете, что мир устроен сложнее, чем вы думаете.

Он шагнул к выходу. Они расступились.

В дверях он обернулся.

— И запомните. Если вы меня тронете еще раз — отец-ризничий узнает, чем вы тут занимаетесь по ночам. А он, я думаю, умеет задавать вопросы.

И вышел.

В дормиторий он вернулся через пять минут, дрожа от холода и напряжения. Лег на топчан, закрыл глаза.

Рядом завозился Педро.

— Диего... ты живой?

— Живой.

— А они?

— А они думают.

Педро помолчал, потом прошептал:

— Ты смелый, Диего. Я бы так не смог.

— Сможешь, — сказал Диего. — Когда припрет.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Глава 4. Чудо в трапезной

Следующие две недели превратились в бесконечную череду дней, похожих один на другой как близнецы.

Утром — колокол. Ледяная вода из колодца. Жидкая похлебка на завтрак. Послушание: огород, прачечная, конюшня, кухня — каждый день новое место, новая работа, новые мозоли. Вечером — ризница, где Диего просиживал часы над свитками, разбирая чужие жалобы, прошения и доносы. Ночью — короткий, тревожный сон на жестком топчане.

Перес и Гонсало больше не трогали его.

Они косились издали, перешептывались, но близко не подходили. Слух о том, что Диего разговаривал с ними в сарае и вышел целым, расползся среди послушников быстрее чумы. На него смотрели с опаской, даже Педро, который постоянно терся рядом, старался лишний раз не заговаривать.

— Ты чего такой? — спросил его Диего однажды за ужином.

— Какой? — Педро сделал невинное лицо.

— Боишься меня.

Педро замялся, покрутил ложку в руках.

— Не боюсь. Просто... ты странный, Диего. Ты не как все. Я не пойму, ты святой или... ну...

— Или?

— Или нет, — Педро торопливо перекрестился. — Ты не думай, я ничего плохого не думаю! Просто... Гонсало говорит, что ты с дьяволом знаешься.

Диего усмехнулся.

— А ты веришь Гонсало?

— Не знаю. Он много чего говорит. Но ты действительно... ну... в сарае. Они ж тебя вдвоем, а ты вышел. И ничего.

— Я вышел потому, что не боялся. А они испугались.

— Чего испугались?

— Того, что я знаю то, чего они не знают. А незнание всегда пугает, Педро. Запомни это.

Педро задумался, нахмурил лоб, но ничего не сказал.

Отец-ризничий с каждым днем давал Диего все больше работы. Теперь это были не просто свитки для сортировки — он переписывал целые книги, сверял тексты, делал выписки. Иногда монах задавал вопросы, проверяя, насколько внимательно Диего читает.

— Что скажешь об этом деле? — спросил он однажды, протягивая свиток.

Диего развернул, пробежал глазами. Прошение крестьянина на соседа: обвинял того в колдовстве, потому что у соседа корова доилась лучше, а у крестьянина — хуже.

— Чушь, — сказал Диего, не подумав.

Отец-ризничий поднял бровь.

— Чушь?

— Простите, отец. Я хотел сказать... обвинение необоснованно. Нет доказательств, только слова.

— А если корова и вправду доилась хуже? — монах смотрел пристально, изучающе.

— Значит, корова старая или больная. Или корм плохой. Или у соседа коровник теплее. Причин много. Колдовство — самая последняя.

— Ты так уверен?

— Я... — Диего осекся, поймав себя на том, что говорит слишком свободно. — Я читал об этом. В книгах.

— В каких книгах?

Диего понял, что попал в ловушку. В этом мире не было книг по ветеринарии. Не было научного подхода к сельскому хозяйству. Была вера, суеверия и церковное учение.

— В одной старой книге, — сказал он осторожно. — Не помню названия. Там говорилось о болезнях скота.

— И где ты взял эту книгу?

— В библиотеке. Здесь, в монастыре.

Отец-ризничий помолчал, глядя на него в упор.

— В нашей библиотеке нет таких книг, Диего. Я знаю каждый том, каждый свиток. Я их все прочел за тридцать лет.

Диего молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Но ты не врешь, — продолжал монах. — Это интересно. Ты говоришь то, во что веришь сам. И ты ошибаешься искренне. Значит, либо ты видел эту книгу где-то еще, либо...

Он не договорил.

— Ладно, — сказал он наконец. — Иди. Завтра продолжим.

Диего вышел из ризницы на ватных ногах.

Он знает. Он что-то подозревает. Надо быть осторожнее.

В четверг случилось то, что изменило все.

День начался обычно: колокол, вода, похлебка, послушание. Диего отправили на кухню — чистить рыбу. Работа была грязная, вонючая, но легче, чем таскать воду или копать землю. Он сидел в углу, потрошил скользкие тушки и думал о своем.

Рыбу привезли утром из монастырского пруда — большие карпы, которых разводили к празднику. На кухне стоял запах тины и рыбы, смешанный с дымом от очага.

К обеду сварили уху. Диего видел, как повар, брат Хуан, закладывал рыбу в котел, добавлял лук, соль, какие-то травы. Все как обычно.

Первыми ели монахи. Потом послушников пустили в трапезную.

Диего сел на свое место, взял ложку, хлебнул ухи. И сразу понял: что-то не так.

Вкус был странный. Металлический, горьковатый. Он прислушался к себе — в животе противно заныло.

Рядом Педро хлебал уху в три горла.

— Не ешь, — тихо сказал Диего.

— А? — Педро поднял голову, с ложкой у рта.

— Не ешь, говорю. Уха дрянная.

Педро пожал плечами и продолжил есть. Диего отодвинул миску.

Через полчаса началось.

Первый упал старый монах, сидевший во главе стола. Он просто сполз со скамьи, закатив глаза. За ним — еще один, потом еще.

Трапезная наполнилась криками. Кто-то рвал на себе рясу, кто-то бился в судорогах, кого-то рвало прямо на стол. Педро побледнел, схватился за живот и рухнул лицом в миску.

Диего вскочил.

В голове включился механизм, отлаженный годами работы. Отравление. Массовое. Яд в пище. Надо действовать быстро.

Он подбежал к Педро, перевернул его на спину. Тот дышал, но хрипло, с перебоями.

— Педро! Слышишь меня?

Педро что-то промычал, не открывая глаз.

Диего оглянулся. В трапезной царил хаос. Монахи метались, кричали, молились. Кто-то уже лежал без движения.

— Воды! — крикнул Диего. — Всем дать воды! Много воды! И рвоту вызвать!

На него никто не обратил внимания.

Диего рванул к выходу, выбежал во двор. Там уже собиралась толпа — те, кто не успел поесть или ел мало, стояли, бледные, смотрели на трапезную.

— Где лекарь? — крикнул Диего. — У вас есть лекарь?

— Брат-лекарь в трапезной, — ответил кто-то. — Он тоже ел.

Диего выругался сквозь зубы.

Он вернулся внутрь. В углу, у стены, стояли бочки с водой. Он схватил ведро, зачерпнул и побежал к Педро.

— Пей! — он приподнял голову Педро, поднес ведро к губам. Педро сделал глоток, закашлялся.

— Еще! Надо больше!

Он заставил Педро выпить почти полведра, потом сунул пальцы в рот. Педро вырвало — прямо на пол, на рясу, на руки Диего. Но это было хорошо. Значит, яд выходит.

— Лежи, — сказал Диего и побежал к следующему.

Это был старый монах, тот самый, что упал первым. Он не дышал. Диего проверил пульс — пусто. Глаза остекленели.

Поздно.

Он двинулся дальше. Молодой послушник, которого он видел в огороде, корчился на полу. Диего поднял его, заставил пить, вызвал рвоту. Потом еще одного. Еще.

Через час он сбился со счета. Руки были в чужой рвоте, в крови — кто-то прикусил язык в судорогах, — в грязи. Ряса промокла насквозь. Но он продолжал.

К нему присоединились двое — те, кто не ел уху. Они делали то, что он говорил: поили, вызывали рвоту, укладывали на бок, чтобы не захлебнулись.

К вечеру все было кончено.

Четырнадцать человек умерли. Старые монахи, которые ели первыми и успели получить большую порцию яда. Еще трое умерли по дороге в лазарет. Остальные — человек двадцать — выжили. В их числе был Педро.

Диего сидел на крыльце трапезной, смотрел, как заходит солнце, и дрожал. Не от холода — от перенапряжения.

— Ты.

Он поднял голову. Перед ним стоял отец-ризничий. Ряса монаха была перепачкана, лицо серое, но глаза смотрели ясно и жестко.

— Встань.

Диего встал.

— Ты спас людей.

— Не всех.

— Четырнадцать умерли. Двадцать два живы. Если бы не ты, умерли бы все. Кто тебя научил?

Диего молчал.

— Я спрашиваю, кто тебя научил промывать желудок при отравлении?

— Никто. Я... читал.

— Где?

— В книге. Там было про яды.

Отец-ризничий смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул.

— Идем со мной.

Они пошли через двор, мимо носилок с телами, мимо плачущих монахов, мимо брата-эконома, который стоял на коленях и читал молитву. Поднялись в ризницу.

Отец-ризничий закрыл дверь, зажег свечу, сел за стол.

— Садись, — сказал он.

Диего сел.

— Я знаю, кто ты, — сказал монах.

Диего похолодел.

— Ты не Диего де Альмасан. Вернее, тело его, но душа... душа в тебе другая. Я видел такие случаи. В книгах. Редко, но бывает. Одержимость? Нет. Ты не бесноватый. Ты говоришь о Боге правильно, молишься, крестишься. Но знания твои... их не мог получить семнадцатилетний послушник в захолустном монастыре.

Диего молчал. Слова застряли в горле.

— Я не знаю, откуда ты, — продолжал монах. — И, честно говоря, не хочу знать. Но ты нужен мне. Сегодня ты спас людей. Ты думал, не молился — думал. Ты знаешь, что делать, когда другие в панике. Такие люди нужны Святой канцелярии.

Он помолчал.

— Ты пойдешь ко мне в помощь. Будешь не просто переписывать бумаги — будешь ездить со мной. Смотреть. Слушать. Учиться. А я буду учить тебя тому, что умею сам. Согласен?

Диего смотрел на него и понимал: это не предложение. Это приказ. И отказ может стоить жизни.

— Согласен, — сказал он.

— Хорошо. А теперь иди. Завтра похороны. Послезавтра начнем.

Диего встал, пошел к двери.

— Диего, — окликнул его монах.

Он обернулся.

— Не важно, кто ты был раньше. Важно, кем ты станешь теперь. Помни это.

Диего вышел в ночь.

В дормитории было тихо. Педро лежал на своем топчане, бледный, но живой. Увидев Диего, он приподнялся.

— Ты... ты меня спас, — прошептал он. — Я видел. Ты воду лил, пальцы в рот совал... Меня вырвало, и легче стало. А другие...

— Спи, — сказал Диего. — Завтра поговорим.

Он лег на свой топчан, закрыл глаза.

В голове крутились мысли. Отравление. Четырнадцать мертвецов. Отец-ризничий, который все знает. И предложение, от которого нельзя отказаться.

Инквизиция. Святая канцелярия. Вот куда я попал.

Он усмехнулся в темноте.

Ну что, Ветров, дослужился. Из следователя по особо важным делам — в помощники инквизитора. Карьера, блин.

Где-то за стенами выли собаки. Или это ему казалось.

Глава 5. Исповедь и проверка

Похороны длились три дня.

Монастырь погрузился в траур. Колокол звонил глухо и редко, только по усопшим. Братья ходили с опущенными головами, шептали молитвы, в трапезной почти не ели. Запах ладана смешивался с запахом смерти, и Диего казалось, что этот запах проникает всюду — в одежду, в волосы, в сны.

Четырнадцать гробов стояли в церкви, окруженные свечами. Мимо них бесконечной чередой шли монахи, послушники, прихожане из ближайших деревень. Диего тоже прошел. Смотрел в желтые восковые лица и вспоминал, как пытался спасти этих людей. Не спас.

— Ты не виноват, — сказал Педро, когда они вышли из церкви. — Ты сделал что мог.

— Мало, — ответил Диего.

Педро промолчал. Он теперь смотрел на Диего иначе — с уважением, смешанным со страхом. Слух о том, что Диего знал, что делать, когда все метались, разошелся по монастырю быстро. Кто-то шептался, что ему Бог открыл. Кто-то — что дьявол. Но в глаза теперь никто не лез. Даже Перес с Гонсало обходили стороной.

На третий день, после похорон, отец-ризничий прислал за ним.

В ризнице было сумрачно, как всегда. Но теперь здесь пахло не только книгами — еще и лекарствами, какой-то горькой травой, которую монах жевал, сидя за столом.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Я ждал тебя.

Диего сел.

— Ты знаешь, что было в ухе?

— Яд, — сказал Диего. — Судя по симптомам — что-то из группы алкалоидов. Похоже на белену или красавку. Они вызывают судороги, рвоту, остановку дыхания.

Отец-ризничий поднял голову. В глазах мелькнуло что-то — удивление? интерес?

— Белену, — повторил он. — Красавку. Откуда ты знаешь эти слова?

Диего понял, что снова ляпнул лишнее.

— Я читал. В книгах. Там были описания.

— В каких книгах?

— Я уже говорил. Не помню названия.

Монах смотрел на него долго, потом кивнул.

— Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Но запомни: я не враг тебе. И если ты будешь молчать о том, что знаешь, ты не сможешь мне помочь. А ты мне нужен.

Он встал, подошел к окну, посмотрел во двор.

— Отравление не было случайным. Кто-то подсыпал яд в котел. Брат-повар клянется, что ничего не делал. Но яд не мог появиться сам собой.

— Кто имел доступ к кухне?

— Все. Монахи, послушники, даже прихожане иногда помогают. Кухня — не самое закрытое место.

Диего задумался. В голове уже выстраивалась схема: мотив, возможность, орудие.

— Кто умер? — спросил он.

— Ты знаешь. Четырнадцать человек.

— Нет, я спрашиваю: кто именно? Какие люди? Может, у кого-то были враги?

Отец-ризничий повернулся, посмотрел на него с новым интересом.

— Ты мыслишь как следователь.

— Я... просто пытаюсь понять.

— Понимать — хорошо. Смотри.

Он подошел к столу, достал список, развернул перед Диего.

— Вот имена. Старые монахи, все из келий на восточной стороне. Брат-казначей. Брат-келарь. Два писца из скриптория. Остальные — послушники, которые прислуживали за столом.

Диего пробежал глазами по списку. Ничего не говорило. Имена как имена.

— Кто выжил?

— Выжили те, кто ел мало или поздно. Ты, например, почти не ел. Педро твой выжил благодаря тебе. Еще несколько послушников, которые замешкались в очереди.

— А из монахов?

— Из монахов выжили трое: я, потому что не ем рыбу по четвергам, брат-библиотекарь, потому что он вообще мало ест, и брат-приор, который был в отъезде и вернулся к вечеру.

Диего кивнул.

— Значит, цель была не в том, чтобы убить всех. Иначе яд подсыпали бы в воду или хлеб. Цель была именно в этой трапезе. И именно в этих людях.

Отец-ризничий смотрел на него пристально.

— Продолжай.

— Кто-то хотел убрать конкретных людей. Но чтобы не вызвать подозрений, отравил всех. А те, кто выжил, — просто случайность.

— Или промысел Божий, — тихо сказал монах.

— Или промысел, — согласился Диего. — Но в любом случае, убийца среди нас.

Повисла тишина.

— Ты понимаешь, что говоришь? — спросил отец-ризничий. — Ты обвиняешь кого-то в монастыре в убийстве четырнадцати человек.

— Я не обвиняю. Я предполагаю. Это разные вещи.

Монах усмехнулся.

— Ты действительно не похож на семнадцатилетнего. Ладно. Допустим, ты прав. Что дальше?

— Дальше надо искать. Кто имел доступ к яду? Белена растет повсюду, ее мог собрать кто угодно. Но кто умеет с ней обращаться? Кто знает дозировку? Слишком много яда — и смерть наступает сразу, слишком мало — только тошнота. А тут умерли не все. Значит, кто-то рассчитывал.

— Или просто повезло, — сказал монах. — В нашем мире много случайностей.

— В моем мире, — поправил Диего и осекся.

Отец-ризничий посмотрел на него долгим взглядом.

— В твоем мире, — повторил он. — Интересно. Очень интересно.

Он подошел к Диего вплотную.

— Я задам тебе один вопрос, Диего. И прошу ответить честно. Если ты солжешь, я узнаю. У меня есть опыт.

Диего сглотнул.

— Спрашивайте.

— Ты посланник дьявола?

Диего похолодел.

— Нет.

— Ты еретик?

— Нет.

— Ты колдун?

— Нет.

Отец-ризничий смотрел ему в глаза. Диего выдержал взгляд.

— Тогда кто ты?

Диего молчал. Сказать правду? Но правда звучала безумнее любой лжи.

— Я... не знаю, как объяснить, — сказал он наконец. — Я не помню всего. Я помню, что умер. А потом очнулся здесь. В этом теле. И во мне есть знания, которых у меня не должно быть. Я не знаю, откуда они. Но я знаю одно: я не хочу зла этим людям. Я хочу жить. И я хочу понять, что происходит.

Отец-ризничий слушал, не перебивая.

— Ты говоришь правду, — сказал он наконец. — Я вижу. Ты не врешь. И это самое странное.

Он отошел, сел в свое кресло.

— В Священном Писании есть много случаев, когда Господь являл чудеса. Но чтобы человек умер и воскрес в другом теле... такого не было. Значит, либо ты лжешь, либо...

— Либо что?

— Либо это чудо, которого я не понимаю. А то, чего я не понимаю, я привык проверять.

Он достал из ящика стола небольшой крест — старый, почерневший от времени, с распятием из потемневшего серебра.

— Подойди.

Диего подошел.

— Поцелуй крест. И скажи: «Клянусь, что я не слуга дьявола и не еретик».

Диего взял крест в руки. Металл был холодным, шершавым. Он поднес его к губам, поцеловал.

— Клянусь, что я не слуга дьявола и не еретик.

— Именем Господа?

— Именем Господа.

Отец-ризничий взял крест обратно, посмотрел на него, потом на Диего.

— Ничего не случилось, — сказал он. — Ты не сгорел, не закричал, не рассыпался в прах. Значит, либо ты чист, либо крест слаб. Но крест этот из Иерусалима, ему триста лет. Он не слаб.

Он спрятал крест в ящик.

— Я не знаю, кто ты, Диего. Но я верю, что ты не враг. Пока. И я хочу проверить тебя в деле. Если ты поможешь найти убийцу — я буду считать, что ты послан Богом. Если нет...

Он не договорил.

Диего понял.

— Я найду, — сказал он.

— Хорошо. Тогда с чего начнешь?

Диего задумался. В голове прокручивались варианты.

— С кухни, — сказал он. — И с брата-повара. Кто еще мог подсыпать яд?

— Брат Хуан служит здесь двадцать лет. Он вне подозрений.

— Все вне подозрений, пока не докажешь обратное. Можно мне поговорить с ним?

Отец-ризничий кивнул.

— Идем.

Кухня после трагедии выглядела обычно: котлы, ножи, разделочные доски, мешки с мукой. Брат Хуан, толстый краснощекий монах, сидел на скамье и тупо смотрел в стену.

— Брат Хуан, — сказал отец-ризничий. — Этот послушник задаст тебе вопросы. Ответь ему.

Повар перевел взгляд на Диего. В глазах была пустота.

— Я не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. Я варил уху, как всегда. Лук, соль, травы. Все свое, из монастыря. Откуда яд? Откуда?

Диего сел рядом.

— Расскажите, как вы готовили. С самого утра.

— Утром привезли рыбу. Из пруда. Я ее почистил, выпотрошил. Потом пошел за дровами. Потом поставил котел...

— Кто был рядом, когда вы ставили котел?

— Все. Послушники помогали, кто-то воду носил, кто-то дрова таскал. Я не смотрел.

— А травы? Какие травы вы клали?

— Обычные. Петрушка, укроп, лавровый лист. Все с огорода.

— Кто собирал?

— Я сам. Утром, до завтрака.

Диего кивнул.

— А соль? Где хранится соль?

— Вон в том мешке. — Повар показал на угол. — Всегда там.

Диего подошел, запустил руку в мешок. Соль как соль, крупная, серая. Он лизнул палец — обычная соль.

— А специи? Какие-нибудь особые?

— Нет. Специи дорогие, мы редко кладем. Только в праздники.

Диего обошел кухню, заглянул во все углы. Ничего подозрительного.

— Можно посмотреть остатки ухи? — спросил он.

— Вылили, — сказал повар. — Весь котел вылили. Брат-эконом приказал.

Диего вздохнул. Улики уничтожены.

Он вернулся к отцу-ризничему.

— Здесь ничего нет. Нужно искать в другом месте.

— Где?

— Кто собирал травы для ухи? Кроме петрушки и укропа, там могли быть другие растения. Если яд подсыпали в процессе, то только так. Через травы.

— Травы собирали послушники, — сказал повар. — Я послал троих. Они принесли полные корзины.

— Кого?

— Переса, Гонсало и... еще одного. Педро, кажется.

Диего насторожился.

— Переса и Гонсало?

— Да. А что?

— Ничего.

Он повернулся к отцу-ризничему.

— Мне нужно поговорить с ними.

Перес и Гонсало сидели в сарае — том самом, куда они водили Диего. Теперь они сами были в положении допрашиваемых, и это было сладкое чувство.

— Вы собирали травы? — спросил Диего.

— Ну, — буркнул Перес. — Собирали. А что?

— Где?

— На огороде, где ж еще.

— Какие?

— Которые велели. Петрушку, укроп. Еще лаврушку с кустов.

— Ничего другого?

— Нет.

Диего смотрел на них. Они врали. Он видел это по глазам, по тому, как Перес отводил взгляд, как Гонсало нервно облизывал губы.

— Вы уверены?

— Да говорю тебе, ничего мы не брали! — Перес вскочил. — Ты что, обвиняешь нас?

— Я спрашиваю.

— А ты кто такой, чтобы спрашивать? Ты такой же послушник, как мы!

— Я тот, кто ищет убийцу, — спокойно сказал Диего. — А вы врете.

Гонсало побледнел.

— Мы не врем.

— Врете. Я вижу. И если вы не скажете правду сейчас, придется говорить с отцом-ризничим. А он, я думаю, умеет спрашивать.

Перес и Гонсало переглянулись.

— Мы... мы ничего не делали, — сказал Гонсало. — Мы просто... ну, набрали еще немного. Для себя.

— Чего набрали?

— Белены. Она там растет, у забора. Мы думали... ну, для забавы. Чтобы подшутить над кем-нибудь.

Диего похолодел.

— Где она?

— В сарае. В углу, под соломой.

Диего вышел, крикнул отца-ризничего. Вдвоем они обыскали сарай и нашли мешочек с сушеной беленой.

— Это не для шутки, — тихо сказал отец-ризничий, глядя на мешочек. — Это смерть.

Перес и Гонсало стояли бледные, как мел.

— Мы не знали! — закричал Перес. — Мы думали, это просто... ну, чтобы живот болел! Мы не хотели убивать!

— Кому вы подсыпали? — спросил Диего.

— Никому! Мы только собрали, а как пришли — там уже все случилось!

Диего посмотрел на отца-ризничего.

— Они не убийцы, — сказал он. — Убийца тот, кто знал, что они собрали белену. И кто имел доступ к их мешочку.

— Кто знал?

— Все, кто видел их на огороде. Или тот, кто сам им сказал собрать.

Он повернулся к Пересу.

— Кто вам сказал собирать белену?

Перес замялся.

— Никто. Мы сами...

— Врешь. Кто?

— Брат... брат-келарь, — выдавил Гонсало. — Он сказал, что белена помогает от мышей. Что надо собрать и разложить по углам. Мы и собрали.

Диего и отец-ризничий переглянулись.

— Брат-келарь, — медленно произнес монах. — Который умер вчера.

— И который первым попробовал уху, — добавил Диего. — Самоубийство?

— Или жертва. Кто-то использовал его, а потом убрал.

Повисла тишина.

— Убийца все еще здесь, — сказал Диего. — И он знает, что мы ищем.

В ту ночь Диего не спал. Он лежал на топчане, смотрел в темноту и думал.

Брат-келарь. Мертв. Человек, который сказал собрать белену, сам умер от нее. Случайность? Вряд ли. Скорее, кто-то подставил его, а потом убрал, чтобы замести следы.

Но кто?

И главное — зачем?

Он перебирал в уме всех, кого знал в монастыре. Монахи, послушники, прихожане. У каждого мог быть мотив. Зависть, месть, корысть. Но у кого?

Мысли путались, усталость брала свое. Он задремал, но спал чутко, как всегда.

Среди ночи он проснулся от звука. Тихий скрип двери, шаги.

Диего открыл глаза.

В темноте, у его топчана, стояла фигура. Человек склонился над ним, в руке блеснуло лезвие.

Диего рванулся, перехватил руку с ножом. Удар пришелся вскользь, разрезал рясу, но не кожу. Они сцепились, покатились по полу.

— А ну стоять! — закричал кто-то.

Вспыхнул свет. В дверях стоял отец-ризничий с факелом, а за ним — двое монахов.

Нападавший замер. Диего увидел его лицо.

Это был брат-библиотекарь. Тот самый тихий старик, который почти не ел, который выжил в отравлении.

— Ты, — выдохнул Диего.

Библиотекарь смотрел на него с ненавистью.

— Ты все испортил, — прошипел он. — Ты пришел и все испортил.

Отец-ризничий шагнул вперед.

— Зачем?

— Затем, что они заслужили, — сказал библиотекарь. — Эти старые псы. Они сожгли мою сестру двадцать лет назад. Обвинили в колдовстве, хотя она просто лечила травами. Я ждал двадцать лет. И когда пришел сюда, думал, что Господь дал мне шанс. А тут этот...

Он ткнул в Диего.

— Я видел, что он не отсюда. Он чужой. Он все портит.

Диего смотрел на него и чувствовал только усталость.

— Уведите, — сказал отец-ризничий.

Монахи увели библиотекаря.

В дормитории стало тихо. Послушники, проснувшиеся от шума, смотрели на Диего с ужасом.

— Ты жив, — прошептал Педро.

— Жив, — сказал Диего.

Отец-ризничий подошел к нему.

— Ты нашел убийцу, — сказал он. — Ты сделал то, что не смогли другие.

Диего молчал.

— Завтра приходи. У нас много работы.

Он ушел.

Диего лег на топчан, закрыл глаза.

Убийца найден. Но легче не стало.

Где-то в углу плакал Педро.

Утро наступит скоро.

Глава 6. Вердикт трибунала

Утро после ареста брата-библиотекаря началось поздно — колокол прозвонил уже давно, а Диего все лежал на топчане, глядя в потолок. Тело ломило, на боку горел длинный порез от ножа — царапина, неглубокая, но саднящая. Педро принес воды, помог умыться.

— Тебя отец-ризничий ждет, — сказал он шепотом. — Еще затемно приходил, велел не будить. Но теперь велел привести.

Диего кивнул, с трудом поднялся. Ряса была разорвана, перепачкана кровью и грязью. Пришлось просить у Педро запасную — тот дал, хоть и с неохотой: своя рубаха у него была одна.

В ризницу он вошел через полчаса, умытый, причесанный, но с темными кругами под глазами. Отец-ризничий сидел за столом и писал. Перед ним лежала стопка бумаг — гораздо больше обычного.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Сейчас закончу.

Диего сел, огляделся. В углу, на скамье, сидел незнакомый монах — сухой, с длинным носом и внимательными глазами. Ряса на нем была черная, дорогая, с серебряным распятием на груди. Он смотрел на Диего без всякого выражения, но от этого взгляда хотелось поежиться.

— Закончил, — отец-ризничий отложил перо, поднял голову. — Это брат Хуан де Торквемада, посланник Святой канцелярии из Толедо. Он приехал вчера, как только узнал о случившемся.

Диего внутренне напрягся. Торквемада? Родственник того самого?

— Брат Хуан хочет поговорить с тобой, — продолжал отец-ризничий. — Я рассказал ему все. Он задаст вопросы. Отвечай правду. Только правду.

Монах с длинным носом поднялся, подошел ближе. Сел напротив Диего, так что между ними оставался только угол стола.

— Ты Диего де Альмасан?

— Да.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать.

— Где родился?

— В Мадригале. Это на севере, у подножия гор.

— Отец?

— Мигель де Альмасан, идальго. Погиб под Малагой в войне с маврами.

— Мать?

— Умерла от чумы, когда мне было десять.

Монах кивал, сверяясь с какими-то записями, которые держал в руке.

— В монастыре ты три года. До этого жил у дяди, который определил тебя сюда. Дядя умер в прошлом году.

— Да.

— За это время ты ни разу не покидал монастырь?

— Нет.

— Книги читаешь?

— Да.

— Какие?

Диего замялся. Это был опасный вопрос.

— Те, что дают. Псалтырь, Часослов. Еще жития святых. Иногда — летописи.

— Летописи? — монах поднял бровь. — Интересно. И что ты читал в летописях?

— Разное. Про войны, про королей, про чудеса.

— Про чудеса, — повторил монах. — А про ереси?

— Про ереси тоже. Про катаров, про вальденсов.

Монах переглянулся с отцом-ризничим.

— И что ты думаешь о еретиках?

Диего понял, что идет по лезвию ножа. Одно неверное слово — и его собственная история закончится, не успев начаться.

— Я думаю, что они заблуждаются, — сказал он осторожно. — Что они не видят истины. Что их надо наставлять на путь истинный.

— А если не наставляются?

— Тогда... тогда Церковь знает, что делать. Я не смею судить.

Монах усмехнулся — криво, одними губами.

— Осторожен, — сказал он отцу-ризничему. — Очень осторожен. Для семнадцати лет — необычно.

— Я говорил тебе, — ответил тот.

— Да, говорил. — Монах снова повернулся к Диего. — Расскажи о том дне. Об отравлении. Все, что помнишь.

Диего рассказал. Подробно, не упуская деталей. Как попробовал уху и почувствовал странный вкус. Как понял, что что-то не так. Как начал поить людей водой, вызывать рвоту. Как понял, что это белена или красавка.

— Красавка, — перебил монах. — Откуда ты знаешь это слово?

— Из книг, — сказал Диего.

— Из каких книг?

— Я уже говорил отцу-ризничему. Не помню названия. Какая-то старая книга в библиотеке.

— В библиотеке этого монастыря нет книг о ядах, — жестко сказал монах. — Я проверил.

Диего молчал.

— Ты лжешь?

— Нет.

— Тогда откуда?

Диего поднял глаза и посмотрел монаху прямо в лицо.

— Я не знаю, откуда это во мне. Я просто знаю. Как знаю, что дважды два — четыре. Как знаю, что огонь жжется. Это не из книг. Это во мне было всегда.

Монах смотрел на него долго, очень долго. В ризнице было тихо — только свечи потрескивали.

— Ты веришь в Бога? — спросил он наконец.

— Верю.

— В Троицу?

— Верю.

— В непорочное зачатие?

— Верю.

— В то, что Церковь — единственная хранительница истины?

— Верю.

— Тогда объясни мне, — монах подался вперед, — откуда в семнадцатилетнем послушнике, который три года не выходил из монастыря, знания, которых нет ни в одной книге этой обители?

Диего молчал. Он понимал, что любое слово сейчас может стать приговором.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Может быть, это Господь открыл.

Монах откинулся назад.

— Господь, — повторил он. — Господь открыл семнадцатилетнему мальчишке тайны, которых не знают ученые мужи? Зачем?

— Не знаю. Может быть, чтобы я спас тех людей.

— Спас, — кивнул монах. — Двадцать два человека спас. Четырнадцать — нет. Почему не всех?

— Не успел. Или не смог. Я не Бог.

Монах усмехнулся.

— Это точно.

Он встал, прошелся по ризнице, остановился у окна.

— Отец-ризничий сказал, что ты нашел убийцу. Как?

Диего рассказал. Про Переса и Гонсало, про белену, про брата-келаря, про брата-библиотекаря.

— И ты понял, что библиотекарь убийца, еще до того, как он напал на тебя?

— Я подозревал. Он выжил, хотя почти не ел. Он был близок к келарю. Он знал, где что лежит. И он смотрел на меня... странно.

— Странно — это не доказательство.

— Доказательств не было. Было чутье.

Монах повернулся.

— Чутье. Ты веришь в чутье?

— Следователь без чутья — не следователь.

Повисла тишина. Монах смотрел на него, и в глазах его было что-то странное — смесь интереса, подозрения и... уважения?

— Ты знаешь, что бывает с теми, в ком слишком много знаний? — спросил он тихо.

— Сжигают, — ответил Диего так же тихо.

— Да. Сжигают. Если эти знания от дьявола. Но если от Бога...

Он подошел к столу, взял бумагу, которую писал отец-ризничий.

— Здесь отчет о твоем деле. Отец-ризничий ручается за тебя. Говорит, что ты благочестив, смиренен, трудолюбив. Что молишься, не пропускаешь служб, помогаешь братии. Что спас людей не чудом, а знанием. И что убийцу нашел не колдовством, а умом.

Он помолчал.

— Я мог бы забрать тебя в Толедо. Посадить в подвал. Допрашивать с пристрастием. Проверить, откуда у тебя знания. Может быть, ты сам во всем признаешься. А может, и нет. Но времени это займет много. А люди, которые умеют думать, нам нужны.

Он положил бумагу на стол.

— Я забираю тебя в Толедо. Но не в подвал. В канцелярию. Будешь писцом. Будешь учиться. Будешь помогать. А мы посмотрим, что ты за человек.

Диего смотрел на него, не веря своим ушам.

— Это... это не шутка?

— Я не шучу, мальчик. Святой канцелярии нужны грамотные люди. Особенно такие, как ты. Но запомни: если ты ошибешься, если обманешь, если предашь — я лично прослежу, чтобы ты горел медленно. Чтобы хватило времени подумать о грехах, пока дым не задушит. Понял?

Диего сглотнул.

— Понял.

— Собирайся. Выезжаем завтра на рассвете.

Монах вышел.

Диего сидел, смотрел на закрытую дверь и не мог пошевелиться.

— Поздравляю, — сказал отец-ризничий. — Ты прошел проверку.

— Это... это была проверка?

— А ты думал? Конечно. Если бы ты струсил, соврал, начал оправдываться — ты бы сейчас сидел в подвале. А так... Ты говорил правду. Странную, непонятную, но правду. И этого достаточно.

Диего покачал головой.

— А библиотекарь?

— Будет суд. Скорее всего, сожгут. Он убил четырнадцать человек. Даже если у него были причины — это не оправдание.

— Он мстил за сестру.

— Он убил невиновных. Его сестра, если она действительно была невиновна, — это трагедия. Но это не дает права убивать других. Таков закон.

Диего молчал.

— Иди, — сказал отец-ризничий. — Собирайся. Завтра в путь.

Вечером Педро сидел рядом с ним на топчане и ревел в три ручья.

— Ты уезжаешь! — всхлипывал он. — А как же я? А кто меня защитит? Перес с Гонсало меня теперь сожрут!

— Не сожрут, — сказал Диего. — Во-первых, они сами сидят под замком, пока не выяснят, врали они про белену или нет. Во-вторых, ты теперь герой. Ты выжил после отравления. Тебя сам отец-ризничий знает. Кто тебя тронет?

Педро шмыгал носом, но успокаиваться не спешил.

— А ты напишешь мне? Ты же умеешь писать?

— Напишу. Если будет возможность.

— А что ты там будешь делать, в Толедо?

— Работать. Учиться. Смотреть.

— А потом?

Диего посмотрел в окно, где уже темнело небо.

— А потом — посмотрим.

Утром, еще затемно, Диего стоял во дворе с узелком в руке. В узелке были смена белья, кусок хлеба и деревянное распятие, которое дал отец-ризничий.

— На, — сказал монах, протягивая ему небольшой кошель. — На дорогу. Там немного, но хватит.

— Спасибо, отец.

— Не за что. Ты хороший парень, Диего. Странный, но хороший. Не пропадай.

Подъехала повозка. На козлах сидел возница в темном плаще. Внутри уже сидел брат Хуан де Торквемада.

— Садись, — сказал он. — Дорога дальняя.

Диего забрался в повозку. Она тронулась, заскрипела колесами по булыжнику.

Он обернулся. Монастырь Сан-Пабло стоял на холме, серый, суровый, с узкими окнами и высокой колокольней. У ворот маячила фигурка Педро, который махал рукой.

Диего помахал в ответ.

— Не жалеешь? — спросил Торквемада.

— Не знаю, — честно ответил Диего. — Еще не понял.

— Поймешь. Жизнь — длинная штука. Если повезет.

Повозка покатила по пыльной дороге на юг, к Толедо.

Впереди была неизвестность.

Глава 7. Дорога на Толедо

Повозка тряслась по разбитой дороге, и каждый толчок отдавался в теле Диего ноющей болью. Он не привык к долгой езде — монастырская жизнь не баловала верховой ездой или путешествиями. Костяк, казалось, пересчитывал каждый камень на пути.

Торквемада сидел напротив, уткнувшись в книгу. Он читал, не обращая внимания на тряску, лишь изредка поднимал глаза, чтобы бросить взгляд на Диего.

— Терпи, — сказал он, не отрываясь от чтения. — К вечеру будем в Оргасе. Там переночуем.

— А далеко до Толедо? — спросил Диего.

— Три дня, если без приключений. Четыре, если дожди пойдут.

Диего кивнул и уставился в щель между досками, из которой виднелись проплывающие мимо поля.

За окном — вернее, за тем, что заменяло окно в крытой повозке — тянулись бесконечные поля, перемежающиеся рощицами и редкими деревнями. Испания была совсем не такой, как он представлял. Не было ни палящего солнца, ни выжженной земли. Была зелень, прохлада, пасмурное небо.

В его времени по этим местам ездили на поездах и автомобилях. Здесь — только повозки, лошади и пыль. Интересно, сколько времени потребуется, чтобы доехать от Толедо до Мадрида? День? Два?

— О чем думаешь? — спросил Торквемада, не поднимая головы.

— О том, что я ничего не знаю об этом мире, — честно ответил Диего.

— Об этом мире? — Торквемада поднял бровь. — Интересный оборот.

Диего понял, что снова ляпнул лишнее.

— Я хотел сказать — об Испании. Я почти не выезжал из монастыря. А там только стены и книги.

— Книги, — повторил Торквемада. — Ты много читал. Скажи, что ты знаешь о Толедо?

— Столица. Королевский двор. Архиепископ. И... Святая канцелярия.

— И что ты знаешь о Святой канцелярии?

Диего замялся. В его времени об инквизиции знали одно: костры, пытки, мракобесие. Но говорить это вслух было бы самоубийством.

— Очень мало, — сказал он осторожно. — Только то, что она борется с ересью.

— Борется, — кивнул Торквемада. — Это правда. Но не только. Мы ищем истину. Мы отделяем зерна от плевел. Мы спасаем души.

Он отложил книгу и посмотрел на Диего в упор.

— Ты знаешь, что такое ересь?

— Заблуждение в вере.

— Это слишком просто. Ересь — это яд. Она разъедает церковь изнутри. Если пустить ее — она уничтожит все. Государство, веру, души людей. Наш долг — вырезать эту опухоль, пока она не убила тело.

Диего молчал. В голове крутились мысли о том, сколько «опухолей» вырезали в его времени за просто так.

— Ты не согласен? — спросил Торквемада.

— Я не знаю, — ответил Диего. — Я никогда не сталкивался с еретиками.

— Столкнешься. В Толедо их хватает. Тайные иудеи, которые крестились, но в душе остались с Моисеем. Мориски, которые принимают веру, а сами молятся Аллаху. Колдуны, знахари, те, кто шепчет заговоры вместо молитв. Ты удивишься, сколько зла вокруг.

Диего подумал о том, что в его мире знахарей называли народными целителями, а тайных иудеев — жертвами антисемитизма. Но спорить не стал.

— Я буду учиться, — сказал он.

— Будешь, — кивнул Торквемада. — И первое, что ты должен усвоить: мы не палачи. Мы врачи. Мы лечим душу. Иногда лечение болезненно. Иногда оно убивает тело, чтобы спасти душу. Но цель всегда одна — спасение.

Диего кивнул, хотя внутри все сжималось от этих слов.

Он вспомнил брата-библиотекаря. Тот убил четырнадцать человек из мести. Его тоже убьют — во имя спасения души. Где граница?

Повозка качнулась, подпрыгнула на ухабе, и мысли разбились.

К полудню остановились на обочине, у небольшого ручья. Возница распряг лошадей, дал им воды и насыпал овса. Торквемада достал из-под сиденья узелок с едой — хлеб, сыр, вяленое мясо и флягу с водой.

Диего ел молча, чувствуя, как голод отступает. Еда была простой, но сытной — лучше монастырской похлебки.

— Сколько ты пробыл в монастыре? — спросил Торквемада, жуя хлеб.

— Три года.

— И все три года не выходил за стены?

— Нет. Послушникам не положено.

— А что ты делал там, кроме работы и молитвы?

— Читал. Много читал. В монастыре хорошая библиотека.

— Я знаю. Я ее смотрел. Книг по медицине там нет.

Диего промолчал.

— Но ты знал, что делать при отравлении, — продолжал Торквемада. — Ты знал симптомы белены. Ты знал, что надо поить водой и вызывать рвоту. Этому не в Псалтыри учат.

Диего посмотрел ему в глаза.

— Я уже говорил. Не помню, откуда.

— А если я скажу, что не верю?

Диего посмотрел ему в глаза.

— Это ваше право. Но я не могу сказать того, чего не знаю.

Торквемада усмехнулся.

— Упрямый. Это хорошо. Упрямство нужно в нашем деле. Но и гибкость тоже. Ты должен научиться видеть не только то, что перед глазами, но и то, что скрыто.

Он встал, отряхнул рясу.

— Поехали. Надо успеть до темноты.

В Оргас въехали, когда солнце уже клонилось к закату. Городок оказался небольшим — пара улочек, церковь на холме, постоялый двор у дороги. Торквемада уверенно направил возницу к нему.

— Здесь будем ночевать, — сказал он. — Завтра с утра — дальше.

На постоялом дворе пахло дымом, жареным мясом и потом. За длинными столами сидели люди — крестьяне, купцы, пара солдат в потертых куртках. На вошедших монахов покосились, но быстро потеряли интерес.

Торквемада поговорил с хозяином, взял масляный светильник и повел Диего наверх по скрипучей лестнице.

— Будешь спать здесь, — сказал он, открывая дверь в маленькую каморку с двумя лежаками. Внутри пахло сыростью и старой соломой. — Засов изнутри задвинешь. Завтра чуть свет выезжаем.

Диего вошел, огляделся. Комната была тесной, с низким потолком и маленьким окном, выходящим во двор. Дверь закрывалась на тяжелый деревянный брус — именно засов, никаких замков.

Диего вспомнил свои прошлые командировки — гостиницы с пластиковыми карточками, кондиционерами и горячей водой. Здесь — ледяная вода в кувшине, свеча вместо лампы и засов вместо замка. Прогресс, блин.

— Ужин принесут, — сказал Торквемада. — Я буду внизу, читаю. Если что — зови.

Он ушел.

Диего задвинул засов, сел на лежак, прислушался к себе. Тело ныло после дороги, но это была привычная боль — не та, от которой хочется выть. Он откинулся на спину, закрыл глаза.

Три дня до Толедо. А там — новая жизнь. Инквизиция. Святая канцелярия. То, о чем в его мире писали книги ужасов.

Он усмехнулся.

Интересно, что бы сказали коллеги из прокуратуры, если бы узнали? Полковник юстиции Ветров идет служить в инквизицию. Карьера, блин.

В дверь постучали. Вошел мальчишка с подносом — миска похлебки, кусок хлеба, кружка воды. Диего поблагодарил, поел, поставил пустую посуду у двери.

За окном темнело. Где-то внизу шумели люди, слышался смех, звон посуды. Жизнь шла своим чередом.

Диего подошел к окну, посмотрел на темнеющее небо. Звезд еще не было, только серая муть.

Где ты сейчас, Ветров? — подумал он. — В каком времени? В каком теле? И есть ли у тебя шанс вернуться?

Ответа не было.

Утром его разбудил стук в дверь.

— Вставай, — голос Торквемады. — Выезжаем.

Диего вскочил, умылся ледяной водой из кувшина, натянул рясу. Внизу уже ждала повозка, лошади были запряжены, возница сидел на козлах, жевал хлеб.

— Садись, — сказал Торквемада. — В пути поешь.

Они выехали, когда солнце только показалось из-за холмов.

Дорога вилась между полями, лесами, редкими деревнями. Диего смотрел по сторонам и пытался запомнить все — как выглядят люди, как одеты, как говорят. Это была информация, которая могла пригодиться.

В одной деревне видели процессию — крестьяне несли статую Девы Марии, пели псалмы. Торквемада перекрестился, Диего сделал то же.

— Праздник какой-то, — сказал монах. — Или беда. Обычно просят о дожде или об урожае.

В полдень остановились у придорожной таверны. Внутри было людно — купцы, погонщики мулов, пара монахов-францисканцев за дальним столом. Торквемада заказал похлебку и хлеб, они ели молча.

К ним подошел человек в дорожном плаще, поклонился.

— Святой отец, не будете ли так добры благословить?

Торквемада поднял голову, посмотрел на него. Человек был небогатый, судя по одежде — мелкий торговец или ремесленник.

— Подойди, — сказал монах.

Человек подошел, опустился на колено. Торквемада перекрестил его, прочитал короткую молитву.

— Спасибо, святой отец, — человек встал, поклонился и ушел.

Диего смотрел на это и думал о том, как легко здесь люди верят. Как им нужна эта вера, эта защита от мира, который они не понимают.

— Ты смотришь, — сказал Торквемада. — Что видишь?

— Человека, который ищет защиты.

— Ищет, да. А почему он ищет ее у меня, а не у того прохожего?

— Потому что вы — священник. Вы ближе к Богу.

— Ближе, — усмехнулся Торквемада. — Ты так думаешь?

Диего промолчал.

— Я такой же человек, как он, — сказал монах. — Тот же грех, та же плоть. Но люди хотят верить, что кто-то ближе. Что есть посредники между ними и Богом. Это наша ответственность. И наше бремя.

Он доел похлебку, вытер губы.

— Поехали.

К вечеру третьего дня впереди показались стены Толедо.

Город возвышался на холме, окруженный мощными стенами с башнями. Над всем этим господствовала огромная крепость — Алькасар, как объяснил Торквемада. Солнце садилось за город, окрашивая стены в золотисто-красный цвет.

— Красиво, — сказал Диего.

— Да, — кивнул Торквемада. — Это сердце Испании. Здесь бьется ее пульс. И здесь же — самое больное место. Здесь больше всего еретиков, колдунов и врагов веры. Здесь наша работа.

Повозка подъехала к воротам. Стражник узнал Торквемаду, поклонился и пропустил без вопросов.

Они въехали в город.

Узкие улочки, высокие дома, почти смыкающиеся над головой. Крики торговцев, запах жареного мяса, навоза, пряностей. Люди в разноцветных одеждах — богатые купцы, нищие, монахи, солдаты. Диего смотрел во все глаза, пытаясь впитать этот новый мир.

Повозка остановилась у массивного здания с толстыми стенами и узкими окнами.

— Здесь, — сказал Торквемада. — Святая канцелярия. Твой новый дом.

Диего вышел из повозки, поднял голову.

Здание было мрачным, давящим. Казалось, оно источало холод, даже несмотря на теплый вечер.

— Не бойся, — сказал Торквемада. — Стены страшны только снаружи. Внутри — работа. А работа — это всегда просто.

— Я не боюсь, — ответил Диего.

— И правильно. Бойся только Бога. И меня, если подведешь.

Он усмехнулся и пошел к двери.

Диего шагнул следом.

Внутри пахло воском, бумагой и еще чем-то неуловимым — может быть, страхом, который въелся в стены за годы.

Ну что, Ветров, — подумал он. — Добро пожаловать в ад. Или в рай. Посмотрим.

Дверь закрылась за ними с тяжелым стуком.

Глава 8. Первый день

Утро в Толедо началось с колоколов. Их было много — низкие, высокие, далекие и близкие, они перекликались над городом, и казалось, что сам воздух вибрирует от этого звона.

Диего проснулся на жесткой лежанке в маленькой келье, которую ему выделили в здании Святой канцелярии. Комната была даже меньше монастырской — каменный мешок с узким окном под потолком, распятием на стене и соломенным тюфяком на деревянных нарах. Но здесь было чисто и сухо, и это уже было хорошо.

Он сел, потер лицо ладонями. Голова гудела после вчерашнего — слишком много впечатлений, слишком много нового. Толедо, повозка, Торквемада, это мрачное здание...

В дверь постучали.

— Входите, — сказал Диего, но дверь уже открылась. На пороге стоял молодой монах в черной рясе, с гладко выбритым лицом и цепкими глазами.

— Диего де Альмасан? Я брат Франсиско, секретарь канцелярии. Его преподобие брат Торквемада велел проводить тебя. Одевайся и следуй за мной.

Его преподобие. Надо запомнить.

Диего натянул рясу, сунул ноги в сандалии и вышел.

Коридоры Святой канцелярии оказались лабиринтом. Они шли мимо бесконечных дверей, сворачивали то налево, то направо, поднимались по лестницам и снова спускались. Брат Франсиско шагал быстро, не оборачиваясь, и Диего едва поспевал за ним.

