Инквизитор и чума

========== Глава 1. ==========

«Я слышал о том, как в отместку за действия инквизиции ведьмы позвали на помощь Черную смерть».

Вода капает с прохудившейся крыши дома уже давно ослепшего плотника. Его дни считаны. В комнате неприятно пахнет. Голос его не умолкает, то прибывая в шепчущем бреду, то в крике боли, то в смехе безумца. Хозяин старого дома лежит на кровати в порванной одежде. Посреди комнаты растянута сильно поврежденная сеть для ловли рыбы. Работа по починке не закончена из-за плохого состояния старого слепого плотника. Подшивание рыболовных снастей — его единственный способ заработать немного денег, чтобы не сдохнуть с голода. Сам же старик выглядит гораздо хуже, нежели его незаконченная работа. Большие черные круги под глазами, исхудавшее тело, покрытое черными пятнами, собственноручно порванная в лихорадке, пропотевшая одежда.

Дверь его дома открывается, сопровождаемая шепотом приглушенного голоса. Нараспев читается странная, страшная, заунывная молитва. Сначала в помещение проникает длинный нос, за которым следует высокий человек в черном кожаном костюме. Треск его одежды приглушает и без того сдавленный маской голос. Он идет вперед, туда, где лежит и своим бредом старательно хватается за последние моменты жизни слепой плотник. Обувь посетителя подкованными каблуками стучит на деревянном полу. В одной его руке длинная палка, которую он держит перед собой, как будто бы это шпага. Во второй его руке двухъярусный сосуд на подобии стеклянной лампы, внутри которого, внизу, медленно горит смола, и от этого в сторону падает длинная тень. На верхней части этой лампы тлеют разогреваемые огнем душистые листики и травы, отгоняя зловоние.

Вслед за первым в здание заходят еще двое. Мелкие, но очень широкие в плечах фигуры движутся увереннее первой. Маски на их лицах отличаются от той, которая плотно сидит на лице впереди идущего, формой носа. У этих двоих они не такие длинные и не такие узкие. Как только двое широких мужчин заходят в помещение, стены начинают жадно поглощать ставший громким звук шагов трех пар ног.

— Можно сказать, Черная смерть уже забрала его, — приглушенный голос громко звучит из-под первой маски. — Выносите его, и в кучу!

— Но он же еще жив! — восклицает в ответ один из широкоплечих.

— Жизнь одного не стоит жизни тысячи… тем более, жизнь того, от кого отвернулся Бог, — резко, нервно, гневно отвечает все тот же, первый. Двое подходят к слепому плотнику, берут его за руки и за ноги и выносят из дома. В помещении остается все тот же высокий мужчина в тонкоклювой маске. Он подходит к столу и ставит свою странную лампу на него. Рядом, все к тому же столу, он прислоняет свою палку. Рука, в которой была лампа, ныряет в длинный кожаный сапог и достает оттуда кусочек мела. Фигура в кожаном одеянии подходит к каждой из стен и пишет на ней следующее и в следующем порядке в форме перевернутого треугольника:

ABRACADABRA

ABRACADABR

ABRACADAB

ABRACADA

ABRACAD

ABRACA

ABRAC

ABRA

ABR

AB

A

Потом обводит появившуюся фигуру контуром и, используя получившийся символ как вершину, опускает вниз рисунок витиеватого креста. То же самое человек в странном костюме повторяет с полом и потолком. Закончив приготовления, он прячет кусочек мела в прежний сапог, а из другого достает сверток алой ткани. Разворачивает, стелит его около окна и становится на колени. Через секунду по-прежнему зловонное место наполняет приглушенная молитва.

Человек заканчивает длинную песнь. Поднимается с колен, крестится. Собирает с пола алую подстилку, ловкими движениями собирает в прежний свёрток и вновь прячет в сапог. Последний раз внимательно осматривает помещение, подходит к столу, забирает свои вещи и выходит прочь.

Его встречает душная ночь. До этого момента он не замечал того, как скопившийся в обуви пот чавкает на каждый шаг. Только теперь он начал чувствовать то, как сложно дышать в покрывшем всю голову головном уборе. Единственное, что остаётся ему не ясным, — неизменная прозрачность стёкол очков.

«Наверное, Господь следит за тем, чтобы мы могли увидеть зло», — проскакивает мысль в разуме, уставшем от повсеместно бушующего безумия.

Он смотрит вперёд. Где-то там он видит тех двоих, которые несут тело ещё живого, но уже мертвеца. Человек в чёрном костюме знает направление, в котором движутся его подопечные. Он сам сейчас пойдёт в ту же сторону.

Перед глазами его вчерашний, похожий на позавчерашний и на несколько других минувших дней день. Там же мрачное и безрадостное предвкушение сегодняшнего ближайшего будущего.

«Боже! Я хочу избавиться от этой маски и вдохнуть свежий воздух! Я так хочу дышать свежестью, без примесей сушеных трав», — проносится в его голове за миг до первого шага по пути к той самой куче, в которую несут слепого старика плотника.

И он идёт, смотрит на темные пустынные улицы. Иногда окна домов раскрываются настежь, и оттуда вырываются блюющие, кричащие, искривлённые и измученные страшной болезнью. Человек в чёрном жароподобном костюме старается запомнить улицу, дом, этаж и мысленно повторяет.

«Двадцатый дом на запад от кучи, второй этаж… семнадцатый… из тринадцатого дома слышны крики и стоны… на рассвете сюда надо прийти в первую очередь. И, даже если будут выжившие, их надо бросить в основание новой кучи. Только так, Боже… только так».

Проходит минут пять, может быть, десять, и этот высокий человек выходит на просторную площадь. В самом её центре огромная статуя сына божьего. Каменное изваяние нежно смотрит перед собой и устремляется туда, где днём можно рассмотреть линию горизонта. Вокруг горят огни в фонарных лампах, факела и небольшие локальные костры. Пахнет мятой, ромашкой, полынью и другими травами. Дым поднимается вверх длинными струйками белого отчаяния. Со всех сторон сюда стекаются люди в страшных носатых масках и чёрной тугой и скрипящей коже.

Высокий человек, с остроносым головным убором, надетым на всю голову, окидывает взглядом две холодящих достопримечательности. Одна располагается под ногами истинного носителя божественного слова. Это куча почерневших, зловонных трупов и ещё живых мертвых.

Вторая привлекающая к себе внимание особенность площади, аккурат напротив, под нежным, отеческим взглядом каменного великана. Это три креста, основанием которых является кострище. Позади расположена кованая клетка, внутри которой лежат три связанных женщины. Рты их закрыты кляпами, а глаза лишены возможности видеть при помощи плотных чёрных тряпок. Высокий мужчина смотрит на них и знает, что будет дальше… он знает свои обязанности так же хорошо, как знает единственную, по его мнению, достойную внимания книгу.

Мелкий мерзкий дождь сочится с темного неба, стучит по кровлям зданий, стекает в ливневки, унося с собой пыль и мелкий мусор. Маленькие капли стучат по скрипящим костюмам, лужи хлюпают под ногами. Погода должна даровать прохладу, но, вместо этого, лишь душит жаркой баней с раскаленными углями и высокой влажностью в воздухе.

«Алхимик из Константинополя предупреждал, что смертельная хворь в такую погоду набрасывается на жертву куда более охотно, нежели в зимнее время. Чтобы не заразиться, мы обязаны быть облачены в эти тяжелые костюмы», — думает он, ощущая всю тяжесть грубой свиной кожи.

Из-за угла слышится надрывный, но в тот же миг приглушенный звук ноющих кошек. Спустя несколько секунд появляется человек в практически алом одеянии. На его лице легкая маска без клюва из плотной ткани. Глаза его не защищены, на руках легкие тканевые перчатки. В одной ладони он держит большой, шевелящийся и громко стонущий детскими криками мешок. Он подходит к высокому мужчине. Тяжело опускает на землю тяжелый, хаотично движущийся сосуд из материи.

— Все готово? — спрашивает он, обращаясь к высокому мужчине.

— Да… почему так легко одет? — звучит тяжелый голос мужчины в маске с длинным клювом.

— Не могу больше я в этой коже. Задыхаюсь! Лучше помучиться два дня и броситься в объятия спасителя, нежели терпеть это! — отвечает только что прибывший.

— Ты понимаешь, что этими словами отказываешься от нашей веры? Ты уверен, что хочешь поступить именно так? — спокойно, металлическим голосом, спрашивает мужчина в длинноклювом защитном головном уборе.

— Что вы, святейший! Ни в коем случае! Это я так, наоборот… — заикаясь и спотыкаясь о слова, бубнит в ответ подошедший.

— Смотри мне! Послушав речь твою, можно подумать, что ты уже сдался, уже отчаялся победить зло и отстоять жизни в этой страшной войне! И, не забывай, уныние — грех! Кто прибывает в этом состоянии — одержим бесом. Открыл тот сердце своё демону лукавому!

— Нет-нет-нет! Помилуйте, святейший! Я хоть сейчас готов пройти освидетельствование и доказать чистоту своей души! — испуганно произносит принёсший кошек в мешке.

— Пшел прочь, — злобно выдыхает из легких высокий мужчина. Он поднимает сосуд из плотной ткани и идёт в направлении крестов и клетки. За прошедший краткий промежуток времени сильно потемнело.

— До темна не успели… очень плохо! — произносит он, подзывая одного из сотрудников своей странной службы.

— Собирай серебро, нам предстоит сложная ночь, — разочарованно произносит высокий человек.

Через полчаса тот человек, что принёс мешок с кошками, приносит ещё один небольшой, звенящий металлом мешок. Внутри серебряные крестики на цепочках, монеты, вилки и ложки. Он подбегает и кладёт новую находку рядом с прежней, коротко клонит голову перед высоким человеком, а затем вновь начинает разговор.

— Ваше поручение выполнено, святейший. Что теперь?

— У тебя есть ещё полчаса. Беги к кузнецу. Проси его переплавить и выковать из этого серебра десять широких прутков в два пальца и толстых в большой палец, длиной в ладонь, и пять прутков поуже, но длиной в две ладони.

— Но серебра, скорее всего, не хватит! — испугано восклицает парень в легком защитном костюме. — Что делать, ваше благородие?

— А на что тебе ноги? — изучая своего подчинённого сверху вниз, с нескрываемой долей брезгливости и недоверия, холодно отвечает человек в узконосой маске.

— Я вас понял, — кланяясь, начинает лопотать мальчик на побегушках. — Ваше пожелание будет исполнено, — он подхватывает мешок с серебряными изделиями с залитой водой земли и срывается с места.

— У тебя всего полчаса! Ты понял, сын божий?! Полчаса! — вдогонку ему кричит высокий человек и вновь окидывает площадь своим потухшим взором.

В мыслях его непрестанно звучит молитва отцу мироздания. В его голове страх перед этой ночью. Он боится нападение сил зла и поэтому судорожно пытается найти ответ и спасение в молитве. В скором времени ответ появляется, и он вскидывает руки к затянутому непроглядной тьмой, ночному небу с сыплющимися, мелкими мерзкими каплями дождя. Человек в чёрном плотном, трещащем костюме начинает читать слова, что приходят ему на язык, обращаясь к невидимому в темноте небу. Это продолжается некоторое время. Присутствующие на площади носильщики трупов и живых, но уже мертвецов, смотрят на своего предводителя. Они складывают руки ладонью к ладони напротив груди, склоняют головы вперёд и шипящим шёпотом начинают повторять выкрикиваемые святейшим слова. Потихоньку площадь переполняется прибывающими носильщиками в разных, но одинаковых носатых костюмах. Они скидывают все новые и новые тела к куче тел и сливаются с остальными фигурами, стоящими на площади и устремившими к источнику звука. Внезапно высокий человек вскидывает руки к источнику тьмы и произносит свои последние на этот момент слова: «Освяти воду на этой площади и защити нас от порождений фантазии лукавого и его воздействия на наши слабые души… аминь!»

Последнее слово разносится длинным, шипящим эхом. Небеса разверзаются длинной бело-синей молнией раз, два, три, четыре раза. Святейший человек крестится и произносит: «Это благословение, пришедшее к нам в количестве вершин креста!» — говорит он, а в следующую секунду весь мир наполняется грохотом грома божественного благословения. Во всяком случае, именно так думают присутствующие здесь люди в жутких костюмах.

Звук быстро приближающихся ног приносит за собой легко одетого человека в алое. Он тяжело дышит и этим нарушает святое таинство. В руках держит пятнадцать серебряных прутиков. Сквозь стекла очков, вшитых в костюм, можно увидеть довольные искорки в глазах высокого мужчины, собравшего здесь странное собрание. Он молча подходит к прибывшему и забирает у него выполненный заказ, после чего каким-то простым жестом показывает двоим из толпы идти вслед. Это те самые, которые пришли с человеком в клювастой маске в дом старого слепого плотника.

Троица подходит к клетке. Один из двоих прислужников ловко открывает замок, и первый заходит внутрь. Вслед за ним сначала в клетке оказывается второй послушник, а затем и человек в черном костюме со страшной маской на лице.

— Поднять! — металлическим голосом произносит страшный человек с головным убором с тонким клювом.

Его приказание исполняется в тот же миг: одна из женщин поднимается на уровень лица этого странного и мрачного господина. Он берет один из серебряных прутьев и аккуратно загибает его вокруг шеи. Такое ожерелье не смыкается на позвоночнике, но этого и не требуется. Самое главное — горло. Затем он повторяет нехитрое действие, загибает серебро вокруг кистей и щиколоток. Только после этого он снимает с головы девушки мешок, с глаз повязку и вынимает кляп изо рта. Она первые несколько мгновений привыкает к темноте и к огням, горящим вокруг. Потом окидывает взором этот страшный маскарад, и на лице её появляются крупные слезы. С уст девушки срывается мольба, которую никто не то что бы не слышит, просто никто не слушает.

— … согласно божественному суду, вам был вынесен приговор о сожжении за колдовство и наведение порчи, за разложение общественного строя и за все те беды, что вы вместе со своими сестрами сотворили по наши бедные души! — произносит высокий человек в страшном костюме.

Затем жестом указывает двоим, удерживающим девушку, чтобы те привязали её к кресту. Выполнив свои обязательства, они возвращаются и поднимают вторую из трех. Святейшество вновь гнет серебро, сковывая горло, руки и ноги, свято веруя, что именно этот металл способен лишить порождения тьмы любых сверхъестественных сил.

На плач и уговоры никто не обращает внимания. В этом патриархальном, напуганном обществе никто не верит ни слезам, ни чистоте души. Все держится только на двух книгах, которые под охраной содержатся во всех соборах и лежат прямо под крестом. Это — единственная надежда и одинокое в своем существовании проведение, доступное роду человеческому. Там написано все по правилам, там хранятся законы и там сказано: «Лукавый будет соблазнять тебя, просить и молить, и только тот, кто верует, сможет сопротивляться злой воле». Здесь сопротивляются все. В этой борьбе между силой света и объединившимися в альянс тьмой и смертью.

Вторая девушка уже размещена на кресте. Двое верных прислужников поднимают третье тело с мокрой каменной улицы, и человек в маске с длинным тонким птичьим носом повторяет свой ритуал по обезвреживанию ведьмы. С нее так же, как и с двух предыдущих, снимают мешок, развязывают ей глаза и вынимают кляп. Первые несколько секунд она с болью смотрит на мир и фокусирует кристаллики зрачков. Потом её лицо расплывается в улыбке.

— Святейшество, — произносит она вальяжно низким, немного гнусавым голосом. — А вы затейник! — она взглядом окидывает площадь — Скажите, а почему так темно?!

— Заткнись, порождение! Ты была рождена во тьме, во тьме ты примешь свою смерть! — злобно произносит он, и это подхватывают все находящиеся здесь люди в страшных костюмах.

— Постойте! — немного смеясь, произносит она. — Я хочу поговорить с вами, — последнее слово она выделяет интонацией. — Это моя последняя воля! Вы обязаны… — она не успевает договорить, как высокий мужчина в черном плотном кожаном костюме поднимает руку в останавливающем жесте. С его губ срывается сухое и жесткое: «Говори».

— Скажите, Ваше святейшество, вы действительно верите тому, что мы, три бедные девушки, двух из которых вы приковали к символу своего идола… вы действительно думаете, что мы — ведьмы? — спрашивает она с язвительной усмешкой в голосе.

— Был суд. Суд постановил, что вы, — он интонационно выделяет слово. — Творите магию! А это значит только одно — причастность к силам зла! — металлом гремит его голос.

— Да ладно… по такой логике, главный, вами прославляемый святой, тоже связан с магией! Причем, гораздо более действенной, чем наша! Ведь, к примеру, мне не подвластно превратить воду в вино, вино в воду или прогуляться по поверхности воды. Единственное, что в моих силах, — отстирать одежду добела! Не зря вся моя семья всю жизнь застирывает за особями голубых кровей! — продолжая усмехаться, произносит девушка.

— Молчать! — бешеным ревом срывается на нее высокий человек. — МОЛЧАТЬ! Неверная! Ведьма! — кричит он — Распять её! Немедленно! Распять и сжечь! — сквозь зубы произносит он. — Сейчас ты на своей шкуре, мразь, узнаешь, как отдал свою жизнь тот святой, чтобы даровать нам свет и прощение, после его воскрешения! — говорит он, и в эту самую секунду в голове говорящего проносится одна мысль, одна глупая идея, от которой сердце его содрогается на один краткий миг. Если бы на нем не было маски, то находящиеся здесь, на этой площади, люди увидели бы ужас, который внезапно поглотил его и сердце, и душу, и мозг. Но длилось это всего одну секунду. Короткую, ничего не значащую секунду, после которой человек в страшной маске с длинным тонким клювом взял себя в руки.

Третью девушку прибивают к кресту. Каждый, кто был здесь, сновал: «Ведьма» — так как она не проронила ни единого звука, и так было до того момента, пока рядом не загорелась сначала одна девушка, затем другая. Но голос её зазвучал не от страха, а из-за палача.

Высокий мужчина шел с факелом в руке. Останавливался около первых двух, по очереди читая молитву. Затем факел опускался к предварительно смоченному дождем и маслом хворосту. Прутики нехотя вбирали в себя пламя, высыхали и потихоньку начинали гореть. Из-за этого казнь растянулась и стала намного ужаснее. Подойдя к третьей, он внимательно всматривается в её лицо. Она тоже смотрит, проникает сквозь стеклянные очки маски. Эти двое молчат, а потом звучит приглушенный голос человека в костюме.

