Инифинт

Пролог

…Это произошло четыре года назад. В стране закончилась гражданская война, дел у королевы было непочатый край, и какой-то лейтенант, испросивший аудиенции Её Величества, был не очень-то вовремя. Но этот лейтенант был частью победы: если бы не он, королевским войскам не пришло бы подкрепление от генерала Томсона — то самое подкрепление, благодаря которому победа стала возможной.

Этот офицер был направлен полковником Дэйком с письмом королевы к генералу. Когда лейтенант, доставив послание, возвращался назад, он был захвачен врагами в плен. Его пытали в крепости Ашкерот, но он не выдал место расположения королевских войск, и армии генерала удалось объединиться с ними. Освежённые подкреплением, войска атаковали крепость и освободили её, подчистую уничтожив всех захвативших её врагов. В одном из подземелий крепости чудом был найден ещё живой курьер. В числе прочих, отличившихся на этой войне, он был представлен к награде, которую должна была вручать героям сама королева. Офицер хотел увидеть Её Величество до церемонии награждения…

…Он вошёл в приёмный зал, слегка прихрамывая. Под наброшенным мундиром был гипсовый корсет, сковывающий движения. Пальцы рук были перебинтованы. Королева указала ему на кресло с высокой спинкой и присела напротив.

— Ваше Величество, — проговорил визитёр с отчаянием в голосе, — я не отниму у вас много времени. Я не хотел мешать, я знаю, что вам недосуг. Но мне сообщили, что меня хотят наградить, и я обязан сказать, что делать этого нельзя. Я — предатель…

***

…Их было трое: один — старый полковник с сухим безразличным лицом, второй — большой толстяк с бородой, в штатском, третий был какой-то мелкий, Умари толком его не рассмотрел. Полковник задавал вопросы, бородач флегматично и последовательно демонстрировал Умари способы, какими он умел причинять страшную боль, а мелкий помогал ему: подавал инструменты, поддерживал тело пленника и, при необходимости, приносил вёдра с водой. Полковник хотел знать численность королевского войска, его местоположение, состав вооружения и ещё кое-какие, известные Умари подробности.

Время расширилось, пределы его исчезли; боль заслонила собой всё. Свет перед глазами иногда мерк, но в лицо выплёскивали воду из ведра и возвращали в мучительную реальность. Полковник методично задавал одни и те же вопросы:

— Какова численность войска?

— Где оно расположено?..

И так далее. Он ожидал ответа, и поначалу Умари считал, что тот напрасно теряет время. Ведь каждому известно, что попавший в плен офицер королевской армии должен умереть молча. Но полковник, видимо, думал иначе, и убивать пленника не спешил. Было похоже, что в запасе у него — вечность: он сосредоточенно курил, устало наблюдал за действиями бородача и спрашивал, спрашивал… Время от времени палач толстыми окровавленными пальцами тоже брал со стола папиросы, поджигал их и затягивался, ненадолго оставляя Умари в покое, потом возвращался к своей жертве, и боль начиналась сызнова.

…И сознание пленного постепенно изменялось. В него, шипя, вползала мысль: «Ты знаешь, как это прекратить… Ты знаешь-шь-шь». Умари душил её, давил; эта проклятая мысль сотни раз подводила его к моменту, когда слова уже были готовы сорваться с языка, — и сотни раз остатками воли, остатками совести он боролся с искушением разом прекратить истязания, произнеся всего несколько слов. Но мысль выпускала щупальца, мёртвой хваткой впивалась в затуманенный болью мозг. И наступил, наконец, момент, когда эта тварь так разрослась, что вытеснила из головы всё, — и победила…

…После того, как полковник получил нужную ему информацию, мучители ушли, заперев за собой двери. Бородач предлагал прикончить пленника, но его командир пробурчал:

— Пока не надо, вдруг еще понадобится…

Рядом с Умари стояло ведро с водой. Он опустил туда разбитое лицо, напился воды и лёг на земляной пол. Он ощущал жжение внутри, и это была не жажда. Жгло так сильно, будто за грудиной полыхал костёр. Что он натворил, как он мог это сделать?.. Он понимал, что сейчас войско врага нападёт на остатки королевской армии. Он видел смерть товарищей, не ожидавших удара исподтишка, перевернутые палатки; слышал ржание раненых лошадей. Друзья погибали по его вине, и он был жив, и вынужден это сознавать. На свете не было возмездия, которого он бы не заслужил. Его минутная слабость погубила тысячи жизней. И что он купил этой ценой — несколько минут никчемного существования? Это страшное жжение в груди?..

О, если бы сказанные слова могли вновь стать несказанными! Умари был уже согласен, чтобы враги вернулись и продолжали: он бы стерпел. Теперь, когда эта подлая змея выползла из мозга, он выбирал физическую боль, только выбор уже был сделан.

Дверь подземелья отворилась, и Умари подумал, что палачи пришли по его душу, но вместо них на пороге почему-то возник его друг и сослуживец по имени Ильяс.

— Умари! — на красивом лице Ильяса отобразилось страдание. — О, Господи… Что они сделали с тобой?!..

Он крикнул кому-то в коридоре:

— Скорее сюда! Он здесь, он жив!..

…Ильяс теперь был также далёк, как и все, пришедшие затем: завернувшие его в плащ, донесшие его до повозки, доставившие его в госпиталь, сочувствовавшие, говорившие: «Молодец!» и «Держись!» и вопрошавшие врачей, будет ли он жив…

По вине Умари никто не погиб. О том, что он сломался, не знало ни одно живое существо. Предательство не оставило следа, — кроме потери самоуважения, отвращения к себе и невозможности смотреть друзьям в глаза. Раны затянулись, кости срослись, позор остался в сердце, мешая спать и выжигая внутренности.

Не в силах терпеть в одиночку, он решился рассказать правду навестившему его в госпитале Ильясу.

Госпиталь был устроен в чьем-то заброшенном особняке. Умари разрешили ходить, и друзья вышли прогуляться. Медленно брели они по саду: Умари опирался о трость, Ильяс, в новом мундире, выглядел подтянутым и свежим. Высокий и спокойный, он молча шёл рядом с Умари, хмурость друга принимая за последствие пережитого им ужаса и не стараясь развеять её ненужной болтовнёй.

Друзья присели на каменную скамью напротив клумбы. Тёплый ветер шевелил их волосы и цветы на клумбе: лиловые, бархатные, с глазками и мохнатые лёгкие иголочки розовых астр.

— Курт теперь майор, — сообщил Ильяс между прочим.

— Да что ты, — безэмоционально отозвался Умари, думающий о своём.

— Да, он же отличился во время штурма. Кстати, он собрался жениться.

— На ком? — машинально спросил Умари.

— Ты её не знаешь. Они познакомились на прошлой неделе, в таверне Януса. Кстати, Янус…

— Я тебе должен кое-что сказать, — решился, наконец, Умари. Но, едва он начал говорить, голос изменил ему, а сердце заколотилось о грудную клетку.

— Ты должен об этом знать… — продолжил он и вдруг почувствовал, что сказать не может. «Ничтожество!» — обругал он себя и заставил продолжить речь, но волнение было так сильно, что голос стал неестественным:

— Я всех вас предал.

Ильяс удивлённо обернулся к нему. Ветер откинул светлые волосы с его лба. Выражение лица было мягким и вопросительным. Умари справился с волнением и объяснил:

— Меня считают героем, но это не так. Я держался всего несколько часов, а потом… — он старался подобрать слова; сердце опять заколотилось о грудную клетку так сильно, что показалось: сейчас пробьет рёбра, — в общем, я им… всё рассказал.

Оба долго, в молчании, смотрели на клумбу с цветами.

— Я хотел сказать Дэйку. Но не успел. Он умер…

— Ты знаешь, Умари, — подумав, неуверенно произнес Ильяс, — я бы на твоем месте больше никому об этом не говорил. И я никому не скажу. Ну зачем? Кому будет легче, если в этом начнут копаться? Тем более, что свидетелей нет?

— Мне, — сказал Умари.

— Перестань. Тебе и так досталось. Я же видел, в каком ты был состоянии…

Ильяс не понимал… И Умари показалось, что друг втайне презирает его.

Он кивнул и принял решение.

***

… — Ваше Величество, — закончил визитёр, — я прошу вас отдать меня под суд.

— Я хотела бы уточнить один момент, лейтенант, — сказала королева. — Повторите, как звучал приказ, который передал вам полковник Дэйк?

— Я должен был доставить письмо генералу Томсону, Ваше Величество, и вернуться в отряд.

— Это не всё, что я просила передать, — заметила королева. — Курьер должен был отвезти моё письмо генералу, а затем вернуться. Дорога была очень опасна, и все это знали. Я приказала, чтобы, если курьер попадёт в плен по пути назад, он скрывал информацию до тех пор, пока армия Томсона не соединится с моей, а на это нужно было часов пять, максимум — шесть. После объединения армий, сведения, которые были известны курьеру, устаревали, и в дальнейшем молчании не было смысла… У меня нет причины отдавать вас под суд, лейтенант, — мягко сказала она, — мой приказ вы исполнили.

Королева внимательно следила за реакцией на свои слова. Глаза собеседника расширились.

— Если бы полковник был жив, он мог бы подтвердить сказанное мной, — добавила Её Величество. — Если Дэйк упустил из виду это важное обстоятельство, — проявим великодушие, простим ему: он был смертельно ранен во время штурма крепости, пусть земля ему будет пухом… Поправляйтесь, лейтенант, вы нужны мне здоровым. У нас с вами впереди еще много дел.

Её Величество поднялась, давая понять, что аудиенция окончена. Умари склонился к её руке, а когда поднял глаза, королева увидела, что взгляд визитёра просветлел и преисполнен глубокой благодарности…

***

Если бы ему не мешал гипсовый корсет, Умари упал бы к её ногам: он чувствовал, что недостоин даже стоять рядом с ней… Королева не могла знать о том, что полковник Дэйк скончался в госпитале, на соседней с Умари койке. Сказать ему правду Умари не успел, и Дэйк умер, уверенный, что его боец держался до конца…

Когда Умари шел к королеве на аудиенцию, он боялся, что она ответит ему примерно так:

— Сударь! Нам не до вас. Вы не хотите, чтобы вас наградили? Очень хорошо. Вы предатель? Отлично, давайте мы вас повесим. Чего вы, собственно, добиваетесь? Нам некогда возиться с вашими угрызениями совести. Только что закончилась война, страна разорена, — у нас есть дела поважнее, чем ваша отягощённая совесть, утерянная честь, растоптанная гордость, — и что там ещё, что вы сами себе устроили своим предательством!

Но она не только выслушала его и не упрекнула, — она сочинила красивую сказку, чтобы облегчить его душу. В ту ночь он, впервые за долгое время, уснул до полуночи, и спал без сновидений, и не проснулся на рассвете от кошмара; и жжение в груди почти утихло, наконец…

После тех страшных, сумрачных дней, когда война окончилась, разорвав на части его сердце, после тех дней, которые он провел в аду, наедине с собственной низостью, после всего, что понял и пережил практически в одночасье и что прибавило к его годам десятка на два больше, чем уверял календарь, — после всего этого он подал в отставку, навсегда покинул армию и пришёл во дворец: проситься на королевскую службу. Так он попал в Департамент…

ЧАСТЬ 1. Глава 1

Мама всем рассказывала, что петь Олеана начала раньше, чем говорить. Вероятно, так оно и было: сколько Олеана себя помнила, она пела всегда. В раннем детстве — в церкви, во время служб, потом — в кабачке «У Грина»: отца убили на войне, мама осталась с Олеаной и её маленьким братом, — пришлось зарабатывать деньги на жизнь.

Однажды какой-то хорошо одетый незнакомец, ужинавший в кабачке, поманил к себе Олеану и предложил подзаработать:

— Завтра в городском театре «Авэн» в честь праздника будет большой концерт. Я приглашаю тебя исполнить одну песню. Приходи к театру в полдень: тебя будет ждать мой пианист. Разучишь песню и сможешь отрепетировать. Я хорошо заплачу тебе…

…Мама уже дремала, когда дочь вернулась с работы.

— Меня пригласили завтра выступить в городском театре, — тихонько, чтобы не разбудить Симора, сообщила Олеана, развязывая шнурки утомивших ноги ботинок на высоких каблучках.

— Кто пригласил? — спросила мама, приподняв голову от подушки.

— Я его не знаю, он ужинал у нас. Может он — хозяин театра? Он обещал мне хорошо заплатить.

— О, городской театр!.. ты прославишься… Я была бы рада посмотреть на тебя на сцене, но Симора не с кем оставить, — откликнулась мама. — А что ты там будешь петь? Свою «Соло миа»?

— Я даже и не знаю — он мне не сказал… — задумчиво ответила дочь. Её тревожило, что выступать придётся без достаточного количества репетиций.

На следующий день у входа в городской театр Олеану встретили двое молодых людей: высокий, лохматый пианист по имени Идэн и элегантный, в костюме с бабочкой, конферансье. Последний проводил Олеану и музыканта в репетиционный зал. Идэн показал партнерше текст песни, которая называлась «О женщинах и мужчинах», и сыграл мелодию. Олеане песня не понравилась. Смысл слов сводился к тому, что дамам нужно заниматься детьми и кухней, а если они берутся за что-то другое — безнадежно уступают мужчинам. Текст был бледен, кустарно слеплен и для шутки неуклюж.