— Здесь у нас архивы, — бросил монах, указывая на массивную дверь. — Там хранятся дела за последние сто лет.

— Сто лет? — переспросил Диего.

— Триста, если считать самые старые. Но те внизу, в подвалах. Туда без особого распоряжения не ходят.

Они прошли мимо еще одной двери.

— А здесь?

— Писцы. Твои новые товарищи. Увидишь.

Брат Франсиско толкнул дверь, и Диего вошел.

Это была огромная комната, заставленная столами. За столами сидели люди — монахи, послушники, пара человек в светском платье — и писали. Перья скрипели, бумаги шелестели, в воздухе пахло чернилами и воском. В углу горел камин, несмотря на утро, потому что в комнате было сыро и холодно.

При их появлении несколько голов поднялось, взгляды скрестились на Диего. Кто-то шепнул соседу, тот усмехнулся.

— Садись вон туда, — брат Франсиско указал на пустой стол в углу, рядом с окном. — Сейчас принесут бумаги. Великий инквизитор велел начать с сортировки. Будешь раскладывать доносы по стопкам. Правда, ложь, сомнительные. Понял?

— Понял, — сказал Диего.

— Если что — спрашивай у брата Хиля. Вон тот, с бородой.

Он указал на пожилого монаха за соседним столом и вышел.

Диего сел. Стол был старый, исцарапанный, с чернильными пятнами, въевшимися в дерево. Стул скрипел при каждом движении. Но это было его место.

Минуты через три принесли бумаги. Целую стопку — листов пятьдесят, не меньше. Мальчишка-послушник свалил их на край стола и убежал, даже не взглянув на Диего.

— Не обижайся, — раздался голос слева. — Они тут все занятые. Новеньких не любят, пока не докажешь, что ты не дурак.

Диего повернулся. Говорил тот самый брат Хиль — пожилой монах с окладистой бородой и умными, чуть насмешливыми глазами.

— Я и не обижаюсь, — сказал Диего.

— И правильно. Работай. Вечером поговорим, если силы останутся.

Диего взял верхний лист.

Это был донос на женщину, которая, по словам соседки, «дурно глядит на детей». Никаких подробностей, только обвинение в сглазе.

Он отложил его в левую сторону — «ложь».

Второй лист — торговец жалуется на другого торговца, что тот продает мясо в пятницу.

Сомнительно. Может быть конкуренция. — Диего положил в среднюю стопку.

Третий — крестьянин пишет, что его брат вступил в секту, которая собирается по ночам в лесу.

Диего поморщился. Стандартный набор. Он отправил лист в левую стопку.

Четвертый, пятый, десятый...

Час сменялся часом. Глаза начинали болеть, пальцы перепачкались чернилами, спина затекла. Но Диего продолжал читать, сортировать, откладывать.

— Обед, — объявил кто-то.

За столами зашевелились, люди потянулись к двери. Диего остался сидеть — есть не хотелось, хотелось понять, сколько еще.

— Идем, — брат Хиль тронул его за плечо. — Перерыв. Здесь правило: работаем, потом отдыхаем, потом снова работаем. Иначе к вечеру глаза вытекут.

Диего послушно встал и пошел за всеми.

Трапезная оказалась небольшой, но чистой. Пахло хлебом и похлебкой. Диего взял миску, сел за свободный стол.

К нему тут же подсел брат Хиль.

— Ну как, успеваешь?

— Успеваю.

— И что думаешь о наших бумажках?

Диего пожал плечами.

— Много грязи.

— Это точно. Люди пишут друг на друга всё, что в голову взбредет. Сосед на соседа, жена на мужа, дети на родителей. Иногда читаешь и диву даешься — как люди вообще живут, если столько зла вокруг?

— А что с этим делают?

— Проверяют. Если есть силы и время. Если нет — в архив, до лучших времен. Иногда лежат годами. Иногда всплывают, когда уже все умерли.

Диего молчал, жевал хлеб.

— Ты откуда сам? — спросил Хиль.

— Из монастыря Сан-Пабло. Под Вальядолидом.

— Долго там был?

— Три года.

— А до того?

Диего замялся.

— Сирота. Жил у дяди, потом дядя умер, отправили в монастырь.

Хиль кивнул, но в глазах мелькнуло что-то — недоверие? интерес?

— Ладно, — сказал он. — Доедай и пойдем. Вечером еще успеем поговорить.

После обеда работа продолжилась. Диего разобрал еще две стопки. К вечеру глаза действительно устали так, что буквы начинали плыть.

— Хватит на сегодня, — сказал подошедший брат Франсиско. — Завтра продолжишь.

Диего встал, размял спину. В комнате уже зажигали свечи — день выдался пасмурным, и света из окон не хватало.

— Идем, — позвал Хиль. — Покажу тебе город.

Они вышли во двор, потом через ворота — на улицу.

Толедо вечером был совсем другим, чем днем. Тише, темнее, пахло дымом из труб и жареным мясом из таверн. Где-то пели, где-то ругались, где-то плакал ребенок.

— Город большой, — сказал Хиль. — И опасный. Ночью лучше не ходить одному. Днем тоже, если честно. Но ты при канцелярии, тебя тронуть побоятся.

— А кто может тронуть?

— Воры. Разбойники. Пьяные солдаты. Или просто злые люди. Толедо — столица, тут всякого хватает.

Они прошли мимо собора — огромного, темного, с высокими башнями, уходящими в небо.

— Алькасар, — кивнул Хиль. — Королевский дворец. Там сейчас король Фердинанд с королевой Изабеллой. Если верить слухам.

— А вы не верите?

— Я верю только бумагам, — усмехнулся Хиль. — И то не всегда.

Они повернули обратно.

— Ты держись, — сказал Хиль на прощание. — Первые дни тяжело, потом привыкнешь. А если что — спрашивай. Я здесь двадцать лет, все знаю.

Диего кивнул, поблагодарил и пошел в свою келью.

Ночью он долго не мог уснуть.

Лежал, смотрел в потолок и думал о бумагах. О людях, которые их писали. О ненависти, страхе, зависти, которые стояли за каждым доносом.

Ветров, — подумал он про себя, — ты тридцать лет ловил преступников. Ты думал, что видел всё. А теперь ты сидишь в канцелярии инквизиции и читаешь доносы. Мир не меняется. Меняются только декорации.

За стеной выли собаки. Или это ветер.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.

Глава 8а. Соседи

Третья неделя в канцелярии подходила к концу.

Диего уже освоился с работой — утром приходил, садился за свой стол, разбирал доносы. Левая стопка — ложь, правая — правда, средняя — сомнительные. Руки двигались почти автоматически, глаза скользили по строчкам, выхватывая знакомые обороты, типичные жалобы, откровенные глупости.

— Хорошо идешь, — сказал однажды брат Хиль. — Быстро учишься.

— Стараюсь.

— Старайся, старайся. Только не забудь оглянуться по сторонам. Ты тут не один.

Диего поднял голову и впервые за эти недели посмотрел на канцелярию не как на рабочее место, а как на живой организм.

За соседним столом, слева, сидел монах лет сорока с тяжелым взглядом и вечно поджатыми губами. Он не писал — он читал какой-то донос, и лицо его при этом становилось все мрачнее.

— Это брат Томас, — шепнул Хиль. — Следователь. Лучше с ним не спорить.

— Почему?

— Увидишь.

В этот момент Томас отбросил бумагу и встал.

— Еще один! — воскликнул он громко, так что все обернулись. — Еще один, кто продал душу дьяволу! Я требую немедленного дознания!

— Кто на этот раз? — лениво спросили из дальнего угла.

— Мельник из-под Оканьи! Соседи видели, как он в полночь выходил из дома и шел в лес!

— Может, по нужде? — хмыкнул кто-то.

Томас метнул в говорившего гневный взгляд.

— В полночь? В лес? Это не нужда, это шабаш!

Диего смотрел на это и не верил своим глазам. Человек, явно облеченный властью, всерьез обсуждал шабаш на основе того, что крестьянин вышел ночью во двор.

— И что ты предлагаешь? — спросил тот же ленивый голос.

— Арестовать! Допросить с пристрастием! Если не сознается — пытать! Если сознается — на костер!

— А если не в чем сознаваться?

— Значит, дьявол ему язык связал! — отрезал Томас и вышел, хлопнув дверью.

Диего повернулся к Хилю.

— Он серьезно?

— Вполне. Томас уже три года здесь работает. За это время через его руки прошло десятка два дел. Почти все закончились костром.

— А если ошибается?

— Он не ошибается. Для него любой обвиняемый — виновен. А если доказательств нет — значит, это дьявол их спрятал.

Диего покачал головой.

— И великий инквизитор это терпит?

— Его преподобие смотрит на результат. А результат у Томаса есть — он много кого сжег. То, что среди них могли быть невиновные... — Хиль пожал плечами. — Кто проверять будет?

Диего промолчал, но слова Хиля засели в голове.

В обед он впервые пошел в общую трапезную, а не сидел за столом с Хилем. Хотелось посмотреть на тех, с кем работал бок о бок, но кого почти не знал.

За длинным столом сидело человек десять. Кто-то ел молча, кто-то переговаривался. Диего сел на свободное место рядом с молодым монахом, который показался ему ровесником.

— Ты новый писец? — спросил тот, оглядев Диего.

— Да. Диего.

— А я Хуан, — молодой монах улыбнулся, но улыбка показалась Диего какой-то... фальшивой. — Следователь, уже третий год.

— Третий год? А сколько тебе?

— Двадцать. В семнадцать пришел, как и ты. Сразу в помощники взяли.

Диего кивнул, продолжая есть.

— Слышал, тебе его преподобие лично дела дает? — спросил Хуан, понизив голос.

— Было пару раз.

— Повезло. Мне такие только через год доверили. И то после того, как я три месяца в архиве просидел.

Диего посмотрел на него внимательнее. В голосе Хуана слышалась не просто зависть — что-то другое, более глубокое.

— Я не просил, — сказал Диего. — Просто так вышло.

— Конечно, — Хуан усмехнулся. — Всегда так выходит. У кого-то выходит, а у кого-то нет.

Он доел и встал.

— Удачи тебе, Диего. Она тебе понадобится.

И ушел.

К столу подсел пожилой монах с усталым лицом — брат Пабло, как потом узнал Диего.

— Не слушай его, — сказал Пабло, жуя хлеб. — Завидует. Он тут три года, а все на побегушках. Думает, что ты у него место под солнцем отнимаешь.

— А ты?

— А что я? Я старый, мне все равно. Лишь бы бумаги не гоняли попусту.

— Ты следователь?

— Был. Теперь больше сижу, чем следую. Здоровье не то.

Пабло доел, вытер губы и добавил:

— Ты, главное, не лезь. Работай себе тихо, делай, что велят. И не спорь с Томасом. Он хоть и дурак, но злопамятный.

— А если я не согласен с ним?

— Тогда молчи. Или иди к великому инквизитору. Но учти — Томас умеет обиды помнить.

Пабло ушел, оставив Диего с новыми мыслями.

После обеда, когда Диего вернулся к столу, в канцелярии было необычно шумно. Из коридора, ведущего в подвал, доносились крики. Не человеческие — звериные, полные боли и ужаса.

Диего вздрогнул, перо выпало из рук.

— Не обращай внимания, — сказал Хиль, не поднимая головы. — Это Себастьян работает.

— Себастьян?

— Помощник палача. Брат Мануэль сегодня занят, так что этот развлекается.

Крики стали громче. Диего с трудом сдерживался, чтобы не заткнуть уши.

— Он всегда так?

— Всегда. Ему нравится. Брат Мануэль пытает молча, быстро, по делу. А этот... этот получает удовольствие.

— И ему позволяют?

— А кто запретит? Признание есть — и ладно. Какая разница, как его получили?

Диего сжал кулаки. В прошлой жизни за такие методы выгоняли из органов. Здесь это было нормой.

Крики стихли так же внезапно, как начались. Через несколько минут из подвала вышел человек — грузный, краснолицый, с руками по локоть в крови. Он вытирал их тряпкой и довольно улыбался.

— Готово, — сказал он кому-то в коридоре. — Сознался. Все рассказал.

— Молодец, — ответил голос Томаса. — Завтра на костер.

Себастьян прошел через канцелярию, кивнул знакомым и скрылся в другой двери.

Диего сидел белый как мел.

— Привыкай, — сказал Хиль. — Здесь так. Не мы придумали, не нам менять.

— Но это же... — Диего запнулся, подбирая слово. — Это же неправильно.

— Может быть. Но это работает.

Диего промолчал. Внутри него впервые за долгое время закипала знакомая злость — та, что заставляла его в прошлой жизни искать правду, несмотря ни на что.

Посмотрим, — подумал он. — Посмотрим, как это "работает".

Глава 9. Учитель

Неделя пролетела незаметно.

Диего вставал затемно, шел в канцелярию, садился за свой стол и читал бумаги. Доносы, жалобы, прошения — они текли бесконечным потоком, и он сортировал их, раскладывал по стопкам, учился отличать правду от лжи. Левая стопка росла быстрее всех — явной лжи было больше всего. Средняя — сомнительных дел — тоже прибавлялась. Правая, куда он откладывал то, что действительно требовало внимания, оставалась тощей.

Брат Хиль сидел за соседним столом и наблюдал за ним краем глаза. Иногда он подходил, заглядывал через плечо, кивал или качал головой, но ничего не говорил. Диего чувствовал этот взгляд, но не оборачивался. Работа есть работа.

На седьмой день Хиль наконец заговорил.

— Пойдем, — сказал он, когда прозвонили к обеду. — Сегодня будешь обедать со мной. Есть разговор.

Они взяли миски с похлебкой, хлеб и сели в углу трапезной, подальше от других. Здесь было тише, почти не долетал гул голосов и стук ложек.

— Я смотрел твою работу, — начал Хиль, жуя хлеб. — Ты быстро сортируешь. Быстрее многих, кто сидит здесь годами. Откуда?

— Не знаю, — осторожно ответил Диего. — Просто... вижу, наверное.

— Видишь, — повторил Хиль. — Это хорошо. Но видеть мало. Надо понимать.

Он отложил хлеб, посмотрел на Диего в упор. Глаза у него были светлые, выцветшие за долгие годы, но взгляд острый, цепкий.

— Вот ты ложь откладываешь в левую стопку. А знаешь, что с ней потом?

— В печь? Или в архив?

— В архив, — кивнул Хиль. — Но не просто так. Иногда эти бумаги лежат годами. А потом приходит новый донос на того же человека, и старый достают. И если в старом было хоть что-то, хоть маленькая зацепка — его уже не выкинешь. Он становится уликой.

Диего нахмурился.

— Но если это ложь?

— А кто сказал, что ложь не может стать правдой? — усмехнулся Хиль. — Ты думаешь, люди не меняются? Сегодня сосед наврал на соседа из зависти. А через год сосед этот правда пошел в секту. И старый донос вдруг становится пророческим.

Диего молчал, переваривая.

— Поэтому опытный писец никогда не выбрасывает бумаги, — продолжал Хиль. — Он их складывает. Метит. Запоминает. Потому что никогда не знаешь, что пригодится завтра.

— И сколько тут таких бумаг?

— Тысячи. Десятки тысяч. Вон там, — он махнул рукой в сторону коридора, — архивы. Сто лет. Триста лет. Скоро некуда будет складывать, придется новые подвалы рыть.

Диего представил себе горы бумаг, заполненные доносами, и поежился.

— А ты давно здесь? — спросил он.

— Двадцать три года, — сказал Хиль. — Пришел молодым послушником, как ты. Думал, буду души спасать. А теперь вот сижу, бумажки перебираю.

— Не жалеешь?

— Жалею, — просто ответил Хиль. — Но Господь, видно, так решил. Значит, надо.

Он доел похлебку, вытер губы рукавом.

— Ладно. Идем работать. Сегодня покажу тебе кое-что.

После обеда Хиль подвел Диего к огромному шкафу в углу канцелярии.

— Смотри, — сказал он, открывая дверцу. — Это наши сокровища.

Внутри были не бумаги — книги. Старые, в кожаных переплетах, с металлическими застежками. Некоторые рассыпались от времени, корешки потрескались, страницы пожелтели. Некоторые выглядели почти новыми — их переписывали недавно, может быть, лет десять назад.

— Реестры, — пояснил Хиль. — Записи всех дел за последние пятьдесят лет. Имена, даты, приговоры. Хочешь узнать, кто был сожжен в таком-то году? Пожалуйста. Кто сидел в тюрьме и вышел? Вот здесь.

Диего провел пальцем по корешкам. Кожа была холодной, шершавой, пахло от книг пылью, временем и еще чем-то неуловимым — может быть, самой историей.

— Это может пригодиться, — сказал он.

— Еще как. Вот смотри.

Хиль достал толстый том, раскрыл на середине. Страницы зашелестели, некоторые рассыпались по краям.

— Видишь? Дело триста сорок седьмое, год восемьдесят девятый. Женщина, Инес Перес, обвинялась в колдовстве. Свидетели — трое: соседка, брат соседки и местный пастух. Показания: видела, как обвиняемая летала по ночам, превращалась в кошку, доила чужих коров. Приговор — костер.

Диего всматривался в строки. Почерк был старый, с завитушками, местами выцветший.

— А теперь смотри сюда.

Хиль достал другой том, потоньше, раскрыл на закладке.

— Дело пятьсот второе, год девяносто третий. Та же женщина? Нет, не может быть, она сгорела. А вот имя — ее дочь, Хуана Перес. То же обвинение. Те же свидетели, только теперь они старше на четыре года. И добавился новый — муж соседки, который раньше молчал.

Диего переводил взгляд с одной страницы на другую.

— И что с ней?

— То же. Костер. Свидетели поклялись, приговор подписан, дело закрыто.

Хиль полез в шкаф снова, достал третий том — самый ветхий, переплет которого держался на честном слове.

— Дело семьсот сороковое, год девяносто восьмой. Внучка, Мария Перес. Четырнадцать лет. Обвинение — колдовство, переданное по наследству. Свидетели — те же двое, что остались в живых. Третий умер, но его показания из первого дела приложили отдельно.

Диего смотрел на книги и чувствовал, как внутри закипает холодная злость.

— Три поколения, — тихо сказал Хиль. — Бабка, мать, внучка. Всех сожгли на одном и том же костре, можно сказать. Одни и те же слова, одни и те же обвинения. Никто не копнул глубже, никто не спросил, почему эти трое упорно твердят одно и то же. Может, они сговорились? Может, им просто не нравилась эта семья?

— А может, они землю хотели отобрать, — сказал Диего.

— Может, и землю. Или дом. Или просто так, из злобы. Знаешь, как бывает: не угодила чем-то, вот и пошло.

Диего вспомнил свои дела. В его мире тоже хватало ложных обвинений, оговоров, сведения счетов. Но там был адвокат, был суд присяжных, была кассация. А здесь — книга и костер.

— И никто не остановил? — спросил он.

— А кто? Судьи? Им что первое дело, что десятое — одинаково. Свидетели клянутся, обвиняемая плачет, приговор готов. Работа такая. А если начать каждое дело проверять, сил не хватит. Их вон сколько, — он обвел рукой шкафы. — Тысячи. А нас — горстка.

Он закрыл книги, поставил на место. Каждую — осторожно, бережно, словно они были не свидетельством убийств, а святынями.

— Я тебе это показал не для того, чтобы ты боялся, — сказал Хиль. — А для того, чтобы ты знал: бумаги не врут. Люди врут. А бумаги помнят всё. Твоя работа — заставить их говорить правду. И если ты увидишь такое — три дела, одна семья, одни свидетели — ты должен копнуть. Должен найти тех, кто не говорит, но видел. Должен понять, правда это или ложь, которая тянется годами.

Он похлопал Диего по плечу.

— Учись, мальчик. Времени у тебя много.

Вечером Диего сидел за столом и перебирал очередную стопку. Руки двигались механически, а мысли были далеко.

Три поколения. Мать, дочь, внучка. Из-за того, что кому-то не понравились. Или захотели их дом. Или просто так, для острастки.

Он вспомнил брата-библиотекаря. Тот убил четырнадцать человек из мести за сестру. Здесь убивали по-другому — медленно, бумажно, с благословения церкви. И это было страшнее, чем нож в темном переулке.

— Не спи, — раздался голос над ухом.

Диего вздрогнул. Рядом стоял брат Франсиско — тот самый секретарь, что водил его в первый день.

— Его преподобие зовет. Идем.

В кабинете великого инквизитора горели свечи. Торквемада сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга и стопка бумаг. Увидев Диего, он отложил перо.

— Садись, — сказал он. — Хиль сказал, ты быстро учишься.

— Стараюсь, — ответил Диего.

— Хиль зря хвалить не будет. Он здесь двадцать три года, видел сотни писцов. Если он сказал «быстро учишься» — значит, так и есть.

Великий инквизитор помолчал.

— Я дам тебе дело. Настоящее. Не учебное, не проверочное. Живое дело, которое лежит без движения уже полгода. Разберись и скажи, что с ним делать.

Он протянул тонкую папку, перевязанную бечевкой. На обложке было написано: «Мария, дочь Инес, из деревни Лас-Навас. Обвинение в колдовстве».

— Времени не ограничиваю. Но чем быстрее — тем лучше.

Диего взял папку, поклонился и вышел.

В келье он развязал бечевку, разложил листы на лежаке при свете огарка.

Их было всего три.

Первый лист — донос. Написанный аккуратным канцелярским почерком, но с явными следами того, что писал его не сам доносчик, а кто-то за него — слишком ровные буквы, слишком правильные обороты для крестьянина.

Диего всмотрелся в текст.

«Я, Мигель Санчес, цирюльник из деревни Лас-Навас, свидетельствую под присягой, что женщина по имени Мария, вдова, занимается колдовством. А именно: собирает травы в полнолуние, шепчет заговоры над больными, лечит их не молитвой, а дьявольским нашептыванием. Имеются свидетели: Педро Гарсия, крестьянин, и Хуан Лопес, пастух, которые видели, как она творила свои бесовские дела. Прошу Святую канцелярию разобраться и пресечь нечестие».

Диего перечитал донос три раза.

Первое, что бросилось в глаза — отсутствие конкретики. Где, когда, при каких обстоятельствах? "В полнолуние" — это когда именно? В какое полнолуние? Сколько раз видели?

Второе — слишком правильный язык. Цирюльник, конечно, мог быть грамотным, но такие обороты, как "свидетельствую под присягой", "дьявольское нашептывание" — это явно подсказано кем-то, кто знает канцелярский стиль.

Третье — имена свидетелей. Педро Гарсия и Хуан Лопес. Самые распространенные имена в Кастилии. Удобно, если нужно нанять "свидетелей".

Диего отложил донос и взял второй лист.

Это были показания Педро Гарсии, записанные местным священником. Корявым почерком, с ошибками, но суть ясна: "Видел Марию в поле ночью, при луне, она что-то собирала и шептала. Что собирала — не разглядел, что шептала — не слышал, но видел, что шевелила губами".

Диего усмехнулся. Классика. "Видел, но не разглядел. Слышал, но не понял".

Третий лист — показания Хуана Лопеса, пастуха. Похожие, но с деталями: "Она стояла на коленях и кланялась чему-то в лесу. Я испугался и убежал".

Никаких подробностей о том, что именно она собирала, какие травы, в какой руке держала, была ли с ней корзина. Ничего, что можно было бы проверить.

Диего отложил бумаги и задумался.

Что я имею? Донос от человека, который явно не сам его писал. Два свидетеля с одинаковыми показаниями, но без деталей. Обвинение в колдовстве, но ни одного доказательства — ни найденных "колдовских" предметов, ни свидетелей обвинения со стороны, ни даже конкретной даты.

Он взял чистый лист и начал выписывать вопросы.

Первое: кто такой Мигель Санчес, цирюльник? Почему он пишет донос? Может, у него личные счеты с Марией?

Второе: кто такие Педро Гарсия и Хуан Лопес? Связаны ли они с цирюльником?

Третье: когда именно было это "полнолуние"? Можно ли проверить по календарю?

Четвертое: есть ли в деревне другие люди, которые могли видеть Марию в то же время?

Он перечитал список и понял, что без архива не обойтись.

Утром он пошел к Хилю.

— Мне нужно в архив, — сказал он. — Посмотреть налоговые списки и цеховые книги.

Хиль поднял бровь.

— Просто так туда не пускают. Надо разрешение.

— У меня есть дело от его преподобия.

— Это другое дело. Пойдем, скажем брату-архивариусу.

Архив оказался огромным подвальным помещением, где пахло сыростью, плесенью и старой бумагой. Стеллажи уходили в темноту, теряясь где-то далеко. Кое-где с потолка капало — видно, протекала крыша, и книги стояли в лужах.

Брат-архивариус — сухой старик с вечно недовольным лицом и трясущимися руками — долго ворчал, но разрешение великого инквизитора подействовало.

— Налоговые списки за последние десять лет? Вон там, в третьем ряду. Дела по деревне Лас-Навас? Ищи в пятом шкафу, слева. Если найдешь.

Диего начал с налогов.

Это была каторжная работа. Толстые фолианты, заполненные от руки, с разными почерками, разными чернилами. Некоторые страницы выцвели так, что буквы едва виднелись. Некоторые были залиты воском или закапаны вином — писцы работали при свечах и часто заливали страницы.

Он листал страницу за страницей, выписывая имена.

Первый свидетель — Педро Гарсия, 45 лет, крестьянин. Платил налоги исправно, жил бедно, имел надел в три пушады земли. Ничего подозрительного.

Но в графе "долги" значилось: "Должен цирюльнику Мигелю Санчесу три реала за лечение".

Диего насторожился. Долг — это уже связь.

Второй свидетель — Хуан Лопес, 38 лет, пастух. В налоговых списках значился как наемный работник, без своей земли. Долгов не было, но в графе "поручительства" значилось: "Поручитель за Мигеля Санчеса в сделке с купцом из Толедо".

Еще одна связь.

Третий — Мигель Санчес, цирюльник. В налоговых списках он значился как ремесленник, платящий налоги. Доходы его за последний год упали вдвое. Причина не указана, но в старой книге жалоб Диего нашел запись: "Жалоба Мигеля Санчеса на нечестную конкуренцию со стороны Марии, вдовы, которая лечит людей травами без разрешения".

Диего перечитал запись три раза.

Вот оно. Цирюльник теряет доходы из-за Марии. Он жалуется, но ему отказывают. Тогда он пишет донос в инквизицию, обвиняя ее в колдовстве.

Но этого мало. Нужно было проверить даты.

Диего вернулся к доносу. Там было сказано: "в полнолуние". Но какого месяца? Доносчик не указал. Зато в показаниях свидетелей была дата — 15 августа.

Диего нашел церковный календарь. 15 августа прошлого года — какой была луна?

Он пролистал страницы. Полнолуние было... 28 августа. А 15-го — новолуние. Луны не было вообще.

— Интересно, — сказал он вслух.

Значит, либо свидетели врут, либо ошибаются. А ошибаться трое сразу одинаково не могут.

Он проверил еще раз. Может, они имели в виду другое число? Нет, все трое показали 15 августа.

Диего почувствовал знакомый азарт — тот самый, что охватывал его в прошлой жизни, когда пазл начинал складываться.

Он пошел искать другие записи.

В книге регистрации прихожан деревни Лас-Навас нашелся еще один свидетель — женщина, соседка Марии, которая не фигурировала в деле. Ее показания никто не записывал, но в списках значилось, что она "видела Марию днем, при солнце, с корзиной трав".

Диего выписал и это.

На третий день он нашел еще одну запись — в книге жалоб местного священника. Мигель Санчес трижды жаловался на Марию, и трижды священник отказывал ему, потому что "Мария ходит в церковь, исповедуется и не замечена в дурном".

Тогда цирюльник пошел в другой приход.

Диего сидел над бумагами и чувствовал, как внутри закипает злость. Цирюльник просто хотел убрать конкурента. И использовал инквизицию как инструмент.

На четвертый день он сел писать заключение.

Обвиняемая: Мария, вдова, жительница деревни Лас-Навас.

Обвинение: колдовство, сбор трав в полнолуние, произнесение заговоров.

Результаты расследования:

1. Доносчик, Мигель Санчес, имеет прямую финансовую заинтересованность в осуждении Марии, так как она является его конкурентом в лечебном деле и его доходы упали из-за нее.

2. Первый свидетель (Педро Гарсия) должен цирюльнику деньги за лечение, что дает основание полагать его заинтересованность в услужении доносчику.

3. Второй свидетель (Хуан Лопес) является поручителем цирюльника в торговых делах, что также указывает на связь.

4. Дата, указанная в обвинении как "полнолуние" (15 августа), таковой не является. Согласно календарю, в этот день было новолуние.

5. Имеется свидетель (соседка Марии), которая видела обвиняемую днем, а не ночью.

6. Мария регулярно посещает церковь, исповедуется, причащается, что нехарактерно для ведьм.

Вывод: обвинение в колдовстве не подтверждается. Имеются основания полагать, что донос является ложным и продиктован корыстными мотивами цирюльника Мигеля Санчеса.

Предлагаю: провести очные ставки и допросы свидетелей для окончательного установления истины.

Диего перечитал написанное, поправил пару слов и понес Торквемаде.

Великий инквизитор прочитал заключение медленно, перечитывая некоторые места дважды. Потом отложил бумагу и посмотрел на Диего.

— Четыре дня, — сказал он. — Ты работал в архиве три дня и еще день писал?

— Да.

— И нашел связь между свидетелями. Проверил даты. Нашел другого свидетеля, которого никто не спрашивал. Это работа.

Он встал, подошел к окну.

— Но это только бумаги. Теперь надо говорить с людьми. Ты готов?

Диего подумал.

— Готов.

— Тогда завтра начнем. Вызовем Марию, вызовем цирюльника и его свидетелей. Посмотрим, что они скажут в глаза друг другу.

Диего кивнул и вышел.

В канцелярии его ждал Хиль.

— Ну как?

— Сказал, что завтра допросы.

Хиль усмехнулся.

— Первый раз всегда страшно. Потом привыкнешь. Люди — они как бумага. Только мнутся легче.

Диего улыбнулся.

— Спасибо, Хиль.

— Не за что. Иди отдыхай. Завтра трудный день.

Диего вышел во двор.

Небо было звездным, холодным. Где-то вдалеке лаяли собаки.

Завтра допросы, — подумал он. — Первый раз в этой жизни.

Он пошел в свою келью.

Завтра начиналось новое.

Глава 10. Лицом к лицу

Утро началось с колоколов, но сегодня они звучали иначе — тревожнее, что ли. Диего проснулся до рассвета, долго лежал, глядя в потолок и прокручивая в голове предстоящий день.

Допросы. Первые настоящие допросы в этом мире.

Он встал, умылся ледяной водой, натянул рясу. Руки слегка дрожали — то ли от холода, то ли от волнения. Тридцать лет следственной работы в прошлой жизни не подготовили его к этому. Там были протоколы, адвокаты, сроки. Здесь — только воля судьи и страх подследственного.

В канцелярии было людно. Брат Хиль уже сидел за своим столом, перебирал бумаги. Увидев Диего, кивнул.

— Готов?

— Готов.

— Великий инквизитор ждет. В малом зале для допросов. Идем, провожу.

Они прошли по коридору, свернули в боковую галерею, потом спустились по лестнице. Здесь было холоднее, пахло сыростью и еще чем-то неуловимым — может быть, страхом, который въелся в стены за долгие годы.

— Малый зал, — сказал Хиль, останавливаясь у тяжелой дубовой двери. — Здесь допрашивают тех, кто еще может оказаться невиновным.

— А большой зал?

— Большой — для тех, кто уже все равно. Туда лучше не ходить без нужды.

Он толкнул дверь, и Диего вошел.

Комната была невелика — шагов десять в длину и столько же в ширину. Посередине стоял длинный дубовый стол, за ним — три стула. У стены — скамья для тех, кого допрашивают. В углу — небольшой столик с письменными принадлежностями. Горели свечи, хотя утро было светлым — окна здесь были маленькие, под самым потолком, и света давали мало.

Торквемада уже сидел за столом. Рядом с ним — еще один монах, которого Диего не знал: сухой, с длинным лицом и внимательными глазами.

— Садись, — сказал великий инквизитор, указывая на стул рядом. — Это брат Хуан, нотариус. Он будет записывать показания.

Диего сел. Нотариус кивнул, но ничего не сказал.

— Сегодня будем говорить с Марией, — продолжал Торквемада. — Потом с цирюльником и свидетелями. Ты будешь задавать вопросы. Я — смотреть и слушать. Если ошибешься — остановлю.

— Понял.

— Тогда начнем.

Он кивнул брату Франсиско, стоявшему у двери. Тот вышел и через минуту вернулся с женщиной в сопровождении двух стражников.

Марии было лет сорок, на вид — под пятьдесят. Лицо темное, обветренное, руки в трещинах — крестьянские руки, много работавшие. Одежда бедная, но чистая. Волосы убраны под платок. Но сейчас она была бледна, губы дрожали, глаза бегали. Стражники подтолкнули ее к скамье, и она села, сжавшись в комок.

Диего смотрел на нее и видел не ведьму, не колдунью — просто усталую деревенскую бабу, которая попала в жернова системы и понимает, что из них можно не выбраться.

— Ты Мария, вдова, из деревни Лас-Навас? — спросил он.

— Я, ваше преподобие, — голос тихий, дрожащий. Она не поднимала глаз.

— Ты знаешь, в чем тебя обвиняют?

— В колдовстве, ваше преподобие. — Она всхлипнула. — Только я не ведьма. Я Богу молюсь, в церковь хожу...

— Расскажи, чем ты занимаешься.

— Травы собираю. Лечу людей. Мать так делала, бабка. Это не колдовство, это знание. Какая трава от чего помогает.

— Откуда у тебя эти знания?

— Мать учила. А ее — ее мать. У нас в семье все женщины знали.

— И много ты вылечила?

Мария задумалась, теребя край платка.

— Не считала, ваше преподобие. Много. В деревне все ходят. Кто животом мается, кто кашляет, кто рану получил. Я отвары делаю, примочки. Кто молиться просит — молюсь вместе.

— Молишься?

— А как же, ваше преподобие? Без молитвы трава не поможет. Я всегда «Отче наш» читаю, пока собираю. И «Богородице» тоже.

Диего переглянулся с Торквемадой. Тот кивнул едва заметно.

— А почему тебя обвиняют в колдовстве?

Мария всхлипнула громче.

— Цирюльник, Мигель Санчес, ваше преподобие. Он на меня злой, потому что люди ко мне идут, а к нему нет. Он кровь пускает, зубы рвет, а я травами лечу. Мои больные не так мучаются, как его. Вот он и злится. Грозился, что меня сожгут. Говорил, что я ведьма, потому что травами лечу. А это не колдовство...

Она замолчала, утирая слезы.

Диего ждал.

— Это дар Божий, ваше преподобие, — сказала она тихо. — Мать говорила, что Господь травы создал для пользы людям. А кто ими пользуется, тот Богу угоден.

— Ты знаешь травы, которые могут убить?

Мария вздрогнула, в глазах мелькнул ужас.

— Знаю, ваше преподобие. Но я их не собираю. Зачем мне? Я лечить хочу, а не убивать. Белена есть, красавка есть — я их обхожу стороной. Они для колдовства, не для лечения.

— Откуда ты знаешь про белену и красавку?

— Мать показывала. Говорила: это дурные травы, их не трогай. Только дьяволу служат. А я Богу служу, мне такие не нужны.

— Ты видела, чтобы кто-то их собирал?

— Нет, ваше преподобие. У нас в округе никто не собирает. Только цирюльник, может, но я не видела.

Диего записал что-то для себя.

— В доносе написано, что ты собирала травы в полнолуние. Это правда?

Мария посмотрела на него с недоумением.

— В полнолуние, ваше преподобие? Зачем? В полнолуние травы сок теряют. Их при молодой луне собирают или днем, при солнце. Мать учила: когда месяц растет — тогда и собирай. А в полнолуние они сухие, пользы мало.

— А в тот день, который указан в доносе, ты собирала травы?

— Собирала, ваше преподобие. Днем. При солнце. Меня многие видели.

— Кто именно?

— Соседка моя, Мария-младшая. Еще пастух, но он далеко был, мог не заметить. А соседка точно видела — мы с ней разговаривали.

Диего кивнул. Потом выдержал паузу и сказал спокойно, почти буднично:

— Ты понимаешь, что если окажется, что ты лжешь, нам придется искать правду другими способами?

Мария побелела. Глаза ее расширились, она судорожно сглотнула.

— Понимаю, ваше преподобие, — прошептала она.

— Я не угрожаю, — так же ровно продолжал Диего. — Я просто хочу, чтобы ты понимала: ложь здесь не поможет. Правда всплывет. Всегда.

Мария закрыла глаза, по щекам потекли слезы. Но голос ее, когда она заговорила, был тверже, чем раньше.

— Я не лгу, ваше преподобие. Клянусь спасением души. Если я ведьма — пусть меня сожгут. Но я не ведьма.

Диего кивнул.

— Хорошо. Отведите ее.

Стражники подошли, подняли женщину. Она поклонилась низко, почти в пол, и вышла.

Торквемада повернулся к Диего.

— Зачем ты это сказал? Про другие способы?

— Чтобы видела край. Если бы она врала, сейчас бы начала путаться или плакать сильнее. А она стояла на своем. Значит, правда.

Великий инквизитор усмехнулся.

— Хорошо мыслишь. Зовите цирюльника.

Мигеля Санчеса ввели через несколько минут.

Цирюльник был бледен. Красное лицо, которое Диего представлял по бумагам, сейчас было серым, лоб покрыт испариной. Он вошел, шатаясь, едва держась на ногах, и рухнул на колени перед столом, не дожидаясь, пока ему укажут.

— Ваши преподобия! — заговорил он, не поднимая головы. — Я честный христианин! Я в церковь хожу! Я только правду сказал!

— Встань и сядь на скамью, — холодно сказал Торквемада.

Цирюльник вскочил, заметался, не зная, куда идти. Стражник подтолкнул его к скамье, и он сел, но сидел на самом краешке, готовый в любой момент снова упасть на колени.

— Ты написал донос на Марию? — спросил Диего.

— Я, ваше преподобие! Я, грешный! — голос цирюльника дрожал. — Но я правду написал! Она ведьма! Она колдует! Я сам видел!

— Что ты видел?

— Травы собирала ночью! В полнолуние! И шептала! Заговоры шептала! Я сам слышал!

Диего смотрел на него. Цирюльник трясся так, что стучали зубы.

— Ты уверен?

— Клянусь, ваше преподобие! Клянусь всеми святыми! Я готов присягнуть на кресте!

— И твои свидетели тоже готовы?

— Готовы! Они все видели! Они скажут!

Диего помолчал, давая ему прочувствовать тишину. Потом заговорил медленно, вдумчиво, как будто размышлял вслух:

— Знаешь, Мигель, мы тут посоветовались. Если выяснится, что ты лжешь, — а мы это проверим, — дело примет другой оборот. Тогда тобой займутся люди, которые умеют задавать вопросы так, что отвечают даже камни.

Цирюльник дернулся, как от удара. Лицо его стало мокрым от пота.

— Я правду говорю, ваше преподобие! Истинную правду!

— Хорошо. Тогда ответь мне: ты знаешь человека по имени Педро Гарсия?

— З... знаю, ваше преподобие.

— Он тебе должен?

Цирюльник замер, судорожно соображая.

— Должен, ваше преподобие. За лечение. Но это не... это не связано...

— Не связано, — повторил Диего. — А Хуан Лопес, пастух? Он твой поручитель?

— Был, ваше преподобие. — Цирюльник уже не пытался скрыть страх. — Но он честный человек! Он правду скажет!

— Оба они — твои свидетели, — спокойно сказал Диего. — И оба от тебя зависят. Ты понимаешь, что это называется?

Цирюльник молчал, только трясся.

— Это называется сговор, — сказал Диего. — Ложный донос, совершенный по сговору. За это знаешь что бывает?

— Ваше преподобие... — прохрипел цирюльник.

— Ты утверждаешь, что видел ее в полнолуние. А по календарю в тот день было новолуние. Луны не было вообще.

Цирюльник открыл рот. По лицу его потекли слезы.

— Я... я мог ошибиться, ваше преподобие. Темно было. Я не разглядел.

— Месяц перепутал?

— Перепутал, ваше преподобие! Простите, Христа ради!

— И твои свидетели тоже перепутали? Все трое — одинаково?

Цирюльник молчал, уткнувшись лбом в колени.

Торквемада, до сих пор молчавший, медленно поднялся, обошел стол и остановился перед цирюльником. Тот вжал голову в плечи, ожидая удара.

— Ты понимаешь, что ложный донос — это смертный грех? — спросил великий инквизитор тихо. — И не только грех. Это преступление против церкви. За него полагается костер.

— Ваше преподобие! — завыл цирюльник.

— Но перед костром бывает дознание, — продолжал Торквемада все так же тихо. — Дознание с пристрастием. У нас для этого есть особый брат. Мануэль его зовут. Он когда-то лекарем был, в войсках служил. Теперь он у нас палач. И знаешь, что говорят? Говорят, он может так пытать, что человек сам не понимает, как правду говорит. Или может так резать, что спасает, даже когда все безнадежно. У него руки золотые, хоть и в крови.

Цирюльник завыл в голос, как раненый зверь.

— Я скажу! Все скажу! Не надо Мануэля! Не надо дознания!

— Говори.

— Я... я хотел ее убрать. Она у меня клиентов отбивала. Люди к ней шли, а ко мне нет. Я думал, если ее сожгут, ко мне вернутся. Я попросил Педро и Хуана подтвердить. Они согласились. Я им заплатил. Педро я простил долг — он мне три реала должен был. Хуану дал пять реалов деньгами и еще пять обещал, когда дело сделают. А донос... донос писал не я, ваше преподобие. Я не умею писать. Я попросил одного человека в деревне, грамотея, он за деньги пишет. Он написал, а я сказал, что писать.

— Кто этот человек?

— Из города он, ваше преподобие. В нашей деревне временно живет, у родственников. Грамоте обучен. За пару монет кому угодно что угодно напишет. Я ему три реала дал за донос.

Торквемада кивнул.

— Запишите имя и приметы, — сказал он нотариусу. — Надо будет его найти.

Цирюльник продолжал лежать на полу, всхлипывая.

— Отведите его, — сказал великий инквизитор. — И свидетелей сюда. Обоих. Но не вместе. Сначала одного, потом другого. Пусть посидят, подумают.

Диего проводил взглядом уводимого цирюльника и повернулся к Торквемаде.

— Кто такой Мануэль? — спросил он.

Торквемада усмехнулся.

— Узнаешь. Если хорошо себя покажешь — с ним и познакомишься. Он у нас главный по особой части. Палач, костоправ, лекарь — все в одном. Лучше него никто тело не знает. И лучше никто не умеет заставить человека говорить правду, когда слова уже не помогают.

Диего кивнул, но внутри похолодел.

Палач. Вот он, следующий персонаж этой истории.

Педро Гарсию, первого свидетеля, привели через полчаса.

Это был забитый крестьянин, с потухшим взглядом, в рваной одежде. Пахло от него потом и перегаром. Он вошел, шатаясь, и рухнул на колени еще в дверях.

— Ваши преподобия! — запричитал он. — Я не виноват! Меня заставили!

Диего поднял руку, останавливая его.

— Встань. Сядь на скамью. И говори по порядку.

Крестьянин с трудом поднялся, доковылял до скамьи, сел. Руки его тряслись так, что он не мог их унять.

— Кто тебя заставил? — спросил Диего.

— Цирюльник! Мигель! Он сказал: подтверди, что видел, и я прощу тебе долг. А долг большой, ваше преподобие, я три года отдать не могу. Он меня лечил, когда я ногу сломал. А я не заплатил, все обещал, да не было денег. Он сказал: поможешь — и долга нет. А если не поможешь — в тюрьму посадят за долги. Я испугался, ваше преподобие! Я грешный, простите!

— Что ты должен был сказать?

— Что видел Марию ночью, в поле, при луне. Что она травы собирала и шептала.

— И ты видел?

— Не видел, ваше преподобие! Я вообще в тот день пьяный был, в корчме сидел с утра до вечера. Хозяин корчмы подтвердить может. Я оттуда до ночи не выходил.

Диего переглянулся с Торквемадой.

— А луна? Ты говорил про луну. Откуда знаешь?

— Мигель сказал, что надо говорить про луну. Что так убедительнее. Я и сказал. А какая там луна была — я не знаю, я пьяный был.

— Ты подписывал донос?

— Крест поставил, ваше преподобие. Мигель сказал, что там все правильно написано. Я не умею читать.

Диего кивнул. Все сходилось.

— Запишите, — сказал он нотариусу.

Торквемада подошел к крестьянину, навис над ним.

— Ты понимаешь, что ложный донос — это грех? Что за это бывает?

Крестьянин завыл в голос.

— Пощадите, ваше преподобие! Я больше никогда! Я в монастырь пойду, грехи замаливать!

— Посиди пока. Подумай о своих грехах. Если подтвердишь свои слова при очной ставке — может, и помилуют. А если соврешь еще раз — тогда уж точно с Мануэлем познакомишься. Слышал про такого?

Крестьянин побелел.

— Слышал, ваше преподобие. Про него все слышали.

— Вот. Так что думай, что говоришь.

Стражники выволокли его.

Хуан Лопес, пастух, вошел тверже, но при виде Торквемады побледнел и опустил глаза. Он был выше и крепче первого свидетеля, одет чище, но руки его мелко дрожали.

— Садись, — сказал Диего.

Пастух сел на скамью, но сидел неестественно прямо, сжав кулаки.

— Ты знаешь, зачем тебя вызвали?

— Знаю, ваше преподобие. По делу о колдовстве.

— Ты давал показания против Марии. Подтверждаешь их?

Пастух молчал. По лбу его катился пот.

— Я спрашиваю: ты подтверждаешь свои показания?

— Я... я не умею писать, ваше преподобие. Мне прочитали, что там написано, я и согласился.

— Кто прочитал?

— Цирюльник. Он сказал, что там все правильно, что я только крест поставлю. Я и поставил.

— И ты видел Марию ночью?

Пастух замялся. В глазах его метался страх.

— Видел, ваше преподобие.

— Врешь.

Диего подался вперед, глядя пастуху прямо в глаза.

— Мы уже знаем про цирюльника. Он признался. Сказал, что заплатил тебе пять реалов и обещал еще десять. Сказал, что вы сговорились. Так что не трать мое время.

Пастух дернулся, как от удара.

— Он... он признался?

— Да. И Педро Гарсия тоже. Все рассказали. Так что последний раз спрашиваю: ты видел Марию ночью?

Пастух обмяк. Плечи его опустились, голова упала на грудь.

— Не видел, ваше преподобие, — сказал он тихо. — Мигель подошел ко мне. Сказал, что надо помочь. Что Мария — ведьма, что ее все равно сожгут, а я только скажу, что видел. За это он дал пять реалов сразу и еще десять обещал после суда.

— И ты согласился?

— Пять реалов, ваше преподобие... Это много. Я за год столько не зарабатываю. А он сказал, что ничего плохого не будет, потому что она все равно виновата.

— Откуда он знал, что она виновата?

— Он говорил, что она колдует. Что травами лечит — это колдовство. Я поверил.

Торквемада, молчавший до сих пор, подал голос:

— Ты видел, как она колдует?

— Нет, ваше преподобие. Я вообще ее редко видел. Она в своей деревне живет, а я в другой.

— И ты готов был отправить человека на костер за пять реалов?

Пастух побледнел так, что, казалось, сейчас упадет в обморок.

— Я не думал, ваше преподобие! Я думал, она правда ведьма! Мигель сказал...

— Мигель лгал. А ты стал его пособником. За это полагается...

— Ваше преподобие! — пастух рухнул на колени. — Пощадите! Я все скажу! Я готов искупить! Хотите, в монастырь пойду? Хотите, на коленях перед церковью отстою?

Торквемада смотрел на него холодно.

— Посиди пока. Подумай, как будешь отвечать перед Богом за ложную клятву. И про Мануэля не забывай. Он умеет ждать.

Пастуха вывели.

Когда все вышли, в зале повисла тишина. Диего сидел, глядя на пустую скамью, и чувствовал странную пустоту внутри. Три человека. Три судьбы. И все зависели от него.

— Ты хорошо поработал, — сказал Торквемада. — Они признались.

— Они испугались Мануэля.

— Конечно. Страх — великая вещь. Но они не только боялись — они видели, что ты знаешь. Ты показал им, что ложь бесполезна. Это важнее страха.

Великий инквизитор сел на свое место, взял перо, что-то дописал в бумагах.

— Завтра приведем соседку, которую ты нашел. Она подтвердит, что Мария была днем. И вызовем Мануэля. Пусть посмотрит травы, изъятые у Марии при аресте. Если среди них нет ядовитых — это еще одно подтверждение. После этого можно будет закрывать дело.

— А что с ними будет? — спросил Диего, кивнув на дверь.

— Посидят пока. Все. И Мария тоже. Так положено. Выпустим, когда суд решит. Цирюльнику, скорее всего, светит тюрьма. Или каторга. За ложный донос с подкупом свидетелей — это серьезно. Свидетелям — помягче, может, церковное покаяние, штраф. Марию выпустят с предупреждением.

Он посмотрел на Диего внимательно.

— Ты хочешь увидеть Мануэля?

Диего замялся.

— Не знаю. Наверное.

— Увидишь. Если продолжишь так работать — обязательно увидишь. Он тебе еще пригодится.

Великий инквизитор встал.

— Идем. Завтра трудный день.

Ночью Диего долго не мог уснуть.