— Еще есть что сказать? — произнес он, продолжая всматриваться в её измученное лицо.

— Подойди поближе. Это должен услышать только ты, — пересилив боль, усталость и смирение, произносит она, с трудом приподняв голову. Мужчина в страшной маске приближается к ней. На какую-то секунду их лица равняются, а щеки за малым не касаются друг друга. Она молчит пару секунд, а потом произносит: «Твоя смерть будет страшнее моей», — после этого, извернувшись, чтобы дотянуться, она поворачивается, и губы её касаются маски из толстой черной кожи. Площадь наполняется жутким, громким смехом, полным боли и содержащим в себе лишь мрак, что страшнее самой темной ночи.

========== Глава 2. ==========

«В этой маске запах трав становился проклятьем. Костюм, сквозь муки нахождения внутри него приближал к сыну божьему. В итоге, зловонная, страшная Чёрная смерть превращалась в ангела смерти и забирала с собой души, доставая их из заживо сгнивших тел и доставляя… к сожалению, никто не знал, куда точно доставлял души этот ангел».

Слова ведьмы, голодной вошью сквозь маленькое отверстие пробрались под прочную кожу чёрного облачения и впились в самую макушку. Он шёл прочь от поднимающегося дыма и смрада. Ряженые в страшные маски, все до единого, поспешно покидали площадь. Там оставалась сгорающая, стонущая, источающая мерзкий запах разложений куча трупов, вперемешку с ещё живыми, но практически мертвыми людьми. В ушах мужчины в страшной тонкоклювой маске до сих пор звучит смех последней девушки, её слова и бешеные стоны горящих заживо котов и кошек в мешке. Эти звуки никогда не покинут его разум. Они станут неотъемлемой частью его кошмаров. Так же, как и длинные, холодящие душу носатые тени, быстро покидающие залитую багровым пламенем площадь.

Постепенно он отдаляется от наполненной страданиями точки города. Стук набоек на его каблуках становится громким, звонким и проносится мимо многих зданий этого вымирающего города. Он шепчет молитву и спешит в святой дом, чтобы, несмотря ни на что, успеть к причащению.

«Двери храма открываются только внутрь», — по какой-то причине звучит в его мыслях. — «Двери храма открываются только внутрь», — думает он, толкая большие тяжелые створки из цельных кусков дерева. Лёгкий скрип предвещает его вхождение в святой дом. Вместе с этим из стен храма на улицу вырывается мерное хоровое пение, настолько чистое и ясное, что становится понятно, что оно не подходит для этого грешного мира, а тем более, этого, сражённого Чёрной смертью, города.

К высокому мужчине в страшном чёрном костюме и длинноклювой маске подходят несколько человек в длинных чёрных рясах. На их головах выбритая тонзура, вокруг которой оставлен ободок из волос. Все они немолоды, но и не стары. Их руки начинают помогать мужчине, являющемуся судьей над ведьмами и их же палачом, снять тяжелый, пропитавшийся потом и дождем костюм. С большим трудом его раздевают и провожают в комнату для обмывания тела. Он остаётся один и теперь судорожно читает молитву.

В дверь комнаты для принятия ванны и очищения стучит один из служителей храма. Он, кланяясь, заходит в помещение, подобное купальне, и со всем почтением обращается к святейшеству.

— Ваше благородие, причастие начнётся через десять минут. Надеемся, что вы сможете присоединиться и прочесть молитву во спасение и милость божию к нашему народу, бедному и бедствующему, — говорит он чуть ли не шёпотом от своего уважения и от стыда перед тем, что прерывает купание главного инквизитора, верующего и направляющего божье проведение.

— Я присоединюсь к вам, — голосом, полным металлического звона, произносит инквизитор. Он действительно хочет этого, несмотря ни на усталость, ни на ужасы, которые он в последнее время ежедневно наблюдает собственными глазами. Вера этого мужчины не слепа, но она беспрекословна. Иногда ему кажется, что ангелы разговаривают с ним по ночам и поют песни своими идеальными голосами. Эти ангелы, они исполняют песни про светлое завтра после невероятно темного вчера. Они гарантируют не обещая, ведь обещание — это грех и грешен тот, кто обещает.

Закончив с принятием ванны, он надевает свежую рясу, от которой пахнет благовониями и не пахнет потом и смертью. Его глаза скользят по каменным стенам, по деревянной двери, по выложенным аккуратной кладкой коридорам. Его зрачки упираются в главную залу того здания, которое в сердцах избежавших смерти считается единственным чистым и защищенным от посягательств насланного ведьмами проклятия. Здесь, под самым крестом, стоят мальчики в черно-белых одеждах. Совсем юные, чистые, опьяненные любовью всевышнего. Они уже начали петь псалмы, и их голоса пробирают инквизитора до слез. В этот момент в его душе вновь что-то спотыкается, всего на короткий миг, но за это время он успевает задать себе всего один вопрос: «Господи, за что?».

Инквизитор отгоняет эту пагубную мысль и направляется в сторону трибуны, на которой лежит огромная книга. Страницы её прошиты золотыми нитями, корешок будто бы отлит из чистого золота, с другой стороны, на переднем обрезе, специальный замочек, ключ от которого инквизитор несет на своей шее. На обложке искусный художник изобразил лик Матери с младенцем, а внизу подписал название книги. Это — то самое, святое писание, стихам которого верят и слова которого без перерыва нашептывают жители пораженного страшной болезнью города.

Высокий человек, сменивший своё чёрное кожаное тяжелое одеяние на рясу, делает три шага по небольшой лестнице.

— Раз, два, три, — считает он шёпотом каждую из маленьких возвышенностей и с преодолением каждой чувствует внутри себя праздный трепет, отрешённые от обыденности легкость и близость к создателю.

Жестом руки он останавливает прекрасный хор повзрослевших и лишившихся крыльев купидонов. Он проводит ладонью по воздуху в направлении рядов из скамеек, туда, где сидят испуганные, уставшие, оставшиеся горожане, подавленные грузом горя от утраты близких. Его правая рука делает широкую дугу и останавливается вверху. Рукав сползает вниз, оголяя предплечье.

Левой рукой своей инквизитор, будто бы толкая невидимую преграду, делает ещё один величественный медленный жест. Ткань рясы скользит вниз, показывая тонкую костлявую кисть, за которой следует мелко исписанная широкими венами часть руки до локтя. Так продолжается несколько секунд, и, по итогу, высокий мужчина замирает в позе воззвания к небесам. Единственное, что ему остаётся, и он это делает так же медленно, — поднять свою голову и посмотреть с земли на небеса. Его нос упирается в фреску на потолке храма.

— Дети божьи! — начинает он. — Все мы — дети Божьи! И отец нас любит! — голос отражается от сводов святого дома и звучит громко, величественно и даже грозно. — Он! Он, и только он, даст нам сил бороться с сатаной и его слугами! Он, и только он, наша надежда, вера и любовь! Только он способен направить наши руки и умы на борьбу со скверной и утешить, и успокоить, и даровать мир душам, потерпевшим поражение в бесконечной войне, и душам, что зависели от воинов божьего света!

— Аминь! — одинокий выкрик из зала словно заряжает инквизитора своей невероятной энергией! Он раскидывает и без того поднятые руки и продолжает свою речь:

— Так будьте сильными! Так будем сильными! Будем нести его святое и великое слово на наших плечах, в наших умах и сердцах! Вот то, что спасет наши грешные души! Вот что позволит всем нам вернуться в райский сад! Ведь всем и каждому там есть заказанное место! Даже тем, кто был грешен! Им предстоит пройти очищение в чертогах Ада и явиться к вратам райским новыми, очистившимися от грехов! И там святой апостол Петр будет встречать согрешивших так, как встречает праведников, ведь те познали себя в полной мере и пришли к упокоению, смирению и прощению! Вот ОНА — СИЛА НАШЕГО ВСЕВЫШНЕГО! Он не бросает в геенну огненную, он помещает туда в урок, назидание и очищение!

— Аминь! — речь высокого человека производит положительный, похожий на гипноз эффект.

— И те, чьи тела были сожжены… И праведные, и грешные, рано или поздно тоже попадут в бесконечный рай, и там сын встретится с отцом и матерью! Мать встретится с детьми и правнуками! Все родственники сядут за общим круглым столом для общения и дабы придаться воспоминаниям и рассказам! — здесь инквизитор делает небольшую, больше похожую на сценическую паузу в своей речи. На самом же деле, в его мыслях мелькает одна греховная мысль: «Ангел явился в этот мир, дабы послушать мою речь».

«Гордыня, гони гордыню из своего сердца», — что-то ропщет внутри него. — «Это все твоя гордыня… это бес, просунувший руку в твою грудную клетку! Гони его!» — кричит само его естество.

Никто не заметил произошедшего. Не обратил внимания ни на запнувшегося в своем обращении священника, ни на мягко открывшуюся дверь, в которую вошла девушка в черных одеждах. Она прошла мимо нескольких пустующих рядов и села одна, на самом краешке длинной скамьи. Но этого никто, кроме инквизитора, не заметил.

— Аминь! — дружный выкрик введённого в транс зала выводит инквизитора из задумчивости, заставляет отвлечься от прекрасной прихожанки, настаивает на продолжении службы, и высокий человек, сменивший страшную птичью маску и тяжелую кожу своего крёстного одеяния на свободную рясу преданной службы, вдохнув ноздрями свежий воздух воцарившейся музы, начинает нараспев оглашать своими устами слова всевышнего, посетившего этот проклятый ведьмами город.

— Во имя святого духа и матери породившей сына божьего; во имя райского сада, что воцарится на земле так же, как на небесах; во имя родителей и прародителей, давших начало; Во имя всего сущего и канувшего; во имя отца, сына, внука и правнука всесильного; во имя праведной жизни и достойной смерти; во имя Бога нашего, всевидящего и мудрого мы будем нести очищающее души слово! — тяжелым как свинец, громким как раскаты моря, бьющего о скалы, голосом пропел инквизитор и, отвернувшись от восседающих на скамейках, представ лицом перед ликом сына божьего, инквизитор падает на колени. По его лицу скатываются тяжелые горячие слёзы единственных, истинных, веры и любви.

Хор мальчиков, что стоит за спиной инквизитора начинает петь своими тоненькими детскими голосами, и эта песня поднимается вверх, к сводам храма, и спускается оттуда в форме эха. Прихожане в исступлении падают на колени, очерчивают пальцами форму креста на своих телах и растворяются в молитвах, поклонах и в своей непоколебимой вере. Единственной недвижимой фигурой остается новая прихожанка. Она просто сидит и не сводит своих глаз с фигуры высокого человека. Проходит несколько секунд с начала общего молебна, и инквизитор опускает свой взор с небес на проклятую землю. Его глаза вновь спотыкаются о фигуру девушки. Только в эту секунду она падает на колени и начинает биться лбом о каменный пол.

Тяжелая обувь высокого человека отбивает каждый шаг. Он приближается к милой прихожанке, мысль о которой обжигает его нутро и его веру. Он останавливается примерно в метре от девушки и смотрит несколько секунд на то, как она усердно молится.

— Хватит, — сказал высокий мужчина, стараясь произнести слово как можно более нежно и ласково. — Встань… пожалуйста. Дай мне посмотреть на лицо твоё, дочь божья, — он старательно выцеживал из своей души экстракт мягкости сердечной, чтобы приправить им свой грубый голос. Девушка перестала молиться. Она застыла в очень странной позе, и инквизитору даже показалось, что она изучает пол под его ногами.

— Ну что же ты? Вставай, — теряя терпение произнёс высокий мужчина, позабыв о том, что храм полон прихожанами. Те продолжали молиться, не обращая внимания на происходящее. Некоторые поднялись с пола и заняли места на скамейках. Они соединили руки ладошкой к ладошке перед своими лицами. Они, касаясь лбов указательными пальцами, рассказывали небесам о своих страхах, переживаниях, бедах и молили… молили… молили… шёпотом голосов вознося свои просьбы.

— Вставай, — повторил инквизитор в очередной раз, выдавив из души последнюю каплю человечности.

Девушка медленно начала подниматься. На лице главного хранителя слова всевышнего появилась краткая улыбка, он хмыкнул. Через несколько секунд девушка полностью выпрямилась перед ним. Макушкой она с трудом доставала ему до середины груди.

— Посмотри на меня. Дай мне увидеть твоё лицо, твои глаза, — властно потребовал инквизитор, вновь приступив к отжиму нежности из своей души. Девушка медленно, словно по фазам, начала поднимать голову и глаза, чтобы направить их в глаза мужчины в рясе. В какой-то то момент, она посмотрела на него исподлобья. «Гони от себя грех вожделения… гони от себя мысли грешника… гони… гони… гони…» — за долю секунды пронеслись мысли в его голове.

Она смотрела на него взглядом невинного, но уже не ребёнка. Он смотрел в её глаза и чувствовал… он не мог точно определить то, что он именно чувствовал по отношению к этой девушке, но это было чем-то прекрасным. Инквизитор возвышался над ней зловещим сталагмитом. Внезапно появившаяся незнакомка, точнее, её лицо, была лишена любых эмоций. Высокий мужчина в рясе старался отвести свои глаза от неё, но не мог. Он, словно капля крови в чаше вина, растворился в радужках девушки. Инквизитор никогда раньше не видел таких глаз. Они были совершенными, они были настоящими, они были живыми, и они были наполнены чем-то таким, что тот принял за благословение. А ещё они были разными. Они были похожи на древний символ, который показывал ему один святой отец, что путешествует по свету и несёт слово божье в сердца заблудившихся во тьме. Этот символ был у него в небольшой книжке со странными письменами в виде рисунков. Тот апостол рассказывал, что это представление вечной борьбы между светом и тьмой. Он называл это «инь-янь».

Девушка смотрела в его глаза своими, разными. Один был совершенно чёрным. Даже зрачка не было видно в этой радужке. Второй глаз был совершенно бел. Лишь тонкая чёрная линия окружности подрагивала. И он наблюдал за этим. А в мыслях его уже горело праведное пламя, в котором горел он от своих мыслей о ней.

— Ты слепа на один глаз? — спросил он с внезапно появившейся, чистой нежностью.

Девушка отвела взгляд и смущенно уставилась в пол.

— Нет, — ответила она вполголоса. — Я прекрасно все вижу. А эти глаза… это то, чем наградил меня Господь наш всевидящий, всезнающий и всепрощающий.

— Ты не из этого города? — он, наконец, смог совладать с собой, и его голос вновь зазвучал холодным металлом.

— Да, — коротко ответила она.

— Откуда ты и почему пришла сюда?

— Я из города… — начала она, но замялась. — Может, вы слышали когда-нибудь о великом графе и графстве Просперо?

— Да — холодно ответил инквизитор. — Но это далеко отсюда. И почему ты ушла?

— К нам в город пришла страшная беда. Мы называли её Красной смертью, — сказала девушка, и лицо высокого мужчины исказилось ненавистью, страхом и недоверием.

— Красная смерть? Что это? — спросил инквизитор.

— Это несчастье, обрушившееся на нас за то, что многие были лишены веры. Наш граф запрещал нам верить, и поэтому к нам явилась Красная смерть. Человек, встретивший её, чувствовал острые боли. У него неожиданно начинала кружиться голова. Потом из всех пор проступали капли крови, а через полчаса бедолага умирал в страшных муках, — голосом лишенным эмоций рассказывала девушка.

— Боже, — испуганно произнёс инквизитор. — И ты бежала? — сочувственно спросил он.

— Да — когда это только начиналось. Но я уверена, что в живых уже никого нет, — казалось, что её скелет, кости, мясо, кожа внезапно сократились, и девушка стала вполовину меньше.

— Ты выбрала плохое место. Нас прокляли ведьмы, и мы боремся с их проклятием, — стараясь вернуть своему голосу беспристрастность, сказал инквизитор.

— Боже, — она произнесла это точно так же, как это сделал святой отец, возвысившийся над ней, подобно утесу над морем.

— … и мы назвали это проклятье «Чёрной смертью», — сказал высокий мужчина в рясе, стараясь подавить ужас, поселившийся комом в горле.

========== Глава 3. ==========

— Чёрная смерть? — переспросила девушка, резко подняв голову и вновь утопив инквизитора в глубине своих невероятных, благословленных глаз. В её взгляде было нечто хищное, что-то кроваво-страшное, но высокий мужчина принял это за испуг, шок и отчаяние.

— Не волнуйся, дочь божия, — сказал он по-отечески добро, — мы сможем одолеть любой мор, любую печаль и смерть, — сказал он и тут же заметил то, чего уже некоторое время не замечал. Прихожане, которые неистово воздавали поклоны в молитве, сейчас затихли и встали вокруг неприлично близко стоящих инквизитора и чужачки. С их уст срывались названия… нет, имена двух смертей, что разрывали неизмеримо большой, и в то же время, непостижимо маленький мир.

— Ещё одна беда…

— Красная, чёрная…

— Смерть идёт за нашими душами…

— Бог проклял Просперо и его подданных?..

— Всевышний проклял?

— Все это ведьмы… ведьмы… ведьмы… и сам лукавый…

— Кто упомянул имя нечестивого?! — взревел инквизитор. Его руки описали огромную окружность в момент его поворота на пятках. — Кто посмел назвать его в храме БОЖЬЕМ?! — гортанным, тяжелым, хриплым голосом прогремел высокий мужчина в тяжёлой чёрной рясе.

Окружившие чужачку и инквизитора люди отшатнулись. Никто не ожидал такой бурной реакции.

— Кто, я спрашиваю?! КТО?! — возопил он вновь, а потом словно увидел себя со стороны.

Святой отец увидел морщинки треугольника смерти, увидел глубокие морщины, исполосовавшие лоб, сведенные брови и совершенно бешеные, как у обезумевшего пса, глаза.

Люди, окружившие разговаривавших, отступили. На их лицах был праведный страх, вызванный праведным гневом высокого мужчины. Его глаза быстро пробежали по глазам окружавших прихожан. Он проникал в их мысли, выворачивал наружу, вынимая самое потаённое. Это длилось всего одну секунду, после чего инквизитор вновь возопил бешеным голосом.

— Кто назвал одно из имён предводителя бесов?! — голос гремел, разрывая связки, добавляя мерзкого металлического привкуса во рту.

— Не гневайся, святой! — просяще произнесла беглянка из графства Просперо. — Не гневайся! Не поддавайся! Борись! — она схватила инквизитора за напряженное предплечье, заканчивающееся кистью со скрюченными костлявыми пальцами. Одним движением девушка заставила его тело сделать оборот и предстать перед её глазами… её разными глазами, в которых концентрировалось божье проведение.