— Вот это надо петь? — спросила Олеана. — Вполне серьёзно?

— Петь надо вполне серьёзно, а в результате должно быть смешно, — сказал Идэн мрачно.

— Вряд ли получится смешно, — усомнилась девушка.

— Слушай, — сказал пианист, — за выступление заплатят! Чего тут рассуждать? Смешно — не смешно…

Девушка выучила слова наизусть; они с музыкантом долго репетировали, и, наконец, песня зазвучала.

Идэн проводил свою напарницу в гримерную. Костюмер выдал ей длинное голубое платье, очень нарядное, возможно даже слишком нарядное: большой кружевной воротник и пришитые везде, где только можно, блёстки, делали его слегка карикатурным. Постижёр подобрал для Олеаны белокурый парик с серебряным обручем вокруг головы и едва успел наложить девушке грим, как оказалось, что пора выходить на сцену.

— Неужели концерт уже начался? А как же генеральная репетиция? — удивлённо спросила Олеана у своего партнера, зашедшего за ней в гримёрку.

— А зачем тебе генеральная репетиция? — полюбопытствовал Идэн, заменивший перед выступлением свою, видавшую виды куртку на чёрный фрак и манишку.

— Мы же ни разу не пели со сцены! Такой большой зал… Услышат ли нас в задних рядах?!

— Не волнуйся. Услышат.

Артисты поднялись по лесенке, ведущей к кулисам, и вышли на сцену. Стоя за закрытым занавесом, они услышали, как ведущий объявил:

— Олеана Мэй и Идэн Ковард! Песня «О женщинах и мужчинах»!

Послышались аплодисменты. Занавес поднялся.

Олеана почти не видела лиц, но сознавала, что на неё смотрит огромное количество глаз. Как ни странно, она не очень волновалась: в кабачке «У Грина» Олеана привыкла выступать на публике; к тому же, в прокуренном обеденном зале она пела, стоя почти вплотную к слушателям, сейчас же зал был хоть и велик, но достаточно далёк.

Артисты поклонились. Им снова захлопали. Идэн уселся за рояль и заиграл вступление. Олеана начала петь.

Обычно после первых же нот она растворялась в своем исполнении настолько, что если бы рядом вдруг началась стрельба или с небес слетели бы ангелы, — она заметила бы это не сразу. Но, не проникнувшись словами песни, она, отстранённо контролируя звучание собственного голоса, — как если бы механически воспроизводила мелодию на флейте, — подобно раздувающему щёки уличному музыканту, выводящему жалобную «И сир я, и беден» и в то же время видящему летящие в его шляпу монеты, — одновременно могла наблюдать за происходящим вокруг неё.

А происходило нечто странное. Лица слушателей выражали непонимание и недоумение. В зале появился шум: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то стал пробираться к выходу… До девушки долетали негодующие возгласы об оскорблении Её Королевского Величества…

— Занавес! — вдруг закричал кто-то. — Опустите занавес!

Тяжёлые бархатные шторы скрыли сцену от зала, и тут же к артистам бросились вооруженные стражники. Испуганной Олеане не дали даже снять грим и переодеться. С головы её один из стражников сорвал белокурый парик, открыв её собственные, русые, тут же рассыпавшиеся по плечам волосы. Ей связали руки и увели со сцены. На улице её затолкали в повозку и увезли куда-то вместе с музыкантом, конферансье и большим количеством незнакомых Олеане, насмерть перепуганных людей.

Мрачное здание с решётками на окнах встретило Олеану. По длинным коридорам с глухими дверями её привели в каменную каморку и заперли. Олеана старалась объяснить себе происходящее, но понимала только одно: домой она сегодня не вернётся, и мама сойдёт с ума от волнения.

Девушка прилегла на железную койку… Может быть, то, что она пела, нельзя было петь? Она вспоминала слова песни: «Место женщин — у печи, им лучше делать калачи, а подписывать законы — привилегия мужчин…» Неужели кто-то мог усмотреть в этой фразе оскорбительный намёк на Её Королевское Величество? Это же шуточная песня!.. Из-за чего поднялся такой шум в зале? Почему её схватили?.. Олеана долго строила догадки, но не нашла ответа и, наконец, уснула, — прямо в голубом концертном платье и с остатками грима на лице.

Утром стражники разбудили её. На встревоженные вопросы и просьбы объяснить, что случилось, они не отвечали. Её привели в большой кабинет с деревянным столом, за которым сидел усатый, похожий на кота мужчина. Он был одет строго и официально. Два стражника встали у дверей. Олеану усадили посередине кабинета на железный стул, ножки которого были привинчены к полу.

— Я — Блэйк, дознаватель Секретного Департамента охраны Её Королевского Величества, — сказал ей мужчина с усами. — Ты должна отвечать на мои вопросы — правду и только правду.

В углу помещения, за маленьким столом с бумагой и чернильницей, сидел другой человек, готовясь записывать.

— Имя? — спросил Блэйк.

Олеана представилась.

— Возраст?

— Шестнадцать лет, — сказала Олеана. — Простите, господин Блэйк, вы не могли бы мне сказать, что случилось? Моя мама…

— Здесь вопросы задаю я, — заявил Блэйк довольно резко. — И не я тебе, а ты мне должна будешь ответить, что случилось. Дальше. Род занятий?

— Что? — не поняла Олеана.

— Чем ты занимаешься? — пояснил Блэйк.

— Я пою. В кабачке «У Грина».

— Каким образом вчера ты попала на сцену городского театра «Авэн»?

Олеана начала рассказывать по порядку: как её пригласил принять участие в концерте незнакомец в кабачке, как у театра её встретили музыкант и конферансье… Тут в кабинет вошёл человек в тёмном, наглухо застегнутом сюртуке и чёрных перчатках. Он холодно и пристально взглянул на Олеану. Блэйк представил его, как господина Умари, своего коллегу.

— Продолжайте, — бросил вошедший и присел сбоку у стола.

Олеана, которая уже было освоилась в разговоре с Блэйком, отчего-то смешалась при появлении его коллеги. Что-то в нём вызвало у неё безотчетную тревогу: как будто целое облако холода вошло с ним в кабинет. Она замолчала.

— Ну! — проговорил новопришедший.

У Олеаны почему-то стал заплетаться язык. Ей показалось, что она в чём-то провинилась. Может быть, ей не следовало петь вчера на сцене? Но ей обещали заплатить, ей нужны были деньги. Кажется, она не делала ничего плохого…

— Музыкант сыграл мелодию и дал мне разучить слова, — проговорила она.

— С её слов, это было уже в театре, — пояснил новопришедшему Блэйк.

— Уже в театре? — с насмешкой повторил господин Умари. — А музыкант уверяет, что даже не подозревал, что ты станешь исполнять на мотив государственного гимна этот крамольный бред!

«О, Господи, — подумала Олеана, — так вот что это была за мелодия…»

Новый государственный гимн Вэтландии появился на свет шесть лет назад, с приходом к власти королевы. Прежний гимн, посвящённый правителю-мужчине, девушка хорошо знала, а вот новый ей как-то ни разу не довелось услышать…

Теперь Олеана поняла, за что арестована: вчера в театре «Авэн», на глазах у сотен людей, она глумилась над главной песней страны!

— Давай-давай, продолжай, — с угрозой сказал господин в чёрных перчатках. — Что было дальше?

— Всё, — пролепетала Олеана. — Я вышла, стала петь… — и всё… Я думала, что это обычная песня…

— Ты не знакома с государственным гимном? — ледяным тоном спросил Умари.

— Нет, — виновато призналась Олеана.

— Приведите сюда музыканта, — приказал дознаватель стражникам.

Ввели длинного, растрёпанного и очень бледного Идэна.

— Кто сочинил текст, который пела вчера в театре вот эта девица? — в упор спросил его господин Умари.

— Я не знаю, господин дознаватель, я только играл… Я больше ничего не знаю, — заговорил Идэн сбивчиво.

— Играл гимн? — уточнил господин Умари, сверля его взглядом.

— Я не знал, что она будет петь эти ужасные стихи, — оправдывался Идэн.

— Вы с нею не репетировали? — поинтересовался господин Умари чрезвычайно язвительно.

Идэн смешался. Он не знал, что говорить.

— Вы с нею не репетировали? — настойчиво повторил господин Умари, от которого, очевидно, не так-то просто было отвязаться.

— Нет, — наконец выговорил Идэн.

— Так и вышли на сцену, без репетиций, и твоя партнёрша ни разу до этого не спела под твой аккомпанемент? — господин Умари никак не хотел оставить Идэна в покое. Тот неуверенно кивнул.

— Она сказала тебе: ты сыграешь гимн, а я его спою? Весь зал поднимется с мест? Люди будут подпевать нам? Так она сказала?! Да или нет?!

— Она сказала: сыграешь гимн, а я спою… — проговорил Идэн крайне неуверенно — очевидно, чувствуя подвох.

— И когда ты увидел на ней эту пародию на королевское платье — тоже ничего не заподозрил? — коварно спросил господин Умари. («Серебряный обруч на парике! Намёк на королевскую корону?! Как же я сразу этого не поняла?..» — пронеслось в голове у Олеаны.) — И когда услышал, что песня называется «О женщинах и мужчинах»? — продолжал господин Умари. — Самое подходящее название для гимна, да?!

Идэн понял, что попался в ловушку, и замолчал.

Умари переглянулся с Блэйком.

— Я ещё разберусь с тобой, — пообещал он пианисту. — Уведите этого, — приказал он стражникам. — И приведите сюда того, кто вёл концерт!

Конферансье тоже был очень бледен, ворот его рубашки был расстегнут, и бабочка отсутствовала. Господин Умари велел ему объяснить, каким образом номер Олеаны и Идэна попал в программу концерта. Тот не смог ответить ничего внятного.

— Кто утверждал программу? — спрашивал у него господин Умари.

— Управляющий театром «Авэн», — потерянно отвечал конферансье.

— Там был номер «О женщинах и мужчинах»?

— Был, — неуверенно отозвался конферансье.

Тогда господин Умари приказал принести протокол допроса управляющего театром и отчётливо зачитал вслух его показания о том, что номера с подобным названием в утверждённой им программе не было. Конферансье смешался.

— Отвечай, — грозно приказал ему господин Умари.

— Мне дали денег, чтобы я включил номер в программу без ведома управляющего… — признался конферансье дрожащим голосом.

— Кто?

— Вот она! — ведущий не глядя указал на Олеану.

— Я?!.. — тихонько спросила девушка. Глаза её сами собой округлились.

— Ты, ты, — с досадой подтвердил молодой человек.

— Кто она? Как её имя? Давно ты её знаешь? — спросил его Умари.

— Я её не знаю. Она пришла перед концертом ко мне в кабинет. Сказала, что она — артистка, хочет исполнить песню, чтобы прославиться на весь город. Я, конечно, хотел отправить её к управляющему, но она предложила мне сто шильдов…

Конферансье добавил, что не смог отказаться от таких денег и, нарушив правила, выпустил самозванку на сцену.

— Ты дала ему сто шильдов? — спросил Блэйк у Олеаны.

— Столько денег я никогда в руках не держала… — девушка продолжала изумлённо смотреть на обманщика-конферансье округлившимися глазами.

— Врёшь, — крикнул конферансье, обернувшись к ней. — Ты дала мне денег! Сто шильдов! Вспомни — у тебя ещё пудреница выпала из сумочки, когда ты их доставала!

Мог ли человек, не моргнув глазом, лгать так подробно? Олеана даже усомнилась на секунду, не было ли всего этого на самом деле? Может быть, он с кем-то её перепутал?..

— Какие разъяснения ты можешь дать по поводу сказанного? — спросили Олеану, когда конферансье увели.

Олеана честно постаралась объяснить, как всё было на самом деле. Она повторила, что текст песни ей дал музыкант, что она не узнала мелодию гимна, что конферансье солгал или ошибся: она не давала ему денег, да и быть у неё не могло такой суммы: семья её бедна, они еле сводят концы с концами… Но дознаватели были настроены скептически. Из всего, что слышали, они были готовы поверить только в одно: что гость кабачка «У Грина» не был выдумкой Олеаны. У девушки требовали назвать его имя: допрашивающие были уверены, что он хорошо ей знаком. Олеана сказала, что приняла его за хозяина театра. Её подняли на смех: владелец, как оказалось, был в отъезде, и по возвращении его ожидал «приятный сюрприз», — театру угрожало банкротство. После случившегося скандала посещаемость заведения неминуемо должна была упасть.

— А кто придумал нарядить тебя в это платье? Откуда у тебя парик? — полюбопытствовал Блэйк.

Олеана объяснила, что все это ей выдали в театре.

Тогда дознаватели приказали привести костюмера, а потом — гримера-постижёра. Костюмер — седой взъерошенный старичок — оглядел Олеану, не узнавая её, — или делая вид, что не узнает, — и заявил, что платье, которое на ней надето — не из коллекции театра «Авэн». Гример-постижёр сообщил, что белокурого парика с серебряным обручем он Олеане не выдавал, и грим она накладывала сама…

Вокруг несчастной узницы сплеталась какая-то сеть. Кому и зачем это было нужно? Почему все, с кем Олеана встречалась в театре, лгали, как будто они сговорились? Кто был этот таинственный незнакомец, который, казалось, не желал ей зла, приглашая её выступить? Неужели это ловушка? Неужели нет выхода, и никто в целом мире не придет ей на помощь?! Мама?.. Чем же может помочь мама…

— Что — крыть больше нечем? — ядовито спросил господин Умари, очевидно, увидев растерянность на её лице. — Тогда говори правду! На кого ты работаешь?!