Он лежал на жесткой лежанке, смотрел в потолок и думал о сегодняшнем дне. О дрожащем цирюльнике, о забитом крестьянине, о пастухе, который продал душу за пять реалов. О Марии, которая сидела в камере и молилась, не зная, что ее ждет. И о Мануэле — человеке, имени которого все боятся.

Страх, — думал он. — Они боятся не Бога, не суда, не костра. Они боятся человека. Палача, который умеет делать больно.

Где-то в глубине здания, в камерах, сидели люди. Ждали. Боялись. Молились.

Он закрыл глаза.

Завтра я, может быть, увижу его. Мануэля. Палача.

Мысль была не из приятных. Но теперь он понимал: в этом мире без таких людей не обойтись. Они — последний аргумент, когда правда не хочет выходить наружу.

За стеной выли собаки. Или это ветер.

Глава 11. Эксперт

Утро после допросов выдалось серым и холодным. Диего проснулся с тяжелой головой — ночью почти не спал, все ворочался, прокручивая в мыслях вчерашние разговоры. Цирюльник, пастух, крестьянин... И тень Мануэля, которая нависала над всеми ними, хотя сам он еще не появлялся.

В канцелярии было тихо. Брат Хиль уже сидел за своим столом, перебирал бумаги, но сегодня даже он молчал, только кивнул приветственно.

Диего сел за свой стол, взял верхний лист, но читать не мог. Мысли были далеко.

— Не думай, — раздался голос Хиля. — Работай. Легче станет.

— Откуда ты знаешь, что я думаю?

— У тебя на лице написано. Первый раз всегда тяжело. Потом привыкаешь.

— К страху привыкают?

— К чужому страху — да. К своему — никогда.

Диего посмотрел на него. Хиль усмехнулся в бороду.

— Думаешь, я не боялся? Я до сих пор боюсь. Каждый раз, когда вхожу в зал для допросов. Но страх — это хорошо. Он не дает расслабиться.

— А Мануэль? Он тоже боится?

Хиль покачал головой.

— Мануэль — другое. Он не боится ничего. Потому что он уже видел всё. И делал всё. Он за гранью, понимаешь? Для него люди — не люди, а... материал. Сложный, хрупкий, но материал. Он может починить, может сломать. И ему все равно.

Диего поежился.

— Ты его видел?

— Видел. И не раз. Хороший человек, если не думать о том, чем он занимается. Умный, спокойный, с ним можно поговорить о чем угодно. Но когда он работает... лучше не смотреть.

— А ты смотрел?

— Приходилось. По долгу службы. Записывал показания. — Хиль помолчал. — Знаешь, что самое страшное? Он не злой. Он просто делает свою работу. Как мясник, который режет тушу. У мясника нет злобы к корове. И у Мануэля нет злобы к тем, кого он пытает. Он просто выполняет приказ.

Диего молчал, переваривая.

— Ладно, — сказал Хиль. — Иди. Его преподобие ждет. Сегодня будут травы смотреть.

В малом зале для допросов сегодня было иначе. На столе, помимо бумаг, лежали свертки — холщовые мешочки, перевязанные бечевкой, пучки сушеных трав, несколько глиняных горшочков. Все это принесли из корзинки Марии и после обыска в доме цирюльника.

Торквемада сидел на своем месте. Рядом стоял человек, которого Диего видел впервые.

Ему было лет тридцать пять — сорок. Высокий, худощавый, с длинными руками и спокойным, почти бесстрастным лицом. Одет в темную тунику, перетянутую кожаным ремнем, на котором висела холщовая сумка, плотно закрытая. Ни оружия, ни доспеха. Руки чистые, с длинными пальцами — не крестьянские, не солдатские. Он стоял неподвижно, глядя на разложенные травы, и, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Заходи, — сказал Торквемада. — Садись. Это Мануэль.

Диего сел, стараясь не смотреть на палача слишком пристально. Но краем глаза все равно рассматривал. Ничего демонического, ничего пугающего. Обычный человек. Если бы не знать...

Мануэль поднял глаза и посмотрел на Диего. Взгляд был спокойным, изучающим, без враждебности, но и без особого интереса. Так смотрят на новый инструмент — прикидывают, пригодится или нет.

— Это тот самый послушник, о котором я говорил, — сказал Торквемада. — Диего де Альмасан. Он вел это дело.

Мануэль кивнул.

— Хорошая работа, — сказал он. Голос низкий, ровный, без эмоций. — Я читал твое заключение. Толково.

Диего не нашелся что ответить, просто кивнул в ответ. От этого человека веяло странным спокойствием — не добрым и не злым, просто спокойствием мастера, который знает свое дело.

— Показывай, что тут у нас, — сказал Торквемада.

Мануэль подошел к столу, взял один из пучков, повертел в руках, понюхал, даже лизнул кончиком языка.

— Полынь, — сказал он. — Обычная. От желудка помогает, от глистов. Еще от лихорадки иногда используют. Не ядовито.

Он отложил пучок в сторону. Взял другой.

— Ромашка. Противовоспалительное. Раны заживляет, если припарки делать. Тоже безопасно.

Третий пучок.

— Мята. От нервов, от тошноты, от головной боли. Безопасно.

Четвертый.

— Тысячелистник. Кровоостанавливающее. В больших дозах может быть вредно — давление поднимает, сердце бьется сильнее, — но в тех количествах, что тут, — норма.

Пятый.

— Зверобой. От ран, от боли, от тоски. Тоже норма.

Он открыл один из горшочков, понюхал, провел пальцем по содержимому, попробовал на язык.

— Мазь. Жир с добавлением тех же трав. Для наружного применения — раны смазывать, чтобы не гноились. Ничего опасного.

Диего смотрел, как он работает, и не верил глазам. Человек, которого все боялись, о ком шептались в коридорах, говорил о травах так, будто всю жизнь только этим и занимался. Спокойно, уверенно, без тени сомнения.

— Откуда вы... откуда ты это знаешь? — спросил Диего, забыв про официальное обращение.

Мануэль поднял голову, посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Я был полевым лекарем, — сказал он просто. — В войсках. Там если не знаешь трав — люди умирают. А умирать они не любят.

— И давно?

— Десять лет. Сначала простым помощником, потом сам. Насмотрелся всякого. Кто от ран умирает, кто от заражения, кто от того, что вовремя не помогли. Травами многих вытаскивал.

— А потом?

— Потом ранили. В живот стрела попала. Выжил, но в строй уже не годен. Списали. А куда идти бывшему лекарю, который не в ладу с церковью? Только сюда. Здесь мои руки пригодились.

Он говорил об этом так буднично, словно речь шла о смене работы, а не о переходе от спасения жизней к их отнятию.

— А это? — Торквемада указал на небольшой мешочек, лежащий отдельно от остальных.

Мануэль развязал, высыпал немного на ладонь. Темные семена, мелкие, почти незаметные, перемешанные с сухими листьями. Он понюхал, поморщился.

— Белена, — сказал он. — Ядовито. В малых дозах — обезболивающее, в больших — смерть. Галлюцинации, судороги, остановка дыхания. Если много съесть — умрешь в мучениях.

Диего напрягся.

— Это изъято у Марии?

— Нет, — сказал Торквемада. — Это изъято у цирюльника. При обыске в его доме нашли. Под половицей, в тайнике.

Мануэль усмехнулся. Усмешка вышла недоброй.

— А вот это интересно. Цирюльник хранит белену — ядовитую траву, которую без разрешения держать нельзя, — и пишет доносы на травницу, которая лечит безвредными травами. Хорош христианин.

— То есть он сам пользовался ядом? — спросил Диего.

— Или пользовался, или собирался пользоваться. Или торговал. Белена — вещь опасная, но полезная, если знать меру. Цирюльники иногда ее используют, чтобы обезболивать при операциях — зубы рвать, раны чистить. Но хранить без разрешения церкви или городских властей нельзя. Это статья.

Торквемада кивнул.

— Запишем. Еще одна улика против него.

Мануэль осмотрел остальное. Открыл еще пару горшочков, понюхал, попробовал.

— Все чисто, — сказал он. — У Марии ничего опасного нет. Только лечебные травы, какие любая бабка в деревне соберет. У цирюльника — белена. И еще вот это.

Он взял маленький пузырек из темного стекла, запечатанный воском. Откупорил, осторожно понюхал, потом капнул на палец и лизнул.

— Опий, — сказал он. — Мак. Сильное обезболивающее. В малых дозах — сон, в больших — смерть. Тоже запрещено без разрешения.

— Откуда у него это?

— Не знаю. Надо спрашивать. Опий дорогой, с востока везут. Простой цирюльник такое позволить себе не может. Значит, либо у него богатые клиенты, либо он с кем-то связан.

Торквемада помрачнел.

— Это уже серьезнее, чем ложный донос. Торговля ядами — дело государственное.

Он посмотрел на Диего.

— Ты молодец, что раскопал это. Если бы не твое расследование, мы бы про опий не узнали.

Диего кивнул, но внутри похолодел. Цирюльник, который хотел убрать конкурента, сам оказался связан с чем-то гораздо более темным.

— Проверим, — сказал Торквемада. — Спасибо, Мануэль. Ты свободен.

Мануэль кивнул, собрал свои вещи — аккуратно, методично, словно хирург инструменты — и пошел к двери. На пороге остановился, обернулся к Диего.

— Хорошо работаешь, — сказал он. — Приходи как-нибудь посмотреть. Как я работаю.

И вышел.

Диего почувствовал, как по спине пробежал холодок. Приглашение прозвучало буднично, но от этого стало еще страшнее.

— Он всегда такой? — спросил он.

— Какой?

— Спокойный. Будничный. Как будто о погоде говорит.

— Всегда. Это его защита. Если бы он переживал за каждого, кого пытает, давно бы сошел с ума. А так — он просто делает дело. И живет дальше. Поверь, это лучший способ.

Торквемада встал.

— Идем. Надо допросить цирюльника еще раз. С учетом новых улик.

Мигеля Санчеса привели через полчаса. За ночь в камере он осунулся еще больше, глаза провалились, руки тряслись. От прежней уверенности не осталось и следа.

— Садись, — сказал Торквемада.

Цирюльник сел, вцепился в край скамьи, чтобы не упасть. Он смотрел на стол, на разложенные травы, на пузырек с опием, и лицо его становилось все белее.

— Мы нашли у тебя белену, — сказал Торквемада без предисловий. — И опий. Рассказывай.

Цирюльник открыл рот, но звука не вышло. Он сглотнул, попробовал снова.

— Это... это для лечения, ваше преподобие! Я иногда использую, когда зубы рву или раны чищу. Чтобы боль унять. Больные мучаются, а так легче.

— А разрешение у тебя есть?

— Разрешение? — цирюльник растерялся. — А какое разрешение? Я всегда так делал. Меня отец учил, а его — дед. Мы всегда так лечили.

— Церковь запрещает использовать ядовитые травы и опий без благословения. Ты этого не знал?

— Знал, ваше преподобие! Но я думал... это же для пользы... чтобы людям легче было...

— Для пользы, — повторил Торквемада. — Ты обвиняешь женщину в колдовстве за то, что она лечит травами. А сам хранишь яд и опий. И это ты называешь пользой?

Цирюльник рухнул на колени. Удар был такой силы, что, казалось, кости хрустнули.

— Ваше преподобие! Я не думал! Я только хотел, чтобы люди ко мне шли! Она у меня клиентов отбивала, я испугался, что без денег останусь! А травы... травы я давно храню, еще от отца остались. Я не знал, что нельзя!

— Не знал, — холодно сказал Торквемада. — А опий? Откуда у тебя опий?

Цирюльник замер. По лицу его потекли слезы.

— Купил, ваше преподобие. У одного человека. Он из Севильи приезжал, торговал разными снадобьями. Я у него опий взял, думал, пригодится.

— Имя?

— Не знаю, ваше преподобие. Он проездом был. Я его больше не видел.

Торквемада смотрел на него долго, очень долго. Цирюльник трясся на полу, не поднимая головы.

— Ты лжешь, — сказал наконец великий инквизитор. — Но это мы проверим. А пока — за ложный донос, подкуп свидетелей и хранение запрещенных веществ ты понесешь наказание. Будешь молиться, чтобы суд был милостив.

Цирюльник завыл в голос, но его уже поднимали и выводили.

Диего смотрел на закрывшуюся дверь и думал о том, как легко все перевернулось. Еще три дня назад этот человек был уверен, что его план сработает. Еще три дня назад он писал доносы, подкупал свидетелей, строил козни. А сегодня он сидит в камере и ждет приговора, и никто не придет ему на помощь.

— Что с ним будет? — спросил он.

— Тюрьма. Надолго. Если про опий не врет — может, и каторга. Или галеры, если королю понадобятся гребцы. Белена и опий — это серьезно. Церковь не шутит с ядами и дурманом.

— А Мария?

— Марию выпустим сегодня. С предупреждением. Пусть знает, что лечение травами — не колдовство, но и без присмотра церкви оставлять это нельзя. Направим ее к епископу, пусть решает. Может, благословит, может, запретит. Не наше дело.

Торквемада встал, подошел к окну. Свет падал на его лицо, и Диего вдруг увидел, как он стар. Не телом — глазами. Глаза у него были старые, уставшие.

— Ты хорошо поработал, Диего. Очень хорошо. Я доволен.

— Спасибо.

— Это не просто похвала. Я хочу, чтобы ты знал: такие люди мне нужны. Ты умеешь думать, умеешь искать правду в бумагах, умеешь говорить с людьми. Это редкость.

Он повернулся.

— С завтрашнего дня будешь получать более сложные дела. Не просто сортировка — настоящий разбор. Будешь вести их от начала до конца. Если справишься — пойдешь дальше. Может быть, когда-нибудь и в поля поедешь.

Диего кивнул.

— Я справлюсь.

— Посмотрим. Завтра получишь новое дело. А пока — иди отдыхай. Сегодня был длинный день.

Диего встал, поклонился и пошел к двери.

— Диего, — окликнул его Торквемада.

Он обернулся.

— Ты сегодня видел Мануэля. Что думаешь?

Диего замялся. Что думать о человеке, который спокойно говорит о ядах и приглашает посмотреть на пытки?

— Он... спокойный. Очень.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Просто... непривычно. Я думал, палачи... другие.

— Какие?

— Злые. Жестокие. А он... как ремесленник.

Великий инквизитор усмехнулся.

— Правильно подметил. Мануэль — ремесленник. Лучший в своем деле. Он не получает удовольствия от боли, не звереет. Он просто делает то, что нужно. И это страшнее любого зверя, потому что он никогда не ошибается.

Диего молчал.

— Иди, — сказал Торквемада. — И помни: он тебе еще пригодится. Не как эксперт по травам — по другой части.

Диего вышел, и эти слова еще долго звучали у него в голове.

По другой части. Значит, не только травы.

Ночью он долго не мог уснуть.

Думал о Марии, которую завтра выпустят. О цирюльнике, который сядет в тюрьму. О свидетелях, которые пойдут на покаяние. О Мануэле, который спокойно говорил о ядах и пытках.

Этот мир, — думал он. — Здесь правда и ложь, жизнь и смерть решаются вот так. За столом, при свечах, с помощью бумаг и страха. И палача, который стоит за дверью и ждет, если слова перестанут помогать.

Где-то в глубине здания выли собаки. Или это ветер.

Он закрыл глаза.

Завтра новое дело. Интересно, что там.

Мысли путались, усталость брала свое, и наконец он провалился в сон — тяжелый, без сновидений.

Глава 12. Чертовщина

Новое дело пришло не в папке и не с курьером.

Оно пришло ранним утром, когда Диего только разбирал очередную стопку доносов, с трудом продирая глаза после бессонной ночи. В канцелярию ворвался брат Франсиско — запыхавшийся, взволнованный, что было ему совсем не свойственно.

— Диего! — крикнул он от двери. — Его преподобие требует. Срочно. Идем.

Диего отложил перо, поднялся. Внутри кольнуло нехорошее предчувствие.

— Что случилось?

— Не знаю. Сказал — бегом.

Они почти бежали по коридорам. Диего едва успевал за секретарем, петлявшим по переходам, которые он еще не выучил. Наконец остановились перед дверью кабинета Торквемады.

— Входи, — Франсиско толкнул дверь и исчез.

Диего вошел.

В кабинете, кроме великого инквизитора, были еще двое. Пожилой мужчина в дорогой, но неброской одежде — купец, судя по виду, — и молодой парень лет двадцати, бледный, с трясущимися руками. Парень сидел на скамье у стены, купец стоял перед столом Торквемады.

— Садись, — сказал Торквемада Диего, указывая на стул рядом. — Это Педро Гомес, торговец тканями с улицы Травников. У него дело.

Купец поклонился. Лицо у него было усталое, под глазами темные круги.

— Рассказывай, — велел Торквемада.

Гомес переступил с ноги на ногу, вздохнул.

— Дело такое, ваше преподобие. В моем квартале... чертовщина творится. Люди пропадают.

— Пропадают? — переспросил Диего.

— Не совсем пропадают, — купец помялся. — Возвращаются. Но не теми, кем были.

Он кивнул на парня, сидевшего у стены.

— Вот, сын мой. Франсиско. Третьего дня пошел в лавку вечером — у нас там амбарчик при доме, — и пропал. Искали всю ночь, не нашли. Утром сам пришел. Сидит на пороге, глаза пустые, ничего не помнит. А на руках...

Он замолчал, сглотнул.

— Что на руках? — спросил Торквемада.

— Раны, ваше преподобие. Странные раны. Как будто его... ну, резали. А он не помнит.

Диего подошел к парню. Тот поднял голову — взгляд действительно был пустой, отсутствующий.

— Можно посмотреть? — спросил Диего.

Парень молча протянул руки.

Диего взял их, осмотрел. На запястьях, на внутренней стороне, были свежие порезы — ровные, глубокие, но не смертельные. Сделаны явно ножом. И еще — странные следы на пальцах, как будто иглы.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Третьего дня, — повторил купец. — Мы уже и к лекарю ходили, и к священнику. Лекарь сказал — раны как раны, заживут. Священник посоветовал к вам.

— Почему к нам? — Торквемада поднял бровь.

— Так чертовщина же, ваше преподобие. Нечистая сила. Кому еще, как не вам?

Великий инквизитор и Диего переглянулись.

— Расскажи про другие случаи, — сказал Торквемада. — Ты говорил, люди пропадают.

— Да не то чтобы пропадают... — купец снова замялся. — В нашем квартале уже месяца два странное творится. То у одного, то у другого. Люди по ночам уходят, а возвращаются — ничего не помнят. И всегда с такими ранами. Кого-то находят на пороге, кого-то в переулке, кого-то вообще за городом. Мы думали — разбойники. Соседей пытали, стражу нанимали. Никого не поймали.

— Сколько случаев?

— Пять, ваше преподобие. Шестой — мой Франсиско.

Диего слушал и чувствовал, как внутри закипает знакомое возбуждение. Это пахло не суеверием — это пахло делом. Настоящим, живым, с жертвами и преступником.

— Почему раньше не пришли? — спросил Торквемада.

— Боялись, ваше преподобие. Думали, сами справимся. А теперь... теперь народ говорит, что это колдовство. Что кто-то насылает порчу. Боятся из домов выходить.

Торквемада помолчал, потом повернулся к Диего.

— Бери дело. Разберись.

Диего кивнул.

— С чего начнешь? — спросил великий инквизитор, глядя на него испытующе.

— С места, — сказал Диего. — Где нашли Франсиско?

— У порога, — ответил купец. — Сидел, прислонившись к двери.

— А другие где находили?

— По-разному. Одного в переулке, другого у церкви.

— Одинаковые раны?

— Похожие, говорят. Я не видел, но люди говорят.

Диего повернулся к парню.

— Ты совсем ничего не помнишь? Совсем?

Франсиско посмотрел на него пустыми глазами и медленно покачал головой.

— Последнее, что помню — иду в лавку. Темно уже. А потом — сижу на пороге, утро, отец меня трясет.

— Больно было?

— Не помню.

— А снится что-нибудь?

Парень вздрогнул.

— Снится. Крик. Чей-то крик. И темнота.

Диего кивнул.

— Хорошо. Мы займемся.

Он повернулся к Торквемаде.

— Мне нужен Мануэль.

— Зачем?

— Он лекарь. Он посмотрит раны. Скажет, чем их нанесли, как давно, может, есть что-то особенное. И он знает город лучше меня.

Великий инквизитор усмехнулся.

— Зовешь палача, чтобы он лечил?

— Он сам говорил, что был лекарем. И с ранами работает постоянно.

— Ладно. Бери. Но сначала — иди на место. Посмотри сам. Поговори с людьми. А Мануэль подойдет позже.

Диего встал.

— Идемте, сеньор Гомес. Покажете, где это было.

Улица Травников оказалась недалеко от собора — узкая, кривая, застроенная двух-трехэтажными домами, где первые этажи занимали лавки и мастерские. Пахло пряностями, кожей и еще чем-то сладковатым — может быть, восточными благовониями.

Дом Гомеса стоял в середине улицы. Добротный, каменный, с крепкими ставнями и тяжелой дверью. Рядом — узкий проход во двор, где и находился тот самый амбарчик.

— Здесь, — сказал купец, указывая на порог. — Сидел вот тут.

Диего осмотрел место. Ничего особенного — каменные плиты, стертые тысячами ног. Ни крови, ни следов.

— Где его нашли утром?

— Вот так, — купец показал. — Прислонившись к двери.

— Дверь была заперта?

— Заперта. Изнутри.

Диего нахмурился.

— Изнутри? То есть он не мог войти?

— Не мог. Мы когда утром открыли, он сидел снаружи. Как появился — непонятно.

— А ключи?

— У него в кармане были.

Диего почесал подбородок. Это уже было интересно.

— Можно посмотреть амбар?

Купец провел его во двор. Амбар оказался небольшим каменным строением с крепкой дверью. Внутри — полки с товарами, тюки тканей, запах нафталина и пыли.

— Где он должен был быть?

— Вот здесь, — купец показал на угол, где лежали рулоны сукна. — Я его послал за образцами.

— И отсюда он исчез?

— Похоже. Свечи не горели, факела тоже. Темно было.

Диего осмотрел пол, стены, окна — маленькие, зарешеченные, человек через них не пролезет.

— А дверь?

— Заперта была. Я сам отпирал утром.

— То есть он вышел, закрыл дверь снаружи, потом куда-то пошел, потом вернулся, сел на порог и потерял память?

Купец развел руками.

— Я ничего не понимаю, ваше преподобие. Может, правда нечистый?

Диего промолчал. В нечистого он не верил, но в людей, которые умело имитируют нечистого, — очень даже.

— Пойдем к соседям. Поговорим с теми, кто пропадал раньше.

День ушел на опросы.

Диего обошел пять домов, говорил с пятью семьями. Картина вырисовывалась странная и тревожная.

Все пропавшие — мужчины от восемнадцати до сорока лет. Все исчезали вечером или ночью. Все находились через несколько часов — где-то в пределах квартала, иногда дальше. У всех были похожие раны на руках — порезы на запястьях, следы уколов на пальцах. Все ничего не помнили.

— Как будто кровь пускали, — сказала одна старуха, мать одного из пропавших. — У нас в деревне так лекари делали — кровь пускали больным. Только у них на руках следы оставались.

Диего запомнил это.

В другом доме парень, пришедший в себя только на третий день, смог сказать больше.

— Я помню темноту, — шептал он, глядя в стену. — И свет. Красный свет. Как от печи. И руки... чужие руки. Меня держали. А потом — боль. Острая, как ножом. И все.

— Ты видел лица?

— Нет. Глаза видел. Светятся.

— Светятся?

— Как у кошки. Зеленые.

Диего переглянулся со старухой. Та перекрестилась.

— Бес, — прошептала она.

Диего ничего не сказал. Но записал: "зеленые глаза. Возможно, отсвет факела или игра воображения".

К вечеру у него была картина: в квартале орудует кто-то, кто похищает людей, делает им что-то с руками (пускает кровь? ставит какие-то опыты?) и отпускает. Жертвы ничего не помнят, но у всех одинаковые раны.

Он вернулся в канцелярию уставший, но возбужденный. Внутри горел охотничий азарт, которого он не чувствовал со времен последних дел в прошлой жизни.

Торквемада уже ждал.

— Ну?

— Это не колдовство, — сказал Диего. — Это кто-то живой. И очень умелый.

— Почему так думаешь?

— Раны. Они одинаковые у всех. Как будто их делал один человек. И очень аккуратно. Если бы это были разбойники или пьяные, раны были бы разными — кто как ударит. А тут — хирургическая точность.

— Хирургическая? — переспросил Торквемада.

— Лекарская, — поправился Диего. — Как будто лекарь работал.

— Лекарь, который похищает людей, режет их и отпускает? Зачем?

— Не знаю. Но Мануэль может знать. Он поймет, чем нанесены раны.

Торквемада помолчал.

— Завтра возьмешь Мануэля и пойдете смотреть жертв. Всех. Пусть осмотрит. А потом доложишь.

Диего кивнул.

— И еще, — добавил великий инквизитор. — Будь осторожен. Если это не колдовство, а чей-то злой умысел, тот, кто это делает, может быть опасен. Он уже шесть раз похищал людей и ни разу не попался. Значит, он умен и осторожен.

— Я понял.

— Иди. Завтра с утра — к Мануэлю.

Диего вышел. Ночью он почти не спал — все прокручивал в голове показания, искал связи, строил версии.

Лекарь. Хирург. Кровопускание. Зеленые глаза. Красный свет. Что это?

Ответа не было. Но он знал, что завтра начнет его искать.

Глава 13. Анатомия зла

Утро началось с колоколов, но сегодня они звучали иначе — настойчивее, требовательнее. Диего вскочил затемно, умылся ледяной водой, натянул рясу и почти бегом направился в канцелярию.

Мануэль уже ждал его у входа.

Он стоял, прислонившись к стене, с неизменной холщовой сумкой на поясе. Одет просто, но опрятно — темная туника, кожаный ремень, никаких следов его ремесла. Если бы Диего не знал, кто он, принял бы за обычного ремесленника.

— Ты готов? — спросил Мануэль. Голос ровный, спокойный, как всегда.

— Да.

— Тогда идем. Его преподобие сказал, надо осмотреть всех жертв. Сколько их?

— Шестеро. Но один — сын купца, Франсиско, — вчера я уже видел.

— Увидишь еще раз. Вместе со мной.

Они вышли на улицу. Утро было серым, моросил мелкий дождь. Диего поежился, Мануэль, казалось, не замечал погоды.

— Ты вчера был в квартале? — спросил Мануэль.

— Да. Опрашивал людей, смотрел места.

— И что скажешь?

— Это не колдовство. Это кто-то живой. И очень умелый. Раны одинаковые у всех, как будто их делал один человек.

Мануэль кивнул.

— Хорошо мыслишь. Я тоже так думаю. Колдовство оставляет другие следы. Или не оставляет никаких. А тут — раны. Значит, кто-то работал руками.

Они подошли к дому Гомеса. Купец уже ждал у двери, нервно теребя край плаща.

— Ваши преподобия, — закланялся он. — Сын дома. Пойдемте.

Франсиско сидел в той же комнате, где Диего видел его вчера. Раны на руках уже начали затягиваться, но выглядели все так же — ровные, глубокие порезы и странные следы на пальцах.

Мануэль подошел, взял руки парня, повернул к свету. Осматривал долго, молча, поворачивая то так, то эдак. Потом достал из сумки увеличительное стекло в медной оправе — Диего такое видел только у Торквемады — и принялся разглядывать следы.

— Когда это случилось? — спросил он, не оборачиваясь.

— Третьего дня, — ответил купец.

— Раны свежие, но уже затягиваются. Значит, обрабатывали чем-то. Мазью какой-то.

— Лекарь мазал, — подтвердил купец. — Я звал.

— Правильно сделал. Без мази могло загноиться.

Мануэль повернул руку Франсиско, осмотрел пальцы.

— Видишь? — он показал Диего. — Вот эти следы — от игл. Тонких, как для шитья. Их вводили под ногти.

Диего похолодел.

— Под ногти?

— Да. Это очень больно. Человек без памяти не мог бы терпеть. Значит, либо он был в сознании, либо его держали.

— Но он ничего не помнит.

— Может, забыл от страха. Или ему что-то дали. Опий, например. Или белену. Тогда память отшибает.

Мануэль отпустил руки парня, вытер пальцы тряпицей.

— Порезы на запястьях — неглубокие. Кто-то резал аккуратно, точно, как лекарь. Не чтобы убить, а чтобы кровь пустить.

— Кровопускание? — спросил Диего.

— Похоже. Но зачем? Обычно кровь пускают больным, чтобы вылечить. А тут — здоровые парни. Им кровопускание ни к чему.

Он задумался.

— Или не кровопускание. Может, кровь собирали.

— Собирали? Зачем?

— Не знаю. Для каких-то целей. В магии иногда используют кровь. Или в лекарских рецептах, но редко. Или...

Он замолчал.

— Или что?

— Или для того, кто пьет кровь. Такое бывает. Нечисть всякая. Но это уже не мое дело, это к священникам.

Диего поежился. Версия с нечистью ему не нравилась, но отбрасывать ее было нельзя.

— Пойдем к другим, — сказал Мануэль.

Они обошли все пять домов. Мануэль осматривал каждого пропавшего, и с каждым разом лицо его становилось все мрачнее.

— Одно и то же, — сказал он, когда они вышли от последнего. — Все одинаково. Порезы на запястьях, следы игл под ногтями. Кто-то делал это методично, с одними и теми же инструментами.

— Один человек?

— Один. Или несколько, но с одинаковыми навыками. Скорее один. Лекарь. Или тот, кто учился у лекаря.

— Зачем ему это?

Мануэль пожал плечами.

— Может, ставит опыты. Ищет что-то. Или просто сумасшедший, который любит резать людей. Такие встречаются.

Диего вспомнил несколько дел из своей прошлой жизни. Маньяки. Серийные убийцы. Там тоже были такие — резали, пытали, убивали без всякой причины.

— Но он их не убивает, — сказал Диего. — Отпускает.

— Значит, не убийца. Или еще не дошел до убийства. Или ему нужна именно боль, а не смерть.

— Или нужна кровь.

— Или кровь, — согласился Мануэль.

Они стояли посреди улицы, под мелким дождем. Люди проходили мимо, косились, но близко не подходили — мрачная фигура Мануэля отпугивала даже тех, кто не знал, кто он.

— Что дальше? — спросил Диего.

— Надо искать место. Где это происходит. Жертвы исчезают в одном районе, но находят их в разных местах. Значит, похититель уводит их куда-то, а потом возвращает.

— Как искать?

— Смотреть. Спрашивать. Думать. Твоя работа.

Мануэль посмотрел на него.

— Я свое сделал. Теперь ты думай. А если понадобится моя другая работа — скажешь.

Он развернулся и пошел в сторону канцелярии.

Диего остался один.

Весь следующий день он провел в квартале. Ходил по улицам, разглядывал дома, переулки, подворотни. Говорил с лавочниками, с нищими, с прислугой. Искал того, кто мог видеть что-то необычное.

К вечеру нашелся мальчишка, подметавший у одной из лавок.

— Я видел, — сказал он, когда Диего сунул ему монету. — Неделю назад. Дяденька шел, а потом свернул в переулок. А обратно не вышел.

— В какой переулок?

Мальчишка показал. Узкий проход между двумя домами, заваленный мусором, ведущий в никуда — упирался в глухую стену.

Диего прошел по переулку. Тупик. Стена. Ни дверей, ни окон. Но в одном месте — груда досок и старой мебели.

Он начал разбирать завал.

Под досками оказалась дверь. Небольшая, обитая железом, с массивным замком.

Диего постучал. Тишина.

Он толкнул — заперто.

Через час он был в канцелярии, перед Торквемадой.

— Нашел место, — сказал он. — Подвал. Скорее всего, там это происходит.

— Откуда знаешь?

— Переулок в тупике. Дверь под завалом. Жертвы исчезали рядом.

Великий инквизитор кивнул.

— Кому принадлежит дом?

— Не знаю. Надо искать.

— Найдешь. Но сначала — надо осмотреть это место. Если там ловушка, ты один не справишься.

Он помолчал.

— Возьмешь Педро и Хуана. Они солдаты, умеют и дверь выбить, и защитить, если что. И Мануэля возьми — он в таких делах лучше всех понимает. Ему и осматривать.

Диего удивился.

— Педро и Хуана? Я думал, они...

— Они приписаны к канцелярии. Для таких дел. Я же говорил — если хорошо себя покажешь, получишь свою команду. Покажешь себя в этом деле — может, и получишь.

— А если не покажу?

— Тогда они пойдут с другим. А ты останешься в бумажках.

Диего кивнул.

— Понял.

— Завтра на рассвете. И будьте осторожны. Тот, кто это делает, опасен.

Утром, еще затемно, Диего стоял у ворот канцелярии и ждал.

Первым пришел Мануэль. Кивнул, встал рядом, молча.

Потом появился Педро. Старый солдат шел не спеша, опираясь на посох, но глаза у него были цепкие, внимательные.

— Слыхал, — сказал он вместо приветствия. — Дело серьезное?

— Серьезное, — ответил Диего.

— Ну, посмотрим.

Последним прибежал Хуан — запыхавшийся, красный, с мечом на поясе, который болтался как-то неуклюже.

— Простите, заспался! — выпалил он. — Я готов!

Педро закатил глаза.

— Меч бы поправил, вояка. А то сам себя поранишь.

Хуан смутился, поправил меч, встал рядом.

Диего смотрел на эту разношерстную компанию и думал, что Торквемада, видимо, решил проверить его по-настоящему. Справится ли он с ними? Сможет ли командовать?

— Идем, — сказал он коротко и зашагал к улице Травников.

Переулок встретил их все тем же запахом сырости и мусора. Диего показал на дверь.

— Здесь.

Педро подошел, осмотрел замок, пощупал дверь.

— Крепкая, — сказал он. — Просто так не выбьешь. Хуан, давай-ка плечом.

Хуан разбежался, ударил в дверь. Она даже не шелохнулась.

— Еще раз.

С третьего раза дверь затряслась, но устояла.

— Давай вместе, — сказал Педро. — На счет три.

Они навалились вдвоем. Дверь затрещала, но держалась.

Мануэль, молча наблюдавший, достал из сумки длинный тонкий нож, вставил в щель между дверью и косяком, нажал.

— Теперь пробуйте.

Следующий удар — и дверь слетела с петель.

Внутри было темно. Пахло сыростью, плесенью и еще чем-то — сладковатым, тошнотворным.

Мануэль зажег факел, шагнул внутрь. Диего — за ним. Педро и Хуан остались у входа, прикрывая спины.

Подвал оказался большим, сложенным из камня. Вдоль стен — полки с банками, склянками, пучками трав. В углу — очаг, в котором еще тлели угли. Посередине — длинный стол, похожий на операционный, с кожаными ремнями.

А на столе — человек.

Мертвый.

Диего подошел ближе. Мужчина лет сорока, раздетый до пояса, весь в ранах. На руках — те же порезы, те же следы игл. Но не только.

— Его пытали, — сказал Мануэль спокойно. — Долго и умело. Видишь? — он показал на грудь. — Здесь резали, но неглубоко. Здесь прижигали. Здесь вырезали кусок кожи.

Диего смотрел и чувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Господи Иисусе, — прошептал за спиной Хуан. — Это что ж такое...

— Заткнись, — оборвал его Педро. — Не мешай.

Мануэль осмотрел комнату.

— Здесь жили. Вон там лежанка, там посуда. Кто-то здесь ночевал, готовил, ел. И работал.

— Где он сейчас?

— Ушел. Недавно. Угли еще теплые.

Диего подошел к полкам. Банки с чем-то темным, похожим на кровь. Склянки с травами. Инструменты — ножи, щипцы, иглы. Все разложено аккуратно, по порядку.

— Профессионал, — сказал Мануэль. — Очень аккуратный. Такие не оставляют следов.

— Но мы нашли это место.

— Мы нашли. А он ушел. Или спрятался. Или наблюдает за нами сейчас.

Диего поежился.

— Что будем делать?

— Искать. Он вернется. Такие всегда возвращаются. Не могут не вернуться.

Мануэль подошел к столу, посмотрел на мертвого.

— Этого надо забрать. Похоронить по-человечески. И осмотреть. Может, найдем что-то.

— Ты можешь осмотреть?

— Могу. Это моя работа. Но не здесь. Надо забрать тело в канцелярию. Там я им займусь.

Он сказал это так спокойно, что Диего снова почувствовал тошноту.

— Педро, Хуан, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Забирайте тело. Аккуратно. И все, что здесь есть, тоже заберите. Банки, инструменты, травы. Все.

Солдаты подошли к столу. Хуан побледнел, но взялся за носилки.

— А ты? — спросил Педро.

— А мы с Мануэлем осмотрим все еще раз. Может, найдем что-то, что укажет на хозяина.

Педро кивнул и вышел.

Диего остался в подвале вдвоем с Мануэлем.

— Ты как? — спросил Мануэль.

— Нормально.

— Врешь. Тебя трясет. Ничего, привыкнешь.

— К такому привыкают?

— Ко всему привыкают. Я привык.

Он обошел комнату, заглянул во все углы, пощупал стены.

— Смотри, — сказал он вдруг.

В углу, за лежанкой, был люк. Небольшой, почти незаметный.

Мануэль открыл его. Вниз уходила лестница.

— Еще подвал?

— Похоже.

Они спустились.

Там было холоднее. И пахло иначе — кислым, гнилостным.

Мануэль поднял факел.

В углу стояла клетка. Небольшая, железная, с запертой дверцей. В клетке — куча тряпья и кости.

Человеческие кости.

Диего отвернулся. Его вырвало.

Мануэль ждал, молча.

— Там был кто-то, — сказал он, когда Диего выпрямился. — Умер. Давно. Кости чистые.

— Сколько?

— Не знаю. Один. Может, больше. Надо разбирать.

Он посмотрел на Диего.

— Выходи. Я сам. Тебе не надо на это смотреть.

Диего хотел возразить, но понял, что не сможет.

Он вышел.

На улице было светло, но ему казалось, что вокруг все еще темнота подвала.

Педро и Хуан уже ждали с носилками. Увидев Диего, Педро присвистнул.

— Плохо?

— Плохо.

— Ничего. Первый раз всегда так. Потом привыкаешь.

— Все так говорят.

— Потому что правда.

Диего сел на камень, закрыл глаза.

В голове крутилось одно: кто это сделал? И главное — зачем?

Ответа не было. Но он знал, что найдет.

Обязательно найдет.

Глава 14. Мертвец говорит

В канцелярии было непривычно тихо. Даже брат Хиль, всегда занятый своими бумагами, сегодня сидел неподвижно и смотрел, как мимо проносят носилки с телом.

Тело положили в подвале — в той самой комнате, которую Хиль называл "большой зал для тех, кто уже все равно". Диего не пошел туда. Остановился у двери, прислонился к стене и пытался отдышаться.

— Ты как? — спросил подошедший Педро.

— Нормально.

— Врешь. Но дело твое. Мануэль сказал, осмотр начнет через час. Если хочешь присутствовать — приходи. Если нет — тоже дело твое.

Диего поднял голову.

— А ты будешь?

— Я? — Педро усмехнулся. — Я такого навидался, мальчик, что мне уже ничего не страшно. Война, плен, раны — всякое было. Но чтобы такое... — он покачал головой. — Нет, такого не видел. Пойду посмотрю. Хуана не пущу — молод еще, с ума сойдет.

— А меня пустишь?

— Ты не молод. Ты странный. Решай сам.

Педро ушел.

Диего стоял и думал. В прошлой жизни он видел трупы. Много. Но там были убитые — застреленные, зарезанные, задушенные. Там была работа. А здесь — здесь было что-то другое. Здесь человека мучили долго, методично, с удовольствием.

И ему надо было это увидеть. Чтобы понять. Чтобы найти.

Он толкнул дверь и вошел.

В подвале было холодно и сыро. Горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на стены. Посередине, на каменном столе, лежало тело. Рядом стоял Мануэль — в кожаном фартуке поверх туники, с руками по локоть в чем-то темном.

— Пришел, — сказал он. — Хорошо. Стой там и не мешай. Если станет плохо — выйдешь.

Диего кивнул и встал у стены.

Мануэль работал молча. Он осматривал тело так, как Диего когда-то осматривал места преступлений — методично, внимательно, не пропуская деталей.

— Возраст — около сорока, — говорил он, словно читал лекцию. — Здоровый, крепкий, не крестьянин — руки чистые, мозолей нет. Одежда дорогая, но простая. Купец? Мелкий дворянин? Скорее купец.

Он повернул голову.

— Раны на лице — защищался. Его били. Вот здесь, по скуле, сильно. Зубы выбиты.

Диего подошел ближе, заставив себя смотреть.

— Теперь руки. Видишь? Следы от веревок на запястьях — его связывали. Долго держали, следы глубокие.

Мануэль взял руку мертвеца, повернул к свету.

— Порезы, как у тех, кого находили. Только глубже. Ему не просто кровь пускали — его обескровливали. Медленно, понемногу. Видишь, сколько ран? Он мог прожить несколько дней, пока не умер.

— От чего умер?

— От потери крови. Или от сердца — не выдержало. Трудно сказать.

Мануэль перешел к груди.

— Здесь самое интересное. Смотри.

Он показал на странные отметины — круги, линии, какие-то символы.

— Это вырезано ножом. Прямо на коже. Неглубоко, чтобы не убить сразу. И прижжено. Чем-то горячим, может, каленым железом.

— Зачем?

— Не знаю. Может, ритуал какой. Или просто сумасшествие.

Диего всмотрелся в символы. Они были похожи на буквы, но не на латынь, не на испанский. Что-то другое.

— Ты знаешь, что это?

— Нет. Но его преподобие может знать. Он в таких вещах разбирается.

Мануэль продолжил осмотр. Он переворачивал тело, ощупывал кости, заглядывал в рот, в уши, под ногти.

— Спина вся в рубцах, — сказал он. — Его били. Плетью или кнутом. Не в этот раз — раны старые, зажившие. Значит, и раньше с ним такое делали.

— Он был рабом?

— Может быть. Или пленным. Или просто несчастным.

Мануэль выпрямился, вытер руки тряпкой.

— Все. Больше ничего не скажу. Надо искать того, кто это делал.

— Как?

— Ищи, где он жил. Ищи, кто знает этот подвал. Ищи, кому принадлежит дом. Ищи, кто видел что-то странное. Твоя работа.

Он снял фартук, бросил в угол.

— Я свое сделал. Если найдешь — зови. Я с ним поговорю.

Он вышел.

Диего остался один с мертвецом.

Странно, но теперь ему не было страшно. Только злость. Холодная, тяжелая злость на того, кто это сделал.

— Я найду тебя, — сказал он вслух. — Обязательно найду.

Дом, над которым был подвал, принадлежал вдове погибшего купца. Она сдавала его внаем, но сама жила в другом конце города.

Диего нашел ее к вечеру.

— Этот подвал? — женщина удивилась. — Я его три года назад сдала одному человеку. Хорошо платил, исправно. Я и не интересовалась.

— Кто он?

— Лекарь, говорил. Из Севильи. Приехал в Толедо работать. Сказал, что ему нужно место, где хранить инструменты и снадобья.

— Имя?

— Педро Санчес. Или Хуан Санчес? Не помню. Такое простое имя.

— Как выглядит?

— Высокий, худой, с бородой. Глаза светлые. Руки длинные, как у музыканта.

Диего записал.

— Когда вы его видели в последний раз?

— Недели две назад. Он приходил, платил за следующий месяц. Сказал, что уезжает ненадолго.

— Куда?

— Не сказал.

Диего поблагодарил и ушел.

Версия складывалась. Лекарь, который снимает подвал, мучает людей, убивает одного. Исчезает. Но обещал вернуться.

Он вернется. Такие всегда возвращаются.

На следующий день Педро и Хуан обошли всех соседей.

— Никто его не знает, — доложил Педро. — Видели пару раз, когда входил или выходил. Но не общались. Замкнутый человек.

— А хозяин лавки напротив? Он видел что-нибудь?

— Видел. Говорит, к нему иногда приходили люди. Поодиночке. Заходили, потом уходили. Он думал, пациенты.

— Описать может?

— С трудом. Все разные.

Диего сидел в канцелярии и перебирал бумаги. Торквемада дал ему доступ к старым делам — вдруг этот лекарь уже попадался.

К вечеру он нашел.

Дело трехлетней давности. В Севилье пропадали люди. Тоже мужчины, тоже находились с ранами, тоже ничего не помнили. Подозревали лекаря, но доказательств не было. Дело закрыли за отсутствием улик.

Имя в деле не значилось. Но описание совпадало.

— Это он, — сказал Диего Торквемаде. — Тот же почерк.

— Почему ты думаешь?

— Раны одинаковые. И иглы под ногтями. И кровопускание. И то, что жертвы ничего не помнят. Значит, он использовал опий или белену, чтобы отбить память.

Великий инквизитор кивнул.

— Хорошо. Что дальше?

— Он вернется. Он заплатил за месяц вперед. Значит, планировал вернуться.

— И что ты предлагаешь?

— Засаду. В подвале.

Торквемада усмехнулся.

— Думаешь, он такой дурак, что придет, когда мы там все перерыли?

— Думаю, он не знает, что мы там были. Дверь мы завалили обратно. Все выглядит как раньше. Если он не заходил внутрь, он не знает.

— А если заходил?

— Тогда мы его упустили. Но я думаю, он не заходил. Он ушел до того, как мы пришли. Угли еще теплые, но его уже не было. Он не видел нас.

Торквемада помолчал.

— Рискованно.

— Другого пути нет. Если он почует опасность — сбежит навсегда. А у нас шесть жертв и один труп. И будет еще.

Великий инквизитор смотрел на него долго, изучающе.

— Ты изменился, — сказал он.

— В каком смысле?

— Когда ты пришел, ты боялся. Всего боялся. А теперь — злой. Холодный. Это хорошо. Это значит, ты готов.

Он встал.

— Делай засаду. Бери Педро и Хуана. И двух солдат еще дам. Мануэль пусть сидит в канцелярии — если понадобится его ум, вызовем. Но в драку его не суй. Он слишком ценен, чтобы рисковать им в темном подвале.

Диего кивнул.

— Я понял.

Три ночи они сидели в подвале.

Первую ночь — впятером: Диего, Педро, Хуан и еще двое солдат. Сидели в темноте, не зажигая огня, прислушиваясь к каждому звуку. Никто не пришел.

Вторую ночь оставили только троих: Диего, Педро и Хуана. Остальные ждали снаружи, в переулке, чтобы не спугнуть.

Снова никого.

Третью ночь Диего сидел один. Педро и Хуан снаружи, остальные — у входа в переулок.

Он сидел в темноте, прислонившись к стене, и думал. Думал о том, кто этот лекарь. О том, зачем он это делает. О том, что движет человеком, который мучает других.

Время тянулось медленно. Диего считал про себя, пытаясь угадать, сколько прошло. Может, час. Может, два.

И тогда он услышал шаги.

Легкие, осторожные. Кто-то шел по переулку.

Диего замер.

Шаги приблизились к двери. Остановились. Звякнул ключ.

Диего вскочил, рванулся к выходу, но дверь уже открывалась.

В проеме стоял человек. Высокий, худой, с бородой. В руке — фонарь. Он поднял его, осветил подвал — и увидел Диего.

На одно мгновение они замерли, глядя друг на друга.

— Стоять! — крикнул Диего. — Именем Святой канцелярии!

Человек рванул назад. Дверь захлопнулась, лязгнул замок.

Диего бросился к двери, но она была заперта снаружи.

— Педро! Хуан! — заорал он, колотя в дверь.

Снаружи зашумели, загремели. Крики, топот, звон мечей.

А потом — тишина.

Диего стоял в темноте и ждал.

Минута. Две. Пять.

Дверь открылась.

На пороге стоял Педро, тяжело дыша. В руке у него был окровавленный меч.

— Ушел, — сказал он. — Слишком быстрый. Хуан за ним побежал, но в темноте... Не знаю.

Диего выскочил наружу.

Переулок был пуст. Только на камнях темнели капли крови.

— Кого-то ранили?

— Его, — сказал Педро. — Хуан зацепил, когда он убегал.

Диего посмотрел на следы крови. Они вели в сторону реки.

— За ним!

Они побежали.

Кровь привела их к Тахо. У самой воды следы обрывались.

— Переплыл? — спросил Хуан, подбегая.

— Или утонул.

Они стояли на берегу, глядя в темную воду.

— Что теперь? — спросил Педро.

Диего молчал.

Он ушел. Почти поймали — и ушел.

— Ищем, — сказал он наконец. — Вдоль реки, по обоим берегам. Если ранен, далеко не уйдет.

— А если утонул?

— Тогда искать не надо.

Они искали всю ночь. И весь следующий день. И еще один.

Тело не нашли.

Лекарь исчез.

Через неделю Торквемада закрыл дело.

— Ты сделал все, что мог, — сказал он Диего. — Он ушел. Может, утонул, может, выбрался и сбежал. Если жив — объявится еще. Такие всегда объявляются.

Диего сидел, сжав кулаки.

— Я почти поймал его.

— Почти не считается. Но ты молодец. Ты нашел его логово, ты спас других — он больше не вернется в этот подвал. Ты опознал его по старым делам. Если он жив, теперь его будут искать по всей Испании.

Он помолчал.

— И еще. Ты работал с командой. Педро и Хуан тобой довольны. Мануэль сказал, что ты держался хорошо. Даже когда тебя вырвало.