— Дочь… божья, — обомлел тот, забыв о своём гневе. — Господи! — сказал он и под уставшими, изнеможёнными глазами сверкнули жидкие кристаллы слез. — Боже… — сорвалось с губ инквизитора, а в следующий миг колени его жёстко уперлись в каменные плиты пола. — Прости, Господи! — шёпотом, практические неразличимо, произнёс высокий мужчина, и его голова тяжелым шаром упала в объятия хрупкой девушки с глазами разного цвета. Его веки встретились, и он почувствовал её запах. Запах мяты, ладана и чего-то сладковатого. От этого запаха мысли его прочистились. Тело… инквизитор почувствовал силы во всех своих членах. Душа… она лишилась смятения, страха, отчаяния и уныния. Сердце… больше не было гнева, больше не было скорби, больше не было ни боли, ни отвращения. Святой отец чувствовал лишь то, что чувствовал тогда, много лет назад, когда впервые пришёл на урок в семинарию. Это было счастье. Он открыл глаза.

«Тьма… липкая, обволакивающая пальцы тьма», — думал он, подняв руку перед собой и различив слабые контуры пальцев. — Чёрная Смерть… пришла… за мной? — сквозь хрип сорвалось с его губ.

Тепло на лбу, придавливающее его голову, вздрогнуло. Только сейчас он почувствовал мягкое, нежное касание к его голове, которое не прерывалось.

— Проснулся? — в словах, прозвучавших во тьме, он услышал улыбку. — Ты долго спал… ты был измучен… — теперь он слышал в словах лишь тонкие линии морщин вокруг опущенных уголков губ.

— Что происходит? — сорвалось с его обветренных тонких линий губ.

— Ты спал. Долго. Сладко. Крепко, — отражаясь от правящей пространством тьмы, прозвучали слова. — Аббаты перенесли тебя сюда и позволили мне остаться рядом, чтобы ухаживать, — вновь приятный, нежный голос пролетел искрой сквозь внутренность древнего Хаоса.

— Я… — произнёс он и замолчал. Инквизитор даже не знал, что хочет, должен, может сказать.

— Молчи, — вновь раскатом хрустальных бусин, потревоженных ветром, прозвучал голос. — Спи… завтра тебя ждёт длинный день, — длинные волосы коснулись лица высокого мужчины, и он вновь почувствовал тот магический запах. В затухающем сознании, за секунду до вхождения в мир Морфея, он увидел над собой две радужки глаз. На короткое мгновение инквизитор испугался.

— Где я? — спросил он у обладателя глаз.

— В твоей комнате, — ответил девичий голос.

«Странно», — промчалось в голове у инквизитора. — «Здесь нет окон, не горят свечи… свету не от чего отражаться… Как я увидел эти великолепные, разные глаза?» — подумал он, а после провалился в забытие.

Инквизитор слушал одну длинную, одну бесконечную, одну прекрасную песню. Сквозь тяжёлую пелену сна он слышал голос ангела, что переливался и искрил так, как это делает лучик света, пойманный в надежную клетку алмаза. Высокий человек смотрел страшный сон, лишенный красок. Он чувствовал то, как сердце трепещет от беспокойства под рёбрами, но ничего не мог поделать. Его сознание следовало сквозь выстроенные мыслями улицы города сна. Мужчина стучался в двери домов, аккуратно расставленных по обеим сторонам дороги, но слышал лишь эхо, уходящее побродить по проспекту, и слышал то, как звук пропадает в пустоте застенья.

Следуя сквозь этот беспокойный сон, инквизитор смотрит в окна домов. Оттуда за ним пристально наблюдают глаза. Сотни пар глаз, лишенных тел. И лишь изредка высокий человек замечает нечто странное и страшное. Редко, но к стёклам окон прикасается пятерня человеческой руки, в центре которой расположился любопытный глаз. И ещё… только спустя некоторое время инквизитор замечает ещё одну руку. Она мелькает реже, но от её вида становится дурно. На той пятерне, на ладони, расположился рот. С кривыми черно-жёлтыми зубами… который замер, еще до прикосновения к стеклу, искаженным в крике. После прикосновения изо рта высовывается длинный язык, который начинает жадно облизывать прозрачную поверхность, разделяющую существо и высокого мужчину в чёрных тяжелых одеждах. Только сейчас инквизитор начинает понимать, что на нем толстый, тяжелый кожаный костюм, защищающий в битве против Чёрной смерти.

Он продолжал двигаться по тоннелю, наполненному безжизненными глазами, следящими за ним. Инквизитор только что заметил, что все зрачки, преследовавшие его, лишены искры, лишены осознания, он увидел, что они приняли в себя все стекло, что может хранить в себе сама смерть. И ещё те странные две пятерни все чаще мелькали среди появляющихся чёрных силуэтов.

Высокий мужчина ощущал тепло своего тела в тяжелой коже своего длинноносого костюма. Он чувствовал благовоние трав, что прекрасным сухим полем раскинулись в клюве шлема. Он смотрел сквозь стеклянные окуляры и наблюдал за тем, как наблюдают за ним. И вновь его пронзило очередное откровение, пропитанное мраком происходящего. Инквизитор не видел своего отражения в окнах, в которых все больше прорезались, словно в мраморе, тела одаренные мертвыми… да, мертвыми глазами.

«Надо остановиться», — думал он, но не мог повлиять на своё тело. — «Я должен остановиться», — судорожная мысль билась в конвульсиях в его разуме. — «Остановись!» — высокий человек постарался закричать, но не смог раскрыть рта. И ещё одно осознание явилось к нему.

«Это не маска…» — подумал он. — «Это не клюв моей маски! Это мое лицо…» — холодный пот капельками инея осел на лбу инквизитора.

Высокий мужчина почувствовал то, как дыхание замедлилось. Это случилось так, как если бы его кто-то начал душить, но шея его была свободной. Он старался сделать глубокий вдох, но с каждым следующим расправить легкие кислородом становилось все сложнее. Наконец, к нему подкралась паника. Она спряталась за его спиной и шла вслед, наступая на пятки.

«Бежать… бежать… бежать» — барабаном стучало в мыслях инквизитора. — «Бежать… проснись… проснуться… бежать… встать…» — судорожно жужжали мысли, перебиваемые песней, звучащей где-то в отдалении. Голос ангела становился все тише… так же, как и мысли высокого мужчины.

Тело несло куда-то вперёд. Окна мелькали справа и слева все чаще. Оттуда на инквизитора смотрели глаза с потухшими зрачками, с потерявшими свой блеск радужками. Они указывали на него, все как один, указующим перстом, на уставших, почерневших кистях.

Нейроны прекратили попытки сопротивления этому невероятному, подчиняющему импульсу. Даже в своих мыслях мужчина, чьё существо внезапно превратилось в одеяние борца с Чёрной смертью, перестал сопротивляться. Теперь голос, что он слышал в своей голове, в быстром темпе начитывал молитву.

— Отец небесный, породивший на свет по образу и подобию детей своих, обращаясь к тебе, прошу, молю о спасении души моей. Тело мое стало подвластно ироду, низвергнутому в пучину боли и отчаяния, И тянет он меня, сына твоего, теперь вслед за собой в омут темный. Отец небесный, что ниспослал на землю тобою сотворенную, сына своего. Великий и могучий, всесильный и всемудрейший господь-бог. Отвадь от меня щупальца неблаговерного, изгнанного из сада райского. Да спаси душу мою, только тебе принадлежащую. Аминь! — инквизитор тараторил, фокусируясь только на своих мыслях, только на молитве, но практически не слышная и далекая песнь голосом ангелов отбирала большую часть внимания. Инквизитор не слышал ни единого слова, только лишь гласные звуки протяжным небесно-красивым стоном.

Высокий мужчина бросил тщетные попытки закрыть свои глаза, чтобы красками, взятыми из-под сердца, на обратной стороне века попытаться нарисовать символ борьбы с Чёрной смертью. Сейчас он просто представлял перевёрнутую пирамиду, состоящую из сокращающегося заклинания «ABRACADABRA». Инквизитор мысленно произносил каждую строку:

«ABRACADABRA. ABRACADABR. ABRACADAB. ABRACADA. ABRACAD», — в этот момент мужчина, облачённый в тяжелый чёрный длинноносый костюм, заметил, что больше не слышит даже своих мыслей. — «ABRACA. ABRAC. ABRA», — с каждым новым повтором становилось все сложнее, все страшнее. — «ABR», — подумал о магическом слове в очередной раз, и тело, что стало костюмом, резко дернуло вверх, и сознание высокого мужчины начало быстрое восхождение на самую высокую лестницу города. Там инквизитор, вместе со свитой, сжигал всех без разбора. Сердце колотилось подобно крысе, чувствующей приближение чего-то поистине страшного.

Он очутился на площади, откуда буквально несколько часов назад ушёл. Достигнув этого места, где несколько часов назад он общался с ведьмой, тело инквизитора остановилось. Он вновь смог ощутить себя как целое существо. И даже песня, что так тихо, но так назойливо звучала в голове, унялась. Даже сердце, что колотилось как рыба, выброшенная на берег, успокоилось и, поймав свой обычный ритм, забилось в груди высокого человека.

— Господи! — промолвил он, и руки поднялись к лицу и ощупали ладонями страшную маску, что была надета на голову. — Снять! Её надо снять, — сбивчиво, впопыхах, произнёс человек, позабыв обо всем вокруг. Его руки скользнули на затылок. Туда, где была застежка. Он знал, что найдёт её там, но все равно молил своего бога о том, чтобы она была на своём месте.

— Спасибо тебе, всевышний! — с облегчением выдохнул высокий мужчина и в туже секунду сначала расцепил небольшие крючки, а затем стащил с головы длинноносую маску. Теперь его взору открылось совершенно все и в других тонах. Он распрощался со стеклянными окулярами и увидел окружающий его мир четко. Во всех тёплых оттенках чёрного и серого, которые он только мог видеть. А потом его отвлёк небольшой хлопок. Даже нет, щелчок, где-то позади. Обычно такой звук издают стопы, которые касаются камня или мрамора при ходьбе. И вот этот звук заставил инквизитора развернуться на сто восемьдесят градусов.

Перед мужчиной было нечто большое, монолитное, совершенно темное, в красивой резной раме. Словно он стоял перед смолой, заключённой в деревянные стены, выполненные неизвестным резчиком.

Рука инквизитора поднялась и коснулась поверхности появившегося перед ним обрамлённого обелиска. Она была тёплой, она была гладкой, матовой. Высокий мужчина, скинувший оковы тяжелого костюма, прикоснулся к этому нечто щекой, и на лице его возникла удовлетворённая улыбка. Вновь зазвучала отдаленная и прекрасная песня, которую пел ангел.

«Неужели этот сюр, неужто этот кошмар подошёл к концу, и теперь я смогу отдохнуть?» — появился вопрос в его голове, и инквизитор повернулся, чтобы посмотреть на скинутые им вещи. Они лежали на прежнем месте, и от осознания этого тепло разлилось по жилам от самого сердца.

Высокий мужчина ногой стоял на площади, где недавно казнили ведьм и сжигали тела мертвых и не успевших скончаться от страшной болезни. Его ладони мягко скользили по поверхности тёплого чёрного нечто, появившегося здесь. Он хотел прижаться и пропитаться тем невероятным теплом, что сочилось из закованного в дерево, похожего на смолу обелиска. Внезапно этот предмет стал постепенно терять своё матовое свойство. Он становился все более глянцевым, и через несколько быстро пролетевших минут в его поверхности начало появляться отражение. Оно словно отрисовывалось. Медленно, по черте. Так, как будто ленивый художник, что переносит работу, делает штрих, дабы воспользоваться им как предлогом к последующему продолжительному отдыху. Внимание инквизитора любопытством было приковано к возникающему изображению.

Сколько бы инквизитор ни вглядывался, сколько бы ни пытался различить из силуэта цельную картину, ему это не удавалось. Он заметил, что черты со временем исчезают. Что они пропадают так, как если бы теряли силу цвета. А он все стоит и вглядывается, и слушает прекрасную песню ангелов, что вновь так четко звучит в его голове.

Прошло еще некоторое время, и высокий мужчина, руки которого лежали на возникшем из ниоткуда обрамленном камне, заметил, что силуэт постепенно увеличивается. Так, как если бы то, что было внутри, приближалось к краю из самой глубины. Так, как если бы с другой стороны был длинный коридор и по нему шел путник, и приближался бы он к двери, которой и является этот закованный в дерево обелиск.

Подумав про это, он сразу увидел сходство с дверью, которое не замечал до сих пор. Пока его взор гулял по искусно вырезанной раме, силуэт значительно увеличился. Линии стали более четкими и будто бы постепенно перестали пропадать вовсе. Это зрелище завораживало и пугало одновременно. Это зрелище, как танец огня, приковывало к себе. Это зрелище несло за собой тяжелый мешок под названием «неизвестность».

Вновь голоса ангелов стали громче, ближе, чётче. Теперь инквизитор смог различить слова. Это действительно была песня, больше похожая на колыбельную. На убаюкивающую песню, в слова которой, на самом деле, лучше не вслушиваться. Лучше не думать о значении словосочетаний и о том, что значат контексты коротких предложений. Вновь высокого мужчину прошивает холодом ледяного пота, инеем, изморозью осевшем на нагом теле. Все потому, что он слышал и не мог не слушать.

— Ангелы на иконах кровью плачут,

Чёрные капли смолой на крест капают,

Плесень осела на образАх налётом,

Книга изнутри, как яблоко, гниет.

Касикандриэра, Астарот, Астарта, Вельзевул

Десницами воссели вокруг владыки.

Буфовирт, Лилит, Аббадон, Бегемот, Левиафан —

По левую руку, там, где указал властитель.

Они пьют воду, чище слез младенца,

Вкушают антидор, макая его в тёплую кровь.

Пирующие сжигают замороженный артос,

Подбрасывая просфору в качестве дров.

Касикандриэра, Астарот, Астарта, Вельзевул

Десницами воссели вокруг владыки.

Буфовирт, Лилит, Аббадон, Бегемот, Левиафан —

По левую руку, там, где указал властитель.

Касикандриэра, Астарот, Астарта, Вельзевул

Десницами воссели вокруг владыки.

Буфовирт, Лилит, Аббадон, Бегемот, Левиафан —

По левую руку, там, где указал властитель.

Касикандриэра, Астарот, Астарта, Вельзевул

Десницами воссели вокруг владыки.

Буфовирт, Лилит, Аббадон, Бегемот, Левиафан —

По левую руку, там, где указал властитель.

========== Глава 4. ==========

Холодный пот капельками инея осел на лбу инквизитора. Девушка, которая внезапно появилась на службе, сидела рядом с ним и небольшой тряпочкой нежно, аккуратно промакивала капельки практически ледяной жидкости. Она пела, и голос ее был сказочным. Таким, который не возможно описать словами, который не возможно передать нотами музыкальных инструментов… можно лишь услышать и запомнить, навсегда.

Её песня была грустной и тягучей, словно смола. Она пела на каком-то странном языке и ждала того момента, когда высокий мужчина, наконец-таки, откроет свои глаза, ведь с того момента, как он уснул, миновало две луны.

Из груди, минуя горло, с уст слетел свистящий, тяжелый звук. Потом еще раз и еще. Тело дрогнуло, голова перекатилась с одной стороны на другую и вернулась в прежнее положение. Еле различимые слова вновь сорвались с губ инквизитора и растворились в помещении. Тело вновь дернулось так, будто бы по нему сильно ударили, а голос стал громче и крепче, еще более беспокойным, более молящим.

Голос девушки стал тише. Она отодвинулась от мужчины, а потом и вовсе встала и отошла от него. На лице ее была улыбка, сквозь которую губы продолжали свое мелодичное заклинание. Эта особа наблюдала за происходящим так, как будто бы отчетливо знала о том, что должно произойти дальше. Также она была в курсе тех действий, которые должна была произвести в тот момент, когда ситуация резко изменится. И в секунду, когда напряженная атмосфера комнаты взорвалась криком инквизитора, а тело его взметнулось вверх, девушка перестала петь и бросилась к мужчине.

— Тихо-тихо-тихо! Не бойся! Я с тобой, — начала нашептывать она так, как это делала бы мать или супруга. — Не бойся! Это был всего лишь плохой сон… всего лишь плохой сон… всего лишь кошмар, — говорила она с какой-то странной интонацией, словно нараспев, будто молитву. — Все прошло, все позади, все оставлено в прошлом, — слова срывались с её губ, а руки старались удержать бушующего высокого мужчину, кожа которого приняла один из самых чистых оттенков льда.

— Сгинь! Прочь! Уйди! А-а-а! — не своим голосом кричал инквизитор, забившись в угол и закрыв голову длинными сухими узловатыми руками с большими суставами, похожими на шарниры. На его крик в комнату влетает пара взволнованных игуменов.

— Что у вас тут?! — выпаливает один из них, всматриваясь в кромешную тьму комнаты святого отца.

— Кошмарный сон, — отвечает девушка голосом, наполненным страха и непонимания. — Он вскочил и начал кричать. Он ничего не понимает сейчас!

— Спаси, помилуй — срывается с уст двоих пришельцев из коридора, и они глазами, привыкшими к темноте, начинают шарить и пристально изучать угол, в котором узлом завязавшийся в своих членах сидел инквизитор.

— Святой отец! Что с вами?! Святой отец! Это я, Иоан, — вкрадчиво вкрикивался в сознание высокого мужчины юноша. Это был тот самый, что принёс кошек на сожжение.

— Сгиньте! Все! Прочь, демоны! Изыдите из моего сознания! — понеслось эхом по длинным каменным стенам дома Бога голосом инквизитора, который сразу после затянул дрожащим манером слова молитвы.

— Воды, холодной, быстро! — выкрикивает девушка, прибывшая в этот, к сожалению, тоже проклятый, город.

— Угу! — кивает головой второй юноша, замерший на пороге комнаты своего настоятеля, и через секунду длинными прыжками покидает помещение.