Олеане показался издевательским тон дознавателя. Ей стало больно и обидно: ведь до сих пор она не сказала ни слова лжи!

— Ты будешь говорить, или нет? — нетерпеливо спросил Умари.

Олеана измученно посмотрела на него.

— Если ты собираешься молчать, ты об этом пожалеешь! — пригрозил дознаватель.

— Что я должна говорить? — жалобно пролепетала Олеана.

— Я задал вопрос! На кого ты работаешь?! Кто нанял тебя?!

— Он ужинал у нас в кабачке. Я не знаю, как его зовут…

— Он велел тебе выступить на сцене? Он поручил подкупить конферансье? Он дал тебе сто шильдов? Он приказал надеть этот балаганный костюм? Он подсунул тебе этот дурацкий текст?

В своих чёрных перчатках, с его пронизывающе холодным взглядом, господин Умари был похож на Люцифера. Олеана не могла больше спорить с ним. Допрос продолжался четвертый час. «Если я не соглашусь, конца этому не будет», — поняла Олеана и молча кивнула.

— Как его имя?

— Я не знаю. Он не представился…

— Он дал тебе текст?! — Умари повысил голос.

— Да.

— Он дал тебе платье?!

— Да.

— Он дал тебе сто шильдов?!

— Да…

— И он при этом НЕ ПРЕДСТАВИЛСЯ??!! — закричал на неё Умари так громко, что даже секретарь в углу вздрогнул. — Ты соображаешь, какой бред ты несешь?!

— Я не знаю, что я должна говорить… — прошептала Олеана. — Пожалуйста, перестаньте кричать… — попросила она и разрыдалась, как ребенок.

— Умари, давай сделаем перерыв, — осторожно предложил Блэйк. Олеана сквозь слёзы увидела неподдельное сочувствие на лице второго дознавателя.

— Уведите её, — недовольно сказал Умари.

Стражники отвели Олеану в камеру. Она вздрагивала от рыданий, из её глаз текли слёзы. Зачем же так кричать?.. Разве она виновата, что незнакомец не представился?..

Глава 2

Один из придворных Её Величества, кудрявый юноша по имени Фарли, попал на концерт в городском театре случайно: выдался свободный вечерок. Когда расфранчённый конферансье объявил выступление Олеаны, Фарли, сидевший в боковой ложе, не поверил своим ушам. Шансонетка Грина поёт на сцене «Авэн» — самого крупного городского театра? Что за чудеса?..

Фарли был знаком с этой юной исполнительницей. Большой ценитель музыки и выдержанных славийских вин, он частенько навещал кабачок «У Грина». Ему было известно, что отец Олеаны погиб на войне, а девушка кормит семью. Сопрано этой невысокой, худенькой, скромно одетой певички было божественно. Когда она пела, — казалось, для неё не существует ни окурков, ни грязи на полу, ни запаха жареного мяса из кухни: она парила над всем этим, как небесный ангел над земной суетой. Фарли не раз говорил Грину, хозяину кабачка, что его шансонетка создана для сцены и мировой славы, а не для развлечения пьяной публики. Кабатчик полностью разделял мнение Фарли, но, не желая терять барыш, разговоров таких старался не поддерживать. Грина можно было понять: благодаря юной певице кабачок его каждый вечер был полон…

…Когда возмущенная скандалом и сорванным концертом публика начала покидать зал, Фарли в задумчивости оставался на месте. Неужели Олеана — политическая заговорщица?.. Он вышел из зала одним из последних. Вечер всё равно был испорчен, и Фарли решил, по крайней мере, рассказать о произошедшем Грину, а заодно попытаться выяснить, каким образом оказалась втянутой в эту грязную историю безобидная шансонетка.

Хозяина кабачка Фарли нашёл в зале его заведения. В отличие от традиционных владельцев подобных злачных мест, выглядел Грин довольно аристократично. Он был высок ростом, худощав, носил усы, кольца на длинных пальцах жилистых рук. Впалые щёки были тщательно выбриты, от складок морщин пахло одеколоном. Он превосходно играл на гитаре и частенько аккомпанировал Олеане лично.

— Господин Фарли! — приветствовал он посетителя. — Рад вас видеть! А я сегодня без своей соловушки…

— Соловушка, похоже, попала в клетку, — с порога огорошил его Фарли.

— Господин Фарли, это недоразумение, — категорично покачал головой Грин, выслушав его рассказ. — Олеана не может быть связана с заговорщиками. Она ни с кем, кроме матери и брата, и не общается. Мне кажется, для неё не существует ничего, кроме музыки.

— Как она попала в театр?

— Тут с ней беседовал какой-то господин, из наших гостей. Олеана сказала, что он пригласил её выступить. Я не стал возражать, отпустил её.

— Ты разглядел этого господина? Кто это мог быть?

— Меня не было в зале. Его Том обслуживал.

Расспросили Тома, но тот господина не помнил.

— Как она могла согласиться исполнять что-либо на мотив гимна?

— До сих пор не могу в это поверить, — развёл руками Грин. Вдруг он спохватился:

— Но нужно же предупредить её мать!

Он оставил Фарли за столиком и пошел за госпожой Мэй, жившей на втором этаже здания. Худощавой женщине в тёмной кофте, с убранными назад волосами и узким, красивым, но рано постаревшим лицом, Фарли был представлен, как важный господин и знакомый Олеаны. Услышав о том, что случилось, госпожа Мэй разрыдалась.

— Её обманули! Она думала, что её пригласил спеть владелец театра! Он ей даже названия песни не сказал. Она очень переживала, что не сможет толком подготовиться… — госпожа Мэй закрыла лицо руками.

— Вы хотите сказать, что Олеане подсунули текст в последний момент, и она не знала, что поёт? С её безупречным слухом не могла узнать мелодию гимна?

— Она её, наверное, и не слышала ни разу… — прошептала госпожа Мэй.

Фарли задумался. Грин сидел, озадаченный. Госпожа Мэй тихо плакала.

— Что же теперь будет, господин Фарли? Что с ней сделают?

Раздумья Фарли были мрачными. Он знал, что политическими заговорщиками занимается Секретный Департамент охраны Её Королевского Величества — жутковатое ведомство, особенно неприятное впечатление на него всегда производил мрачный имидж господина Умари и холодность его манер. В то, что Олеану ввели в заблуждение, и она действовала неосознанно, конечно же, никто не поверит. Это означает: смертный приговор, казнь.

— Я пойду завтра в тюрьму! — воскликнула госпожа Мэй.

— Ни в коем случае, — возразил Фарли. — С вами там никто и разговаривать не станет, впрочем как и со мной. Знаете что, госпожа Мэй? Я готов помочь вам и Олеане, хотя это и нелегко. Завтра я поговорю с королевой. Кроме неё вашу дочь не спасёт никто.

Госпожа Мэй оторопела:

— С королевой?

Фарли улыбнулся.

— С королевой, — подтвердил он. — Я с ней немного знаком.

…Говоря «немного знаком», Фарли скромничал. Королеве Вэтландии Ильчиэлле он приходился, ни много ни мало, молочным братом.

Его отец, Мэлвил, был в своё время странствующим актером. Странствия свои он окончил при дворе, в должности шута Его Королевского Величества.

Шут при дворе короля Вэтландии не носил на голове колпака с бубенчиками, а в руках — палки с бычьим пузырем; Его Величество король Ильдар уважал Мэлвила и дорожил его мнением. Шут имел исключительное право входить в королевский кабинет без доклада, он мог давать королю советы и критиковать королевские решения… Матерью нашего героя была добрая Олетта, кормилица Ильчиэллы, первый сын которой — ровесник принцессы — умер во младенчестве.

Фарли вырос при дворе, — очаровательный кудрявый малыш был живой игрушкой для юной принцессы и её подруг. Во время гражданской войны и Олетта и Мэлвил погибли. Всю войну маленького молочного брата королевы прятали добрые люди, а после победы Фарли снова оказался во дворце: Её Величество пригласила осиротевшего приятеля детства в круг своих придворных…

***

Фарли проснулся, взглянул на часы и понял, что проспал. Он вскочил, ополоснулся прохладной водой, причесал густые вьющиеся волосы, надел поданный слугой утренний камзол и помчался в розовую гостиную.

Солнце весело пробивалось сквозь зелёные гирлянды плюща на высоком окне. Все маленькое общество, удостоенное чести разделять с королевой утреннюю трапезу: три ближайшие придворные дамы и два советника, — уже давно было в сборе. Во главе стола притворно хмурилась Её Величество.

— Ты опять опоздал, Фарли, — попеняла королева, когда он почтительно склонился к её руке.

— Простите, Ваше Величество, — кратко сказал Фарли. Он воздержался от объяснений или оправданий: склонив голову, молча проследовал на свое место, сделал знак налить ему кофе и принялся за пудинг.

Разговор за столом шёл о вчерашнем скандале в театре «Авэн». Фарли внимательно слушал, ожидая момента, когда ему лучше будет заговорить.

— Я думаю, эта парочка возмутителей спокойствия связана с иностранными врагами, — говорила одна из придворных дам.

— Может, это просто хулиганство? — предположил советник.

— Им дорого встанет такое хулиганство, — холодно заметил другой, — отставной генерал Ланс, — постукивая витой ложечкой по чашке.

— Не желал бы я сейчас быть на месте Гестора, — сказал первый советник, имея в виду владельца театра «Авэн».

— У него алиби, — сказала придворная дама. — Он был в отъезде.

— Это его не спасёт, — заявил генерал. — Его казнят вместе с заговорщиками.

— Ему вполне хватит того, что его театр закроют, — сказал первый советник.

Королева в задумчивости слушала мнения своих подчинённых.

— Отвратительно, должно быть, это смотрелось, — предположила придворная дама по имени Рея. Фарли её терпеть не мог за неделикатность и сварливый нрав, а она его — за острый язык и дружбу с королевой. — Говорят, девица была выряжена чудовищно.

— Я бы не стал так говорить, учитывая, что платье было скопировано с парадного наряда Её Величества, — неожиданно возразил Фарли.

Королева удивлённо перевела взгляд на своего молочного брата.

— Ты что, был вчера в театре?

Фарли утвердительно кивнул головой.

— Наш пострел везде поспел, — восхищенно воскликнула экзальтированная пожилая придворная дама по имени Клотильда.

— Я был в театре и хотел кое-что сказать по этому поводу, — осторожно начал Фарли. — Дело в том, Ваше Величество, что я знаю эту девушку…

— Насколько мне известно, вульгарная певичка из затрапезного кабака, — вставила ядовитая Рея.

— Вульгарной певичке едва исполнилось шестнадцать лет, — сказал Фарли. — Её зовут Олеана Мэй. У неё необыкновенно красивый голос. Я очень люблю её слушать. Вчера, после концерта, я поехал в кабачок «У Грина» и беседовал там с хозяином заведения и матерью Олеаны. Ваше Величество, эта девушка не виновата. Её обманули, пригласили выступить, даже не предупредив, что именно придётся исполнять.

— С кем только наш Фарли не водит знакомство, — брезгливо заметила госпожа Рея.

— Это его право, — холодно возразила ей королева. Придворная дама прикусила язык. Фарли, ободрённый поддержкой, продолжил:

— Ваше Величество, ведь вы знаете, что я чуть-чуть понимаю в музыке. Поверьте, эта девушка — самородок, алмаз. Я не преувеличиваю. Я давно собирался рассказать вам о ней, да все как-то к слову не приходилось.

— Как она могла петь со сцены городского театра крамолу, на мотив государственного гимна, да ещё в таком наряде? — возмущённо спросила госпожа Рея.

— Она не поняла, во что её втянули. Она никогда не согласилась бы выступить против власти Вашего Величества, — Фарли, игнорируя госпожу Рею, продолжал обращаться только к королеве.

— Она не понимала, что глумится над государственной святыней? — спросила королева.

— К сожалению, ей ни разу в жизни не доводилось слышать гимн.

— Она что, иностранка? — с иронией поинтересовалась Рея.

— Она — бедная девушка, одна кормит мать и маленького брата. Отец её погиб на войне. Ей некогда принимать участие в торжествах и народных гуляниях. А где ещё можно услышать гимн?

— Ну, это я даже не знаю, как назвать, — негодующе сказала Рея. — Стыд и позор для гражданина страны не знать родного гимна!

— Не буду спорить, — сказал Фарли. — Но это ещё не повод, чтобы отрубить гражданину голову.

— Ну, я думаю, дознаватели разберутся, — спокойно сказала королева, подводя итог разговору.

— Это Умари-то — разберётся? — возмутился Фарли. — Да он же и ласточку заставит признаться в том, что она — коршун!

— Фарли, я уже говорила тебе не раз, что ты несправедлив к Умари, — напомнила королева.

