Инициация
Глава 23. Полночь
Каждый вечер я беру тебя за руку и считаю. Ты думаешь, я боюсь, когда оно замирает. Я этого жду. Врачи говорят — слабость. Я думаю, это единственное в тебе, что ему не подходит. Пока оно спотыкается — ты мой.
Эти восемьдесят ударов я прохожу по улице.
Семьдесят пять — слева изба с резным наличником, в котором вырезаны не петухи и не цветы, а люди: маленькие, в ряд, на коленях. Шестьдесят пять — справа колодезный сруб без ворота, из которого тянет тёплым.
Пятьдесят — дверь следующей избы открыта настежь, и на косяке изнутри видны зарубки ножом. Одна над другой, неровной лесенкой, и возле каждой одна и та же буква. Кто-то мерил ребёнка. Нижняя зарубка мне по колено, верхняя — по плечо. Выше зарубок нет.
У нас папа мерил меня на косяке кухонной двери карандашом, каждый июнь, в день рождения, и ставил дату. Мама ругалась, что косяк не отмоешь, и каждый год не отмывала. Последнюю черту он провёл год назад. Эту — не проведёт.
Тридцать — улица расширяется, земля под ногами становится плотнее, утоптаннее. Десять. Ступени. Их три, деревянные, и средняя просела посередине: по ней ходили дольше, чем стоит наш дом.
Я встаю на нижнюю и досчитываю.
Три. Два. Один.
Ничего не происходит.
Никто не кричит, свод не трескается, земля с корней не сыплется. Ни грома, ни света. Я стою на нижней ступени церкви в погребённой деревне, мне восемнадцать лет, и единственное, что изменилось за последнюю секунду, — в голове перестало считать.
Считать больше незачем. Отсчёт кончился — мой. Верный ли он — отсюда не узнать.
Я оборачиваюсь. За мной вся улица в них: на коленях, все повёрнуты ко мне, и ни один не шевелится. Так в поликлинике сидят у кабинета, когда дверь уже открылась, а фамилию ещё не назвали.
Рука по привычке ныряет в карман за телефоном — проверить. Его там нет: остался под завалом. Может, ещё светит там в камень.
Далеко отсюда, в городе, у Кости в телефоне, наверное, звонит будильник на 00:00. Он ставит его с седьмого класса, чтобы поздравить первым, и первой всё равно успевает мама — она не ложится, ждёт, пока я выйду из ванной. Сейчас Костя пишет, и сообщение висит недоставленным где-то между ним и мной.
Мамы в этот раз нет. Я отмечаю это так же, как то, что ступень прогнулась.
Майя дошла до дома или нет — я не знаю. И только сейчас понимаю, что не вспоминал о ней с ельника. Она осталась там, на колее, в одном носке, и я отпустил её из головы так же легко, как отпускают перила, когда лестница кончилась.
* * *
Потом я замечаю сердце.
Не сразу. Сначала замечаю, что не замечаю его. Семнадцать лет оно было со мной, как камешек в ботинке: чуть-чуть, где-то, и если о нём забыть, оно напоминает. С субботы оно стало ровным. Но ровное — это ещё оно. Его ещё можно было слушать.
Сейчас слушать нечего.
Пальцы — на шею. Раз в секунду, ровно. Как в субботу.
Нет. Не как в субботу.
Я делаю глубокий вдох — медленно, до самого дна — и слежу за пульсом. У живого человека на вдохе сердце ускоряется, на выдохе замедляется. Чуть-чуть, на несколько ударов в минуту, но всегда. Это называется дыхательной аритмией, и она есть у всех, у здоровых — особенно. Нам рассказывала о ней на подготовительных курсах женщина-кардиолог и заставила всех проверить на себе. Я тогда проверил и обрадовался: хоть что-то у меня как у всех.
Вдох. Раз. Раз. Раз — с той же скоростью.
Выдох. С той же.
Я задерживаю дыхание на минуту. Сердцу всё равно. Я взбегаю на крыльцо и обратно, раз тридцать подряд, изо всех сил. Лёгкие горят, в икрах тяжело. Сердце — раз в секунду. Не быстрее.
Так мигает поворотник в папиной машине. Тик. Тик. Тик. Можно ехать в гору, можно стоять на светофоре, можно заглушить мотор — он будет мигать так же, пока не сядет аккумулятор.
Оно не слушает меня. Ни дыхания, ни ног, ни страха. Оно вообще ничего не слушает.
И не болит. Это до меня доходит последним. Не болит — не в смысле «прошла боль». В смысле: оттуда ничего не приходит. Ни тяжести, ни пустоты, ни трепыхания. Место слева, холодное с прошлого воскресенья, теперь не холодное. Оно никакое. Такое же, как локоть или колено. Часть, которая работает.
Я знаю, что это такое.
Четыре раза в жизни я лежал в больнице перед плановым обследованием. Накануне вечером приходит медсестра, меряет давление, пульс, температуру. Всё записывает. Если что-то не в норме — переносят. Утром всё должно быть в норме: чтобы на столе ничего не помешало.
Меня готовили неделю. Сегодня всё в норме.
* * *
Кисть больше не болит.
Я поднимаю её к лицу, чтобы посмотреть, и только тогда соображаю, что вижу её. Сам. Своими глазами. Не их — они за моей спиной, на коленях, и ничего сейчас не показывают; хор стих до шороха.
Темнота никуда не делась. Я вижу сквозь неё. Серое, чёткое, без теней, как видно в пасмурный полдень, когда солнца нет, а света хватает.
Кисть в коже — новой, розовой, от запястья, где остался неровный рубчик, до самых ногтей. Ни песчинки. Я переворачиваю её.
Ладонь пустая. На ней нет линий — ни той, по которой гадают, ни складок на сгибах пальцев. На подушечках нет узора. Такой коже нужны недели. Прошло меньше часа.
У Фёдора культя затянулась за несколько часов. Я тогда подумал: так не заживает ничего.
Теперь заживает. У меня. Целое.
Я смотрю на неё ещё какое-то время. Потом опускаю руку. Мне не страшно. Мне должно быть страшно — я это знаю, как знают, что пора обедать, когда есть не хочется.
Есть, кстати, тоже не хочется. Последнее, что я ел, — Майины блины, вчера днём. Нет. Позавчера. Блины были в пятницу.
* * *
Дверь церкви открыта наполовину. Я вхожу боком, не трогая створку.
Внутри пахнет воском так густо, что запах кажется тёплым. Свечей нет. Ни одной, ни огарка, ни подсвечника. Воск на полу — старые наплывы, толстые, как слои краски на дверях в подъезде, которую никогда не счищают, а только красят сверху. Сколько здесь горело свечей, чтобы натекло столько, — я не могу сосчитать.
Церковь маленькая, бревенчатая. Лавок нет. Стены голые — на них места светлее остального дерева, прямоугольные: здесь висели иконы. Их сняли. Или они упали — я не вижу ни одной на полу. Под потолком балка, и от неё вниз уходит цепь, на которой ничего не висит.
А пол — не пол.
Дощатый у входа, дальше доски обрываются, и начинается камень. Серый, гладкий, тёплый даже на вид. Церковь построили поверх чего-то, что было здесь до неё. Будто пришли беглые, нашли под землёй плоский камень и поставили на нём сруб, не спрашивая, чей он.
На камне резьба. Коленопреклонённые фигурки, по кругу — как на наличнике, только старше, стёртые почти до гладкости. Я иду по ним, и они у меня под ногами кружат, круг за кругом, всё ближе к середине.
В середине — то, что я принял сначала за купель.
Каменная чаша, вровень с полом, в рост человека шириной. Край у неё обкатанный, гладкий. И она полна.
