Инкубационный период. Том 1

Глава 1. Семьдесят два часа

В ту ночь стоял свирепый мороз, пробирающий до костей. На ресницах Артёма намерзали белые колючки, пока он смотрел на таёжное небо над головой. Лесопилка, где они засели ещё засветло, давно лишилась крыши над половиной цеха, и сквозь дыру были видны сияющие звёзды. До порта Ванино оставалось сорок километров. Артём знал это точно: последние три дня он считал каждый километр вслух.

— Тёма, у тебя сколько патронов осталось? Только без своих шуточек, ладно? — Седой не обернулся. Он лежал у пролома в стене, прижавшись щекой к прикладу. Артём повернулся и посмотрел на опушку, где между соснами что-то медленно шевелилось.

— Если честно, два магазина и топор. — Артём нащупал за поясом топор и подтянул к себе рюкзак. — А если по-оптимистичному, то ещё моё личное обаяние. Но его, Седой, тоже на донышке осталось. Я им всю дорогу от Хабаровска направо и налево разбрасывался.

Седой хмыкнул в белую от возраста бороду. Бывший прапорщик, он прошёл с Артёмом почти весь путь от Байкала и ни разу за это время не повысил голос.

Лиса сидела за станиной пилорамы и набивала магазин карабина замёрзшими пальцами. Рыжие волосы, выбившиеся из-под шапки, покрылись инеем, и Артём подумал, что она похожа на сердитую бабушку. Если они доживут до утра, он обязательно ей об этом скажет, а она даст ему по шее.

Молчаливый Борман, похожий на огромный валун, стоял у ворот цеха с ломом в руках и смотрел в щель между досками. Патроны у него закончились ещё вчера, и пришлось вооружиться ручным инструментом.

— Не нравится, — вдруг сказал он.

— Тебе, Борман, вообще мало что нравится. — Лиса наконец загнала последний патрон и щёлкнула магазином. — Тебе тушёнка не нравилась, снег не нравился. Не нравилось, что я якобы храплю. А у меня, вообще-то, просто нос с самой Читы заложен. Я тебе сто раз объясняла.

Артём не мог отвести взгляд от леса. Высоко на соснах, там, где ветки сливались в сплошную чёрную массу, сидели Слухачи. Артём видел только бледные пятна раздутых голов с ушами, похожими на капустные листья. Издали они походили на клочья снега, налипшие на ветки. Но в следующую секунду один из них раскрыл рот и закричал.

Артём зажал ухо и скривился. По лесу эхом раздался неприятный писк, будто кто-то провёл мокрым пальцем по стеклу. Настойчивому зову ответили со всех сторон. Артём понял, что их окружили уже давно, вероятно, ещё засветло. Просто Сеть никуда не торопилась.

— Я сто раз говорил: в минус тридцать они сонные, как мухи на подоконнике. Но неубиваемые, как будто. Идут по команде, ровно. — Седой поймал в прицел первую фигуру, вынырнувшую из-за деревьев, но стрелять не стал. — Значит, рядом сидит большой Узел. Раз даже на таком морозе Сеть держит.

Твари вышли из леса все разом: в каких-то лохмотьях молча бежали, и их движение напоминало военный марш. Внутри Сети они вели себя как единый организм.

Седой спустил курок, и по лесу пронеслось эхо выстрела. Из леса на место одного упавшего выбегали двое. Лиса стреляла рядом и ругалась без остановки; Артём заметил, что она ни разу не повторилась. Они почти час выдерживали атаку Тварей, но когда из темноты вышел Тяж, ворота пали. Почти трёхметровый, с серыми наростами на плечах, похожими на куски бетонной плиты, он шёл к воротам без спешки, как бульдозер к старому сараю. Борман шагнул ему навстречу с ломом.

— Борман, стой! — вскрикнул Артём, но товарищ его не слушал.

— Ну давай, — уверенно ответил Борман Тяжу.

Ворота рухнули в одну секунду, а Борман исчез под ними. Седого, стоявшего рядом, швырнуло обломком доски в бок.

— Твою налево. — Артём нервно перезаряжал ружьё, то и дело бросая взгляд на лом, торчащий из-под ворот.

— Артём! — взвизгнула за спиной Лиса.

Из старой ямы под пилорамой вылез плоский Ползун и схватил её за ногу. Артём не успел прицелиться, как Ползун утащил её вниз. Артём рефлекторно схватил её карабин — времени горевать не было — и подбежал к Седому.

— Тёма, слушай сюда. — Седой сидел у задней двери, привалившись к косяку, и зажимал ладонью раненый бок. — Я тут посижу, покурю, а ты беги к реке. Там лёд, по льду они плохо идут, может, проскочишь.

— Седой, ну какая река? — Артём стоял рядом, держа карабин наготове. — Ты же сам видишь, они уже в цехе.

— А ты не спорь со старшим. Ты у меня в отряде вообще самый недисциплинированный был. — Седой достал из-за пазухи последнюю гранату, которую берёг ещё с Улан-Удэ, и разогнул усики чеки. — Иди, говорю. Сорок километров, ты же сам считал.

— Прости. — Артём выскочил через заднюю дверь, и через несколько секунд за спиной грохнуло так, что с ближайших сосен посыпался снег.

До реки Артём не добежал. На краю леса карабин опустел, и Артёму пришлось отмахиваться топором. Твари обступали со всех сторон, загоняя его в смертельную ловушку. Артём замахнулся на одного из них, но поскользнулся на наледи и упал в снег. Рвать его сразу не стали: твари встали кольцом и замерли, и он вдруг понял, что где-то за лесом Узел разглядывает его десятками чужих глаз, как жука на ладони.

Артём перевернулся на спину. Небо было всё такое же чёрное, а звёзды — прекрасными.

— Всю жизнь мечтал увидеть море, — прошептал он, выпуская пар изо рта.

Двадцать шесть лет между Ангарском и Иркутском, потом два года по тайге, а в итоге ему не хватило всего сорока километров.

— Знали бы в детдоме, чем всё кончится, хоть торт бы мне на выпускной купили.

Кольцо сомкнулось.

«Дайте ещё раз, — пронеслась в голове мысль. — Всего один раз. Я теперь знаю, как надо».

***

Будильник орал так, будто его тоже кто-то ел.

Артём рывком сел на кровати и стал ощупывать грудь, ноги, лицо. Цел. Неужели это был лишь кошмар? Он пошарил рукой рядом, но топора не оказалось, и замер, глядя на выцветшие обои с мелким синим цветочком. Эти обои он ненавидел все три года, что снимал однушку, но хозяйка, Галина Петровна, запрещала любые самовольные улучшения. Батареи жарили на полную, а из вентиляции тянуло соседским борщом.

Артём медленно поднял руки и посмотрел на них. Пальцы были на месте, все десять, включая мизинец и безымянный на левой руке, которые он потерял на второй год, когда под Сковородино неудачно открыл дверь гаража.

Он, пошатываясь, подошёл к окну и отодвинул штору. Внизу был обычный двор в Ново-Ленино, с ржавой горкой и гаражами-ракушками. По тротуару шла женщина с пакетами из «Слаты», а с улицы доносился звон трамвая. Обычное утро, которое давно стало для него мечтой.

— Либо я в аду, — прошептал он. — Либо ад очень похож на Ново-Ленино…

Телефон на тумбочке продолжал верещать. Артём выключил будильник и уставился на экран так, будто видел смартфон впервые в жизни. Пятница, 16 октября, 6:14 утра.

Шестнадцатое октября.

Ноги подкосились, и он упал на кровать. Разум будто заволокло туманом. Что происходит? Он попал в прошлое — до того, как мир погрузился в хаос? В глазах зарябило, и прямо в воздухе, поверх синих цветочков, проступили полупрозрачные голубоватые буквы. Артём закрывал и открывал глаза, но буквы никуда не исчезли.

[Штамм носителя стабилизирован.]

[Уровень: 0.]

[До Часа Ноль: 71:42:16]

Последняя цифра дёрнулась, отсчитывая секунды: пятнадцать, четырнадцать. Артём долго смотрел, как она уменьшается, и чувствовал, как внутри всё холодеет, совсем как тогда, на снегу под Ванино.

Часом Ноль это назвали позже. В ночь с воскресенья на понедельник люди начали превращаться почти одновременно, и к семи утра по улицам Иркутска уже бегали первые Твари. Артём посчитал на пальцах: пятница, шесть утра, плюс семьдесят два часа. Сходится.

— Ну здравствуй, — сказал он голубым буквам, и голос вышел сиплым, как после долгого молчания. — Кто ты такой, я не понимаю, но давай договоримся сразу: если окажется, что ты просто глюк от удара по голове, я буду очень разочарован.

Он вспомнил, что объясняли учёные, пока ещё работала связь. Чума, о которой в начале октября весь город говорил неделю, а потом забыл, никуда не ушла. Она мутировала и залегла в людях, как медведь в берлоге, без единого симптома, а потом проснулась почти у всех сразу. Кто-то, как Артём, непонятно почему остался человеком, хотя носил в крови тот же штамм.

«В прошлой жизни у меня даже нормального телефона не было, — подумал Артём, разглядывая голубой текст, — а теперь целая операционная система в голове. Надеюсь, хотя бы без рекламы и без платной подписки».

Артём смотрел, как на циферблате меняется время, и слабо верил в происходящее. Неужели у него появилась вторая жизнь? Звучало как в каком-то фэнтезийном фильме. Он и от первой-то был сыт по горло. Одиночество преследовало Артёма все двадцать шесть лет. Родителей он не помнил, друзей в детдоме так и не завёл, а девушка бросила, назвав его скучным. Но потом, когда чужие мамы, жёны и дети вокруг начали превращаться в Тварей, оказалось, что одиночество — штука очень практичная: оплакивать некого, а значит, можно сразу бежать.

От мыслей его отвлёк завибрировавший телефон. На экране опять высветилось: «Палыч участок». Артём вздохнул, отхлебнул холодного чая из кружки на подоконнике, поморщился и всё-таки взял трубку.

— Тёма, ёлки зелёные, ты где вообще ходишь? — В трубке послышался мужской голос. — Я тебе с полшестого названиваю, у меня на Синюшиной горе труба порвалась! Весь двор в пару, как в бане, жильцы уже в администрацию звонят, а ты трубку не берёшь!

— Доброе утро, Палыч, я тоже очень рад тебя слышать. — Артём прижал телефон плечом и снова выглянул в окно, где у подъезда напротив стоял мужик в синей куртке и смотрел себе под ноги. — Слушай, я сегодня не приеду, да и вообще больше не приеду, я увольняюсь.

В трубке повисла тишина, и Артём услышал, как где-то на заднем плане шипит рация.

— Ты чего, пьяный, что ли? — наконец выдавил Палыч. — Ты ж не пьёшь. Я тебя на корпоративе видел: ты весь вечер компот цедил, как девица на выданье.