— Ваше Величество, ведь девушке никто не поверит! Если даже вы сомневаетесь в моих словах — кто же станет слушать Олеану в Департаменте охраны? Её казнят, или она сгниёт в тюрьме! Такой чудесный голос не должен пропасть! У нас не так много талантливых исполнителей, надо их беречь!

— К чему ты клонишь? — удивлённо спросила королева. — Ты хочешь, чтобы я вмешалась в расследование? Я не стану этого делать. Это выглядело бы, как недоверие к дознавателям.

— Тогда она погибла, — сказал Фарли с отчаянием. Он отодвинул чашку с кофе так, что кофе выплеснулся на скатерть, и уронил руки на колени.

— Что-то Фарли слишком большое участие принимает в этой девушке, — заметила неугомонная Рея. — Наверняка тут что-то амурное, — ехидно предположила она, косясь на Глорию, королевскую камеристку, которая в этот момент наливала Её Величеству сливки. Глория обернулась на слова придворной дамы, смутилась и покраснела.

— Госпожа Рея напрочь отказывает мне в бескорыстии! — возмущённо сказал Фарли. — Но не сомневаюсь, что Её Величество не столь невеликодушна. Мною движет чистая любовь: к искусству. Впрочем, наслаждение волшебным пением этой девушки не уступит амурному приключению. Поверите, Ваше Величество: однажды, когда Олеана пела «Соло миа», я вдруг почувствовал, что у меня на глазах слезы? У меня — представляете?

— В это сложно поверить, Фарли, — отозвалась королева.

— В это невозможно поверить, — фыркнула Рея.

— Если бы вы, Ваше Величество, услышали, как поёт эта девушка, вы бы поверили.

— Ну хорошо. Считай, что ты меня заинтриговал. И чего ты добиваешься?

— Ваше Величество, я очень прошу вас: пригласите Олеану Мэй сюда и попросите её спеть. У вас отпадут все сомнения в её невиновности.

— Заговорщицу, после крамольного выступления, освободить из тюрьмы и привезти во дворец, чтобы Её Королевское Величество слушала, как она поёт? Да это переходит все границы!.. — проворчала про себя Рея. Но королева не была столь категорична.

— Ты предлагаешь освободить её из-под стражи моей волей? — спросила она молочного брата.

— Да, — решительно сказал Фарли. — И если Ваше Величество скажет, что я был неправ, я тоже готов отправиться в тюрьму, — твердо заявил он, на секунду, однако, подумав, что же будет делать, если Олеана вдруг окажется не в голосе…

— Ну хорошо, — рассмеялась королева, — обещание твоё звучит смело, и, имей в виду, я запомнила, что ты сказал. Через час зайди ко мне в кабинет. Грант подготовит письмо, ты отвезёшь его в тюрьму. Я готова послушать твою знакомую. Заодно посмотрю на неё: откровенно говоря, мне самой интересно, кому надели мою корону…

Глава 3

Олеана долго плакала и никак не могла успокоиться. Потом затихла и только всхлипывала, вспоминая гневное лицо и резкий голос кричавшего на неё дознавателя. Ей принесли воды в железной кружке и ломоть хлеба; воду она выпила, а есть не могла. До неё постепенно доходил весь ужас произошедшего. Платье, надетое на ней, уже порядком измявшееся и потерявшее вид, напоминало о том, что из вполне симпатичной девочки, старшей сестры, маминой помощницы, дочери героя войны и шансонетки маленького кабачка чья-то чужая жестокая воля превратила Олеану в государственную преступницу.

Ведь она не хотела ничего дурного! Помыслы её были чисты, — а что в итоге?.. Её заперли в каменной каморке, на неё кричит дознаватель, её не выпустят больше на свободу, а будут судить и приговорят к смертной казни… Олеана разрыдалась снова. Она представила маму, Симора, Грина, постоянных гостей кабачка — её слушателей… Как хорошо было петь для них для всех… Как она любит петь! Неужели больше никогда не придется?.. Обидно умирать, когда не хотел никому причинять зла. Но её оговорили, и ей никто не верит…

Наплакавшись вдоволь, Олеана съела маленький кусочек хлеба, а потом прилегла на койку и задремала.

— Эй, просыпайся!

У изголовья стоял стражник. Олеана испуганно сжалась: ей приснился кошмар. Господин Умари, в чёрных перчатках, держал в руках пилу и готовился отпилить ей голову. Рядом с ним стоял господин, который пригласил её выступить. Большие глаза с нависшими верхними веками делали его похожим на рыбу. «Разве ты не знаешь, как меня зовут? — спрашивал он. — Зачем ты врала господину дознавателю?» «Я говорила правду… правду…» — плакала Олеана. Пила в руках господина Умари была живая, она извивалась, как змея, блестя своими зубцами, и это было особенно ужасно.

Осознав, что приснившийся кошмар не очень далёк от яви, Олеана обречённо села на койке и подняла глаза на стражника.

— Вставай, — сказал тот. — За тобой пришли.

— Кто? — решилась спросить Олеана.

— Господин в белом костюме, — сказал стражник. — В его сопровождении тебе надлежит сей же час явиться во дворец.

— Это палач? — спросила Олеана. — Меня должны казнить во дворце?

Стражник расхохотался:

— Казнить во дворце! Да кто ты такая, чтобы тебя казнили во дворце? Хватит болтать, пошли!

Олеана покорно поднялась и пошла за стражником. У дверей тюрьмы её поджидал молодой человек. Надетые на нём камзол, шляпа и бриджи, действительно, были белыми. Это был Фарли — частый гость кабачка «У Грина». Девушка знала, что он служит при дворе: то ли музыкантом, то ли артистом. Олеана обрадовалась было, увидев его, но тут же вспомнила, что она теперь — преступница, и Фарли, наверняка, знает об этом.

— Привет, Олеана, — Фарли улыбался и был прежним.

— Здравствуйте, — робко сказала Олеана. Она не знала, как следует себя вести, теперь — после случившегося.

— Передаю вам эту заключённую из рук в руки, — сказал стражник.

— Не упущу, — пообещал ему Фарли, взял Олеану за руку и повёл девушку за ворота тюрьмы.

Олеана шла, не очень понимая, что происходит. За воротами стояла белая карета, запряжённая четверкой нарядных лошадей. Фарли распахнул дверцу:

— Садись!

— В карету?! — Олеана пришла в крайнее изумление. Разве заключённых возят в белой карете?..

Фарли улыбнулся:

— Садись, и я всё тебе объясню…

…Предстоящая встреча с королевой повергла Олеану в страшное волнение. Спеть для Её Величества — что бы могло быть чудесней? Но, хоть Фарли и уверял, что убедил королеву в невиновности Олеаны, девушке было тревожно и мучительно сознавать, что ещё вчера, на сцене городского театра, она, в платье королевы и подобии короны на голове, распевала на мотив государственного гимна политические частушки.

Карета въехала в дворцовые ворота. Фарли раскрыл дверцу и помог Олеане выйти. Двое красавцев-стражников в расшитых золотом мундирах распахнули перед ними огромные парадные двери дворца.

Обилие зеркал и позолоты ослепило Олеану. Ноги её утопали в роскошных красных коврах, которыми были устланы полы. Фарли вёл девушку очень быстро, уверенно лавируя в сложной системе дворцовых залов и мимоходом раскланиваясь со встреченными придворными.

В большом зале, куда они пришли, стоял блестящий белый рояль и несколько рядов кресел.

— Садись, — сказал Фарли, — и жди. А лучше пока немного распойся. Вот тебе инструмент.

Он откинул крышку рояля и вышел, притворив за собой дверь с золоченой ручкой.

Олеана медленно подошла к роялю, нажала на клавишу «ля», потом на «до». Глубокие, сочные звуки наполнили зал. Девушка взяла голосом несколько нот. Акустика в зале была превосходной. «Неужели я, действительно, во дворце? Неужели я, правда, буду петь для королевы?» — подумала Олеана. Ей не верилось, казалось, что она в сказке или во сне.

Наконец дверь распахнулась. Среди вошедших в зал, кроме Фарли, было ещё трое мужчин: двое плотно сложенные, седовласые, с безупречной осанкой: один — в роскошном камзоле, второй — в парадной военной форме. Третий господин, во фраке, был высок и худощав. Остальные вошедшие были дамы: все в кружевах и жемчугах, в платьях изысканного покроя, с прическами, украшенными живыми цветами, с царственно прямыми спинами и безмятежно-холодными выражениями благородных лиц. Та, что возглавляла шествие, была прекраснее всех. В её белокурых волосах поблёскивала бриллиантами серебряная диадема.

Олеана замерла у рояля. Она не была готова к появлению столь величавой процессии. Бедная юная певичка казалась себе жалкой и неуклюжей, стеснялась своих растрёпанных волос и вымоченного слезами голубого платья, которое на фоне роскошных одежд выглядело линялой тряпкой, расшитой бутафорскими блестками.

— Ваше Величество, позвольте представить вам Олеану Мэй! — объявил Фарли.

Королева протянула девушке руку. Олеана, медля от смущения, подошла, склонилась к изящной, пахнущей восхитительными духами руке, украшенной одним единственным перстнем на среднем пальце, а потом собралась с духом и подняла глаза. Тёплый взгляд красивых карих глаз встретился с её испуганным взглядом.

— Ваше Величество, — пролепетала девушка, — простите меня! Я не знала…

— Не волнуйся, — отозвалась королева. — Сейчас мы все присядем, и ты спокойно расскажешь мне, что произошло.

Олеана, ободрённая ласковым тоном, начала — уже который раз за этот день! — рассказывать историю своего выступления.

Королева слушала девушку внимательно и спокойно. Сидевшие по сторонам от них придворные молчали с бесстрастными лицами, никак не выражая свое отношение к происходящему, как будто королева и её собеседница были в зале одни.

Когда рассказчица замолчала, Её Величество задумалась.

— А что зрители? — спросила она, наконец. — Они смеялись?

— Нет, — сказала Олеана.

(‒ …Ваше Величество, — шепнул на ухо своей подопечной сидевший сзади неё Фарли.)

— Нет, Ваше Величество, — поправилась девушка. — Они свистели.

Королева сочувственно посмотрела на неё.

— Неприятный дебют у тебя получился, — с пониманием сказала она. — Ты действительно никогда не слышала гимн?

Олеана глубоко и виновато вздохнула.

— Ну что же, я надеюсь, ты ещё услышишь его, и не раз, — сказала королева спокойно. — Скажи, если бы ты увидела человека, который пригласил тебя выступить, ты бы узнала его?

Олеана с готовностью кивнула.

— Хорошо, — резюмировала Её Величество. — Если ты ещё понадобишься, мы пригласим тебя, а сейчас ты свободна.

У Олеаны от радости закружилась голова. Наконец-то ей поверили! И кто?! Сама королева!..

— Кстати, — добавила Её Величество, — Фарли очень хвалил твой голос. Не споёшь ли ты нам что-нибудь?

— Конечно, Ваше Величество! — Олеану переполняло счастье. Фарли, подмигнув ей, сел за рояль.

— Что будем петь? — спросил он. — Предлагаю баркаролу. Вы не против, Ваше Величество?

— Полагаюсь на ваш с Олеаной выбор, — отозвалась королева.

Исполнительница встала со своего места и подошла ближе к роялю. Глаза придворных устремились на неё с холодным любопытством. Королева смотрела как-то загадочно, будто немного уйдя в себя. Фарли заиграл.

Свободная и счастливая, Олеана наслаждалась, растворяясь в песне лодочника. Голос её летел в распахнутые окна, за пределы дворцовых стен, в мир. Лодка плавно скользила в освещённую закатным солнцем морскую даль; вёсла гребцов поднимались и опускались; в темнеющем небе проявлялись тёплые звёзды… Олеана слышала весёлые голоса лодочников, резкие крики чаек, скрип уключин, плеск морских волн и ощущала солёные брызги на своем лице…

Лодка медленно растаяла, под ногами был паркет. Замер звук заключительного аккорда. Олеана взглянула на королеву: Её Величество заворожено улыбалась.

— Тебя поцеловал Бог… — сказала она исполнительнице очень серьёзно. — Да, Фарли, ты был прав, — обратилась королева к молодому человеку, очень довольному произведённым эффектом.

Придворные, словно выйдя из оцепенения, заговорили между собою тихо, но Олеана слышала в их речах одобрительные нотки и разобрала шёпотом произнесённое слово «Бельканто».

— Что вы скажете, господин концертмейстер? — обратилась королева к худощавому придворному во фраке.

«Ой… — подумала Олеана, — и концертмейстер королевского театра тоже слушал, как я пою!»

Тот важно кивнул головой:

— То, что мы слышали — это действительно чудо, Ваше Величество. Я готов обсудить со своими коллегами возможность пригласить исполнительницу в труппу королевского театра.

— Олеана, — спросила королева, — ты согласилась бы выступать во дворцовом театре?..

Юной певице вполне хватило бы того, что ей поверили и с миром отпустили домой… Но получить приглашение петь во дворцовом театре, — такое не могло привидеться Олеане в самом фантастическом сне…

Глава 4

Солнце сияло над плацем. Раздалась барабанная дробь. Полковник Дэйк приказал Умари выйти из строя.

Тот подошёл к полковнику твердыми шагами, хотя сердце его разрывалось на части.

— Смотрите все! — громогласно обратился полковник ко всему строю. — Смотрите на него! Он опозорил звание офицера и навсегда изгоняется из рядов королевской армии!