Диего усмехнулся.

— Это он сказал?

— Сказал. Для него это похвала.

Великий инквизитор встал.

— Готовься. Через неделю поедешь в первое настоящее дело. В деревню Санта-Мария-ла-Реаль. Лжепророк. И команда поедет с тобой.

Диего поднял голову.

— Правда?

— Правда. Ты заслужил.

Он протянул руку. Диего пожал ее.

Выходя из кабинета, он думал о лекаре. О том, что тот где-то там, в темноте. Раненый, злой, но живой.

Мы еще встретимся, — подумал Диего. — Обязательно встретимся.

Глава 14а. Спор

Утро после бегства лекаря выдалось хмурым.

Диего не спал почти всю ночь — ворочался, думал о том, как упустил убийцу. О том, что если бы они были чуть быстрее, чуть осторожнее, чуть умнее — и лекарь сейчас сидел бы в подвале, а не бежал по дороге к реке.

— Хватит себя есть, — сказал Педро утром, когда они встретились во дворе. — Сделали что могли. Ушел — значит, так Богу угодно.

— Богу угодно, чтобы убийца бегал на свободе?

— Богу угодно, чтобы ты жил и дальше ловил таких. А если бы он тебя зарезал в темноте — кто бы следующих ловил?

Диего промолчал. Логика Педро была простой, но в ней что-то было.

— Его преподобие велел прийти всем к третьему часу, — добавил Педро. — Совещание.

— Совещание?

— Ну, соберет всех, будем обсуждать, что дальше. Ты, я, Мануэль, еще следователи. Томас этот... и Хуан-младший.

— Хуан-младший? — переспросил Диего. — Тот, что завидовал?

— Он самый. Ему тоже слово дадут, наверное.

Диего вздохнул. Предчувствие было нехорошим.

К третьему часу в малом зале для совещаний собралось человек семь.

Торквемада сидел во главе длинного дубового стола, перед ним лежали бумаги — отчеты по делу лекаря. Справа от него расположился брат Херонимо, начальник канцелярии, с неизменной стопкой бумаг и кислым выражением лица.

Слева — Мануэль, спокойный, бесстрастный, с руками, сложенными на груди.

Дальше по столу сидели: брат Томас, мрачный и насупленный; брат Пабло, лениво помешивающий ложкой в пустой миске; Хуан-младший, который при виде Диего скривился, но быстро спрятал гримасу за дежурной улыбкой.

Диего и Педро сели в конце стола, рядом с Мануэлем.

— Начнем, — сказал Торквемада, обводя взглядом присутствующих. — Дело о подвальном лекаре. Диего, докладывай.

Диего встал, кратко пересказал историю: похищения, жертвы с ранами, находка подвала, труп мужчины, засада, бегство лекаря.

— Итог: преступник скрылся, — закончил он. — Но мы знаем его приметы, знаем, что он из Севильи, знаем, что он уже делал такое раньше. Будем искать.

— Искать, — хмыкнул Томас. — А чего искать? Надо было брать сразу, как нашли подвал. А вы ждали, ждали, упустили время.

— Мы сделали засаду, — возразил Диего. — Три ночи сидели. Он пришел на третью.

— А если бы пришел на первую?

— Тогда мы бы его взяли на первую. Но он не пришел.

Томас встал, опершись руками о стол.

— Потому что вы не умеете работать! Надо было не ждать, а брать его в городе! Выследить, где живет, и брать!

— Мы не знали, где он живет, — спокойно ответил Диего. — Мы знали только подвал. И он приходил туда.

— А почему не знали? Потому что не работали! Сидели в архивах, бумажки читали, а надо было по людям ходить, спрашивать!

— Мы ходили. Опрашивали соседей, искали хозяина дома, проверяли старые дела. На это ушло время.

— Время! — Томас стукнул кулаком по столу. — Пока вы время тратили, он еще одного убил! Того, в подвале!

— Тот был убит до того, как мы начали расследование, — сказал Мануэль. — Мы пришли, когда он уже был мертв.

— А ты вообще молчи! — Томас ткнул пальцем в Мануэля. — Ты палач, твое дело пытать, а не советы давать!

Мануэль даже бровью не повел.

— Я десять лет в войсках был. Следы брал и днем, и ночью. И пытать умею, и искать. А ты, Томас, кроме как жечь, ничего не умеешь.

Томас побагровел.

— Я спасаю души! Я очищаю землю от еретиков!

— Ты сжигаешь тех, кого тебе приведут, — спокойно возразил Мануэль. — А кто их приводит? Такие, как Диего. Которые ищут. Без них ты бы жечь мог только воздух.

Томас хотел еще что-то сказать, но Торквемада поднял руку.

— Хватит. Томас, сядь.

Томас сел, но продолжал буравить взглядом Диего.

— Что предлагаешь ты? — спросил великий инквизитор.

— Искать дальше, — сказал Диего. — У нас есть приметы, есть старые дела из Севильи. Если он там орудовал, значит, у него там могли остаться связи. Надо послать запрос, поднять архивы, поговорить с местными.

— Долго, — подал голос Хуан-младший. — Пока запросы, пока ответы... Он за это время еще десяток таких камер настроит.

— Он работал медленно, — возразил Диего. — За полгода — шесть жертв и один труп. Значит, он осторожен. Если мы будем суетиться, он уйдет еще дальше.

— А если не уйдет? — Хуан-младший усмехнулся. — Если он здесь, рядом? Если он сейчас смеется над нами?

Диего посмотрел на него.

— Ты предлагаешь жечь всех подряд, лишь бы не пропустить?

— Я предлагаю работать быстрее и жестче, — отрезал Хуан-младший. — А не сидеть в архивах неделями.

Пабло, до этого молчавший, лениво поднял голову.

— А чего спорить? — сказал он. — Все равно начальство решит. Мы люди маленькие.

— Ты всегда маленький, — буркнул Томас. — Потому что тебе все равно.

— А что мне не все равно? — Пабло пожал плечами. — Я тридцать лет здесь. Видел, как одни следователи приходят, другие уходят. Одни жгут, другие ищут. Результат один — грешники горят, праведники молятся. А споры — это для молодых.

Он зевнул и уставился в окно.

Торквемада молчал, слушая перепалку. Потом перевел взгляд на Диего.

— Ты уверен, что твой метод правильный?

Диего задумался. В прошлой жизни он тоже спорил с коллегами. Одни хотели "прессовать" подследственных, другие — работать с документами. Третьи — вообще сидеть и ждать, пока преступник сам придет.

— Я уверен, что спешка приводит к ошибкам, — сказал он. — А ошибки в нашем деле — это смерть невиновных. Томас прав в одном: мы могли взять лекаря, если бы все сложилось иначе. Но не сложилось. Теперь надо делать то, что работает, а не то, что кажется быстрым.

— А что работает? — спросил Торквемада.

— Документы. Связи. Люди, которые его знали. Деньги, которые он тратил. Все это оставляет следы. Если мы их найдем — найдем и его.

Томас фыркнул.

— Бумажки... Пока ты бумажки читаешь, он новые трупы штабелями складывает.

— У него не штабеля, — терпеливо повторил Диего. — Он не маньяк, который убивает каждый день. Он расчетливый, осторожный. Такие не оставляют следов на дороге, но оставляют в бумагах. И если мы будем действовать так же расчетливо — мы его возьмем.

Торквемада кивнул.

— Хорошо. Диего, ты продолжаешь вести дело. Ищешь по своим каналам. Томас, ты занимаешься текучкой. Хуан, помогаешь в архиве.

Хуан-младший скривился, но промолчал.

— И еще, — добавил великий инквизитор. — Я хочу, чтобы все поняли: в этом деле Диего показал себя лучше, чем кто-либо из вас. Он нашел подвал, он нашел труп, он вычислил убийцу. То, что преступник ушел — не его вина. Если бы вы, — он обвел взглядом Томаса и Хуана, — работали так же, у нас было бы меньше ошибок.

Томас побагровел, но смолчал.

Хуан-младший опустил глаза.

— Совещание окончено, — сказал Торквемада. — Все свободны.

Когда зал опустел, к Диего подошел Мануэль.

— Ты держался хорошо, — сказал он. — Томас теперь твой враг.

— Я заметил.

— Он злопамятный. Будет искать, к чему придраться. Смотри за спиной.

— А Хуан?

— Хуан — трус. Он будет завидовать, но в открытую не полезет. Боится его преподобие.

Диего кивнул.

— Спасибо за поддержку.

— Я не поддерживал, — усмехнулся Мануэль. — Я просто правду сказал. А правда всегда на стороне тех, кто ищет, а не тех, кто жжет.

Они вышли во двор.

Солнце пробивалось сквозь облака.

— Что дальше? — спросил Педро, подходя.

— Искать, — ответил Диего. — Будем искать.

Педро кивнул.

— А если не найдем?

— Найдем. Такие всегда находятся. Вопрос времени.

— Времени у нас много, — сказал Мануэль. — А у него — нет. Он уже показал, что не остановится.

Диего посмотрел на небо.

— Значит, надо спешить медленно.

— Это как? — удивился Хуан, подходя.

— Это значит — не делать ошибок. Каждый шаг проверять. Каждую бумагу перечитывать. Каждого свидетеля допрашивать так, чтобы не спугнуть. И тогда мы его достанем.

Хуан кивнул, хотя по лицу было видно, что он не до конца понял.

— Ладно, — сказал Педро. — Будем работать.

Они разошлись.

Диего остался один.

Лекарь, — подумал он. — Где ты сейчас?

Ответа не было.

Но он знал, что найдет.

Глава 15. Итог

Неделя после совещания пролетела незаметно.

Диего работал. Разбирал бумаги, ходил в архив, проверял старые дела, искал хоть какие-то следы лекаря. Но тот словно сквозь землю провалился — ни в Севилье, ни в других городах ничего похожего больше не происходило. Или происходило, но никто не писал доносов.

— Может, утонул, — предположил Хуан-младший, когда они случайно столкнулись в канцелярии. — В Тахо. Река быстрая, с раной мог и не выплыть.

— Мог, — согласился Диего. — Но я не верю.

— Почему?

— Потому что такие не тонут. Они слишком хитрые.

Хуан-младший хмыкнул и отошел, не прощаясь.

Диего остался один.

Солнце садилось за стены Толедо, окрашивая небо в багровые тона. Где-то в городе звонили колокола, созывая к вечерне. Обычный вечер обычного дня.

— Диего, — раздался голос от дверей канцелярии.

Брат Франсиско махал рукой.

— Его преподобие зовет. Срочно.

В кабинете великого инквизитора горели свечи, хотя за окном еще было светло. Торквемада сидел за столом, перед ним лежала стопка бумаг — отчеты по делу лекаря, по делу Марии, по всем делам, которые Диего вел за последние месяцы.

— Садись, — сказал он. — Разговор есть.

Диего сел.

Торквемада молчал долго, перебирая бумаги. Потом поднял голову.

— Ты знаешь, сколько дел за последний год закончились костром?

— Не знаю.

— Сорок семь. Из них двадцать три — по обвинению в колдовстве. Из этих двадцати трех, по моим подсчетам, как минимум пять — ошибочные.

Диего молчал.

— Я не говорю об этом вслух, — продолжал великий инквизитор. — Потому что если скажу — меня самого сожгут как еретика. Но ты должен знать: инквизиция ошибается. Часто. И эти ошибки стоят людям жизни.

Он отложил бумаги.

— Ты за полгода сделал то, что другие не делают годами. Ты не просто сжег или посадил — ты разобрался. В деле Марии ты нашел правду. В деле лекаря ты нашел убийцу, даже если он ушел. Ты думаешь, а не просто веришь.

— Спасибо, — сказал Диего.

— Не за что. Это не похвала — это констатация. Я хочу, чтобы ты понимал, почему я тебя ценю.

Торквемада встал, подошел к окну.

— Томас считает, что ты мягкотел. Хуан завидует. Пабло все равно. Мануэль... Мануэль тебя уважает, а это дорогого стоит.

— А вы? — спросил Диего.

— А я думаю, что ты прав. Спешка убивает невиновных. А невиновные — это те, кого мы должны защищать.

Он повернулся.

— Я хочу, чтобы ты знал: ты не просто писец и не просто младший следователь. Ты — мой человек. И я буду давать тебе дела, которые считаю важными. Не для галочки, не для костра — для правды.

Диего кивнул.

— Я понял.

— Тогда иди. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Диего встал, поклонился и вышел.

В коридоре его ждал Мануэль.

— Ну что?

— Говорил о правде. О том, что я ему нужен.

Мануэль усмехнулся.

— Это хорошо. Значит, скоро будет дело.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Его преподобие просто так не говорит. Он готовит тебя к чему-то серьезному.

Они вышли во двор.

Солнце уже село, но небо еще светилось багровым.

— Ты готов? — спросил Мануэль.

— К чему?

— К тому, что будет.

Диего посмотрел на звезды.

— Готов.

Глава 16. Быт

Утро началось с того же, с чего начиналось каждое утро в Толедо — с холода и колоколов.

Диего открыл глаза и несколько минут лежал, глядя в потолок. За прошедшие месяцы он привык к жесткой лежанке, к холоду, к запаху сырости. Почти привык. Но каждое утро, просыпаясь, он на мгновение ждал, что увидит над головой белый потолок своей квартиры, а не каменные своды.

Потом вспоминал. И вставал.

Одежда была той же, что вчера — ряса из грубой шерсти, колючая, тяжелая. Он натянул ее, сунул ноги в сандалии на деревянной подошве. В углу стоял таз с водой — ледяной, потому что ночью в келье не топили. Диего плеснул водой в лицо, потер шею, руки. Мыла не было. Вообще.

В прошлой жизни он мог часами стоять под горячим душем. Здесь воду носили из колодца, грели на огне, экономили. Диего до сих пор не мог к этому привыкнуть.

Он вышел в коридор.

В канцелярии уже кипела работа. Брат Хиль сидел за своим столом, перебирал бумаги. Увидев Диего, кивнул.

— Сегодня опять на допросы? — спросил он.

— Нет. Сегодня бумаги. Его преподобие сказал, разобрать старые дела по Севилье. Может, найду что-то про того лекаря.

— Найдешь, — Хиль вздохнул. — Бумаги — они все помнят. Если захочешь есть — приходи.

Диего сел за свой стол и уставился на стопку фолиантов.

Работа с бумагами в пятнадцатом веке — это отдельный вид пытки. Чернила пахнут кислым, перья постоянно приходится чинить, руки вечно в пятнах. Бумага грубая, неровная, иногда с дырками. А если попадается пергамент — вообще беда: он толстый, тяжелый, и писать на нем надо особым пером.

Диего чиркнул пером по бумаге — строчка вышла кривая. Он вздохнул и начал заново.

Интересно, — подумал он, — что бы сказали те авторы книг про попаданцев, которых я читал в прошлой жизни? Там герои обычно через неделю уже порох изобретают, через месяц — паровые машины, через год — летают на воздушных шарах.

Он усмехнулся.

В реальности все было иначе. Он, полковник юстиции, с двумя высшими образованиями, не мог здесь сделать даже простейших вещей. Потому что для этого нужны были не знания, а технологии. И руки, привыкшие к другому.

Вот, например, самое простое — туалет.

Диего вспомнил свое первое утро в монастыре Сан-Пабло. Он тогда едва пришел в себя, голова гудела, тело ломило, а организм требовал естественного. Он спросил Педро-послушника, где здесь "нужник". Тот показал.

Это была отдельная каменная будка в дальнем углу двора. Внутри — дырка в полу, а под ней — выгребная яма. Ни бумаги, ни воды, ни даже сиденья. Рядом лежала куча сена.

Диего простоял тогда минуты три, глядя на это сооружение. В голове билась мысль: "Этого не может быть. Это какой-то розыгрыш. Сейчас выскочат монахи и заорут: "С первым апреля!""

Но никто не выскочил.

Потом он все-таки заставил себя войти. И сделать то, что нужно. И выйти.

Сено царапалось.

Педро-послушник ждал его неподалеку. Глянул на белое лицо Диего, хмыкнул:

— Чего так долго? Заболел, что ли?

Диего только головой покачал.

— Ничего, — сказал Педро. — Привыкнешь.

Диего привык. Через месяц он уже не замечал запаха. Через два — перестал думать об этом. Человек ко всему привыкает.

Или еда.

В монастыре кормили похлебкой и хлебом. Похлебка — это вода, в которой варили какую-то крупу и иногда овощи. Без соли, без масла. Хлеб — черствый, с отрубями, царапающий горло.

В канцелярии было чуть лучше. Торквемада кормил своих прилично — мясо давали два раза в неделю, сыр, овощи. Но все равно еда была пресной, тяжелой, однообразной.

Диего часто вспоминал пиццу, которую заказывал по пятницам. Или кофе по утрам. Или просто бутерброд с колбасой.

Кофе здесь не было. Вообще. Его привезут в Европу только через сто лет. Чай — тоже. Вместо этого пили отвары трав, воду или, если повезет, вино. Вино было кислым, разбавленным, но хотя бы согревало.

Однажды он попытался объяснить Педро-солдату, что такое кофе.

— Это такой напиток, — говорил он. — Черный, горький, бодрит по утрам.

— Из чего?

— Из зерен. Таких... ну, кофейных. Они растут в Африке, наверное. Или в Аравии.

Педро посмотрел на него как на сумасшедшего.

— Из зерен напиток? Ты хочешь сказать, из зерна варят? Как кашу?

— Не как кашу. Их сначала жарят, потом мелют, потом заваривают.

— Жарят зерно? Зачем?

Диего понял, что объяснять бесполезно. Педро никогда не пил кофе. И не узнает, какой он на вкус. Как и все здесь.

Или одежда.

Шерсть кололась, белье меняли раз в неделю, стирали в холодной воде золой. Обувь — деревянные подошвы с кожаными ремешками — натирала ноги до мозолей. Диего завидовал Педро, у которого были настоящие сапоги — мягкие, удобные, ношеные.

— Где взял? — спросил он однажды.

— На войне, — коротко ответил Педро. — С убитого снял.

Диего зарекся спрашивать.

К обеду у него разболелась спина — сидеть на жестком стуле часами было пыткой. Он встал, прошелся по канцелярии, разминая ноги.

В углу, у окна, стоял высокий шкаф с книгами. Диего подошел, провел пальцем по корешкам. Латынь, латынь, латынь. Иногда испанский. Иногда арабский — в Толедо было много таких книг, оставшихся от мавров.

Он достал одну, раскрыл.

Трактат по медицине. Написан сто лет назад каким-то арабским врачом. Диего попытался читать — арабского он не знал, но рисунки были понятны. Схемы тела, инструменты, травы.

Интересно, — подумал он. — А мог бы я сделать что-то полезное? Ну, кроме того, что уже делаю?

Он попытался вспомнить, что знает. Солнечные затмения? Он помнил, что они бывают, но даты... нет, без интернета не вспомнить. Порох? Он знал, что это сера, селитра и уголь. Но в каких пропорциях? И где брать селитру? И как проверить, не взорвавшись?

Печатный станок? Он видел картинки. Что-то про винтовой пресс и литеры. Но как сделать литеры? Отлить из свинца? А где взять свинец? И кто будет этим заниматься?

Лекарства? Он знал, что аспирин получают из коры ивы. Но как выделить активное вещество? Как сделать таблетку?

Вакцинация? Он помнил, что прививки спасают от болезней. Но как сделать вакцину? Как хранить? Кому делать?

— Глупости, — сказал он вслух.

— Что глупости? — спросил Хиль, проходя мимо.

— Мысли глупые. Думаю о том, чего не могу сделать.

— А ты делай то, что можешь. Остальное — Бог даст.

Диего усмехнулся.

Бог. В прошлой жизни он не верил. Здесь приходилось хотя бы делать вид.

После обеда пришел Педро-солдат.

— Сеньор Диего, — сказал он, — там это... дело есть. Лошадь захромала. Ты в лошадях понимаешь?

Диего развел руками.

— Не понимаю.

— А кто понимает?

— Ты. Ты же солдат.

— Я солдат, а не лекарь лошадиный. Ладно, сам разберусь.

Он ушел, ворча.

Диего смотрел ему вслед и думал, что в этой жизни даже лошадь — проблема. В прошлой он вызывал такси. Здесь надо уметь лечить животных, чинить сбрую, запрягать, кормить, поить. И если лошадь сдохнет — ты пеший.

Хуан, например, умел все это. Потому что вырос в деревне. Педро умел еще больше — потому что тридцать лет в седле. А Диего не умел ничего.

Он снова сел за бумаги.

Ничего, — подумал он. — Научусь. В прошлой жизни тоже многому учился. И здесь научусь.

Он взял перо и продолжил писать.

К вечеру Диего закончил разбор севильских дел. Ничего нового не нашел. Лекарь, похоже, был призраком — появлялся, исчезал, не оставляя следов.

Он закрыл последний фолиант и откинулся на спинку стула. Спина болела, глаза слезились, пальцы были в чернилах.

В канцелярии зажигали свечи. За окном темнело.

— Иди отдыхай, — сказал Хиль. — Завтра еще день.

Диего кивнул, встал и пошел в свою келью.

По дороге он задержался во дворе. Посмотрел на звезды. Они были теми же, что в его времени. Только светили ярче — не было городской засветки.

Интересно, — подумал он. — А есть ли там, в будущем, кто-то, кто думает обо мне? Или я для них просто пропал без вести?

Ответа не было.

Он вошел в келью, зажег огарок свечи, разделся и лег.

Завтра будет новый день. Снова холодная вода, грубая еда, жесткая лежанка. И работа. Много работы.

Он закрыл глаза.

Ничего, — подумал он. — Привыкну.

И провалился в сон.

Глава 17. Люди для поручения

Утро выдалось солнечным — редкость для Толедо в эту пору. Диего стоял во дворе канцелярии, щурился на свет и думал о том, что хорошо бы просто постоять так, ничего не делая. Хотя бы полчаса.

Но не получилось.

— Диего! — окликнул его брат Франсиско от дверей. — Его преподобие зовет. Срочно.

Диего вздохнул и пошел. Коридоры канцелярии он уже выучил наизусть — сколько раз за эти месяцы ходил по ним туда-сюда. Налево, направо, еще налево, вверх по лестнице, мимо архива, мимо комнаты писцов, мимо двери, за которой иногда слышались крики.

В кабинете Торквемады было жарко натоплено — старик мерз даже в солнечные дни. В углу потрескивал камин, хотя утро было теплым. Сам великий инквизитор сидел за столом, перед ним лежала раскрытая папка.

— Садись, — сказал он. — Разговор есть.

Диего сел. Стул был жестким, как все стулья в этом здании. Торквемада, кажется, специально заказывал такие, чтобы никто не расслаблялся.

— Ты уже два дела провел, — начал Торквемада. — С Марией-травницей и с лекарем из подвала. Показал себя хорошо. Педро и Хуан о тебе хорошее говорят. Мануэль — тоже, а он редко кого хвалит.

Он поднял глаза.

— Я думаю, ты готов.

— К чему? — спросил Диего, хотя уже догадывался.

— К полевой работе. К настоящим делам. Не в канцелярии, а там, — он махнул рукой в сторону окна. — В деревнях, в городах, на дорогах. Где надо не только бумаги читать, но и с людьми говорить, и смотреть, и думать на ходу. И иногда — мечом махать, если придется.

Диего кивнул.

— Я готов.

— Погоди, не спеши. Готов — не значит, что поедешь один. Тебе дадут людей. Тех, кого ты уже знаешь. Педро и Хуана. И Мануэля.

— Мануэля? — удивился Диего. — Он же...

— Он палач, я знаю. Но он еще и лекарь, и солдат бывший. И он умеет думать. В поле такие люди нужны. Мало ли что случится — ранят кого, или самим ранить придется. Или допросить кого срочно, без отлагательств. Мануэль все это умеет.

Торквемада посмотрел на Диего внимательно.

— Ты не боишься его?

Диего задумался. Вспомнил Мануэля в подвале, с телом, с инструментами. Вспомнил его спокойный голос, когда тот рассказывал, как пытать. Вспомнил, как тот же Мануэль осматривал травы, определяя, что ядовито, а что нет.

— Нет, — сказал он наконец. — Он... странный. Но не страшный. По крайней мере, для меня.

— Это хорошо. Страх перед палачом — он для подследственных. А для своих Мануэль — просто человек. Лучше многих.

Великий инквизитор закрыл папку, отложил в сторону.

— Завтра познакомишься с ними официально. Как с командой. Педро и Хуана ты знаешь, но при сборе все равно надо быть. Формальности. А Мануэля... ты его видел, но теперь увидишь в другом качестве. Не как эксперта, а как твоего человека.

— А дело? — спросил Диего. — Какое дело?

— А дело вот. — Торквемада протянул тонкую папку. — Деревня Санта-Мария-ла-Реаль. В двух днях пути на юго-запад. Там объявился человек, который называет себя пророком. Чудеса творит, народ мутит. Местный священник написал донос, но сам боится — его же и сожгут, если он тронет "святого". Разберись.

— Понял.

— И еще, — Торквемада подался вперед. — Ты теперь не просто послушник. Ты — представитель Святой канцелярии. Это значит, что к тебе будут обращаться "ваше преподобие". Даже если ты не священник. Это значит, что ты имеешь право требовать, приказывать, наказывать. В разумных пределах.

Он помолчал.

— Но это же значит, что за твои ошибки отвечать будешь ты. И твои люди — тоже. Если кто-то из них наделает глупостей — спрос с тебя. Потому что ты командир.

Диего кивнул.

— Я понял.

— Иди. Завтра на рассвете — во дворе. Познакомишься с командой.

Утро следующего дня было холодным, но ясным. Диего вышел во двор и увидел троих.

Педро стоял, опираясь на меч, и жевал хлеб. На нем была старая, но крепкая куртка, сапоги со шпорами, на поясе — длинный кинжал. Увидев Диего, он кивнул, но жевать не перестал.

— Сеньор, — сказал он коротко. Хлебные крошки посыпались на грудь.

Хуан тут же вытянулся, покраснел и тоже выдавил:

— Сеньор! — голос у него был громкий, как труба. Он стоял навытяжку, меч на боку болтался криво, но сам он сиял так, будто его в генералы произвели.

Мануэль стоял чуть поодаль, прислонившись к стене. На поясе — все та же холщовая сумка, с которой он не расставался. Одет просто, но опрятно — темная туника, кожаный ремень, никаких следов его ремесла. Он только кивнул, но в этом кивке было что-то... уважительное, что ли. Или просто спокойное.

Диего подошел.

— Вы знаете, зачем вас собрали?

— Знаем, — сказал Педро, дожевав хлеб. — Его преподобие сказал. Ты теперь главный. Мы — твои люди. Будем делать, что скажешь.

— Если скажешь глупость — скажем, — добавил Мануэль. — Но делать будем.

Диего усмехнулся.

— Хорошо. Тогда давайте знакомиться заново. Я Диего де Альмасан. Можете звать меня Диего, когда мы одни. При чужих — сеньор или ваше преподобие.

— Педро, — сказал старый солдат. — Тридцать лет в седле. Воевал с маврами, был в плену, бежал. Умею все, что надо в дороге: костер разжечь, еду найти, лошадь вылечить, врага зарезать. И еще могу рассказать, где какие дороги, какие постоялые дворы безопасны, а какие лучше обходить.

— Хуан, — выпалил молодой. — Два года в солдатах. Сильный, драться умею, приказы выполняю. Глупый, правда, — добавил он смущенно. — Мне Педро всегда говорит.

— Не глупый, а молодой, — поправил Педро. — К тридцати поумнеешь. Если доживешь.

— Мануэль, — сказал палач. — Был полевым лекарем в войсках, теперь... кем пошлют. Могу лечить, могу пытать, могу просто посмотреть и сказать, что к чему. Травы знаю, раны знаю, людей знаю. Иногда лучше, чем они сами.

Диего смотрел на них и чувствовал странное тепло в груди.

Моя команда. Первая в этой жизни.

— Тогда так, — сказал он. — Завтра выезжаем в деревню Санта-Мария-ла-Реаль. Там лжепророк объявился. Говорят, чудеса творит, народ мутит, деньги собирает. Местный священник написал донос, но сам боится — его же и сожгут, если он тронет "святого". Надо разобраться.

— Брать будем? — спросил Педро.

— Сначала смотреть. Если просто взять — крестьяне взбунтуются. Он для них святой, целитель, пророк. Надо понять, как он работает, и поймать на лжи. Прилюдно, чтобы все видели.

— Умно, — сказал Мануэль. — Тогда и бунтовать не будут. Или будут, но против него.

— А если он правда чудотворец? — спросил Хуан.

Все посмотрели на него. Хуан покраснел, но не отвел взгляда.

— Ну, мало ли, — сказал он. — Вдруг Бог через него говорит? Я в детстве слышал, бывает такое. Люди святыми становятся.

Педро вздохнул. Мануэль усмехнулся. Диего покачал головой.

— Тогда он скажет нам об этом сам, — ответил Диего. — А мы послушаем. И если он правда святой — мы первые в ноги поклонимся. Но сначала проверим.

Он оглядел команду.

— Готовьтесь. Завтра на рассвете у Северных ворот. Педро, лошади будут?

— Будут. Четыре лошади верховых и два мула для припасов. Я распорядился еще вчера. Одного мула мало — на четверых много всего надо: еда, вода, смена одежды, инструменты Мануэля, мало ли что.

— Хорошо. Хуан, припасы на дорогу? На три дня туда, три обратно, плюс запас на месте.

— Возьму, сеньор. Хлеб, сыр, вяленое мясо, сушеные фрукты, воду в бурдюках. И для лошадей овес — мешков пять надо.

— Мануэль... ты с нами?

— С вами. Куда ж я денусь. Инструменты свои возьму, травы, бинты. Мало ли что.

Диего кивнул.

— Тогда по коням. Завтра — в путь.

Они разошлись. Педро и Хуан — к конюшням, Мануэль — в свою каморку. Диего остался во дворе один.

Солнце уже поднялось выше, грело спину. Где-то в городе звонили колокола, кричали торговцы, ржали лошади. Жизнь шла своим чередом.

Завтра — в путь, — подумал Диего. — Первое самостоятельное дело.

Он пошел в канцелярию — надо было закончить бумаги.

Вечером он сидел в келье и перебирал вещи. Вещей было немного — смена белья, нож, деревянное распятие от отца-ризничего, несколько листов бумаги, перо, чернила. Все это помещалось в небольшой мешок.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Педро. В руках он держал что-то темное, свернутое.

— Сеньор, — сказал он. — Я тут подумал... Ты в седле сидеть умеешь?

Диего замялся.

— Не очень. В монастыре на ослах ездили, но это не то.

— Я так и думал. На, — он протянул сверток. — Это плащ. Старый, но теплый. В дороге пригодится. А завтра утром приду пораньше, покажу, как в седле сидеть правильно. А то отобьешь себе все... ну, в общем, будет больно. И долго потом заживать будет.

Диего взял плащ. Ткань была грубая, но плотная, подбитая чем-то теплым.

— Спасибо, Педро. Завтра буду готов.

— Не за что. Ты парень хороший, хоть и странный. Не хочу, чтоб ты в калеку превратился по дороге. И еще, — он помялся. — Ты это... не бойся Мануэля. Он с нами — он свой. А свой он никогда не тронет.

— Я не боюсь.

— Ну и хорошо. Тогда спи. Завтра рано вставать.

Педро вышел.

Диего посмотрел на дверь, потом на плащ в руках. Ткань пахла кожей, лошадьми и еще чем-то неуловимым — может быть, дымом костров.

Кажется, у меня появились не просто подчиненные, — подумал он. — Почти друзья.

Он повесил плащ на гвоздь, лег и закрыл глаза.

Завтра начиналось новое.

Глава 18. Дорога

Утро застало Диего уже на ногах.

Он встал затемно, когда за окном еще было черно, умылся ледяной водой, натянул рясу, поверх нее — плащ, подаренный Педро. Вещей было немного, но почему-то казалось, что мешок весит целую тонну. То ли от волнения, то ли от непривычки.

Во дворе его уже ждали.

Педро возился с лошадьми — проверял подпруги, подтягивал ремни, что-то ворчал под нос. Хуан грузил припасы на мулов — два здоровенных животных стояли смирно, пока он приторачивал к их спинам тюки с едой, водой и прочим скарбом. Мануэль сидел на скамье у стены, точил нож — длинный, узкий, похожий на те, что Диего видел у него в подвале. Точил медленно, с любовью, время от времени пробуя лезвие пальцем.

— С добрым утром, — сказал Диего, подходя.

Педро обернулся, кивнул. Хуан вытянулся, едва не уронив тюк. Мануэль только поднял глаза и снова уткнулся в нож.

— Лошади готовы, — сказал Педро. — Твоя — вон та, гнедая. Старая, спокойная, ее в монастырях для разъездов используют. Никуда не денется, даже если захочешь. Для новичка — самое то.

Диего посмотрел на лошадь. Та посмотрела на него. В ее глазах читалась глубокая усталость и, кажется, легкое презрение.

— А она точно доедет?

— Доедет. Она двадцать лет таскает на себе всяких... ну, в общем, таскает. Ты на ней хоть до Севильи доедешь, если не торопиться.

Диего подошел поближе. Лошадь вздохнула, мотнула головой, но с места не сдвинулась.

— Как ее зовут?

— А кто ж ее знает. Я зову Старуха. Она отзывается.

Диего погладил лошадь по морде. Та прикрыла глаза, явно довольная.

— Ну, Старуха, значит, Старуха. Поехали.

Педро показал, как правильно седлать, как проверять подпругу, как держать поводья. Диего слушал внимательно, стараясь запомнить каждое слово.

— В стремя становись левой ногой, — учил Педро. — Правую потом перекидывай. Не дергай, она сама под тебя подстроится.

Диего попробовал. Старуха стояла смирно, только ухом повела, когда он грузно плюхнулся в седло.

— Молодец, — сказал Педро. — Сидишь ровно. Теперь поводья держи свободно, не натягивай. Она сама знает, куда идти.

Мануэль закончил точить нож, убрал его в сумку, подошел к своей лошади — вороной, с белой звездочкой на лбу. Вскочил в седло легко, будто всю жизнь только этим и занимался.

— Едем? — спросил он.

— Едем, — сказал Диего.

Они выехали со двора, миновали ворота канцелярии, выехали на улицу.

Толедо просыпался. Торговцы открывали лавки, служанки тащили корзины с хлебом, где-то кричал петух, где-то лаяла собака. Пахло свежим хлебом, навозом и дымом.

Диего сидел в седле, стараясь не думать о том, что через час у него начнут болеть все мышцы, о существовании которых он раньше не подозревал. В его прошлой жизни самым тяжелым транспортом была маршрутка. Здесь — лошадь. И это было совсем другое.

— Ничего, — сказал Педро, будто прочитав его мысли. — Первый раз всегда тяжело. Потом привыкнешь.

— Все так говорят, — буркнул Диего.

— Потому что правда.

Старуха шла ровно, не дергалась, не норовила понести. Диего постепенно расслабился и даже начал получать удовольствие от езды.

За воротами города дорога пошла на юго-запад, через поля и редкие рощи. Утро было прохладным, но солнце уже поднималось, обещая теплый день.

Ехали молча. Педро — впереди, как знающий дорогу. За ним — Хуан с мулами. Потом — Диего. Мануэль замыкал процессию, держась чуть поодаль.

Диего пытался вспомнить все, что знал о деревне Санта-Мария-ла-Реаль. По бумагам — обычное село, душ пятьдесят, живут крестьяне, есть церковь, есть священник. Полгода назад там объявился человек, который называет себя пророком. Говорят, исцеляет больных, изгоняет бесов, предсказывает будущее. Крестьяне тащат ему последнее. Священник написал донос, но сам боится — его же и сожгут, если тронет.

— Педро, — окликнул Диего. — Ты бывал в тех краях?

— Бывал, — не оборачиваясь, ответил Педро. — Лет десять назад. Дорога там одна, через лес. Лес разбойничий, но сейчас, говорят, почистили.

— А деревня?

— Деревня как деревня. Крестьяне, скотина, церковь. Ничего особенного.

— А пророк?

Педро обернулся, усмехнулся.

— Пророков я много видел. Всяких. Одни воду святую продавали, другие мощи показывали — куриные кости за святые выдавали. Третьи вообще... — он махнул рукой. — Обычное дело. Люди глупы, им чудеса нужны.

— А если настоящее чудо?

— Настоящее? — Педро пожал плечами. — Если настоящее, тогда и говорить не о чем. Поклонимся и уйдем. Только я что-то сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что настоящие святые не деньги собирают. Они в пустыню уходят, молятся, постятся. А этот... в деревне сидит, баб лечит, монеты в мешок складывает. Не похоже на святого.

Диего кивнул. Логика у Педро была простая, но верная.

Мануэль, до этого молчавший, подал голос:

— Я тоже видел таких. В войсках. Приходили, лечили, обещали исцеление. Иногда и правда лечили — травами, заговорами. Но всегда за деньги.

— И что с ними делали?

— Если лечили хорошо — отпускали. Если плохо — выгоняли. Но чтобы святыми себя называли... таких не было.

Диего задумался.

— Значит, скорее всего, мошенник?

— Скорее всего, — согласился Мануэль. — Но посмотрим.

К полудню остановились на привал. Педро выбрал место у ручья — небольшая поляна, прикрытая от дороги кустами. Хуан распряг лошадей, пустил их пастись, сам развел костер, поставил греться воду.

Диего слез с лошади и едва не упал — ноги не держали. Он ухватился за седло, постоял, пережидая, пока перестанет дрожать.

— Садись, — сказал Педро, кивая на поваленное дерево. — Отдохни. Первый раз всегда так.

Диего сел. Тело гудело, спина ныла, ноги тряслись.

Мануэль подошел, протянул флягу.

— Пей. Вода с мятой. Легче станет.

Диего сделал глоток. Вода была холодной, чуть горьковатой, но освежала.

— Спасибо.

— Не за что. Вечером мазь дам, натрешь, где болит. К утру легче будет.

— Ты всегда так заботишься? — спросил Диего.

Мануэль усмехнулся.

— Я лекарь. Моя работа — заботиться. А что я еще делаю... это другая работа.

Он отошел к костру, сел рядом с Хуаном.

Диего смотрел на них — Педро, старый солдат, проверяет оружие; Хуан, здоровый детина, помешивает что-то в котелке; Мануэль, палач и лекарь, сидит чуть поодаль, смотрит на огонь.

Странная компания, — подумал он. — Но моя.

— Есть хотите? — крикнул Хуан. — Похлебка готова!

Они ели молча. Похлебка была простая — вода, крупа, кусочек сала, — но после дороги казалась вкуснее любого ресторанного блюда. Диего вспомнил, как в прошлой жизни заказывал еду с доставкой, не выходя из дома. Здесь еду готовили на костре, из того, что взяли с собой. И это было по-своему хорошо.

— Сколько еще ехать? — спросил Диего.

— До вечера — еще часов пять, — сказал Педро. — Там будет деревня, переночуем. А завтра к обеду — на месте.

— В деревне есть где остановиться?

— Постоялый двор есть. Дрянной, но переночевать можно.

— Договорились.

Они собрались и поехали дальше.

К вечеру добрались до деревни, о которой говорил Педро. Несколько десятков домов, церковь, постоялый двор у дороги.

Хозяин встретил их настороженно — люди при оружии, да еще с мулами, могли быть кем угодно. Но увидев рясу Диего, заулыбался, закланялся.

— Ваши преподобия, проходите, конечно! Комнаты есть, конюшня есть, ужин сварганим.

Диего спешился — на этот раз аккуратнее, стараясь не упасть. Ноги все еще дрожали, но уже не так сильно.

— Две комнаты на всех, — распорядился Педро. — Я с Хуаном, ты с Мануэлем. Идет?

Диего кивнул. Ему было все равно, лишь бы лечь.

Комната оказалась маленькой, с двумя лежаками и умывальником в углу. Диего рухнул на первый попавшийся, закрыл глаза.

— Разденься, — сказал Мануэль.

— Что?

— Разденься. Мазью натру. Иначе завтра не встанешь.

Диего послушно стянул рясу, остался в исподнем. Мануэль достал из сумки глиняный горшочек, открыл — запахло резкими травами.

— Терпи, — сказал он и начал втирать мазь в ноги, в спину, в плечи.

Руки у него были сильные, но умелые — не давили, а разминали, заставляя мышцы расслабляться.

— Откуда ты это умеешь? — спросил Диего, морщась от боли, смешанной с облегчением.

— В войсках научился. Там каждый день кто-то падает с лошади, или ранят, или просто устает. Массаж — первое дело.

— А пытки?

Мануэль помолчал.

— А пытки... это потом пришло. Когда понял, что лекарь из меня вышел, а кормиться надо. Здесь платят хорошо.

— Не жалеешь?

— О чем?

— О том, что делаешь.

Мануэль усмехнулся.

— Я делаю то, что должен. Люди сами себя пытают — своими грехами, своей ложью. Я просто помогаю им правду сказать. Без меня они бы мучились дольше.

Диего не нашелся что ответить.

— Спи, — сказал Мануэль, закончив. — Завтра трудный день.

Он задул свечу, лег на свой лежак.

Диего лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию Мануэля. Пахло травами, кожей и еще чем-то неуловимым.

Странный человек, — подумал он. — Странный мир.

И провалился в сон.

Глава 19. Деревня Солнца

Санта-Мария-ла-Реаль оказалась именно такой, как описывал Педро — обычная деревня, каких сотни разбросаны по Кастилии. Несколько десятков домов из камня и глины, крытых соломой, церковь на пригорке, колодец на площади, пара тощих собак, греющихся на солнце.

Но было и отличие.

Над деревней висело что-то неуловимое — может быть, тишина не та, что бывает в обычных селах. Слишком тихо, слишком настороженно. Люди, увидев всадников, не выходили из домов, а прятались за ставнями. Только дети — трое чумазых мальчишек — пялились на приезжих из-за плетня.

— Чуют, — сказал Педро, оглядываясь. — Знают, что мы не просто так.

— Или боятся чужаков, — ответил Диего. — После всего, что тут творится, может, и правильно.

Они подъехали к церкви. Небольшая, сложенная из серого камня, с покосившимся крестом на крыше. Дверь была приоткрыта.

— Хуан, оставайся с лошадьми, — распорядился Диего. — Педро, Мануэль — со мной.

Они вошли внутрь.

В церкви пахло ладаном, воском и сыростью. Свечи горели только у алтаря, остальное тонуло в полумраке. На скамье у стены сидел человек в черной рясе — местный священник, судя по виду.

— Вы из Толедо? — спросил он, поднимаясь. Голос у него дрожал.

— Из Святой канцелярии, — ответил Диего. — Вы писали донос.

Священник закивал, засуетился.

— Да, да, ваше преподобие. Я писал. Я все написал, как есть. Он тут такое творит... народ с ума сходит. В церковь перестали ходить, все к нему бегут. Говорят, чудеса творит, исцеляет. А я вижу — нечистое дело, ваше преподобие. Нечистое.

— Расскажите подробно.

Священник перекрестился, перевел дух и начал рассказывать.

Человек, называющий себя братом Хуаном, появился в деревне полгода назад. Пришел пешком, с посохом, в бедной одежде. Говорил, что идет на богомолье, что ему было видение. Остановился у местной вдовы, помог по хозяйству, а через неделю — первый случай.

У вдовы болел внук — мальчик лет десяти, не вставал с постели уже месяц, ноги не двигались. Брат Хуан помолился над ним, помазал елеем, и мальчик пошел. Встал и пошел. Самостоятельно.

— Я сам видел, — сказал священник. — Мальчик действительно не ходил. Я его причащал, соборовал, думал — умрет. А он встал и пошел. Не могу объяснить.

— Может, просто время пришло? — спросил Мануэль. — Болезнь отступила сама?

— Может, и так, — согласился священник. — Но люди поверили. К брату Хуану потянулись. А он... он не отказывал. Каждому помогал, каждого выслушивал. Скоро по всей округе слава пошла.

— А потом?

— А потом начались чудеса. Слепые прозревали, хромые исцелялись. Один раз даже мертвого оживил — ну, почти мертвого. Утопленника, которого уже за мертвого считали. Откачал.

— Откачал? — переспросил Мануэль. — Как?

— Воду вылил, дышал в рот, грудь давил. Я не знаю, как. Но человек ожил.

Диего переглянулся с Мануэлем. Искусственное дыхание, массаж сердца — это они знали. В пятнадцатом веке такое умели единицы.

— А предсказания? — спросил Диего. — Говорят, он предсказывает будущее.

— Это да, — священник понизил голос. — Тут было несколько случаев. Одному мужику сказал: "Не ходи завтра в лес, убьют тебя". Тот не послушал, пошел. Нашли зарезанного — разбойники, видно. Второй случай: баба одна, бесплодная была, много лет детей не могла родить. Он сказал: "Будут у тебя дети, не печалься". Она через два месяца понесла, сейчас на сносях ходит.

— Третий?

— Третий — парень молодой, хотел в солдаты наниматься. Он ему сказал: "Не ходи, покалечат". Тот не послушал, ушел. Через месяц вернулся без руки.

Диего кивнул. Это уже было интереснее — все предсказания сбылись в короткий срок.

— А деньги он берет?

— Кто чем дает. Кто деньгами, кто едой, кто просто спасибо скажет. Но деньги... берет, ваше преподобие. Уже не бедный.

— Где он живет?

— На окраине. В доме у вдовы, где остановился. К нему каждый день очередь.

Диего повернулся к своим.

— Пойдем посмотрим. Педро, Мануэль — со мной. Хуан, оставайся с лошадьми.

Дом вдовы стоял на отшибе — небольшая хижина с покосившимся крыльцом и огородом позади. У крыльца толпились люди — человек десять, кто сидел на скамейках, кто стоял, прислонившись к забору. Больные, калеки, просто любопытные.

Увидев всадников, они зашевелились, зашушукались.

— Кто такие?

— Из города, видать.

— Может, тоже к брату Хуану?

Диего спешился, передал поводья Педро.

— Ждите здесь.

Он подошел к крыльцу. Люди расступились, давая дорогу.

Дверь открылась, и на пороге появился он.

Брат Хуан был невысок, худ, с длинной седеющей бородой и глубоко посаженными глазами. Одет в простую рясу, подпоясан веревкой. На вид — лет пятьдесят, но глаза молодые, живые, с хитринкой.

— Здравствуй, странник, — сказал он. — С чем пожаловал?

— Из Толедо я, — ответил Диего. — По делам Святой канцелярии.

В толпе ахнули. Кто-то перекрестился, кто-то попятился.

Брат Хуан не изменился в лице.

— Проходи, — сказал он просто. — Поговорим.

Диего вошел.

В доме было бедно, но чисто. В углу — иконы, перед ними лампада. На столе — хлеб, кувшин с водой, несколько монет. На лавке сидела старуха — вдова, наверное, — и пряла.

— Садись, — брат Хуан указал на скамью.

Диего сел.

— Зачем пришел?

— Проверить. Люди говорят, ты чудеса творишь.

— Люди много чего говорят. — Брат Хуан усмехнулся. — Ты сам видел?

— Пока нет.

— А хочешь увидеть?

— Хочу понять. Чудеса бывают от Бога, а бывают... от другого.

— От дьявола, хочешь сказать? — Брат Хуан покачал головой. — Меня уже обвиняли. В трех деревнях обвиняли. И каждый раз я уходил, потому что не хотел спорить. А тут... тут я остался. Потому что люди просят помощи. И я помогаю.

— Как?

— Как умею. Молитвой, словом, иногда руками. Я был лекарем в молодости, потом в монастыре жил, потом ушел странствовать. Много где был, много чего видел. И понял одно: Бог везде, где есть любовь. А где любовь — там и чудо.

— Ты деньги берешь.

— Беру. Но не требую. Кто дает — тот дает. Кто не может — того и даром лечу. Хочешь проверь.

Диего смотрел на него. Старик говорил искренне, но в глазах было что-то... неуловимое. То ли хитрость, то ли усталость.

— Покажи мне чудо, — сказал Диего.

— Какое?

— Исцели кого-нибудь. Прямо сейчас. При мне.

Брат Хуан усмехнулся.

— Легко. Пойдем.

Они вышли на крыльцо. Толпа загудела.

— Есть тут больные? — спросил брат Хуан.

— Я! — выкрикнул парень лет двадцати, стоявший у забора. — У меня спина болит, вторую неделю разогнуться не могу. Переработал, видно.

— Подойди.

Парень подошел, согнувшись, держась за поясницу. Брат Хуан положил руки ему на спину, пощупал позвонки, что-то приговаривая. Потом резко нажал в одном месте.

Парень вскрикнул. И... выпрямился. Провел рукой по спине. Улыбнулся.

— Не болит! — сказал он изумленно. — Совсем не болит!

— Чудо! — закричали в толпе. — Чудо!

Диего смотрел и не верил своим глазам.

— Что ты сделал? — спросил он.

— Защемление снял, — просто ответил брат Хуан. — У него позвонок сместился, мышцы заклинило. Я его на место поставил. Это не чудо, это ремесло. Любой костоправ так умеет.

— А слепые?

— Слепые — сложнее. Иногда помогает, иногда нет. Я не все могу.

Диего смотрел на него и понимал, что перед ним не мошенник. Или не просто мошенник. Перед ним был человек, который действительно умел лечить. Но был ли он пророком?

— Мне нужно подумать, — сказал Диего. — Мы останемся в деревне на ночь. Завтра поговорим еще.

— Оставайся, — кивнул брат Хуан. — Место найдется.

Диего пошел к своим.