— Да не пьяный я. — Артём отмахнулся. — Просто решил, что с меня хватит. Надоело мне по колодцам лазить, понимаешь? Хочу для себя пожить. Может, уеду куда-нибудь, на море, например.

Прозвучало это так глупо, что Артём сам поморщился. Палыч, судя по щелчку зажигалки, закурил.

— На море он собрался, в октябре. — Палыч затянулся и закашлялся, долго и с надрывом. — Тёма, ты меня без ножа режешь, у меня полбригады на больничном. Михалыч с температурой лежит. Костя с Серёгой тоже слегли, простуда какая-то всех косит. Мне что, с одним Витькой-стажёром ехать? Он вчера спрашивал, где у разводного ключа кнопка включения.

Артём молчал. Он смотрел на мужика у подъезда, который стоял неподвижно уже минуты три и ни разу не переступил с ноги на ногу при минусовой температуре.

«Простуда, — пронеслось в голове. — Михалыч, Костя и Серёга. В первой жизни я об этом даже не знал, потому что спокойно поехал на смену и ни о каких больничных не думал. А в понедельник они все, наверное, проснулись уже не людьми».

— Палыч, а сам-то ты как себя чувствуешь? — спросил он вдруг.

— Чего? Нормально я себя чувствую, давление только скачет, но это у меня с девяносто восьмого года, когда зарплату полгода не платили. А ты к чему вообще спрашиваешь?

— Да так, ни к чему. Береги себя, говорю, и не лезь сегодня в колодец сам. Пусть Витька лезет, ему полезно.

— Ты мне зубы не заговаривай, философ. — Палыч опять закашлялся. — По телику, что ли, насмотрелся про эту чуму? Так закрыли её, анализы у всех чистые, карантин сняли. Ладно, не хочешь работать — силой держать не буду. Но за расчётом сам приезжай, ящик свой со склада вывези и заявление напиши как положено, а то кадровичка меня живьём съест.

Артём хотел отказаться, но остановился. На складе висели ключи от коллекторов половины правобережья, а в шкафу у Палыча лежали схемы теплотрасс, по которым под землёй можно было пройти чуть ли не до самой Ангары. В первой жизни он пожалел о них уже на второй день.

— Ладно, Палыч, уговорил, приеду к обеду. И премию мне выбивать не надо, — добавил Артём и нажал отбой, пока тот не успел возмутиться.

Мужик у подъезда напротив по-прежнему стоял, не шевелясь. Потом из подъезда вышла женщина, что-то ему сказала и взяла под руку. Он вздрогнул, будто проснулся, и послушно пошёл за ней. Обычный человек, просто задумался.

«Или не просто», — подумал Артём и отошёл от окна.

* * *

К половине двенадцатого он уже трясся в маршрутке, зажатый между окном и бабкой в мохеровом берете, которая везла на коленях клетчатую сумку с банками. В старой маршутке, с продавленными сиденьями и иконкой на приборной панели, пахло бензином, мокрой одеждой и чьими-то настолько сладкими духами, что у Артема слезились глаза.

Утро ушло на сборы. Он снял с карты все деньги, сорок три тысячи — жалко и смешно одновременно, — а потом минут двадцать выписывал на листок всё, что помнил о первых днях после Часа Ноль: где начнутся пожары и через какие мосты в понедельник ещё можно будет проехать.

Маршрутка выползла на Глазковский мост. Внизу текла тёмная Ангара, над водой поднимался пар — она не замерзала даже в лютые морозы. В первой жизни к обеду понедельника этот мост забили брошенные машины, и Артём до сих пор помнил, как хрустело стекло под ногами, пока он перелезал через капоты.

Радио над головой водителя бодро сообщило, что ограничительные меры в области полностью сняты, ситуация находится под контролем. Бабка рядом вдруг громко закашлялась, заставив Артёма машинально отшатнуться к окну. Он мысленно усмехнулся: заражены были уже все в этой маршрутке, включая водителя, бабку и его самого, так что отодвигаться было так же полезно, как прятаться от дождя под зонтиком, сидя в реке.

— Ты чего шарахаешься, милок? — Бабка поправила берет и посмотрела на него с обидой. — Это у меня бронхит хронический. Он не заразный, ты не бойся.

— Да я не от вас, бабуль, а от сквозняка. Тут просто из окна дует. — Артём для убедительности потрогал резинку уплотнителя. — А вы куда с банками, если не секрет? На рынок, что ли?

— Внуку в общежитие везу, он у меня в политехе учится. — Бабка любовно погладила сумку. — А то он одну лапшу из пакетиков жрёт, худой стал, как жердь. Ещё эта ваша чума. Соседка говорит, её из Монголии с тарбаганом привезли, а нам теперь расхлёбывай.

— Бедный тарбаган, ему теперь за всех отвечать, — согласился Артём.

Он помолчал, глядя, как за окном проплывает остановка у Центрального рынка. Здесь в понедельник утром он увидел первую Тварь: мужчина в деловом пальто бросился на женщину с удивительной скоростью.

— Бабуль, — сказал он, не отрывая взгляда от окна. — Вы передайте внуку, чтобы он в понедельник из общежития не выходил. Пусть дверь запрёт и сидит, а лучше пусть в воскресенье к вам приедет и у вас переночует.

Бабка посмотрела на него долгим подозрительным взглядом, каким пенсионеры смотрят на молодых людей, предлагающих бесплатную проверку счётчиков.

— Это с чего это вдруг?

— Да так. — Артём пожал плечами и криво улыбнулся. — Говорят, погода испортится.

— Тьфу на тебя, — сказала бабка и до самой своей остановки больше с ним не разговаривала.

«Ну хоть попытался, — подумал Артём. — Как в той рекламе: предупреждён, значит, вооружён. Жалко только, что вооружена она огурцами».

Дальше он ехал молча. Спасать город Артём не собирался, да и не смог бы: слесаря с теплосети, который рассказывает, что через три дня соседи начнут есть друг друга, в лучшем случае отправят к психиатру. Ему нужен был транспорт, пока мосты свободны, и место, где переждать первую неделю.

А дальше дорога на восток. Сорок километров он тогда не дошёл. В этот раз Артём собирался дойти.

База участка стояла за бетонным забором с облупившейся зелёной краской. У проходной курили мужики в оранжевых жилетах, и вечно растерянный Витька-стажёр помахал рукой. Артём поднял руку в ответ и в этот момент почувствовал, как у него внутри что-то дёрнулось, будто кто-то потянул за невидимую нитку, привязанную прямо к сердцу. Голубые буквы проступили перед глазами сами, без всякого его желания.

[Внимание. Обнаружен носитель нестабильного типа.]

[Дистанция: 300 м.]

Цифра тут же мигнула и сменилась на двести восемьдесят, потом на двести шестьдесят. Кто-то приближался.

Артём медленно огляделся. Вокруг растянулась обычная улица, где школьники толкались у остановки, а курьер на самокате объезжал лужи. Никто из них не выглядел больным или странным.

Двести метров. Сто восемьдесят.

— Тём, ты чего застыл, как памятник? — крикнул от проходной Витька. — Палыч тебя уже обыскался. Он говорит, если ты заявление сегодня не напишешь, он тебя по статье уволит за прогулы!

Артём не ответил. Он смотрел на остановку через дорогу, где из только что подъехавшего автобуса выходили люди.

Сто метров. Восемьдесят.

Среди выходящих был молодой мужчина в светлой куртке, с аккуратной бородкой. Он остановился на краю тротуара и посмотрел через дорогу прямо на Артёма.

Его лицо озарила тёплая улыбка, будто он встретил близкого друга.

[Дистанция: 40 м.]

Мужчина чуть приподнял руку, будто здороваясь, затем повернулся и неспешно пошёл вдоль улицы, пока не растворился в толпе.

Артём стоял у проходной, чувствуя, как по спине ползёт тот самый холодок, никак не связанный с погодой. Он был совершенно уверен, что видит этого человека впервые в жизни. В обеих своих жизнях.

Глава 2. Заявление по собственному

Не глядя по сторонам, Артём рванул через дорогу. Белая маршрутка затормозила в метре от него, протащив лысую резину по мокрому асфальту. Водитель высунулся в окно и, обложив Артёма отборным матом, тронулся с места. Артём махнул рукой и выскочил на тротуар у остановки.

Человека с бородкой там уже не было. Люди из автобуса расходились кто куда, и ни один из них не был похож на того, кто только что улыбался ему через дорогу. Цифра перед глазами росла: шестьдесят метров, сто двадцать, двести, а потом голубые буквы мигнули и сменились новой надписью.

[Носитель вне зоны обнаружения.]

Артём зачем-то заглянул за остановочный павильон, где пахло пивом и кошками, и медленно пошёл обратно. Слова «нестабильный тип» безостановочно крутились в голове, и Артём пытался понять их значение. Может быть, бородатый просто превратится раньше остальных? Посреди какого-нибудь торгового центра. А может, он тоже вернулся оттуда, из снега? И тогда улыбка становилась понятной, только легче от этого не становилось.

— Тём, ты чего, за автобусом погнался? — Витька встретил его у проходной и пристроился рядом, размахивая длинными руками. — Я уж думал, ты под маршрутку кинешься. Палыча на прорыве паром окатило, и он ходит злой как собака. Сказал: пусть только явится, я ему устрою.

— Проходи, Вить. — Артём придержал перед ним дверь. — Посмотрим, что там Палыч мне сделает.

***

Каморка мастера находилась в конце коридора на первом этаже, где всегда пахло мокрыми спецовками и растворимым кофе. Палыч сидел за столом в одной майке, а его рабочая куртка сохла на батарее и источала пар. Лицо у него было красное, глаза нехорошо блестели, и Артём, который за два года научился определять больных с одного взгляда лучше любого терапевта, сразу понял — дело тут не в давлении.

— Явился, значит, не запылился. — Палыч не поднял головы от журнала. — Садись, раз пришёл, только куртку свою на мою не вешай, она и так третий час не сохнет.

Артём сел на табуретку у двери. Над головой Палыча на вбитых в фанеру гвоздиках висели связки ключей с картонными бирками: «Коллектор Р-3», «Р-4», «Камера на Байкальской», а отдельно, на самом крайнем гвозде, болтался ключ от аварийной «буханки» с брелоком в виде маленькой резиновой рыбки. Рядом высился железный шкаф, и Артём знал, что на второй полке там лежит толстая синяя папка со схемами теплотрасс всего правобережья.

— Тёма, я с тобой по-хорошему хочу. — Палыч наконец отложил ручку и потёр глаза. — Выйди хоть в последний раз в субботу. Михалыч лежит, Костя лежит, Серёга вообще трубку не берёт, а мне на Синюшиной ещё два колодца вскрывать. Я тебе за субботу как за праздничный заплачу, честное слово.