С этими словами полковник протянул руку к плечу Умари, с треском сорвал с него погон и бросил на землю. Потом с таким же хрустом отодрал погон от другого плеча.

— Вон! — крикнул Дэйк.

— Вон! — эхом откликнулся строй. — Вон отсюда!

Раздался свист и презрительные крики. Умари, медленно повернувшись, побрёл с плаца прочь, и комья мёрзлой земли полетели ему вслед. Они больно ударяли в спину. Оскорбительные выкрики не умолкали… В этот момент он обычно просыпался и с тоской осознавал, что снова видел этот сон.

В дверь осторожно постучали, и мелодичный голос госпожи Ави оповестил:

— Господин Умари, завтрак вас ждёт…

Квартирная хозяйка Умари, госпожа Ави, была замечательна двумя качествами: она была терпелива и ненавязчива. Возвращения постояльца за полночь никогда не вызывали у неё обычного для домовладельцев раздражения. Казалось, она отличает Умари среди остальных своих жильцов: её повариха приходила к семи, но госпоже Ави не составляло труда подняться в шесть, чтобы собственноручно приготовить для Умари кофе и — гордость своего кулинарного искусства — французский омлет. Бывало, что она составляла ему компанию за этим сумеречным утренним завтраком. Госпожа Ави восхитительно умела молчать. Она казалась легкой тенью и не пыталась отвлекать жильца от размышлений. Ни разу за те четыре года что он снимал у неё комнаты, она не задала ему дурацкого вопроса, зачем он надевает перчатки перед завтраком… Хозяйка не спрашивала никогда и ни о чём; коротенько информировала жильца: «Идет дождь», или: «Сегодня холодно», или: «Энди прислал великолепный сыр» и замолкала, задумчиво попивая из своей чашки и спокойно поглядывая на Умари красивыми серыми глазами. Для своих лет она сохранилась безупречно. Лицо было едва тронуто морщинками, белокурые волосы лежали аккуратно, жилетка крупной вязки и кружевная кофточка — неизменные атрибуты её имиджа — делали её уютной и домашней, в то же время придавая шарм. Энди, сын хозяйки, почти ровесник Умари, держал винодельческую артель в Славии и мог бы позволить матери существовать безбедно, не возясь со сдачей комнат внаем, но госпожа Ави считала, что труд придает её жизни смысл, а доходы не бывают лишними. Кроме Умари у неё было ещё несколько жильцов, но они обитали в нижнем этаже, он с ними не встречался. Впрочем, дома Умари бывал редко: даже ночевать зачастую приходилось на службе.

Он пил кофе, сосредоточенно размышляя о том, что случилось накануне.

Обстановка в столице казалась спокойной — вплоть до вчерашнего вечера. И вдруг — этот странный инцидент в городском театре… Чего добивались эти, неведомо откуда взявшиеся заговорщики? Какого результата можно было добиться, действуя подобным образом, — кроме большого скандала вокруг театра «Авэн» и смертного приговора для самих участников действа?.. Вот это было особенно интересно: что за добровольные смертники? Фанатики или же глупцы?..

… — Орти приготовил вам коня, — вывела Умари из размышлений госпожа Ави.

Он поехал в тюрьму. Работы был непочатый край. Первым, кого он вызвал к себе, был Торр — управляющий театром «Авэн».

Торр был необычайно молод для управляющего, приятен, элегантен: ночь, проведённая в камере без сна, никак не повлияла на безупречность его костюма. Растерянность и волнение были на красивом лице Торра, когда его привели на допрос. Умари быстро убедился, что управляющий не имел отношения к заговору. За ходом концерта Торр не наблюдал, целиком положившись на ведущего; во время действия он обсуждал в своем кабинете смету с финансистом. Произошедшее было ударом для управляющего: театр был оставлен владельцем на его попечение. Как теперь объясняться с господином Гестором, Торр не мог себе даже представить и, заранее видя себя безработным, а карьеру свою — загубленной, хмурил красивые брови и потерянно смотрел на Умари, даже не пытаясь оправдываться. Он отвечал за всё, и вот: случилось. Недосмотрел.

Пианиста Торр хорошо знал: того иногда приглашали в театр для сопровождения спектаклей; об исполнительнице никогда не слышал; конферансье доверял вполне и не мог понять, как тот посмел выпустить смутьянов на сцену.

Закончив с Торром, Умари присоединился к Блэйку, который уже начал допрос исполнительницы. Она произвела на Умари жалкое впечатление: измятое платье с тусклыми блестками, темные следы от грима под глазами, на щеках — полустертые румяна, лицо несчастное и очень детское. Ясно было, что девчонку наняли. Но что заставляло её так упорно скрывать имя своего нанимателя?.. Умари уже казалось, что подследственная готова раскрыть все карты, когда её притворная истерика вынудила Блэйка прервать допрос…

— Напрасно ты её отпустил, — заметил Умари напарнику, когда Олеану увели.

Блэйк в задумчивости теребил свой ус.

— Слушай, а если предположить, что она не врет?

— Не знает имени того, кто доверил ей такую сумму денег?

— Нет, если допустить, что она с самого начала говорила правду?

— Невинная девушка, которую все оклеветали?! Ты склонен поверить в такую чушь?!

— Ты посмотри на текст, — Блэйк протянул напарнику листочек, на котором были записаны слова недопетой Олеаной песни. — Вдумайся: если ты — шестнадцатилетняя девчушка, выступаешь в своем кабаке и политикой не интересуешься — ты разглядишь тут подтекст?

Умари взял листок и минуты две внимательно его изучал.

— Возможно, что не разгляжу, — признал он. — Но она — певица, у нее должен быть музыкальный слух. Как она могла мелодию не узнать?

— А вдруг и правда никогда не слышала?

— Ни разу в жизни?! Ни за что не поверю.

— Давай ещё раз поговорим с пианистом? — подумав, предложил Блэйк. — Расспроси его сам. Он врёт очень неумело, мы быстро выведем его на чистую воду…

— Расскажи-ка все сначала, — сказал Умари Идэну, когда того вновь привели к дознавателям. — Со всеми подробностями!

— Эта девица нашла меня в театре…

— Где именно нашла? Что ты делал в театре?

— Я должен был аккомпанировать участникам концерта. Она предложила ей тоже подыграть.

— Дословно: что она тебе сказала?

— «Выйдешь со мной на сцену и сыграешь гимн», — пробубнил Идэн.

— Где происходил разговор?

— В…м-м… — Идэн замялся, — …в репетиционном зале.

— Что ты там делал?

— Репетировал.

— Что именно репетировал?

— Танцевальный номер.

— С кем репетировал? С танцорами?

— Да…

— Мне надоело вытягивать из тебя по слову! Подробно рассказывай: что ты играл в момент, когда пришла девчонка, что делали танцоры, сколько их было? Что сказала девчонка, что ты ответил?

— Танцоров было двое. Я играл менуэт Клозелли, они танцевали. Она вошла и сказала: «Мне нужно с тобой поговорить». Я ответил: «Немного позже, я занят».

— Ты что, играл менуэт Клозелли и говорил одновременно?

— Нет, я остановился.

— И танцоры встали?

— Ну да…

— Они увидели, что к тебе пришли?

— Да.

— Имена танцоров? — спросил Умари.

Только тут Идэн понял, как страшно он сглупил.

— Быстрее! — сказал Умари.

— Я не знаю их имен, — вывернулся Идэн.

Умари вытащил из материалов дела программку концерта и протянул пианисту:

— В каком номере ты должен был играть? Покажи мне.

Идэн дрожащими руками взял программку. В его лице не было ни кровинки.

— Ну, показывай, показывай!

— Господин дознаватель, я….

— Ты наврал? — задушевно спросил Умари. — Тебя пригласил аккомпанировать Олеане Мэй кто-то другой? Не она сама?

Идэн, потупившись, молчал, понимая, что все пропало.

— Не она, а кто?! Если ты сейчас же не расскажешь правду, тебе и в страшном сне не снилось то, что я с тобой сделаю!! — Умари, казалось, был готов растерзать подследственного.

— Господин дознаватель, я не виноват! — в ужасе взмолился разоблаченный пианист. — Меня пригласил играть Эрик…

— Конферансье?!!

— Да…

Оказалось, давний приятель Идэна, Эрик, предложил ему за хорошую плату сыграть в пресловутом номере. Эрик уверял, что аккомпаниатору в данном случае ничего не угрожает, за все будет отвечать артистка.

— А откуда взялась артистка?

— Я не знаю, не видел её никогда раньше…

— Она — знакомая Эрика?

— Н-не знаю… Как будто бы — нет.

— А поточнее?!

— Когда мы с Эриком встречали её у театра, мне показалось, что они не знакомы. Но может быть я ошибся.

— Что Эрик говорил тебе о ней?

— Что поёт в каком-то кабаке… Больше ничего не говорил.

— А как Эрик объяснил, зачем ему всё это понадобилось?

— Он сказал: его знакомый заплатит мне и ему за это хорошие деньги. Больше ничего не объяснил…

— Кто он, этот знакомый? Как он выглядит? Ты видел его?

— Нет, никогда…

— Что Эрик рассказывал тебе о нём?

— Ничего. Честное слово, господин дознаватель! Ничего не рассказывал…

— Женщин теперь допрашиваешь сам, — сказал Умари напарнику, когда Идэна увели. — Я к этому явно не способен.

— Да ладно тебе… Женщина женщине рознь, — отозвался Блэйк, удовлетворённый, но великодушно не желавший торжествовать в открытую. — Кстати, есть еще версия, что девчонка и конферансье — сообщники…

— Он нам сейчас об этом расскажет, — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, пообещал Умари. — И назовёт имя своего таинственного знакомого, который платит большие деньги за подобные выступления…

…Стражники, отправленные за конферансье, вернулись назад без подозреваемого. Вид у них был ошарашенный.

— Господин Умари… — проговорил один из них, запинаясь.

— Ну?

— …Кажется, он умер, — сообщил стражник.

— Что значит: «кажется, умер»?! — Умари приподнялся в изумлении.

— Он лежит на полу, скрюченный, без движения, не дышит… и какой-то флакон у него в руках… И пахнет там… как-то странно…

— Какой флакон? Откуда у него флакон?!

Стражники развели руками.

— Я вас спрашиваю: откуда у него флакон?!

— Господин Умари, — жалобно сказал один из стражников, — он маленький, флакончик…

— И что с того, что маленький?!

— Возможно, при обыске его не нашли, — пролепетал стражник.

— Вы хотя бы врача вызвали?!

— Да, Стефан за ним побежал.

— Пойдем туда, скорее, — обратился Умари к Блэйку.

Дознаватели бросились в камеру, взволнованные стражники следовали за ними.

Несчастный конферансье, в своем, когда-то нарядном фраке и расстегнутой на груди рубашке, скорчившись, лежал на полу возле койки. В одной, судорожно сжатой руке его был маленький флакончик, в другой — крышка. В камере стоял необычный резкий запах.

Умари решительно подошел к умершему, взглянул ему в лицо и быстро вытащил из его пальцев флакон и крышку. Стараясь не дышать, он плотно закупорил флакон, отбросил его сторону и крикнул стражникам:

— Откройте окно и унесите отсюда тело! Двери запереть! Никого сюда не впускать!

— Осмотрите труп и установите причину смерти, — сказал он, выходя, подоспевшему тюремному врачу. — Но не в камере: тут яд в воздухе…

Он договорил с трудом: врач раздваивался перед глазами, голос не повиновался и был слышен как будто со стороны…

— Ты какой-то бледный. Иди на улицу, продышись, — посоветовал напарнику Блэйк, всё это время предусмотрительно остававшийся в коридоре.

— Господин Умари, — сказал испуганный врач, — пойдемте со мной! Это не шутки…

Умари отрицательно покачал головой: он хотел выйти на свежий воздух. Пошатываясь, он добрался до тюремных ворот и побрел по улице. Чирикали воробьи, день был ветреный. Пелена перед глазами потихоньку расходилась, предметы перестали двоиться. Умари вдыхал чистый воздух и удивлялся: «Такой маленький флакон — и сколько же в нём этой отравы?!..» Он немного посидел на скамье в ближайшем парке; окончательно придя в себя, он поднялся на ноги и отправился назад.

По дороге Умари решил заглянуть в аптеку.

— Чем могу быть полезен? — поклонился аптекарь.

— Вы знаете всё о ядах? Какой яд убивает, когда пары его попадают в легкие? У него сладковатый запах, как у гнилых яблок, и даже небольшая доза его смертельна?

Аптекарь задумался, глядя на свои полки. Умари тоже внимательно смотрел на его запасы и вдруг воскликнул:

— Вот он, этот яд!

— Нет, — сказал аптекарь, — здесь простая нюхательная соль. А то, о чем вы рассказываете, очень похоже на мортал-бене. Я слышал о таком яде, но у меня его нет.

— Продайте мне нюхательную соль, — сказал Умари. Он взял у аптекаря флакончик — точь-в-точь такой, как тот, что был в руках у конферансье, — и вышел. Зачем ему нужен был этот флакон, он не знал, но чувствовал, что может пригодиться.

Вдруг внезапная мысль обдала его мгновенным холодом и заставила едва ли не бегом броситься обратно в тюрьму: а что, если такой флакончик был не только у конферансье?!..