— А ты! Иоан! Свет! Нам нужен свет, — сбиваясь со своих мыслей, произносит девушка и, дождавшись момента, когда второй покинет комнату, она направляется к мужчине в углу. Её руки вытянуты перед собой, босые ступни чувствуют холод каменного пола, и от этого пальцы поджимаются. Она идёт молча, со странной улыбкой на лице. Аккуратно, словно не имея тела, она уклоняется от рук инквизитора, которые тот выкидывает ей навстречу, в попытках прогнать, с чувством отбиться. Девушка двигается так, как если бы она была кристально чистой каплей воды на покрытой жиром поверхности. Она ловит секунду и наносит на лоб и на губы инквизитора грешное прикосновение своими нежными губами, и тело его немедленно расслабляется, а голос угасает в сбивчивой, дрожащей молитве.

Игумены возвращаются с небольшой разницей. Иоан вносит свет на восковых свечах, который начинает танцевать на каменных стенах и тонуть в шероховатой поверхности. Тут же появляется второй молодой игумен с тазом ледяной воды и тряпкой. Они останавливаются на пороге и наблюдают за тем, как их настоятель, как их учитель, в беспамятстве, в вечном горе, утоп в объятиях молодой девушки, что поет ему на ухо молитву. Они, завороженные этим зрелищем, застыли и не смели прервать откровение до того момента, пока девушка не подозвала их легким движением руки, при этом не переставая петь.

Она указала, куда поставить свечи, чтобы те отгоняли липкую субстанцию ночи, и движением обозначила место для таза с водой. Каждое движение было наполнено грацией. Такой, которой не может быть на грешной земле.

Девушка обмакивала тряпку в воду и прикладывала ее ко лбу инквизитора. Его голова лежала на её бедрах, а взгляд высокого и страшного мужчины был направлен к высоким небесам, которые тот видел даже сквозь камень. Его исступление подходило к концу, а все благодаря той молитве, что по слову срывалась с губ странницы.

Игумены сели подле стен и с закрытыми глазами тоже начали слушать. Они раскачивались в такт голосу, что вздымался и обрушивался, подобно полету прекрасной птицы, который искрился, подобно тому, как искрятся крылья птицы-феникс.

Так они просидели до того момента, пока свечи не превратились в огарки, оставив подле себя лишь уродливые горы из остывшего воска, с чашей в центре. Это было похоже на нирвану, на совершенное спокойствие, на абсолютное отречение от ада по ту сторону храма, на эфир счастья, попавшего в кровеносную систему и понесшегося по хитросплетенному кругу сосудов со скоростью двадцать-двадцать пять секунд на организм.

— Вставай! — шепнула девушка на ухо инквизитору, и тот словно пробудился.

— Мне было так страшно, — первое, что сказал он, и внимательно посмотрел на окружение. — Но вы смогли меня усмирить и спасти мою душу от… — высокий мужчина запнулся и не стал продолжать свою мысль. Немного помолчав, он вышел прочь из своей обители и направился прямиком в нэп с его тренсептом и аспидами. Мужчина хотел осуществить коленопреклонение под ликом сына святого духа и обратиться к нему в молитве о прощении.

Вслед за высоким по званию и по росту служителем церкви комнату покинули игумены, которые так же направились за ним. Последней помещение покинула девушка, что пришла в этот город в поисках счастья и в бегстве от страшной болезни.

Четверо, объединенные внезапным помутнением рассудка инквизитора, вместе предстали на генуфлектории и сложили ладони в молитвенном жесте. Высокий мужчина затянул обращение и по фразе произносил его. Трое послушников повторяли и дожидались следующей порции слов. Так они провели некоторое время, даже не замечая того, как голоса расслоились и помножились, того, как молитва, поднимаясь к куполу храма, возвращалась громкими голосами, чтобы быть подхваченной вновь. Так ни один из четырех не заметил того, как дом света наполнился прихожанами, которые немедленно присоединялись к службе.

— Великий всевышний, снизошли к нам твое милосердие и избавь нас от Лукавого. Великий всевышний, прости нам все наши прегрешения и пошли нам милостыню. Великий всевышний, не откажи нам в своем добре и помоги нам побороть болезнь. Великий всевышний, дай нам сил для борьбы с твоими врагами и для защиты, — эти слова раздались по всему большому залу святого помещения, в котором скопились выжившие, спасшиеся от скверны.

Закончив обращение свое к всевышнему, высокий мужчина поднялся с колен и молча отправился по лабиринту коридоров в свою келью. Там, открыв ларь, он достал оттуда свежую рубаху и брэ. Облачившись в свежее, он вышел прочь и пошел в служебное помещение монастыря. Туда, где в горячей комнате протравливались одежды для борьбы с дьявольщиной и проявлением черных сил. Там, внутри этой комнаты, он молча облачился в свой тугой и ужасный костюм инквизитора цвета вороньего крыла. Там же он взял свою носатую маску и насыпал внутрь щепоть разнотравья. Взяв в руку головной убор, он отправился в главный храм монастыря. Тот уже был пуст, и лишь одна одинокая фигура сидела на одной из самых дальних лавок и завороженно смотрела на крест, возвышавшийся практически до самой крыши.

— Что ты здесь делаешь? — инквизитор обратился к девушке, которая оказалась в столь неподходящем месте в столь ужасное время. — Почему ты не продолжаешь свое странствие в поиске места получше? Почему ты не бежишь от нашей страшной участи? — удивился высокий мужчина и посмотрел на девушку с нежностью.

— Потому что я не могу бросить вас, святой, — она посмотрела на него своими большими и чистыми глазами, цвета снега и угольной пыли. — Вы спасли меня, позволив остаться в стенах храма, даже несмотря на то, что женщина не имеет права жить среди мужчин в мужском доме святых духов и таинств.

«Странно… я не помню того, как давал подобное разрешение», — подумал инквизитор, но ничего не сказал вслух и лишь только скривился, но быстро одумался, встряхнул головой и сказал: — Мне пора выйти на улицы. Оставайся здесь, пока не решишь оставить нас в поисках места, над которым не повисла какая бы то ни была смерть.

Высокий мужчина потянул на себя входные двери храма и вышел на улицы. В нос ударил сладковатый запах спекшейся крови и гнили. Перед его глазами предстала ужасающая картина, от которой скрутило желудок и извергло наружу остатки воды и пищи. Когда организм успокоился, инквизитор еще раз посмотрел на заваленные мертвыми, черными телами улицы и надел свой носатый шлем. Стук каблуков по ступеням раздался гулким эхом и сопровождал инквизитора всю дорогу до главной площади. Там уже бегали такие же страшные фигуры в костюмах из свиной кожи с птичьими масками на головах.

— Почему так много мертвых? — взревел инквизитор, поймав первого из подчиненных ему.

— Ваше святейшество, — начал тот сбивчиво, — за то время, пока вам нездоровилось, наше селение поразила новая вспышка болезни. За время вашего отсутствия мы выловили более сотни кошек, и все они были черными. Также мы поймали более сотни ведьм, которых сожгли на столбах.

— Мы же практически избавились от этого ужаса, — молвил инквизитор с отчаянием. — Ведь у нас оставалось всего несколько домов! Ведь на улицах больше не лежали тела, пораженные болезнью! — он набирал обороты и уже кричал. — Все из-за той ВЕДЬМЫ, — высокий мужчина был в бешенстве и, как ненормальный, размахивал руками. — Собери мне всех! Собери всех немедленно! — он говорил это, взяв подопечного за грудки. — Приведи мне всех оставшихся в живых! — инквизитор отбросил бедного послушника, и тот тут же бросился к лежащему на подделку трупу, с легкостью вскинул его себе на плечо и направился на главную площадь. Там уже собралась огромная, зловонная, черная груда тел, некоторые из которых жалобно стонали.

— Несите масло! — скидывая труп с плеча, прокричал высокий мужчина в носатой маске. — МАСЛО И ФАКЕЛ! Сюда! Быстро!

— Святой отец! — подошел один из служителей церкви. — Отпустите! Прочтите молитву! Ваши глаза застлали гнев и печаль! — голос звучал отчетливо, но приглушенно из-под маски. Из окуляров на инквизитора смотрели большие, карие глаза, наполненные страхом.

— Огонь! Принесите мне огня! — святой отец взревел в неистовстве.

— Тихо-тихо! Успокойся… посмотри на меня, — новый голос втесался в общий гул мужских голос. — Тише-тише… бояться нечего! — инквизитор услышал эти слова и замер на миг в какой-то странной позе. — Все будет хорошо, мы справимся!

-Ты?! — стараясь подавить крик, выдавил из своих легких высокий мужчина в костюме из черной, толстой, скрипящей кожи. — Что ты здесь делаешь?! — мужчина стоял спиной к владельцу голоса, но прекрасно знал, кто он.

— Да… Иоан прибежал за мной и попросил помочь! — девушка, что по чудовищной ошибке судьбы оказалась в центре эпидемии, стояла с высоко поднятой головой и смотрела на мужчину, как на мальчика. — Ты не способен помочь им! Никому из них! Но ты можешь помочь живым, — она говорила спокойно, нерасторопно, а тембр был бархатным и успокаивающим. — Не трать время на мертвых… не трать!

— Пошла прочь! — он вскричал и широким жестом заставил её отойти. — Прочь! — в его голове в судорогах бились мысли о спасении, о его вере, о том, как он допустил ошибку.

— В тебе засел лукавый! Гони его! Ты сильнее его влияния на твою душу, — взмолилась девушка, схватив высокого мужчину за рукав. — Отче наш всевидящий… — её губы быстро начали нашептывать молитву. Глаза инквизитора были алыми от лопнувших сосудов, от крови, ударившей в голову. Он тяжело дышал и не мог пошевелиться. Сквозь маску не было видно того, насколько исказился его рот, не было видно того, как язык скачет, облизывая зубы, орошая слюной изломанные линии губ.

— Прочь! — взревел он и одним мощным движением откинул девушку в сторону.

Несколько подоспевших служителей святой церкви успели поймать её перед самой землёй. Все уставились на своего предводителя, на своего наставника, на своего святого покровителя на несовершенной и грешной земле.

— Он сражается… — сдавленно проговорила путница, попавшая в проклятый город. — Он борется с силами зла! Посмотрите на этого великого мужчину, которого не может одолеть сам повелитель мух! — девушка говорила тихо, медленно, чтобы каждый мог слышать.

Послушники, словно завороженные, ловили каждое её слово, они смотрели на девушку, переводили свои взоры на возвышавшегося над ними инквизитора, а потом украдкой скользили по нескольким ведрам с маслом.

— Как звать тебя?! — взревел высокий мужчина, срывая с головы маску, ухватив её за длинный, клювовидный нос.

— Мора, — ответила девушка. — Меня зовут Мора, из рода плотников.

— Мора?! Плотники?! — его бешеные глаза прыгали с лица девушки на её плечи, на руки, что были сложены ладошкой к ладошке на груди… инквизитор поймал себя на мысли о том, что он смотрит на её груди.

— Суккуб! Она суккуб! — высокий мужчина буквально изрыгивал слова. — Она посланница Сантаны! — в одно движение он подпрыгнул к одному из ведер с маслом.

Мгновенно среагировали послушники. Они накинулись на своего настоятеля, скрутили его руки, отобрали емкость с остатками масла.

— Что ты, святейший! Она была в храме! Она причащалась вместе с нами!

— Молчать! — извергая слюну, возопил инквизитор, а его глаза забегали так, как если бы он сам в один миг стал одержимым. Он дергался и старался освободиться. Его понесли четверо, крепко сжимая руки и ноги, не давая возможности двигаться. Высокий мужчина кричал… Его голос впитывался в стены. Его голос проникал в осиротевшие стены и проемы окон и наполнял опустевшие квадраты некогда жилых помещений, возвращая в них не жизнь, лишь далекий отголосок.

— Пустите меня! — кричал мужчина, сопротивляясь с неиссякаемой силой.

Его глаза уперлись в тяжелое море неба, впитавшее в себя и тьму, и ужас, и мрак, и смерть. Мужчина отчетливо видел все.

— Боже! Спаси души павших! Господи! Избавь от мучений умирающих и даруй им место подле тебя! — прокричал инквизитор.

Затаившаяся за углами каменных домов тишина показалась на несколько секунд и бежала прочь, гонимая стуком каблуков обуви и… внезапного, сильного дождя, стеной обрушившегося на брусчатку улицы, ведущей к храму.

— Бо-о-о-ог! Бо-о-о-о-ог! — заорал высокий мужчина. — ТЫ меня слышишь?! — он давился крупными каплями дождя, но продолжал свое обращение: — Помоги мне очистить город от груды тел! Направь…

Раскаты грома заглушили его слова. Молнии пронзили крыши домов неподалеку, вызвав истерический смех у инквизитора и вопли ужаса у игуменов.

— Глупцы! Дурни! Идиоты! — стараясь вырваться из крепко вцепившихся в него рук, кричал мужчина. Часть прислужников уже пала на колени и била лбом в неистовой молитве. — Просите прощения! Умоляйте отца вашего о милости его! А она! — он поднял голову, нащупал щупальцами безумного взора девушку, назвавшуюся «Мора». — Она ведьма!

— Нет! — твердо ответила Мора. — И я докажу это своей кровью! — она поравнялась с телом инквизитора. — Твой крест святой, так?!

— Да! — мужчина сменил гнев и безумие на непонимание.

— В таком случае, ты обязан будешь поверить тому, что ты увидишь! — Мора схватила крест, свисающий с его шеи. — Смотри! — нижний край был заостренным, и именно он ударился о левую ладонь. Затем еще раз и еще, и так до того момента, пока из скопления линий не потекла кровь.

— Акстись! Покайся! Неверная! — мужчина начал дергаться еще сильнее, не переставая наблюдать за происходящим.

Игумены, несущие тело, остановились и тоже наблюдали за девушкой. Вспышки молний пронзили ближние крыши. Взрывы грома заглушили все звуки и отдались звоном в ушах.

— Если бы я была ведьмой, я бы корчилась от боли! — она держала в окровавленной руке символ религии.

Мора зачитывала молитву, напрямую обращаясь к всевышнему, и смотрела прямо в глаза инквизитора, который прекратил попытки вырваться и, обмякший, свисал в руках прислужников.

========== Глава 5. ==========

Холодно. Скользко. Темно… Движения практически не издают звуков. Ладони направлены в бесконечность впереди. Высокий мужчина идёт вслед за своими мыслями, что опережают его на несколько шагов. Всего на пару шагов опережают движения ног и ведут вслед за собой.

Инквизитор чувствует движение толщ воздуха в плотной оболочке из тьмы. Он старается дышать ровно и не поддаваться голодной панике, стремящейся пожрать и тело, и душу, и разум мудрейшего святого отца.

Он ощущает что-то странное всем своим телом, каждой клеточкой организма. Он чувствует мир вокруг так, будто бы может пощупать и ощутить в сплетении протектора ладоней пространство. Он чувствует тонкую субстанцию того мира, в котором он очутился, как линию, как нить, как мысль, которая чуть опережает, заставляя следовать за собой.

«Почему?.. Почему я чувствую руками воздух, но ничего не могу увидеть?» — появляется вопрос в голове инквизитора. — «Куда и зачем я иду? И почему я вообще иду? Почему мое тело переполнено такими странными ощущениями? Что я чувствую?!» — Высокий мужчина занимается самокопательством, пока его тело самостоятельно движется вперёд.

Каждый шаг смачно шмякает по поверхности под ногами. Нет никаких отражений звука… хотя, то ли отражений нет, то ли звуков нет, а то, что он слышит, лишь раздаётся в голове. Звучит в голове каждый раз, когда стопа касается холодного и скользкого покрытия под длинными, худыми ногами.

Холод проникает в нутро через раскрытый рот и сквозь небольшие дырочки ноздрей, которые будто прорезаны на пирамидном отростке в худом, грубом черепе. Внешний холод проникает внутрь равномерными порциями по несколько секунд. Холод внешнего мира, такой приятный и родной, как квинтэссенция собственной натуры высокого человека, заполняет полости, образованные двумя мешками легких.

Инквизитор идет мерными шагами, пускай ломаными, но равномерными. В его мыслях упорядоченный хаос. Такой, который рождается в умах спящих и растворяется так, как растворяется на языке марка, заправленная ЛСД. Высокий мужчина идет в какую-то определенную точку, в которую его ведет инстинкт. Глубинный, неосознанный, истинный.

«Что там, впереди?» — возникает мысль, когда где-то вдалеке мелькает странный блик. — «Неужели это был свет? Отблеск? Или же это моя фантазия?» Воображение, которое играет в прятки… Или же салочки?.. Наверное, в салочки… Ведь, дотронувшись до сознания, фантазия спряталась в этой мягкой, холодной, скользкой темноте. Однако же, теперь его тело двигалось как раз в ту сторону, где что-то мелькнуло.

«Что же это было?» — думает святой из всех святых, оставшихся на этой прогнившей и пропитанной проклятьем земле. — «Неужели это был свет?» — Инквизитор не видит, потому что не может видеть, он лишь чувствует пространство своими руками. — «Но я же не могу видеть… словно на глазах повязка…» — Мужчина поднимает руки, чтобы потрогать свое лицо. Впервые за все время своего пути он проявляет интерес к самому себе. Впервые за долго время своей жизни он посвящает несколько секунд тому, чтобы подумать только о себе. В это время ладони направляются к лицу, чтобы досконально изучить причину внезапно приобретенной слепоты. — «Ведь не может же быть так, чтобы в темноте ничего не было видно», — думает высокий мужчина, который прекрасно знает то, как глаза привыкают к тьме и начинают различать не только очертания, но, в некоторых случаях, и целые предметы. — Мои руки… мои ладони, они будто бы сжаты… зажаты… словно содержат, сохраняют в себе нечто ценное, дорогое… подаренное самым близким, уже почившим человеком.

«Да, но ведь я чувствовал ту нить, пронизывающую пространство», — раздается в голове инквизитора, когда тот пытается понять, почему его руки сложены в плотную структуру кулака. Внезапное понимание того, что все время, пока он шел, его ладони были зажаты в кулак, служит причиной легкого головокружения, которое, однако, не останавливает остальное тело от движения в неизвестном направлении и не отпускает руки, поднимающиеся к лицу.

Начинает звучать молитва. Она вырывается изо рта святого отца, она звучит странно, протяжно, тяжело и устрашающе. Его рот искривлен в непонятной смеси страха и непонимания, но тело продолжает шуршать собственной кожей в ту сторону, где было замечено сияние.

«Что я делаю?» — появляется вопрос. — «Почему я двигаюсь туда, где промелькнуло что-то… если промелькнуло?» — Каждый мускул напряжен и не желает повиноваться. Каждая фасция работает так, как нужно ей, а не так, как этого хотелось бы высокому мужчине. Паника потихоньку заполняет полость в пустой камере души. Страх просачивается внутрь так, как вода впитывается в грунт.