Бурое. Не вода, не кровь. Похоже на реку после дождя, если зачерпнуть в ладони у самого дна, — тёмное, мутное, с рыжим отливом. Поверхность не стоит на месте. Она ходит вверх-вниз, медленно, едва заметно, как живот у спящего.
Раз в секунду.
Я стою над чашей и смотрю, как она дышит в такт моему сердцу. Или моё сердце — в такт ей. Теперь уже не разобрать, кто первый.
От неё идёт тепло. Не пар — тепло, ровное и знакомое, как от маминых пальцев на запястье. Хочется опуститься рядом и сунуть в неё руки по локоть. Просто погреть. Это желание приходит как своё, спокойно, без нажима, и я смотрю на него со стороны и не знаю, моё ли оно.
Я не опускаюсь. Отступаю от края на шаг. И там греет.
* * *
Таблетка там же, где была с утра субботы, — в кармане, рядом со сдачей из магазина — смятой сотней и мелочью.
Я достаю её. Кромка обтёрлась о ткань, риска посередине почти стёрлась.
Сердцу она не нужна. Оно работает лучше, чем она когда-либо могла ему помочь. Это я понимаю и без кардиолога.
Я кладу её на язык и глотаю всухую. Она царапает горло, как царапала каждое утро с тех пор, как я научился глотать таблетки не раскусывая.
Не знаю, зачем. Мама бы знала. Она каждое утро ставила её на блюдце у моей чашки и говорила холодильнику: «Таблетки».
Удары не меняются.
* * *
Поверхность в чаше вздрагивает не в такт.
Один раз. Потом ещё. Будто снизу, из глубины, к ней что-то поднимается, и она не успевает подстроиться. По бурому идёт круг, от середины к краю. Второй.
Потом из середины показывается рука.
Кисть. Ладонью вверх — так она торчала из завала. Потом запястье. Потом плечо, и голова, и волосы, облепившие её так плотно, что кажутся нарисованными.
Илона выходит из чаши, как выходят из реки на отмели: не торопясь, нащупывая дно. Бурое стекает с неё, с волос, с платья, с босых ступней — и не оставляет следа. Платье серое. Такое же, как было. Ступни чистые.
Она поднимается на край и встаёт передо мной. Мокрые пряди у неё на щеке. Веки опухшие, как в пятницу у вырубки.
Я не спрашиваю, как. Я видел её руку в завале. Я держал её пальцы, пока не досчитал до ста двадцати. Я не спрашиваю.
Она смотрит на меня долго. На лицо, на шею, туда, где у меня под челюстью ещё час назад билось что-то своё. Так провожают поезд, который уже тронулся.
— Тебе восемнадцать, — говорит она.
— Да.
Она молчит, пока с неё не перестаёт капать.
— Тогда слушай, — говорит Илона. — Теперь уже можно.
Глава 24. Инициация
Он ответил: да. И больше ничего не понадобилось. Там не бывает вопросов, которые просто вопросы, — я этого не знала. Я поняла, когда мы вернулись и я две недели не могла смотреть на еду.
Про цену я спросила потом. Не у него. У старухи в посёлке, мы ночевали у неё. Она сказала, когда он придёт. Я не буду писать её словами. Пусть они останутся там.
Илона опускается на край чаши. Бурое за её спиной ходит вверх-вниз, раз в секунду, и она не оборачивается на него, как не оборачиваются на часы, которые тикают в доме всю жизнь.
Я сажусь на камень напротив. Резьба под ладонями гладкая, тёплая.
— Он мой брат, — говорит она.
Говорит медленно, как всегда, выбирая слова. Только теперь, кажется, она выбирала их давно. Может, всё то время, что пролежала под завалом. Может, дольше.
— Его звали Аяз. Здесь уже никто не знает его имени. Помнят только, что звать нельзя.
* * *
Была зима, говорит она, когда реку ещё никак не называли, потому что другой реки люди не знали. Зима пришла рано и не уходила. Снег лёг на наст, наст на снег, и кони не могли разбить его копытом, чтобы достать траву. Кони легли первыми. Потом дети.
Я вижу это, пока она говорит. Не глазами — просто вижу, я это уже видел во сне: кони на снегу и жеребёнок, который не отходит от матери. Во сне я не знал, зачем мне это показывают.
— Старик с бубном сказал, что может прийти Хозяин — тот, что под всем, — если дать ему место. Так уже делали, говорил он, давно, ещё до его стариков. — Она смотрит на свои колени. — Место в человеке — там, где сердце: человек живёт в сердце. Вынь его — и можно поселить другого.
— И он согласился.
— Он сам пошёл, его никто не держал. Верёвки — это старик велел, по обычаю, а лёг он сам. Я тогда уже почти не вставала. Люди просили, чтобы жили все, а он — чтобы жила я.
Я помню. Тело шло само, ложилось само. Меня вязали, хотя я не вырывался. Я тогда думал, что это моё тело меня не слушается.
Оно слушалось. Только не меня.
— Ты видел, — говорит Илона.
— Я думал, это я.
— Ты видел его глазами — так же, как глазами той девочки, матери, бездомного. — Пауза. — Он показал тебе самое своё, что у него осталось.
Не будущее. Не предсказание. Память. Чужую — его.
Я лежал на камне в ночь на понедельник и чувствовал, как у меня разводят рёбра. Это были его рёбра. Семьсот лет, тысячу — я не знаю сколько — назад. Он лежал и не кричал, потому что сам так решил. А женщина у огня, единственная, кто стоял прямо, была она.
— Вы кричали его имя.
— Кричала.
— Он слышал?
Молчание длинное.
— Тогда — да.
* * *
Потом, говорит она, стало тепло. Снег сошёл за три дня. Кони, которые ещё стояли, поднялись. Люди пришли к нему — к тому, что лежало на камне вместо него, — и попросили есть, и у них было что есть. Попросили, чтобы дети не умирали, — и дети не умирали.
Потом стали просить ещё.
— Чтоб у соседа коня не было, раз у меня нет. Чтоб жена не глядела на другого. Чтоб тот, кто обидел, не проснулся. — Она перечисляет, не меняя голоса. — Оно давало. Оно не умело не давать. Для этого его и звали.
— Это уже не ваш брат?
— Не брат. — Она поднимает на меня глаза. — Он остался там, где сердце. А у того, кто пришёл, сердца нет. Слышать, чего человек хочет на самом деле, под словами, — этим слушают. Ему нечем. Остаются слова. Оно их берёт, как берут в руки камень — какой есть.
«Хоть бы он заткнулся» — и человек немеет. «Чтоб ты подавился» — и давится. «Знать ответы» — и ответы на коже. Никакой злобы. Просто нечем услышать, что имели в виду.
— Потом оно решило, что люди — это и есть их хотения. Что больше в них ничего нет. — Илона опускает глаза. — Ему нечем было проверить.
Прошли сотни лет. В лес пришли люди, которые прятались от всех, и поставили деревню. Нашли его — или оно их. Стали просить. А потом у них в руках оказались топоры.
— И вы увели его вниз.
— Вместе с ними. Так было нужно, — говорит она, и я впервые слышу в её голосе что-то, похожее на оправдание. — Там он спал. Долго. Пока ваши не открыли ступени.
* * *
— А мама? — спрашиваю я.
— Она спросила, может ли он.
— Я знаю.
— Хозяин мог. — Илона смотрит на меня. — Ему давно нужно новое тело: нынешнее из леса не выходит, а с новым он пойдёт куда захочет. Он дал ей ребёнка — такого, в котором есть место для него.
Она говорит это без жалости, как фельдшер говорит «перелом со смещением». Я это ценю.