Подходя к воротам тюрьмы, Умари увидел удаляющуюся белую карету Фарли. Блэйк огорошил напарника неожиданным известием: Олеану увезли в королевский дворец. В бумаге, которую показал ему Блэйк, Умари прочёл:

«Арестованную за участие в заговоре против королевской власти Олеану Мэй освободить из-под стражи и доставить во дворец в сопровождении Фарли. Её дальнейшая судьба будет решена мной. Королева Вэтландии Ильчиэлла, 31 мая **26 года».

— Пожалуй, стоило тебе всё же быть повежливей с девчонкой, — заметил Блэйк.

— «Освободить из под стражи и доставить во дворец в сопровождении Фарли…» — медленно перечитал Умари вслух. — Но причем тут Фарли? Ты говорил с ним?

— Станет он, как же, беседовать со мной. Он, якобы, очень спешил. Стражник, который её провожал, сказал, что Фарли кажется с ней знаком…

Умари несколько минут, сильно помрачнев, глядел на подпись королевы.

— Да не расстраивайся ты так, — сказал ему Блэйк. — В конце концов, ничего страшного не произошло. Мы не успели сделать этой певичке ничего плохого…

— А какие новости о смерти конферансье? Что выяснил этот эскулап?

— Определил в качестве причины смерти удушье. Похоже, флакон с ядом действительно не нашли при обыске. Самоубийство.

— Как можно было обыскать задержанного и не найти флакон с ядом? — с досадой проговорил Умари. — Кто производил обыск? Выгнать их из Департамента ко всем чертям!

— Право же, что ты разбушевался? Флакончик и вправду маленький. Решили, что лекарство какое-нибудь…

— Лекарство? В его-то возрасте?! Он что, старик восьмидесятилетний — таскать с собой лекарство?

Блэйк усмехнулся.

— Ты явно раздосадован визитом сына королевского шута и освобождением певички без твоего ведома.

— Ничего похожего, — хмуро сказал Умари. — Однако, ничто в этом конферансье не предвещало самоубийцу, вот что меня занимает. Бойкий, красноречивый лгун… И зачем ему было умирать — ведь он не знал, что пианист раскололся?

— В этом ты прав, — согласился Блэйк. — Может, боялся повторного допроса? Не выдержал — нервы сдали?

— Или не знал, что во флаконе яд?

— Как такое может быть?

— Посмотри, как выгодна его гибель тому, чьё имя он не сможет нам теперь назвать…

— И что, по твоему, этот кто-то дал Эрику флакон, а потом, на расстоянии, внушил мысль открыть его?

— Может, записка какая-нибудь при нём была?

— Ну уж записку-то нашли бы…

— Флакона не нашли, а записку — нашли бы?

— Да не было при нем записок — куда бы она делась, съел он её, что ли?..

В этот момент спор дознавателей прервал вошедший стражник, доложивший о приезде владельца театра «Авэн».

Господин Гестор был высок, дороден, хмур. Нелегко было философски воспринять грозившее театру разорение. Хозяин театра сидел перед дознавателями, как понурая гора, не в силах даже предположить, кто постарался так навредить ему.

— Враги? Конкуренты? — спрашивал Умари.

Владелец только отрицательно покачал головой:

— Нет, конкуренты так рисковать не будут. Они тоже жить хотят…

— Расскажите об этом вашем конферансье. Откуда он родом? Где учился? Давно ли в театре?

Оказалось, Эрик служил в театре «Авэн» уже два года: молодой актёр на вторых ролях.

— Он сильно изменился с тех пор, как вернулся с гастролей из Люберии, — заметил вдруг господин Гестор. — Он был открытым, общительным парнем, а стал каким-то загадочным, высокомерным. Я уже подумывал, не пора ли взять на его место кого-нибудь другого.

— Так может, он узнал о ваших планах и решил отомстить вам за них? — предположил Умари.

— Вряд ли, — поморщился владелец театра. — Чтобы такое выдумать и организовать самому, он был слабоват…

— С кем он общался в театре — может быть, дружил?

Владелец задумался.

— Он долго крутил любовь с одной моей актрисой. Они расстались как раз после люберийских гастролей…

…Её звали Майя. Кудрявая худенькая девушка изо всех сил старалась держаться достойно, хотя хлюпала носом, когда говорила про Эрика. До ссоры они жили вместе, в домике недалеко от театра, потом конферансье переехал к брату, державшему сапожную мастерскую. Снимать комнату в одиночку девушке было дороговато, но уезжать к родителям в Коразон она не хотела и поэтому, едва сводя концы с концами, осталась жить на прежнем месте.

— Из-за чего вы расстались?

Майя вздохнула.

— Мы поссорились во время последних гастролей… — призналась она.

— Расскажите.

…После первого спектакля местные власти города Валион — столицы Люберии, где гастролировала труппа, — устроили артистам весёлый ужин в одном из ресторанов. Эрик познакомился там с человеком по имени Джюс.

Кто он такой, этот Джюс, Майя так и не поняла. То ли меценат, то ли родственник губернатора… Высокий, представительный, богато одетый, волосы тёмные с проседью, речь мягкая, голос глуховатый. По-вэтландски он говорил практически без акцента. О чём они беседовали с Эриком, Майя не слышала, но после этой беседы приятель девушки стал какой-то странный: он почти ничего не пил и не ел, но был необычайно весел, его переполняли эмоции.

— Чего хотел от тебя этот тип? — спросила Майя.

Приятель объяснил, что ему предложили ангажемент в люберийском театре.

— А как же я? — испугалась Майя.

— Я спросил о тебе, но для актрисы у них места нет, — заявил Эрик небрежно.

Майя очень обиделась и дулась на приятеля всю неделю гастролей.

Перед отъездом на родину Эрик вдруг куда-то исчез, а вернувшись, сообщил, что отказался от ангажемента и едет домой. Эрик был бодр и весел и, казалось, ничуть не разочарован.

— Ты что, не рада? — спросил он подружку.

— Я убедилась, что тебе на меня наплевать, — заявила ему девушка, не желая мириться.

— Он не объяснил, почему отказался от ангажемента? — уточнил Умари.

— Нет, — всхлипнула Майя. — Во всяком случае — не из-за меня…

… — Ну что, поеду я к брату-сапожнику? — предложил Умари, когда растравленную воспоминаниями о предательстве возлюбленного Майю отпустили.

Но ехать не пришлось: брат конферансье пришёл сам; видимо, кто-то успел сообщить ему, что Эрик арестован. Он был суров и скуп на слова. Известие о гибели брата, конечно, потрясло его, но не вызвало ни слез, ни особой скорби.

— Жалко мать, — только и сказал он.

У сапожника была большая семья, и переезд брата после ссоры с возлюбленной был им в тягость. Правда, Эрик обещал, что стеснит семейство ненадолго.

— Он сказал, что в скором времени уезжает в Люберию. Ему там ангажемент предложили. И жилье обещали.

— Когда он собирался покинуть ваш дом?

— Да вот, буквально на днях. Сегодня вторник… он сказал, что в четверг уже точно уедет, и мы будем жить спокойно…

… — Значит, от ангажемента он всё же не отказался, — пробормотал Умари, когда хмурый брат Эрика ушёл. — Надо полагать, ангажемент ему обещали в награду за то, что он впихнёт в праздничный концерт этот скандальный номер… Дальше по плану заговорщиков он покидал страну, и всё…

— Но так как покинуть страну не удалось, ему внушили мысль отравиться, — иронично продолжил Блэйк.

— Почти уверен, что флакончиком его снабдил загадочный Джюс, — задумчиво произнес Умари. — Вот только что он ему при этом сказал?..

— Слушай, тебе описание этого Джюса ничего не напоминает?

— Певичка описывала своего нанимателя примерно так же. Это он, без сомнений. Приехал сюда из Люберии, чтобы проследить за ходом концерта, а заодно нашёл исполнительницу в кабаке… Вот только — зачем? Для чего всё это было задумано?.. Хорошо, допустим, цель наших врагов — посеять в Вэтландии смуту… Но тогда театра «Авэн» им будет маловато…

— Считаешь, что следует ожидать повторения этого безобразия в других театрах?

— Да, но, конечно, — в крупных. «Каскад» в Коразоне… Или музыкальный зал во Фрилэнде.

— «Фрилэнд-опера»?

— Конечно, там же две тысячи мест! Представь, какая будет шумиха, если провернуть там подобную штуку… Надо ехать туда.

— Во Фрилэнд? Или в Коразон?

— Так как провокация возможна и там и там, предлагаю разделиться. Я — в Коразон, ты — во Фрилэнд или наоборот. Передать приметы Джюса во все гостиницы и посмотреть афиши местных театров. Гала-концерты — самое вероятное… Наверняка, Джюс был среди зрителей в «Авэн», он точно будет в зале, только вот как опознать его?

— Можно взять с собой тех, кто точно знает, как он выглядит… Таких у нас двое. Подружка конферансье… ну, и наша певичка.

Стражники уже доложили дознавателям, что королева отпустила Олеану на свободу и даже собиралась пригласить исполнительницу в труппу королевского театра.

— Одно другому не мешает, — возразил Блэйк напарнику, который напомнил ему об этом. — Певичка нужна нам, как свидетельница, Её Величество возражать не будет. Один из нас возьмет с собой Майю, второй — Олеану. Я поеду в Коразон — у меня там есть, где остановиться…

— Я беру с собой Майю, — сказал Умари.

— Нет, ты берёшь певичку, — ехидно возразил Блэйк.

— Сомнительно, что со мной она согласится поехать, — заметил Умари спокойно.

— А куда она денется? Поедет как миленькая. Отправь ей официальный вызов, и все дела. У Майи родители в Коразоне, она у них может остановиться, — пояснил свой выбор Блэйк. — А у меня там племянники живут. Поэтому я еду в Коразон и беру Майю. А ты едешь во Фрилэнд и останавливаешься у сестры.

— А певичка?

— В гостиницу поселишь.

«Вызов, конечно, можно послать, — подумал Умари, — и поехать-то она поедет как миленькая, только узнать Джюса или не узнать — это ведь только её добрая воля…»

Он задумался на несколько минут, а после кивнул:

— Ладно. Хорошо. Певичку, так певичку.

***

— Мама! — воскликнула Олеана, выглянув в окно и увидев, как кто-то привязывает коня к ближайшей изгороди. — Это господин Люцифер!

Госпожа Мэй бросилась к окну. Олеана уже успела поведать ей и брату о своих приключениях и обрадовать их известием, что будет петь в королевском театре. И тут — снова «Люцифер».

— Что ему опять нужно? — с ужасом спросила Олеана, увидев, что «Люцифер» входит в кабачок. — Меня же оправдали и отпустили!

— Не выходи к нему, — сказала госпожа Мэй. — Я спущусь сама и скажу, что тебе нездоровится.

— Но ведь это же неправда, — растерянно сказала не умеющая лгать Олеана. В это время в комнату заглянул Грин.

— Олеана, тебя зовут, — негромко сказал он.

— Я не пойду, — сказала Олеана.

— Нельзя не идти, — сказал Грин. — Это дознаватель…

Успевшая переодеться в свое домашнее платье и уютные тапочки Олеана снова сунула ноги в туфли, накинула кофточку и побрела вслед за Грином в зал.

Умари в плаще и перчатках сидел за столиком у стены. Грин подвёл к нему девушку и ушёл к своей стойке.

— Добрый вечер, — обратился к Олеане её обидчик. — Присядь, пожалуйста.

Она, не глядя на него, села напротив.

— Послушай, — продолжал он, — мне очень нужна твоя помощь…

Олеана вспомнила его лицо на допросе и фразу «Что, крыть больше нечем?..» Нет, бывшая подследственная вовсе не желала ни в чём помогать господину дознавателю. Она молчала и смотрела в стол.

— Олеана, — проговорил Умари после паузы, — я был неправ. Я не верил тому, что ты говоришь. Это было моей ошибкой.

Девушка не поднимала глаз. Обида на дознавателя была сильнее её. Она упорно смотрела на солонку, одиноко стоявшую на пустом столе. Та была сделана в виде мухомора, на дырочках в красной крышке застыли белые крупинки соли.

— Послушай, — мягко произнес Умари. — Посмотри на меня, пожалуйста.

«И он при этом НЕ ПРЕДСТАВИЛСЯ?!! Ты соображаешь, что ты несешь?!!!»

— Я тебя прошу, — сказал Умари.

Олеана медленно оторвала взгляд от солонки и посмотрела в лицо дознавателю. Странно: в тюрьме оно было таким безжизненным и страшным, а сейчас оказалось совсем другим: простым, открытым, и даже каким-то беззащитным, — может, оттого, что находилось на близком расстоянии? Ещё она вдруг поняла, что Умари старше неё от силы лет на десять, хотя на допросе ей казалось, что ему не меньше сорока.

Он взглянул ей в глаза.

— Прости меня! Мне, правда, стыдно за свою грубость, — сказал он так просто, будто не было ничего естественнее для дознавателя Секретного Департамента охраны Её Величества, чем взять да и попросить прощения у какой-то там девчонки, на которую он сгоряча накричал на допросе.

Олеана помолчала. Обида потихоньку отпускала.