— Остановись! Остановись! — он пытается кричать, но слышит лишь собственную молитву, в которой нет ни единого настоящего слова. — Тело! Остановись! — Если бы у него была возможность почувствовать себя, он бы смог остановиться, но импульсы не проходят по связующим дорогам.

Инквизитор медленно продолжает своё движение, совершенно забыв о своём лице, к которому было приковано внимание. Сейчас вся концентрация тратится на попытки остановиться и на белую точку, которой не было и которая теперь есть и становится все больше, все ближе.

«Что там?» — возникает логичный вопрос. — «Что меня там ждет?» — думает он и тут же, внезапно почувствовав укол из прошлого, он вспоминает то, как кричит на Мору, называя ее ведьмой. Обрывками он видит, как наяву, как чужачка, взяв его святое распятие в руки, воспевает молитву, в попытках доказать отсутствие связи с лукавым. Инквизитор помнит, как щелкнуло в голове и запрокинуло назад. Высокий мужчина не помнит контакта с холодной и твёрдой землей.

«Значит, к тому моменту моя душа уже покинула тело, чтобы подняться к ангелам и побыть там, с ними, в безмыслии, в легкости и расслаблении… Но куда я попал после?» — Очередная попытка взять власть над собственным телом заканчивается досадной неудачей, которая лишь подбивает мысли поддаться страху.

— Господи! Спаси! — пытается произнести инквизитор, но его рот настойчиво продолжает петь что-то страшное.

Небольшой источник света приблизился. Теперь высокий мужчина, который не мог видеть, но мог ладонями чувствовать пространство, понял, что он подошел к завалу, возникшему перед ним. Одинокий луч света пробивается сквозь щель и ощущается ладонью инквизитора.

«Как это странно… чувствовать свет», — думает он, пробуя его на ощупь и ощущая тепло и яркость, переполнившие его изнутри. — «Это так странно, так интересно, так необычно…» — В высоком мужчине просыпается детское любопытство, и он отпускает ситуацию в тот момент, когда тело хватается обеими руками за свет и начинает следовать по тому пути, которым тот его поведет.

Организм разбирает завал, и инквизитор чувствует в своих руках стулья и столы, разные обломки, тряпки, обрывки, и его вводит в ступор само понятие того, что он ощущает все ладонями, которые транслируют полную картинку предмета прямо в сознание.

Долго. Без остановок. Без устали. Святой отец продвигается вперед, пока не оказывается в каком-то подобии комнаты, полностью состоящей из яркого света, который струится сквозь ладони прямо внутрь высокого мужчины и подводит его к прозрачной преграде.

«Это стекло… это стеклянное окно», — думает инквизитор, и ему мгновенно становится страшно. Сердце подскакивает в грудной клетке и ударяется о ребра с такой силой, что межреберные мышцы сковывает судорога. Мысленно он начинает читать молитву, которая отличается от той, которую напевает его непослушное тело. Мужчина не видит, но прекрасно чувствует то, что происходит перед ним. Руки еще раз разрешают поуправлять собой, и мужчина, не теряя ни единой секунды, направляет их туда, где должны быть глаза, которых нет. Есть лишь две гладких впадины, затянутые упругой кожей так, будто бы там ничего никогда не было.

Крик страха, отчаяния, непонимания разрывает мысли инквизитора, но звука нет. Кажется, даже дыхания нет. Руки сползают ко рту, но не успевают коснуться того места, где должен быть рот, так как какой-то инстинкт, импульс, вновь берет управление телом на себя и устремляет вперед отростки, которыми высокий мужчина может чувствовать свет так, будто бы видит его. Пальцы касаются прохладной поверхности, появившейся перед ними, после чего ладони дотрагиваются до нее, и новая волна ужаса прокатывается, но уже не по телу инквизитора, теперь по его душе.

Его руки, ладони, видят тело инквизитора… Его собственное тело, облаченное в страшный наряд чумного доктора. Он трясется от страха и наблюдает чудовище, появившееся в окне. И это чудовище — он сам. Скелет, плотно обтянутый кожей, на черепе которого всего две дырки на том месте, где должен быть нос. Совершенно голый скелет, лишенный половых признаков, лишенный волос и сходства с человеком… с вытянутыми руками, касающимися стекла. С глазным яблоком алого цвета, исписанным тонкими паутинками сосудов… расположившимся в центре одной из ладоней этого нечто, которым и был, и не был в то же время инквизитор. Язык, протянувшийся длинной линией изо рта, что расположился в центре второй ладони, растянулся на стекле слизняком и ощупывал его, будто щупальце.

Крик его настоящего, находящегося по ту сторону прозрачной преграды, раздался сквозь странную песню, которую не могло разобрать порождение из-за отсутствующих отверстий для ушей, но сам инквизитор знал, слышал, отчетливые голоса ангелов:

— Ангелы на иконах кровью плачут,

Чёрные капли смолой на крест капают,

Плесень осела на образАх налётом,

Книга изнутри, как яблоко, гниет.

Касикандриэра, Астарот, Астарта, Вельзевул

Десницами воссели вокруг владыки.

Буфовирт, Лилит, Аббадон, Бегемот, Левиафан

По левую руку, там, где указал властитель.

Они пьют воду, чище слез младенца,

Вкушают антидор, макая его в теплую кровь.

Пирующие сжигают замороженный артос,

Подбрасывая просфору в качестве дров.

Касикандриэра, Астарот, Астарта, Вельзевул

Десницами воссели вокруг владыки.

Буфовирт, Лилит, Аббадон, Бегемот, Левиафан

По левую руку, там, где указал властитель.

========== Глава 6. ==========

Громкий, звонкий гортанный вздох. Этот звук с жадностью впитывают в себя каменные стены и основательная, тяжелая деревянная дверь. Свеча догорает в лучине, отчего освещение в помещении пускай теплое, но крайне зловещее. Еще и этот тяжелый вздох, который на самом деле должен был быть Корсики криком.

Холод пронизывает проснувшегося мужчину из-за двух причин, объединившихся в одну. Она заключается в температуре пота, которая сравнима с холодной февральской ночью, сотрясаемой не только низким градусом, но и сильнейшим ветром, пронизывающим до самого нутра.

Руки мужчины в том же беззвучном вдохе со шлепком ударяются о лицо, чтобы найти глаза, которые не только на своём месте, но и смотрят сквозь зловещую, теплую атмосферу догорающей свечи.

Подбородок мужчины дрожит. Нижняя губа гуляет взад-вперед от нервного тремора. Рот старается хватать столь бесценный кислород, что через несколько секунд у него возникает гипероксия, точнее, ее подобие. А руки, меж тем, опускаются ниже, к тому месту, где была лишь белой кожей обтянутая гладь. Из уст начинает раздаваться судорожная молитва с просьбой спасения и милости для его сына. После стократного повторения мужчина начинает бить челом о каменную кладку. Он останавливается только после того, как вязкие, длинные капли начинают подниматься вместе с головой над холодными камнями, тут же опадая в небольшую лужу, расположившуюся прямо посередине, меж ладонями.

Инквизитор смотрит на черную в таком освещении лужу, после чего его глаза перескакивают на руки. Высокий мужчина, стоящий на коленях в своей комнате, обращает внимание на пальцы. Увиденное сводит его нутро дичающей болью, а мысли вопросом: «За что, господи?! За что?!».

— Нет… нет-нет-нет… Это просто грязь… это просто моя кровь, — тараторит он, боясь поднять руки, чтобы посмотреть на почерневшие пальцы.

Мужчина быстро поднимается, хватает небольшое блюдце с догорающей свечей и вылетает прочь из комнаты. Святой из всех святых из этого мира бежит по плитам храма в поисках воды, в которой можно будет отмыть грязь. Он слышит смачный лязг своих босых стоп и вспоминает звуки тех шагов, что сопровождали его весь кошмарный сон.

Инквизитор находит то место, где можно очистить свои руки, погрузив их в святую воду. Высокий мужчина начинает свои тщетные попытки убрать черноту, опутавшую первые фаланги пальцев. Он плачет, молит и умоляет, уже содрав кожу на одной руке. Высокий мужчина… Его ноги вбирают в себя тяжесть стальных оков и мягкость летнего девичьего платья, спуская все тело на пол, к своду небольшой колонны, на которой стоит чаша с водой, впитавшей в себя отравленную кровь.

— Молитва… мне поможет молитва… уединенное обращение! — высокий мужчина пытается найти, придумать, как избавиться от поразившего его недуга. Ведомый своими доводами и помыслами, он направляется в принадлежащую ему комнату, чтобы предаться самозабвенной молитве.

Его ноги быстро расчерчивают коридоры метровыми шагами и неразборчивым бормотанием. Он уже понял, придумал, решил, что ему необходимы перчатки, что с этого момента он будет вынужден сгорать в перчатках от своего тяжелого кожаного костюма. Инквизитор уже понял, что ему придется дышать ненавистным запахом трав и благовоний, чтобы изгонять из себя внезапно накинувшуюся на него, на святого, на свято верующего и ведущего за собой…

— Ведьма… — Его голос хрипит от ненависти к той, что прокляла его. — Ведь-ма… с тобой был нечестивейший, я знаю! Ты позвала его на помощь, и он пришел! — высокий мужчина рычит от гнева и от злости на самого себя. — А я… не стал звать отца нашего на помощь, сетуя на его занятость и возгордившись собственной силой! — пауза, как на похоронах, чтобы справиться с застрявшим в гортани кусочком яблока. — … Глупец… Слепец… Гордец… Практически мертвец… — инквизитор плачет, сидя в углу комнаты, отписанной ему. На теле серая, застиранная ночная рубашка, на руках тугие перчатки из свиной кожи, на сердце покаяние и принятие. Стук в дверь разбавляет тяжесть, по-мертвецки повисшую в жилом помещении.

— Позвольте… — голос Моры прекрасной музыкой колокольчиков и струн наполняет комнату инквизитора, забившегося в углу. — Святой отец! У вас все в порядке? — Она аккуратно заходит в комнату, чтобы проверить состояние высокого мужчины.

Он поднимает голову, чтобы посмотреть на вторженку, которую он собирался придать огню и несправедливому суду. Высокий мужчина опускает свои пораженные руки, покрытые перчатками из свиной кожи. Он смотрит на прекрасную, небольшую фигуру девушки. Мужчина поднимает глаза, чтобы посмотреть в глаза девушки, чистые, как слеза несмышленого младенца. По спине прокатывается волна холода, за которой следует волна огня, вызванная красным ореолом вокруг радужки глаз Моры.

Увидев это, высокий мужчина на миг закрывает глаза, а открыв — не видит ничего особенного. Лишь темные радужки, в которых тонет бесконечность кристалликов и блики танцующего огонька свечи. Он видит так точку своего силуэта, скрученного, жалкого, уставшего, напуганного и приближающегося вместе с каждым шагом девушки.

— Святой отец. — Если бы её голос можно было бы попробовать на вкус, то он был бы медовым, мягким и приятным. — Могу ли я как-нибудь помочь вам? — спрашивает Мора, внимательно наблюдая за высоким мужчиной, что пытался сжечь ее из-за подозрений в совершении черного колдовства.

— Уйти, — холодно ответил инквизитор, стараясь сдерживать свой голос.

Он смотрел на девушку и сгорал от своего стыда. Он понимал, что чуть ли не предал огню ангела.

«Господи», — раздается голос в его голове. — «Я чуть не стал убийцей ангелов», — проговаривает он медленно, чтобы осознать масштабы своего проступка. — «Я чуть не стал палачом, самолично приговорив столь чистое существо к казни». Мора стояла напротив и продолжала смотреть на инквизитора с неподдельным интересом, лишь подтверждая свое небесное происхождение.

— Но как же, святой отец! Я же вижу, что вам плохо! Позвольте мне прочесть вместе с вами молитву, чтобы прогнать все плохие сны, что могли потревожить вас в столь поздний час, — проговаривает девушка, сделав несколько шагов навстречу сидящему на полу инквизитору. — Давайте вместе, тогда бог непременно услышит вас!

— Нет… уйди! — Высокий мужчина похож на раненого зверька, забившегося в углу и старательно отгоняющего от себя жестокость мира. — Так будет лучше… просто уйди! — повторяет он, когда девушка берет его тяжелые руки, облаченные в свиную кожу, в свои руки, белые, как снег, и, скорее всего, нежные, как свежие сливки.

Мора начинает напевно обращаться к всевышнему отцу, который видит и слышит каждого просящего и каждого благодарного ему. Ее голос сладок, мягок и в акустике каменных стен звучит гипнотически, принуждая инквизитора подхватить мотив и тоже обратиться к тому, кому он служит.

— Я был столь глуп и столь слеп, — наконец-таки проговаривает он, обращаясь к Богу. — Прости меня, отец, — на глазах вновь наворачиваются слезы. — Я оступился и провалился в бесконечность Ада… Я в полной мере заслужил ту кару, которую получил за свою слабость, — высокий мужчина плачет, напевая одно, думая о другом и не выпуская из своих, наполненных болью глаз самое чистое создание из всех, которые тот, когда бы то ни было, встречал на земле.

— Не стоит стесняться слез, — нежно проговаривает она, посмотрев на грубое лицо инквизитора, исписанное морщинами, годами, всем тем, что видел этот мужчина, и тем, от чего он отказался ради того, чтобы служить Богу. Его тяжелая голова проваливается вниз и повисает на ослабившихся мышцах и связках шеи.

— Спасибо, — хрипящим шепотом проговаривает высокий мужчина, который даже сидя в углу, даже сложившись в несколько раз, со стороны был куда больше, чем хрупкая, белокожая Мора. — Прости меня… — он продолжает хрипеть, изнутри сгорая со стыда. — Я не должен был кричать на тебя… Не должен был обвинять тебя… Не должен был, — инквизитор поднимает глаза и вновь на секунду замирает от ужаса. Ему кажется, что белки её глаз залиты черным, затем следует слой совершенно алой, искрящейся радужки, которая по форме напоминает собой кошачий глаз с небольшой, черной точкой внутри.

— Все хорошо, святейший. — Мора быстро опускает лицо вниз, чтобы через миг поднять и посмотреть в лицо высокого мужчины самым чистым взглядом. Таким, что может одурманить и повести за собой. Таким, что стоит цветочных полей, прекрасных виноградников и чистого неба над головой.

— Отдохните… — она практически поет. — … Отдохните, пожалуйста! — Этот голос просит, чтобы его слушали. — Скоро рассвет… Вам понадобится много сил, чтобы пройти сквозь новый день. — Девушка смотрит в глаза инквизитора, сжимая его руки в перчатках и практически прижимая их к своим небольшим грудям.

========== Глава 7. ==========

Высокий мужчина выходит под символ сына божества, которому он служит. Инквизитор окидывает своим взглядом прихожан и чувствует, как сердце сводит судорогой. В его голове, впервые за последнее время, вакуум. Тяжелое космическое пространство, поглощающее собой его внутренний мир. Он смотрит на людей, что рассаживаются по скамьям, и видит их искривленные страшной болезнью лики. Высокий мужчина, сжимающий скрипящую кожу, из которой сделаны его перчатки, хочет бежать сломя голову к обрыву, чтобы спрыгнуть и заслужить самую страшную кару из всех возможных.

«Я виновен в их смерти». Он смотрит на прихожан и представляет, как их тела пожирает черная болезнь. «Я виновен в том, что они… отправятся к отцу и к сыну его, чтобы встретиться там с ними в райском саду…» Его мысли немного заторможены от испытываемого шока. «А виновен ли я?» — появляется вопрос, на который высокий мужчина на спешит ответить. «Что если… что если это выбор самого всевышнего… забрать всех детей своих сразу, а болезнь — как метод искупления их грехов. Что если моя отравленная кровь не была карой, а была благословлением?» — думает он своим затуманенным разумом, который находится в активном поиске причины, по которой все сложилось именно так.

— Дети мои, — произносит он слабым голосом, давится слюной и начинает откашливаться, паства при этом замирает на нервном и тяжелом вздохе. — Дети… мои… — проговаривает высокий мужчина, внезапно для себя сфокусировав все свое внимание на боли, исходящей от ободранных почти до костей пальцев на руках. — Примите это великое благословление, направленное нам всевышним! — произносит он и понимает, что это ложь. Страшная, отчаянная ложь…

«Во благо… Это ложь во спасение», — инквизитор начинает лгать самому себе от обреченности, от безысходности. — «Это даже не ложь… это лишь направление для мыслей… чтобы прихожане не боялись умирать». Его взгляд встречается с глазами Моры. Чистыми, разными, великолепными глазами, в которых сочлись небо и земля, свет и тьма, жизнь и то, что после жизни.

— Дети мои… скажите мне, тому, кто является мостом между нашим миром и миром всеслышащего, всевидящего, мудрейшего и всезнающего… скажите мне, как на духу, у кого за плечами нет ни единого греха?! — его голос врезается в умы толпы, внимательно слушающей и вылавливающей каждое слово. — Ответьте мне! Кто здесь безгрешен?! — голос инквизитора поднимается к сводам и возвращается чем-то сакральным и сокровенным, пугающим и гипнотическим.

В церковной зале воцаряется гомон прихожан. Все обсуждают провокационный вопрос, заданный инквизитором. Никто не хочет признаваться в своей несовершенности, никто не хочет признаваться в своих грехах.

«Глупцы», — думает высокий человек, наблюдая за толпой под ногами. — «Глупцы! Покайтесь! Иначе не видать вам света и тепла, не слышать вам песен ангелов и не обсуждать с ними вопросов вечности, созерцая мир наш сверху… Не наслаждаться вам компанией ваших родных и близких, почивших раньше», — думает он, смотря за тем, как люди начинают ссориться и обвинять друг друга в надуманном, лишь бы не признаваться в собственном…

Вверх поднимается тоненькая, белая ручка Моры. Инквизитор вытягивается, как струна на гитарном грифе, вслед за этим жестом от небольшой, хрупкой девушки. Он смотрит на нее, наблюдает за тем, что она будет делать дальше. Он сжимает кулаки и чувствует боль и то, как свежие раны собственного производства начинают сочиться, наполняя перчатки свежей, теплой, отравленной жидкостью жизни.

— Послушайте, пожалуйста! — кричит она, в попытке перебить гомон толпы. — Послушайте меня, пожалуйста — девушка пронизывала тонкой леской своих слов прочную и плотную ткань базарного крика горожан.