Педро встретил его вопросом:

— Ну что?

— Не знаю, — честно ответил Диего. — Пока не знаю.

Он обернулся. Брат Хуан стоял на крыльце, окруженный людьми, и улыбался.

Что-то в этой улыбке было не так. Но что — Диего не мог понять.

Вечером они сидели в комнате, которую сняли у местного. Хуан возился с ужином, Педро чистил оружие, Мануэль молчал, глядя в окно.

— Что скажешь? — спросил Диего у Мануэля.

— Скажу, что он лекарь. Хороший лекарь. Я таких видел. Костоправы, травники, знахари. Они правда умеют лечить — не чудом, а руками.

— А предсказания?

— А предсказания... — Мануэль пожал плечами. — Может, знает людей. Видит, кто на что способен, и говорит. Или просто везет.

— Или он правда пророк?

— Не знаю. Но если он пророк — почему он здесь? Почему не в монастыре, не в городе, не при дворе? Почему в этой дыре?

Диего задумался. Это был хороший вопрос.

— Завтра поговорим еще, — сказал он. — А сейчас — спать.

Он лег, но долго не мог уснуть.

Что-то было не так. Что-то в этой деревне, в этом пророке, в его улыбке.

Но что — он не понимал.

Глава 20. Ночной разговор

Диего не спал.

Он лежал на жесткой лавке, укрывшись плащом, и смотрел в темноту. За стеной тихо переговаривались Педро с Хуаном — старый солдат учил молодого, как правильно точить меч, чтобы лезвие дольше держалось. Голоса звучали приглушенно, но Диего все равно слышал каждое слово.

— ...а если будешь лениться, затупится в первом же бою. Тогда не меч у тебя будет, а палка железная.

— Я понял, Педро. Я стараюсь.

— Стараешься ты, как бык на пашне — много силы, мало толку. Ты думать учись.

Диего усмехнулся в темноте. Педро был прав — Хуану действительно не хватало ума, но сердце у него было золотое.

Рядом, на другой лавке, спал Мануэль. Спал тихо, почти не дыша — только легкое посапывание выдавало, что человек жив. Диего завидовал его умению отключаться в любой обстановке.

Мысли не давали покоя.

Пророк. Брат Хуан. Что-то в нем было не так, но Диего не мог понять, что именно. Слишком гладко все получалось. Слишком правильно. Слишком... как будто он ждал их приезда.

Или я просто параноик, — подумал Диего. — После того лекаря из подвала любой нормальный человек будет подозрительным.

Он повернулся на другой бок, пытаясь устроиться поудобнее. Лавка была жесткой, холод пробирал даже сквозь плащ.

— Не спится? — раздался тихий голос.

Диего вздрогнул. Мануэль лежал неподвижно, но глаза его были открыты и смотрели в потолок.

— Не спится, — признался Диего.

— О чем думаешь?

— О пророке. О том, что он не тот, за кого себя выдает.

— Почему так думаешь?

Диего помолчал, собираясь с мыслями.

— Слишком гладко. Слишком правильно. И эта его улыбка... как будто он знает что-то, чего не знаем мы.

Мануэль усмехнулся.

— Может, и знает. Может, он вообще не пророк, а просто умный человек, который нашел теплое место. Таких много.

— И что нам делать?

— Завтра поговорим с ним еще. И с людьми поговорим. Не с теми, кто стоит у крыльца, а с теми, кто к нему не ходит. У каждого пророка есть неверующие.

Диего кивнул, хотя в темноте этого не было видно.

— Ты прав.

— Я всегда прав, — усмехнулся Мануэль. — Это моя работа — быть правым. Иначе люди умирают.

Он замолчал, и через минуту его дыхание снова стало ровным — уснул.

Диего позавидовал.

Утром он встал с тяжелой головой. Хуан уже возился с завтраком — жарил на костре куски сала, подогревал похлебку. Пахло так вкусно, что желудок свело.

— Сеньор, — сказал Хуан, увидев Диего. — Завтрак готов. Садитесь.

Диего сел к костру, взял миску. Педро уже ел, громко чавкая.

— Что сегодня делать будем? — спросил старый солдат.

— Пойдем по деревне, — ответил Диего. — Поговорим с теми, кто к пророку не ходит.

— С неверующими?

— С теми, кто сомневается.

Педро кивнул.

— Разумно. Я как поем, готов.

Мануэль появился бесшумно, сел рядом, взял миску.

— Я тоже пойду. Хочу посмотреть на него еще раз.

— Думаешь, что-то найдешь?

— Не знаю. Но посмотреть стоит.

Они поели, собрались и вышли в деревню.

Утро было ясным, но холодным. Солнце только поднималось над крышами, трава блестела от росы. Деревня просыпалась — где-то замычала корова, залаяла собака, заскрипела дверь.

Диего и Мануэль пошли к церкви. Педро и Хуан остались у дома — присматривать за вещами и лошадьми.

Священник уже ждал их.

— Ваши преподобия, — закланялся он. — Есть новости?

— Пока нет, — ответил Диего. — Мы хотим поговорить с теми, кто не ходит к пророку. Есть такие?

Священник задумался.

— Есть. Староста наш, Хосе, не ходит. Говорит, что все это баловство. И еще мельник, Пабло — у него мельница на отшибе, он вообще редко в деревню приходит. И несколько баб, но они... они просто боятся.

— Боятся? Чего?

— А вдруг это правда бесовское? — священник перекрестился. — Вдруг этот Хуан — колдун? Лучше подальше держаться.

— Где найти старосту?

— Вон там, — священник показал на добротный дом в центре деревни. — У него дом с красной крышей.

Диего и Мануэль пошли к дому.

Староста Хосе оказался мужиком лет пятидесяти, коренастым, с окладистой бородой и хитрыми глазами. Он встретил их на пороге, поклонился.

— Ваши преподобия, слышал о вас. Проходите.

В доме было чисто, пахло свежим хлебом. Хозяйка суетилась у печи.

— Садитесь, — Хосе указал на лавку. — Спрашивайте.

— Что ты думаешь о пророке? — спросил Диего.

Староста усмехнулся.

— А что о нем думать? Ловкий мужик. Людям нравится. Деньги собирает.

— Ты не веришь в его чудеса?

— Чудеса? — Хосе покачал головой. — Я, ваше преподобие, сорок лет на этом свете живу. Чудес не видел. Видел, как люди друг друга обманывают. А этот... он не дурак. Лечить умеет, это правда. Бабам говорит то, что они хотят услышать. Мужикам — тоже. А чудес никаких нет.

— А предсказания?

— А что предсказания? — Хосе пожал плечами. — Тому, кто в лес собрался, он сказал: не ходи. А кто в лес ходит, если не знает, что там разбойники? Все знают. Просто он сказал вслух. А тот дурак не послушал.

— А баба, которая родила?

— А баба, ваше преподобие, не первый год замужем. Могла и раньше родить, да муж у нее пьяница был, не мог. А как он спился да умер, она с другим сошлась — и родила. Пророк тут при чем?

Диего слушал и понимал, что Хосе прав. Все предсказания можно было объяснить обычной логикой и знанием людей.

— А что насчет исцелений?

— Исцеления? — Хосе задумался. — Тут я не знаю. Может, и правда лечит. Но бабка у нас в деревне тоже травами лечит, и ничего, пророком не называют.

— И ты не ходишь к нему?

— А зачем? Я здоровый. А если заболею — к бабке пойду. Или к лекарю в город. А этому... — он махнул рукой. — Не верю я в святость, когда деньги в мешок складывают.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— Спасибо, Хосе. Ты нам помог.

— Не за что, ваши преподобия. Если что — заходите.

Они вышли от старосты и направились к мельнице.

Пабло-мельник оказался угрюмым мужиком лет сорока, с вечно нахмуренным лицом и руками в муке. Он молча выслушал вопросы, потом сплюнул под ноги.

— Пророк этот? — сказал он. — Я его видел раз. Приходил на мельницу, просил помолоть даром. Для бедных, говорит. Я ему сказал: для бедных — это для кого? Он говорит: для больных. А я ему: у меня у самого дети есть, им есть надо. Так он обиделся и ушел.

— И что?

— А ничего. С тех пор не хожу к нему. И он ко мне не ходит.

— А что люди говорят?

— Люди? — Пабло усмехнулся. — Люди дураки. Им чудо подавай. А чудес не бывает. Бывает работа и бывает лень. Он ленивым помогает — делать ничего не надо, только верь. А работать кто будет?

Диего кивнул.

— А исцеления?

— Исцеления? — Пабло пожал плечами. — Я не видел. Говорят, кто-то пошел, кто-то выздоровел. Может, само прошло. А он себе славу собрал.

— Спасибо, Пабло.

— Не за что.

Они вернулись к дому, где остановились. Педро и Хуан сидели у костра, грелись.

— Ну что? — спросил Педро.

— Двое неверующих, — сказал Диего. — Оба говорят одно: пророк не пророк, а ловкий мужик.

— И что делать?

— Думать.

Диего сел к костру, протянул руки к огню.

— Если он ловкий мужик, то как доказать людям, что он не святой? Они же верят.

Мануэль, молчавший до сих пор, подал голос:

— Надо поймать его на лжи. Или на том, чего он не может сделать.

— Например?

— Например, исцелить того, кто болен по-настоящему. Не с защемлением спины, а, скажем, без ноги.

— А если он сможет?

— Не сможет, — усмехнулся Мануэль. — Нога не вырастет. Никакой пророк не вырастит.

Диего задумался.

— Это идея. Но где взять такого больного?

— В деревне есть, — сказал Педро. — Я видел, когда ходили. У одной бабы сын безногий — ногу ниже колена отрезали, гнила. Он на костылях ходит.

— Точно?

— Точно. Я спросил у местных. Ему лет двадцать, ногу потерял в драке год назад.

Диего посмотрел на Мануэля.

— Сработает?

— Должно. Если он действительно мошенник, он откажется. Скажет, что Бог не дает, или что-то в этом роде. А люди увидят, что он не всемогущ.

— А если он согласится?

— Тогда мы увидим, что он сделает. Нога не вырастет. Значит, либо чудо, либо обман. А чудес не бывает.

Диего кивнул.

— Завтра пойдем к пророку. И попросим его исцелить безногого.

— А если он откажется?

— Тогда люди увидят, что он не такой уж и святой. Или мы скажем, что он трусит. Главное — прилюдно.

Педро усмехнулся.

— Хитро.

— Учитесь, — сказал Диего и сам улыбнулся.

Впервые за долгое время он чувствовал, что знает, что делать.

Глава 21. Испытание верой

Утро в Санта-Мария-ла-Реаль началось с тумана.

Он пришел с реки — густой, молочный, окутал деревню так, что в трех шагах ничего не было видно. Дома выступали из него серыми призраками, голоса людей звучали приглушенно, и даже собаки лаяли как-то неуверенно.

Диего стоял у крыльца и смотрел, как туман медленно плывет над землей.

— Хороший день, — сказал подошедший Мануэль. — Для того, что мы задумали, хороший.

— Почему?

— Туман создает настроение. Люди становятся более... внушаемыми. И более злыми, если что-то идет не так.

Диего посмотрел на него.

— Ты в это веришь?

— Я верю в то, что видел. А видел я много. Туман, дождь, темнота — все это меняет людей. Иногда к лучшему, иногда к худшему.

Они замолчали.

Педро и Хуан уже были на ногах. Старый солдат возился с лошадьми, Хуан разводил огонь для завтрака. Обычное утро, каких у них будет еще много, если они останутся живы.

— Пойдем к бабе, — сказал Диего. — К той, у которой сын без ноги. Уговорим ее.

— А если не захочет?

— Захочет. Скажем, что это шанс. Если пророк настоящий — сын исцелится. Если нет — мы ее защитим.

Мануэль кивнул.

— Хорошо говоришь. Прямо как настоящий следователь.

Диего усмехнулся.

— Я и есть настоящий. Просто в другом месте.

Дом Марии — той самой женщины, у которой сын потерял ногу, — стоял на окраине, почти у самого леса. Покосившийся, крытый старой соломой, с разбитым крыльцом. Бедность здесь была не просто словом — она жила в каждой щели, в каждой трещине на стенах.

Диего постучал.

Долго никто не открывал. Потом дверь скрипнула, и в щели показалось лицо — женщина лет сорока, с темными кругами под глазами и седыми прядями в волосах.

— Чего надо? — спросила она неласково.

— Мы из Святой канцелярии, — сказал Диего. — По делу о пророке. Поговорить надо.

Женщина подозрительно оглядела их, но дверь открыла.

— Заходите. Только недолго. Сын спит еще.

Они вошли.

Внутри было темно и сыро. Пахло щами и немытым телом. В углу, на лавке, укрытый рваным одеялом, лежал парень лет двадцати. Лицо бледное, глаза закрыты.

Диего подошел ближе. Одеяло сползло, и он увидел — ноги ниже колена не было. Культя была замотана тряпками.

— Давно? — спросил он.

— Год, — тихо сказала женщина. — В драке потерял. Ножом полоснули, сухожилия перебили, потом гниль пошла. Лекарь сказал — резать надо, иначе помрет. Отрезали. Спасли.

— Ходит?

— На костылях. По дому может, в огород — тяжело.

Диего сел на скамью напротив.

— Слушай, Мария. Мы хотим помочь твоему сыну.

Она усмехнулась.

— Чем помочь? Ногу новую вырастить?

— Почти. Мы хотим проверить пророка. Того самого, брата Хуана. Если он настоящий — он сможет исцелить твоего сына. Если нет — все увидят, что он обманщик.

Мария побледнела.

— Не пойду я к нему. И сына не пущу. Мало ли что...

— Мы будем рядом, — сказал Диего. — Мы защитим. Если что-то пойдет не так — вмешаемся. Но если он правда святой... ты понимаешь?

Она понимала. В глазах ее боролись надежда и страх.

— А если не выйдет? Если он скажет, что не может?

— Тогда люди увидят, что он не всемогущ. И перестанут ему верить. Это тоже хорошо.

— А сын?

— Сыну ничего не будет. Он просто постоит перед народом. Потом уйдет.

Мария молчала долго, очень долго. Потом посмотрела на спящего сына, перевела взгляд на икону в углу, перекрестилась.

— Ладно, — сказала она. — Идем.

К полудню туман рассеялся, и солнце залило деревню светом. У дома брата Хуана собралась толпа — человек пятьдесят, почти все, кто был в деревне. Слух о том, что приезжие из Толедо хотят устроить испытание пророку, разнесся мгновенно.

Диего стоял впереди, рядом с ним — Мария и ее сын Педро (тезка старого солдата, как оказалось). Парень опирался на костыли, бледный от волнения, но держался.

Позади — Педро, Хуан и Мануэль. Старый солдат положил руку на рукоять меча, готовый ко всему.

Брат Хуан вышел на крыльцо. Увидев толпу, безногого парня, Диего, — ничем не показал удивления. Только улыбнулся своей странной улыбкой.

— Здравствуйте, люди добрые, — сказал он. — С чем пожаловали?

— С испытанием, — громко сказал Диего. — Ты говоришь, что творишь чудеса. Вот перед тобой Педро, сын Марии. Он год назад потерял ногу. Исцели его — и мы поверим, что ты пророк.

Толпа загудела.

Брат Хуан посмотрел на парня. Посмотрел на его культю. Помолчал.

— Это не исцеление, — сказал он тихо. — Это новое творение. Нога не вырастет. Даже Христос, когда исцелял, не возвращал отрезанные части. Он исцелял болезни, а не раны.

— Значит, не можешь? — спросил Диего.

— Не могу, — честно ответил брат Хуан. — И никто не может. Только Бог. А Бог творит чудеса не по нашему хотению, а по своей воле.

Толпа зароптала. Кто-то закричал:

— А нам говорил, что можешь!

— Я говорил, что могу лечить, — спокойно ответил брат Хуан. — И лечу. Болезни, хвори, порчу. Но не калечество. Это другое.

— Обманщик! — закричал кто-то из толпы.

— Вор! — поддержал другой.

Диего поднял руку, призывая к тишине.

— Подождите, — сказал он. — Пусть скажет еще.

Брат Хуан посмотрел на него благодарно.

— Я никогда не говорил, что могу всё, — сказал он. — Я говорил, что помогаю, чем могу. И помогал. Спросите тех, кого я вылечил. Они скажут.

— А деньги брал! — выкрикнул тот же голос.

— Брал. Кто давал. Кто не давал — тех лечил даром. Спросите у вдовы, у которой внук встал. Она ни монеты не дала.

Толпа зашумела, но уже не так уверенно. Люди переглядывались, перешептывались.

Диего смотрел на брата Хуана и видел: тот не врет. Он действительно верит в то, что говорит. Или очень хорошо притворяется.

— Я скажу так, — громко произнес Диего. — Брат Хуан не прошел испытание. Он не исцелил безногого. Значит, он не пророк в полном смысле. Но он лекарь. Хороший лекарь, как говорят люди. И лечит он не колдовством, а руками и молитвой. Это не запрещено церковью.

Он обвел взглядом толпу.

— Пусть он остается в деревне и лечит тех, кто болен. Но пусть не называет себя пророком и не берет слишком много. А если кто-то имеет на него обиду — пусть скажет сейчас.

Толпа молчала.

Брат Хуан поклонился Диего низко, в пояс.

— Спасибо, ваше преподобие. Вы справедливый человек.

Диего кивнул.

— Идем, — сказал он своим.

Они пошли прочь, оставив толпу гудеть за спиной.

Педро-солдат догнал его.

— Ловко ты, — сказал он. — И не святой, и не колдун. Просто лекарь.

— Он и есть просто лекарь, — ответил Диего. — Который слишком много о себе возомнил. Теперь будет скромнее.

— А если нет?

— Тогда приедем снова. И привезем тебя, — Диего усмехнулся. — Ты у нас хорошо уговариваешь.

Педро хмыкнул.

— Ладно. Едем домой?

— Едем.

К вечеру они собрались в обратный путь. Хуан грузил мулов, Педро проверял подпруги, Мануэль сидел в стороне и точил нож — уже другой, не тот, что вчера.

Диего подошел к нему.

— Ты молчал все время. Почему?

— А что говорить? — Мануэль пожал плечами. — Ты все правильно сделал. Он не колдун, не еретик, просто ловкий мужик. Таких много. Главное, чтобы людей не мутил.

— А если бы он был колдуном?

— Тогда я бы заговорил, — усмехнулся Мануэль. — И мы бы остались здесь подольше.

Диего посмотрел на деревню, на дом брата Хуана, на толпу, которая еще не разошлась.

— Думаешь, он завяжет?

— Думаю, да. Он не глупый. Поймет, что здесь больше не пройдет. Уйдет в другое место или затихнет.

— А если нет?

— Тогда мы вернемся, — просто сказал Мануэль. — И тогда уже не будет разговоров.

Диего кивнул.

— Едем.

Они сели на лошадей и выехали из деревни.

На окраине, у последнего дома, стояла Мария с сыном. Парень махал им рукой — здоровой рукой, опираясь на костыли. Мария кланялась.

Диего помахал в ответ.

— Нормально, — сказал Педро. — По-человечески.

— Что?

— Все. И то, что ты сделал. По-человечески.

Диего промолчал.

Они ехали в Толедо, и солнце садилось за их спинами, окрашивая небо в красный.

Глава 22. Возвращение

В Толедо въехали на закате третьего дня.

Солнце уже коснулось края холмов за Тахо, окрашивая небо в густой багровый цвет. Стены города горели в этом свете, башни Алькасара чернели на фоне зари, и даже узкие улочки, всегда такие мрачные, сейчас казались почти красивыми.

Диего ехал впереди, усталый до ломоты в костях, но довольный. Три дня в седле, три ночи на жестких лежаках постоялых дворов — и все позади. Позади и деревня, и пророк, и толпа, которая чуть не разорвала бы его, если бы он ошибся.

— Скоро будем, — сказал Педро, подъезжая ближе. — Вон за теми домами уже канцелярия.

— Знаю, — ответил Диего. — Я этот путь запомнил.

— Запомнил он, — проворчал Педро. — Ты бы лучше запомнил, как в седле сидеть правильно. А то опять завтра на ноги встать не сможешь.

— Мануэль мазь даст, — усмехнулся Диего.

— Мануэль тебя избаловал. В мои годы никто мазь не давал. Терпели.

— В твои годы, — поддел Хуан сзади, — еще арабы из Испании не ушли.

Педро обернулся и метнул в Хуана такой взгляд, что тот пригнулся, прикрывая голову рукой.

— Я тебя, щенок, сейчас с лошади сниму и научу уважать старших! Я при маврах воевал, когда тебя еще на свете не было!

— Тише вы, — вмешался Мануэль. — Люди смотрят.

Действительно, на улицах было полно народу. Торговцы закрывали лавки, служанки спешили с корзинами, дети носились между ног прохожих. Город жил своей обычной вечерней жизнью, и на четверых всадников никто особенно не обращал внимания.

Диего вдохнул знакомый запах Толедо. Он уже не замечал его раньше, но сейчас, после нескольких дней в чистом деревенском воздухе, смесь запахов ударила в нос: жареное мясо, навоз, дым, пот, пряности и еще что-то неуловимо сладковатое — может, благовония из лавок.

— Ну и вонь, — сказал он невольно.

— Привыкнешь, — ответил Педро. — Обратно всегда тяжелее. Когда возвращаешься из чистого места, город кажется помойкой. А через день уже не замечаешь.

— Ты тоже это чувствуешь?

— А то. Я тридцать лет по дорогам. Всегда одно и то же. Выезжаешь — дышишь, возвращаешься — нос зажимаешь.

Хуан засмеялся.

— А я люблю город. Тут люди, тут еда, тут девушки красивые.

— Ты про девушек забудь, — строго сказал Педро. — Мы на службе.

— А после службы?

— После службы — молись.

Хуан вздохнул, но спорить не стал.

Они въехали во двор канцелярии, когда уже почти стемнело. Двор был вымощен камнем, посередине — колодец с высоким воротом, у стен — коновязи и несколько телег. В углу горел факел, отбрасывая пляшущие тени.

Конюх — старик по имени Бенито, вечно хмурый и неразговорчивый — уже вышел навстречу, кряхтя и почесывая бороду.

— Явились, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, вас сегодня не будет. Совсем стемнело уже.

— Дороги, Бенито, — ответил Педро, слезая с лошади. — Дороги длинные.

— Дороги у всех длинные. А лошадей кормить надо. И поить.

Он подошел к лошади Диего, оглядел ее со всех сторон, провел рукой по крупу, заглянул в зубы.

— Старуха-то как? Не загоняли?

— Нормально, — сказал Диего, тоже слезая. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за седло. — Она у тебя крепкая.

— Крепкая, — согласился Бенито. — Двадцать лет возит таких, как вы. Еще двадцать выдержит, если не заездите.

Он взял поводья и повел лошадей к конюшне. Остальные потянулись за ним.

В конюшне пахло сеном, лошадьми и кожей. В стойлах уже стояли несколько лошадей — те, что оставались в городе. При виде своих они зашевелились, зафыркали.

Бенито зажег фонарь — масляный, с одной стеклянной стенкой, — и повесил его на крюк. Стало светлее.

— Ну, давайте, распрягайте, — сказал он. — Чего встали?

Педро и Хуан принялись за дело. Диего хотел помочь, но Педро махнул рукой.

— Иди уже, сеньор. Ты с дороги еле стоишь. Мы сами.

Мануэль тоже взялся за дело — спокойно, умело, как будто всю жизнь только этим и занимался. Он снял седло со своей лошади, проверил, нет ли потертостей на спине, потом взял щетку и начал чистить.

— Ты и это умеешь? — спросил Диего.

— А ты думал, палачи на готовом живут? — усмехнулся Мануэль. — Я в войсках научился. Там сам за своей лошадью ухаживал. И за чужой тоже, если надо.

Бенито одобрительно крякнул.

— Вот это дело. А эти двое, — он кивнул на Педро и Хуана, — только и умеют, что седло бросить где попало.

— Не бросим, — буркнул Педро. — Иди уже, старый ворчун.

Бенито не обиделся. Он подошел к Старухе, погладил ее по морде.

— Хорошая лошадка, — сказал он. — Умная. Не то что некоторые.

Диего постоял еще минуту, глядя, как команда возится с лошадьми. Потом повернулся и пошел к дверям канцелярии.

В канцелярии было тихо. Только в углу горели свечи, да брат Хиль сидел на своем месте и что-то переписывал при свете масляной лампы.

Увидев Диего, он поднял голову.

— Вернулся?

— Вернулся.

— Живой?

— Как видишь.

Хиль усмехнулся.

— Его преподобие у себя. Весь день спрашивал, не приехали ли. Иди.

Диего прошел по коридору. Здесь тоже было тихо — только где-то в глубине скрипела дверь да слышались приглушенные голоса.

Он постучал в дверь кабинета.

— Войдите.

Торквемада сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга и стопка бумаг. Увидев Диего, он отложил перо.

— Садись. Рассказывай.

Диего сел. Стул был жестким, привычным. Он перевел дух и начал рассказывать.

Говорил подробно, не пропуская деталей. Про священника, который боится. Про пророка, который лечит. Про толпу у крыльца. Про то, как они нашли неверующих — старосту и мельника. Про план с безногим парнем. Про само испытание и реакцию пророка.

Великий инквизитор слушал молча, только иногда кивал.

— И что в итоге? — спросил он, когда Диего закончил.

— В итоге он остался в деревне. Как лекарь. Без звания пророка. Люди... люди разошлись. Не все довольны, но буйствовать никто не стал. Я сказал, что если он снова начнет называть себя пророком, мы вернемся.

— А деньги?

— Велел брать поменьше. Или не брать с бедных.

Торквемада усмехнулся.

— Ты прямо как епископ распоряжаешься.

— Я по справедливости.

— Знаю. Это я и ценю.

Великий инквизитор встал, подошел к окну. За окном уже совсем стемнело, в стекле отражалась свеча.

— Ты молодец, Диего. Разобрался. И главное — не порубил никого, не сжег. Это хорошо.

— А мог бы?

— Мог. Многие бы на твоем месте устроили показательный процесс. Схватили бы пророка, обвинили в колдовстве, сожгли. И были бы неправы.

Он повернулся.

— Знаешь, в чем главная беда инквизиции? В том, что мы слишком часто рубим с плеча. Пришел донос — и в огонь. А надо разбираться. Надо думать. Ты умеешь думать. Это редкость.

Диего молчал.

— Я наблюдал за тобой, — продолжал Торквемада. — С первого дня. Ты не такой, как все. Ты задаешь вопросы. Ты ищешь правду, а не жертву. Это дорогого стоит.

Он сел обратно.

— Отдыхай. Завтра поговорим о будущем. У меня для тебя есть новое дело. Посерьезнее.

— Что за дело?

— Завтра. Сейчас иди, выспись. На тебе лица нет.

Диего встал, поклонился и вышел.

В коридоре его ждал Мануэль.

— Ну что?

— Сказал, что я молодец. И что завтра будет новое дело.

— Серьезное?

— Говорит, посерьезнее.

Мануэль кивнул.

— Я тоже так думаю. То, что мы в деревне видели — цветочки. А ягодки впереди.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я здесь десять лет. И знаю: если его преподобие говорит "посерьезнее", значит, будут трупы. Или хуже.

Диего посмотрел на него.

— Что может быть хуже трупов?

— Живые, которых лучше бы убили, — просто ответил Мануэль. — Иди спи. Завтра узнаешь.

Они разошлись.

Диего пошел в свою келью. По дороге задержался во дворе. Там уже было темно, только из конюшни пробивался свет фонаря. Слышались голоса Педро и Бенито — кажется, они все еще спорили, но теперь уже беззлобно, по привычке.

Он посмотрел на звезды. Они были теми же, что в деревне, что в монастыре, что в его прошлой жизни.

Новое дело, — подумал он. — Посерьезнее. И хуже, чем трупы.

Он вошел в келью, рухнул на лежанку и провалился в сон, даже не раздеваясь.

Глава 23. Новое поручение

Утро после возвращения началось с колоколов.

Диего проснулся от привычного звона, но тело отказывалось подчиняться. Каждая мышца ныла, спина затекла, а ноги казались чужими. Он с трудом сел на лежанке, потер лицо ладонями. Вчерашняя мазь Мануэля помогла, но все равно ощущение было такое, будто по нему проехалась телега, а потом попытались собрать обратно.

— Живой? — раздался голос от двери.

Мануэль стоял на пороге, прислонившись к косяку. В руках он держал кружку с чем-то горячим.

— Вроде, — прохрипел Диего.

— Пей. — Мануэль протянул кружку. — Отвар. Силы вернет.

Диего сделал глоток. Жидкость была горьковатой, с запахом полыни и мяты, но горячей — и это было главное. Тепло разлилось по телу, мышцы начали понемногу отпускать.

— Спасибо. Ты меня уже второй раз спасаешь.

— Не за что. Его преподобие прислал за тобой еще затемно. Я сказал, ты спишь. Велел разбудить и привести, как только встанешь.

Диего замер с кружкой у рта.

— Затемно?

— А ты думал, тебя одного такие дела касаются? — Мануэль усмехнулся. — Великий инквизитор всю ночь не спал. Бумаги читал, людей вызывал. К утру папку собрал.

— А который час сейчас?

— Уже все проспали. Солнце высоко. Педро и Хуан давно на ногах, лошадей проведали, припасы грузят. Тебя одного ждут.

Диего вздохнул и начал подниматься. Тело скрипело, как старая телега, грозящая развалиться на ходу.

— Мазь помогла?

— Помогла. Иначе бы я вообще не встал.

— Это хорошо. К вечеру еще натру. Завтра легче будет.

— А если завтра снова в путь?

— Значит, сегодня натру особенно тщательно. И в дорогу дам запас.

Диего оделся, допил отвар и вышел в коридор.

В канцелярии кипела работа. Писцы скрипели перьями, шуршали бумагой, перекликались через столы. Кто-то тащил стопку фолиантов, кто-то спорил у дальнего стола о какой-то спорной записи. Пахло чернилами, воском и разогретым за день воздухом.

Брат Хиль, как всегда, сидел на своем месте. Увидев Диего, он поднял голову и отложил перо.

— Выспался?

— Выспался.

— Великий инквизитор уже два раза посылал узнать, проснулся ли ты. Второй раз велел передать: как встанешь — немедленно к нему. И Педро там с утра сидит.

— А что случилось?

— Не знаю. Но папку принес толстенную. И Педро вызвали еще затемно. Так что дело серьезное. Иди, не задерживай.

Диего кивнул и пошел по коридору. Сердце билось чуть быстрее обычного — предчувствие чего-то важного.

Он постучал в знакомую дверь.

— Войдите.

Торквемада сидел за столом. Перед ним лежала раскрытая папка — толще обычного, с множеством листов. Великий инквизитор выглядел усталым — под глазами темные круги, ряса измята, словно он и не ложился.

Рядом на скамье сидел Педро — старый солдат был мрачнее тучи. Руки его лежали на коленях, сжатые в кулаки.

— Садись, — сказал Торквемада. Голос его звучал глухо. — И ты, Педро, ближе.

Диего сел. Педро пересел за стол, напротив.

— Пока вы ездили в деревню с вашим пророком, тут дело подоспело, — начал великий инквизитор. — Серьезнее вашего пророка. Намного серьезнее.

Он подвинул папку к Диего.

— Читай. Вслух.

Диего раскрыл папку. Там было несколько листов — доносы, показания, какие-то списки, сделанные разными почерками. Бумага была разная — где-то хорошая, где-то грубая, крестьянская. Значит, писали разные люди, в разное время.

Он прокашлялся и начал читать.

— «Деревня Навалькарнеро. В двадцати лигах к северо-востоку от Толедо. Месяца три назад начали пропадать дети. Первым пропал мальчик, Мигель, семи лет, сын крестьянина Педро Гарсии. Уснул вечером в доме, утром не нашли. Дверь была заперта изнутри. Окно закрыто. Следов не нашли».

Диего поднял голову. Торквемада кивнул, приказывая продолжать.

— «Второй — девочка, Мария, десяти лет, дочь вдовы. Та же история. Третий — мальчик, Хуан, двенадцати лет. Четвертый — снова девочка. Всего за три месяца — шестеро детей. От семи до двенадцати лет. Мальчики и девочки».

— Шестеро, — повторил Торквемада. — За три месяца. Из маленькой деревни, где всего-то домов сорок.

— Как такое возможно?

— А вот это ты и будешь выяснять.

Диего перевернул лист.

— «Местный священник, отец Бартоломео, сначала не придавал значения. Думали — волки. Но волки не утаскивают детей из запертых домов. Потом думали — может, лихие люди. Но лихим людям что в деревне брать? Скотину бы угнали, добро бы взяли. А тут — только дети».

— И что отец Бартоломео?

— Молчал, — ответил Торквемада. — Боялся. Думал, само рассосется. А когда не рассосалось — написал донос. Только не нам, а епископу. А епископ уже к нам. Две недели бумага шла.

— Две недели?

— А ты думал, у епископа других дел нет? — усмехнулся Торквемада. — Там свои заботы. Но когда дошло — сразу к нам.

Диего перечитал последние строки. Там было еще кое-что.

— «Крестьяне говорят, что по ночам видели странный свет в лесу за деревней. И слышали пение. Не церковное — другое. Похоже на... — тут почерк становился неразборчивым, — ...на языческое».

Он отложил бумаги.

— Что за свет?

— Не знаю, — сказал Торквемада. — Может, костры. Может, факелы. А может, и что похуже.

— А пение?

— Люди говорят — не церковное. Значит, не латынь, не псалмы. Что-то другое.

Педро подал голос:

— Я такое уже видел. В одной деревне на севере. Тоже дети пропадали. Думали — нечистый. А оказалось — люди. Ловили детей и продавали.

— Продавали? — переспросил Диего. — Кому?

— Османам. — Педро сплюнул на пол. — У них там, на востоке, за морем, рабов всегда покупают. За детей хорошие деньги платят — из них потом янычар делают или в гаремы продают. Девширме называется — налог кровью. Уже двести лет так.

Диего похолодел.

— Янычар? Из наших детей?

— А ты думал, откуда у них солдаты? — Педро усмехнулся невесело. — Они своих не трогают, мусульман жалко. А христианских мальчиков — сколько хочешь. Берут, увозят, обращают в свою веру. И вырастают из них лучшие воины. Самые злые, потому что своих ненавидят.

Торквемада поморщился.

— Пока рано об этом. Может, волки. Может, злые люди. Может, и правда нечисть. Не гадайте.

— А если это правда? — спросил Диего.

— Тогда тем более надо найти. И остановить.

Он встал, подошел к окну. За ним было видно небо — ясное, голубое, совсем не подходящее для таких разговоров.

— Я посылаю вас туда не просто так. Если это одиночки — поймаете, привезете, я с ними поговорю. Если это что-то другое... разберетесь на месте.

Диего посмотрел на него.

— А если это правда колдовство?

— Тогда зовите священника. Или сами решайте. Вы теперь люди опытные.

Он повернулся.

— Бери команду и езжайте. Всех четверых. Педро, Хуан, Мануэль — с тобой. Разберитесь. Если найдете детей живыми — спасите. Если найдете похитителей — привезите сюда. Живыми.

— А если они будут сопротивляться?

Торквемада посмотрел на Педро. Старый солдат чуть заметно кивнул.

— Тогда Педро знает, что делать. Он старый солдат, он в таких делах понимает. Но лучше живыми. Живые говорят.

— А мертвые молчат, — тихо сказал Педро.

— Именно.

Диего встал.

— Когда выезжать?

— Чем быстрее, тем лучше. Сегодня отдохните, соберитесь. Завтра с утра — в путь. Бенито уже готовит лошадей и мулов. Возьмете припасов на неделю. Мало ли что.

— Понял.

— И еще, — Торквемада подошел ближе. — Будьте осторожны. Мы не знаем, с кем имеем дело. Может, один сумасшедший. Может, шайка. Может, и правда нечисть. Не лезьте на рожон. Если что — отступайте, ждите подмоги.

— А если дети?

— Если дети — рискуйте. Но с умом.

Диего кивнул.

— Мы найдем их.

— Найди, — сказал великий инквизитор. — И привези обратно. Живых.

Они вышли от Торквемады вместе с Педро. Старый солдат молчал, но лицо у него было такое, что Диего не решился заговорить.

Только во дворе, у колодца, Педро остановился. Зачерпнул воды, напился, вылил остатки на голову. Вода стекала по лицу, смешиваясь с потом.

— Ты понял, что это значит? — спросил он, отфыркиваясь.

— Понял.

— Это не деревенский пророк с его фокусами. Это серьезно. Дети — это всегда серьезно.

— Знаю.

— И если мы их найдем, то те, кто это сделал, будут драться. Потому что им терять нечего. За такое — только костер. Или петля. Или колесо.

Диего посмотрел на него.

— Ты боишься?

Педро усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, скорее даже злой.

— Я, мальчик, уже ничего не боюсь. Я слишком старый, чтобы бояться. Я тридцать лет воевал, в плену был, из плена бежал, раны лечил травой и молитвой. Меня уже ничем не испугаешь.

Он помолчал, вытирая лицо рукавом.

— А вот ты... ты бойся. Страх помогает не ошибаться. Кто не боится — тот быстро умирает. Я таких много видел. Храбрых, глупых, которые лезли под стрелы с голой грудью. Они все умерли.

Он хлопнул Диего по плечу и пошел к конюшне.

Диего остался один.

Солнце уже поднялось высоко, грело спину. Во дворе суетились люди, кто-то тащил мешки, кто-то вел лошадей. Обычная жизнь. Никто не знал, о чем они только что говорили.

Дети. Шестеро детей. И свет в лесу. И пение. И Османы.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Мы найдем их, — сказал он вслух. — Обязательно найдем.

Из конюшни донесся голос Бенито:

— Эй, сеньор! Идите-ка сюда! Лошадей посмотрите, припасы проверьте!

Диего пошел на голос.

В конюшне пахло сеном, навозом и лошадьми — привычный запах, к которому он уже начал привыкать. Бенито возился у стойла, рядом стояли Педро и Хуан. Мануэль сидел в углу на скамье, перебирал свои склянки.

— Вот, смотрите, — сказал конюх, указывая на двух новых лошадей. — Эту, гнедую, я для вас приберег. Сильная, выносливая, вчера только подковали. А это мул — для припасов. Старый, но надежный. Третий мул пойдет под вашего лекаря, — он кивнул на Мануэля. — У него инструменты тяжелые.

— А моя Старуха? — спросил Диего.

— Старуха остается. Ей отдых нужен. Она свое отходила. А эта, — Бенито хлопнул гнедую по крупу, — хорошая, надежная лошадь. Лучше не найдете.

Диего подошел к лошади. Та покосилась на него, но стояла смирно. Большая, сильная, с умными глазами.

— Не бойтесь, сеньор, — усмехнулся Бенито. — Она умная. Сама знает, кто хороший человек, кто плохой. Вы хороший.

— Откуда ты знаешь?

— А по всему видно, — конюх пожал плечами. — И Педро говорил.

Диего посмотрел на старого солдата. Тот делал вид, что занят сбруей, но краем глаза следил за разговором.

— Припасы проверили? — спросил Диего у Хуана.

— Так точно, сеньор! — вытянулся тот. — Хлеб, сыр, вяленое мясо, сушеные фрукты, вода в бурдюках. Овса для лошадей взяли два мешка. Мануэль свои травы и инструменты укладывает.

— Хорошо.

Диего обошел конюшню, заглянул в каждый угол. Привычка следователя — проверять все самому.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Без опозданий.

— Без опозданий, — эхом отозвался Хуан.

Диего вышел во двор.

Солнце клонилось к закату, хотя день только начинался. Ему казалось, что прошла уже вечность с тех пор, как он проснулся.

Навалькарнеро, — подумал он. — Два дня пути. Шестеро детей. Свет в лесу.

Он пошел в свою келью — надо было собрать вещи и хоть немного отдохнуть перед дорогой.

Завтра начиналось новое дело.

Глава 24. Дорога в Навалькарнеро

Утро следующего дня застало Диего уже в седле.

Он поднялся затемно — сам, без помощи Мануэля. Тело все еще ныло, но уже не так сильно, как вчера. То ли мазь подействовала, то ли просто привыкло к новому образу жизни.

Во дворе его уже ждали.

Педро сидел на своей лошади, поигрывая поводьями. Хуан возился с мулами — два здоровенных животных стояли смирно, пока он проверял вьюки. Мануэль, как всегда, был готов первым — его лошадь уже стояла оседланной, а сам он неторопливо точил нож, сидя на скамье у конюшни.

— Явился, — сказал Педро вместо приветствия. — А мы уж думали, ты решил еще поспать.

— Я никогда не решаю поспать, — ответил Диего, подъезжая. — Просто организм пока не привык.

— Привыкнет, — усмехнулся старый солдат. — Куда денется.

Бенито вышел из конюшни, неся в руках какой-то сверток.

— Сеньор, — сказал он, протягивая сверток Диего. — Вот, возьмите. На дорогу. Теплое.

Диего развернул — плащ. Старый, но плотный, с капюшоном.

— Это от меня, — добавил Бенито. — В лесу холодно по ночам. Пригодится.

— Спасибо, Бенито.

— Не за что. Вы людей спасать едете. А я что? Я только лошадей да плащи...

Он махнул рукой и ушел в конюшню.

Диего накинул плащ поверх своего, приторочил узел с вещами к седлу.

— Готовы? — спросил он.

— Готовы, — ответил за всех Педро.

— Тогда едем.

Они выехали со двора, когда солнце только начало подниматься над крышами Толедо.

Город просыпался. Торговцы открывали лавки, служанки тащили корзины с хлебом, дети уже бегали по улицам. Жизнь шла своим чередом.

Диего смотрел на все это и думал о том, что эти люди даже не знают, что где-то пропадают дети. Что где-то в лесу горит странный свет и звучит странное пение. Что им, может быть, повезло родиться здесь, в городе, под защитой стен и стражи.

А может, и не повезло. Может, завтра дети начнут пропадать и здесь.

Он отогнал эту мысль.

За воротами города дорога пошла на северо-восток, через поля и редкие рощицы. Утро было прохладным, но солнце быстро поднималось, обещая теплый день.

Ехали молча. Педро — впереди, как знающий дорогу. За ним — Хуан с мулами. Потом — Диего. Мануэль, как обычно, замыкал процессию, держась чуть поодаль.

Диего уже лучше держался в седле. Ноги не так скользили в стременах, спина не затекала через час. Старуху, как оказалось, Бенито заменил на молодую гнедую кобылу, которая шла ровно, но требовала внимания.

— Дорога дальняя, — сказал Педро, оборачиваясь. — К вечеру будем в одной деревне, заночуем. Завтра к обеду — на месте.

— Какая деревня?

— Ольмедо называется. Маленькая, но постоялый двор есть. Я там ночевал лет десять назад. Хозяин, правда, умер, но сын остался. Должен быть.

— А дальше?

— А дальше — лес. Верстов десять лесом, потом поля, потом Навалькарнеро.

— Лес большой?

— Не очень. Но разбойники там раньше водились. Сейчас не знаю.

Диего кивнул. Разбойники его сейчас волновали меньше, чем то, что ждало в Навалькарнеро.

К полудню остановились на привал.

Хуан быстро развел костер, подогрел похлебку. Ели молча, каждый думая о своем.

— Педро, — сказал Диего, когда с едой было покончено. — Ты говорил про Османов. Про налог кровью. Это правда?

Педро усмехнулся.

— Правда. Я сам видел. Лет двадцать назад, когда еще воевал. Взяли мы один городок на юге, а там — мальчишки. Наши, христианские, но одеты по-турецки, говорят по-турецки, молятся по-своему. Оказалось — лет десять назад их увезли, воспитали, теперь они за турок воюют.

— И как они? Воевали?

— Как звери. Потому что своих ненавидят. Им с детства внушают, что мы враги, что мы неверные, что нас убивать — богоугодное дело.

Диего помолчал.

— А девочек?

— Девочек — в гаремы. Там другая судьба. Тоже не слаще.

Хуан, слушавший разговор, побледнел.

— И что, наших детей так крадут?

— Крадут, — кивнул Педро. — Не здесь, правда, ближе к границе. Но если за это деньги платят — найдутся те, кто украдет где угодно.

Мануэль, молчавший до сих пор, подал голос:

— Я тоже слышал. В войсках говорили, что на побережье этим много кто промышляет. Ловят людей и продают на невольничьих рынках. Взрослых — на галеры, детей — в янычары или в прислугу.

— И никто их не ловит?

— А кто будет ловить? — Мануэль пожал плечами. — Местные сеньоры смотрят только на свои доходы. Церковь далеко. Королю вообще не до того.

Диего сжал кулаки.

— Значит, мы будем ловить.

— Будем, — согласился Педро. — Если это они.

Они собрались и поехали дальше.

К вечеру добрались до Ольмедо.

Деревня оказалась еще меньше, чем описывал Педро — десятка два домов, церквушка на холме, постоялый двор у дороги.

Хозяин — молодой парень лет двадцати пяти, похожий на покойного отца — встретил их приветливо.

— Проходите, ваши преподобия! Комнаты есть, ужин сварганим, лошадей в конюшню поставим.

Диего спешился — на этот раз почти без боли.

— Далеко ли до Навалькарнеро?

— Верст десять лесом, — ответил хозяин. — К обеду будете. Если, конечно, в лесу не заплутаете.

— А что в лесу?

— Да ничего, дорога прямая. Но люди говорят... — он замялся.

— Что говорят?

— Да всякое. Вы уж простите, ваше преподобие, но в Навалькарнеро нечисто. Дети пропадают. Может, и в лесу нечисто.

— А ты сам видел что-нибудь?

— Нет, — быстро ответил хозяин. — Я туда не хожу. И вам бы не советовал.

— Нам надо.

Хозяин вздохнул, но спорить не стал.

Ночью Диего опять не спалось.

Он лежал на жесткой кровати, слушал, как похрапывает Хуан в соседней комнате, как Мануэль тихо возится со своими склянками.

Завтра — Навалькарнеро. Завтра — дети.

Он вспомнил свою прошлую жизнь. Там тоже были пропавшие дети. Тоже были поиски. Тоже были слезы родителей.

Только там были вертолеты, собаки, сотни добровольцев. А здесь — я, старый солдат, молодой дурак и палач с ножом.

Он усмехнулся в темноте.

Но выбора не было.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 25. Навалькарнеро

Утро в Ольмедо выдалось хмурым.

Небо затянуло тучами, моросил мелкий дождь — не холодный, но противный, пробирающий под одежду. Диего стоял на крыльце постоялого двора, кутался в плащ, подаренный Бенито, и смотрел на серую пелену, затянувшую все вокруг. Капли мерно стучали по крыше, сбегали ручьями с навеса, разбивались о камни у крыльца.

— Хорошая погода, — сказал подошедший Педро. — Для такого дела хорошая.

— Почему?

— В дождь люди сидят по домам. Меньше глаз. И следы хуже видно, если что, но это для тех, кто прячется. А если нам надо следы искать?

— Значит, придется мокнуть.

Диего вздохнул. Плащ грел, но сырость уже начала пробираться под одежду.

— Едем?

— Едем.

Хуан уже заканчивал грузить мулов, проверяя в последний раз ремни и завязки. Мануэль сидел в сторонке на скамье, перебирал свою сумку — в который раз за утро. Все были готовы.

Они выехали, когда дождь немного стих, превратившись в мелкую морось, но небо оставалось серым, тяжелым, давящим.

Дорога в лес уходила сразу за деревней. Сначала широкая, наезженная, с четкими колеями от телег, потом — уже, заросшая травой, едва заметная. Педро ехал впереди, внимательно вглядываясь в обочины, то и дело привставая на стременах.

— Давно здесь не ездили, — сказал он, указывая на густую траву, местами достигавшую брюха лошади. — Видишь? Трава какая высокая. Значит, люди боятся сюда ездить.

— Или просто дорога не нужна.

— В деревню дорога всегда нужна. Везти урожай, ездить к соседям, в город за товаром. А если не ездят — значит, боятся. Или некому ездить.

Диего промолчал, но слова Педро застряли в голове.

Они въехали в лес.

Их встретила тишина. Не просто тишина — мертвая, давящая. Не слышно было птиц, не шуршали в кустах звери, только шум дождя по листьям да мерное чавканье копыт по грязи нарушали безмолвие. Диего поежился — от этого леса веяло чем-то нехорошим, тревожным.

Ехали медленно, осторожно. Педро то и дело оглядывался, прислушивался, принюхивался, как старый охотничий пес.

— Не нравится мне здесь, — сказал он наконец. — Слишком тихо.

— Звери прячутся от дождя, — предположил Хуан. — Может, попрятались кто куда.

— Звери от дождя не прячутся. Им дождь не помеха. А вот от людей — да. Чуют, если что-то не так.

Педро остановил лошадь, прислушался. Диего тоже замер, пытаясь уловить хоть какой-то звук, кроме дождя. Ничего.

— Едем дальше, — сказал он.

Лес тянулся бесконечно. Дорога петляла между деревьями, то поднимаясь на небольшие холмы, то спускаясь в низины, где грязь становилась совсем непролазной. Мокрые ветки хлестали по лицу, с деревьев падали тяжелые капли.

Через час лес кончился так же внезапно, как и начался. Дорога вынырнула из-под деревьев, и перед ними открылись поля — ровные, серые под дождем, с редкими купами кустарника. А вдалеке показалась деревня.

Навалькарнеро была похожа на сотни других деревень, которые Диего видел за последние месяцы. Несколько десятков домов из камня и глины, крытых соломой, церковь на пригорке с покосившимся крестом, колодец на площади, окруженный низкой каменной оградой.