— Палыч, у тебя жар, и надо домой, а не колодцы вскрывать.

— Какой жар? — взмахнул он руками. — Ты что? Это меня паром обварило, вот и красный. — Палыч махнул рукой и закашлялся со свистом, прикрываясь локтем. — Ты мне тут не доктор. Вон зять у меня, Димка, в Росгвардии служит, всю неделю в оцеплении у этой больницы простоял, а теперь сидит у себя в казарме с соплями, и ничего, служит. Говорит, у них там полроты кашляет, и никто не ноет. А я что, хуже зятя?

Артём ничего не ответил. В первой жизни никто так и не связал одно с другим: за несколько дней до Часа Ноль штамм будто созревал, и у тех, кому предстояло превратиться, начиналось что-то вроде обычной осенней простуды. В октябре в Иркутске простывает полгорода, так что никто ничего не заподозрил. Артём смотрел на Палыча и думал про казарму, где сто человек спят в одном помещении, про оцепление, которое неделю дышало одним воздухом с очагом, и про то, что будет в этой казарме в понедельник в половине шестого утра. В первой жизни он ни разу не задумывался, почему армия не пришла.

«Вот поэтому, — подумал он. — Потому что армия проснулась первой».

У Палыча на столе зазвонил телефон. Он глянул на экран, скривился так, будто откусил лимон, и взял трубку уже мягким, ласковым голосом:

— Да, Валентина Ивановна, слушаю. Да, вернулся. Нет, не перекрыли ещё, но к вечеру обязательно. Сейчас подойду, конечно. — Он положил трубку, натянул сырую куртку на майку и ткнул в Артёма пальцем. — Сиди тут и никуда не уходи. Начальство вызывает, видать, опять кто-то из жильцов в прокуратуру нажаловался.

Дверь за ним хлопнула, и в каморке стало очень тихо. Только батарея пощёлкивала под курткой.

Артём встал. Руки у него не дрожали: за два года после конца света он воровал столько раз, что перестал считать, но там воровать приходилось у мёртвых, а здесь — у живого человека, который только что предлагал ему двойную оплату за субботу. Он снял с гвоздя дежурную связку ключей от коллекторов, потом ключ с резиновой рыбкой, открыл шкаф и вытащил синюю папку. Всё это легко поместилось в рюкзак, между зарядкой и паспортом.

«Палыч, если выживешь, вычтешь из расчёта, — подумал он, застёгивая молнию. — А если нет, то и спрашивать будет некому».

Когда он обернулся, дверь в коридор была приоткрыта, хотя Артём точно помнил, что Палыч её захлопнул. Он выглянул наружу и увидел только длинную спину Витьки, который быстро уходил к лестнице, не оглядываясь.

* * *

Отдел кадров находился на втором этаже, за дверью с табличкой «Соколова Я. А.». Артём за четыре года заходил сюда три раза: подписывал какие-то бумажки и уходил, но так и не запомнил хозяйку кабинета. В голове осталось только совсем молодое невинное лицо, хотя мужики в курилке уверяли, что ей уже за тридцать. А главное, Артём запомнил, что Палыч её боится больше, чем главного инженера.

В маленьком кабинете на подоконнике стоял кактус в треснутом горшке. На столе остывал кофе, а на холодильнике в углу без звука работал маленький телевизор. Ярослава Андреевна сидела за компьютером в бежевом свитере, светло-каштановые волосы были собраны в небрежный пучок. Над левой бровью Артём заметил тонкий белый шрам и почему-то подумал, что раньше его не видел.

— Проходите, Артём, садитесь. — Она кивнула на стул, не отрываясь от монитора. — Палыч мне уже звонил, сказал, что вы сошли с ума и что я должна вас отговорить. Но в мои должностные обязанности не входит вас отговаривать, так что давайте просто сделаем всё правильно.

Она положила перед ним чистый лист, ручку и образец заявления в прозрачном файле, а потом молча налила чай в кружку и поставила рядом. Артём начал писать. Он давно не держал ручку, а потому буквы выходили кривые, будто их выводил первоклассник на морозе.

— Стоп, — сказала Ярослава Андреевна, когда он протянул ей лист. Она смотрела на дату внизу, и уголок её рта чуть дрогнул. — Шестнадцатое октября две тысячи двадцать восьмого года. Артём, вы на два года вперёд торопитесь или это какой-то тонкий намёк на сроки отработки?

Артём посмотрел на свою подпись и почувствовал, как у него холодеют ладони. Рука написала тот год, к которому привыкла.

— Это я на будущее, — сказал он и попытался улыбнуться. — Чтобы два раза не приходить.

— Остроумно. Переписывайте.

Он начал переписывать. Ярослава задержала взгляд на строчке с причиной увольнения, где он, сам того не заметив, вывел «по собственному желанию, навсегда».

— Навсегда не бывает. Только по собственному желанию, с последующим расчётом и выдачей трудовой книжки. — Ярослава отложила лист и впервые посмотрела на него прямо. — Можно личный вопрос?

Не дождавшись ответа, она продолжила:

— Вы же нормальный слесарь. Палыч вас так хвалил. Куда вы вдруг так собрались?

— На море, – коротко ответил Артём

— На море. В октябре. — Ярослава Андреевна отпила остывший кофе и поморщилась. — Хорошая идея, между прочим. Я бы тоже съездила, если бы не квартальный отчёт. Только вы потом не жалуйтесь, что вода холодная.

— Да мне главное доехать.

Артём начал переписывать в третий раз. Телевизор на холодильнике показывал новости, и Ярослава Андреевна, пощёлкав пультом, включила звук. Губернатор благодарил военных, полицию и медиков за работу в очаге. На экране шли кадры: люди в белых защитных костюмах стояли у дверей больницы, солдаты в оцеплении, автобусы, увозящие кого-то по домам.

— Ребята, конечно, молодцы, — заговорила она, глядя на экран. — Только у меня сосед, сержант, неделю там простоял, а в субботу уже на даче шашлыки жарил. У него собралось полдеревни. Половина этих ребят потом по домам разъехалась. Если бы там правда что-то было, мы бы все уже знали.

Артём перестал писать. Он смотрел на автобусы в телевизоре и видел, как они разъезжаются от Иркутска во все стороны: по трассам и по Транссибу, и в каждом сидят люди, которые чувствуют себя абсолютно здоровыми. Вероятно, он слишком долго молчал и, подняв глаза, столкнулся с изучающим взглядом Ярославы.

— Что такое? У вас такое лицо, как будто вы мертвеца увидели.

— У вас кофе остыл. — Артём перевёл тему, протянув ей готовое заявление.

Ярослава хмыкнула и, прочитав заявление, поставила внизу свою визу. Голос Ярославы звучал тихо и спокойно, и Артёма всё время не отпускало ощущение, что он его уже где-то слышал, причём много раз, в каком-то очень важном месте. Но обычно твердая память упёрлась в невидимую стену, и вытащить из недр разума хоть какую-то зацепку не удалось. А ещё Артём вдруг заметил, что за весь разговор Ярослава ни разу даже не чихнула, когда как внизу в коридоре, кашляли почти все. Этот факт его обрадовал.

— Расчёт будет в понедельник, — сказала Ярослава, когда он уже взялся за ручку двери. — Приходите после обеда, я подготовлю документы.

— В понедельник, — повторил Артём. — Да, конечно, я постараюсь.

— И, Артём… — заговорила она, но вдруг замолчала.

Он вопросительно глянул на Ярославу.

— Берегите себя, — в голове прозвучало неподдельное беспокойство

— И вы себя.

Ярослава Андреевна кивнула и уставилась в монитор компьютера. Кружка с его недопитым чаем так и осталась стоять на краю стола.

* * *

Лестница запасного выхода была пустой и холодной. На подоконнике стояла банка из-под кофе, полная окурков. Артём сел на ступеньку, закрыл глаза и попробовал вызвать голубые буквы сам, без всякого повода.

С первого раза ничего не вышло. Со второго в голове что-то противно зазвенело, как в старом телевизоре, и он пожалел, что вообще взялся за это дело. Только на третий раз, когда он перестал напрягаться и просто представил себе экран, перед глазами развернулось окно.

[Носитель: Артём.]

[Уровень: 0. Опыт: 0/100.]

[Сила: 6. Ловкость: 5. Выносливость: 7. Восприятие: 6. Штамм: 1.]

[Свободные очки: 0.]

[Умение «Чутьё» (пассивное): вы ощущаете носителей нестабильного типа в радиусе 300 м. После Часа Ноль умение распространится на всех заражённых.]

[Внимание: до Часа Ноль опыт не начисляется.]

[Задание: пережить Час Ноль. Награда: скрыта.]

Артём перечитал всё дважды и почесал затылок. Выносливость семь его даже порадовала. Четыре года по колодцам с тяжёлыми ключами явно не прошли даром, а вот ловкость пять выглядела как личное оскорбление. Хуже всего была строчка про опыт. Значит, до понедельника он останется обычным слесарем с рюкзаком краденых ключей и знанием того, как кончится мир.

«Ну хоть не платная, — подумал он. — И то хорошо».

Он попробовал представить, что дало бы ему «Чутьё» у лесопилки под Ванино. Они бы знали про Ползуна под полом, Лиса не стала бы отступать мимо ямы, а Седой не остался бы у двери. Артём быстро закрыл окно, потому что дальше эта мысль вела туда, куда ему сейчас идти не хотелось.

У проходной всё так же курил Витька. Увидев Артёма с рюкзаком, он сначала отвернулся, будто внимательно разглядывал забор, потом всё-таки шагнул навстречу и неловко протянул руку, длинную и холодную.

— Ты это, Тём, удачи тебе на море, — сказал он и посмотрел куда-то Артёму за плечо. — Палычу я ничего не скажу, если он спрашивать будет. Ну, что ты заходил и всё такое, мне-то какое дело.

— Спасибо, Вить. — Артём пожал ему руку и задержал её на секунду дольше, чем нужно. — Ты в понедельник на работу не торопись, ладно? Проспи разок, тебе можно, ты стажёр.

— А ящик свой чего не забрал? Он же так под лавкой и стоит.

— Пусть тебе останется, на память. Только учти, Вить, разводной там без кнопки включения.

Витька растерянно моргнул, но переспрашивать не стал.

Остаток дня ушёл на хозяйственный и туристический магазины. На сорок три тысячи за два дня оружия не купишь, тем более легально. Артём решил брать, что в первой жизни действительно спасало: хороший топор с короткой рукоятью, стальную монтировку, налобный фонарь, пачку батареек, туристическую горелку с газовыми баллонами, аптечку и самые толстые рабочие перчатки, какие нашлись. Никаких красивых ножей и камуфляжа, которые в первую же неделю оказывались хламом.