— Меня сделали для него.
— Тело, — говорит она. — Тело — для него. А тебя ему не давали: тебя тогда не было. Тебя он возьмёт, только если сам отдашь. — Пауза. — Поэтому он будет предлагать.
— А почему восемнадцать?
— Потому что так считала она. — Илона говорит это устало. — Старуха сказала ей: пока дитя — материно. Когда дитя вырастает? Твоя мать знала ответ. Восемнадцать. Он взял её счёт. Он всегда берёт так, как человек сам думает.
Две петли синей пастой на кухонном календаре. Мама обводила их не потому, что так сказали. Потому что так думала сама — и знала, что её поймали на этой мысли.
— А сердце?
— Без сердца ребёнка не выносить, вот тебе его и дали. — Она кивает на мою грудь. — А Хозяину оно ни к чему, своего у него нет. В теле, которое готовили для него, твоё сердце всю жизнь было лишним. Мешало.
Лестница. Семнадцать лет лестница. Пауза, в которую я проваливался каждый вечер, а мама держала два пальца у меня на запястье и ждала её.
— Сегодня не мешает, — говорю я.
— Сегодня он его почти не слышит.
* * *
— Как это остановить?
Она не отвечает сразу. Встаёт с края чаши. С неё больше не капает.
— Я не могу, — говорит она. — Я пробовала. Я могу стоять между ним и тобой. Между ним и всеми. Долго могу. Но не всегда.
— Тогда кто?
Она идёт к восточной стене, туда, где стоял алтарь. Доски пола там кончаются, и в камне под стеной чернеет лаз, мне по грудь. Я пригибаюсь следом.
За лазом ход — не вниз, вверх. Узкий, крутой, ступени вырублены прямо в камне, все разной высоты, будто каждую рубил другой человек. Я считаю их и сбиваюсь на седьмом десятке. Деревня остаётся внизу, вместе с теми, кто стоит в ней на коленях.
Ход выводит в низкое помещение. Пахнет холодной золой. А в дальнем углу сверху, из темноты, спускаются другие ступени — короткие, широкие. Эти я знаю. Я держал их в руках в среду, на фотографии, которую папа положил в атлас.
Восемь. Над ними — плита, а за ней уже трава, пни раскопа и брод.
Илона проходит мимо них во второе помещение. Стены там забраны досками, серыми от времени, и они рябые от одного слова, повторённого столько раз, что его уже не читаешь, а видишь, как узор. То самое, которое Ильич произносил шёпотом. У самого пола оно выведено крупно и неумело: кто-то маленький водил по одной борозде, пока не протёр её глубоко, как ножом.
Я думаю о зарубках на косяке. Выше плеча их не было.
Часть досок снята и сложена у стены — аккуратно, штабелем, как складывают на раскопе. У штабеля стоит банка из-под тушёнки, запаянная сверху. На банке полоска пластыря, на ней — «Проба № 4» и дата. Папиным почерком.
Я беру её в руки. Она лёгкая. Внутри — воздух, который папа хотел проверить на яды, чтобы всё объяснить.
Ставлю обратно, на то же место. Здесь так принято: брать нельзя.
За снятыми досками — проход. За проходом — холм.
* * *
Холм под землёй. Темноту я теперь вижу насквозь, и свод над ним виден весь: низкий, в корнях: встань на холм — достанешь рукой. На вершине — плита, длинная, под рост лежащего. По углам — колья, и на двух ещё висят остатки верёвок: волос, скрученный жгутом, рассыпается, если на него посмотреть.
За плитой — столб.
Ямы-глаза. Прорезь рта. Ленты — от них остались только нитки, серые, прилипшие к дереву, как паутина.
Я стою у подножия и не могу подняться.
Не потому что страшно. Ноги не идут. Я знаю этот холм, как знают дорогу к своей школе: где выбоина, где лужа не просыхает до июля. Только это не моя дорога. Память чужая, а помнят её суставы.
Отсюда он смотрел на неё. Вот здесь горел огонь. Вот здесь она стояла.
Илона встаёт на то же место. Не на колени.
— Когда из него вынули сердце, — говорит она, — старик поднял его к столбу. Отдал. Чтобы Хозяин знал: место свободно. — Она смотрит на прорезь. — Его сердце там. Одно в нём и осталось человеческое. Оно помнит, кем он был до камня.
— Почему вы его не…
— Я его в руках держала. Оно меня помнит. Этого мало: я не сосуд. — Пауза. — А ты касаешься — и входишь: в девочку, в мать, в тех, в лесу, во всё, чего касался он. И в сердце войдёшь.
— И попаду к нему.
— К нему. Не к тому, что под землёй, а к тому, кто лёг на камень, — если от него там ещё что-то осталось. — Она не моргает. — Я не знаю, кого ты там найдёшь. И выйдешь ли. Он тоже тебя увидит. Целиком.
— А вы? Если там его не станет?
— Тогда и меня.
Она говорит это тем же голосом, каким говорила про сердце в прорези.
— И всё равно?
— Иди.
Я поднимаюсь на холм.
* * *
Прорезь рта — на уровне моего лица. Внутри темно даже для моих новых глаз.
Я сую туда руку. В рукаве, не касаясь кожей.
Пальцы через ткань нащупывают что-то лёгкое. Шершавое. Размером с кулак. Я вынимаю его и держу перед собой на ладони, завёрнутой в рукав толстовки. Костиной толстовки.
Сердце.
Высохшее, тёмно-бурое до черноты, сморщенное. Лёгкое, как осиное гнездо. Но форма та же. Я знаю её лучше, чем своё лицо, — мне рисовали её на каждом приёме, сколько себя помню: верхушка, желудочки, обрубок аорты, толстый, как палец, борозда, по которой шла венечная артерия. Всё на месте. Только пустое.
Во сне оно было живое, горячее, от него шёл пар. Оно сжималось без сбоя. Это было единственное, что я во сне чувствовал как своё.
Оно было не моё.
Я оборачиваюсь к плите.
Меня не надо вести. Не надо вязать. Никого на коленях — существа остались наверху, в деревне, и хор сейчас молчит.
Я ложусь на камень сам.
Спиной на холодную плиту, головой туда, где лежал он. Руки не раскидываю — одну кладу вдоль тела, другой держу сердце у груди, всё ещё через рукав.
Над головой — земляной свод. Во сне было небо и огонь.
Илона стоит у изголовья. Как тогда.
— Если будет плохо, — говорит она, — не проси его ни о чём.
— Я знаю. Мне говорили.
Ильич. «Не проси у него. Ни о чём».
Я вытягиваю руку из рукава.
Кладу его сердце себе на рёбра, туда, где под ними бьётся моё. И накрываю голой ладонью.
Оно тёплое.
Сухое, лёгкое, мёртвое — и тёплое, как нагретый солнцем камень.
И под моей ладонью оно делает один удар.
А под ним, под рёбрами, моё сердце — впервые с субботы — спотыкается.
Глава 25. Сердце
Если он придёт, он будет обещать. Он умеет. Он даст то, чего ты хочешь больше всего. Не проси. Ничего. Если нас к тому времени не будет — даже нас обратно. Особенно этого.
Удар. Пустота.
Я жду второго, как ждал всю жизнь, — а второго нет, и я проваливаюсь в эту пустоту, как нога в наст.
* * *
Хрустит под подошвами.
Наст держит меня секунду и ломается. Я стою по щиколотку в снегу. Холод лезет в кроссовки сквозь сетку, прямо к пальцам, и они поджимаются сами.
Мне холодно. Это как найти в кармане вещь, которую считал потерянной.