Но что-то было не так.

— Людей не видно, — сказал Мануэль, подъезжая ближе.

Диего присмотрелся. Действительно, обычно в деревенских улицах всегда кто-то есть — дети, играющие в пыли, старухи, сидящие у домов, куры, роющиеся в мусоре, собаки, греющиеся на солнце. Здесь было пусто. Ни одного человека. Только дым из труб говорил о том, что здесь живут.

— Боятся, — сказал Педро. — Чужаков боятся. Или вообще всех.

— Или прячутся, — добавил Мануэль. — Чтобы не видеть, что мы приехали.

Диего направил лошадь к церкви — единственному месту, где можно было найти хоть кого-то, кто согласится говорить.

Церковь стояла на пригорке, окруженная низкой каменной оградой. Кладбище за ней — десяток крестов, еще несколько свежих могил без крестов, только холмики земли.

Они спешились у ворот.

Священник — отец Бартоломео — ждал их на паперти, кутаясь в потертую рясу. Низенький, кругленький, с испуганными глазками и дрожащими руками, он закланялся еще издали, едва не падая на колени прямо в грязь.

— Ваши преподобия! Ваши преподобия! Наконец-то! А я уж думал, не дождусь! Думал, забыли про нас! Думал, так и помрем тут со страху!

— Хватит кланяться, — оборвал его Педро. — В дом пусти, рассказывай. Не на дожде же стоять.

В доме священника пахло ладаном, сушеными яблоками и еще чем-то — может быть, сыростью и старостью. Чисто, бедно, но уютно. На стенах — иконы, перед ними теплится лампада. В углу — кровать, застеленная чистыми тряпками.

Отец Бартоломео усадил гостей за стол, засуетился, поставил перед ними миску с яблоками, кувшин с водой, краюху хлеба.

— Рассказывайте, — сказал Диего, отодвигая яблоки. — Все с самого начала. Ничего не пропуская.

Священник перекрестился и начал.

Рассказывал он долго, путано, то и дело возвращаясь к одним и тем же деталям, плакал, сморкался в рукав. Но Диего терпеливо слушал, записывая в уме главное, переспрашивал, уточнял.

Первым пропал Мигель, семи лет, сын крестьянина Педро Гарсии. Уснул вечером, утром не нашли. Дверь заперта изнутри, окно закрыто. Ни следов, ни звуков. Искали всем селом — нет.

Через неделю — Мария, десяти лет, дочь вдовы. Та же история. Мать всю ночь не спала, сидела у окна. Говорит, слышала какой-то шорох, но подумала — мыши. Утром дочери не было.

Потом — еще двое. Брат и сестра, из одной семьи. Уснули вместе на печи, утром девочка исчезла, мальчик остался. Он ничего не помнил, сказал только — свет видел, яркий, за окном.

Потом — еще.

Всего шестеро за три месяца.

— И никаких следов? — спросил Диего. — Совсем?

— Никаких, ваше преподобие. Искали всё — и в домах, и вокруг. Как сквозь землю провалились. Знахарка одна говорила — нечистый, мол, утащил. Детей нечистому отдают.

— А свет в лесу? Вы писали про свет.

— Ах, свет! — священник закивал, закрестился часто-часто. — Да, да, свет! Крестьяне видели. В лесу, за деревней. По ночам. То ли костры, то ли факелы. И пение слышали. Не наше пение, не церковное.

— Кто именно видел?

— Пастухи, ваше преподобие. Те, что по ночам скотину караулят. И бабы, которые за хворостом ходили — правда, они днем ходили, свет не видели, но место то самое показывают. Говорят, поляна есть в лесу, раньше туда никто не ходил, а теперь... теперь страшно.

— Сколько раз видели?

— Да много, ваше преподобие. Почти каждую ночь, говорят. Как дети пропадать начали, так и свет.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— Где это место?

Священник замялся, затрясся еще сильнее.

— В лесу, ваше преподобие. Верстах в двух отсюда, не больше. Я покажу, если велите, но... боязно мне. Страшно. А ну как они там?

— Кто — они?

— Не знаю, ваше преподобие! Может, нечистые, может, разбойники. Но страшно!

— Не бойтесь. Мы с вами пойдем. И люди наши с нами.

Отец Бартоломео побледнел так, что, казалось, сейчас упадет в обморок. Но кивнул.

— Пойду, ваше преподобие. Грех не пойти, если детей спасать надо.

Через час они уже стояли на опушке леса.

Педро и Хуан остались в деревне. Педро велел Хуану присматривать за лошадьми, а сам хотел поговорить с местными — но без рясы, как простой солдат, чтобы люди не боялись. Мануэль пошел с Диего — его глаз был нужен.

— Здесь, — сказал священник, указывая на тропинку, уходящую в лес. — Там дальше поляна. Верстах в двух, как я и говорил.

— Вы сами там были?

— Нет, ваше преподобие. Не был. Люди показывали, но близко не подходил. Боялся.

— А другие? Из крестьян?

— Ходили, ваше преподобие. Самые смелые ходили. Днем. Ничего не нашли, только место то самое. А ночью свет видят, а идти боятся.

— Идем.

Они пошли по тропинке. Лес здесь был гуще, темнее, чем у Ольмедо. Деревья стояли плотно, переплетаясь ветвями, создавая живой полог. Дождь почти не проникал сквозь кроны, только редкие тяжелые капли падали на голову, стекали за шиворот.

Мануэль шел молча, но внимательно смотрел по сторонам. Каждые несколько шагов останавливался, трогал кору деревьев, разглядывал землю, щупал траву.

— Здесь ходили, — сказал он наконец. — Много. Не по тропе — везде. Группой.

— Когда?

— Недавно. После дождя. Видишь? — он раздвинул траву, показывая. — Следы свежие. Вчера или позавчера. Края еще не осыпались.

Диего присмотрелся. Действительно, в траве были отчетливые следы — обуви, сапог, даже босых ног. И еще — колеи от колес.

— Телеги? — переспросил он. — В лесу?

— Похоже. Видишь, две полосы? Легкая телега, не груженая. Или порожняя, или ребенок один-два.

— Значит, они не пешком уходили.

— Не пешком. Или больных везли, или... — Мануэль замолчал.

— Или что?

— Или детей. Маленькие могли не идти сами.

Диего почувствовал, как внутри все сжалось.

Они пошли дальше. Мануэль теперь вел, внимательно изучая каждый куст, каждую тропку. Раздвигал ветки, заглядывал под корни.

— Здесь останавливались, — сказал он, показывая на примятую траву у большого камня. — Видишь, трава примята кругом. Сидели, ждали. Может, пережидали дождь, может, кого-то ждали.

— Сколько?

— Человек пять-шесть. И ребенок один, маленький — следы мелкие.

Диего сглотнул.

— Идем дальше.

Поляна открылась внезапно.

Лес расступился, и они вышли на большое открытое пространство — круглое, ровное, как будто специально созданное. Посреди поляны не росло ничего — только высокая трава по краям. А в центре — черное пятно. Огромное, круглое, выжженное дочерна.

Диего подошел ближе.

Земля была черной, спекшейся, потрескавшейся от жара. Кое-где еще тлели угли, несмотря на дождь. Пахло гарью, горелым деревом и еще чем-то — сладковатым, тошнотворным.

— Костер, — сказал Мануэль, опускаясь на корточки. — Большой костер. Очень большой. Жгли долго, может, всю ночь.

— И недавно.

— Да. Вчера или позавчера. Угли еще теплые, дождь их не залил до конца. Видишь, пар идет?

Диего всмотрелся. Действительно, над черной землей поднимался легкий пар — тепло уходило в сырой воздух.

Он огляделся.

По краям поляны трава была примята, вытоптана. Целая полоса — как будто люди стояли кругом, смотрели на огонь. Сотни следов, налезающих друг на друга.

— Здесь было много людей, — сказал Мануэль. — Не меньше полусотни. Стояли кругом, долго стояли.

— Пение, — сказал Диего. — Здесь пели.

— Похоже на то. И не просто пели — делали что-то. Видишь, по краям ямки? — он показал на небольшие углубления в земле, правильной круглой формы. — Сюда что-то втыкали. Может, факелы. Может, колья.

Отец Бартоломео, стоявший поодаль, перекрестился и зашептал молитву, трясясь всем телом.

— Что это, ваше преподобие? — спросил он дрожащим голосом. — Что это было?

— Не знаю, — честно ответил Диего. — Но то, что здесь происходило, не по-христиански. Это точно.

Мануэль обошел поляну, заглянул в кусты по краям. Раздвинул ветки, нагнулся.

— Здесь, — сказал он.

Диего подошел.

В кустах, прикрытая мокрыми ветками, лежала корзина. Небольшая, плетеная, с оторванной ручкой. Внутри — обрывки тряпок, детский платок, засохшая корка хлеба.

Отец Бартоломео подошел ближе, всмотрелся.

— Это Мариина корзина, — прошептал он, и голос его сорвался. — Я ее узнаю. Она всегда с ней за ягодами ходила. Мать ей сплела. Девочка без нее никуда.

Диего взял корзину. Легкая, почти невесомая. Пустая.

Он представил девочку — десяти лет, темноволосую, наверное, как все крестьянские дети. Она шла по лесу с этой корзиной. Может, собирала ягоды. Может, просто гуляла.

А потом пришли они.

— Здесь были дети, — сказал он. — Здесь были те, кто их забрал. И здесь они... делали что-то.

Мануэль молча кивнул. Он продолжал осматривать кусты, раздвигая ветки, заглядывая под каждую кочку.

— Еще следы, — сказал он. — Вон там, за поляной. Уходят в лес.

Диего пошел за ним.

За поляной начиналась едва заметная тропа, уходящая в самую чащу. Следы на ней были отчетливые — сапоги, колеса телеги, и... маленькие босые ноги.

— Дети шли сами, — сказал Мануэль. — Видишь? Мелкие шаги. Их не несли, они шли.

— Или их гнали.

Диего посмотрел в темноту леса. Тропа уходила все дальше, теряясь среди деревьев.

— Далеко ведет?

— Не знаю. Может, к дороге. Может, еще куда.

Диего стоял и смотрел. Дождь усилился, застучал по листьям громче. Плащ промок насквозь, вода текла за шиворот, но он не замечал.

Дети. Шестеро детей. Они прошли здесь. Их вели. Или гнали.

— Надо идти дальше, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Сейчас темнеет, — возразил Мануэль. — В лесу ночью делать нечего. Особенно здесь.

— Но они уйдут!

— Они уже ушли. Если хотели уйти — ушли. Если нет — будут ждать. А мы без припасов, без лошадей, без оружия нормального. Только ножи.

Диего стиснул зубы. Мануэль был прав.

— Возвращаемся, — сказал он. — Завтра с утра — сюда. С людьми, с оружием, со всем.

Они пошли обратно.

Корзину Диего нес с собой.

В деревню вернулись затемно.

Педро ждал их у церкви, сидя на ступеньках под навесом. Хуан тут же вскочил, подбежал.

— Ну что? — спросил Педро.

— Нашли, — сказал Диего. — Поляну. Костер. Следы. И это.

Он показал корзину.

Педро посмотрел, покачал головой. Лицо у него было странное — не просто усталое, а какое-то потерянное, что ли.

— Значит, не волки, — сказал он тихо.

— Не волки.

— А кто? Люди?

— Похоже на то. Много людей. Следы, телеги, костер.

Педро перекрестился.

— Люди — это хорошо, — сказал он. — С людьми понятно. С людьми можно драться. А если бы нечисть...

— Ты бы испугался?

Педро усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Испугался бы, мальчик. Очень испугался бы. Я старой закалки, я в нечисть верю. И нечисти боюсь. С ней мечом не повоюешь.

— А с людьми?

— А с людьми — повоюем. — Он выпрямился, расправил плечи. — Люди — они люди. Их можно убить, если надо. А нечисть... от нечисти только святая вода да молитва. А я в молитвах не силен.

Он посмотрел в темноту, туда, где за деревней начинался лес.

— Значит, завтра идем по следу.

— Идем, — сказал Диего.

Они стояли под дождем и смотрели на лес.

Где-то там были дети.

Глава 26. Тропа

Ночь в Навалькарнеро выдалась тревожной.

Диего не спал. Он сидел у окна в доме священника, смотрел на темную улицу и слушал, как дождь барабанит по крыше. Где-то вдалеке выли собаки — не так, как обычно, а протяжно, жалобно, будто чуяли беду.

Мануэль спал на лавке у стены — ровно, спокойно, как человек, привыкший засыпать где угодно и когда угодно. Отец Бартоломео ворочался за перегородкой, вздыхал, бормотал молитвы. Педро и Хуан устроились в сарае при церкви, рядом с лошадьми — Педро сказал, что так надежнее.

Диего думал о детях.

Шестеро. Самому младшему — семь. Самой старшей — двенадцать. Где они сейчас? Что с ними делают? Живы ли вообще?

Он вспомнил корзину, найденную в кустах. Детскую корзину с обрывками тряпок. Девочка носила в нее ягоды, может быть, цветы. А теперь корзина валялась под дождем, а девочка...

Диего сжал кулаки.

— Не спишь? — раздался тихий голос.

Мануэль сидел на лавке, глядя на него в темноте.

— Не спится.

— Думаешь о них?

— Да.

Мануэль помолчал, потом встал, подошел к окну. Встал рядом, тоже глядя на улицу.

— Я видел много смертей, — сказал он тихо. — На войне, в подвалах, на площадях. Но дети... дети всегда хуже.

— Ты пытал детей?

— Нет. — Мануэль покачал головой. — Никогда. И не буду. Это мой предел. Взрослых — сколько угодно. Детей — нет.

Диего посмотрел на него. В темноте лица было не разглядеть, только силуэт.

— Ты удивлен? — спросил Мануэль.

— Наверное.

— Я тоже человек, Диего. Не зверь. Просто делаю работу, которую другие делать не хотят.

Они замолчали.

Дождь стихал. Где-то далеко прокричал петух — хоть и ночь, а кричит, чует что-то.

— Завтра найдем их, — сказал Диего.

— Найдем, — согласился Мануэль. — Или умрем.

— Оптимист.

— Реалист. Ты видел следы. Их много. Если они не захотят отдавать детей просто так — будет бой.

— У нас Педро и Хуан.

— У них — пока не знаем точно, но следов много.

Диего промолчал. Мануэль был прав.

— Иди спать, — сказал Мануэль. — Завтра нужны силы.

Диего кивнул, отошел от окна, лег на лавку.

Сон пришел не сразу, но пришел.

Утро встретило их мокрым туманом.

Он лежал на полях, на домах, на деревьях — густой, молочный, скрывающий все в двух шагах. Пахло сыростью, прелой листвой и дымом из труб.

Педро уже был на ногах. Он стоял у церковной ограды и смотрел на лес, которого не было видно.

— Хорошо, — сказал он, когда Диего подошел.

— Что хорошо?

— Туман. Нас не увидят, пока близко не подойдем.

— И мы их не увидим.

— И мы их не увидим. Но уши есть, чутье есть. Прорвемся.

Хуан принес завтрак — похлебку, хлеб, воду. Ели молча, быстро.

Отец Бартоломео вышел проводить их, мелко крестясь и бормоча молитвы.

— Господь с вами, ваши преподобия. Спасите детей. Спасите, Христа ради.

— Спасем, — ответил Диего. — Вы здесь сидите и никуда не выходите. Если к вечеру не вернемся — шлите гонца в Толедо.

— Пошлю, ваше преподобие. Обязательно пошлю.

Они вышли в туман.

Тропу нашли сразу.

Мануэль вел, внимательно вглядываясь в землю. Туман мешал, но следы были глубокие, четкие — телега оставила колеи, люди натоптали.

— Не прячутся, — сказал он. — Или уверены, что их не найдут, или им все равно.

— Или ловушка, — добавил Педро.

— Или ловушка.

Они шли молча. Лес вокруг был тихий, мокрый, неприветливый. Ветки хлестали по лицу, вода текла за шиворот, ноги скользили по грязи.

Хуан шел замыкающим, то и дело оглядываясь. Меч он держал в руке, готовый к любому шороху.

Через час лес начал редеть.

— Близко, — сказал Мануэль. — Следы свежее. Вчера здесь проходили.

Он остановился, прислушался.

Диего тоже замер.

Где-то впереди, сквозь туман, слышались голоса. Неразборчивые, глухие, но явно людские. И запах дыма — лагерь был рядом.

— Они, — одними губами сказал Педро.

— Сколько?

— Не пойму. Много.

— Человек двенадцать-пятнадцать, — тихо сказал Мануэль, прислушавшись. — Может, чуть больше.

Диего переглянулся с Педро. Пятнадцать против четверых — с такими раскладами старый солдат сталкивался не раз.

Мануэль показал знаками: он и Педро пойдут вперед, разведают. Диего и Хуан — ждут здесь, под прикрытием кустов.

Диего кивнул.

Они исчезли в тумане — бесшумно, как тени.

Минуты тянулись бесконечно.

Хуан стоял рядом, тяжело дыша. Руки его дрожали.

— Страшно? — шепотом спросил Диего.

— Страшно, — честно ответил Хуан. — А вам?

— Мне тоже.

— А чего вы боитесь?

— Что не успеем.

Хуан кивнул, понял.

В тумане возникла фигура. Педро.

— Там лагерь, — сказал он тихо. — Человек двенадцать. Может, тринадцать. Шатры, костры, дети.

— Дети живы?

— Живы. Я видел троих. Сидят у костра, связанные. Остальные, наверное, в шатрах.

— Стража?

— Есть. Четверо по краям ходят, с копьями. Остальные у костров, кто спит, кто жрет. Туман помогает.

Диего посмотрел на Педро.

— Сколько нас?

— Четверо. Против двенадцати.

— А если подкрасться?

— Можно. Если тихо. Снимем стражу, потом в лагерь. Но если поднимут шум — задавят числом.

Диего думал секунду. Потом сказал:

— Другого выхода нет. Если уйдем за подмогой, они снимутся и уйдут. И детей увезут. Навсегда.

Педро кивнул.

— Я знал, что ты так скажешь.

Он повернулся к Хуану.

— Ты, парень, держись рядом. Мечом махать умеешь — маши. Если что — прикрывай сеньора.

— Понял, — выдохнул Хуан.

Мануэль подошел бесшумно.

— Стражу беру я, — сказал он. — Тихо.

— А если не получится тихо?

— Тогда будет шумно.

Читатель, вероятно, думает, что наши герои — вымышленные гипертрофированные супермены, способные в одиночку разогнать толпу врагов. Но история средневековых войн знает немало примеров, когда горстка профессионалов обращала в бегство многократно превосходящего по численности противника.

Взять хотя бы битву при Висбю 1361 года, что случилась без малого за сто пятьдесят лет до нашего повествования. Датский король Вальдемар Аттердаг высадился на Готланде с армией профессиональных наемников — людей, для которых война была ремеслом. Против него вышло ополчение готландских крестьян — по разным оценкам, от полутора до двух тысяч человек. У крестьян было оружие, были доспехи, было даже отчаяние. У наемников было другое — умение, выучка и холодная расчетливость.

Результат: 1700 убитых ополченцев и всего 300 датчан. Почти шесть к одному. Археологи, раскопавшие братские могилы под стенами Висбю, нашли черепа, пробитые стрелами сверху — это стрельба "навесом", тактика, которой ополченцев никто не учил. Нашли пластинчатые доспехи на останках крестьян — богатые, но бесполезные в неумелых руках. Нашли кости стариков и подростков — треть армии состояла из тех, кого в профессионалы не взяли бы никогда.

Или вот другой случай, хоть и случившийся позже, но хорошо иллюстрирующий разницу между бойцом и человеком с оружием. В шестнадцатом веке, уже после нашего времени, тридцать восемь испанских идальго на галеоне "Сантьяго" несколько часов отбивались от полутора тысяч японских ронинов — самураев без господина. Тридцать восемь против тысячи пятисот. И выжили. Потому что они были профессионалами, для которых бой — работа, а ронины — хоть и воины, но разобщенные, неорганизованные, не знающие, как действовать против строя.

Педро был таким профессионалом. Тридцать лет в седле, десятки стычек, плен, побег — он стоил дюжины бандитов, которые привыкли воровать детей, а не драться с равными.

Мануэль был еще страшнее. Десять лет полевым лекарем, где он не только лечил, но и видел, как умирают, как убивают, как нужно бить, чтобы убить наверняка. А потом десять лет в подвалах, где он изучил тело человека до последней косточки, до последнего сухожилия. Он знал, куда ткнуть ножом, чтобы враг упал замертво, и куда — чтобы только потерял сознание. Он знал, как стоять, как двигаться, как дышать в бою.

Хуан был молод, горяч и глуп. Но он был силен, предан и прикрывал спину.

Диего... Диего был слабым звеном. Он не умел драться, не умел убивать. Но он умел думать. И он знал, зачем они здесь.

Туман скрывал их до самого последнего момента.

Диего видел, как Мануэль подобрался к первому стражнику — со спины, бесшумно, как кошка. Короткое движение — и человек осел на землю без звука. Нож вошел точно между ребер, в сердце — Мануэль знал, куда бить.

Второй стоял в десяти шагах, прислонившись к дереву, копье воткнуто в землю рядом. Мануэль подобрался сбоку, закрытый туманом. Удар — и второй осел рядом с первым.

Третий что-то почуял. Может, хрустнула ветка, может, тень мелькнула. Он обернулся, открыл рот для крика — но Педро уже был рядом. Удар рукоятью меча в висок — и готово. Не убил, но вырубил надолго.

Четвертый оказался самым внимательным. Он услышал возню, рванулся с копьем наперевес. Педро встретил его мечом, отбил копье, рубанул по шее. Брызнула кровь, и четвертый упал, заливая землю.

Четверо стражников упали, не успев издать ни звука. Но последний успел — его предсмертный хрип был громким.

В лагере зашевелились.

Диего и Хуан вбежали в лагерь следом за Мануэлем и Педро.

Дальше все смешалось.

Из шатров выскакивали полусонные бандиты, хватали оружие, орали. Педро рубился как бешеный — его меч мелькал в тумане, оставляя кровавые росчерки. Он двигался экономно, без лишних движений — шаг, удар, шаг, удар. Каждое движение стоило жизни одному из нападавших.

Мануэль был страшен. Он не рубился, как Педро, — он танцевал. Уклон, короткий выпад ножом, враг падает. Шаг в сторону, еще выпад, еще труп. Он не тратил силы на замахи — только точные, смертельные уколы в горло, в глаз, под ребра. Его нож входил в тело и выходил, оставляя за собой тишину.

Хуан прикрывал Диего. Он принял на себя удар здоровенного детины с топором, отбил его щитом, ответил мечом, разрубил противнику плечо. Тот заорал, выронил топор, и Хуан добил его, ударив в грудь.

Диего рванул к детям.

Трое — у костра, связанные, с перепуганными глазами. Еще двое — в шатре. И еще один — маленький, лет семи, сидел в углу и плакал, закрыв голову руками.

— Живы! — крикнул Диего. — Все живы!

Сзади гремел бой. Крики, звон стали, проклятия. Кто-то из бандитов пытался бежать, кто-то отбивался, кто-то уже лежал без движения.

Диего резал веревки, хватал детей, тащил в сторону леса.

— Бегите! В лес, прячьтесь! Там, за деревьями, ждите!

Они бежали — босые, грязные, перепуганные, но живые. Старшая девочка тащила за руку младшего мальчика, тот спотыкался, падал, но вставал и бежал дальше.

Диего обернулся.

Бой затихал.

Педро стоял над последним из нападавших, вытирая меч о его же одежду. Вокруг валялись тела — кто-то еще шевелился, кто-то уже затих. Мануэль переходил от одного к другому, коротко проверял, жив ли, и если жив — добивал. Без жалости, без эмоций. Работа.

Хуан сидел на земле, держась за плечо — кровь текла между пальцев обильно, заливая рубаху. Но он был жив.

— Все, — сказал Педро, подходя. — Готовы.

— Сколько их было?

— Тринадцать. Теперь меньше.

— Сколько наших?

— Хуан ранен. У меня царапина. Мануэль цел.

Диего посмотрел на детей, на своих людей, на лагерь, полный тел. Тринадцать бандитов. Четверо против тринадцати. И они победили.

— Живые есть? — спросил он. — Нам нужен кто-то живой.

— Есть один, — Мануэль кивнул в сторону. — Я его оглушил, не убил. Тот самый, что, видать, главный тут.

— Хорошо.

Мануэль подошел к пленному. Тот лежал на земле, без сознания. Мануэль наклонился, проверил пульс, потом выпрямился и оглядел поляну.

— Помогите, — сказал он Педро. — Надо подготовить.

Педро крякнул, но подошел. Вдвоем они подтащили пленного к толстому дереву на краю поляны. Мануэль достал из сумки веревку — тонкую, но крепкую, явно не простую бечевку.

— Руки за спину, — скомандовал он. — Ноги вместе. И вот так...

Он привязал пленного к дереву так, что тот оказался сидящим на земле, но с заломленными назад руками и притянутыми к стволу ногами. Поза была неестественная, неудобная — даже в беспамятстве человек морщился.

— Зачем так? — спросил Диего.

— Чтобы, когда очнется, сразу понял, что дело плохо, — ответил Мануэль. — И чтобы дергаться не мог. Руки за спиной — не убежишь. Ноги привязаны — не встанешь.

Он достал нож, одним движением разрезал рубаху пленного, обнажив грудь и плечи.

— Это зачем?

— Холодно. Он очнется, замерзнет. А холод — тоже способ разговорить. Не главный, но вспомогательный.

Диего смотрел, как Мануэль деловито осматривает пленного, проверяет пульс, дыхание, зрачки. Как будто не человека готовил к допросу, а инструмент настраивал.

— Ты уверен, что он выживет?

Мануэль усмехнулся.

— Если я не хочу, чтобы человек умер, он не умрет. Я свое дело знаю.

Он достал из сумки еще одну веревку, обмотал вокруг шеи пленного — не туго, но так, чтобы чувствовалось.

— А это?

— Если дергаться начнет, затянется. Не сильно, но неприятно. Лишний стимул сидеть смирно.

Диего отошел к Хуану.

Рана выглядела скверно — глубокая, длинная, кровь хлестала. Педро уже перетянул плечо повыше раны, чтобы остановить кровь, но Хуан бледнел на глазах.

— Мануэль! Сюда!

Мануэль подбежал, оценил рану одним взглядом.

— Хорошо, что не в живот. Здесь я тебя вытащу. Педро, тащи мою сумку и воду. Диего, держи его.

Педро принес котелок с водой, которую грели для похлебки. Мануэль достал иглу, нитки, ножницы, какие-то склянки.

— Огонь, — сказал Диего. — Подержи иглу над огнем. И нитки тоже.

— Зачем?

— Чтобы убить заразу. Если грязной иглой шить, рана загноится.

Мануэль посмотрел на него с интересом, но спорить не стал. Подержал иглу над пламенем костра, потом опустил в кипяток. Нитки тоже прополоскал.

— Теперь можно?

— Теперь можно.

Мануэль работал быстро и уверенно. Хуан стонал, но терпел. Диего держал его за здоровую руку, шептал что-то ободряющее.

— Держи его крепче, — сказал Мануэль.

Диего держал.

Когда последний стежок был сделан, Мануэль перевязал рану чистой тряпкой, смоченной в каком-то своем растворе.

— Все. Теперь будет жить. Повезло тебе, парень. Игла чистая, рана неглубокая. Неделя — и встанешь.

— Спасибо, — выдохнул Хуан.

— Меня благодари. И сеньора Диего. Это он про огонь подсказал. Я бы и не подумал.

Хуан посмотрел на Диего с уважением.

— Спасибо, сеньор.

— Не за что. Ты меня прикрыл, я тебя — чем мог.

Пленный очнулся, когда солнце уже поднялось высоко.

Он дернулся, понял, что связан, увидел Мануэля с ножом в руках — и замер.

— Будешь говорить? — спросил Мануэль буднично.

— Пошел ты...

Мануэль вздохнул, подошел, что-то сделал с пальцем пленного. Тот заорал.

— Я спрошу еще раз. Будешь говорить?

Через десять минут пленный рассказал все.

— Как зовут?

— Блас.

— Откуда?

— Из Валенсии.

— Кто заказчик?

— Не знаю... человек из Толедо... высокий, худой, пальцы длинные...

— Как платил?

— Золотом. Вперед.

— Куда детей везли?

— К побережью. К Валенсии. Там корабли. Османы.

— Сколько партий уже отправили?

— Три. Эта четвертая.

— Сколько детей в каждой?

— По пять-шесть.

Диего слушал и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость.

— Имена сообщников?

— На побережье... есть люди... я не знаю их имен... они приходят, забирают товар...

— Товар? Детей называешь товаром?

Блас промолчал.

Диего посмотрел на Мануэля. Тот кивнул — похоже, пленник не врал.

— Свяжи его покрепче. В Толедо отвезем.

Мануэль проверил узлы, подтянул, где нужно.

— До Толедо доедет. Если, конечно, по дороге дергаться не будет. А если будет... — он усмехнулся, — я ему быстро объясню, что не надо.

Туман рассеивался. Солнце пробивалось сквозь облака.

Диего думал о том, что сегодня они сделали главное. И о том, что профессионалы всегда сильнее любителей. Педро, Мануэль, Хуан — они стоили дюжины таких, как Блас. Потому что они умели убивать. А бандиты умели только воровать.

— Сеньор, — сказал Хуан, поравнявшись с ним. — А вы откуда про огонь знаете? Я никогда не слышал, чтобы иглы калили.

— Из книг, — ответил Диего. — В одной книге читал.

— Вы много книг читали, да?

— Много.

— А меня не научили. Я только по-складам немного...

— Научу, если хочешь.

Хуан просиял.

— Правда?

— Правда. Но сначала доберемся до Толедо и вылечим твою руку.

Хуан закивал, забыв про боль.

Глава 27. Правда

Утро после боя выдалось холодным и ясным.

Диего продрог за ночь — костер прогорел, а плащ Бенито хоть и грел, но не спасал от сырости, тянувшей от земли. Он сидел у тлеющих углей, смотрел, как просыпается лагерь.

Дети спали в шатре, сбившись в кучу, как котята. Хуан лежал у костра, перевязанная рука покоилась на груди, лицо во сне было спокойным. Педро караулил пленного — сидел на поваленном дереве, точил нож и поглядывал на связанного.

Мануэль уже не спал. Он возился у костра, раздувал угли, ставил воду для отвара.

— Проснулся? — спросил он, увидев Диего.

— Да. Не спалось.

— Привыкай. В поле всегда так. То холод, то страх, то мысли.

Диего подошел к костру, протянул руки к теплу.

— Что дальше?

— Дальше — допрос. По-настоящему. Вчера он говорил со страху, сегодня будет говорить обдуманно. Или молчать.

— Думаешь, будет молчать?

— Посмотрим. Я умею развязывать языки.

Мануэль говорил спокойно, буднично, как о погоде или о еде. Диего уже привык к этому, но каждый раз внутри что-то сжималось.

— Только сначала покормим детей и отправим их в деревню, — сказал Мануэль. — Им не надо на это смотреть.

— Согласен.

Солнце поднялось над лесом, разгоняя туман.

Дети проснулись от запаха еды — Мануэль сварил похлебку, нарезал хлеба. Они ели жадно, обжигаясь, но видно было, как к ним возвращаются силы.

Старшая девочка, Мария, та самая, чью корзину нашли на поляне, подошла к Диего.

— Дяденька, а мы домой поедем?

— Поедете. Сегодня же.

— А тот дядька, — она кивнула в сторону пленного, — его убьют?

Диего замялся.

— Не знаю. Это решит суд.

— Он плохой, — твердо сказала девочка. — Он нас бил. И говорил, что мы теперь ничьи.

Диего положил руку ей на голову.

— Теперь вы свои. А его больше никто не тронет.

— А если его не убьют, он опять придет?

— Не придет. Мы проследим.

Девочка кивнула и отошла к остальным.

Педро, слышавший разговор, усмехнулся.

— Умная девчонка. Все понимает.

— Это страшно, — сказал Диего. — Когда дети такое понимают.

— Страшно, — согласился Педро. — Но такова жизнь.

Пленного звали Блас.

Он был из Валенсии, из бедной семьи, с детства работал в порту, грузил корабли. Потом связался с дурной компанией, попал в тюрьму, оттуда вышел уже готовым на всё.

— За деньги — хоть душу дьяволу, — сказал он, когда Мануэль начал разговор. — А здесь платили хорошо.

— Сколько?

— За ребенка — пять золотых. За партию — тридцать. Нам на пятерых.

— На пятерых? — переспросил Диего. — Вы что, шайка?

— Ватага. Я старший был. Мне приказывали — я людям говорил.

— Кто приказывал?

— Не знаю. Человек приходил. Высокий, худой, говорит тихо. Из Толедо, кажется. Платил всегда вперед.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— Из Толедо?

— Ну да. Я по говору понял. У вас там говор особый.

— Как выглядел?

— Не разглядел. Всегда в плаще, капюшон глубоко. Только руки видел — длинные пальцы, чистые. Не наши руки.

— Благородный?

— Может, и благородный. Или лекарь. У лекарей такие руки.

Мануэль при этих словах насторожился.

— Лекарь? — переспросил он.

— Ну, или писарь. Кто ж их разберет.

Диего и Мануэль переглянулись. В голове у обоих мелькнула одна и та же мысль.

— Где вы встречались?

— В лесу, за деревней. Он приходил, деньги приносил, говорил, куда детей везти. Мы везли до побережья, там передавали другим.

— Другим? Кому?

— Не знаю. Там тоже свои люди. Мы до берега — и назад. Дальше не наше дело.

Диего слушал и понимал, что это только верхушка. Где-то там, выше, сидит кто-то, кто управляет всей сетью.

— А в окрестностях деревни у вас были тайники? — спросил он. — Места, где прятались, где хранили припасы?

Блас замялся.

— Были... пещера есть в овраге, за лесом. Там мы прятались, пока детей не соберем. И припасы там держали.

— Далеко?

— С полверсты отсюда. Я покажу.

Пещера оказалась глубокой, сухой, с низким входом, прикрытым кустами.

Внутри пахло сыростью и прелым сеном. У стен — тюки с припасами, мешки с крупой, бочонки с водой. В углу — охапка соломы, на которой явно кто-то спал.

— Здесь ночевали? — спросил Диего.

— Бывало, — кивнул Блас. — Когда за детьми шли, здесь ждали темноты.

— А детей сюда приводили?

— Нет. Детей сразу в лагерь, подальше. Здесь близко к деревне, могли найти.

Мануэль осматривал пещеру внимательно, как всегда. Заглянул во все углы, перерыл припасы, нашел несколько старых тряпок, пустую бутылку, обрывки веревок.

— Здесь долго жили, — сказал он. — Не одну ночь.

— Надо забрать всё, — сказал Диего. — Припасы в деревню, остальное — как улики.

Педро крякнул.

— Опять тащить. Ладно, Хуан, хоть рука у тебя больная, а работать придется.

— Я здоровый, — обиделся Хуан. — Я одной рукой справлюсь.

— Вот и посмотрим.

К вечеру пещера была пуста. Припасы перевезли в деревню — для крестьян это было настоящее богатство после долгих месяцев страха. Дети сидели в доме старосты, их кормили, поили, обнимали родные.

Плача было много. И благодарностей.

Диего стоял на околице и смотрел на заходящее солнце.

— Сделали дело, — сказал подошедший Педро.

— Сделали.

— Теперь пленного в Толедо. И дело с концом.

— Не с концом, — покачал головой Диего. — Это только начало. Там кто-то сверху есть. Из Толедо.

Педро помрачнел.

— Думаешь?

— Знаю. Блас сказал.

— Блас много чего скажет, лишь бы шкуру спасти.

— Он не врал. Я видел.

Педро вздохнул.

— Ну, значит, будем и дальше работать.

Они замолчали.

Наутро двинулись в обратный путь.

Дети остались — их накормили, напоили, обещали беречь. Бласа, связанного по рукам и ногам, приторочили к мулу, сверху посадили Хуана с больной рукой, чтобы следил.

Дорога до Толедо заняла два дня.

В город въехали на закате. Стражники у ворот косились на пленного, но пропустили — узнали Диего.

— Прямо в канцелярию? — спросил Педро.

— Прямо. Его преподобие ждет.

В канцелярии было тихо.

Брат Хиль сидел на своем месте и что-то переписывал при свете масляной лампы. Увидев Диего, поднял голову.

— Вернулись?

— Вернулись.

— Живые?

— Как видишь.

Хиль усмехнулся.

— Великий инквизитор у себя. Велел привести пленного сразу.

— Понял.

Пленного завели во двор, привязали к столбу. Мануэль остался с ним — мало ли что. Педро и Хуан пошли отдыхать.

Диего постучал в дверь кабинета.

— Войдите.

Торквемада сидел за столом. Перед ним лежали бумаги, горели свечи. Он выглядел усталым, но глаза были живыми, цепкими.

— Рассказывай.

Диего рассказал всё. Про следы, про лагерь, про бой, про детей, про пещеру, про Бласа и про человека из Толедо с длинными пальцами.

Великий инквизитор слушал молча, не перебивая.

— Человек из Толедо, — повторил он, когда Диего закончил. — Это плохо.

— Почему?

— Потому что значит — свои. Кто-то из наших, из горожан, из знати, из купцов. Кто-то, кому можно доверять, а нельзя.

Он встал, подошел к окну.

— Пленного надо допросить. По-настоящему.

— Мануэль готов.

— Мануэль пусть отдыхает. Завтра с утра начнем. А сегодня... сегодня ты будешь смотреть.

Диего замер.

— Смотреть?

— Ты должен знать, как это делается. Ты теперь не просто писец, не просто полевой следователь. Ты — часть Святой канцелярии. А это значит, что ты должен видеть всё. И принимать это.

Диего молчал.

— Не бойся, — сказал Торквемада. — Ты не будешь делать. Ты будешь смотреть. И учиться.

— Хорошо.

— Иди. Завтра на рассвете — в подвал.

Диего вышел.

В коридоре его ждал Мануэль.

— Ну что?

— Завтра... завтра я смотрю.

Мануэль кивнул.

— Привыкай. Это наша работа.

Они разошлись.

Утро следующего дня Диего запомнил на всю жизнь.

Подвал встретил их холодом и сыростью. Горели факелы, пахло кровью и железом. Блас был привязан к деревянному столбу, руки за спиной, ноги в колодках. Глаза его бегали, но рот был плотно сжат.

Мануэль готовил инструменты. Спокойно, методично, как всегда. Рядом стоял писец — брат Хуан, тот самый, что записывал показания в прошлых делах. Он сидел на скамье у стены, разложив перед собой бумагу, перья, чернильницу.

Торквемада сидел рядом.

— Начинай, — сказал он.

Мануэль начал.

Он не спешил. Сначала говорил — тихо, ровно, объяснял Бласу, что его ждет, если он не скажет правду. Потом показал инструменты — каждый называл, объяснял, для чего служит.

Блас побледнел, но молчал.

Потом Мануэль приступил к делу.

Диего смотрел и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Но он стоял. Смотрел. Запоминал.

Писец скрипел пером, записывая каждое слово.

Через час Блас заговорил.

Он рассказал всё, что знал. Про человека из Толедо, про встречи в лесу, про деньги, про маршруты, про имена тех, кто ждал на побережье. Много имен, много деталей. Голос его срывался, он плакал, но говорил — говорил всё, потому что понял: молчание стоит дороже.

Мануэль слушал и кивал.

Писец записывал.

Диего стоял у стены и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Навсегда.

Когда всё кончилось, Бласа отвязали. Он не мог стоять — двое стражников подхватили его под руки и потащили прочь. Ноги волочились по каменному полу, оставляя темные следы.

Торквемада подошел к Диего.

— Ты держался хорошо.

— Спасибо.

— Теперь иди. Отдохни. Завтра будет казнь.

— Я должен быть?

— Должен.

Диего кивнул и вышел.

Наверху светило солнце. Обычное солнце, обычный день.

Но для Диего ничего уже не было обычным.

Он прислонился к стене, закрыл глаза.

В ушах все еще звучали крики.

Глава 28. Казнь

Ночь после допроса Диего не спал.

Он лежал на лежанке в своей келье, смотрел в потолок и слушал, как за стенами шумит ночной Толедо. Где-то пели пьяные, где-то лаяли собаки, где-то плакал ребенок. Обычные звуки обычного города.

Но в ушах стояло другое — крики Бласа, скрип пера писца, спокойный голос Мануэля, объясняющего, что он сейчас сделает.

Диего повернулся на бок, закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали картины одна страшнее другой.

Я знал, куда иду, — думал он. — Знал, чем здесь занимаются. Но знать — не значит видеть.

Он вспомнил свою прошлую жизнь. Там тоже были допросы, но другие. С адвокатами, с протоколами, с правом на молчание. Там следователь не мог ударить подследственного — это называлось "недозволенные методы".

Здесь это называлось "работа".

— Не спишь? — раздался тихий голос от двери.

Диего вздрогнул. Мануэль стоял на пороге, прислонившись к косяку. В темноте его лица было не разглядеть, только силуэт.

— Не спится.

— Думаешь о сегодняшнем?

— Да.

Мануэль помолчал, потом вошел, сел на край лежанки.

— Я тоже не спал после первого раза. И после второго. И после третьего. А потом привык.

— Как можно к такому привыкнуть?

— Никак. Просто перестаешь думать. Делаешь работу и не думаешь. Иначе сойдешь с ума.

Диего посмотрел на него.

— А ты сошел?

Мануэль усмехнулся.

— Наверное. Но это не мешает мне жить.

Они замолчали.

— Завтра казнь, — сказал Мануэль. — Ты пойдешь?

— Великий инквизитор велел.

— Правильно. Ты должен видеть всё до конца. Не только допрос, но и результат. Тогда поймешь, зачем мы это делаем.

— Затем, что они заслужили?

— Затем, что других нет. Если мы не будем их казнить, они будут убивать дальше. Детей, взрослых, всех. А мы — стена. Кровь на стене не должна тебя пугать. Пугает, когда стены нет.

Диего промолчал.

Мануэль встал.

— Иди спать. Завтра трудный день.

Он вышел.

Диего остался один. Под утро он забылся тяжелым сном без сновидений.

Утро было серым и холодным.

Диего оделся, вышел во двор. Там уже собирались люди — familiares, монахи, писцы. Все были одеты по-праздничному, но лица были мрачными.

— Сеньор, — окликнул его Хуан. Он стоял у коновязи, перевязанная рука висела на перевязи, но сам он был бодр. — Вы тоже на казнь?

— Тоже.

— А мне Педро велел не ходить. Говорит, рана свежая, еще хуже будет. А я хочу посмотреть.

— Не ходи, — сказал Диего. — Педро прав.

Хуан вздохнул, но спорить не стал.

Подошел Педро. Он был при полном параде — чистая куртка, начищенный меч, даже сапоги блестели.

— Готов? — спросил он.

— Готов.

— Тогда идем. Его преподобие уже на площади.

Они вышли из канцелярии.

Площадь перед собором была заполнена народом. Люди стояли плотной толпой, глазели на помост, на котором возвышалась конструкция из бревен — костер.

Диего смотрел и не верил своим глазам.

— Столько людей?

— А ты думал, казнь — это развлечение, — усмехнулся Педро. — Сюда приходят семьями. Детей приводят, чтобы знали, что бывает с преступниками.

— Детей?

— А что? Пусть видят. Зато потом не воруют, не убивают.

Диего промолчал. В его прошлой жизни детей старались оградить от подобных зрелищ. Здесь это было нормой.

Они прошли сквозь толпу к помосту. Там уже стояли Торквемада, несколько священников, Мануэль и стражники.

Бласа вывели из подвала канцелярии.

Он шел с трудом — вчерашний допрос дал о себе знать. Ноги волочились, голову он держал опущенной. На нем была белая рубаха — специально, чтобы лучше было видно.

Толпа загудела. Кто-то крикнул:

— Смерть детоторговцу!

— На костер его!

Блас вздрогнул, но не поднял головы.

Его подвели к столбу, привязали цепями. Вокруг сложили дрова — сухие, смолистые, чтобы горели хорошо.

Торквемада поднял руку. Толпа затихла.

— Приговором Святой канцелярии, — начал он громко, чтобы слышали все, — Блас, сын Хуана, из Валенсии, признан виновным в похищении детей с целью продажи их неверным. За это злодеяние он приговаривается к смерти через сожжение.

Толпа взревела.

Священник подошел к Бласу с крестом. Тот поцеловал его, что-то прошептал.

Палач — не Мануэль, а другой, специальный для казней — поднес факел к дровам.

Пламя вспыхнуло сразу. Сухое дерево занялось быстро, огонь побежал вверх, к ногам привязанного.

Блас закричал.

Диего смотрел.

Он заставил себя смотреть. Не отворачиваться, не закрывать глаза. Смотреть, как горит человек.

Рядом стоял Мануэль. Лицо его было спокойным, бесстрастным.

— Ты как? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал.

— Нормально, — ответил Диего.

— Врешь.

— Знаю.

Они стояли и смотрели.

Крики стихли быстро — дым сделал свое дело. Пламя взметнулось высоко, закрывая тело.

Диего стоял и думал о том, что это только начало. Что таких казней будет много. Что он сам будет подписывать приговоры. Что он уже подписал этот — своим расследованием.

Я хотел справедливости, — думал он. — Я ее получил.

Когда все кончилось, толпа начала расходиться. Люди обсуждали казнь, смеялись, торговались с разносчиками. Обычный день.

Диего повернулся и пошел прочь.

— Стой, — окликнул его Торквемада.

Диего остановился.

— Ты молодец, — сказал великий инквизитор. — Держался хорошо.

— Спасибо.

— Теперь знаешь, как это бывает. Завтра приходи — будет новое дело.

— Какое?

— Найдем. Иди отдыхай.

Диего кивнул и пошел.

По дороге его догнал Педро.

— Ну как?

— Нормально.

— Не ври. Я видел твое лицо.

— И что ты видел?

— Что ты человек, — сказал Педро. — Это хорошо. Плохо, когда перестаешь быть человеком.

Они дошли до канцелярии.

Диего зашел в свою келью, сел на лежанку.

В голове было пусто.

Только запах дыма.

Глава 29. После

Диего не помнил, как добрался до кельи.

Он очнулся на лежанке, глядя в каменный потолок. За окном было уже темно — значит, прошло несколько часов. Или не несколько? Он потерял счет времени.

Запах дыма все еще чувствовался. В волосах, в одежде, в ноздрях.

Он сел, потер лицо ладонями. Руки дрожали.

— Очухался? — раздался голос от двери.

Мануэль сидел на пороге, прислонившись к косяку. В руках у него была кружка с чем-то горячим.

— Сколько я проспал?

— Не спал ты. Лежал с открытыми глазами. Я заходил три раза — ты не отвечал. Думал, совсем плохо.

Диего промолчал.

— На, пей, — Мануэль протянул кружку. — Отвар. Силы вернет.

— Тот же, что в прошлый раз?

— Тот же. Он от всего помогает. От ран, от усталости, от... от мыслей.

Диего взял кружку, сделал глоток. Горький, травяной, горячий. Тепло разлилось по телу.

— Ты как сам? — спросил Мануэль.

— Не знаю.

— Это нормально. Первый раз всегда так. Я после первой казни три дня не ел. Все казалось, что руки пахнут дымом.

— А сейчас?

— А сейчас не кажется. Потому что знаю: это был не я. Это был приговор. Я только исполнитель.

— Но ты же пытал его вчера.

— Пытал. — Мануэль кивнул спокойно. — И что? Если бы не я, он бы молчал. И другие дети погибли бы. Десятки, сотни. А так — мы знаем имена, знаем маршруты, знаем, что в Толедо есть заказчик. Теперь будем искать.

— Это оправдание?

— Это работа. Ты следователь, Диего. Ты должен понимать: иногда без боли нельзя добыть правду. Люди не говорят просто так. Особенно такие, как Блас.

Диего допил отвар, поставил кружку.

— А заказчик? Мы будем его искать?

— Будем. Его преподобие уже дал задание. Завтра начнем.

— С чего?

— С того, что Блас рассказал. Человек из Толедо, высокий, худой, длинные пальцы. Говорит тихо. Платит золотом. Где таких искать?

— Везде.

— Вот именно. Но сузим круг. Кто мог знать про детей? Кто мог связаться с такими, как Блас? Кто имеет выход на побережье, на корабли, на Османов?

Диего задумался.

— Купцы. Те, кто торгует с востоком.

— Умно. Еще?

— Знать. У них деньги, связи, возможность нанимать людей.

— Хорошо. Еще?

— Церковники? — Диего поморщился. — Нет, вряд ли.

— Почему?

— Слишком рискованно. Если поймают — не просто казнь, а позор на всю церковь.

— Правильно мыслишь. Значит, купцы и знать. Будем проверять.

Мануэль встал.

— Иди умойся. От тебя дымом разит. И поешь. Хуан уже похлебку сварил, тебя ждет.

— Хуан? Как его рука?

— Заживает. Твой совет с огнем помог. Рана чистая, гноя нет. Через неделю сниму швы.

— Хорошо.

Мануэль вышел.

Диего посидел еще минуту, потом встал и пошел во двор.

Во дворе было тихо. Только из конюшни доносилось фырканье лошадей да голос Бенито, который ворчал на кого-то.

Хуан сидел у костра, помешивал в котелке. Увидев Диего, заулыбался.