— Молодой человек, а вы на охоту или на рыбалку собираетесь? — спросил его пожилой продавец, разглядывая топор.

— Скорее за грибами.

— За грибами? С топором? — Продавец посмотрел на него поверх очков. — Это какие же у нас под Иркутском грибы, что их топором рубить надо?

— Крупные, — сказал Артём, убирая сдачу. — В этом сезоне очень агрессивные, говорят.

— Ну-ну. — Продавец пробил аптечку и, подумав, протянул ему вдобавок пару бахил. — Тогда вот, возьмите, а то после ваших грибов, я смотрю, обувь отмывать замучаетесь.

Он проводил Артёма долгим взглядом, и Артём был почти уверен, что тот вечером расскажет жене про грибника-маньяка.

Пока Артём ходил по магазинам, в голове складывался план. Транспорт есть — аварийная «буханка», которую на участке всегда держали заправленной. Ключ лежал у него в рюкзаке. Ключи от коллекторов тоже имелись как и схемы. Место, где можно пересидеть первую неделю, он помнил по первой жизни. Оставалось оружие, и здесь у Артёма был свой козырь. Он помнил, что около шести утра дежурный в одном отделе полиции на левом берегу превратится прямо на посту. Оружейная комната простоит открытой до девяти, а после туда придёт Кузя со своей новоиспеченной бандой. Они будцт держать в страхе людей до самой весны и вешать неугодных на фонарях за банку тушёнки. Самого Кузю Артём видел в первой жизни всеого один раз в декабре у Иннокентьевского моста: невысокий, улыбчивый, в дорогой дублёнке поверх бронежилета. Он тогда вежливо попросил у их маленькой группы всю еду. А когда один парень заупрямился, так же вежливо выстрелил ему в колено и всё равно забрал, что хотел.

В этот раз Артём собирался прийти туда раньше.

Домой он возвращался уже в темноте, на трамвае, с тяжёлым рюкзаком на коленях и двумя пакетами под ногами. В вагоне было тепло и людно: кто-то кашлял в шарф, кто-то смотрел видео без наушников, а за окном плыли жёлтые фонари и мокрые крыши. Обычный пятничный вечер: у людей впереди были выходные, шашлыки и сериалы, и никто из них не знал, что выходных осталось ровно два. Всего меньше чем через трое суток мир погрузится в хаос, и никогда уже не станет прежним. Артём смотрел на чужие спокойные лица и чувствовал, как внутри всё сжимается от тоски. Он знал то, чего не знали они: к понедельнику этот вагон опустеет, а улицы заполнятся Тварями. Но он всё молчал: правда сейчас звучала бы как безумие.

Телефон в кармане завибрировал. Артём достал его, ожидая очередную рекламу от банка, и увидел сообщение с незнакомого номера. Свой номер он давал от силы десятку человек, и бородатого среди них точно не было.

«Сорок километров. Обидно, правда?»

Он долго смотрел на экран, пока трамвай не дёрнулся на стрелке. Потом поднял глаза на тёмное окно, в котором отражались его лицо и чужие лица за спиной, и понял, что человек с бородкой знает не только, как он выглядит. Он знает, как Артём умер.

Глава 3. Проверка

Артём ворочался в кровати. Ему снилась та самая ночь: лесопилка, хруст наста под ногами Тяжа, рыжая прядь Лисы, вмёрзшая в иней, и лом Бормана, торчащий из-под досок. Картинки сменялись одна за другой, и когда кольцо серых лиц сомкнулось над ним, Артём вскочил с кровати. Сердце бешено колотилось, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Спустя секунду он заметил топор, сжатый в руке. Ещё вчера он положил его под подушку.

На часах — десять минут пятого. В батарее булькала вода, за стеной кто-то храпел, а во дворе выла чья-то сигнализация и никак не могла успокоиться. Артём полежал, глядя в потолок, где от уличного фонаря дрожало жёлтое пятно, и впервые за сутки позволил себе подумать о том, о чём совсем не хотелось. А если сон как раз здесь? Если настоящий он сейчас лежит в снегу под Ванино, и всё это — обои в цветочек, Палыч, Ярослава Андреевна с её остывшим кофе — просто последние секунды умирающего мозга, который напоследок крутит самое доброе кино, какое у него нашлось?

«Если это предсмертный бред, то очень уж бюджетный, — подумал он. — Мог бы хоть море показать, а не Ново-Ленино в октябре».

Шутка не помогла. Внутри всё сжалось, и он вдруг остро, до тошноты, ощутил, как мало у него на самом деле опоры: никого, кому можно позвонить в три часа ночи, никого, кто поверил бы хоть одному его слову. Только он, топор под подушкой и знание, которое его же и убивало. Артём понял, что ему нужна проверка, — и не голубые буквы, которые вполне могли оказаться частью того же бреда, а что-то простое и бытовое, что он помнил точно. И такое нашлось. В первой жизни в субботу, ровно в десять утра, к нему за деньгами пришла Галина Петровна, хозяйка квартиры, и сказала фразу, которую он потом вспоминал два года.

Артём посмотрел на телефон. До десяти оставалось почти шесть часов, и спать он больше не стал. Вместо этого он сварил крепкий чай, разложил на кухонном столе схемы Палыча и до самого рассвета водил пальцем по синим линиям теплотрасс, сверяя их с тем, что помнил сам. Память оказалась лучше, чем он думал: какие-то колодцы он узнавал по номерам, какие-то — по тому, что в первой жизни из них вылезали Ползуны, и тогда он ставил рядом карандашом маленький крестик. К восьми утра крестиков стало столько, что схема стала похожа на кладбище, и Артём решил, что для одного утра оптимизма достаточно. Руки у него дрожали, и он поймал себя на мысли, что за всё это время так и не позавтракал.

* * *

Звонок в дверь раздался ровно в десять, словно Галина Петровна стояла на площадке с секундомером. Артём открыл. На пороге стояла хозяйка в пальто цвета варёной свёклы и в вязаной шапке, из-под которой торчали фиолетовые кудри. Она с порога потянула носом воздух, как служебная собака на таможне.

— Здравствуйте, Артём, я за оплатой, как договаривались. А то вы в прошлый раз на три дня задержали, а у меня, между прочим, пенсия не резиновая. — Галина Петровна шагнула в прихожую, не дожидаясь приглашения, и огляделась. — Вы мусор-то выносите? А то у подъезда опять пакеты кто-то бросил, собаки растащили, весь двор в очистках. Я на вас не думаю, конечно, но мало ли.

— Выношу, Галина Петровна. — Артём протянул ей конверт с деньгами, приготовленный с вечера. — Вот, тут за октябрь, всё как договаривались.

Она пересчитала деньги, послюнявив палец, убрала конверт в сумку и прошла в комнату, хотя её туда никто не звал. Постояла, оглядела неубранную кровать, пакеты с покупками у стены и топор, который так и лежал на полу. Брови у неё поползли вверх, но про топор она ничего не сказала, а повернулась к окну и поджала губы.

Артём вдруг понял, что сейчас будет. Сердце стукнуло один раз, гулко, как кулак в дверь.

— Артём, — начала Галина Петровна, — у вас в квартире…

— …пахнет одиночеством, проветривайте хоть иногда, — договорил он вместе с ней, слово в слово, и тут же прикусил язык.

Галина Петровна замолчала на полуслове и медленно повернулась. Лицо вытянулось в удивлении.

— Вы откуда знаете, что я хотела сказать?

— Так вы мне это в прошлый раз говорили, Галина Петровна. — Артём развёл руками и постарался улыбнуться как можно безобиднее. — Мне так понравилось, что я запомнил. Очень глубоко сказано, прямо как в кино.

— Ничего я вам в прошлый раз не говорила, — запротестовала она. — Я эту фразу по радио утром слышала, в передаче про психологию. — Галина Петровна подозрительно прищурилась, потом махнула рукой и направилась к выходу. — Ох, молодёжь, всё вам шуточки. Проветривайте, говорю, а то и правда дышать нечем. И топор свой уберите, не дай бог гости придут, испугаются.

— Гостей не будет, — честно сказал Артём.

Дверь за ней закрылась, и он остался стоять посреди комнаты. Потом медленно опустился на пол, вытянув ноги. Всё происходило по-настоящему: Галина Петровна, и её фиолетовые кудри, и суббота. А значит, до Часа Ноль оставалось чуть меньше двух суток. Артём впервые с пятницы заставил себя думать спокойно. Если всё настоящее, значит, он может проколоться по-настоящему, и тогда в лучшем случае его сочтут психом, а в худшем кто-нибудь начнёт задавать неудобные вопросы. От этой мысли стало зябко, как тогда, на снегу.

В голове сразу выстроился ряд правил: ничего не скупать оптом в одном магазине, никого не предупреждать и никому ничего не рассказывать. Вести себя как обычный парень, который просто решил уволиться и съездить на море. Зайдя в спальню, Артём посмотрел на топор у кровати и протяжно вздохнул.

«Отличное начало, — подумал он. — Двадцать минут как правила придумал, а одно уже нарушил. Это у меня, видимо, рекорд».

* * *

Около часа дня ему позвонил Палыч.

— Тёма, тут такое дело, ты только не обижайся. — Голос звучал хрипло. — У нас ключ от «буханки» пропал и связка дежурная от коллекторов тоже. — Палыч закашлялся, и Артём отодвинул телефон от уха. — Ты вчера у меня в каморке сидел, ты там ничего такого не видел?

— Нет, Палыч, не видел. — Артём сам удивился, как легко ему удалось соврать. — Я после того как ты ушёл, пошёл к кадровичке.

— Вот и я так думаю, что не ты. — Палыч помолчал, и в трубке было слышно, как он с присвистом втягивает воздух. — Это Витька, я тебе точно говорю. Он вчера вокруг каморки крутился, как кот вокруг сметаны, а сегодня на смену не вышел, и телефон у него выключен. Я его, паразита, в понедельник с полицией искать буду, пусть только попробует не вернуть.

Артём закрыл глаза. Он ожидал чего угодно, кроме этого. Витька, который вчера неловко жал ему руку у проходной, теперь станет вором — лишь потому, что Артём решил, что совесть подождёт до понедельника. Внутри шевельнулось что-то похожее на стыд, острое и липкое, и он вдруг ясно понял, что за два года в тайге разучился считать людей чем-то большим, чем строчками в плане.

— Палыч, может, не надо сразу полицию? Может, Витька заболел просто. У вас же полбригады с этой простудой лежит.

— Может, и заболел, — согласился Палыч. — А ключи с собой домой прихватил, чтоб не скучно было. — Он хрипло хохотнул и тут же опять закашлялся. — Ладно, это мои дела, а не твои. «Буханку» я в бокс загнал, ворота на амбарный замок закрыл, а ключ от замка теперь у меня на шнурке на шее висит, как крестик. Пусть теперь кто-нибудь попробует взять, хоть с ключом, хоть без.