Ночь. Звёзд столько, сколько над городом не бывает, и все мелкие, колючие. Холм. Плита, колья, столб. Ленты висят на нём неподвижно: ветра нет. У подножия чернеет круг кострища, и дыма от него нет.
Людей нет. На снегу ни одного следа, кроме моих.
На краю плиты кто-то сидит.
Мальчик. Сидит на краю, свесив ноги, и не шевелится, как не шевелятся на морозе те, кто уже перестал мёрзнуть. Ступни босые, серые, и он их не поджимает. Выше пояса он голый, и поперёк груди слева у него шов — не нитки: края сошлись сами, криво, внахлёст: никто их не зашивал. Под швом выпирает угол.
Я знаю, что это.
Он не дышит. На морозе это видно сразу: у меня изо рта идёт пар, у него — нет.
Он поднимает голову.
Младше меня. Лет шестнадцать, может, меньше. Скулы обморожены до тёмных пятен, губы в трещинах, волосы смёрзлись прядями. Глаза спокойные. Злиться он, кажется, давно разучился.
Смотрит он не на меня. На мою руку.
У меня в правой руке сердце.
Здесь оно не сушёное. Тёмное, мокрое, и бьётся мне в ладонь ровно, удар в удар, как у здорового.
А слева под толстовкой — моё. Удар. Провал. Потом два, вразнобой.
Криво. Как раньше.
* * *
Мальчик говорит.
Я не знаю ни одного его слова. Язык не апин — гортаннее, половина звуков застревает у него в горле. И всё равно я понимаю — не слова, а то, что под ними. Так мама, наверное, понимала меня, пока я не умел говорить.
— Снег сошёл?
Это первое, что он спрашивает. Не кто я. Не откуда. Не что у меня в руке.
— Сошёл, — говорю я. — За три дня.
— А кони?
— Поднялись. Те, что ещё стояли.
— Дети?
— Жили.
— А она?
Кто — она, я не спрашиваю.
— Жива.
Он закрывает глаза, и плечи у него опускаются. Так опускаются плечи у родственников в коридоре реанимации, когда выходит врач и говорит «стабилен»: ещё ничего не кончилось, но можно выдохнуть.
Выдыхать ему нечем. Он всё равно пробует — грудь поднимается, а пара нет.
Он сидит здесь с того дня. Один, на этом холме, над погасшим костром. Он лёг, чтобы сошёл снег, и так и не узнал, сошёл ли.
Сколько это — «с того дня», я не знаю. Илона не сказала. Может, сама сбилась.
Он открывает глаза и смотрит на сердце.
— Это моё.
Не просьба. Он даже руки не протягивает. Как про шапку, которую кто-то по ошибке унёс с вешалки.
Я иду к плите.
Сзади, на склоне, хрустит наст.
* * *
Тот, кто поднимается, не проваливается. Наст под ним даже не скрипит, и следов за ним не остаётся.
Я узнаю его раньше, чем успеваю разглядеть. По тому, как он держит голову — чуть набок. Мама всегда смеялась, что я так стою, когда мне что-то объясняют.
Голый. Мои плечи, моё лицо.
Под правой ключицей — родинка.
Я его уже видел. Над своей кроватью, в ночь на понедельник, в метре над собой. Тогда он опустился на меня и ушёл внутрь.
Он останавливается в трёх шагах. От него ничем не пахнет. Совсем. У живого на морозе пахнет хотя бы изо рта — чаем, табаком, чем-нибудь. От него — ничем.
Он разглядывает меня, как вещь, за которую давно заплачено: пришёл забрать, и спешить некуда.
— Ты пришёл сам, — говорит он.
Голос мой. Так я звучу, когда читаю вслух билеты: ровно, ни на чём не задерживаясь, чтобы не сбиться.
И под этим голосом — ничего.
У мальчика под каждым словом было больше, чем в самом слове. Тут — как за нарисованной дверью: стена.
— Тело готово, — говорит он. — Мать растила. Отец кормил. Ты берёг. Хорошо берёг.
Мальчик на плите смотрит на него, наморщив лоб.
— Она попросила. Я дал. Что дал — то моё.
Хозяйское — хозяину. Он знает эту присказку. Ещё бы ему не знать: она про него.
Сердце у меня спотыкается. Пустота — длинная.
— Мешает, — говорит он, глядя мне на грудь. — Отдай его. И больно не будет. Никогда.
Никогда. Бегать за автобусом. Не считать ступеньки до третьего этажа. Не слышать маминого шёпота над запястьем — шептать будет не над чем. Я хотел этого с тех пор, как понял, что другим можно, а мне нет. Это хотение старое и моё. Он его не принёс. Он только достал его, как багром достают из проруби упавшее ведро, и держит передо мной, чтобы с него капало.
Дима в тетради попросил, чтобы ему больше не было больно. Через несколько дней у него не стало лица.
— Нет.
Он не спорит. Он не умеет спорить. Он слышит «нет» и переходит к следующему, как продавец, которому сказали, что пакет не нужен.
* * *
На языке — соль и молоко.
Горячо, густо, будто я только что отпил из маминой пиалы, пока она отвернулась к плите. Мамы нет пятый день. Это не она. Это он достаёт у меня из головы и кладёт мне же на язык.
— Воскресенье, — говорит он моим голосом. — Утро. Она обвела клетку в третий раз. Отец заточил карандаш. Встанешь к косяку — он проведёт черту. Выше прошлогодней.
Он ничего не показывает. Он называет — одно за другим, без выражения. И каждое слово попадает, куда целит, потому что всё это моё. Мамин календарь. Карандаш у папы за ухом. Косяк, который мама так и не отмыла.
— Скажи: чтоб вторника не было. Одно слово — «хочу». И не будет.
Колени у меня мягчеют.
Я хочу. Я хочу этого так, что в горле встаёт ком и не проглатывается, и если бы хотение можно было взвесить, оно потянуло бы больше, чем весь этот холм вместе с плитой и столбом.
«Чтоб его никогда не было», — сказал Олег. И стал тем, что в ту ночь увезли с нашей кухни в контейнере.
Что этот сделает из «чтоб вторника не было», я не знаю. Неделю без вторника? Родителей без того дня — и без всего, что было до него? Меня — без них? Он будет делать по словам. Слушать ему нечем.
А если бы и сделал как надо?
Мама спросила, может ли он, — и получила меня. Папа молчал восемнадцать лет, а во вторник решил не молчать. Они держали друг друга за горло, и каждый думал, что держит то, что меня убьёт. Роза резала себе руку, потому что через меня к ней пошли ответы. Олег стоял у фонаря, потому что я когда-то стоял за углом.
Всё это было. Вынь оттуда вторник — и я не знаю, что останется. И кто.
Ильич девятнадцать лет строгал пальцами воздух и ни о чём не просил. «Хочу. Но мне подачек не надо».
— Нет, — говорю я.
Соль уходит с языка. Остаётся кровь: щёку изнутри я, оказывается, прикусил.
* * *
— Тело моё, — говорит он. Так же ровно. Будто я ничего не сказал.
— Пусть. Тебя попросили — ты и сделал. — Голос у меня садится, я откашливаюсь. — А меня никто не делал. Я сам вырос.
— Вырос, — повторяет он. — Материно кончилось. Сам себе хозяин — значит, пришёл хозяин.
И шагает ко мне.
Отступить я не успеваю. Наст держит его и не держит меня. Он входит в меня прямо, в упор, — так входят к себе домой, не зажигая света. Стужа идёт через толстовку, через рёбра и оседает слева. На место.
Сердце встаёт.
Раз, — считаю я. Как считала мама.
Два.
Внутри он расправляется. Плечи в мои плечи. Пальцы в мои пальцы. Мне становится тесно в собственной коже, как в куртке, из которой вырос: рукава по локоть, и не вздохнуть.