— Чем я могу вам помочь? — спросила она, наконец.

Неожиданно он тепло улыбнулся:

— Хотелось бы дать тебе отдохнуть, но вынужден позвать тебя с собой во Фрилэнд.

— Зачем? — воскликнула Олеана.

— Будем искать твоего нанимателя. Постарайся выспаться, завтра на рассвете я за тобой заеду. И, знаешь что? Если у тебя есть мужское платье, лучше, чтобы ты была одета, как мальчик, — чтобы он тебя не узнал…

Глава 5

Фрилэнд — второй по величине город Вэтландии. Он находится к юго-западу от Лавэнны, гораздо южнее Коразона, на берегу океана. Во Фрилэнде расположен крупнейший в Вэтландии порт: «торговые ворота» страны. В городе четыре маленьких театра, консерватория, центральный городской театр, кроме того есть огромный открытый музыкальный зал «Фрилэнд-опера». Второго июня во «Фрилэнд-опера» состоится большой концерт, посвящённый морскому празднику.

Все эти, а также массу других сведений Олеана почерпнула из рекламных проспектов и афиш, которые Умари дал ей посмотреть во время шестичасового путешествия в почтовом дилижансе. Он сказал, что, скорее всего, на гала-концерте во Фрилэнд-опера и будет присутствовать её наниматель, которого ей необходимо узнать в толпе зрителей.

В детстве Олеана часто бывала во Фрилэнде: до войны там жил её дедушка. Потом он умер, дом продали, но расположение улиц — во всяком случае, со стороны набережной — девушка помнила хорошо.

В город дилижанс прибыл после полудня. Было первое июня. Гостиницу, в которую дознаватель привез Олеану, очевидно, построили уже после войны, — раньше на этом месте была торговая площадь. Умари угостил спутницу обедом в таверне, а потом сказал, что она может отдохнуть или сходить погулять, если очень захочет, но в гостиницу должна вернуться не позже девяти вечера: он зайдет её проведать. Потом он ушёл по своим делам.

В уютном номере, на втором этаже гостиницы, Олеана задержалась недолго. Она осмотрела себя в зеркало, оценила, как на ней сидит мальчишеский наряд, — Грин нашёл его у себя в сундуке: бриджи ниже колен, рубашка навыпуск и большая соломенная шляпа, под которую Олеана убрала свои русые шелковистые волосы. Худенькую Олеану в этом платье вполне можно было принять за тринадцатилетнего субтильного подростка.

По рекомендации дознавателя она надвинула шляпу на самые глаза, потом сунула в холщовую сумку полотенце и помчалась к морю.

Девушке нравились и лес, и горы, но море она любила больше. С детства она относилась к нему, как к живому существу — большому, мудрому и дружелюбному: здоровалась с ним, прощалась, советовалась, делилась своими радостями и огорчениями. Маленькой она очень любила петь на побережье, под рокот волн, и только позже узнала, как полезно это для голоса.

С камней, на которых она расположилась, был виден порт: красивые, многомачтовые суда стояли у причала, носильщики и грузчики таскали тюки и чемоданы, — в порту бурлила жизнь. Чайки бродили у босых ног Олеаны, когда она сидела на камне и любовалась огромным небом с белоснежными облаками, бескрайним морем и кораблями. Вода была ещё прохладная; девушка побродила босиком по прибрежной гальке, а потом не выдержала: разделась и искупалась, — можно ли было удержаться, попав в город на море?.. Она высушила волосы на солнце, которое уже начинало двигаться к закату, убрала их под шляпу и, радостная, выбралась из бухты, где купалась, на набережную.

Нарядно одетые люди прогуливались там. Веселая, освежённая морским купанием Олеана вприпрыжку шла по каменному парапету. Вдруг сильный порыв ветра сорвал шляпу с её головы. От неожиданности она не успела вовремя схватиться за свой головной убор: шляпа покатилась по набережной. Девушка побежала следом. Шляпа будто нарочно убегала. Олеане было и смешно и досадно: схватить хулиганку не удавалось. Наконец, шляпа подкатилась к господину с дамой, важно шествовавших вдоль променада, — в руках господина был изящный чемодан, дама держала над головой парасоль, — и упала прямо к их ногам. Олеана подбежала, наклонилась за своей шляпой, а когда выпрямилась, то онемела. На неё смотрели холодные голубые глаза с нависшими верхними веками… В легком светлом сюртуке, с цветком жасмина в петлице и шпагою на боку, перед девушкой стоял её наниматель.

Дама, которую он сопровождал, была очень красива: блестящие чёрные волосы обрамляли правильное лицо с выразительными темными глазами, которые дама насмешливо прищурила, увидев сначала шляпу, а потом — её хозяйку. Одета она была в роскошное летнее платье и дорожный жакет, жемчужное колье украшало её шею.

Гость кабачка «У Грина» глядел на Олеану в упор, но ничего не говорил. Испугавшаяся до дрожи в коленях девушка с облегчением поняла, что бывший наниматель не узнает её. Она отвела руку со шляпой в сторону и неловко поклонилась даме. Та подняла брови и что-то заметила своему спутнику по-люберийски, — Олеана немного знала этот язык, но не разобрала смысл её слов. Господин ответил ей — тоже по-люберийски — а потом еще раз взглянул на Олеану. Та отряхнула шляпу, надела её на голову и хотела идти своей дорогой…

— Постой-ка, — сказал ровный глуховатый голос на её родном языке.

Сердце застучало у Олеаны где-то возле самой ключицы. Она подняла глаза на окликнувшего её господина.

Тот пристально вглядывался в её лицо. Олеана постаралась изобразить равнодушное удивление. С легким вопросом смотрела она в глаза своему нанимателю, будто спрашивая: «Чем могу помочь?»

Две невыносимых минуты господин не сводил взгляда с её лица. Дама, которую он сопровождал, сложила зонтик и выжидательно постукивала им по носочку своего изящного ботинка. Наконец «гость кабачка» что-то пробормотал себе под нос, покачивая головой, словно прогоняя наваждение, а потом сказал по-вэтландски:

— Ладно. Можешь идти.

Олеана, поддерживая шляпу рукой, еще раз поклонилась даме и двинулась дальше. Отойдя на несколько шагов, девушка с облегчением вздохнула и вдруг почувствовала прилив восторга. Она перехитрила! Её не вспомнили, она осталась неузнанной! Зато теперь она точно знает: тот, кого ищут дознаватели, находится здесь, в городе!

С чувством победы она обернулась, провожая взглядом своего нанимателя и его спутницу. Они медленно удалялись по променаду. Теперь Олеане уже не хотелось останавливаться на достигнутом. В ней вдруг проснулась разведчица. Она твердо решила проследить, куда пойдет виновник её бед, чтобы потом легче было его найти. Девушка подождала, пока пара удалится на достаточное расстояние, и двинулась за ними следом.

Объект её наблюдения и его спутница явно никуда не спешили. Держась на безопасном расстоянии, юная разведчица проследила их путь до курзала, где они присели на скамейку. Тогда Олеана проникла в курзал с другого входа и, прячась за кустами магнолии, подкралась к сидящим, чтобы подслушать, о чём они будут говорить. Игра в шпионку казалась ей очень увлекательной.

Люберийский язык девушка учила когда-то в школе и знала его не так, чтобы очень плохо, но недостаточно, чтобы понять весь разговор целиком. Господин, явно, выражал озабоченность встречей с Олеаной. Она услышала слова «шляпа», «девочка или мальчик», «возможно, ошибка», «её не должно здесь быть». Значит, он всё же заподозрил неладное! Его собеседница, как смогла понять Олеана, сомневалась, стоит ли уделять этому эпизоду столько внимания. Потом сидевшие на скамейке заговорили о «Фрилэнд-опера» и гала-концерте. Олеана разобрала вопрос дамы: «Могу ли я передать брату, что всё в порядке?» и утвердительный ответ господина. Почтительность, с которой он говорил, позволила девушке догадаться, что спутница его — очень важная персона.

Наконец, дама сообщила, что через полчаса отходит её корабль, и собеседники поднялись с мест. Дама пожелала своему спутнику удачи, на что он ответил: «Благодарю, Ваша светлость». Пара направилась в сторону порта; Олеана, гордая собой, двинулась за ними следом. Девушка радовалась, что раздобыла так много ценной для следствия информации.

Стоя у эвкалипта с белым стволом, Олеана видела, как господин проводил даму на причал, довел её до трапа большого корабля под названием «Медея», передал чемодан носильщику, а потом почтительно поцеловал даме руку, развернулся и пошел обратно. Олеана наблюдала из-за эвкалипта, как он не спеша спускается с пристани: очень высокий, немного сутуловатый, седовласый, красивый, несмотря на возраст…

Девушка вспоминала их разговор в кабачке. Тогда он был доброжелателен, казался порядочным человеком… Трудно поверить, что из-за него она попала за решётку и чудом спаслась!..

Интересно, эта дама — его сообщница? Куда она поплывет? В Люберию?.. Олеана представила, как пассажирка входит в роскошно обставленную каюту, садится у иллюминатора, и стюард спрашивает, что она желает на ужин…

И вдруг фантазерка осознала, что объект её наблюдения стоит не более, чем в тридцати шагах от неё, и глядит на неё в упор. Впав в задумчивость, она потеряла бдительность и не заметила, как он приблизился к пункту её наблюдения.

Теперь-то наниматель точно понял, что перед ним — шансонетка из кабачка «У Грина»! Лицо его изменилось: глаза расширились, тонкие ноздри раздулись от гнева; он, ускорив шаг, направился прямиком к эвкалипту. «Неужели он догадался, что я следила за ним?» — испугалась Олеана. Проклиная свою неосторожность и постаравшись принять непринуждённый вид, она быстро направилась в сторону своей гостиницы, не смея оглянуться.

Народу на набережной было много, но переулок, ведущий к гостинице, оказался безлюден. Солнце заходило. Спустя пару минут рядом со своей длинной тенью Олеана с ужасом увидела тень повернувшего из-за угла и следовавшего за нею нанимателя… Тогда она бросилась бежать. Тень бывшего объекта её наблюдения тоже перешла с шага на бег. Длинная тень от висевшей на его поясе шпаги раскачивалась из стороны в сторону.

И только тут Олеана поняла, что ей угрожает смертельная опасность.

Враг был вооружён. Кругом не было ни души. Девушке стало ясно: ничто не помешает «гостю кабачка «У Грина» вонзить шпагу в спину ненужной и навязчивой свидетельнице…

Шаги за спиною были все ближе, Олеана слышала тяжёлое дыхание преследователя. Она задыхалась от страха и быстрого бега. До гостиницы оставалось ещё два квартала. В некоторых окнах домов уже горел свет. Значит, там были люди!

— Помогите!! — закричала Олеана что было силы. — Помогите!!!

Гулкое эхо, потом тишина. Только топот ног за спиной и тяжелое дыхание.

…В тот самый момент, когда силы Олеаны были на исходе, навстречу ей из-за угла вдруг появился господин Умари. С ним был высокий молодой человек с факелом в руках.

«Неужели, спасена?! Какое счастье!..»

Олеана хотела побежать еще быстрее, — чтобы скорей оказаться под защитой того, кто привез её во Фрилэнд… и тут же вскрикнула от острой боли: какой-то страшный шмель вонзил жало ей под лопатку…

Она без сил присела на мостовую… Вокруг было уже совсем темно, свежий морской бриз овевал её разгорячённую бегом голову. Рубашка сзади вымокла, по коже струилось что-то тёплое. Шагов за спиной не было слышно. Олеана обернулась: её преследователь бежал. Светлый сюртук его мелькнул и пропал в темноте.

«Его надо догнать…»

— Что с тобой? Ты ранена?! — крикнул Умари.

— Он побежал туда, — показала Олеана. — Это был тот — из кабачка…

— Тэн! — повелительно крикнул Умари своему спутнику. — Помоги ей, скорее!

Не теряя ни минуты он бросился в сторону, куда скрылся преследователь Олеаны, и сразу исчез.

Воткнув факел в землю рядом с раненой, спутник Умари присел возле неё на корточки. Девушка увидела чёрные волосы ёршиком и умные узкие глаза. Тонкие смуглые руки надвое разорвали её рубашку.

— О! — произнесла Олеана, словно возражая. Ей было непривычно прикосновение незнакомого мужчины.

— Не стесняйся, я врач, — быстро сказал Тэн. Он аккуратно повернул её спиной к свету, вытер кровь и осмотрел.

— Как он сумел дотянуться до меня шпагой? — спросила Олеана. — Он же был далеко?

— Это ножевое ранение, — сказал Тэн. — Твой преследователь бросил кинжал тебе в спину. Видишь, вот он.

При свете факела Олеана увидела лежавший рядом с ней небольшой кинжал с резной рукояткой. На лезвии темнели пятна крови.

— Ну, ничего страшного… — сказал врач. — Сейчас перевяжем.

Разорвав рубашку на части, Тэн ловко и уверенно наложил импровизированную повязку, обмотав тело раненой поперёк, а потом накинул ей на плечи свой лёгкий плащ.

— Можешь идти? Впрочем, лучше я донесу тебя.

Он легко поднял хрупкую Олеану на руки, стараясь не задеть рану.

— Вам не тяжело?