Палыч ещё что-то говорил про начальство, про трубы и про жену, которая заставляет его пить малину с мёдом, но Артём слушал вполуха. План на понедельник рассыпался прямо у него в руках. Без «буханки» из города не выбраться. Ключ от самой машины лежал у Артёма в рюкзаке, только толку от него теперь было мало. Единственный ключ от бокса висел на шее у человека, который через двое суток, если Артём правильно понимал его кашель, перестанет быть человеком.

«Значит, придётся снимать с шеи, — подумал он, и мысль эта ему очень не понравилась. — С живого или с мёртвого».

После разговора Артём дважды набрал Витьку. Оба раза равнодушный женский голос сообщил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Артём, убирая телефон, поймал себя на том, что ему от этого голоса стало как-то не по себе: слишком уж спокойным он был, слишком далёким от того, что творилось у Артёма внутри.

* * *

Колодец, через который можно было попасть в коллектор, находился во дворе за старой пятиэтажкой недалеко от Ушаковки. Артём дождался, пока двор опустеет, подцепил тяжёлую крышку монтировкой и спустился по скобам вниз, в сырую темноту.

Внизу стояла жара. Вдоль стены тянулись толстые трубы в рваной изоляции. От них поднимался пар и оседал на бетоне каплями, которые падали за шиворот. Пахло ржавчиной, мокрой землёй и чем-то сладковато-тухлым, и Артём, включив налобный фонарь, увидел, как по трубе, не торопясь, пробежала крыса размером с небольшую кошку.

Он развернул схему Палыча. Коллектор шёл под улицами почти на полтора километра и выходил к подвалу старой заводской котельной, которую закрыли ещё в девяностые, но так и не снесли. Под котельной находилось бомбоубежище советской постройки с бетонными стенами такой толщины, что сквозь них не прошёл бы даже Тяж. В первой жизни там почти месяц держалась группа выживших. Артём провёл среди них первые две недели, но, вернувшись из вылазки через три дня с двумя парнями, обнаружил дверь открытой нараспашку. Кто её открыл изнутри и зачем — так и осталось загадкой. Спрашивать уже было некого.

По ощущениям, Артём шёл примерно час, пригибаясь там, где трубы висели низко, и считал повороты по схеме. Два раза он сворачивал не туда и упирался в тупик. Один раз чуть не наступил в провал, где шумела горячая вода, и всё это время в голове, по старой привычке, крутилось одно: куда бежать, если сзади кто-то появится. Он ловил себя на том, что дышит слишком громко, и заставлял себя считать шаги, чтобы не думать о том, что будет, если здесь, в темноте, «Чутьё» вдруг оживёт.

Артём нашёл гермодверь в конце короткого бокового прохода. Тяжёлая, с колесом запора посередине, выкрашенная когда-то в зелёный цвет. Только в первой жизни она была заперта, и её пришлось открывать вдвоём, а сейчас дверь стояла приоткрытой на ладонь: на металле блестели свежие капли масла. Артём остановился и долго слушал. Его «Чутьё» молчало. Тогда он упёрся плечом в дверь и медленно, стараясь не скрипеть, открыл её пошире.

В убежище горела лампа на батарейках. Вдоль стены в два ряда стояли упаковки с бутилированной водой под самый потолок. Рядом были сложены ящики с консервами, мешки с крупой и аккуратная стопка армейских одеял. В углу стоял новенький бензиновый генератор, ещё в заводской плёнке, а возле него — канистры. Кто-то готовился к концу света основательно, со знанием дела, точно так же, как собирался готовиться сам Артём. На верхней упаковке с водой белел магазинный чек, засунутый под плёнку. Артём вытащил его и поднёс к фонарю. Строительный гипермаркет, генератор, канистры, пятьдесят упаковок воды, а внизу дата: четверг, пятнадцатое октября, 18:42. Накануне. В четверг вечером Артём ещё был просто слесарем, который мечтал выспаться в выходные, а кто-то уже точно знал, что выходных у города не будет. От этой мысли по спине пополз холод, и Артём впервые за день по-настоящему испугался — не Тварей, не Часа Ноль, а того, что кто-то играет с ним в игру, правил которой он не знает.

Он обернулся, чтобы посветить на дверь, и замер. На внутренней стороне гермодвери, прямо на облупленной зелёной краске, крупными меловыми буквами было написано: «Занято. Ищи другое место, Тёма».

Артём долго смотрел на эти буквы. Тёмой его звали немногие: в этой жизни Палыч и Витька, а в той — ещё Седой, Лиса и те двадцать человек, что сидели здесь, за этой самой дверью. Бородатый знал, как Артём умер, знал его номер телефона, а теперь, выходит, знал и то, куда он собирался прятаться. Причём выяснил раньше, чем сам Артём дошёл до этого места.

«Ну хоть вежливо написал, — подумал он, отступая к выходу и не сводя фонаря с консервов. — Мог бы и растяжку поставить. Видимо, я ему пока нужен живым».

* * *

Вечером, поднимаясь к себе по лестнице, Артём столкнулся на площадке с дядей Колей с пятого этажа. Коля, сухой жилистый пенсионер в старой тельняшке под пиджаком, курил в форточку и кашлял, сгибаясь пополам.

— Артём, ты ж у нас на теплосети работаешь, да? — заговорил он. — Глянь мне батарею. А то в спальне она холодная, как покойник, а в зале жарит. Я уж и в управляющую звонил, а они только обещают.

Артём хотел отказаться, но вспомнил, что у Коли в спальне, в углу за шкафом, стоит оружейный сейф с двустволкой, вертикалкой ИЖ-27, и коробкой патронов внутри. В первой жизни он забрал её в понедельник днём. Когда Артём пришёл сюда за едой и нашёл дверь открытой, Коля в коридоре ждал его на четвереньках. И уже был не человеком.

— Давайте гляну, дядь Коль. Там, скорее всего, воздух в стояке, сейчас исправим.

Артём полчаса возился с батареей, стравливал воздух и подставлял банку под шипящую струю, а Коля сидел рядом на табуретке, рассказывал, как в восьмидесятых ходил на соболя под Киренском, и кашлял всё чаще и тяжелее. Сейф стоял за шкафом, как Артём и помнил, и на его дверце Коля зачем-то наклеил старый календарь с медведем. Ключ висел на самом виду, на гвоздике у двери. Артём несколько раз ловил себя на том, что смотрит на этот гвоздик. План созрел сразу же: снять ключ, пока Коля отвернётся к форточке, а в понедельник открыть сейф и забрать ружьё, не дожидаясь, пока хозяин выйдет в коридор на четвереньках. Логика была железная.

— Простыл я что-то, Артём. Третий день колотит, — пожаловался Коля, вытирая лоб рукавом. — Бабка моя, покойница, малиной бы меня отпоила, а я один теперь, и малины нет. Ничего, отлежусь за выходные, к понедельнику как огурец буду.

— Будете, — сказал Артём, закручивая кран. — Обязательно будете.

Он чинил батарею человеку, который через полтора суток перестанет им быть, и смотрел на ключ от сейфа. И шутки в голове почему-то кончились. Артём даже немного удивился, обнаружив, что в этот раз юмор не спасает, и честно признался себе, что давно ему не было так стыдно. Он вдруг вспомнил, как в первой жизни вошёл в эту квартиру и даже не подумал о том, кем был этот старик, что он любил, о чём жалел. Просто забрал ружьё и ушёл. Сейчас всё было иначе, и от этого становилось только тяжелее.

* * *

Без двадцати двенадцать «Чутьё» дёрнулось так сильно, что Артём уронил чашку с чаем.

[Внимание. Обнаружен носитель нестабильного типа.]

[Дистанция: 90 м.]

Артём вскочил, схватил топор и выключил свет. Цифра менялась быстро: шестьдесят метров, сорок, двадцать, — а потом в подъезде хлопнула входная дверь, и на лестнице послышались шаги, торопливые и неровные, будто кто-то поднимался, то и дело хватаясь за перила.

Шаги остановились у его двери. Раздался стук, сначала тихий, потом сильнее.

Артём подошёл к глазку, держа топор у бедра. На площадке, под тусклой лампочкой, стоял Витька, без шапки, в расстёгнутой куртке. Лицо у него было белое как бумага, волосы мокрые от пота, а глаза бегали по сторонам.

— Тём, открой, пожалуйста, это я, Витька, — зашептал он, прижимаясь к двери. — Я адрес твой помню, мы ж тебе весной стиралку сюда затаскивали. Я видел вчера, как ты ключи брал, я никому не сказал, честно. Я на базу вечером пошёл, хотел Палычу сказать, что это не я, а то он на меня думает. А там Палыч… Он в боксе стоит, возле «буханки», и не двигается. Сторож говорит, с девяти вечера так стоит. Я ему кричу, а он даже не поворачивается. Тём, он не человек больше, понимаешь? Он не человек!

Таймер в углу зрения показывал *30:12:47*. До Часа Ноль оставалось больше суток.

Артём вспомнил, что вчера, у проходной, когда Витька тряс его руку, «Чутьё» молчало. А в первой жизни в субботу вечером Витька ему тоже звонил, и Артём тогда не взял трубку, решив, что стажёр опять хочет спросить, где у разводного ключа кнопка.

[Носитель нестабильного типа. Дистанция: 1 м.]

Цифра показывала метр. Ровно столько было от глазка до лица Витьки.

Глава 4. Нестабильность

Артём неотрывно смотрел в глазок, прижав топор к бедру, и чувствовал, как пальцы немеют на рукояти. Витька за дверью переминался с ноги на ногу, оглядывался на лестницу и то и дело вытирал лицо рукавом. Голубая цифра в углу зрения упрямо показывала один метр, будто издевалась.

В первой жизни Артём не взял трубку. Он тогда смотрел какой-то сериал, лёжа на диване, и, увидев на экране «Витька-стажёр», решил, что разговор подождёт до понедельника. Разговор так и не состоялся. Больше Витька не звонил, а в понедельник Артёму стало не до стажёров, и он ни разу о нём не вспомнил. Ни в первую зиму, ни во вторую.

Артём помотал головой, выходя из воспоминаний, и снова посмотрел на Витьку. Перед глазами всплыла новая строчка:

[Носитель: нестабильный тип. Нестабильность: 41%.]

«Сорок один, — подумал Артём. — Это сколько? Сколько у него осталось: час? Сутки? Хоть бы инструкцию приложили. Она, блин, даже у чайника есть».

— Тём, ну пожалуйста, — всхлипнул за дверью Витька. — Я не знаю, куда мне ещё идти.

Артём выдохнул, спрятал топор за спину и повернул замок.

«Впустить нестабильного носителя к себе домой в полночь, — подумал он, отступая. — Это, Тёма, твой лучший план за обе жизни, можешь гордиться».