— Сеньор! Идите, похлебка готова! Педро сказал, вы сегодня не ели.

— Не ел, — согласился Диего.

Он сел у костра, взял миску. Похлебка была горячей, наваристой — Хуан старался.

— Как рука? — спросил Диего.

— Болит, — честно ответил Хуан. — Но Мануэль сказал, что заживет хорошо. Иголки ваши... ну, которые огнем... он говорит, так все делать надо. Я теперь всем буду говорить.

— Кому?

— Ну, солдатам. Чтоб знали. Если ранят — иглу сначала прокалить.

Диего усмехнулся.

— Добрая слава пойдет. Сеньор Диего, который иглы калит.

— Пусть идет, — Хуан пожал плечами. — Главное, чтобы помогало.

Подошел Педро, сел рядом, налил себе похлебки.

— Очухался?

— Очухался.

— Это хорошо. А то я думал, придется тебя отливать.

— Чем?

— Водой. Или вином. Неважно.

Педро хлебал похлебку, громко чавкая. Диего смотрел на него и думал, как легко этот человек принимает жизнь. Война, плен, ранения, смерти — всё как должное.

— Педро, — спросил он. — Ты много казней видел?

— Много. Сотни.

— И как ты к ним относишься?

— Как к работе, — просто ответил Педро. — Преступник должен быть наказан. Если его не наказать, он будет делать дальше. А если делать дальше — пострадают другие. Я за других.

— А если ошиблись?

— Если ошиблись — значит, плохо работали следователи. — Педро посмотрел на Диего. — Ты хорошо работал. Он виновен. Я знаю.

— Откуда?

— Я воевал. Я видел, как люди убивают. У них глаза другие. У Бласа были такие глаза. Он бы и дальше убивал.

Диего промолчал.

Они ели молча. Костер потрескивал, искры летели в темное небо.

Утром Диего проснулся от колоколов.

Впервые за долгое время он выспался. Спал без снов, провалившись в темноту, как в яму.

Он умылся, оделся и пошел в канцелярию.

Брат Хиль уже сидел на своем месте. Увидев Диего, кивнул.

— Выглядишь лучше, чем вчера.

— А что вчера?

— Бледный был, как смерть. Хуан заходил, говорил, ты на казни был. Я сразу понял.

— Ты тоже был на первой казни?

— Был. — Хиль отложил перо. — Тридцать лет назад. До сих пор помню. Старуху сжигали за колдовство. А она не колдовала — просто травы собирала, как твоя Мария.

— И что?

— А ничего. Тогда иначе думали. Я молодой был, верил, что инквизиция не ошибается. Теперь знаю — ошибается. Часто.

Диего посмотрел на него.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знал. Ты теперь следователь. От тебя зависит, кто пойдет на костер, а кто нет. Не ошибайся.

— Я стараюсь.

— Старайся. А если ошибешься — живи с этим. Как я живу.

Он снова взял перо и уткнулся в бумаги.

Диего постоял минуту, потом пошел к Торквемаде.

В кабинете великого инквизитора горели свечи, хотя утро было светлым. Торквемада сидел за столом, перед ним лежали бумаги — показания Бласа, списки имен, карты.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Читай.

Диего сел, взял бумаги.

Это был список. Имена, названия, даты. Те, кто ждал детей на побережье. Те, кто платил. Те, кто организовывал.

— Здесь два десятка человек, — сказал Диего.

— Двадцать три. И это только те, кого Блас знал. А есть еще те, кто выше.

— Выше?

— Заказчик из Толедо. Тот самый, с длинными пальцами. Он — ключ. Если найдем его — найдем всю сеть.

— Где искать?

— Пока не знаю. Блас дал приметы, но их мало. Высокий, худой, длинные пальцы, тихий голос, говорит по-кастильски чисто, без акцента. Может быть купцом, может — дворянином, может — кем угодно.

— И что делать?

— Искать. Тихо, осторожно. Никого не спугнуть. Если он узнает, что мы ищем — скроется. Или убьет всех, кто может на него выйти.

Диего кивнул.

— С чего начнем?

— С купцов. Тех, кто торгует с востоком. У них есть связи на побережье, есть деньги, есть причины не любить церковь. Составь список. Педро поможет — он многих знает.

— Хорошо.

— И еще. — Торквемада поднял голову. — Будь осторожен. Если этот человек так долго оставался незамеченным, значит, он умен и хитер. Один неверный шаг — и все.

— Я понял.

— Иди. И помни: мы не просто ищем преступника. Мы ищем того, кто продавал детей. Это хуже убийцы.

Диего вышел.

В коридоре его ждал Мануэль.

— Новое дело?

— Новое. Ищем заказчика.

— Я с тобой.

— Ты же палач, а не сыщик.

— Я все сразу, — усмехнулся Мануэль. — И палач, и лекарь, и сыщик, если надо. Пойдем.

Они вышли во двор.

Солнце уже поднялось высоко, обещая теплый день.

Диего смотрел на небо и думал о том, что вчера на этом солнце сгорел человек.

Сегодня они будут искать того, кто его послал.

Круг замыкался.

Глава 30. След

Список купцов Толедо оказался длиннее, чем Диего предполагал.

Брат Хиль принес три толстых фолианта — налоговые книги, торговые реестры, списки гильдий. Все это нужно было перебрать, выискивая тех, кто имел связи с побережьем, кто торговал с востоком, кто мог позволить себе нанимать людей для грязной работы.

— Это на неделю, — сказал Диего, глядя на стопки.

— На две, — поправил Хиль. — Если будешь работать по ночам.

Диего вздохнул и взялся за первый том.

Чтение средневековых налоговых книг было занятием не для слабонервных. Плохие чернила, неразборчивые почерки, сокращения, которые понимал только сам писец. Имена мелькали одно за другим — Педро Гарсия, Хуан Лопес, Мигель Санчес... Десятки, сотни, тысячи.

Педро-солдат сидел рядом и помогал, чем мог. Он не умел читать, но знал многих купцов в лицо.

— Вот этого знаю, — говорил он, тыча пальцем в имя. — Торгует вином. Честный вроде.

— А этого?

— Этого не знаю. Имя слышал, но не встречал.

Так они продвигались страница за страницей.

Мануэль ушел по своим делам — сказал, что проверит старые связи, может, кто-то из его "клиентов" знает что-то полезное. Хуан сидел в углу, перебирал травы для отваров — рука заживала, но работать в полную силу он еще не мог.

К вечеру первого дня Диего выписал два десятка имен — тех, кто подходил по основным признакам: торговали с побережьем, имели дело с оружием или дорогими товарами, были достаточно богаты, чтобы нанимать людей.

— Много, — сказал Педро, глядя на список. — Двадцать человек. Это ж всех проверить надо.

— Проверим. По одному.

— А если тот, кто нам нужен, не в списке?

— Тогда начнем сначала.

Педро усмехнулся.

— Упрямый ты, сеньор. Это хорошо.

Наутро они начали обход.

Первый в списке — дон Альваро Мендес, торговец шелком. Богатый дом в центре города, слуги, жена в дорогих одеждах. Диего представился как сборщик пожертвований для церкви — легенда, которую придумал Торквемада.

Дон Альваро принял их любезно, угостил вином, пожертвовал монету. Никаких подозрений.

— Руки у него толстые, короткие, — сказал Педро, когда они вышли. — Не наши.

— Точно.

Второй — Педро Гомес, торговец кожей. Жил скромнее, но тоже богато. Руки — обычные, мозолистые от работы. Голос громкий, басистый. Не подходит.

Третий — Франсиско Руис. Торговал оружием. Высокий, худой, длинные пальцы. Диего насторожился.

— Сеньор Руис, — начал он осторожно. — Мы собираем пожертвования на церковь Санта-Мария...

— Проходите, — перебил Руис. Голос у него был тихий, спокойный. — Я всегда рад помочь церкви.

Диего слушал, смотрел на руки, на лицо. Все совпадало. Но что-то было не так.

— Вы давно торгуете? — спросил он.

— Двадцать лет. Сын отца дело продолжает.

— А с побережьем работаете?

— Бывает. Иногда заказы из Валенсии приходят.

Диего кивнул. Сердце билось чаще.

— Спасибо, сеньор Руис. Вот, возьмите благословение.

Они вышли.

— Он? — спросил Педро.

— Похож. Но не уверен.

— Что делать?

— Надо проверить. Где он был три месяца назад, когда пропали дети. С кем встречался.

— Как проверишь?

— Спросим у соседей. У слуг. У конкурентов.

Педро покачал головой.

— Долгая работа.

— Долгая, но нужная.

Следующие три дня они провели в тени дома Руиса.

Педро сидел в таверне напротив, делал вид, что пьет, а сам смотрел, кто входит и выходит. Диего ходил по соседям, расспрашивал о Руисе — осторожно, не вызывая подозрений.

Картина складывалась странная.

Руис был уважаемым купцом. Жил тихо, не скандалил, в церковь ходил регулярно. Жена, двое детей, слуги. Ничего подозрительного.

Но один из слуг, мальчишка лет пятнадцати, проболтался.

— Сеньор Руис иногда уезжает, — сказал он, когда Диего угостил его монетой. — На несколько дней. Говорит, по делам.

— Куда?

— Не знаю. Никому не говорит. Даже сеньора не знает.

— А когда последний раз уезжал?

Мальчишка задумался.

— Месяца два назад. Да, точно. Тогда дети в Навалькарнеро пропадали, мы слышали.

Диего переглянулся с Педро.

— Совпадение? — спросил тот.

— Не знаю. Но проверить надо.

Вернувшись в канцелярию, они доложили Торквемаде.

— Руис, — повторил великий инквизитор. — Франсиско Руис. Я знаю этого человека. Он жертвовал на церковь. Много.

— Это ничего не значит, — сказал Диего.

— Знаю. Но это значит, что у него есть связи. Высокие связи.

— И что делать?

— Продолжать наблюдение. Но осторожно. Если он почует слежку — все.

Диего кивнул.

— Я сам за ним послежу.

— Нет. Ты слишком заметен. Пусть Педро и Хуан. А ты работай с бумагами. Ищи связи, имена. Проверь его торговые книги, найди, с кем он имел дело, кто мог быть посредником.

— А если он платил наличными?

— Наличными — значит, золотом. Откуда у него золото? Ищи в записях крупные сделки. Ищи, кому он продавал оружие. Может, найдешь что-то подозрительное.

Диего кивнул и отправился в архив.

Через три дня он нашел.

В торговых книгах Руиса была странная запись. Полгода назад он продал крупную партию оружия — мечи, копья, арбалеты. Покупатель не указан, только пометка: "особый заказ".

— Особый заказ, — повторил Диего вслух. — Это кому же?

Хиль заглянул через плечо.

— Может, знати. Или церкви. Или тем, кто не хочет светиться.

— А если тем, кто ловит детей?

— Тогда это наш след.

Диего перелистнул дальше. Через месяц после этой сделки Руис занял крупную сумму у ростовщика — сто золотых. Зачем купцу, который только что получил деньги за оружие, занимать?

— Странно, — сказал он Хилю.

— Что?

— Продал оружие, получил деньги, но через месяц занимает у ростовщика. Куда делись деньги?

— Может, заплатил кому-то. Тайно.

— Точно.

Диего закрыл книгу.

— Кажется, мы его нашли.

Он доложил Торквемаде.

— Долг ростовщику, — задумался тот. — Это интересно. Значит, деньги ушли быстро. Кому? Бласу и его людям.

— Сто золотых — много. За шесть детей?

— За шесть — много. Но если это была часть платы, аванс... Тогда может быть.

Великий инквизитор встал.

— Надо брать этого ростовщика. Тихо, без шума. И пытать. Он скажет, кто занимал и зачем.

— А если не знает?

— Знает. Ростовщики все знают. Они помнят каждую монету.

Диего кивнул.

— Когда начинаем?

— Завтра на рассвете. Возьми Мануэля и Педро. И тихо. Если Руис узнает — он сбежит.

— Понял.

Диего вышел.

Завтра начинался новый этап.

Глава 31. Ростовщик

Утро застало Диего уже на ногах.

Он не спал почти всю ночь — ворочался, думал о Руисе, о детях, о Бласе, который теперь лежал в земле. Или не лежал — его сожгли, и пепел развеяли. Диего не знал, что делают с телами казненных. Наверное, закапывают где-то за городом, в безымянных ямах, чтобы никто не мог молиться на их могилах.

Мысли путались. С одной стороны — справедливость. Блас получил по заслугам. С другой — Диего видел, как горит человек. Видел, как дым поднимается к небу. Видел, как толпа ликует. И не мог отделаться от вопроса: имеет ли кто-то право так поступать с другим человеком, даже если тот виноват?

— Готов? — спросил Мануэль, появляясь в дверях.

— Готов.

Мануэль посмотрел на него внимательно.

— Плохо выглядишь.

— Не спал.

— Я знаю. Но сегодня надо работать. Ростовщик не ждет.

Диего кивнул, поднялся. Тело ломило от усталости, но это было привычно.

— Педро уже во дворе, — сказал Мануэль. — Хуан тоже, хотя я велел ему сидеть. Рука еще не зажила.

— Он пойдет?

— Сказал, что пойдет. Упрямый, как все молодые. И как все дураки.

Диего усмехнулся. Хуан действительно был упрям — в хорошем смысле. Такие люди не бросают своих, даже с раненой рукой.

Они вышли во двор.

Педро сидел на скамье, точил меч — привычное занятие, от которого он никогда не отказывался. Увидев их, кивнул.

— Ростовщика брать будем?

— Будем.

— Знаю я этого. Самуэль бен Иегуда. Живет в еврейском квартале. Богатый, говорят. Но не кичится.

— Еврей? — переспросил Диего.

— А что? — Педро пожал плечами. — У них деньги водились всегда. И дают в долг под проценты — это у них разрешено. Христианам нельзя, а им можно. Удобно для всех.

Диего знал это. Церковь запрещала ростовщичество, считая его грехом. Но деньги нужны были всем — королям, купцам, дворянам. И евреи выполняли эту работу, за что их ненавидели и одновременно использовали.

— Он опасен?

— Ростовщик? — Педро усмехнулся. — Нет. Охраны у него нет, живет скромно, в долг дает под расписки. Главное — тихо взять, чтобы соседи не всполошились. А то начнут кричать, что христиане евреев обижают. А нам скандалы не нужны.

— Тихо так тихо.

Хуан подошел, перевязанная рука висела на перевязи, но сам он был бодр.

— Я готов, сеньор.

— Рука как?

— Болит, но терпимо. Мануэль сказал, что через неделю снимет швы.

— Следи за собой. Если станет хуже — сразу скажи.

— Скажу, сеньор.

Они вышли.

Еврейский квартал находился на окраине Толедо, за старой стеной, которая отделяла его от христианской части города. Когда-то здесь была отдельная крепость, потом стена обветшала, но граница осталась.

Узкие улочки, высокие дома, прижатые друг к другу так плотно, что солнце почти не проникало на мостовые. Запах пряностей, жареного лука, старой кожи и еще чего-то неуловимого — может быть, самой истории, которая текла здесь совсем иначе, чем в других частях города.

Люди здесь были одеты иначе — длинные одежды, странные шапки, обязательные нашивки, по которым можно было узнать еврея. Они говорили иначе — смесь испанского с каким-то другим языком, гортанным и быстрым. Даже пахло здесь иначе — пряностями, которые не продавались в христианских лавках.

Диего шел и чувствовал себя чужим. В прошлой жизни он бывал в еврейских кварталах разных городов, но там это была туристическая экзотика, музей под открытым небом. Здесь — реальность, где люди живут, рождаются, умирают, боятся и надеются.

Прохожие косились на них, но близко не подходили. Форма Святой канцелярии действовала безотказно — даже те, кто не знал, кто именно перед ними, чувствовали опасность.

Дом Самуэля бен Иегуды стоял в глубине квартала, за высоким забором из камня. Не богато, но крепко. Дверь дубовая, с железными засовами, способная выдержать не один удар.

Педро постучал.

Долго никто не открывал. Потом засов лязгнул, и в щели показалось лицо — старик с длинной седой бородой и умными глазами, в которых застыл страх. Такие лица Диего видел много раз — лица людей, которые боятся всего: стука в дверь, ночных визитов, громких голосов.

— Кто такие?

— От Святой канцелярии, — сказал Диего, стараясь говорить спокойно. — Откройте. Нам нужно поговорить.

Старик побледнел, но дверь открыл.

— Проходите. Только тихо, ради Бога. Соседи увидят — слухи пойдут.

Они вошли.

Внутри было чисто, бедно, но уютно. Пахло свежеиспеченным хлебом, сушеными травами и воском. В углу горела свеча в подсвечнике, на столе лежала раскрытая книга — на непонятном языке, с буквами, похожими на закорючки.

— Самуэль бен Иегуда?

— Я, — старик поклонился. — Чем могу служить? Я всегда честно плачу налоги, ни в чем не замешан...

— Мы не по этому поводу, — перебил Диего. — Садитесь. Разговор есть.

Старик сел на скамью, сжав руки на коленях. Они дрожали.

Диего сел напротив, жестом предложил остальным оставаться у двери — чтобы не давить на старика своим присутствием.

— Нам нужна информация. О ваших должниках.

Самуэль вздохнул, покачал головой.

— Я не могу... это тайна. Мои клиенты доверяют мне, приходят годами... Если я выдам их, кто придет ко мне завтра?

— Ваши клиенты похищают детей, — жестко сказал Диего. — И продают их в рабство османам. Детей, Самуэль. Маленьких детей. Если вы будете молчать — станете соучастником.

Старик побледнел еще сильнее. Губы его задрожали.

— Дети? Я не знал... я ничего не знал... я думал, они честные купцы... торговцы...

— Расскажите, кто брал у вас деньги. Крупные суммы. В последние полгода.

Самуэль задумался. Руки его тряслись так, что он спрятал их под стол.

— Брали многие... купцы, дворяне, даже священники иногда... Но крупные? Полгода назад Франсиско Руис брал. Сто золотых. Сказал, на расширение дела, на новую партию оружия.

Диего переглянулся с Мануэлем. Руис.

— Руис? Тот самый, торговец оружием?

— Да. Я его знаю давно. Он всегда платит вовремя, никогда не задерживает. Хороший клиент.

— А еще кто? Крупные суммы.

Самуэль задумался, морща лоб.

— Еще... не знаю. Был один человек, имя не назвал. Тоже просил сто золотых. Месяца три назад.

Диего насторожился.

— Как выглядел?

— Высокий, худой, в плаще с капюшоном. Лица не видел — капюшон глубокий, тень падала. Но руки... руки длинные, пальцы тонкие, как у музыканта. Голос тихий, спокойный.

— Он?

— Похоже, — кивнул Мануэль.

— Что он говорил?

— Сказал, что деньги нужны для торговли. Я спросил имя — не сказал. Тогда я отказал. Без имени не даю. Это закон.

— И он ушел?

— Ушел. Больше не приходил. Я думал, нашел где-то еще.

Диего задумался. Если это тот самый заказчик, значит, он искал деньги, но не нашел здесь. Или нашел у кого-то другого.

— А Руис? Он платит исправно?

— Платит. Каждый месяц по пять золотых. Уже полгода платит.

— А вы не знаете, откуда у него деньги на выплату? Он же занял сто, а отдает пять в месяц — это почти два года платить. Прибыль большая должна быть.

Самуэль пожал плечами.

— Не знаю. Говорят, торговля у него идет хорошо. Оружие всегда нужно. Сейчас вон война с маврами кончилась, но все равно люди дерутся. Мечи не ржавеют.

Диего кивнул.

— А расписки у вас есть? От Руиса?

— Есть, конечно. Я все храню.

— Покажите.

Самуэль встал, подошел к сундуку в углу, долго возился с ключами, наконец открыл. Достал стопку бумаг, перевязанных бечевкой, протянул Диего.

Диего просмотрел. Аккуратные записи, даты, суммы, подписи. Все чинно, все по правилам.

— Можно это забрать?

Самуэль замялся.

— Это мое... доказательства...

— Вернем. После того, как найдем преступника.

Старик вздохнул, махнул рукой.

— Забирайте. Мне уже все равно. Если узнают, что я помог инквизиции, меня свои же убьют.

— Не узнают. Мы будем молчать.

Диего встал.

— Спасибо, Самуэль. Вы нам очень помогли.

— А мне ничего не будет? — спросил старик с надеждой.

— Не будет, — твердо сказал Диего. — Если будете молчать о нашем разговоре. И если вспомните что-то еще — сразу сообщите в канцелярию. Тихо, через записку.

— Сообщу. Обязательно сообщу. Только не говорите никому, что я помогал.

— Не скажем.

Они вышли.

На улице Педро присвистнул.

— Значит, Руис?

— Похоже на то. И тот второй — заказчик. Высокий, худой, длинные пальцы.

— Блас его описывал, — напомнил Мануэль. — Тот самый.

— Он. Теперь у нас есть доказательства.

Диего посмотрел на стопку бумаг в руках.

— В канцелярию. К его преподобию.

В канцелярии Торквемада выслушал их молча, рассматривая расписки.

— Руис, — повторил великий инквизитор. — Франсиско Руис. Я знаю этого человека. Он жертвовал на церковь. Много.

— Это ничего не значит, — сказал Диего.

— Знаю. Но это значит, что у него есть связи. Высокие связи.

— Теперь у нас есть доказательства, — Диего указал на расписки. — Долг ростовщику, странные сделки, связи с неизвестным заказчиком. Этого достаточно?

Торквемада помолчал, потом кивнул.

— Достаточно. Берите Руиса. Сегодня же.

— Прямо сейчас?

— Чем быстрее, тем лучше. Если он почует, что мы близко, может сбежать.

Диего встал.

— Мы готовы.

— Возьмите Мануэля, Педро, Хуана. И двух солдат из канцелярии — на всякий случай. Если Руис будет сопротивляться, вы должны быть готовы.

— Понял.

— Иди. И помни: живым. Живой скажет больше, чем мертвый.

Диего кивнул и вышел.

Во дворе его ждали свои.

— Ну что? — спросил Педро.

— Берем Руиса. Сейчас.

Хуан улыбнулся.

— Наконец-то!

Мануэль молча поправил сумку с инструментами.

Они вышли.

Глава 32. Побег

Дом Руиса находился в богатом квартале, недалеко от собора. Двухэтажный, каменный, с крепкими ставнями и железной дверью. Добротный дом зажиточного купца.

Диего остановился напротив, оглядывая фасад. Солнце уже поднялось высоко, на улице было людно — торговцы, служанки, дети. Не лучшее место для штурма, но ждать нельзя.

— Как действуем? — спросил Педро.

— Тихо. Подходим, стучим. Если открывает — берем. Если нет — ломаем.

— А если там люди?

— Людей не трогаем. Нам нужен только Руис.

Они переглянулись и двинулись к двери.

Педро постучал. Никто не открыл.

Постучал еще раз, сильнее. Снова тишина.

— Странно, — сказал Хуан. — Слуга говорил, что он редко уходит надолго. Всегда дома к вечеру, но и днем обычно здесь.

— Может, ушел по делам?

— А может, почуял неладное?

Диего толкнул дверь. Она была заперта.

— Ломаем, — сказал он. — Его преподобие простит.

Педро и Хуан навалились плечом. Дверь затрещала, но устояла. Со второго раза слетела с петель, грохнув о каменный пол прихожей.

Внутри было пусто.

Не просто пусто — брошено в спешке. Сундуки открыты, вещи разбросаны по полу, на столе стояла недопитая кружка с вином и надкусанный хлеб.

— Ушел, — сказал Мануэль, оглядывая комнату. — Недавно. Вино еще не выдохлось, хлеб свежий. Сегодня утром еще был здесь.

— Как он узнал?

— Может, не узнал, а просто почуял. Такие люди всегда чувствуют опасность. Или слуга предупредил.

Диего выругался — впервые за долгое время. Громко, смачно, как когда-то в своей прошлой жизни.

— Искать! Вокруг! Может, соседи видели, куда он пошел. Может, следы остались.

Они выбежали на улицу.

Соседка — старая женщина, сидевшая у окна с вязанием — долго не хотела говорить, но монета развязала язык.

— Уехал он, — сказала она, оглядываясь. — Утром, еще затемно. С двумя слугами, на лошадях. Сказал, по делам в Севилью.

— В Севилью?

— Да. А куда еще? У него там родня, кажется, или партнеры по торговле. Он часто туда ездил.

— Один?

— Нет, с теми двумя. И скарб какой-то взял, сундуки. Я видела, как грузили.

Диего сжал кулаки.

— Ушел. Опередил нас.

— Не опередил, — сказал Мануэль. — У него фора в полдня. Мы нагоним.

— Как?

— По следам. По деньгам. По связям. По тому, куда он мог податься. Севилья большой город, но не бесконечный.

— А если он не в Севилью?

— Тогда в другое место. Будем искать.

Диего посмотрел на пустой дом, на распахнутую дверь, на разбросанные вещи.

— Обыщите дом еще раз. Может, оставил что-то — бумаги, письма, записи.

Они вернулись внутрь.

В спальне, под матрасом, Хуан нашел небольшой сундучок. Внутри — стопка писем, перевязанных лентой, и несколько золотых монет.

Диего развязал ленту, пробежал глазами первое письмо.

— Что там? — спросил Педро.

— Счета. Долги. Имена. — Диего перелистнул несколько страниц. — Вот. Здесь есть имя. Тот самый человек, что приходил к ростовщику.

— Кто?

— Не указано. Просто "Х". Но написано: "Получено сто золотых от Х. За детей. Остальное после доставки".

— Значит, он платил, — сказал Мануэль. — Руис был только посредником.

— Похоже на то.

Диего продолжил читать.

В одном из писем было указано место: "Встреча в Севилье, на постоялом дворе "Золотой лев". Через месяц".

— Севилья, — сказал Диего. — Он поехал в Севилью.

— Или там его ждет заказчик, — добавил Мануэль.

— Значит, едем в Севилью.

Педро присвистнул.

— Далеко. Три дня пути, если не больше.

— Значит, три дня. Собирайтесь. Выезжаем завтра с утра.

— А сегодня?

— А сегодня идем к его преподобию. Докладывать. И готовиться.

Они вышли из дома, оставив дверь распахнутой.

Солнце стояло высоко. День только начинался.

Впереди была дорога.

Глава 33. В Севилью

Утро следующего дня застало Диего уже в седле.

Он поднялся затемно — сам, без помощи Мануэля. Тело за последние месяцы привыкло к нагрузкам, и даже после бессонной ночи он чувствовал себя сносно.

Во дворе его уже ждали.

Педро сидел на своей лошади, поигрывая поводьями. Хуан возился с мулами — два здоровенных животных стояли смирно, пока он проверял вьюки. Мануэль, как всегда, был готов первым — его лошадь уже стояла оседланной, а сам он неторопливо проверял свою неизменную сумку.

— Явился, — сказал Педро вместо приветствия. — А мы уж думали, ты решил еще поспать.

— Я никогда не решаю поспать, — ответил Диего, подъезжая. — Просто собирался.

— Собрался? — Педро усмехнулся. — Ты три раза проверял, все ли взял. Я видел.

Диего промолчал. Старый солдат был прав — он действительно перепроверял вещи несколько раз. Слишком многое зависело от этой поездки.

Бенито вышел из конюшни, неся в руках два небольших свертка.

— Сеньор, — сказал он, протягивая свертки Диего. — Вот, возьмите. На дорогу. Сухари, вяленое мясо. И флягу с вином — не воду же вам пить всю дорогу.

— Спасибо, Бенито.

— Не за что. Вы людей спасаете. А я что? Я только лошадей да припасы...

Он махнул рукой и ушел в конюшню.

Диего приторочил свертки к седлу и только сейчас заметил, как ловко это сделано — специальные ремни, крючки, кармашки. В его прошлой жизни вещи просто кидали в багажник. Здесь каждый предмет имел свое место, иначе на тряской дороге все растеряешь.

— Готовы?

— Готовы, — ответил за всех Педро.

— Тогда едем.

Они выехали со двора, когда солнце только начало подниматься над крышами Толедо.

Город просыпался. Торговцы открывали лавки, служанки тащили корзины с хлебом, дети уже бегали по улицам. Диего смотрел на все это и думал, как же по-другому все устроено. В его времени хлеб продавали в супермаркетах, завернутым в пластик. Здесь — корзины, рогожи, живые куры, которые болтались вниз головой у торговок.

— Смотри под ноги, — сказал Педро, когда лошадь Диего едва не наступила на поросенка, выскочившего из подворотни.

— Увидел.

— В городе всегда так. Живность, люди, телеги. Надо привыкать.

Диего привыкал. Каждый день.

За воротами дорога пошла на юг, через поля и редкие рощицы. Утро было прохладным, но солнце быстро поднималось, обещая жаркий день.

— Давно хотел спросить, — сказал Диего, когда они выбрались на открытое место. — Как вы ориентируетесь? Ни указателей, ни карт...

— А зачем карты? — удивился Педро. — Дорога одна. От Толедо до Севильи — по ней и езжай.

— А развилки?

— На развилках люди есть. Спросить можно. Или по солнцу, по звездам. Я тридцать лет по этим дорогам — каждый камень знаю.

— А если в незнакомое место?

— Тогда берут проводника. Или идут с караваном. В одиночку в незнакомых местах не ходят — убьют.

Диего представил, как в его времени люди ездили по навигатору, не глядя по сторонам. Здесь навигатором был опыт.

К полудню остановились на привал.

Хуан быстро развел костер — Диего снова поразился, как ловко он это делает. В его времени нужны были спички, зажигалки, розжиг. Хуан просто высек искру кресалом, подул на трут, и через минуту весело потрескивали ветки.

— Научишь? — спросил Диего.

— Чего учить? — Хуан пожал плечами. — Кресало, трут, сухая трава. Раз — и готово.

— У меня не получается.

— Потому что боишься. Надо не бояться. И руки чтобы сухие были.

Диего посмотрел на свои руки. В прошлой жизни они держали ручку, печатали на клавиатуре, подписывали протоколы. Здесь они учились держать меч, разводить огонь, чистить лошадь.

— Научись, — сказал Педро, жуя хлеб. — Пригодится. Мало ли где ночь застанет.

Они поели, напились воды из ручья и поехали дальше.

К вечеру добрались до небольшой деревни. Педро знал здесь постоялый двор — простой, но чистый.

Хозяин — толстый мужик с хитрыми глазами — встретил их на пороге.

— Проходите, проходите! Комнаты есть, ужин сварганим, лошадей в конюшню поставим.

Диего спешился и только сейчас почувствовал, как затекли ноги. Тридцать лет в прошлой жизни он ездил на машине. Здесь лошадь стала его вторым «я», но каждый раз после долгой дороги тело ныло.

— Мазь нужна? — спросил Мануэль, заметив его гримасу.

— Вечером. Сначала ужин.

В общей зале было шумно. За длинными столами сидели возчики, крестьяне, пара монахов. Пахло жареным мясом, потом и дешевым вином.

— Садитесь вон туда, — показал хозяин на свободный угол.

Они сели. Хуан заказал похлебку и хлеб.

— Слушай, — сказал Диего, обращаясь к Педро. — А почему здесь так много возчиков? Дорога оживленная?

— Торговый путь. Из Севильи везут товары в Толедо, Мадрид, дальше. Обратно — из центра на юг. Деньги крутятся.

Диего смотрел на возчиков — крепких, обветренных мужиков, которые пили вино, громко ругались и смеялись. В их мире не было фур с кондиционерами и грузоподъемностью в двадцать тонн. Были телеги, лошади и сила рук.

В углу за соседним столом сидел пожилой мужчина, держась за щеку. Лицо у него было опухшее, глаз заплыл.

— Зуб? — спросил Мануэль, заметив его страдания.

— Третий день маюсь, — простонал мужик. — Ничего не помогает. Ни примочки, ни заговоры.

Мануэль посмотрел на Диего.

— Можно помочь?

— Ты же лекарь.

— Лекарь. Но не дантист. Хотя...

Он встал, подошел к мужику.

— Дай посмотрю.

Мужик открыл рот. Мануэль заглянул, поцокал языком.

— Безнадежно. Только рвать.

— Рвать? — мужик побледнел.

— Или терпеть. Третью неделю будешь терпеть, потом сдохнешь от заражения.

Мужик задумался.

— А больно?

— Больно. Но быстро.

— Давай, — мужик махнул рукой. — Все равно помирать.

Мануэль достал из сумки инструменты — Диего уже видел их в подвале, но здесь, при свете свечей, они выглядели еще страшнее. Щипцы, крючья, ножи.

— Держи его, — сказал Мануэль Хуану.

Хуан подошел, взял мужика за плечи.

— Открой рот. Шире. Еще шире.

Мануэль засунул щипцы в рот, нащупал зуб, рванул. Мужик заорал так, что все в зале обернулись. Но через секунду Мануэль уже показывал окровавленный зуб.

— Готово. Полощи рот вином. Завтра полегчает.

Мужик сидел бледный, но счастливый.

— Спасибо, добрый человек. Сколько должен?

— Нисколько. Сочтемся.

Мужик ушел, зажимая рот тряпкой.

Диего смотрел на Мануэля.

— Ты часто так?

— Когда надо. В поле всякое бывает.

— А если бы не вышло?

— Тогда бы он умер. Но я стараюсь, чтобы выходило.

Диего вспомнил свою прошлую жизнь. Там были стоматологи с анестезией, бормашинами и рентгеном. Здесь — щипцы и сила рук.

— Ужин, — сказал Хуан, ставя на стол миски с похлебкой.

Они ели молча.

Утром выехали затемно.

— Сегодня будем проходить ущелье, — сказал Педро. — Там опасно.

— Разбойники?

— Они. Место удобное — узко, темно, не развернуться.

— Как готовиться?

— Оружие наготове. Смотреть по сторонам. И не отставать.

Они въехали в ущелье, когда солнце уже поднялось, но здесь, меж скал, царил полумрак.

Диего смотрел на камни, на кусты, на каждый подозрительный шорох. В его прошлой жизни опасность была другой — маньяки, бандиты, но в городе, при свете фонарей. Здесь опасность была простой и древней: тебя могли убить за мешок монет.

— Стой, — сказал вдруг Педро.

Все замерли.

— Слышишь?

Диего прислушался. Где-то впереди, за поворотом, раздавались голоса. Неразборчивые, но явно не мирные.

— Засада, — сказал Мануэль. — Ждут.

— Сколько?

— Не пойму. Человек пять-шесть.

— Обойти?

— Негде.

Педро посмотрел на Диего.

— Решай, командир.

Диего думал секунду. В прошлой жизни он бы вызвал подкрепление, оцепил район, действовал по плану. Здесь подкрепления не было.

— Прорываемся. Но тихо. Если получится взять их врасплох — берем.

— А если нет?

— Тогда шумно.

Они поехали вперед.

Поворот открыл картину: шестеро разбойников сидели у костра, ждали. Один заметил всадников, вскочил, заорал.

Мануэль рванул первым.

Диего не успел моргнуть, как все кончилось. Мануэль работал ножом — быстро, страшно, молча. Педро рубился мечом, Хуан прикрывал спины.

— Еще один! — крикнул Педро.

Диего увидел, как один из разбойников бросился бежать в глубь ущелья.

— Догонять?

— Нет! — крикнул Мануэль. — Он предупредит своих! Уходим!

Они пришпорили лошадей и понеслись вперед.

За спиной слышались крики, но погони не было.

— Ушли, — сказал Педро, когда ущелье кончилось. — Но теперь они знают, что мы здесь.

— И что делать?

— Ехать быстрее. И не останавливаться.

Они ехали до самой ночи.

На ночлег остановились в чистом поле.

Хуан развел костер, Мануэль перевязывал царапину на руке. Педро сидел на страже, вглядываясь в темноту.

Диего лежал на траве, смотрел на звезды. В его мире их почти не было видно из-за городской засветки. Здесь они горели ярко, близко, как будто можно достать рукой.

— Красиво, — сказал он.

— Что? — не понял Хуан.

— Звезды.

— А, звезды. Обычные. Я их каждый день вижу.

Для Хуана это было обыденностью. Для Диего — чудом.

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Глава 34. Севилья

После ночевки в чистом поле они добрались до Севильи к вечеру следующего дня.

Город показался на горизонте внезапно — сначала марево над равниной, потом белые стены, башни соборов, крыши домов, уходящие к реке. Даже издалека было видно, что это не чета Толедо — больше, богаче, шумнее.

Диего смотрел и не верил глазам. В его времени Севилья была туристическим городом с аккуратными улочками и фламенко. Здесь это был огромный средневековый муравейник, полный жизни, грязи и опасностей.

— Красиво, — сказал Хуан, привставая на стременах.

— Красиво, — согласился Педро. — И опасно. В больших городах свои порядки.

— Ты бывал здесь? — спросил Диего.

— Бывал. Лет десять назад. Тогда здесь было неспокойно — банды, воры, продажные стражники. Сейчас, говорят, почище, но всё равно.

— А порт?

— Порт — самое дно. Там и воры, и убийцы, и работорговцы. Если наш заказчик там — будет трудно.

Диего вспомнил рассказы Бласа. Османы, корабли, дети, которых увозят в рабство. Если заказчик связан с портом, значит, у него там могут быть люди.

— Едем, — сказал он. — Надо найти постоялый двор и местную канцелярию.

Они въехали в ворота, когда солнце уже клонилось к закату.

Севилья встретила их шумом, гамом и толчеей. Узкие улицы были забиты народом — торговцы, нищие, монахи, солдаты, женщины с корзинами, дети, бегающие под ногами. Крики, ругань, смех, плач — все смешалось в единый гул.

Диего смотрел по сторонам, пытаясь запомнить каждую деталь. Вот мальчишка лет десяти ловко стащил кошелек у зазевавшегося купца и скрылся в толпе. Вот две женщины ругались из-за корзины с рыбой, размахивая руками. Вот монах что-то проповедовал на углу, но его никто не слушал.

— Смотри под ноги, — сказал Педро, когда лошадь Диего едва не наступила на спящего нищего.

— Увидел.

— Здесь всегда так. Люди, животные, телеги. Надо привыкать.

Диего привыкал. Каждый день.

— Куда теперь? — спросил Педро, оглядываясь.

— Ищем постоялый двор. Не самый дорогой, но и не самый дешевый. Чтобы не привлекать внимания.

— Знаю такой, — сказал Мануэль. — Бывал здесь. За собором есть тихое место. Хозяин — мой старый знакомый.

— Веди.

Они поехали за Мануэлем, лавируя в толпе. Диего с удивлением заметил, что здесь, в отличие от Толедо, было много мавров — в характерных одеждах, с темной кожей, говорящих на своем языке.

— Они здесь живут? — спросил он у Педро.

— Живут. Севилья была мавританской, пока король Фердинанд не отвоевал. Многие остались, приняли христианство. Торгуют, работают. Но их не любят.

— Почему?

— Свои всегда ближе, — философски заметил Педро. — Чужаков нигде не любят.

Диего вспомнил свою прошлую жизнь. Те же проблемы, те же предрассудки. Время шло, а люди не менялись.

Постоялый двор назывался «Тихий угол» и действительно оказался тихим. Небольшое двухэтажное здание в глубине двора, конюшня, колодец, несколько скамеек под навесом. От главной улицы его отделял глухой забор, так что шум города сюда почти не доносился.

Хозяин — толстый жизнерадостный андалузец по имени Пако — узнал Мануэля и рассыпался в приветствиях.

— Мануэль! Сколько лет! А я уж думал, ты в Толедо сгинул! Заходи, заходи! Комнаты есть, лошадей поставим, ужин сварганим!

— Нам нужно тихо, Пако, — сказал Мануэль. — И незаметно.

— Все сделаем, — хозяин подмигнул. — Для тебя — что угодно.

Он окинул взглядом остальных, задержался на Диего.

— Это твой новый начальник?

— Можно и так сказать.

— Молодой, — Пако покачал головой. — Но раз Мануэль с ним — значит, стоящий.

Они разместились, привели себя в порядок и собрались в комнате Диего.

Комната была маленькой, но чистой. Две кровати, стол, табурет, распятие на стене. Диего бросил сумку на пол и сел.

— Что дальше? — спросил Педро.

— Завтра идем к местному инквизитору, — сказал Диего. — У его преподобия есть письмо. Он поможет.

— А сегодня?

— Сегодня отдыхаем. И слушаем.

— Что слушать?

— Всякое. В тавернах, на рынках, в порту. Руис мог здесь объявиться. Мог искать встречи с заказчиком. Люди болтают, если знать, как слушать.

— Я могу, — сказал Педро. — Я в тавернах свой.

— И я, — добавил Хуан. — Только... сеньор, а можно мне с Педро? Я один боюсь, вдруг чего...

— Можно. Только не влипай в истории.

— Не влипну, — пообещал Хуан, но как-то неуверенно.

— Я с тобой, — сказал Мануэль Диего. — Вдвоем безопаснее.

— Хорошо. Тогда сегодня — разведка. Завтра — официально.

Они разошлись.

Диего и Мануэль вышли в город, когда уже стемнело.

Севилья ночью была совсем другой. Улицы опустели, только редкие прохожие торопились по домам. Зато в тавернах горел свет, слышались песни, крики, звон посуды.

— Куда пойдем? — спросил Диего.

— В порт. Там самые дешевые таверны, там самые болтливые языки.

Они пошли к реке.

Порт оказался огромным — десятки кораблей у причалов, грузчики, матросы, торговцы. Пахло рыбой, смолой, потом и чем-то сладковатым — может быть, пряностями.

— Сюда, — Мануэль свернул в узкий переулок.

Таверна «Пьяный матрос» располагалась в полуподвале. Внутри было набито битком — матросы, грузчики, пара подозрительных типов в темных плащах.

Они сели за свободный стол, заказали вино.

— Слушай, — сказал Мануэль тихо. — Не смотри по сторонам. Просто слушай. Люди здесь говорят громко.

Диего прислушался.

— ...а я говорю, этот капитан жулик! Взял товар, а денег не заплатил!

— ...девчонок в этот раз мало привезли, всего троих, и те хилые...

— ...заказчик из Толедо, говорят, сам приедет, будет смотреть...

Диего насторожился.

— Слышал?

— Слышал. «Заказчик из Толедо».

— Похоже, мы не зря пришли.

Они просидели в таверне до полуночи. Подслушали еще несколько разговоров, но ничего конкретного. Кто-то говорил о детях, кто-то о кораблях, но имен не называли.

— Завтра придем снова, — сказал Мануэль, когда они вышли. — И послезавтра. Рано или поздно кто-то проговорится.

Утром Диего отправился в местную канцелярию.

Здание инквизиции в Севилье было меньше толедского, но выглядело не менее мрачно. Те же толстые стены, те же узкие окна, та же тяжелая дверь.

Его встретил сухой монах с длинным носом и вечно недовольным лицом — брат Херонимо, местный секретарь.

— Из Толедо? — переспросил он, прочитав письмо. — Редкие гости. Что нужно?

— Ищем человека. Франсиско Руис, торговец оружием. Он мог приехать в Севилью несколько дней назад.

— Руис? — Херонимо задумался. — Не слышал. Но у нас тут каждый день сотни людей. Может быть.

— Можно проверить записи? Постоялые дворы, порт, въезды?

— Можно, — нехотя согласился Херонимо. — Но это долго. У нас свои порядки.

— Я понимаю. Но дело важное. Великий инквизитор лично просил помочь.

Имя Торквемады подействовало. Херонимо вздохнул и кивнул.

— Ладно. Идем в архив.

Архив в Севилье оказался таким же, как в Толедо — пыльным, темным и бесконечным. Диего провел там весь день, перебирая записи о прибывших, списки постоялых дворов, торговые книги.

Херонимо сидел рядом и помогал, хотя без энтузиазма.

— Много у вас работы? — спросил Диего, чтобы разрядить тишину.

— Много. Еретиков хватает. Особенно среди морисков. Они крестились, а сами молятся Аллаху.

— И часто сжигаете?

— Когда как. В прошлом году — двадцать три костра. В этом — пока восемь.

Диего промолчал. Цифры были страшными.

К вечеру он нашел.

— Руис, Франсиско, — прочитал он вслух. — Прибыл в Севилью четыре дня назад. Остановился на постоялом дворе «Золотой лев».

— Тот самый, — сказал Мануэль, заглядывая через плечо. — Из письма.

— Он. Значит, мы не опоздали.

— Или опоздали. Если он уже встретился с заказчиком...

— Тогда будем искать заказчика.

Диего закрыл книгу.

— Едем в «Золотой лев».

«Золотой лев» оказался большим постоялым двором в портовом районе. Шумным, грязным, полным матросов, купцов и подозрительных личностей.

Диего и Мануэль вошли внутрь. Пахло потом, вином и рыбой. В углу какие-то люди играли в кости, громко ругаясь. Двое матросов дрались, их растаскивали.

— Хозяин! — крикнул Мануэль, подходя к стойке.

Вышел толстый мужчина в засаленном фартуке.

— Чего надо?

— Ищем человека. Франсиско Руис. Остановился у вас четыре дня назад.

Хозяин насторожился.

— А вы кто?

— Из Толедо. По делу.

— Не знаю никакого Руиса. Съехал он.

— Когда?

— Два дня назад. Утром.

— Куда?

— Не сказал. Собрал вещи и ушел.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— Один?

— С каким-то человеком. Высокий, худой, в плаще. Они вместе ушли.

— Куда, не видели?

— К порту, кажется. Я не следил.

Диего сунул хозяину монету.

— Если появится — дай знать. Мы в «Тихом углу».

— Сделаю, — хозяин спрятал монету.

Они вышли.

— В порт, — сказал Мануэль. — Значит, корабль.

— Или встреча.

— Или и то, и другое.

— Что делать?

— Искать в порту. Спрашивать. Кто-то мог видеть.

Диего посмотрел на темную воду в конце улицы.

— Идем.

Они вернулись в «Тихий угол» затемно.

Педро и Хуан уже ждали. Хуан сидел с подбитым глазом, но довольно улыбался.

— Что с тобой? — спросил Диего.

— В историю влип, — усмехнулся Педро. — Полез заступаться за девушку, получил в глаз.

— А девушка?

— Сбежала, — вздохнул Хуан. — Но я ее спас!

— От кого?

— От пьяного матроса. Он к ней приставал. Я ему сказал, чтобы отстал, а он — в меня.

— И что дальше?

— А дальше Педро подошел и матросу объяснил, что так нельзя. Матрос теперь в таверне под столом лежит.

Диего покачал головой.

— Ты бы полегче, Хуан. Мы здесь не за этим.

— Я знаю, сеньор. Но не мог же я пройти мимо.

Мануэль, молчавший до сих пор, хлопнул Хуана по плечу.

— Правильно сделал. За девушку надо заступаться.

Диего вздохнул.

— Ладно. Что узнали?

— Ничего, — сказал Педро. — В тавернах трепались про все, кроме Руиса. Похоже, он здесь не светился.

— А мы нашли след, — сказал Диего. — Он был в «Золотом льве» четыре дня назад. Ушел с высоким худым человеком в порт.

— Значит, заказчик здесь.

— Или здесь был.

— Что делать?

— Завтра с утра идем в порт. Будем искать свидетелей.

— А если не найдем?

— Найдем.

Диего посмотрел в окно. За стеклом была темнота.

Где-то там, в порту, человек с длинными пальцами готовил новый корабль с детьми.

— Мы найдем, — повторил он.

Глава 35. Встреча

Утро в Севилье началось с колоколов.

Их было много — десятки церквей, соборов, монастырей, и все звонили одновременно, перекрывая друг друга. Диего проснулся от этого грохота и несколько минут лежал, глядя в потолок.

В прошлой жизни я просыпался от будильника в телефоне, — подумал он. — Здесь — от колоколов. И от запаха.

Запах в Севилье был особенным — смесь моря, рыбы, пряностей и чего-то еще, неуловимого. Пахло Африкой, хотя до нее было еще далеко.

— Вставай, — сказал Мануэль, уже одетый. — Педро и Хуан внизу, завтракают.

Диего сел, потер лицо.

— Сколько времени?

— Уже все проспали. Солнце высоко.

— Почему не разбудил?

— Ты вчера поздно лег. Нужно было выспаться.

Диего вспомнил вчерашний день. Архив, «Золотой лев», порт. И никакого результата, кроме того, что Руис был здесь и ушел с кем-то в порт.

— Идем, — сказал он, вставая.

За завтраком они обсуждали план.

— Порт большой, — говорил Педро, жуя хлеб. — Там сотни людей, десятки кораблей. Если Руис сел на корабль — мы его уже не найдем.

— Не сел, — сказал Мануэль. — Если бы он сел, хозяин «Золотого льва» сказал бы, что он уехал. А он сказал — ушел с человеком в порт.

— Значит, они встречались в порту?

— Или пошли в порт договариваться о корабле. Это могло занять время.

— Значит, он еще здесь, — сказал Диего. — Или был здесь еще вчера.

— Был, — подтвердил Мануэль. — Надо искать.

— Как? В порту тысячи людей.

— Спрашивать. Показывать приметы. Кто-то мог видеть.

Диего вздохнул. Это было похоже на поиск иголки в стоге сена.

— Хуан, — сказал он. — Ты с нами. Педро, ты остаешься здесь. Если Руис объявится или кто-то придет с вестями — ты на месте.

— А если не объявится?

— Тогда мы вернемся к вечеру.

Они вышли.

Порт днем был еще более безумным, чем ночью.

Сотни людей сновали между складами и причалами. Грузчики тащили тюки, матросы драили палубы, торговцы кричали, расхваливая товар. Пахло рыбой, смолой, потом и деньгами.