Три. Четыре.
Четыре секунды длилась пауза, после которой меня в семь лет увезли с урока на скорой. Самой паузы я не помню. Помню ленту, которую мне потом дали подержать, и ровную линию на ней.
Пять.
Шесть.
Мне на грудь ложится ладонь.
Мальчик. Он слез с плиты — босиком на наст — и положил мне руку слева, поверх толстовки. И слушает. Как когда-то слушали его: ладонь на рёбрах, дыхание придержано. Только не для того, чтобы вынуть.
Семь.
Он тоже считает — на своём языке, и я понимаю каждое число.
Восемь.
Девять —
Оно ударяет само.
Никто его не запускал. Ни я, ни мальчик, ни тот, что внутри. Один удар, запоздалый, неловкий, — и сразу два подряд, сбиваясь, как человек, который проспал и бежит к автобусу, на ходу застёгивая куртку.
И тому, внутри, больше негде стоять.
Меня отпускает целиком, разом. Он снова в трёх шагах. По моему лицу у него проходит что-то, чему у него нет названия. Я знаю это выражение по фотографиям с физры: так я выгляжу, когда не понял задания.
— Занято, — говорит он.
Не мне. Просто вслух — как читают табличку на двери.
* * *
Мальчик убирает ладонь с моей груди и поворачивается к нему.
— Кто это?
Я мог бы сказать: никто. Чужой. Тот, кого звали. Мог бы соврать — он поверил бы, поверил же он мне про снег.
— То, что из тебя потом сделали, — говорю я.
Он переводит глаза с того на свои руки. На обмороженные пальцы. Снова на того — на моё лицо, мои плечи, пустой взгляд.
— Долго?
— Долго.
— Они просили?
— Всё время. Оно давало.
— Как?
— Как слышало.
Он кивает. Медленно, один раз.
Потом он протягивает руку. Ладонью вверх.
— Отдай.
И под этим словом — не «дай». Под ним — «хватит».
Я кладу сердце ему в ладонь.
* * *
Шов расходится у него легко, без крови: крови в нём давно нет. Он лезет внутрь, морщась — не от боли, а как морщатся, доставая что-то из-за батареи, — и вынимает камень.
Камень как камень. Тёмный, гладкий, речной. Он кладёт его рядом, на наст, и камень лежит, как лежат все камни.
Потом он пробует уложить сердце на место — одной рукой, неловко, и оно не ложится.
— Дай, — говорю я.
Сосуды пальцами не сошьёшь, я знаю. Это я знаю твёрже всего остального. Я просто держу края, пока он укладывает сердце туда, откуда его вынули. Держу, как держал бы, стоя вторым у стола, пока хирург не скажет «отпускай». Я всю жизнь хотел так стоять.
— Отпускай, — говорит он. На своём языке. Я понимаю.
Я отпускаю.
Края сходятся.
Пальцы — ему на шею, под челюсть. Бьётся. Он делает вдох — и под пальцами удары частят. Выдох — реже.
У меня с полуночи так не было.
У него есть.
Изо рта у него выходит пар.
Он подставляет под этот пар ладонь. Потом его бьёт дрожь, как мокрую собаку. Ему холодно. Он стучит зубами и смеётся — сипло, взахлёб.
Я оглядываюсь.
Тот не сдвинулся с места. Только родинки под ключицей у него уже нет. Потом нет ключиц — одна гладкая бледность, как на недопроявленном снимке. Потом нет лица. Моего лица.
Потом на насте никого.
Ушёл туда, откуда его позвали. Под всё. Больше его никто не зовёт.
Мальчик встаёт. Ноги его не держат, он хватается за край плиты. Выпрямляется. Смотрит вниз, с холма, туда, где чернеет кострище. Где она стояла.
— Илона, — зовёт Аяз.
Негромко. Как зовут из комнаты на кухню, когда знают, что там услышат.
Холм гаснет — не сразу, с краёв, как экран телефона, если на него долго не смотреть.
* * *
Земляной свод. Прямо надо мной свисает корень.
Я лежу на плите. Под ладонью — сердце. Сухое, лёгкое, холодное. Просто сушёное. Такое кладут под стекло в краеведческом музее и пишут на табличке век.
Под ним, под рёбрами, моё: удар, пустота, удар-удар.
Я сажусь.
Илона внизу, у подножия, на земле. Сидит на том самом месте, лицом туда, где когда-то горел огонь. Подтянула колени к подбородку. Первый раз я вижу, как она сидит, не держа спину.
— Он позвал, — говорит она.
Не мне.
* * *
Хор молчит. Не так, как час назад, затаившись, — так молчит квартира, из которой все уехали.
И я вижу их в последний раз. Их глазами.
Улица погребённой деревни. Крыльца, окна, наличник с людьми на коленях. Они больше не на коленях. Они ложатся — там, где стояли, на бок, подобрав под себя то, что у них вместо ног, как засыпают дети прямо на полу, не дойдя до кровати. И глаза у них закрываются. Одни. Другие. Десяток разом. С каждой закрытой парой я вижу меньше: улица меркнет, окно за окном.
Одни глаза — не внизу. Наверху, далеко, у реки. Там уже светает. Кто-то сидит на камне у брода, и перед ним вода, серая, с белым на перекате, и тот берег, и небо над лесом, розовое у самого края. Он хотел увидеть всё. Сейчас ему показывают реку на рассвете, и он смотрит на неё до последнего.
Потом закрываются и эти.
И ещё одно. Совсем далеко, в городе, в холоде и темноте. Смотреть ему нечем — оно только бьётся, маленькое. Потом ещё раз, реже.
Я знаю, кто это.
— Олег, — говорю я вслух. — Я тебя видел. Тогда, за школой. Я стоял за углом и всё видел.
Удар.
Потом нет.
* * *
Серое густеет.
Я моргаю — и не могу понять, моргнул ли. Темнота. Настоящая, подземная: открыты глаза или закрыты, разницы нет.
Зато я слышу, как дышит Илона.
За всю эту ночь я ни разу не слышал, как она дышит.
Я спускаюсь с холма на слух, на четвереньках, туда, где дыхание. Колени находят землю. Рука находит её плечо, потом ладонь. Она не отдёргивает. Кожа тёплая. Обычная.
Добираюсь до запястья.
Пульс.
Слабый, медленный, с перебоями — но есть. Сколько я её знаю, его не было.
— Какой он? — спрашивает она.
Голос у неё ниже, чем был, шершавый, будто со сна.
— Замёрз, — говорю я. — Про снег спросил.
Она смеётся. Коротко, в темноте. Я не думал, что она умеет.
— Про снег, — повторяет она. — Ну конечно.
Под пальцами — сорок в минуту. Меньше.
— Как вы жили? — спрашиваю я. — Столько.
Она молчит долго. Я считаю.
— Он лёг, чтобы я жила. — Пауза длиннее прежних. — Так его и услышали — одни слова: чтобы жила. А сколько жить, не сказано. — Пауза. — Пока есть он, есть и я.
— А теперь его нет, — говорю я.
— Теперь нет.
Тридцать. Пропуск.
Руки сами знают, что дальше: уложить на спину, запрокинуть голову, ладони на грудину, нажатия, два вдоха. На манекене я делал это столько раз, что считаю во сне. Сердце у неё теперь человеческое. Человеческое можно запустить. Я уже привстаю.
— Не надо, — говорит Илона.
— Я умею.
— Знаю. — Её пальцы находят мою руку и не отталкивают, просто ложатся сверху. — Я своё прожила. За двоих. Не держи. Я вот держала.