— Тишина! — взревел инквизитор своим громоподобным голосом, что поднялся до свода и опустился на головы паствы в виде успокоительного, по ощущениям напоминающим холодный дождь. — Выслушайте! — он сделал жест в сторону Моры и пригласил её подняться на трибуну.

Девушка благодарно кивнула и пошла мимо расступающихся прихожан в сторону высокого мужчины в черной рясе. Она поднимается и становится рядом с ним, после чего окидывает стоящих внизу своим легким взглядом.

— Позвольте вам признаться. Позвольте признаться перед вами и перед Богом в том, что я грешна! — начинает говорить Мора, и в храмовой зале наконец-таки воцаряется безмолвие. — Мой грех заключается в страхе! — девушка практически кричит об этом, практически срывается на плач, сознаваясь в этом. — Я бежала из родного города, отказавшись от борьбы, чтобы избежать красной… — Мора запинается, её рука подтягивается к губам, голова чуть клонится вперёд, а веки своим сокращением выбивают слёзы. — … чтобы избежать красной смерти, — выдавливает она из себя, и публика, внимательно наблюдающая за ней, была готова поклясться в том, что она видела то, как на миг, когда Мора открыла глаза, те были залиты экстрактом цвета безлунной ночи, разверзнутой кошачьим зрачком.

— Аминь! — вскрикивает высокий мужчина, который не видел того, что видели или думали, что видели люди. — АМИНЬ! — вновь произносит инквизитор, призывая прихожан к тому, чтобы те прокричали вместе с ним. — А-А-А-МИ-И-И-ИНЬ! — кричит он, и от этого крика невозможно удержаться. Этот крик подхватывают прихожане, приветствуя ту девушку, что сказала правду о себе, не побоявшись мгновенной кары от всевышнего.

— Я тоже грешен!

— И я грешна!

— И я тоже не был праведником!

Гул толпы взрывается признаниями, что сыплются со всех сторон. И люди, что так боролись за свой внутренний мир, начинают выплескивать его наружу. Эта всеобщая истерика не имеет ни формы, ни определенных звуков, и те, кто совершил по истине злые деяния, остаются злодеями, но со спокойной совестью. Те, кто думает, что был грешен, не могут сдвинуться с места, падают на пол и начинают молить и умолять. И никто не слышит того, как многие сдавали невиновных девушек, называя их ведьмами. И никто не слышит того, как многие рассказывают о том, как врали о мужчинах, рассказывая о них, как о послушниках падшего или о чертях, что приняли человечий облик ради обмана и получения душ. Никто ничего не слышит, как не слышал инквизитор, когда обрекал невиновных на страдания и смерть. Только он и Мора могут вычленить из этих воплей и криков не только отдельные слова, но и полноценные предложения.

«Что же я натворил?» — только лишь губами он вычерчивает эти слова. — «Я был так слеп, так глуп, так глух… и подвел своими действиями людей к черте… когда они прокляли нас всех, и это кара… и даже всевышний не станет помогать нам, ведь мы… сами нарушили все его заповеди…» Он смотрит на чернь, которую хотел уберечь от бед. Инквизитор наблюдает эту мразь, что стонет и воет, и молит, и просит.

Высокий мужчина думает о том, как сильно хочет сжечь этот город, чтобы очистить его огнем. Святой отец уже начинает считать и просчитывать, как это можно воплотить в жизнь.

— Дети! Дети божьи! — кричит он, привлекая к себе внимание присутствующих. — Послушайте меня! — инквизитор прекрасно знает, какая акустика в доме божьем и как ей правильно пользоваться, чтобы достучаться до умов, сердец и душ. — Вы все грешны! — говорит он, и гомон внизу потихоньку прекращается, а глаза, наполненные слезами, поднимаются на высокого мужчину. — Вы все грешники! — инквизитор практически кричит, но это лишь актерская игра, которую он должен вести с момента осознания того, что он натворил, и того, кто стоит перед ним.

— Прости!

— Помилуй!

— Пощади!

Толпа начинает роптать и разбиваться в поклонах и мольбах, но не перед высоким мужчиной, а перед символом религии, которой пропитана каждая клеточка этого места. Мора и инквизитор вновь наблюдают и мерзость человеческой натуры, и то, насколько человек — мразь, и это знание полностью уничтожает любое доброе намерение, любое стремление к тому, чтобы помочь плачущей толпе.

Инквизитор смотрит на действо под ногами и представляет то, как очистит огнем стены святого дома, чтобы очистить его от очага черной смерти, которая теперь тоже тут живет и которую необходимо уничтожить… до тла!

— Дети божьи! — вновь кричит инквизитор и смотрит вниз. — Мне было видение этой ночью! — он говорит громко, уверенно, страшно. — Апостол явился ко мне и сказал, что все мы наказаны за наши прегрешения. — В зале начинают перешептываться. — Апостол сказал, что спасет нас всех, но через очищение! — мужчина наблюдает то, как люди начинают неистовствовать, и дает знак послушникам, чтобы те немного успокоили толпу. — Сегодня я провел всю ночь в мольбах и просьбах дать ответ на мой вопрос! — Инквизитор указывает на разбитый лоб. — И мне дали ответ! Ангелы дали мне ответ!

— Какой?! — слышатся выкрики из толпы.

— Скажите мне! Ответьте мне! — кричит мужчина, обращаясь к пастве. — Готовы ли вы искупить свои грехи и пройти через земное очищение, чтобы не попасть в чертоги, которыми правит лукавый?! — Инквизитор точно знает, что он хочет воплотить в жизнь, и точно знает, что единственные, кого он оставит в живых, — это он и Мора, грех которой не столь страшен и она сможет искупить его в молитвах.

«Самое главное…» — проносится в голове высокого мужчины. — «Самое главное — прогнать её прочь! Чтобы она не заразилась этой страшной болезнью и она смогла бежать отсюда».

— Да! Мы готовы искупить все наши грехи! Мы на все готовы, святой отец! — Прихожане разбиваются о пол, они в слезах, соплях и преисполнены сожаления о том, что сотворили.

«Надо спешить…» — думает инквизитор. — «Если все провернуть быстро, они не будут мучиться от черной смерти, но… как избавить их от мучений, связанных с болью?» — думает он и тут же понимает: — «Нельзя глушить боль ни маковым отваром, ни пряными травами… Мы должны пройти через мучение, чтобы обрести прощение… они должны, а я…» — он спотыкается об эту мимолетную мысль. — «А я приму весь гнев на себя… как убийца, как тот, кто обрек простых людей на страдания».

— Вы точно готовы искупить свои грехи, несмотря ни на что?! — спрашивает мужчина. — Вы точно преисполнены решимости, чтобы сделать это?!

— Да. — Люди, они словно в трансе. Даже прислужники слушают своего настоятеля с открытыми ртами и не моргая. Они готовы на все и ко всему.

— Огонь… Огонь — единственное, что сможет очистить и тела, и души! А боль и страдания — это то, что смоет налет из грехов, которым каждый покрыт как мхом или плесенью! — инквизитор обращается к люду, после чего переводит фокус своего внимания на служителей святого, но проклятого дома. — А вы должны будете покинуть город и затаиться в какой-нибудь келье и молиться… молиться… молиться за наши души! — На щеках мужчины появляются большие слезы, когда он обращается к послушникам. Паства при этом с покрасневшими лицами, устремленными наверх, внимательно наблюдает и слушает то, что говорит им святейший.

— Что это значит?! — один недовольный голос запускает цепной механизм возмущения. — Что это значит?! — второй, третий, четвертый голос вздымается под самый купол, оглашая требование смертного приговора по правилам суда Линча. — Что это значит?! — жители почерневшего города обращаются к смутьяну.

— Это значит, что вы все уже больны! — выкрикивает высокий мужчина, схватившись за свою пораженную болезнью руку. — Поэтому вы должны очиститься, должны смыть со своего тела и со своей души нечистоту черной смерти и принять судьбу! — инквизитор говорит то, что считает нужным. — И нет смысла бежать… лучше принять свою судьбу и провести последние мгновения так, чтобы это было достойно, — сказал инквизитор, не понимая того, какой хаос он провоцирует таким образом.

— Да он же сам одержимый! — звучит женский голос, который, как раскаленное острие ножа, входящее в кусочек сала, минует мягкую основу общего возмущения и тут же подрывается ласточкой от земли к небу, поймав волну согласных выкриков. — Одержимый бесом! — все тот же женский голос пробивается сквозь общий гул. — Его необходимо схватить! — женщина орет, будто бы вспоминая все обиды за всю свою жизнь.

========== Глава 8. ==========

— Уведите его! — кричит один из почетных служителей церкви, кто стоит прямо под трибуной, за которой стоит инквизитор и рядом с которой стоит Мора. — У него горячка… он в бреду! — кричит старец, стараясь выгородить того, кому служил много лет. — Уводите его!

Несколько молодых парней прыжком взлетают на возвышенность и берут под руки инквизитора, заламывая его, и небольшую, хрупкую Мору, которая не сопротивляется.

— Успокойтесь! Прошу вас! Успокойтесь! Предстаньте перед ликом божьим, глупцы! — еще один старец с трудом, через коленки, поднимается на возвышенность и проходит за трибуну. — Молчать!

Этот мужчина не хуже инквизитора умеет использовать здешнюю акустику… даже лучше! Ведь это он научил инквизитора тому, как нужно говорить, как чувствовать собственный голос, как возвышаться на крылах своих голосовых связок и проникать в мысли паствы.

Услышав старика, прихожане замолкают. Услышав старика, пришедшие на службу ощущают мурашки на своей коже. Услышав старика, многие вспоминают о том, кто он такой, и падают ниц, не в силах сопротивляться старому проповеднику, чья седая борода намного старше многих присутствующих.

— Что вы себе позволяете?! Как вы посмели неправильно истолковать слова инквизитора?! — не напрягаясь, но с напором произносит ветхий мужчина, но он делает это так, что каждого, даже священнослужителей, прибивает к полу. — Вы должны сжечь одежды, вы должны сжечь все свои воспоминания, вы должны бросить в огонь ваши намерения, которые оказались греховными! Вы должны сделать все это, чтобы очиститься и отстранить от себя дурное влияние, сглаз, проклятье! — тихо проговаривает старец, но он настолько искусен в управлении своим голосом, что тот возвращается мощной волной, сметающей все подряд со своей дороги.

— Но как, старейший?! Он ведь сказал… — кто-то из прихожан осмеливается перечить.

— Я слышал, что он сказал! И он прав! Вы все должны сгореть за свои грехи! — произносит старик. — Сами посудите! Вы сотворили столько зла! Вы сбили с праведного пути священнослужителя и сами направили его во грех! Но он столь великодушен, что готов даровать всем индульгенцию! Но только тогда, когда вы избавитесь, очиститесь от того груза, который набрали на свои души! — ни единого постороннего звука во время его речи, никто не осмеливается. — Поймите! Все ваши дурные поступки — груда камней на стальном браслете, и вы сами обеспечили себе планомерное падение в чертоги, и единственный способ спастись от страшной участи — это очиститься! Но не надо… не надо поджигать свою плоть! Достаточно сжечь то, что впитало в себя грех… то есть одежды! Сознаться во всех своих прегрешениях на причастии и молить… после этого ежедневно молить о прощении!

Старик говорил, выгораживал своего ученика, не имея ни малейшего понятия о том, что инквизитор на самом деле имел в виду, когда предлагал самосожжение. А в это время группа людей бежит по подземному тоннелю, наполненному звуками шагов, мольбами и просьбами инквизитора.

— Прошу! Отпустите меня! Вы не понимаете того, что происходит! — произносит инквизитор, чьи руки заломлены в локтях и сложены за спиной.

— Святейшество, вы не в себе… вы явно плохо себя чувствуете! — произносит послушник Иоанн, который аккуратно сопровождает Мору. — Вам необходимо отдохнуть! Вы никак не придете в себя после последней ночи, когда у вас случился нервный срыв!

— Нет! Я в порядке! Это вы… вы совершенно ничего не понимаете! — кричит инквизитор и тут же получает сотню извинений за жесткий удар под дых. Он задыхается и ловит ртом воздух. Еще через секунду тряпка врезается в края его рта и затягивается узлом на затылке, лишая возможности плеваться неугодными словами. Мора старается спрятать улыбку. Мора смотрит на все и в творящемся хаосе наслаждается происходящим.

Проходит столько времени, сколько требуется, чтобы тайным подземным ходом выйти из города и, подняв плиту, выйти в лес. На небольшую полянку выходят несколько парней, в руках которых сопротивляется, рычит и бьется инквизитор. Вслед за ними идет девушка с гетерохромией радужек глаз и старается не смеяться. Она уже прекрасно знает, что случится в ближайшем будущем.

— Простите нам наше неповиновение, святейшество, — начинает причитать Иоанн. — Но мы вынуждены обезопасить вас такими страшным методом, — инквизитора привязывают к стволу дерева. — Как только горожане утихнут, мы вернемся за вами, чтобы вы смогли рассказать нам о том великом проведении, что явилось вам во сне вместе с чистейшей песней ангелов.

Молодой парень смотрит на своего учителя и видит перед собой сбившегося с пути престарелого человека, за душой которого охотятся демоны. Он поворачивается к Море, которая прислонила ладошки к губам и нашептывает молитву. Он смотрит на нее в поисках правильных слов. Иоанн хочет попросить о помощи, о том, чтобы она присмотрела за инквизитором.

— Мора, — он слышал её имя и поэтому решает обратиться напрямую. — Могу ли я попросить тебя присмотреть за святейшим? — Иоанн идет самым прямым путем, не петляя и не изобретая книгопечатание с нуля.

— Да, конечно… само собой, — она предстает в облике смущения. — Я бы в любом случае оказала ему помощь… а теперь это моя прямая обязанность, — она прячет глаза, стараясь смотреть в землю под ногами.

— Хорошо… спаси тебя бог! — проговаривает один из неизвестных ей прислужников, стараясь не смотреть на неё.

— Мы вернемся за вами чуть позже… когда все утихнет! — подключается второй, который так же тупит свой взгляд в землю, что способна выдержать любое смущение.

— А сейчас нам надо идти, — говорит Иоанн, единственный, кто не испытывает смущения в компании Моры. Он единственный, кто готов к аскетичному образу жизни и послушной службе богу.

Послушники уходят, оставляя на полянке воющего из-за невозможности кричать, привязанного к дереву инквизитора в компании небольшой красивой девушки, которая молча присаживается рядом и, словно не слыша его стенаний, начинает рассказывать что-то из своей жизни.

— Я, когда маленькой была, цветочки собирать любила, — произносит Мора, стараясь выдернуть инквизитора из мыслей о смерти и о том, что в городе осталось всего несколько праведников, которые рискуют заразиться страшной болезнью. — Около нашего дома была небольшая полянка, где росли ромашки. Много облачно-белых и солнечно-желтых ромашек, — голос прекрасной песней ангелов, целебным бальзамом слов осыпается на истерзанную болью и страданиями душу инквизитора.

— Развяжи мне рот! — старается произнести он, но у него не получается из-за плотного жгута тряпки, который врезался в уголки рта и между большими коренными зубами.

Инквизитор пытался разжевать материю, но из-за ограниченности амплитуды, обусловленной все той же тряпкой, ему не удалось раскусить ни единой нити. Поэтому он умоляюще произносит одну и ту же фразу на повторе, в надежде на то, что Мора сжалится над ним и поможет вырваться из вынужденного плена.

— А еще… ты замечал, как меняются запахи в течение года? — задорно спрашивает та, словно получая удовольствие от мучений инквизитора. — Летом запах сладковатый, приятный, теплый! Осенью пахнет прохладой и пшеном… зимой пахнет морозом и тишиной! А весной! Весной самые удивительные запахи! Не так ли?! — она упорно не обращает внимания на попытки инквизитора привлечь к себе внимание. — А еще я помню, как мы жили до Красной смерти, — проговаривает Мора, и её выражение меняется с полного наслаждений на грустное. — Это было замечательно! Утром с матерью и сестрами мы готовили завтрак отцу и братьям. Потом занимались домашним хозяйством и приготовлением обеда, чтобы отнести его мужчинам, — она рассказывает о своей семье так, будто бы её никогда не было и все рассказанное было выдумкой.

Инквизитор примечает это и внимательно смотрит на сидящую рядом Мору, интерес к которой не пропадает с первой секунды.

— Беги, — стонет инквизитор. — Беги отсюда, так быстро, как только сможешь, — выплевывая слюну, мычит он, но Мора ничего не понимает из этих мычаще-хлюпающих звуков.

— Думаю, у вас тут было красиво, — продолжает она. — Такой большой город из дерева и камня! Неподалеку такой великолепный лес… да! Точно! Ваш город был прекрасным до начала эпидемии, — она сидит рядом и гладит голову инквизитора, по лицу которого текут слезы отчаяния, руки которого болят и гниют в тяжелых перчатках и душа которого сгорает в инферно от осознания того, что он натворил.

День медленно заканчивается, накидывая легкую темную вуаль на инквизитора и продолжающую болтать Мору. Инквизитор выбился из сил и теперь просто лежит, молча смотря перед собой и вспоминая тот сон про странное существо с глазом на одной ладони и ртом на другой. Также инквизитор вспоминает другой сон, в котором он сам был тем существом, и теперь он понимает, по какой причине увидел себя таким. Теперь инквизитор понимает и то, почему он видел эти кошмары.

«Я стал демоном, который видит только то, что хочет видеть, — думает он, стараясь провести символическую связь между глазом, расположившимся в центре ладони. — И рта у меня нет, так как за меня говорили грешники, пользуясь моими устами и подталкивая меня к лжесудейству, — мысли его тяжелы, как свинцовые оковы на стертых конечностях отощавшего преступника в самой холодной темнице.

Слышится эхо шагов и тихих голосов. Эти звуки доносятся из-под земли, и это становится лучиком надежды для инквизитора, который тут же бодрится в ожидании того, когда его развяжут. Ожидание появления церковных послушников растягивается, как мед на ложке. Инквизитор надеется, что его выслушают, и эта надежда скулит щенком, провалившимся в подвал. Он обдумывает, что сказать. Он второпях слагает слова в предложения. Проговаривает их в своих мыслях. Взвешивает и оценивает то, насколько правильным, насколько действенным будет то, что он намерен сказать в попытках все объяснить. Этот поиск и эти попытки лишают его той уверенности, с которой он играл в судью и практически без следствия судил бедных и в большинстве своем невиновных жителей города, чей пепел давно вслед за ветром разлетелся по окраинам и округам.