На кухне Витьку всего трясло так, что чай выплёскивался из кружки на стол. Артём сел напротив и, положив топор на соседний табурет, накрыл его полотенцем. Витька, впрочем, топора не заметил. Он смотрел в кружку и говорил быстро, захлёбываясь и перескакивая с одного на другое.

— Я вечером пошёл на базу, — начал он. — Хотел Палычу сказать, что это не я ключи взял, а то он с утра мне гневные сообщения писал, что в полицию заявит. Я и подумал, что приду и всё объясню. А дядя Гена говорит: Палыч с девяти в боксе. Я захожу, а он стоит у «буханки» и голову как-то странно повернул. — Витька показал жест, наклонив голову, и тут же выпрямился, будто испугался собственного движения. — Я поздоровался, но он даже не шелохнулся. И дышит со свистом, как чайник. Ему скорую надо? Это инсульт какой-то?

— Может, и инсульт, — сказал Артём. — Ты сам-то как? Выглядишь не очень.

— Да нормально я. Простыл немного. — Витька поставил кружку и вытер лоб. — Я ж сегодня весь день дома лежал, телефон выключил, потому что Палыч названивал, а я не знал, что ему сказать. Мне ж никто не поверит, что я не брал. У меня вид такой, будто я всё время что-то стащил. — Он вдруг крепко сжал виски ладонями. — И ещё с обеда голова гудит, как трансформатор на подстанции. Я таблетку выпил, но не помогает.

Артём ничего не ответил. Он знал этот гул. В первой жизни он слышал его сотни раз, лёжа в подвалах и на чердаках и слушая, как переговариваются твари внутри Сети — скрипучим писком, от которого сводило челюсть.Только Артём слышал его снаружи, а Витька, выходит, уже изнутри.

[Нестабильность: 44%.]

— А я ведь машину хотел купить, — сказал Витька невпопад и слабо улыбнулся. — «Короллу» подержанную. Маме обещал, что буду к ней на выходные ездить. Я думал, до Нового года накоплю, если Палыч премию даст.

Он замолчал, глядя в окно, и Артём увидел, что процент сменился ещё раз.

[Нестабильность: 48%.]

— Тём, — сказал Витька, не поворачиваясь. — А я тоже стану, как он?

Артём открыл рот, собираясь сказать что-нибудь про простуду и про то, что всё пройдёт, но так и не смог подобрать правильных слов. Витька медленно кивнул, будто ему что-то подтвердили, и снова обхватил кружку обеими руками. Где-то за стеной у соседей бубнил телевизор, по трубе в ванной зашумела вода, когда как между ними звенела гнетущая тишина.

— Ты только меня не бросай, ладно? — сказал Витька после долгой паузы, глядя куда-то в стол. — Ну, если я начну… Не бросай, как собаку на трассе. Я не хочу, как Палыч, стоять и свистеть.

— Не брошу, Вить.

Артём сказал это и сам удивился, что не соврал. Оставить Витьку одного в квартире Галины Петровны он не мог. Через несколько часов здесь будет стоять у окна с наклонённой головой то, что от Витьки останется, и об этом узнает весь подъезд. А на базе Витька был нужен: сторож дядя Гена его знал и пустил бы, а Артёма, уволившегося с подозрением на кражу вряд ли.

И ещё там стоял Палыч, а на его шее висел нужный ключ от бокса.

— Поехали на базу, — сказал Артём и встал. — Посмотрим, что там с Палычем. Если инсульт, вызовем скорую, а если нет, разберёмся.

Пока Витька натягивал куртку, Артём быстро собрал рюкзак: схемы, связку от коллекторов, фонарь, аптечку. Подумав, сунул туда и моток синей изоленты — в первой жизни она спасала его чаще, чем пистолет. Топор он завернул в старую куртку подальше от лишних взглядов.

Артём вызвал такси через приложение. Старая серебристая «Камри» приехала через семь минут. За рулём сидел полный усатый мужик в кепке, который болтал без умолку с той секунды, как они сели. Он ругал жену, которая не пускала его на рыбалку, клял гаишников на Байкальской, которые стоят там, по его словам, с девяностых и уже вросли в асфальт, рассказывал анекдот про тёщу и чукчу и сам же над ним хохотал. Артём поддакивал и даже пару раз засмеялся ради приличия.

Витька сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и молчал. Когда машина выехала на Глазковский мост, Артём обернулся. Внизу чернела Ангара, над водой поднимался белый пар, подсвеченный фонарями, и стелился по поверхности. Витька вдруг посмотрел на него, не моргая, и что-то беззвучно шептал.

[Нестабильность: 61%.]

— Друг-то твой перебрал, что ли? — таксист кивнул в зеркало заднего вида. — Скажите, если тошнит, я остановлюсь. Мне потом салон отмывать неохота.

— Не перебрал. Он просто устал, — сказал Артём. — Работа у него тяжёлая, стажёр на теплосети.

— А-а, теплосеть, — с уважением протянул таксист. — Это вы у меня на районе трубу третий месяц чините?

— Мы, — согласился Артём. — Мы вообще много чего чиним.

Артём отвернулся к окну и почему-то подумал о Ярославе Андреевне. Она за весь разговор не кашлянула ни разу, и сейчас, наверное, спала где-нибудь на правом берегу. Артём поймал себя на том, что прикидывает, в каком районе она может жить и сколько от базы туда ехать, и разозлился на себя: думать сейчас надо было совсем о другом.

* * *

Сторожка у ворот базы светилась одним жёлтым окном. Дядя Гена, маленький сухонький старик в тулупе поверх спортивного костюма, вышел им навстречу с фонарём. И, увидев Витьку, перекрестился с явным облегчением.

— Вернулся, слава тебе господи. — Он посветил фонарём Артёму в лицо и прищурился. — А это кто с тобой? А, Артём, ты же уволился вроде. Вы, ребята, идите, может, вы Палыча в чувство приведёте? Я в полицию два раза звонил, а они мне говорят, что если твой мастер в собственном боксе напился и стоит, то пусть стоит. Это не преступление, проспится. А он не пьяный, я же не слепой.

— А вы сами-то к нему подходили, дядь Ген? — спросил Артём.

— Подходил. — Старик поёжился и плотнее запахнул тулуп. — Дошёл до ворот, гляжу, он стоит, и такая меня жуть взяла, ребята. Я ему крикнул и рванул назад. Старый я, мне такое нельзя, у меня сердце больное.

— Мы разберёмся, дядь Ген, вы идите в сторожку, грейтесь. — Артём мягко развернул старика за плечо. — И дверь за собой закройте, а то дует.

«Чутьё» отозвалось, едва они прошли ворота.

Артём почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Два носителя. Один из них — Витька, который шёл за его спиной и дышал так тяжело, будто поднимался в гору. Второй — Палыч, который стоял там, в боксе, и, судя по свисту, уже почти перестал быть человеком. Артём вдруг поймал себя на мысли, что за два года в первой жизни он привык видеть в носителях только угрозу и движущуюся мишень. А сейчас он шёл к боксу и каждый шаг отдавался в груди тупой болью, потому что там, впереди, стоял не просто носитель. Там стоял Палыч. Мужик, который два года орал на него за опоздания, который однажды зимой привёз ему термос с чаем, когда Артём застрял в колодце на восемь часов и который хвастался фотографиями внуков.

Ночью двор базы казался чужим. Под единственным фонарём блестели лужи, у забора стояли трубы, сваленные штабелем, а возле гаража темнел экскаватор с поднятым ковшом, похожий на огромное уснувшее животное. Где-то за забором долго лаяла собака, а потом вдруг замолчала. Артём нервно сглотнул. Он знал эту тишину. В первой жизни Артём слышал её десятки раз: когда твари замирали перед атакой, когда Сеть собиралась с силами, когда воздух становился тяжёлым и липким, как перед грозой. Собака замолчала словно почувствовала то же, что чувствовал сейчас он сам.

Кирпичный бокс с железными воротами стоял в глубине двора. Дверь оказалась приоткрыта, и изнутри падал тусклый жёлтый свет. Артём подошёл первым, держа топор в опущенной руке, и заглянул в щель.

Под потолком горела одинокая лампочка в железной сетке. «Буханка», выкрашенная в казённый жёлто-оранжевый цвет, стояла посередине, а перед её капотом, лицом к машине и спиной к воротам, медленно качался Палыч. Он был в той самой сырой рабочей куртке, в которой вчера ушёл к начальству, руки висели вдоль тела, а голова склонилась набок так сильно, что ухо почти касалось плеча. Артём разглядел опухшее в полтора раза ухо и сжал челюсть. Ухо уже налилось синевой, как спелая слива. Палыч дышал с ровным присвистом как старый эмалированный чайник.

«Слухач, — понял Артём, и внутри у него всё сжалось. — Он превращается в Слухача. Вот, значит, откуда они берутся. Нестабильные становятся особыми раньше остальных».

Он вспомнил первую жизнь. Ту ночь на лесопилке, когда Слухачи сидели на соснах и кричали. Как Седой сказал тогда: «Рядом большой Узел, раз даже на таком морозе Сеть держит». А теперь он смотрел на Палыча и понимал, что Узлы не рождаются из ниоткуда. Они вырастают из таких вот людей. Из мастеров участка, которые кашляли три дня и думали, что это простуда. Из стажёров, которые не брали трубку, потому что не знали, что сказать. Из всех, кто за неделю до Часа Ноль почувствовал странный гул в голове и списал его на усталость.

Шнурок висел у Палыча на шее. Сам замок висел тут же, на петле открытой створки: видимо, Палыч зашёл в бокс и открыл его изнутри, а запереть уже не успел. Ключ от «буханки», с резиновой рыбкой, лежал у Артёма в кармане ещё с пятницы, и сейчас, глядя на Палыча, Артём понял, что дело уже не в ключах. Ему надо было, чтобы до понедельника машина простояла под замком и никто, кроме него, к ней не подобрался, а значит, ключ от бокса должен был быть у него.

Артём оглянулся. Витька остался у ворот, вцепившись в железный край створки, и смотрел на Палыча широко открытыми глазами.

— Что с ним такое? — Испуганно прошептал он.

— Стой здесь, Вить. — Артём остановил его рукой. — Что бы ни было, не подходи.

Он вошёл в бокс медленно, крадясь. Палыч не двигался, всё также присвистывая. Артём остановился у него за спиной, на расстоянии вытянутой руки, и почувствовал кисловатый и тяжёлый запах, как от прелой листвы.Так пахли все, кто проснулся в Час Ноль.