Семнадцать лет за меня решали, что мне можно, — мама, кардиолог, лестница. Из любви. Часто правильно. Всё равно — за меня.
Я сажусь обратно. Свободную ладонь прижимаю к земле, чтобы она не начала сама. Другой держу её руку — два пальца, как мама.
Двадцать. Потом не знаю сколько: между ударами дольше, чем я могу сосчитать, не сбившись.
— Аяз, — говорит она.
Не кричит. Зовёт — так же, как он звал её.
Удар.
Я считаю ещё минуту, как положено, прежде чем сказать это себе. Больше ударов нет.
Время смерти назвать не могу. Часов нет.
Я укладываю её на спину, прямо на землю. Возвращаюсь к плите, нащупываю на ней сердце и приношу ей. Складываю её руки на груди, одну на другую, и кладу его в ладони. Пальцы у неё ещё тёплые, и я сгибаю их вокруг него.
* * *
Дорогу наверх я не вижу. Я её помню — на этот раз своей памятью, а не его.
Вниз с холма. Проход. Доски — рука скользит по ним, по бороздам одного и того же слова. У самого пола пальцы проваливаются в ту, глубокую, детскую. Я задерживаю на ней руку, потом иду дальше.
Нога задевает что-то жестяное. Оно звякает и катится. Я нахожу его на ощупь: запаянная крышка, полоска пластыря. Папина «Проба № 4».
Ночью здесь брать было нельзя. Запрещать больше некому.
Я кладу банку в карман толстовки. На каждом шаге она бьёт меня по бедру.
Комната с запахом золы. Где-то в ней начинается долгий ход вниз, к церкви, — я его не ищу. Иду вдоль стены, пока рука не находит ступени пошире и пониже. Папины.
Я считаю. Одна. Две. Пять. Восемь.
Голова упирается в камень. Плита.
Поднять её мне не под силу. Шарю по ступеням — и под пальцами железо: лом, холодный, шершавый. Может, тот самый, что когда-то ушёл здесь в пустоту по рукоять. Я загоняю его в щель под край и налегаю всем весом. Камень сдвигается по краю провала — тяжело, со скрежетом, на ладонь, ещё на ладонь. В щель сочится свет. Настоящий, утренний, не то, которым я видел ночью. И запах — мокрая трава, вода.
Я вылезаю на свет. Солнце уже над ивняком. Внизу, по моему счёту, прошло часа два, не больше.
* * *
Круг пней, чёрных, в росе. На снимке из папиного конверта они стоят так же — девятнадцать лет назад, а до того неизвестно сколько. Плита, из-под которой я вылез, — длинная, с резьбой: человек лежит, раскинув руки, и на груди у него выбит круг, глубже всего остального, протёртый почти насквозь.
Церкви нет. Деревни нет. Они внизу, на дне тех ступеней, которые я ночью так и не досчитал.
За пнями, за ивняком, шумит река. Брод.
Утро. Воскресенье. Мне восемнадцать.
Я сажусь на плиту — прямо на круг, на выбитого в камне человека, — и меня начинает трясти.
Холодно. Толстовка отсырела, в кроссовках хлюпает, пальцы на руках не гнутся. Холодно так, как не было всю неделю, и я радуюсь этому холоду, как дурак.
Потом по одному возвращаются остальные.
Первой — Майя. В одном носке, на колее, в темноте. Дошла или нет. Ночью она мелькнула раз и пропала. Сейчас не уходит, и мне почему-то от этого легче.
Костя. Торт к двенадцати. Я не успею. Он будет злиться, потом перестанет, потом скажет «ну ты даёшь» и отрежет мне самый большой кусок, с надписью. Сабурова, наверное, уже в электричке — щёлкает ручкой и смотрит в окно на лес.
Я достаю из кармана папину банку. На свету пластырь жёлтый, в пятнах. Четвёрка — с хвостиком внизу. Папа всегда её так пишет. В первом классе я перенял у него этот хвостик, и учительница полгода исправляла мне его красной ручкой.
Пишет. Писал.
И тут меня догоняет вторник.
Не мыслью — телом. Горло сжимается так, что не вдохнуть, лицо само кривится, и я реву. Первый раз с того вечера. Некрасиво, в голос, со всхлипами, как в детском саду, когда за мной долго не приходили и я был уверен, что уже не придут. Мама. Папа. Их нет с вторника, и только сейчас мне есть чем это почувствовать.
Я реву, пока не кончаются силы. Потом просто сижу.
Потом нахожу пульс у себя на запястье.
Раз. Раз. Раз.
Пауза.
Я жду её. Первый раз в жизни — не боюсь, а жду.
Раз-раз.
— Мам, — говорю я. — Оно спотыкается.
Эпилог
Хороним их в пятницу, через десять дней после вторника. Раньше тела не отдавали: экспертиза.
Всё берёт на себя кафедра. Автобус, место, венки, поминки в столовой второго корпуса. Мне звонит замдекана и говорит, что мне ни о чём не надо думать. Я и не думаю. Я стою там, где меня ставят.
Жарко. Середина июня, на кладбище пахнет нагретой хвоей и краской — рядом кто-то красит оградку, и никто не просит его перестать.
Гробы открытые.
Папе в морге подровняли бороду. Коротко, аккуратно, по-парикмахерски. Он бы возмутился. Он бы сказал, что его сделали похожим на бухгалтера, и полез бы в ванную за ножницами — портить обратно.
Маме зачесали чёлку набок. Она так никогда не носила. У неё в проборе, у самого лба, белеет волос. Один. Выдернуть некому.
Я смотрю на этот волос, пока меня не трогают за локоть и не говорят, что пора.
* * *
Людей много. Студенты, которых я не знаю, и студенты, которых знаю, — те, что приходили к нам есть мамины позы, бурятские, по сотне за вечер, и спорить с папой до часу ночи. Кафедра. Соседи. Зоя Павловна с нижнего этажа, в чёрном платке, плачет больше всех.
Костя стоит справа от меня весь день и ни разу ничего не говорит. Так и надо. Костина мама стоит за ним, и у неё в сумке, я знаю, лежат таблетки от давления, вода и контейнер с котлетами — для меня. Она уже неделю кормит меня котлетами. Я их не ем. Она не обижается и назавтра делает новые.
Одна женщина с кафедры — пожилая, в сером костюме, с камеей на воротнике — трижды за день подходит ко мне и трижды останавливается в двух шагах. Кивает. Отходит. Я её помню смутно: Новый год на кафедре, мне лет девять, она дала мне мандарин и спросила, кем я буду. Я сказал — хирургом. Она сказала: «Правильно. Руки у тебя папины».
Сабурова стоит у ворот и к могиле не подходит.
* * *
Потом, когда все садятся в автобус, она подходит сама.
— Пять минут, — говорит она. — Потом отпущу.
Мы идём вдоль ограды. Ручка у неё другая, синяя, а щелчок тот же.
— По твоим родителям. — Она не смотрит на меня. — Версию, что был третий, сняли. Экспертизы все пришли, они сходятся. Дело будут прекращать — в связи со смертью. Это не быстро: бумаги, согласования. От тебя понадобится подпись, как от близкого родственника. Не сейчас. — Щелчок. — Нож и вещи пока у нас. Судить там некого.
— Я знаю.
— Знаешь. — Щелчок. — Зимин в розыске. Будет в розыске, пока не надоест.
Я молчу.
— Эта штука с вашей кухни, — говорит она медленнее. — Лаборатория держала её в холодильнике. Она… была активна. Всю неделю. Я не знаю, как это правильно называется, и лаборант не знает. В воскресенье утром перестала.
— На рассвете, — говорю я.