— Как вы тут? — слышится голос Иоанна, голова которого показалась из дыры в земле.

— Нормально, — пожимает плечами Мора, посмотрев на вылезающих на поверхность мужчин в простых одеждах черного цвета. — Святейшество успокоился и, вроде бы, чувствует себя намного лучше, — она снова пожимает плечами и смотрит на инквизитора. — Тебе же лучше? Ты же больше не будешь пугать людей? — спрашивает она с нотками то ли насмешки, то ли садизма, к которым примешивался сарказм. Мужчины в черных рясах рассматривают прикованного к дереву инквизитора. В их взглядах читается тот же вопрос, который задала Мора.

— Святой отец… Я надеюсь, что вы будете благоразумны и мы отправимся в храм. Сегодня был длинный и тяжелый день. Завтра будет еще один день, куда тяжелее и длиннее этого, — Иоанн смотрит на своего бедного учителя с готовностью помочь.

«Господи… за что такое испытание?! — негласно спрашивает инквизитор, обращаясь к Всевышнему. — Прошу, молю, ответь, что мне делать?! — но в ответ лишь тишина, сопровождаемая большим количеством шагов. — Прошу… не покидай меня!» — инквизитор останавливается, чтобы посмотреть туда, где должно быть небо, а не ветхий потолок из земли и подпорок. Они идут обратно по тоннелю. Инквизитора сопровождают, встав вокруг него и образовав таким образом квадрат с пересечением граней в центре.

— Прошу вас, не останавливайтесь, святейшество, — один из послушников оборачивается, чтобы посмотреть на него. — Мы должны вернуться в храм в самые короткие сроки!

— Да… да… я иду, — отвечает инквизитор, которого давно отвязали от дерева и избавили от кляпа, наполнившись обреченностью и болью, которую он начинает чувствовать только сейчас. Помимо этого, в его теле появляется слабость. Тяжелая, размазанная по всему телу слабость.

«Эта болезнь… это проклятье готовится отобрать мою душу и запихнуть в общий мешок, чтобы передать его падшему, — думает он. — Но этому не бывать! Я спасу чужие души! Ведь огонь, он очищает, он избавляет от всех грехов», — раздается в мыслях костлявого мужчины, на лице которого отпечатались годы служения Всевышнему, усталость и все те ужасы, которые он видел и к которым, по своей слепоте, приложил собственные, погруженные в несмываемую смолу черной смерти руки. — Молчать… я должен молчать… — инквизитор начинает уговаривать сам себя, чтобы придумать стоящий план того, как спасти все проклятые души. — Я должен подождать несколько дней, пока болезнь не накинется на жителей, и тогда я смогу нанести свой удар по тьме, поглотившей нас».

Его тело слегка ослабевает, и он теряет равновесие, отчего ему приходится ловить себя, коснувшись стены.

— С вами все хорошо?! — спрашивает Мора, которая идет вслед за инквизитором. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Да… да-да… все хорошо, — он неумело врет. — Просто усталость, — он старательно натягивает на свое худосочное лицо кривую улыбку, от которой начинают болеть скулы и щеки.

Инквизитора и Мору приводят в храм. Там их встречает старожил и наставник инквизитора. Он смотрит на своего ученика с горечью и болью во взгляде. Его глаза, взявшиеся катарактой, всматриваются в туман, чтобы рассмотреть того, кого он запомнил энергичным молодым человеком. Потом он внимательно смотрит на Мору, которая, вытянувшись по струнке, стоит напротив и практически дрожит от одного лишь слепого взгляда.

— Что с тобой случилось, сын мой? — спрашивает старик, переведя глаза с девушки на инквизитора. — Что на тебя нашло, что ты начал рассказывать то, что рассказывал сегодня утром?

— Я не смог очнуться после того, как проснулся, — говорит инквизитор, уже обдумывая то, как бы ему спасти всех служителей церкви, которые не виновны в смертях, с которых началось бедствие. — Я думал, что нахожусь в реалистичном сне и что там есть определенные обстоятельства, согласно которым пришлось действовать, — он стоит перед ветхим стариком, стараясь не обращать внимания на слабость. — Я повинен в том, что говорил, и я готов понести наказание.

— Понести наказание?! — наставник инквизитора громогласно смеётся. — Ты не мальчик, чтобы тебя наказывать! Ты сам должен понимать, что такое хорошо и что такое плохо, и нести это знание, и делиться этим знанием, и бороться против того, что плохо! — старик снова смеется.

Мора ежится непонятно от чего. Инквизитор в полном замешательстве от происходящего.

— Но… ведь я… — начинает говорить инквизитор, который за последние несколько недель осунулся и стал походить на скелет. Его тут же жестом останавливает старец и, посмотрев не столько на него, сколько на его силуэт, произносит:

— Ты старый, уставший мужчина, который приложил все свои силы, чтобы спасти всех, — в словах наставника мудрость, а говорит он так, будто бы все прекрасно знает, но ничего не хочет делать и никак не хочет применить свое знание. — Иди отдыхай, — на его лице появляется легкая старческая улыбка. — Завтра всех нас ждет длинный и тяжелый день. А послезавтра еще один, куда более длинный и куда более тяжелый… и мне уже пора спать… Так что не задавай никаких вопросов. Больше никаких ответов не будет. Всем на покой! — старик с трудом поднимается со скамейки, на которой восседал. Но, несмотря на слабость организма, связанную с возрастом, он полон жизни и сил. Старик быстро уходит, оставляя Мору и инквизитора наедине.

— Могу ли я проводить вас до ваших покоев? — спрашивает невероятно красивая Мора, глаза которой магическим образом впитали в себя самый чистый свет и самую темную ночь.

— Нет. Все в порядке. Сам дойду до своих покоев, — вежливо отвечает инквизитор, стараясь прогнать внезапно появившиеся греховные мысли.

Он разворачивается и быстро уходит. В его голове звучит лишь один вопрос: «Как мне покончить со всем?!»

Ум инквизитора охватывает одержимость. Его мысли вновь подвластны одержимости. Теперь он стремится к новой, высшей, по его мнению, цели, и нет того, кто смог бы отговорить его вразумить, рассказать обо всем и направить на путь истины, принятия, смирения. Даже наставник с его магическим голосом и великой мудростью не смог и не смог бы пробиться сквозь броню, в которую закуталась навязчивая идея о том, что всех жителей, здания и в первую очередь оскверненный проклятьем святой дом следует предать очищающему огню.

Он заходит в свою небольшую комнату. Садится на доски, накрытые подобием пухового покрывала. Его взгляд подпирает стену силой и тяжестью тех мыслей, которые возятся в голове. Инквизитор пытается придумать план, в котором сможет отделить служителей церкви от всех тех грешников, что живут у подножия храма. Он думает о том, как сделать так, чтобы двери были закрыты и чтобы люди, которых он соберет под куполом, не смогли выбраться, не смогли сбежать от очищающего огня. Инквизитор снимает перчатки, чтобы посмотреть на то, в каком состоянии руки. Тяжелая свиная черная кожа, сформованная под ладонь, с трудом и с болью стягивается с пальцев. Его начинает мутить от запаха, вырвавшегося из полости перчатки. От увиденного он ощущает, как тысячи игл впиваются в мясо на спине.

— У меня практически не осталось времени, чтобы спасти… всех… — проговаривает он в оглушающей тишине комнаты и отпускает свой разум на поиски правильных слов для того, чтобы убрать всех служителей церкви как можно дальше от места событий, чтобы собрать проклятое племя в оскверненном доме божьей веры и изгнать гниль и тьму единственным, самым верным способом. — Я выжгу чуму, всю, без остатка, — произносит инквизитор и заливается истерическим смехом, сверкая огнем из глаз, направленных на ободранные в мясо пальцы и ладони, почерневшие от страшной болезни.

========== Глава 9. ==========

— Я вас собрал здесь, чтобы сказать следующее, — в полной таинства главной зале храма инквизитор собирает всех прислужников и послушников, чтобы рассказать им о знамении, что явилось ему во сне, на ангельских крыльях.

Он, облачившись в свой костюм для борьбы со страшной болезнью, стоит прямо под крестом. Его руки сложены в молитвенном жесте. Он нараспев читает обращение к богу. Громко, членораздельно, чтобы все служители святого дома могли услышать его, стягиваясь на скамьи. Теперь же он наблюдает всех перед собой и точно знает, что им сказать, чтобы, соврав, эвакуировать всех их в безопасное место.

— Я собрал вас здесь, чтобы пересказать знамение, явившееся мне! Внимайте каждому слову, дети божьи, — он раскидывает руки так, будто бы сможет обнять всех сразу, одним легким движением. — Ко мне явилось видение! — произносит он, играя на струнах своего голоса, как на арфе. — Все знают, где находится поляна, где наши травники собирают ромашку и зверобой? — спрашивает он и смотрит на внезапно одухотворенные лица и полные надежды глаза.

— Да! — общий хор звучит музыкой в его зацикленных на очищении на спасении мозгах. — Конечно, знаем! — мужчины разного возраста смотрят на своего предводителя самым светлым взглядом.

— Отправляйтесь туда и ждите! Ждите день, и к вам с небес спустится ангел! Он говорил со мной! Он сказал, что ему есть о чем рассказать вам! И он взял с меня обет молчания! Поэтому не спрашивайте ни слова! Я лишь проповедник воли Всевышнего, его слуг и учеников! — инквизитор сам верит в свою ложь, и эта вера дает ему сил врать громче, вкрадчивее… врать так, будто бы эта ложь — единственная истина.

— А как же служба? — самый старый, самый мудрый из служителей с интересом и недоверием смотрит на своего ученика. — Кто будет вести службу? Кто будет следить за хозяйством? — спрашивает старик.

— Этим займусь я, — спокойно отвечает инквизитор и возвращает взгляд своему наставнику. — Ангел уже обо всем поговорил со мной… Точнее, для этого он и поговорил со мной, чтобы оставить здесь смотрителем и святым словом для всех страждущих! — он продолжает врать и делает это от всей души, которая в любом случае сгорит в пламене инферно.

«А мне нечего терять, — сказал он сам себе тогда, когда придумал план очищения города и спасения тех, кого есть смысл спасать. — А раз нечего терять, то я свободен!» — тогда он несколько минут громко смеялся в стенах своей кельи впервые в жизни перестав чувствовать на своих плечах груз ответственности и почувствовав подлинную свободу.

— Ты уверен в том, что сам сможешь уследить за всем? — в словах старика скепсис и легкая насмешка.

— Да, я в этом уверен, — инквизитор доверительно кивает в подтверждение своих слов.

— И сколько нам ждать? — спрашивает старик — Потому что, ты сказал идти и ждать, но ни словом не обмолвился о сроке этого ожидания, а святые обычно точно говорят о том, когда они явятся к своим верноподданным.

— Завтра, ближе к ночи, — быстро отвечает инквизитор.

— В таком случае, нам нет никакого смысла выдвигаться загодя. Туда можно за несколько часов дойти пешком, так что никакой проблемы не вижу, — наставник смотрит на инквизитора так, как учитель смотрит на очень умного ученика, который из-за этого совершил самую из очевиднейших ошибок.

— Нет, — отвечает инквизитор, со всем уважением поклонившись — Вам нужно прийти туда заранее и преклониться в молитвах, — он смотрит стеклянно-холодным взглядом, лишенным чувств и эмоций, — Только так вы сможете показать свою готовность услышать слова, которые через ангела хочет передать вам Всевышний.

— А почему он не дает тебе сделать этого? — продолжает задавать вопросы старик.

Служители при этом мотают головами, словно наблюдая за игрой, в которой надо перебрасывать друг другу мячик.

— Потому что это то, о чем нельзя говорить вслух. Потому что это чистое знание, которое нельзя облечь в слова, можно лишь познать с ангельской помощью, — говорит инквизитор и видит, как глаза прислужников и послушников засверкали искрами готовности к просвещению. У всех, кроме старого учителя, который знает, что во всем сказанном есть подвох, но не может понять, где именно этот подвох скрывается.

— Единственное «но», — громогласно говорит инквизитор. — Та вода с той кровью… кто из вас вкусил этот великий дар?! — произносит он и смотрит на собравшихся под его ногами мальчиков и мужчин, на их обездвиженность.

— Никто, — холодно замечает старик. — Ты же сам прекрасно знаешь, что никому из нас нельзя того, что содержало в себе кровь, даже если она благословленная. Мы питаемся только тем, что способна даровать сама земля.

— В таком случае, вам всем следует идти навстречу с ангелом! — проговаривает инквизитор.

— А в чем разница? — старик не спускает со своего ученика тяжелого взгляда и старается понять, осознать то, чего тот хочет добиться.

— Позвольте огласить слова ангела! — святой отец обращается к служителям святой церкви. — Он сказал, что каждый должен обладать чем-то одним: либо благословением, либо великим знанием!

— Почему нельзя владеть всем? — спрашивает старик, внимательно наблюдая за своим учеником и слушая каждое слово так, словно в каждом есть откровение, словно каждая интонация скрывает в себе секретный код.

— Потому что жадность — один из смертных грехов! — голос инквизитора гремит сталью так, как гремел несколько недель назад, так, как гремел месяцы и ни один год ранее.

— Да! Да, наставник! Да, святейший из святых!

Мужчины всех возрастов, что усердно служат во имя Всевышнего, валятся на пол и начинают причитать. Они входят в состояние нирваны и ничего вокруг не замечают. Единственный, кто остается на своем месте, это самый старый, самый мудрый, самый умный, учитель инквизитора. Он точно знает, что именно задумал его ученик и теперь думает о том, как ему поступить.

— Подойди ко мне, — он обращается к своему некогда протеже. — Подойди ко мне! — проговаривает он с отеческим официозом, и инквизитору ничего не остается, кроме как спуститься вниз и подойти к своему учителю. — Пойдем…

Голос звучит глухо, скупо, словно старик не хочет делиться им с миром. Они покидают главную залу и направляются туда, где мудрец обустроил свою небольшую молельню в рамках отведенных ему четырех стен.

— Что ты творишь?! Что ты себе позволяешь, сопляк?! — старик в гневе. Из его глаз бьет праведное пламя, обращенное к тому, что еще не сошел с пути, но уже переваливается за тонкую грань, на которой стоит.

— Посмотрите, — холодно отвечает инквизитор и стаскивает с руки перчатку. — Если бы не то количество благовоний, которые я насыпал в свой костюм, то вы бы все учуяли бы, как гниет моя плоть, — глаза старика расширяются от страшного осознания. — Кровь, которая оказалась в чаше, была моей кровью, — инквизитор смотрит своему учителю прямо в глаза.

— Мальчик мой, — старик оказывается сделанным из плоти и души, помещенной в мягкий мешок. — Что же ты натворил?! — слезное мясцо собирает в себе кристальную жидкость, чтобы отпустить её блуждать сквозь дебри бороды на щеках старца. — Ты понимаешь, что ты натворил?!

— Святой отец, — инквизитор обращается к своему наставнику. — Я все понимаю, и это та самая причина, по которой я вынужден сделать то, что я задумал. Поэтому, прошу, не мешай мне. Прошу, сделай так, как я говорю, и я надеюсь, что вы не подвергнетесь той заразе, которая мучает нас уже долгое время, — он смотрит на своего учителя с мольбой во взгляде.

— Ты же понимаешь, что ты погубил всех?! — спрашивает старик, который поражен настолько, что не услышал ни единого слова. — Ты понимаешь, что ты натворил?! — он хватает инквизитора за черную кожу его наряда и начинает трясти. — Ты виновен во всех смертях!

— Нет! — одним сильным движением инквизитор отбрасывает своего учителя в сторону. — Это Всевышний использовал меня как сосуд, чтобы наказать всех неверных! Вспомни о том, что они рассказывали на службе! Ты помнишь?!

— Глупец! Слепец и гордец! — старик трясется от потрясения. — Неверный! Падший! Как ты мог?! — он считает своего ученика, которого считал сыном, предателем. Он вновь бросается к нему, доставая из-под просторной одежды вырезанный из боярышника символ его веры и религии. Старик настолько уверен в том, что перед ним предстал сам Лукавый, что готов вступить в схватку.

— Уйди, старик! — отмахивается инквизитор, который, вне всяких сомнений, ослаб от страшной болезни, но не настолько, чтобы не отшвырнуть дряхлого наставника в сторону. — Я хочу спасти как можно больше душ! Ты ничего не понимаешь! Ты не слушаешь меня, потому что слышать не хочешь! И кто из нас слепец и гордец?! — инквизитор рычит и тут же чувствует, как страшный кашель подступает к горлу и начинает разрывать его плоть изнутри. Он заливается тяжелым кашлем.

— Сюда! — выкрикивает старик — Сюда! — каменные стены жадно впитывают в себя голос, подобно тому, как губка поглощает жидкость.

— Молчи… старик! — хрипит инквизитор сквозь кашель и делает несколько неуверенных шагов в сторону своего учителя с вытянутой рукой, но кашель… он слишком сильный, он заставляет резко переломиться пополам. От этого инквизитор теряет равновесие и, продолжая двигаться по инерции, быстро приближается к своему наставнику. Через миг ободранные пальцы, с отпечатавшейся на них болезнью, обхватывают тонкую шею старика, хотя на самом деле просто ищут опору, чтобы остановить тяжелое тело владельца и зафиксировать его в пространстве до того момента, пока хозяин не остановит внезапный, сильный, кровяной кашель.

Инерция подхватывает двух священнослужителей и несет на своих мягких волнах к одному жесткому столкновению одного затылка с каменной кладкой. Легкий приглушенный щелчок тонет в тяжелом надсадном кашле инквизитора, чтобы стены поглотили этот суп звуковой какофонии, как свой долгожданный ужин. Следующий звук — это грохот двух упавших тяжелых тел. Третий звук — это ругань, которую произносит инквизитор, и его же слова сожаления и извинений, направленные к старому учителю. Затем вконец оголодавшие и жадные стены подчистую освобождают небольшую комнату от любых звуков, чтобы потом вновь наполниться трелью вопросов.

— Святой отец? Вы меня слышите? — голос инквизитора дрожит. — С вами все в порядке? Дайте мне ответ... прошу вас! — старый учитель безмолвно лежит на холодном полу. Его тело совершенно расслабленно, глаза закрыты, и могло бы показаться, что долгожитель этого дома святого духа в обмороке, что в скором времени он проснется, но самое страшное заключается в том, что инквизитор уже почувствовал запах сократившегося кишечника.