Рука не поднималась. Артём стоял и смотрел на затылок Палыча, на его седые волосы, на морщинистую шею, и в голове у него крутилось одно и то же: «Может, ещё не поздно. Может, если его связать, если успеть, если…» Он сам не знал, что «если». В первой жизни он ни разу не слышал, чтобы кто-то остановил превращение. Ни разу не видел, чтобы человек вернулся назад. Но одно дело ничего об этом не слышать, но совсем другое — стоять за спиной человека, который ещё вчера предлагал тебе двойную оплату за субботу.

Прогнав гнетущие мысли, Артём протянул руку к шнурку. Пальцы коснулись холодного металла ключа, и в эту секунду свист оборвался. Голова Палыча начала медленно поворачиваться. Не плечи, не тело, а только голова, плавно, как у совы, с тихим хрустом в шее, пока на Артёма не уставились мутные, белёсые, как варёное яйцо, глаза.

В секунду Палыч бросился на него без звука.

— Чёрт!

Палыч вцепился Артёму в куртку.

Артём мог ударить сразу. Но перед ним был всё тот же Палыч. И Артём промедлил. Всего одну секунду.

Этой секунды Палычу хватило. Пальцы, твёрдые, как гвозди, разодрали Артёму куртку на плече вместе с кожей, и по руке потекла кровь. Они рухнули на пол, и Палыч навалился сверх. Артём увидел прямо над собой разинутый рот и распухшее синее ухо, мотающееся, как тряпка.

Артём ударил Палыча коленом в живот, перекатился, вывернулся из-под него и, поднимаясь, ударил топором. Палыч дёрнулся, захрипел и затих на бетоне, лицом в песок, а ключ от замка выскользнул из-под воротника и звякнул о пол.

Артём стоял над ним, тяжело дыша, и чувствовал, как дрожат руки. Плечо горело, рукав набух кровью, и он машинально зажал рану ладонью, прикидывая, сколько понадобится бинта и сможет ли он теперь водить. Глубоко, но не смертельно, бывало и хуже: под Читой ему однажды прокусили бедро до кости, и он после этого ещё три дня шёл. В первой жизни он перестал считать убитых тварей где-то на втором месяце. Но тогда это были чужие люди, а здесь лежал человек, который ещё днём звонил ему по телефону и жаловался на начальство.

Артём смотрел на тело Палыча и ждал, что внутри что-то щёлкнет, что придёт облегчение или хотя бы привычная пустота, которую он научился вызывать в себе за два года. Ничего не приходило. Вместо пустоты в груди было тяжёлое, мокрое чувство, как будто он проглотил снег и тот никак не мог растаять. Он убил человека, которого знал. Он убил его в его собственном боксе, рядом с его собственной машиной, и сделал это не потому, что тот бросился на него, а потому что промедлил. Если бы он ударил сразу, Палыч, может, и не успел бы разодрать ему плечо.

— Вычти из расчёта, Палыч, — прохрипел он.

Шутка не удалась. Перед глазами вспыхнули голубые буквы.

[Цель уничтожена. Опыт до Часа Ноль не начисляется.]

Артём смотрел на эту надпись и впервые за всё время по-настоящему злился на систему. Он хотел закричать, хотел разбить что-нибудь, хотел швырнуть топор в стену, но вместо этого просто стоял и смотрел, как цифры тают в воздухе.

Сам не зная зачем, Артём стянул с ближайшего стеллажа брезентовый чехол и накрыл им тело. Дядя Гена утром всё равно его найдёт, а может, и не найдёт, потому что утром у дяди Гены, скорее всего, будут совсем другие заботы. Но оставить Палыча лицом в песке Артём не смог. Это было единственное, что он ещё мог для него сделать.

Только поднявшись, Артём вспомнил про Витьку и обернулся к воротам. Витька больше не держался за створку. Он стоял в проёме бокса неподвижно, опустив руки вдоль тела, и голова у него была склонена набок, точно так же, как минуту назад у Палыча. Свет лампочки падал ему на лицо, и Артём увидел, что левое ухо у Витьки уже налилось тёмным.

[Нестабильность: 97%.]

— Вить, — тихо позвал Артём, делая шаг вперёд. — Витя, ты меня слышишь?

Витька медленно поднял глаза. Они были ещё его, карие, живые, но смотрели странно, будто сквозь Артёма, куда-то далеко. Губы шевельнулись, и голос, который из них вышел, был ровным и спокойным, без всхлипов, без страха, совсем не Витькиным.

— Тёма, он просит тебе передать. Правильно сделал, что тогда трубку не взял. А сорок километров были его дорогой, а не твоей. Так что не торопись. Он будет ждать.

Артём замер с ключом в кулаке и топором в другой руке. Тот, кто говорил через Витьку, не просто вернулся вместе с ним из снега. Он уже был внутри Сети и умел говорить чужими ртами за сутки до того, как Сеть вообще проснулась.

[Нестабильность: 98%.]

Глава 5. Обещание

— Кто ты такой? — почти шёпотом спросил Артём, будто боялся спугнуть.

Он разговаривал уже не с Витькой, а с кем-то, кто сейчас сидел за много кварталов отсюда и смотрел на Артёма глазами Вити.

— Кстати, ты чай пересластил, — сказал Витька чужим ровным голосом и чуть заметно улыбнулся одним уголком рта. — Три ложки на кружку, Тёма, это уже не чай, а сироп. В той жизни ты пил без сахара, потому что сахара не было. Я думал, ты уже привык.

Артём крепче сжал топор в руках. Лампочка под потолком бокса гудела, по стенам ползли длинные тени, а от «буханки» тянуло холодным бензином. Под брезентом у его ног лежал Палыч, а в нескольких шагах, в проёме ворот, стоял Витька с наклонённой набок головой. Левое ухо у него темнело на глазах, наливаясь синевой.

— Я тебя не помню, — коротко сказал Артём.

— Конечно, не помнишь. — Витька усмехнулся. — Ты там двадцать человек оставил. Всех не вспомнишь. — Голос стал тише и медленнее, будто тот, кто говорил, подбирал слова с удовольствием. — Я лежал в дальнем углу под вентиляцией. У меня была температура под сорок, а ты присел рядом на корточки и пообещал, что принесёшь антибиотики. Помнишь, как ты меня назвал? Мужик. Ты называл так всех, чьё имя не помнил.

Артём помнил угол под вентиляцией, в котором всегда кто-то лежал. И он правда ходил тогда в аптеку на Рабочей, с двумя парнями, Серёгой и Пашкой, и правда задержался, потому что на обратном пути их зажали в подъезде. Они тогда почти сутки просидели на чердаке. Вернулся он только через три дня. Но было уже поздно.

— Это ты, — медленно сказал он, вдруг осознав. — Ты открыл дверь.

— Ты задержался всего на сутки. — Витька моргнул, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то своё, испуганное, но тут же пропало. — А на вторые сутки мне стало очень хорошо, Тёма. Я вдруг услышал всех тех, кто был за дверью. И я понял, что мне больше не нужны антибиотики.

[Нестабильность: 99%.]

— Что тебе от меня надо? — Артём шагнул вперёд. — Скажи прямо, хватит загадок.

— Мне надо, чтобы ты не мешал. Езжай куда хочешь, хоть на море, хоть на Камчатку свою, только в понедельник на левый берег не лезь. И к…

Голос оборвался на полуслове, будто кто-то выдернул провод из розетки. Витька качнулся, схватился рукой за створку ворот и мучительно закашлялся, сгибаясь пополам.

— Тём, — прохрипел он уже своим голосом. — Тём, я всё слышал. Это он мной говорил, да? Вот этим ртом?

— Да, Вить.

— Гадость какая. — Витька попытался вытереть губы рукавом и промахнулся, рука его уже плохо слушалась. — Он у меня в голове сидел. Сейчас опять начнётся…

Он поднял голову, и Артём увидел, что левый глаз у него уже затянуло белёсой мутью, а правый ещё оставался карим, мокрым от слёз.

— Ты обещал, — сказал Витька. — Обещал мне на кухне. Пожалуйста.

— Я помню.

— Тогда давай сейчас. — Витька сглотнул. — Пока я ещё в себе, ладно? Не хочу, чтобы он мной опять разговаривал. — Витька всхлипнул и нервно усмехнулся. — Давай.

Артём сделал это быстро, как обещал. Витька не закрыл глаза и не отвернулся. Он держался мужественно и перед самым ударом уверенно кивнул, будто подтверждая, что Артём делает всё правильно.

Удар. Артём отвёл взгляд. Перед глазами всплыло оповещение.

[Цель уничтожена. Опыт до Часа Ноль не начисляется.]

Артём отвернулся, поморщившись. Две отнятые жизни остались лишь глупыми фразами какой-то системы. Он стоял, опустив топор, и слушал, как гудит лампочка под потолком. Шутить не хотелось. В первой жизни он научился шутить над чем угодно: над мёртвыми, над голодом, над собственными пальцами, которые оставил под Сковородино. Но сейчас в голове звенела тишина.

Он виновато опустил голову, всё ещё не в силах посмотреть на Витьку. Он вдруг понял, что стажёр, который не отличал разводной ключ от газового, был первым человеком за обе жизни, перед кем Артём сдержал обещание до конца.

Артём совсем не услышал, как подошёл дядя Гена. Услышал только, как звякнул об асфальт уроненный фонарь, и медленно поднял глаза. Сторож стоял в нескольких метрах от бокса и с ужасом в глазах смотрел то на Артёма, то на топор в его руке. Его взгляд скользнул на Витьку у ворот и на брезент, из-под которого торчал сапог Палыча. Лицо Гены стало белее стены, он то открывал, то закрывал рот, словно рыба, выброшенная на сушу.

— Дядь Ген, стойте. — Артём медленно поднял свободную руку ладонью вперёд. — Это не то, что вы думаете. Палыч заболел, он бы вас убил, понимаете? И Витька тоже. Он сам меня попросил…

— Ты чего… Ты чего наделал, ирод? — Гена попятился, нащупывая за спиной дорогу. — Витьку-то за что? Он же ребёнок совсем!

— Дядь Ген, — Артём сделал шаг вперёд. — Пожалуйста, послушайте меня. Они уже не были людьми...

Но старик уже не слушал. Он развернулся и, покачиваясь, побежал к сторожке. Артём последовал за ним, но остановился: Гена уже влетел в сторожку и захлопнул дверь. В жёлтом окне показался его силуэт с телефоном у уха. Даже через стекло было слышно, как он кричит в трубку, срываясь на визг:

— Убили! На базе теплосети, на Байкальской! Слесарь уволенный, с топором! Да не пьяный я, приезжайте, Христом богом прошу!

Артём стоял посреди двора и совершенно спокойно, как в первой жизни, прикидывал. До сторожки двадцать метров. Дверь там хлипкая, щеколда на двух шурупах, вылетит с одного удара плечом. Гена старый, сердце у него больное. Одна минута, и никто не назовёт полиции его имя, никто не опишет его рост и куртку.

Артём размышлял об этом секунды три, но потом помотал головой.