Она останавливается. Смотрит на меня долго, как в среду в больнице, когда я сказал ей, кто в толстовке.
— На рассвете, — повторяет она.
Потом говорит, глядя вперёд, что к среде от неё ничего не осталось. Распалась. В контейнере — толстовка и тёмная лужа. Лаборант так и написал: «утрата образца».
Про Каменку она рассказывает сама, по пунктам, как в рапорте. Три дома сгорели. Двое погибли при пожаре — хозяева, брат и его жена, опознали по зубам. Тела у них срослись. Эксперт пишет: сращение тканей от высокой температуры. Так не бывает, но другого слова у него нет. Один мужчина пропал, лес прочёсывали два дня, ничего. Женщина с порезанной головой в районной больнице, говорит, что сама не помнит. Остальные не помнят тоже, или делают вид. Приезжали из области, брали пробы воды и воздуха. Пишут, что заключение будет что-то вроде «массового психогенного расстройства».
— Правильные слова, — говорю я.
— Правильные, — соглашается она. — Мне тоже нравятся.
Потом, помолчав:
— Я в пятницу ночью звонила вашему участковому. Проверить, там ли ты. Он к Геннадию не пошёл — позвонил ему. Мне доложил: сидит, живой, куда он денется. В воскресенье восемнадцать — и не наша забота. А я подумала: и правда. Два дня.
Больше она к этому не возвращается.
Меня она нашла тогда, в воскресенье, в начале первого. Я шёл по колее от реки к посёлку, мокрый до пояса, с банкой из-под тушёнки в руке. Она остановила машину — служебную, взятую в Сосновке, — открыла мне дверь и за всю дорогу до города не задала ни одного вопроса. Только на заправке купила мне два хот-дога, и я съел оба, не жуя, а она смотрела в сторону.
— Сумку твою Геннадий мне отдал, — говорит она у ворот. — Атлас и конверт в машине, заберёшь. Тетрадь оставлю. Приобщу к тому делу, девятнадцатилетнему. Там пятеро без вести, а тут почерк одного из них. И банку твою я возила на анализ. Воздух. Сырость, плесень, радон в норме. Ничего.
— Её можно мне?
— Можно. — Она смотрит на меня поверх очков. — Ты теперь совершеннолетний. Опека к тебе не придёт. Квартиру распечатали. — Пауза. — Как ты там будешь?
— Пока у Кости.
— Это хорошо.
Она уходит к машине, потом оборачивается.
— С днём рождения, Ждан. Прошедшим.
* * *
У Кости я сплю на раскладушке между его кроватью и шкафом. Сплю — это громко сказано. Лежу. К четырём засыпаю, в шесть просыпаюсь, как будто кто-то позвал из кухни.
Никто не зовёт. Костина мама спит за стеной, Костя храпит, на кухне тикает газовая колонка.
Телефон мне купили новый, простой, и симку тоже — старый остался там, внизу. Контакты Костя вытащил из облака. Сразу после «Майя» там — «Мама». Потом «Папа».
Вечером я сижу в ванной на бортике и пишу: «Мам, я у Кости, не жди». Стираю. Это уже третий раз за неделю. Пальцы успевают раньше памяти. Как по привычке открывают холодильник, когда не голоден.
Торт Костя умял сам. В воскресенье, от нервов, почти целиком, и потом два дня хвастался этим всем, кто спрашивал, как я. «Нормально он. А я вот торт съел». Один кусок, правда, оставил, с буквами — «С днём». «Рождения» ушло первым.
Этот кусок я съел в понедельник ночью, стоя у открытого холодильника. Первое, что я съел сам, без уговоров. Крем отдавал луком из соседней кастрюли.
* * *
Майя звонит сама. Не знаю, откуда у неё номер. Потом понимаю: от Кости. Они, оказывается, созваниваются.
— Дошла я, — говорит она вместо «привет». — Ты ж спросить хотел.
— Хотел.
— Дошла. В одном носке. Батя меня у калитки поймал и держал, пока не рассвело. Не отпускал. Даже в туалет — стоял под дверью.
Молчит секунду.
— Апа говорит — ушёл. Я спрашиваю: кто? А она: сама знаешь. И всё, больше ни слова. Зато ест, а то неделю не ела.
Фёдор сидит на пепелище. Ему носят поесть, он берёт левой рукой, ест, благодарит. Ночует там же, под навесом, который ему сколотили мужики. Та женщина с ребёнком вернулась домой в воскресенье утром сама — дом у неё сгорел, а она пришла и села на крыльцо, которое уцелело.
— Кольку с Нинкой в одном гробу хоронили, — говорит Майя. — По-другому не вышло. Батя гроб делал. Сказал — первый раз такой широкий.
Ещё пауза.
— А руку ту батя выкапывал. Сабурова просила показать. Копал между бороздами, где ты сказал. Наволочку нашёл, пакет нашёл. А в нём — земля.
Внутри у меня ничего не вздрагивает. Просто очень хочется сесть, и я сажусь, прямо на пол в Костином коридоре.
— Приедешь? — спрашивает Майя. — Не сейчас. Когда-нибудь.
— Не знаю.
— Честно. Ладно. — Пауза. — Сапог мой так и не нашли.
* * *
Роза открывает глаза на восемнадцатый день после экзамена.
Мне звонит её мама, в шесть утра, и не может ничего сказать — только дышит в трубку, и я понимаю всё по этому дыханию раньше слов.
В палату пускают на десять минут. Роза лежит на высокой кровати, похудевшая, с отросшими у корней светлыми волосами — она красилась в тёмный, я и забыл. Губы в корочках, в углу рта — ссадина от трубки. Говорит она медленно, по слову, и после каждого отдыхает.
Левая рука у неё лежит поверх одеяла. От запястья до локтя — рубцы. Ровные, тонкие, свежие ещё, красноватые. Если смотреть долго, в них можно различить цифры. Я не смотрю долго.
— Доктор, — говорит она.
— Привет.
— Я… сдала?
Результаты пришли на прошлой неделе. Я проверил за неё на сайте, её мама продиктовала мне паспорт.
— Сто, — говорю я.
Она смотрит на меня. Потом на свою руку. Долго. Потом отворачивается к окну.
Я не знаю, что правильно сказать, и ничего не говорю.
Потом я делаю то, чего боялся все эти дни больше, чем всего, что было под землёй. Я беру её за руку. За правую — ту, что без рубцов. Своей правой, на ладони у которой с той ночи так и нет ни одной линии.
Ничего не происходит. Ни её глаз вместо моих, ни её боли у меня в запястье. Рука как рука — тёплая, слабая, сухая от больничного воздуха.
Во рту на секунду становится свежо, как от мятной жвачки.
Наверное, кажется. От нервов. Наверное.
Роза поворачивает голову обратно и сжимает мне пальцы. Слабо. Сама.
* * *
Аттестат мне отдают в учительской, без выпускного. Классная обнимает меня, долго, и пахнет от неё тем же лаком для волос, что и на каждой линейке, и от этого запаха мне хуже, чем от объятия.
Документы в медицинский подаю на следующей неделе. Здесь, в нашем городе. Москва — это был спор между двумя людьми, а спорить больше не с кем.
* * *
По субботам я езжу к ним один. В эту, в начале июля, — с аттестатом. Хочу им показать. Глупо. Я это понимаю в автобусе и всё равно не выхожу.
Земля на могиле просела и потемнела после дождей. Венки кто-то убрал, оставил цветы в банках — ромашки, гвоздики. Я сажусь на лавочку, которую поставила кафедра. Лавочка ещё пахнет морилкой.
Аттестат я держу на коленях.
Среди цветов, у таблички с их именами, что-то белеет. Прямоугольное.