— Нет… нет-нет-нет-нет-нет! — бормочет инквизитор, быстро поднимаясь с пола и делая несколько шагов от обмякшего тела своего учителя. — Нет… этого не может быть… — он смотрит на старика сквозь тусклый свет свечей и не может поверить. В следующий миг инквизитор падает на колени и принимается трясти тело старика. Он старается не кричать. Он сдерживает свои эмоции, несмотря на обжигающий кипяток слез, что спускается по осунувшемуся лицу. Инквизитор совершил убийство… не первое в своей жизни и далеко не последнее, разница лишь в том, что это — особенное. Оно было случайным, неосознанным и случилось не в то время, не в том месте и не при тех обстоятельствах, чтобы не сожалеть о произошедшем.

Стук в дверь заставляет инквизитора взметнуться наверх. В голове стук наковальни и раскаленного докрасна металла. Он не знает, что ему делать. Уверенность в правильности решений вновь пошатнулась. Он понимает, что если не откроет дверь, сюда может зайти послушник, и тогда все тайное станет явным.

«Нет… я не могу думать об этом…» — думает инквизитор и решает выйти к посетителю.

Он слегка толкает дверь от себя, чтобы всего лишь приоткрыть часть комнаты, чтобы пространства между косяком и углом деревянной перегородки хватило и можно было высунуть голову наружу и пообщаться с пришедшим в столь неподходящее время.

— Это вы, ваше святейшество? — спрашивает мужчина, в темноте стараясь рассмотреть острое лицо инквизитора.

— Да… — с легким высокомерием произносит тот. — Чего ты хочешь от настоятеля? — в голосе спокойствие.

— У меня есть вопросы личного характера, что терзают меня некоторое время, — честно отвечает послушник, после чего смотрит инквизитору прямо в глаза. — Настоятель знает об этом. Мы уже обсуждали это.

— Он уже отошел ко сну из-за усталости, — говорит инквизитор. — И тебе следует отдохнуть перед тем, как ты направишься на встречу к ангелу, и поверь, после этого у тебя больше не останется ни вопросов, ни проблем! Ты наполнишься верой, и она станет твоим ответом! — он говорит плавно, аккуратно, доверительно.

— Я вас понял, — мужчина отвешивает уважительный поклон. — Но позвольте мне перемолвиться парой слов с настоятелем, наедине, — он делает шаг вперед и кладет руку на дверь. Инквизитор быстрыми шагами покидает келью и выходит в коридор, своим телом отталкивая прислужника.

— Я же тебе сказал, — озлобленный шепот доносится до ушей не вовремя пришедшего мужчины. — Настоятель отошел ко сну. Это значит, что тебе нечего здесь делать. Информация дошла до твоего понимания?! — слова инквизитора путаются и складываются в неправильные предложения.

— Да… но… — произносит мужчина, делая шаг назад — Но… у меня есть еще один вопрос… он касается поездки, — он не намерен так просто сдаваться.

— Ты оглох?! — возмущению инквизитора нет предела. — Ты не понимаешь, что разбудишь старика, которому необходимо отдохнуть перед долгой дорогой?!

— Да… но… — практически блеет пришедший мужчина. — Но, ведь мы… договаривались об этой встрече!

— В данных обстоятельствах ты должен забить о договоре, иначе рискуешь подвергнуться гордыне! Гордыни, которая не дает тебе принять преклонный возраст настоятеля и понять, что ему необходим отдых!

— Да, но… — мужчина не отступает, словно чувствует, будто бы кто-то нашептывает ему на ухо, что в келье что-то не так, что что-то нечисто и что по этой причине он должен зайти внутрь и своими глазами убедиться в том, что все хорошо.

«Проклятье… — про себя думает инквизитор. — Как же ты меня достал… как тебя там…» — в его голове быстро мелькает целая череда имен и лиц, но в этом каскаде он не находит нужного сочетания.

— Ладно… ладно… но, смотри… гневу настоятеля не будет предела! — внезапно для себя он находит самый простой выход. — Заходи, — он открывает дверь, схватив прислужника за шиворот и затаскивая его внутрь кельи. — Вот наш настоятель, — инквизитор дерзко указывает на тело старика, что попрощалось с душой, и слышит короткий вздох ужаса, после чего ловит взгляд максимально распахнутых век. — И ты, как и хотел, отправляешься к нему, — без особых проблем, благодаря своему длинному и сильному телу, инквизитор направляет голову одного из своих братьев навстречу каменной кладке. — Я помолюсь за твою душу, — произносит он после жесткого хлопка, пошедшего гулять по коридору в форме эха, которое никто не услышит из-за расположения в самом дальнем крыле святого дома.

Для инквизитора время ускоряется. Время, которого и так слишком мало, ускорилось и наступает на пятки. За один вечер он убил двоих. Одного случайно, второго за компанию, так как терять ему уже нечего. Он уже принял свою судьбу и знает, что в любом случае будет гореть в аду. По этой причине он принимает решение уничтожить всех, кто помешает ему совершить очищение. Это решение приходит само собой, в тот миг, когда он открыл дверь и впустил в келью своего учителя настойчивого послушника.

Наступает жидкое, влажное утро. Еще до первых солнечных лучей, все служители этого святого дома, собираются в главной зале, где инквизитор благословляет их, обернув лицо смоченной в святой воде тряпкой.

— А где настоятель и… — звучит имя того мужчины, который упокоился вместе с учителем.

— Сегодня ночью я вновь увидел ангела, — говорит инквизитор. — Он явился и дал особые указания для наших братьев! Проснувшись, я направился к ним и пересказал все то, что услышал, и они немедленно приступили к выполнению задания от всех святых и от отца нашего мудрейшего, — он уподобляется самому великому из всех лжецов и врёт так, чтобы поверить в собственную ложь…

«Только так они поверят в мои сказки», — думает инквизитор, сочиняя на ходу очередную историю.

— Аминь! — выкрикивает кто-то один из прислужников, и через миг его крик подхватывают остальные, своими разными и такими цветущими голосами создав великолепный звук, который прокатывается по главной зале и наполняет душу инквизитора добром и любовью, словно благословляя на задуманное, страшное.

Служители святого дома покидают свою обитель вместе с первыми лучами солнца и направляются в назначенное им место, чтобы там, предаваясь молитвам, ждать снисхождения ангела. Инквизитор, проводив всех своих братьев, приступает к реализации задуманного им плана и спускается в подвалы, чтобы принести под главный символ веры масло и мазут, предназначенные для обработки факелов.

«Хорошо, что Мора послушала меня и ушла отсюда, — думает он. — Хорошо, что её чистая душа имеет шанс избежать страшной участи», — он не видел её с момента возвращения в храм и думает, что девушка, с глазами, впитавшими в себя свет и тьму, последовала его совету и покинула проклятое место.

В течение нескольких часов, надрывая спину, инквизитор перекатывает, перетаскивает бочки, чтобы поставить их в главном зале. Затем он делает подобие фитиля из одежд и прокладывает его вдоль стены, ближе к двери. Он уже знает, о чем он будет говорить, уже знает, как он уйдет из святого дома и что дальше будет делать.

Паства собирается в обычное время, чтобы склониться в молитвах и мольбах о прощении. Все входящие в святой дом поникшие, серые, вялые. Виной тому болезнь, которая уже завладела телами и проникала своими щупальцами глубоко внутрь, в поисках души. Мужчины и женщины заходят и занимают свободные места на скамейках, и сейчас людей намного меньше, чем на самом деле может вместить под своими стенами пристанище святого духа на грешной земле.

Инквизитор, облаченный в кожаный костюм борца с черной смертью подходит к трибуне. Окидывает своим взглядом прихожан, что смотрят на него без особого доверия, и начинает читать строчки святых слов из самой великой в мире книги. Он читает долго, нараспев, ожидая, когда люди начнут подпевать ему, погрузившись в подобие нирваны. Инквизитор знает, что рано или поздно каждый из присутствующих потеряет свой рассудок, поддавшись коллективизму и одному разуму, выданному на всех. Он выжидает этот момент так, как охотник выслеживает редкого зверька, чтобы завладеть его шкурой. Он понимает, что у него всего одна попытка, чтобы спасти всех ценой своей собственной души.

Когда все приготовления закончены...

Когда люди, пришедшие на службу, дабы вымолить прощение и избавление от страшной болезни, впадают в состояние транса и перестают думать... Когда инквизитор спускается с небольшого подиума и забирает с собой святое писание...

Когда люди завороженно смотрят на него, стоящего около двери, он читает слова индульгенции и застывает в проеме. Несколько секунд он смотрит на паству, на бочки, удобно и практически незаметно расположившиеся под стенами, на книгу в руке. Потом, его свободная рука ныряет в подобие кармана и достаёт оттуда два небольших камешка. Инквизитор присаживается и наклоняется поближе к одному углу, образованному стеной и полом, и одним движение высекает сноп искр.

Толпа охает. Никто не ожидал такого. Также никто и помыслить не мог, что огонь быстро поползёт вдоль линии стены. Никто из пришедших и представить не мог, что двери храма закроются, отгородив их от свежего воздуха и заперев вместе с пламенем, что быстро бежит в направлении одной из множества бочек.

Инквизитор, двигаясь быстро и четко, успевает покинуть стены святого дома и даже засовывает в ручки специально приготовленную задвижку, к тому моменту, когда пламя забирается в плотный деревянный контейнер. Того, что происходит дальше, инквизитор не ожидал… никто не ожидал…

Гремит взрыв, после чего из храма раздаются крики страха и отчаяния, крики боли и непонимания, крики утраты и последних мгновений. Также помещение наполняется дымом и запахом паленого дерева, тканей и плоти. Через несколько секунд гремит еще один взрыв, и вместе с ним от святого дома отлетает огромный кусок стены, в котором прекрасно проглядывается бушующее голодное пламя.

Инквизитор делает несколько шагов прочь, чтобы иметь возможность созерцать то, что он сотворил своими руками. Он поднимает руки к небу, падает на колени и молится о спасении душ. Его тело обмякает, и он припадает разбитым лбом к холодной земле, на которой свой танец танцуют тени и рисунки, отбрасываемые языками пламени. А инквизитор читает и читает строки, заученные наизусть, и неустанно просит помиловать тех, кто находится в жерле и очищается и от грехов, и от страшной болезни.

Инквизитор открывает спасенную им книгу и находит свой самый любимый отрывок. Он начинает зачитывать его, чуя запах горелого мяса и слушая страшную музыку агонии. Гремит еще череда взрывов и новые части святого дома вылетают из остова. Конструкция кренится на один бок и теперь уже не выглядит столь величественной и всемогущей

— Все потому, что здесь уже давно нет бога, — говорит инквизитор, после чего выдавливает из себя скупое «Аминь».

«Вот и все… — думает он. — Пора и мне отправиться на встречу с…» — он не может произнести имени первого из падших.

— Думаю, я обязан уйти в том же виде, в котором пришел на этот свет, — говорит он, после чего начинает слой за слоем оголяться. Сначала он снимает с себя перчатки и освободает поврежденную, гниющую плоть, от которой пахнет сладким. Затем инквизитор стаскивает с себя сапоги, каждый раз переламываясь пополам и припрыгивая на одной ноге в попытках удержать равновесие. Его стопы тоже покусаны чумой, так же как и лодыжки, и колени, и бедра… Инквизитор раздевается вплоть до того момента, пока не делается совсем голым, смотрящим в бурное пламя, пожирающее то, что было святыней.

— Мне пора — говорит инквизитор и, зачитывая святое писание, направляется в пламя.

С каждым шагом дышать все тяжелее и тяжелее. В какой-то момент кожа на лице сначала натягивается от моментально испарившейся жидкости, а потом лопается, вывернув мясо наружу, но даже это не останавливает инквизитора. А потом... все процессы его тела останавливаются.

«Я… привык… к боли? — думает он. — Или я уже умер и направляюсь к…» — он вновь не может назвать его имя и лишь кашляет.

В этот момент инквизитор стоит на пороге святого дома. Огонь яростно бросается на него, но он ничего не чувствует, а его организм, пятнами помеченный чумой, никак не реагирует на эти нападки.

— Какой ты молодец, — инквизитор слышит голос, который не спутал бы ни с каким другим. — Ты устроил прекрасную жатву! Ты сделал все за меня, — этот голос уверенный, тяжелый, упоительный. — Мой маленький, плохой… мой любимый помощничек!

— Ты?! — инквизитор резко поворачивается к источнику звука. — Мора, это ты?! — он смотрит сквозь танцующий огонь в попытках разглядеть маленькую девушку, к которой испытывает намного больше, чем может себе позволить.

На его плечо, мягко, аккуратно опускается совершенно холодная ладонь. Небольшая, сильная, властная ладонь впивается ногтями в поврежденную пламенем плоть и одним резким движением разворачивает инквизитора, чтобы посмотреть ему в глаза. Маленькая фигурка способна не только на это.

— Но я не… — хочет сказать инквизитор, сердце которого подскакивает к горлу, мысли перепутываются, а решимость испаряется, превратившись в наваждение.

— Я тебя люблю… ты слышишь? — спрашивает Мора, смотря инквизитору в глаза. — Ты молодец! Ты прекрасно справился с поставленной задачей! — она улыбается, с упоением всматриваясь в охваченные страхом глаза инквизитора. — Ты знаешь, кто я такая на самом деле? — спрашивает она.

— Ты дьяволица! Ты сам Дьявол! — инквизитор называет его по имени, и внезапно ему становится легче.

— Не-е-ет, — поёт Мора. — Я, всего лишь Черная смерть — легко говорит она и смотрит инквизитору в лицо. — И я люблю тебя, мой святой отец!

— Сгинь… мразь! — рычит инквизитор и с протянутой рукой шагает вглубь полыхающего инферно, раскрывшегося посреди бывшего дома святого духа.

— Как грубо… — она улыбается и танцует вокруг своего возлюбленного — Но мне это нравится, — на её лице улыбка, в голосе упоение и счастье. — Мой хороший… мой дорогой инквизитор! Мой самый лучший из всех святых, — в словах чистейшие издевка и глумление.

Инквизитор размахивает длинными узловатыми руками в попытках поймать девушку, которая оказалась не той, кем казалась. Он думает лишь о том, как вонзит пораженные болезнью большие пальцы в глазницы, чтобы выдавить прекрасные разные глаза. Бывший святой видит перед собой прекрасную пару из одного свадебно-белого, второго — угольно-черного глаза, и следует за ними, продолжая танцевать в языках бессильного пламени. Через несколько минут его тело устает, и он складывается на своих лодыжках в позе глубочайшей печали.

— Ну что же ты, мой хороший, — произносит Мора. — Смотри, ты больше не болен, — она проводит своей рукой по его голове, и в следующий миг черные пятна исчезают. — А теперь вернем твоему лицу прежнее состояние, — Мора наклоняется и касается холодными губами порвавшейся кожи, чтобы через секунду наблюдать острые черты лица своего любимого. — Тебе не страшен огонь, тебе больше не страшен Судный день, теперь ты один из нас и ты со мной, мой хороший, — девичий приятный голос будоражит кровь инквизитора, жадно раздувающего легкие по-прежнему столь необходимым кислородом.

— Нет… — рычит он. — Я не твой! Я твоим не был! И не стану твоим! — он медленно поднимается с колен и расправляется в свой чудовищный рост. — Молитва тебе не страшна, как не страшен и святой дух… — он смотрит на девушку, которая улыбается и посылает ему воздушные поцелуи, после чего переводит взгляд на огромный, пылающий символ своей веры, который с трудом сохраняет равновесие на изрядно обуглившемся основании. Дальше, без лишних слов, читая литургию, он направляется к кресту. Мора с интересом наблюдает за своим возлюбленным, пытаясь понять, что же будет дальше.

— Глупенький, — пропевает она. — Теперь мы будем вместе! Вдвоем… и навсегда… — на её лице самоуверенная улыбка.

— Нет — теперь смеется инквизитор, положив руку на дерево, охваченное бессильным огнем. — Я отправляюсь в ад. Думаю, там мы с тобой и увидимся… когда-нибудь.

— Стой! — кричит она, внезапно осознав, что будет дальше. — Не глупи! Не надо! — она не могла предвидеть того, что случится через миг.

Мора оседает на пылающий пол и закатывается в рыданиях. Она осыпает себя проклятиями за то, что не успела дать ему абсолютное бессмертие.

— Ну что… проводи меня, — говорит инквизитор, положив ей руку на плечо. — Проводи меня на Страшный суд за все мои грехи, — он смеется, он глумится над Черной смертью.

— Зачем ты опрокинул на себя распятие? — спрашивает Мора сквозь плач.

— Чтобы не быть твоим.

Холод и сталь в голосе инквизитора заставляет её подняться с пола, взять его за руку и выполнить свой долг. Ангел смерти ведет своего возлюбленного мимо его раздавленного тела, и вместе они покидают этот свет и пылающий храм.

Послесловие

Мора сидела на сухой поляне с потрескавшейся вокруг землей, под расколотым деревом, плакала и рассматривала то, что успела вынести из храма. Это принадлежало инквизитору и до сих пор хранило его запах. Мора сидела в ожидании своих братьев и сестер, которые потихоньку стягивались к месту встречи.

Так, одна Смерть пришла из Китая, чтобы похвастать сотней тысяч отобранных душ. Другая, что была в желтом наряде, забрала с собой десять тысяч и практически валилась с ног от усталости, рассказывая о каком-то там Парацельсе. Смерть, что была в белом, рассуждала о превратностях их существования, и так было до тех пор, пока под старый вяз собирались другие, молодые и старые, мужчины и женщины, олицетворяющие собой Смерть. И лишь одна из них, пришедшая раньше всех, тихо плакала под вязом.

— Что случилось, деточка? — спросила Красная смерть, что опустошила земли Просперо.

— Ничего… просто… любовь, — ответила Черная смерть, утирая слезы длинным рукавом свободной руки, в другой сжимая единственную целую вещь, оставленную инквизитором.

— Приободрись, дитя, — Красная смерть улыбнулась той, кто называла себя Морой.

— Пустое… — сказала та и приподняла единственный уцелевший предмет, что смогла спасти и оставить себе в память о инквизиторе. — Хотя… — она внимательно изучила его, повернув несколько раз в руках, а после надела на голову, спрятав свое невероятное ангельское личико под толстой свиной кожей, из которой была сделана носатая маска инквизитора.

«К божественному слову его ревновала она.

И ничем не смогла рядом с собой удержать.

Так, не успев бессмертие любимому дать,

За собой, в ад, забрала инквизитора Чума».