«Нет, я не монстр, — сказал он себе. — Витька сам просил, а Палыч уже не был человеком. А Гена — человек. Я не Кузя и не тот, бородатый. Я обратно пришёл не для того, чтобы стариков в сторожках добивать».

Артём вернулся к боксу и присел возле Витьки. Ворота так не закрыть, Витька лежал прямо в проёме, и Артём, стараясь не смотреть ему в лицо, перенёс его внутрь и уложил рядом с Палычем, под тот же брезент. В кармане Витькиной куртки нашёлся старенький телефон с треснутым экраном. Артём нажал на экран — выключен. Он сунул его к себе в рюкзак. Потом Артём закрыл тяжёлые створки бокса, навесил амбарный замок и повернул ключ. «Буханку» нельзя было брать. Оранжевая аварийка с надписью «Теплосеть» на борту светилась бы на ночных улицах, как ёлочная игрушка, и любой патруль остановил бы её через десять минут. Пусть стоит под замком. До понедельника полиция опечатает бокс, повесит ленту, напишет протоколы, а в понедельник в шесть утра всем этим протоколам придёт конец, и ключ от замка будет только у него.

Где-то за домами, далеко, но с каждой секундой ближе, завыла сирена.

* * *

Колодец Р-3 находился на территории базы, за штабелем труб у забора. И ключ от его замка висел на той самой краденой связке. Артём отпер замок, сдвинул тяжёлую крышку и, спустив вниз рюкзак, полез следом. Когда к воротам базы подъехала полицейская машина, он уже задвигал за собой крышку. Сквозь щель Артём успел услышать, как хлопнули двери и как дядя Гена, выскочив из сторожки, закричал что-то про топор.

Потом внешние звуки заглушил гул труб. Артём рассеял темноту налобным фонарём и пошёл по коллектору. Артём медленно и осторожно продвигался вперёд, вслух считая повороты по схеме. Внутри всё ещё сидело напряжение: он то и дело ловил себя на том, что прислушивается, не догоняет ли его сирена. Но под землёй царила тишина. Перед глазами то и дело всплывал угол под вентиляцией в том убежище: серые одеяла, чьи-то ноги в шерстяных носках, кашель по ночам. Артём пытался вытащить из памяти лицо того, кому пообещал антибиотики. Он помнил, что присаживался на корточки, что говорил «держись, мужик». Но вот лица не помнил. Вместо него маячило бледное и мокрое от пота пятно. И больше ничего.

«Я даже имени его не спросил, — подумал Артём. — Двадцать человек, и у всех вместо лиц пятна. Может, поэтому он и вернулся? Может, ему тоже было обидно, что его никто не запомнил».

Не отпускало Артёма и последнее, недоговорённое: «И к…» К кому? Или к чему? Бородатый что-то хотел добавить, но не успел, потому что Витька оказался сильнее, чем он рассчитывал. Плечо Артёма горело, рукав прилип к ране, и каждые несколько минут он останавливался, прислоняясь к сырой стене, и ждал, пока перестанет кружиться голова. На третьем повороте Артём увидел впереди слабый жёлтый свет и почувствовал запах, который в первой жизни знал очень хорошо: давно не мытых тел, мочи и дешёвого спирта.

На широких трубах в нише, где коллектор расширялся, был устроен целый лагерь. На изоляции лежали грязные матрасы, на кирпичах стояла закопчённая кастрюля, рядом валялись пустые пластиковые бутылки и пакеты. Горела свечка в консервной банке. Двое спали под рваными одеялами, а третий, сухонький старик с жидкой бородой, в очках с одной дужкой, сидел на перевёрнутом ящике и при виде Артёма нисколько не удивился.

— Заходи, заходи, гостем будешь, — сказал он радушно и подвинул ногой второй ящик. — Ты не бойся, у нас тут тихо, полиция сюда не лезет. Тебя за что? Ты, я смотрю, при топоре, серьёзный человек. Боярышничку хочешь? Хороший, аптечный, вчерашний.

— Спасибо, отец, я не пью.

— Это ты зря, при твоей жизни как раз надо. — Старик понимающе покивал и поправил очки. — Меня тут Шариком зовут, за то, что я в школе физику вёл. Шаровая молния, понимаешь? Я им про неё рассказывал, а они меня Шариком прозвали, тридцать лет назад, а прилипло. Ты ногами-то тише ходи, у нас Толик третий день болеет, весь горит, ему спать надо.

«Чутьё» дёрнулось в ту же секунду, будто его током ударило.

[Внимание. Обнаружен носитель нестабильного типа.]

[Дистанция: 4 м. Нестабильность: 99%.]

Одеяло на дальнем матрасе шевельнулось. Из-под него показалась длинная и неестественно плоская рука, будто раздавленная, с пальцами, впившимися в изоляцию трубы, потом вторая. А потом то, что ещё вечером было Толиком, выскользнуло из-под одеяла целиком и поползло по трубам к свету, извиваясь, как огромная пиявка. Оно двигалось бесшумно, только изоляция хрустела под пальцами.

Артём успел подумать только одно: «Вот и всё. Опять».

— Толик? — неуверенно позвал Шарик. — Толик, ты куда это?

«Ползун, — понял Артём, и картина в голове вдруг сложилась целиком. — Вот откуда они. Кто превратился под землёй, в тесноте и в тепле, тот и ползает. Как Палыч стал Слухачом, потому что стоял и слушал. Тварь получается такой, где её застал штамм».

Ползун прыгнул.

В тесном коллекторе топором размахнуться было негде. Первый удар Артём нанёс почти вслепую, тварь увернулась, обвилась вокруг его ноги и потянула вниз к трубам, где темнота была гуще. Фонарь слетел с головы и покатился по бетону. Луч заплясал по стенам. Артём упал на спину. Шарик закричал тонким голосом и, кажется, побежал. Второй спящий проснулся и тоже рванул. Артём лежал на мокром полу, отчаянно пиная скользкое тело свободной ногой, и чувствовал, как длинные пальцы ползут к его горлу.

В голове было на удивление пусто. Ни страха, ни злости, только холодный расчёт: «Слева труба, справа стена, фонарь под ногами. Если дёрнусь не туда, он меня достанет».

Рука нащупала над головой холодный металл, штурвал задвижки. Артём вцепился в штурвал и рванул его на себя изо всех сил. Задвижку сорвало с сальника, и из-под неё ударила шипящая струя кипятка прямо в то место, где извивалось тело Толика. Тварь тонко и пронзительно закричала, как пила, сорвавшаяся на гвоздь. Почувствовав, что хватка на ноге ослабла, Артём откатился в сторону. Руку обожгло о трубу, и он зашипел, сцепив челюсть. Он наощупь нашёл топор и быстро нацепил фонарь, совсем не обращая внимания на жгучую боль в ладони.

На полу валялось то, что осталось от Толика. От кипятка тварь сварилась и оплыла: кожа слезла серыми лохмотьями, обнажив бледно-розовое, местами варёно-белое мясо. Тело потеряло форму и растеклось по бетону бесформенной массой. В нос ударил гнилостно-кислый запах, и Артём рефлекторно поморщился, чувствуя рвотный позыв. Он не застал Толика человеком: ни разу не видел его лица, не слышал голоса, не знал, кем он был до того, как третий день пролежал под рваным одеялом в этом коллекторе. От гнетущих мыслей грудь сдавило тяжестью.

[Цель уничтожена. Опыт до Часа Ноль не начисляется.]

— Да идите вы, — прошептал Артём, прочитав надпись. — Это не цели, а люди. Были ими, по крайней мере.

Сальник был сорван, и штурвалом течь было уже не унять, поэтому Артём дошёл до соседней задвижки выше по линии и перекрыл её, как положено, до упора. Струя ослабла, захрипела и иссякла. Он долго стоял, держась обожжённой рукой за трубу и тяжело дыша. Пар медленно оседал на стенах.

«Четыре года на теплосети, — подумал Артём, и это была первая шутка за ночь. — А пригодилось только сейчас. Палыч бы мной гордился. Наверное».

От Шарика и его товарища след простыл. Только свечка в консервной банке всё ещё горела на трубе, а на ящике стояла недопитая бутылка «Боярышника».

* * *

Артём вылез наружу почти в пять утра, через колодец в чужом дворе. Он оказался далеко от базы, у глухой стены гаражей. С неба сыпалась мелкая ледяная морось, и где-то в соседнем доме уже горело одно окно, где кто-то рано встал на работу. Артём сел на холодный бордюр у гаражей и медленно выдохнул, размышляя. По улице за домами медленно проехала патрульная машина без сирены. Синий свет скользнул по мокрой стене гаража в метре от его ботинок. Артём не шевелился, пока машина не скрылась за поворотом, и только потом заметил, что задержал дыхание, как в первой жизни, когда мимо проходил Пастух со своим стадом. Привычки, выходит, работали одинаково и на тварей, и на полицию. И это было, пожалуй, самым точным описанием того, во что превратилась его жизнь за одну ночь.

Положение у него было хуже некуда. К утру он станет главным подозреваемым в двойном убийстве, потому что Гена назовёт его имя, а фамилию и адрес полиция возьмёт в отделе кадров. Домой ему теперь нельзя. В квартире Галины Петровны остались все покупки, а у подъезда, скорее всего, уже стоит машина. Плечо кровоточило, рука в ожогах распухала на глазах, денег в кармане оставалось меньше тысячи, а до Часа Ноль было ещё больше долгих суток, которые придётся прожить человеком, которого ищет весь город.

— Хорошее начало второй жизни, — прошептал он, разглядывая волдыри на ладони. — Вчера уволился, сегодня в розыске. Если так пойдёт дальше, к понедельнику меня объявят виновным в конце света.

Он достал телефон, но включать его было глупо: по телефону его могли найти, но Артём хотел знать точное время и хотя бы одну минуту почувствовать нормальность мира. Экран засветился, телефон поймал сеть и тут же коротко дзинькнул.

Сообщение пришло с того же незнакомого номера.

«Соколова Ярослава Андреевна. Улица Сурикова, девятый дом, квартира 14. Она ведь не кашляет, ты заметил? Мне тоже очень интересно почему. Пожалуй, зайду к ней сегодня познакомиться».

Артём перечитал сообщение два раза. «И к…» — вот, значит, что тот хотел сказать. И к ней не лезь. В пятницу бородатый стоял на остановке напротив базы и, похоже, никуда потом не ушёл, а смотрел, к кому Артём заходит и сколько там сидит. Теперь ему нужна была она сама, потому что она не кашляла, а значит, была чем-то таким, чего бородатый пока не понимал. И он предупредил Артёма об этом спокойно и вежливо.

Артём выключил телефон, вытащил из него сим-карту и сломал её пополам обожжёнными пальцами.

Таймер в углу зрения показывал *25:03:12*.