Диего смотрел на все это и чувствовал себя муравьем в огромном муравейнике.

— С чего начнем? — спросил он.

— С таверн, — сказал Мануэль. — В порту их десятки. Матросы пьют, треплются, иногда продают информацию.

— А если Руис не пил, а просто пришел договориться?

— Тогда ищем капитанов. Тех, кто ходит в Африку или к османам.

— Как их найти?

— Спрашивать.

Они пошли по причалам.

Первый капитан, к которому они подошли — старый морской волк — только сплюнул.

— Османы? Я с этими собаками не торгую. Иди вон к тому, — он кивнул на толстого типа в дорогом плаще. — Этот на чем угодно деньги зарабатывает.

Толстый тип оказался негоциантом. Он выслушал, прищурился.

— А какое дело инквизиции до моих торговых дел?

— Ищем человека, — сказал Диего. — Франсиско Руис. Высокий, худой, торгует оружием.

— Не знаю такого, — быстро ответил негоциант. — Идите своей дорогой.

— А если я спрошу у местного инквизитора? У него есть список тех, кто торгует с неверными.

Негоциант побледнел.

— Ладно, ладно. Видел я одного. Вчера вечером. Приходил к капитану Абдулле.

— К Абдулле?

— Мавр. Торгует с Османской империей. Стоит на том конце порта, корабль «Быстрая чайка».

Диего кивнул.

— Спасибо за помощь.

Они пошли к «Быстрой чайке».

Корабль оказался небольшим двухмачтовым судном с высокой кормой. На палубе суетились матросы — темнокожие, в странных одеждах.

— Капитан Абдулла? — крикнул Мануэль.

Из каюты вышел высокий человек в чалме. Увидев монахов, нахмурился.

— Чего надо?

— Разговор есть.

— О чем?

— О человеке, который приходил к вам вчера.

Абдулла помолчал, потом кивнул.

— Заходите.

В каюте пахло кофе — Диего впервые за долгое время почувствовал этот запах. В его прошлой жизни кофе был обыденностью. Здесь он был диковинкой, которую пили только мавры.

— Садитесь, — Абдулла указал на подушки. — Кофе хотите?

— Нет, — сказал Диего. — Спасибо. Мы по делу.

— Слушаю.

— Вчера к вам приходил человек. Высокий, худой, с длинными пальцами. Кастилец.

Абдулла помрачнел.

— Был такой.

— Кто он?

— Не знаю. Не представился. Хотел купить место на корабле. До Стамбула.

— До Стамбула?

— Да. Сказал, что важное дело, что заплатит хорошо. Я отказал.

— Почему?

— Потому что у него были глаза убийцы. Я таких не вожу.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— А куда он пошел?

— Не знаю. Сказал, что найдет другой корабль.

— А с ним был кто-то? Второй человек?

— Был. Моложе, толще. Тоже кастилец. Держался позади, молчал.

— Руис, — сказал Мануэль. — Это он.

— Где их искать?

Абдулла покачал головой.

— Не знаю. В порту много кораблей. Много капитанов, которым плевать, кого везти.

— Но вы знаете, кто может согласиться?

— Знаю, — неохотно сказал Абдулла. — Есть тут один... Хуан Эскобар. Испанец, но торгует со всеми. Его корабль «Санта-Лючия» стоит в конце причала. Если кто и согласится — то он.

— Спасибо.

Диего встал.

— За кофе спасибо, — сказал он на прощание.

Абдулла усмехнулся.

— Ты первый христианин, который сказал спасибо за кофе. Обычно плюются.

— Я не обычный.

Они вышли.

«Санта-Лючия» оказалась большим кораблем с высокой осадкой. На палубе было пусто, только один матрос драил палубу.

— Где капитан? — спросил Мануэль.

— Ушел, — буркнул матрос. — С час назад.

— С кем?

— С двумя мужиками. Один высокий, тощий. Другой поплотнее.

— Куда?

— В таверну. «Золотой якорь», через улицу.

Диего рванул туда.

Таверна «Золотой якорь» была такой же, как все портовые таверны — грязной, шумной, прокуренной.

Они вбежали внутрь, огляделись.

В углу, за дальним столом, сидели трое. Капитан — здоровый детина с рыжей бородой. Руис — Диего узнал его по описанию. И третий — высокий, худой, с длинными бледными пальцами, сжимающими кружку с вином.

— Он, — сказал Мануэль.

В этот момент заказчик поднял голову и увидел их.

На одно мгновение они встретились взглядами.

И заказчик рванул к черному ходу.

— Стоять! — крикнул Диего.

Но тот уже исчез.

Руис вскочил, но Педро — откуда он взялся? — уже был рядом. Старый солдат сбил Руиса с ног и прижал коленом к полу.

— Сидеть!

Капитан поднял руки.

— Я ничего не знаю! Я просто пил!

Диего рванул к черному ходу, выскочил в переулок.

Пусто.

Заказчик исчез, как призрак.

— Черт! — Диего ударил кулаком по стене.

Мануэль подошел сзади.

— Ушел?

— Ушел.

— Но Руис у нас. Руис заговорит.

Диего посмотрел на пленного.

— Заговорит. Обязательно заговорит.

Они вернулись в таверну.

Руис сидел на полу, связанный, и смотрел на них с ужасом.

— Вы не понимаете... он убьет меня... он всех убьет...

— Не убьет, — сказал Диего. — Мы его найдем. А ты пока расскажешь все, что знаешь.

— Я не знаю...

— Узнаешь.

Мануэль достал нож.

— В таверне или в более спокойном месте? Выбирай.

Руис побледнел.

— В спокойном.

— Умный выбор.

Глава 36. Допрос

В «Тихий угол» вернулись затемно.

Руис сидел на муле, связанный по рукам и ногам, с мешком на голове. Хуан вел животное под уздцы, Педро замыкал шествие, зорко поглядывая по сторонам. Диего и Мануэль ехали впереди, готовые к любой неожиданности.

Пако встретил их у ворот.

— Ох ты ж... — только и сказал он, увидев пленника. — Мануэль, ты с ума сошел? Тащить такое в мой дом?

— Не шуми, — оборвал его Мануэль. — Комната нужна. Отдельная, в подвале, если есть.

— Подвал есть. Но там крысы...

— Крысы не страшно. Главное, чтобы никто не слышал.

Пако вздохнул, но спорить не стал. С Мануэлем он знал — лучше согласиться.

Подвал оказался сырым, темным, с земляным полом и каменными стенами. В углу валялись какие-то бочки, пахло плесенью и мышами.

— Сойдет, — сказал Мануэль, оглядываясь. — Хуан, принеси факел. Педро, стой у входа, никого не пускай.

Хуан принес факел, воткнул его в специальное кольцо на стене. Стало светлее.

Руиса сняли с мула, сдернули мешок с головы. Он щурился, оглядывался, и лицо его становилось все белее.

— Где я?

— В подвале, — спокойно ответил Мануэль. — Сейчас будем разговаривать.

— Я ничего не знаю! Я просто...

— Ты просто продавал детей, — перебил Диего. — Мы знаем. Блас все рассказал перед смертью.

Руис дернулся, но веревки держали крепко.

— Блас мертв?

— Сгорел на костре. И ты сгоришь, если не скажешь правду.

— Я скажу! Все скажу! Только не пытайте!

Мануэль усмехнулся.

— Обычно так говорят те, кто потом молчат. Поэтому давай сразу договоримся: ты говоришь правду, я не трогаю тебя инструментами. Врешь — начинаем игру.

Руис смотрел на него с ужасом.

— Кто заказчик? — спросил Диего.

— Я не знаю его имени! Честно! Он всегда приходил в плаще, с капюшоном. Я видел только руки — длинные, тонкие пальцы. И голос тихий, спокойный.

— Как вы познакомились?

— Через одного человека... в Толедо. Он сказал, что есть дело, можно заработать. Я согласился. Деньги нужны были.

— Сколько он платил?

— За каждую партию — сто золотых. Мне оставлял пятьдесят, пятьдесят — людям.

— Где встречались?

— В лесу, за Навалькарнеро. Он приносил деньги, забирал... товар.

— Детей, — жестко сказал Диего. — Называй вещи своими именами.

— Детей, — эхом повторил Руис.

— Куда их увозили?

— К побережью. К Валенсии. Там корабли.

— Османы?

— Да.

— Сколько партий ты отправил?

— Четыре. Двадцать три ребенка.

Диего сжал кулаки.

— А сегодня? В порту? Ты встречался с ним?

— Да. Он хотел договориться о новой партии. Сказал, что скоро привезут еще детей, надо готовить корабль.

— Где он сейчас?

— Не знаю! Честно, не знаю! Он всегда исчезал внезапно. Я думал, мы встретимся завтра, но...

— Где?

— В той же таверне. «Золотой якорь». В полдень.

Диего посмотрел на Мануэля.

— Завтра в полдень.

— Если он не почует опасность.

— Не почует. Он думает, что мы его упустили.

— Или думает, что мы поймали Руиса и теперь успокоились.

— Тогда завтра мы его возьмем.

Мануэль кивнул.

— А с этим что?

— Посидит пока. Если не соврал — отправим в Толедо. Если соврал...

— Если соврал — я с ним еще поговорю, — закончил Мануэль.

Руис побледнел еще сильнее.

— Я не соврал! Клянусь!

— Посмотрим.

Оли оставили Руиса в подвале. Хуан остался караулить.

Наверху Пако уже накрыл ужин.

— Ешьте, — сказал он. — Завтра новый день.

Диего смотрел в тарелку, но есть не мог.

— Ты как? — спросил Мануэль.

— Думаю.

— О чем?

— О том, что завтра мы его возьмем. Или опять упустим.

— Возьмем, — спокойно сказал Мануэль. — На этот раз возьмем.

Глава 37. Засада

Утро в Севилье началось с тумана.

Он пришел с реки — густой, молочный, окутал порт так, что в трех шагах ничего не было видно. Диего стоял у окна в «Тихом углу» и смотрел на эту белую стену. В голове прокручивались варианты, планы, возможные развития событий.

— Хорошая погода, — сказал подошедший Мануэль.

— Для чего?

— Для засады. И для побега. Смотря с какой стороны посмотреть.

Диего кивнул. Вчерашний допрос Руиса дал им главное — место и время встречи. «Золотой якорь», полдень. Но будет ли заказчик так глуп, чтобы прийти туда после того, как Руис исчез?

— Он не придет, — сказал Диего вслух.

Мануэль поднял бровь.

— Почему?

— Потому что он не дурак. Руис пропал — значит, что-то пошло не так. Заказчик будет ждать, наблюдать, проверять.

— И что ты предлагаешь?

Диего задумался. В прошлой жизни он проводил десятки операций по захвату. Там были наружное наблюдение, прослушка, засады, легенды. Здесь ничего этого не было. Только мозги и опыт.

— Мы не пойдем в «Золотой якорь», — сказал он наконец.

— А куда?

— Сначала — к Абдулле. Тому мавру, который отказался везти заказчика.

— Зачем?

— Затем, что заказчик теперь будет искать другой корабль. А Абдулла — самый известный капитан, который торгует с османами. Если заказчик захочет убраться из Испании, он придет к нему.

— А если нет?

— Тогда будем думать дальше.

Они вышли в туман.

Абдулла встретил их настороженно. Увидев монахов, он нахмурился, но впустил в каюту.

— Опять вы? — спросил он. — Я уже все сказал.

— Знаю, — ответил Диего. — Но теперь дело другое. Тот человек, который приходил к вам, — заказчик. Мы ищем его.

— Ищете — ищите. Я при чем?

— При том, что он захочет уехать. Быстро. И вы — один из немногих, кто может его увезти.

Абдулла помолчал, поглаживая бороду.

— Допустим. И что вы хотите?

— Чтобы вы согласились.

— Согласился? — Абдулла усмехнулся. — Ты предлагаешь мне стать приманкой?

— Да.

Мавр задумался. Потом посмотрел на Мануэля.

— А ты что скажешь?

— Скажу, что он прав, — ответил Мануэль. — Заказчик умен и осторожен. В таверну он не пойдет — почует засаду. А к тебе — может. Если ты не будешь выглядеть подозрительно.

— И что мне делать?

— Ждать его здесь, — сказал Диего. — Когда он придет, поговори с ним, согласись на его условия. А потом дай нам знак.

— Какой знак?

— Вывеси белую тряпку на мачте. Мы будем рядом.

Абдулла долго молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. Сделаю. Но если он убьет меня...

— Не убьет. Ты ему нужен.

Они вышли от Абдуллы и растворились в тумане.

Остаток дня они провели в порту, наблюдая. Педро и Хуан сидели в разных тавернах, слушали разговоры. Мануэль и Диего обошли десятки кораблей, расспрашивая матросов.

К вечеру Педро принес новость.

— В «Золотом якоре» был какой-то тип, — сказал он. — Спрашивал про капитана Эскобара. Того самого, с которым Руис встречался.

— Когда?

— Часа три назад. Посидел, выпил, ушел.

— Один?

— Один. Но я за ним проследил. Он пошел в сторону порта, к кораблям.

— К каким?

— Не знаю. Я потерял его в толпе.

Диего выругался.

— Значит, он уже ищет. И нашел кого-то.

— Или найдет завтра.

— У нас мало времени.

Ночь прошла тревожно.

Утром туман рассеялся. Солнце заливало порт ярким светом.

Диего и Мануэль снова пришли к Абдулле. Белой тряпки на мачте не было.

— Не приходил? — спросил Диего.

— Нет, — ответил мавр. — Но я слышал, что Эскобар вчера долго говорил с каким-то человеком. А сегодня его корабль готовится к отплытию.

— К отплытию?

— Да. Уходит сегодня вечером. В Стамбул.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— Он там. На корабле Эскобара.

— Или придет туда вечером.

— Мы не можем ждать вечера. Если он уже на корабле, к вечеру они выйдут в море.

— Тогда надо брать сейчас.

— Как? У нас нет ни ордера, ни официальных бумаг. Только подозрения.

— Значит, будем действовать без бумаг.

Они побежали к «Санта-Лючии».

Корабль Эскобара стоял у причала, готовый к отплытию. Паруса были подняты, на палубе суетились матросы. Сходни еще не убрали — значит, кто-то мог сойти на берег.

— Стойте, — сказал Диего. — Если мы ворвемся, он может сбежать. Или его убьют свои же, чтобы не выдавал.

— Что предлагаешь?

— Я пойду один. Как купец, который хочет договориться о перевозке товара.

— А если он узнает тебя? Вы виделись вчера в таверне.

— Вчера было темно, и я сидел в углу. Он меня не разглядел. К тому же, он видел монаха, а я сейчас без рясы.

Диего скинул рясу, оставшись в простой крестьянской одежде, которую позаимствовал у Пако.

Мануэль сомневался, но спорить не стал.

— Мы будем рядом. Если что — кричи.

Диего поднялся на корабль.

— Капитан Эскобар? — спросил он у матроса.

— В каюте. А ты кто?

— Купец. Дело есть.

Матрос пропустил.

Диего постучал в дверь каюты.

— Войдите.

Он вошел.

В каюте сидел капитан с рыжей бородой — тот самый, что пил в таверне. А в углу, на скамье, сидел человек в темном плаще. Лица не видно, но руки — длинные, бледные пальцы — Диего узнал сразу.

— Чего надо? — спросил капитан.

— Товар нужно перевезти. До Стамбула. Заплачу хорошо.

— Какой товар?

— Особый. — Диего сделал шаг ближе. — Дети.

Человек в углу дернулся.

— Кто ты? — спросил капитан, насторожившись.

— Тот, кто ищет этого человека, — Диего кивнул в угол. — Он заказчик. Торгует детьми.

Человек вскочил.

— Ложь! Я не знаю его!

— А Руис знает. И Блас знал, перед смертью.

Человек рванул к двери, но Диего перекрыл путь.

— Не торопись.

— Капитан! — закричал человек. — Этот человек сумасшедший! Вышвырните его!

Капитан встал, но в этот момент дверь открылась.

На пороге стояли Мануэль, Педро и Хуан.

— Руки за спину, — сказал Мануэль.

Человек попятился, но бежать было некуда.

— Кто вы такие? — спросил капитан. — Это мой корабль!

— Святая канцелярия, — ответил Педро. — А это, — он кивнул на заказчика, — преступник.

Капитан побледнел.

— Я не знал... он просто просил перевезти...

— Разберемся.

Заказчика связали, обыскали. В кармане нашли письмо — адресованное кому-то в Толедо, с печатью.

— Интересно, — сказал Диего, рассматривая печать. — Это герб. Чей-то родовой герб.

Человек молчал, но глаза его выдавали страх.

— В Толедо разберемся, — сказал Мануэль. — Там у меня инструменты получше.

Они вывели заказчика на палубу.

— Имя? — спросил Диего.

Молчание.

— Ладно, в Толедо скажешь.

Капитан Эскобар смотрел на все это с ужасом.

— Я ничего не знал, — повторял он. — Честное слово!

— Верю, — сказал Диего. — Но если ваш корабль уйдет сегодня, я вернусь.

— Не уйдет! Никуда не уйдет!

Диего спустился на причал.

Заказчик сидел на земле со связанными руками, с мешком на голове.

— Как вы меня нашли? — спросил он глухо.

— Вы слишком предсказуемы, — ответил Диего. — Когда один путь закрывается, вы ищете другой. А других путей из Севильи не так много.

— Кто вы такой?

— Тот, кто вас поймал.

Заказчик дернулся, но веревки держали крепко.

Они повели его в «Тихий угол».

Глава 38. Возвращение в Толедо

Утро второго дня выдалось пасмурным.

Небо затянуло тучами, моросил мелкий дождь — не холодный, но противный, пробирающий под одежду. Диего кутался в плащ и думал о том, что вчерашний разговор с пленником не давал покоя.

Дон Альваро де Мендоса — так он назвал себя только на второй день, когда Педро пригрозил выбить имя силой. Высокий, худой, с длинными бледными пальцами, он смотрел на окружающих с холодным презрением, будто не его везли связанным на суд.

— Дон Альваро, — повторил Диего, пробуя имя на вкус. — Звучит богато.

— Я и есть богат, — ответил тот спокойно. — Был. Пока вы не вмешались.

— Торговля детьми приносит хороший доход?

— Не только дети. У меня были и другие дела. Но дети — да, прибыльно.

Диего сжал кулаки, но сдержался.

— Сколько партий ты отправил?

— Четыре. Двадцать три ребенка. Если считать с теми, что ушли до Навалькарнеро.

Диего представил этих детей — где они сейчас? В Стамбуле, в рабстве, проданные, забытые.

— Ты поедешь на костер, — сказал он. — Ты это понимаешь?

— Понимаю. — Дон Альваро усмехнулся. — Но сначала меня будут судить. А суд — это время. А время — это возможность.

— Для чего?

— Для моего брата. Он не оставит меня.

Диего насторожился.

— Брата?

— Гонсало де Мендоса. Он богаче меня. И у него есть люди. Много людей.

— Думаешь, он попытается тебя спасти?

— Уверен.

Диего переглянулся с Мануэлем.

— Мы готовы.

— Посмотрим.

Дальше ехали молча.

К вечеру первого дня добрались до небольшой деревни, где можно было переночевать.

Постоялый двор оказался маленьким, но чистым. Хозяин — старый солдат, узнавший в Педро своего — принял их радушно, без лишних вопросов.

— Пленники? — спросил он только.

— Пленники, — ответил Педро. — Важные.

— В подвал?

— Лучше в сарай. Там воздух свежее.

Пленников заперли в сарае, привязав к столбам. Хуан остался караулить снаружи, а Педро, прежде чем лечь, обошел всю деревню, примечая пути отхода и возможные места для засады.

Ночью Диего не спал. Сидел в общей зале, пил вино и думал о словах дона Альваро. Брат. Гонсало де Мендоса. Люди.

— Не спится? — спросил Мануэль, садясь рядом.

— Думаю о том, что будет дальше.

— Будет дорога. А там видно.

— А если брат пошлет людей?

— Пошлет. Но мы готовы.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что мы уже брали его брата. И с ним справимся.

Диего усмехнулся.

— Ты оптимист.

— Я реалист. Оптимисты умирают молодыми. Реалисты живут долго.

Они допили вино и пошли спать.

Утром Педро разбудил их затемно.

— Выезжаем рано, — сказал он. — Я место приметил, где нас могут ждать. Надо быть готовыми.

— Думаешь, засада?

— Если у брата есть люди — будет засада. Я бы на его месте устроил.

Они быстро собрались, позавтракали всухомятку и выехали, когда солнце только начало подниматься.

Педро ехал впереди, зорко вглядываясь в даль. Мануэль держался чуть позади, но ближе к обочине, готовый в любой момент соскочить с лошади. Диего и Хуан вели пленников — дона Альваро и Руиса.

Дорога вилась между полей, потом вошла в редкий лесок. Здесь Педро остановился.

— Там, за поворотом, — сказал он тихо. — Я чую.

— Что?

— Лошадей. Много. Стоят на месте.

Диего прислушался. Сквозь шум дождя действительно слышалось фырканье, позвякивание уздечек.

— Сколько?

— Человек пять-шесть. Может, больше.

— Что делать?

Педро посмотрел на Мануэля.

— Ты сможешь обойти?

— Если есть куда.

— Вон там, — Педро показал на лес справа. — Зайдешь за спины. А мы их отвлечем.

Мануэль кивнул, бесшумно спрыгнул с лошади и исчез в кустах.

— А теперь, — сказал Педро Диего, — ты и Хуан ведете пленников медленно. Я поеду вперед, буду с ними говорить. Как только начнется — уводите пленников в лес.

— А ты?

— А я повоюю.

— Один?

— Со мной Мануэль.

Диего хотел возразить, но Педро уже тронул лошадь и поехал вперед, насвистывая какой-то мотив.

— За ним, — сказал Диего Хуану. — Тихо.

Они двинулись следом, держась на расстоянии.

Педро выехал на открытое место. На дороге, метрах в пятидесяти, стояли шестеро всадников. Двое с арбалетами, остальные с мечами.

— Эй, добрые люди! — крикнул Педро, поднимая руку в приветственном жесте. — Не подскажете, далеко ли до Толедо?

Старший из нападавших опешил от такой наглости.

— Ты... ты кто?

— Я-то? Проезжий. А вы, видать, местные? Дорогу знаете?

— С дороги, — рявкнул старший. — Нам нужен тот, кто сзади.

— Сзади? — Педро обернулся, сделал удивленное лицо. — Там никого нет. Я один.

— Врешь, старый хрыч.

— А зачем мне врать? Еду вот, товар везу...

Пока он говорил, время тянул, Мануэль уже заходил за спины нападавших. Диего видел, как мелькнула его тень между деревьев.

— С дороги! — заорал старший, теряя терпение. — Пропусти!

— А чего вы так кричите? — Педро даже не шелохнулся. — Я ж не глухой. Могу и посторониться, только скажите...

Он говорил и говорил, растягивая слова, а арбалетчики уже подняли оружие, целясь в него.

— В сторону! — крикнул старший.

И в этот момент Мануэль вышел из леса.

Он подкрался к первому арбалетчику со спины, ударил рукоятью ножа по голове. Тот рухнул, даже не вскрикнув.

Второй обернулся на звук, но было поздно — Мануэль уже был рядом. Короткое движение, нож полоснул по горлу, и второй арбалетчик повалился на землю.

— Засада! — заорал старший, но Педро уже не ждал.

Он выхватил меч и рванул вперед, прямо на оставшихся четверых.

Те смешались, не понимая, откуда главная угроза. Педро рубанул первого, ушел от удара второго, увернулся от копья.

Мануэль добивал третьего.

Диего рванул пленников в лес, уводя с дороги. Хуан прикрывал их спиной, готовый к любой неожиданности.

— Стоять! — заорал кто-то из нападавших, но было поздно.

Через пять минут все кончилось.

Четверо нападавших были мертвы, двое — ранены и пленены. Свои — целы, только у Педро царапина на руке, у Мануэля — рассеченная бровь.

— Живы? — крикнул Диего, выходя из леса.

— Живы, — ответил Педро, тяжело дыша. — А эти... эти говорить будут.

Он пнул раненого.

— Кто послал?

Тот молчал, глядя в небо.

— Гонсало де Мендоса? — спросил Диего.

Раненый вздрогнул.

— Откуда знаешь?

— Догадался.

Диего посмотрел на дона Альваро. Тот сидел на лошади с каменным лицом.

— Твой брат, — сказал Диего. — Он хочет тебя спасти.

— Я вижу.

— И он пошлет еще людей?

— Наверняка.

— Сколько их у него?

— Много. Он богат. У него свои люди.

Диего выругался.

— Едем, — сказал он. — Быстро. Пока не пришли другие.

Раненых связали, добавили к остальным. Теперь их было четверо пленников: дон Альваро, Руис и двое нападавших.

Они понеслись по дороге.

Впереди был последний день пути.

Глава 39. Толедо

На третий день пути, когда солнце уже клонилось к закату, впереди показались стены Толедо.

Диего смотрел на них и чувствовал странное облегчение — как будто гора свалилась с плеч. Три дня дороги, засада, пленники, бессонные ночи — все осталось позади. Впереди был город, канцелярия, великий инквизитор.

— Доехали, — сказал Педро, и в голосе его впервые за долгое время послышались усталые нотки.

— Доехали, — согласился Диего.

Он обернулся на пленников. Дон Альваро сидел на лошади с тем же каменным лицом, что и всю дорогу. Руис трясся, хотя было не холодно. Двое нападавших, которых взяли после засады, молчали, опустив головы.

— За воротами сразу к канцелярии, — сказал Мануэль. — Нечего их по городу возить.

— Согласен.

Они въехали в ворота, когда стражники уже собирались их закрывать. Увидев монахов и пленников, те пропустили без вопросов — не впервой.

Улицы Толедо встретили их привычным шумом, запахами и суетой. Диего вдруг понял, что соскучился по этому городу. По его вони, по его крикам, по его бесконечной жизни.

— Сразу к канцелярии, — повторил Мануэль. — Я займусь пленниками.

— Хорошо.

Они остановились у ворот. Брат Франсиско уже бежал навстречу, размахивая руками.

— Вернулись! А мы уж думали... Его преподобие каждый день спрашивал! Идите скорее!

Диего спешился, передал поводья Хуану.

— Пленников в подвал. Я к великому инквизитору.

— Всех четверых? — уточнил Мануэль.

— Всех. Сегодня отдыхаем, завтра начнем.

Мануэль кивнул и повел пленников внутрь.

Диего вошел в знакомые двери.

В канцелярии было тихо. Писцы сидели за своими столами, скрипели перьями. Брат Хиль поднял голову, увидел Диего, кивнул.

— Живой?

— Живой.

— Великий инквизитор у себя. Ждет.

Диего прошел по коридору, постучал в знакомую дверь.

— Войдите.

Торквемада сидел за столом, перед ним горели свечи. Он выглядел усталым, но глаза были живыми, цепкими.

— Садись, — сказал он. — Рассказывай.

Диего сел и рассказал все. Про Севилью, про Абдуллу, про корабль, про засаду, про брата, про Гонсало де Мендосу.

Великий инквизитор слушал молча, не перебивая.

— Дон Альваро де Мендоса, — повторил он, когда Диего закончил. — Знаю эту фамилию. Богатый род. Влиятельный.

— Он говорил, что у него покровители.

— У него брат. Гонсало. Тоже влиятельный. Это будет сложно.

— Сложно?

— Знатные роды не любят, когда их трогают. Даже если их отпрыски — преступники. Будут давить, просить, угрожать.

— И что вы сделаете?

Торквемада усмехнулся.

— Я сделаю то, что должен. Он виновен — он ответит. А покровители... покровители пусть попробуют сунуться.

Он встал, подошел к окну.

— Ты хорошо поработал, Диего. Очень хорошо. Отдыхай. Завтра начнем допросы.

— Всех четверых?

— Всех. Дона Альваро — главного. Руиса — он уже говорил, но надо проверить. И этих двоих из засады. Они могут знать что-то о брате.

— Понял.

— Иди.

Диего вышел.

В коридоре его ждал Мануэль.

— Ну что?

— Сказал, что завтра начнем допросы. Всех четверых.

— Значит, завтра тяжелый день.

— Как всегда.

Они вышли во двор.

Солнце уже село, но небо еще светилось багровым. Где-то в городе звонили колокола.

— Ты как? — спросил Мануэль.

— Устал.

— Я тоже. Идем спать.

Они разошлись.

Диего зашел в свою келью, рухнул на лежанку и провалился в сон, даже не раздеваясь.

Утром его разбудил стук в дверь.

— Вставай, — голос Мануэля. — Его преподобие ждет. Начинаем.

Диего вскочил, умылся ледяной водой, оделся и побежал.

В подвале было сыро и холодно. Горели факелы, пахло кровью и железом. У стены, прикованные цепями, сидели четверо: дон Альваро, Руис и двое нападавших из засады.

Мануэль готовил инструменты. Рядом сидел писец с бумагой.

Торквемада вошел, сел на скамью напротив пленников.

— Начнем с главного, — сказал он. — Дон Альваро де Мендоса. Подойдите.

Стражники отцепили дона Альваро и подвели к столбу.

— Вы обвиняетесь в торговле детьми. В организации похищений. В пособничестве убийцам. Что скажете?

Дон Альваро усмехнулся.

— Я скажу, что у вас нет доказательств.

— Есть. Руис дал показания. Блас дал показания перед смертью. У нас есть ваши письма, ваши люди, ваши следы.

— Письма можно подделать. Люди могут оговорить. Следы — замыть.

Торквемада покачал головой.

— Вы упрямы. Но мы умеем лечить от упрямства.

Он кивнул Мануэлю.

Мануэль подошел, взял дона Альваро за палец, чуть нажал.

— Последний раз спрашиваю, — сказал великий инквизитор. — Будете говорить?

Дон Альваро побледнел, но смолчал.

— Начинай.

Мануэль начал.

Диего стоял у стены и смотрел. Вспоминал свою прошлую жизнь, где за такие методы выгоняли из органов. И думал о том, что здесь это — единственный способ добыть правду.

Через час дон Альваро заговорил.

Он рассказал все. Про детей, про османов, про то, как строилась сеть. Про брата, который помогал с деньгами и людьми. Про то, как все было устроено.

Писец записывал.

— Уведите, — сказал Торквемада, когда дон Альваро закончил. — Дайте следующего.

Привели Руиса.

Тот рухнул на колени еще до того, как его успели привязать.

— Я все скажу! Все! Не надо пытать!

— Говори, — разрешил Торквемада.

Руис рассказал то же, что и в Севилье, но добавил несколько новых деталей. Про встречи, про деньги, про то, как дон Альваро находил покупателей.

— Запишите, — кивнул Торквемада.

Руиса увели.

Пришел черед нападавших.

Первый — молодой, лет двадцати пяти, с перебитым носом. Он молчал, даже когда Мануэль взялся за инструменты.

— Кто послал? — спросил Торквемада.

Молчание.

— Гонсало де Мендоса?

Молчание.

Мануэль сделал свое дело. Через пятнадцать минут пленник заговорил.

— Гонсало... он сказал, что заплатит... мы должны были освободить его брата...

— Где сейчас Гонсало?

— В Толедо... в своем доме... он ждет...

— Сколько у него людей?

— Много... два десятка... может, больше...

— Охрана?

— Есть... но он не ждет нападения... думает, что вы будете судить, а не брать...

Торквемада кивнул.

— Уведите.

Второй нападавший — постарше, с сединой в бороде — оказался крепче. Молчал дольше. Но и он заговорил, когда Мануэль показал ему, что такое настоящая боль.

Те же имена, те же детали. Гонсало де Мендоса, дом в богатом квартале, два десятка людей, готовых защищать.

— Хватит, — сказал Торквемада, когда все было записано. — Уведите всех.

Пленников увели.

Торквемада повернулся к Диего.

— Теперь ты знаешь, как это делается.

— Знаю.

— И что думаешь?

Диего помолчал.

— Думаю, что это необходимо. Но не легче.

— И не должно быть легче, — сказал великий инквизитор. — Кому легко пытать — тот не человек. А мы должны оставаться людьми. Даже здесь.

Он встал.

— Иди. Отдыхай. Завтра будем брать Гонсало.

Диего вышел.

Наверху светило солнце.

Глава 40. Брат

Утро следующего дня началось с колоколов.

Диего проснулся затемно, хотя мог бы поспать и дольше — великий инквизитор велел отдыхать. Но отдых не шел. В голове крутились вчерашние допросы, лица пленников, запах крови в подвале.

Он встал, умылся ледяной водой, оделся и вышел во двор.

Там уже были свои.

Педро сидел на скамье, точил меч. Хуан возился с лошадьми. Мануэль стоял у стены, задумчиво глядя в небо.

— Не спится? — спросил Педро.

— Не спится.

— Мне тоже. Сегодня важный день.

— Сегодня мы берем брата.

— Если успеем.

— Что значит — если успеем?

— Гонсало де Мендоса не дурак. Если он узнал, что его люди не вернулись, мог сбежать. Или подготовиться.

Диего выругался.

— Надо было вчера идти.

— Вчера мы валились с ног. Сегодня — свежие. Так лучше.

— А если он сбежал?

— Тогда будем догонять. Как всегда.

Подошел Мануэль.

— Его преподобие ждет. Идем.

Они пошли.

В кабинете Торквемады было людно.

Кроме самого великого инквизитора, там сидели трое незнакомых Диего людей в строгих черных одеждах и один — в военном платье, с суровым лицом и шрамом через всю щеку.

— Садитесь, — сказал Торквемада. — Знакомьтесь. Это дон Рамиро де Альварадо, альгвасил нашего трибунала. Начальник вооруженных служителей.

Военный кивнул.

— Это брат Хуан и брат Педро, квалификаторы. Они будут присутствовать при аресте как свидетели.

Диего смотрел и понимал, насколько же игрушечной была его картина мира. Он думал, что инквизиция — это Торквемада, Мануэль, Педро, Хуан и он сам. А оказалось — целая армия.

— Сколько людей у вас? — спросил он дона Рамиро.

— В постоянной службе — тридцать familiares. На случай крупных операций можем собрать до сотни, если нужно.

— Сотня?

— А вы думали, мы еретиков ловим поодиночке? — усмехнулся Торквемада. — У нас есть свои люди в каждом городе, в каждой деревне. И вооруженная рука — тоже.

Он развернул карту.

— Дом Гонсало де Мендосы здесь. Богатый квартал, рядом с собором. Дом большой, с садом, с высокими стенами. Охрана — по словам пленников — до двадцати человек.

— Двадцать, — повторил дон Рамиро. — Это серьезно. Но мы справимся.

— План такой, — продолжал великий инквизитор. — Дон Рамиро берет двадцать familiares. Они окружают дом, блокируют все выходы. Пленные из засады пойдут с ними — как проводники, они знают дом и людей Гонсало.

— Пленные? — удивился Диего.

— Те двое, что мы взяли в лесу. Они уже дали показания и согласились сотрудничать. Им все равно грозит костер, но если помогут — может, заменят на повешение.

— И вы им верите?

— Им верят familiares, которые будут держать их на прицеле. Одно неверное движение — и они трупы.

Диего кивнул. Жестоко, но эффективно.

— А мы? — спросил он.

— Мы с Мануэлем прибудем позже. Когда все будет кончено.

— Почему?

— Потому что наша работа — не врываться с мечом. Наша работа — допрашивать, судить, выносить приговор. А для захвата есть специальные люди.

Диего кивнул. В прошлой жизни он тоже не ходил на задержания с пистолетом — этим занимался спецназ.

— Выступаем через час, — сказал дон Рамиро. — Мои люди уже готовы.

Через час они стояли у дома Гонсало де Мендосы.

Диего и Мануэль держались позади, за углом, наблюдая за происходящим.

Familiares двигались слаженно и тихо — видно было, что люди опытные. Десять человек перекрыли улицу с двух сторон. Еще пятеро окружили дом с тыла. Остальные подошли к воротам.

Двое пленных — нападавшие из засады — шли впереди, указывая дорогу. Рядом с каждым — по двое familiares с арбалетами, нацеленными в спину.

Дон Рамиро постучал.

— Именем Святой канцелярии! Открывайте!

За воротами началась суета. Выбежал управляющий, за ним — несколько слуг с оружием.

— Что вам нужно?

— Гонсало де Мендоса. Он обвиняется в пособничестве преступникам. Открывайте, или выломаем ворота.

— Я... я сейчас доложу...

— Некогда докладывать. Открывай.

Управляющий заколебался, но увидев два десятка вооруженных людей и узнав одного из пленных — своего же, который кивнул ему — махнул рукой. Ворота открылись.

Familiares ворвались внутрь.

Из дома донеслись крики, звон оружия, топот. Кто-то пытался сопротивляться, но быстро понял бесполезность.

Через десять минут дон Рамиро вышел на крыльцо.

— Готово. Взяли живым. Трое его людей ранены, остальные сдались.

Торквемада кивнул и направился к дому.

Диего и Мануэль пошли за ним.

Гонсало де Мендоса сидел в кресле в гостиной, окруженный familiares. Руки его были связаны за спиной, на лице — выражение холодной злобы.

— Вы не имеете права, — процедил он. — Я дворянин. Я требую суда равных.

— Вы его получите, — спокойно ответил Торквемада. — Равный суд. Перед трибуналом инквизиции. А пока — посидите в подвале.

— Вы не посмеете...

— Уже посмели. Ваш брат ждет вас.

Гонсало дернулся, но familiares держали крепко.

— Уведите, — приказал дон Рамиро.

Пленника вывели.

Диего осмотрелся. Богатый дом, дорогая мебель, картины. И человек, который из этой роскоши отправлял детей на смерть.

— Идем, — сказал Мануэль. — Здесь наша работа закончена. Начнется в подвале.

Они вышли.

На улице собиралась толпа — соседи, зеваки, слуги. Кто-то крестился, кто-то шептался, кто-то просто глазел.

Familiares строились, готовясь к маршу.

— Сколько их всего? — спросил Диего у дона Рамиро.

— В Толедо — около пятидесяти постоянных. В других городах — по-разному. Но везде, где есть трибунал, есть и familiares.

— И вы всех знаете?

— Я знаю своих. А своих у нас много, — усмехнулся альгвасил. — Инквизиция — это не четыре человека, сеньор Диего. Это машина.

Диего посмотрел на процессию — вооруженные люди, пленники, писцы, священники.

Машина, — подумал он. — Я теперь часть этой машины.

— В канцелярию! — скомандовал Торквемада.

Они двинулись.

Диего замыкал шествие.

Впереди были допросы. Приговоры. Казни.

Но сегодня они сделали главное — взяли заказчика.

Глава 41. Правосудие

Неделя после ареста Гонсало пролетела как один день.

Диего почти не видел света — с утра до ночи сидел в канцелярии, разбирал бумаги, сопоставлял показания, писал отчеты. Допрошенные пленники говорили, говорили, говорили — и каждое слово нужно было записать, проверить, подтвердить.

Дон Альваро после встречи с Мануэлем стал сговорчивее. Он рассказал все — как строил сеть, как находил покупателей, как платил людям. Имена, даты, суммы — все легло на бумагу.

Руис подтвердил каждое его слово, добавив детали о встречах и передачах денег. Он сидел в камере, трясся, молился и надеялся на милосердие. Зря.

Двое нападавших из засады рассказали о Гонсало — как он нанимал их, как платил, как приказывал освободить брата. Они тоже надеялись. Тоже зря.

Гонсало держался дольше всех. Три дня Мануэль работал с ним, и только на четвертый тот сломался.

— Я только помогал брату, — хрипел он, привязанный к столбу. — Он просил денег, я давал. Он просил людей, я давал. Я не знал, зачем...

— Знали, — спокойно ответил Мануэль. — Знали с самого начала.

Гонсало закрыл глаза.

— Вы не понимаете. Он мой брат. Младший. Я должен был...

— Должны были остановить, — закончил Торквемада, сидевший в углу. — А вы помогали.

— Меня тоже сожгут?

— Это решит суд.

Суд состоялся через неделю.

В большом зале канцелярии собрались все, кто имел отношение к делу: Торквемада, судьи, писцы, familiares. Диего сидел на скамье для свидетелей, рядом с Мануэлем, Педро и Хуаном.

Ввели всех пятерых.

Братья де Мендоса — впереди. Дон Альваро выглядел осунувшимся, но держался с прежним холодным спокойствием. Гонсало, наоборот, трясся, озирался по сторонам, искал глазами хоть кого-то, кто мог бы помочь.

За ними — Руис, бледный, с трясущимися руками, в рваной одежде. Он уже не надеялся ни на что, только смотрел в пол.

Последними — двое нападавших из засады. Молодой, с перебитым носом, и старший, с сединой в бороде. Они не смотрели по сторонам. Они уже знали свой приговор.

— Читайте приговор, — сказал Торквемада.

Писец встал и начал читать длинный список преступлений. Похищения, торговля людьми, подкуп, покушение на убийство, пособничество — каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду.

Когда чтение закончилось, великий инквизитор поднялся.

— Дон Альваро де Мендоса, — сказал он. — Вы признаны виновным в торговле детьми, организации похищений и пособничестве убийцам. Приговариваетесь к смерти через сожжение на костре. Имущество ваше, движимое и недвижимое, конфискуется в пользу короны и Святой канцелярии.

Дон Альваро не дрогнул. Только усмехнулся одними губами.

— Дон Гонсало де Мендоса, — продолжал Торквемада. — Вы признаны виновным в пособничестве брату, подкупе свидетелей и покушении на убийство служителей инквизиции. Приговариваетесь к смерти через повешение. Имущество ваше также подлежит конфискации.

Гонсало покачнулся, его поддержали стражники.

— Франсиско Руис, — голос Торквемады стал еще холоднее. — Вы признаны виновным в пособничестве торговле детьми, укрывательстве преступников и соучастии в похищениях. Приговариваетесь к смерти через повешение.

Руис рухнул на колени. Его подняли стражники.

— Вы двое, — Торквемада посмотрел на нападавших. — Признаны виновными в покушении на убийство служителей инквизиции и пособничестве преступникам. Приговариваетесь к смерти через повешение.

Никто из них не проронил ни слова.

— Приговор привести в исполнение завтра на рассвете, — закончил Торквемада. — Уведите всех.

Пятерых увели.

Зал опустел.

Диего сидел, глядя на пустую скамью подсудимых. Пять человек. Пять судеб. Два знатных рода лишились всего. Руис, купец, втянутый в большое дело, теперь разделит их участь. Двое наемников, которые просто выполняли приказы за деньги, тоже умрут.

— Ты как? — спросил Мануэль.

— Думаю о том, сколько таких приговоров было за эти годы.

— Много, — просто ответил Мануэль. — Его преподобие говорил — тысячи.

— И это правильно?

— Это закон. Они виновны — они платят. Все.

Диего промолчал.

Они вышли во двор.

Солнце садилось за стены Толедо.

Утро началось с колоколов.

Диего оделся, вышел во двор. Там уже собирались люди — familiares, монахи, писцы. Все были одеты по-праздничному, но лица были мрачными.

На площади перед собором собралась толпа. Люди глазели на помосты — один с виселицей, другой с костром.

Казнь должна была начаться с повешений.

Первым вывели Гонсало де Мендосу.

Его поставили на помост, накинули петлю на шею. Он трясся, что-то бормотал, но слов не было слышно за гулом толпы.

Палач дернул рычаг.

Гонсало рухнул вниз, петля затянулась. Тело дернулось раз, другой, третий — и затихло.

Толпа взревела.

Потом вывели Руиса.

Он шел, спотыкаясь, его поддерживали стражники. На помосте он попытался что-то сказать, но ему уже накидывали петлю. Короткое движение — и тело повисло рядом с телом Гонсало.

Двое наемников умерли быстро. Они не сопротивлялись, не кричали. Просто встали под петлю и приняли смерть.

Потом пришла очередь дона Альваро.

Его привязали к столбу, обложили дровами. Он стоял с каменным лицом, глядя куда-то поверх голов. На брата, висящего рядом, он даже не взглянул.

Палач поднес факел.

Пламя вспыхнуло.

Дон Альваро не кричал. Только смотрел.

Диего стоял в первом ряду и заставил себя смотреть. Не отворачиваться. Запоминать.

Когда все кончилось, толпа начала расходиться. Люди обсуждали казнь, богатства Мендоса, которые теперь отойдут короне, и то, как быстро умерли остальные.

К Диего подошел Торквемада.

— Ты хорошо поработал, — сказал он. — Иди отдыхай. Скоро будет новое дело.

— Какое?

— Увидишь.

Диего кивнул и пошел прочь.

Он шел по улицам Толедо, смотрел на людей, на дома, на небо.

Пять человек, — думал он. — Пять смертей. Они были виновны. Но легче от этого не стало.

Он вспомнил лекаря. Того, что сбежал через реку.

— Ты еще объявишься, — сказал он вслух. — Я знаю.

И пошел дальше.

Эпилог. Новая дорога

Прошла неделя после казни братьев де Мендоса.

Диего сидел в канцелярии, перебирал бумаги, но мысли его были далеко. Он то и дело ловил себя на том, что смотрит в одну точку, не видя ни букв, ни строк.

— Задумался? — спросил Хиль, отрываясь от своих записей.

— Да.

— О лекаре?

— О нем тоже.

— Брось, — Хиль махнул рукой. — Если он ушел, то ушел. Если вернется — поймаете. А пока живи настоящим.

Диего усмехнулся. Хиль был прав, как всегда.

В дверях появился брат Франсиско.

— Диего, его преподобие зовет. Срочно.

Диего вздохнул, встал и пошел.

В кабинете Торквемады было людно. Кроме самого великого инквизитора, там сидели двое — брат Херонимо, начальник канцелярии, и еще один монах, которого Диего не знал.

— Садись, — сказал Торквемада. — Разговор есть.

Диего сел.

— Ты, наверное, думал, что после такого дела будет отдых? — усмехнулся великий инквизитор.

— Думал.

— Зря. Работа не ждет.

Он подвинул к Диего папку.

— Что это?

— Новое дело. В деревне за Толедо объявилась секта. Называют себя «Братство чистой веры». Говорят, что церковь продалась дьяволу, что только они знают истинный путь. Людей сманивают, деньги собирают. Уже три деревни перешли под их влияние.

Диего открыл папку, пробежал глазами.

— Опять лжепророки?

— Похоже. Но эти опаснее. У них оружие, у них сторонники, у них — харизматичный лидер. Местный священник уже дважды жаловался, что его прихожане уходят. А в прошлую субботу его выгнали из собственной церкви.

— Выгнали?

— Да. Прихожане не пустили. Сказали, что он слуга дьявола.

Диего присвистнул.

— Это серьезно.

— Серьезнее, чем ты думаешь. Если секта разрастется, может начаться бунт. А бунт — это кровь.

Торквемада встал, подошел к окну.

— Твоя команда готова?

— Всегда готова.

— Тогда завтра с утра — в путь. Деревня называется Сан-Педро-де-лас-Куэвас. В двух днях езды отсюда.

— А сегодня?

— Сегодня отдыхай. И готовься. Это не лжепророк из Санта-Марии. Эти могут и мечи в руки взять.

Диего кивнул.

— Я понял.

— И еще, — Торквемада повернулся. — Лекарь... он где-то там. Я чувствую. Будь осторожен.

Диего замер.

— Вы думаете, он может быть связан с этой сектой?

— Не знаю. Но такие, как он, всегда ищут убежище. А секты — лучшее место, чтобы спрятаться.

— Я запомню.

— Иди.

Диего вышел.

Во дворе его ждали свои.

Педро сидел на скамье, точил меч. Хуан возился с лошадьми. Мануэль стоял у стены, задумчиво глядя на запад.

— Новое дело? — спросил Педро, не оборачиваясь.

— Новое. Секта в Сан-Педро-де-лас-Куэвас.

— Слышал о такой, — Педро хмыкнул. — Говорят, там баб с ума сводят. Мужья жалуются, что жены уходят.

— Его преподобие сказал, они вооружены.

— Значит, будет жарко.

Мануэль подошел ближе.

— Лекарь?

— Может быть. Торквемада не исключает.

— Хорошо бы, — Мануэль усмехнулся. — У меня к нему должок.

— У всех нас, — сказал Диего.

Хуан подбежал, вытирая руки о штаны.

— А я с вами?

— А ты куда денешься?

Хуан просиял.

— Я готов, сеньор!

— Знаю.

Диего посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату.

— Завтра в путь, — сказал он. — А сегодня — отдыхать. Всем.

— А ты? — спросил Мануэль.

— А я... я еще посижу. Подумаю.

Они разошлись.

Диего остался один.

Он думал о прошедших месяцах. О том, как из следователя двадцать первого века превратился в охотника на еретиков. О том, сколько всего изменилось. О лекаре, который где-то там, в темноте, ждет своего часа.

Мы еще встретимся, — подумал Диего. — Обязательно встретимся.

Он встал и пошел в свою келью.

Утром они выехали затемно.

Диего сидел на своей лошади — уже привычно, без боли в спине. Рядом ехал Педро, позади — Хуан с мулами. Мануэль замыкал процессию.

— Куда теперь? — спросил Педро.

— В Сан-Педро-де-лас-Куэвас.

— Далеко?

— Два дня.

— Опять два дня, — проворчал Педро, но без злобы.

Они выехали за ворота Толедо.

Диего обернулся и посмотрел на стены города, исчезающие в утреннем тумане.

Где-то там остались бумаги, допросы, казни. Где-то там ждали новые дела.

Впереди была новая дорога.

И новый враг.

— Едем, — сказал он.

И они поехали.