Конверт. В прозрачном файле — от дождя. Так на кафедре всё хранят: папа даже квитанции за свет складывал в файлы.
Я наклоняюсь и беру его.
К файлу скрепкой приколота записка. Почерк мелкий, с наклоном назад.
«Ждан. Это от папы и мамы. Андрей Анатольевич отдал мне этот конверт на хранение давно, много лет назад, и просил передать тебе в твой день рождения, в руки. На похоронах я не смогла. Потом тебя уже не нашла: квартира пустая, твой номер не отвечает, на кафедре никто не знает, где ты живёшь. Зоя Павловна сказала, что видит тебя здесь каждую неделю. Прости, что не в руки. Л. С.»
Л. С. — Лидия Семёновна. Камея на воротнике, мандарин и «руки у тебя папины».
Конверт толстый, с загнутыми углами, бумага пожелтела по краям. На нём папиной рукой, крупно, с его хвостатой четвёркой в дате:
«Ждану. В день восемнадцатилетия. Не раньше. Эржана, это и тебя касается».
Я смеюсь. Громко, один, на кладбище, и женщина через две оградки оборачивается. «Эржана, это и тебя касается». Он ей не доверял. Правильно не доверял.
Внутри — сложенные вдвое листы в клетку, из тетради. И ещё один конверт, маленький, заклеенный. На нём мамой: «Андрею не открывать. Это Ждану».
Папа не открыл. Клей держится до сих пор.
* * *
Сначала — папины листы.
«Ждан, привет.
Тебе восемнадцать. Мне, значит, за пятьдесят, борода, наверное, уже вся седая, и я, наверное, по-прежнему каждый июнь грожусь уйти из университета. Не верь. Не уйду».
Не ушёл.
Я читаю медленно. Иногда одну строчку по нескольку раз, потому что глаза её пропускают, а я возвращаю.
Про скорую. Мне семь, лента у меня в руках, и я спрашиваю, почему линия на ней ровная. Мама говорит: «Сердце отдыхает». Этого я не помнил. Теперь помню. Её голос — как будто она говорит это не мне, а ленте.
Про экспедицию — сухо, по-папиному, цифрами, как в отчёте.
«Нас вывела женщина. Местная, наверное. Пришла ночью и сказала, что уходить надо сейчас. Босая — это я запомнил…»
Я опускаю лист на колени.
Он её искал. Хотел сказать спасибо. Никто её не знал.
Я знал. Я держал её за запястье, пока она не перестала.
«Я написал в отчёте: „массовое психогенное расстройство на фоне изоляции“. Это правильные слова. Я до сих пор за них держусь».
Сабурова у ворот: «Мне тоже нравятся». Я читаю эту строчку и улыбаюсь, и губы у меня дрожат, и я не знаю, чего во мне сейчас больше.
«Ждан — значит „долгожданный“».
«Ты перевязываешь всё, что плохо лежит… Я знаю, что ты уже сейчас никогда не проходишь мимо».
Я проходил. Один раз. За школой.
А один раз — нет. В ельнике, когда оно держало Майю за ногу.
Папа этого не узнает. Ни того, ни другого.
«Если к тому времени я сам тебе всё не расскажу, значит, струсил. Имей в виду: я собираюсь не струсить».
Во вторник ночью, в машине, он сказал в лобовое стекло: «Дома я тебе кое-что расскажу. Что бы ни говорила мама». Собирался. Не успел.
Не струсил, пап.
«P. S. Мама говорит, ты будешь выше меня. Судя по плечам — вряд ли. Но этот спор я проиграю с удовольствием».
Не выше. Сантиметра на три ниже. Спор он выиграл — проиграть с удовольствием не пришлось.
* * *
Мамин конверт я открываю ногтем, по краю, медленно, чтобы не порвать то, что внутри.
Один лист, исписанный с двух сторон. Почерк мелкий и прямой — такой, каким она подписывала мне дневник и тетради, каким писала имена учеников в клеточках календаря.
Я читаю про камень. Про ночь у реки. Про «может ли он» и про кровь с ладони.
Про то, как она решила меня спрятать. «Я выбрала нам город, где нет реки».
Я всегда думал, что у нас просто такой город.
«Прощения я попрошу за другое. За то, что молчу. За то, что не пускаю. За то, что не даю бегать. За тебя — не попрошу. Ты не ошибка, и я не буду делать вид, что жалею».
Каждый вечер — два пальца на запястье. «Пока оно спотыкается — ты мой».
Я кладу пальцы себе на запястье. Раз. Раз. Пустота. Раз-раз.
Твой, мам.
«Сегодня в скорой ты держал фельдшера за рукав и спрашивал, сколько у тебя ударов. Она сказала: хватит тебе. Ты сказал: надо точно. Ты весь в этом. Я не знаю, от кого у тебя это „надо точно“. Не от меня и не от папы. Своё».
Своё.
Потом — про то, что он придёт и будет обещать. «Не проси. Ничего». Эти строчки я читаю один раз и больше к ним не возвращаюсь.
Он обещал, мам. Кухню, воскресенье, папин карандаш.
Я не попросил.
Ветер переворачивает у меня на коленях аттестат в файле, и я прижимаю его ладонью, не глядя.
«Я не знаю, что будет, когда тебе исполнится восемнадцать. Я знаю, что было до. Этого у тебя никто не заберёт. Даже он».
Лавочка пахнет морилкой. На гвоздиках сидит муха. Через две оградки женщина поливает что-то из пластиковой бутылки. Я сижу, и у меня есть всё, что было до. Каждый вечер. Каждая петля на календаре. Гречка, которую грели два раза.
Последние строчки она написала крупнее, чем всё остальное. Будто хотела, чтобы их было видно издалека.
«Мне бы хватило и одного дня с тобой. А у меня было восемнадцать лет.
Всё будет хорошо. Не переживай за нас. Я ни о чём не жалею.
Мама».
От автора
Ну вот вы и здесь. Несколько вечеров, а может, и ночей вы отдали моему опусу, хотя могли бы посмотреть сериал. Спасибо, что выбрали Ждана.
По натуре я не люблю лить воду, если что-то не работает, лучше убрать или переписать, постоянно был в поисках непоколебимого и непогрешимого идеала, наверное, благодаря этому качеству я много лет ничего в публичную плоскость не выкладывал, ведь это очень страшно, как только текст покидает рабочий стол, он перестаёт быть идеей и обретает некое воплощение, которое, о ужас, видят другие люди, его можно осмыслить, понять или не понять, скипнуть, раскритиковать и много чего ещё. Это и пугает, но в то же время завораживает.
«Инициация» — мой первый большой роман, для меня он пропитан ностальгией по студенческим будням в Бурятии, когда передо мной были открыты все двери и окна (я в то время курил, не подумайте лишнего), а я разгонял идеи, наполнял отдельные события глубиной, в общем, делал всё, лишь бы не садиться за текст (ага, как современные рэперы, которые цензурят тексты своих песен). То дела минувшие, прошло несколько лет, и я дописываю послесловие к эпилогу, скажи мне кто, что этот момент настанет, я бы ответил, что скорее начнут блокировать интернет и все будут искать обходные… Ммм… да, плохой пример.
Как бы то ни было, вот он, готовый, законченный, не идеальный, а такой, какой должен быть, по крайней мере в моих глазах, и мне очень интересно знать, какой он для вас. Понравилось, не понравилось, что-то не сошлось, хочется поспорить с финалом (или вам, как моему логопеду, не нравится слог), пишите: temirkhan.beloglazov@mail.ru. Отвечу каждому, честно.
Большое рахмет/алгыс/баярлаа/сесе/спасибо!
Темирхан Белоглазов
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