— Ты весишь не больше пушинки, — Тэн улыбнулся ей. У него было худощавое симпатичное лицо, плоский нос и тонкие губы. Олеане он очень нравился.

Принёс он девушку не в гостиницу, а в маленький домик. Невысокая молодая женщина встретила их на пороге. Её широкое платье не скрывало выступающий живот: она, явно, ожидала младенца.

— Что это значит? — спросила она, увидев Тэна с его ношей. — Где Умари?

— Твой брат вернется позже, — ответил Тэн. — Помоги, Наоми, девочка ранена…

Молодая женщина тут же распахнула двери настежь. Врач с Олеаной на руках вошёл в крохотную комнату, слабо освещенную одной свечой.

— Наоми, приготовь бинты, горячую воду, застели стол и побольше свечей зажги, — негромко распорядился Тэн.

Олеану положили на стол, накрытый свежей простынёй, и сняли повязку. Свечек вспыхнуло так много, что стало светло, как днем. Тэн внимательно осмотрел и промыл рану, Наоми стояла с другой стороны стола, сочувственно глядя на раненую. Сестра Умари была совсем не похожа на брата, но очень хорошенькая: круглое личико с тонкими чертами, вздёрнутый носик, полные губы. Она не задавала лишних вопросов, а молча следила за движениями Тэна.

— Кровь не останавливается, надо зашивать, — сделал врач неутешительный вывод. — Наоми, нужны нитки. И найди, пожалуйста, самую тонкую из иголок…

— Придётся немного потерпеть, девочка, — сказал он Олеане.

Когда шили по живому, Олеане, конечно, было очень больно. Но она крепилась изо всех сил и прослезилась только под конец. Сердобольная Наоми вытерла ей платочком глаза, а Тэн наложил повязку и перенёс Олеану на кровать, уложив на живот, чтобы не тревожить рану.

— Жива?! — Умари вбежал в дом, когда врач укрывал раненую одеялом.

— Все не так плохо, — тихонько сказал ему Тэн. — Главное, легкое не задето. Ножевое ранение, довольно глубокое, до ребра. Я зашил. Надеюсь, обойдётся.

Олеана вздохнула: боль не утихала. Она положила голову на сложенные руки и прикрыла глаза.

— Догнали? — спросил дознавателя Тэн.

— Догнал.

— И куда дели? — полюбопытствовал врач.

— Куда и следует — в здешнюю тюрьму.

— Завтра утром будете разговаривать с ним?

— Нет. Сегодня, — сказал Умари жёстко. — Сейчас. Я забежал на минуту: узнать, как она.

— Вы не уходите, пожалуйста, сразу, — обратилась Олеана к дознавателю, приподняв голову от подушки. — Мне нужно кое-что сказать вам.

Тэн задул лишние свечки и деликатно покинул комнату. Умари присел на стул возле кровати. Олеана снова закрыла глаза и, стараясь ничего не забыть, быстро заговорила:

— Кажется, он — любериец. Он провожал на корабль женщину, красивую, с чёрными волосами. Она говорит по-люберийски. Он обращался к ней «Ваша светлость». У неё есть брат. Ему она должна передать, что всё в порядке. Корабль, на котором она отплыла, называется «Медея». Он отошёл от причала около восьми. И ещё… — кажется, вы были правы насчёт завтрашнего гала-концерта во «Фрилэнд-опера»…

— Откуда у тебя все эти сведения?! — спросил дознаватель с бесконечным удивлением.

— Я за ним шпионила, — призналась Олеана. «Сейчас он скажет: зачем, глупая девчонка, ты сунулась не в свое дело? — тебя могли убить».

Умари молчал, и она повернулась, чтобы посмотреть, почему он ничего не говорит. Он, казалось, пребывал в глубокой задумчивости, лица его не было видно в темноте.

— Ну, если тебе вдруг надоест петь в королевском театре, то в штат Секретного Департамента охраны Её Королевского Величества ты можешь считать себя уже зачисленной, — наконец проговорил дознаватель, и Олеана почувствовала необыкновенную теплоту в его голосе…

…Информация, которую удалось раздобыть этой девчушке, была бесценной. Обращение к незнакомке «Ваша светлость» и слово «брат» моментально открыли Умари глаза. Оставалось только удивляться тому, что эта простая мысль не пришла ему в голову сразу. Ну, конечно! Герцог Ч* — один из самых ярких политиков Люберии — вот кто стоял во главе этой истории. Его сестру любериец и провожал на корабль…

Двоюродный брат короля, герцог Ч*, властный, энергичный, непредсказуемый, славился беспредельной фантазией и необычайной изворотливостью ума. Он имел множество подобных себе или старавшихся походить на хозяина клевретов и слуг. Залогом их верности были не только деньги: герцог притягивал людей харизмой, заражал сторонников азартом; его окружали авантюристы, жаждущие сильных впечатлений. Он умел бросить вызов, пробудить интерес, увлечь сложностью задачи… Имя герцога Ч* объясняло всё: и странности в поведении конферансье после знакомства с Джюсом, и саму необычность замысла заговорщиков. Вот только зачем люберийскому политику понадобились скандалы в вэтландских театрах? Именно это Умари направился выяснять.

Глава 6

Это же надо же было свалять такого дурака!..

Конечно в том, что он сразу не узнал девчонку, нет ничего удивительного. Все юные лица похожи, а он был слишком поглощён визитом высокой гостьи. Но как можно было погнаться за свидетельницей и при этом её не убить?! Разумеется, он и не рассчитывал прикончить девчонку кинжалом: метнул его издалека, только чтобы остановить её. Увы! Ему не хватило пары минут для того, чтобы добежать до раненой и пронзить её шпагой насмерть: помешало неожиданное появление этих двоих.

Правда, есть надежда, что рана окажется достаточно глубокой, и шансонетка не доживет до рассвета. Впрочем, даже если в этом повезёт, — ситуация, все равно, достаточно неблагоприятная…

А всё ведь шло как по маслу! Во Фрилэнде хлопот было куда меньше, чем в столице: здесь всю работу за Джюса проделал управляющий «Фрилэнд-опера», — не чета глупцу Эрику, который даже не мог самостоятельно подобрать исполнительницу, и Джюсу пришлось заниматься этим лично. Повезло, что управляющий был любериец по происхождению: Джюс легко с ним договорился. Недовольный как своим заработком, так и отношением к нему владельца «Фрилэнд-опера» управляющий всё организовал сам: нашёл актрису, музыкантов, костюмы… — Джюсу, собственно, оставалось только дождаться результата и направляться к герцогу с отчётом о проделанной работе. Он убедил своего поверенного, что тот в безопасности, — ему даже не придётся быть в театре во время концерта: переодетый и загримированный, он будет ждать Джюса в порту. После завершения операции они вместе сядут на корабль и поплывут на родину, где бывшего управляющего ждут богатство и почет… Откуда было знать наивному, что ночью, в результате несчастного случая, он должен был свалиться за борт на корм акулам? Герцог дорожил жизнями подобных исполнителей не больше, чем банановой кожурой…

И вот лошадка удачи ускакала. Все планы оказались нарушены.

Раз девчонка здесь, а не в столичной тюрьме, значит каким-то чудесным образом ей удалось доказать свою невиновность, и во Фрилэнд она прибыла для опознания его, Джюса. Значит, замысел насчёт «Фрилэнд-опера» разгадан, и поверенный Джюса — надо думать — уже арестован. Эх, стоило снабдить управляющего таким же чудным флакончиком, какой был дан Эрику… Незадачливому конферансье было объявлено, что во флаконе — зашифрованное руководство к действию в непредвиденной ситуации. Давно, ещё во времена военной службы, Джюс раздобыл пару таких флаконов в одной восточной стране… Арест, угроза разоблачения: и вот флакончик открывается. Пока несчастный ищет спрятанную в нем инструкцию, он вдоволь надышится ядовитыми парами. Никакого обмана — вся инструкция заключается в одном слове — «самоликвидироваться»… Хе-хе…

Джюс размышлял обо всем этом, когда за ним в камеру пришли. Он с достоинством отвел назад руки, позволив надеть на себя наручники, и, с высоко поднятой головой, пошёл за стражниками.

Его ввели в комнату для допросов и приковали за руку к железному кольцу, вделанному в стену. Пришел тот тип в чёрных перчатках, который пару часов назад, после короткого поединка в полумраке вечерней улицы, выбил шпагу у него из рук: Джюс не то, чтобы устал от погони или начал терять квалификацию, — просто, видимо, это был не его день.

Стражники покинули помещение. Вошедший уселся напротив Джюса и заявил:

— Меня зовут Умари, я — дознаватель Департамента охраны Её Величества королевы Вэтландии. Вы арестованы по обвинению в организации заговора и покушении на убийство. Ваше имя?

«Не в убийстве, а только в покушении?.. Значит, девчонка жива. Жаль…»

— Я — подданный Люберии, — ответил Джюс. — На все вопросы я буду отвечать только в присутствии представителя власти своего государства.

— На вас распространяются законы страны, где вы находитесь и где совершены преступления, в которых вы обвиняетесь, — отрезал тип в перчатках.

— Как бы там ни было, я отказываюсь отвечать на ваши вопросы, — заявил Джюс.

— В таком случае, — усмехнулся собеседник, — я всё расскажу вам сам, а вы просто уточните для меня кое-какие детали. Вас зовут Джюс. В прошлом вы были полковником люберийской конной гвардии, а сейчас состоите на службе у герцога Ч*. Скандал в столичном театре — ваших рук дело. Завтра вы собирались подобным же образом сорвать гала-концерт в музыкальном зале «Фрилэнд-опера».

— Всё это — ваши домыслы, не имеющие ко мне отношения, — сказал Джюс спокойно.

— Меня интересуют кое-какие подробности вашего плана, и ещё: чего все-таки добивается герцог Ч*?

Джюс молчал, глядя на собеседника с насмешкой в прищуренных глазах.

И тут тип в перчатках, как бы невзначай, достал из кармана сюртука очень знакомый Джюсу флакончик…

«Как он попал ему в руки?! Неужели конферансье им не воспользовался? Известно ли этому типу, что внутри?..»

— Вам знаком этот предмет? — спросил дознаватель.

— Впервые вижу его, — ответил Джюс, но уверенности прежней не испытывал.

— Ну, что ж, — сказал дознаватель и собрался отвинтить крышку.

— Не надо, — глухо попросил Джюс. — Не открывайте этот флакон.

— Почему? — поинтересовался дознаватель.

— Вы умрёте, — сказал Джюс после паузы.

— И вы, — усмехнулся дознаватель.

— И зачем нам с вами это надо? — спросил Джюс. — Вы что, жить не хотите?

— Хочу, — сказал дознаватель. — Поэтому я оставлю флакон открытым и уйду. А вы — прикованы наручниками…

— Это убийство! — крикнул Джюс.

— Ну что вы, — спокойно возразил дознаватель. — Это — самоубийство. Именно так ваша смерть будет выглядеть в городских новостях и в глазах герцога. Возможно, он оценит вашу самоотверженность…

— Если я умру — вы ничего не узнаете! — загнанный в угол Джюс пытался апеллировать к здравому смыслу.

— Я уже практически все знаю, если вы заметили, — холодно возразил дознаватель. — И либо вы поможете восполнить кое-какие пробелы в моем знании, либо я открываю флакон. Считаю до трех: один… два…

— Спрашивайте, — с ненавистью сказал Джюс.

— Какова цель герцога?

— Он хочет создать иллюзию, что в Вэтландии готовится новый государственный переворот.

— Зачем ему это?

— Наш король намерен предложить вашей королеве вступить в брак с принцем Лоуленвилем, его младшим сыном… Слухи о готовящемся перевороте должны напугать короля, чтобы он отказался от этой затеи.

— Король Антор намерен предложить Её Величеству заключить брак с принцем Лоуленвилем? — переспросил дознаватель. — И герцог против этого? Почему?

— Не интересуюсь политикой, — сквозь зубы сказал Джюс.

— Союз королевы с принцем укрепит отношения Вэтландии и Люберии? Герцог не стремится к этому?

— У него свои интересы. Не трогайте крышку. Повторяю: политика — не мой конёк. Все, что мне известно, я рассказал…

Когда Умари, получив нужную ему информацию, направился к выходу, Джюс заявил ему вслед:

— Имейте в виду, я этого так не оставлю! Вы будете отвечать перед судом за то, что угрожали подследственному убийством!

— Какое убийство? — удивился Умари. — В этом флаконе — самая обычная нюхательная соль. Можете воспользоваться, если увлекаетесь.

Он бросил флакончик остолбеневшему Джюсу и вышел.

***

Большие колёса кареты оставляли в пыли колею… Карета выкатилась на солнечный луг у дворца и остановилась. Толпа нарядных придворных окружила её. Лакей откинул ступеньку и отворил дверцу. Из экипажа вышла королева. На ёё белокурых волосах под серебряной диадемой белела воздушная фата. Лицо её было освещено солнцем так ослепительно, что Умари его не видел. Следом за нею из кареты вышел высокий господин в светлом костюме. Его лицо тоже было неразличимо в солнечных лучах. Придворные расступились, королева и её спутник, рука об руку, пошли по траве ко дворцу. Вероятно, играл оркестр: блестели трубы, барабанщики отчаянно отбивали такт, но это был какой-то бесшумный оркестр — вокруг стояла гробовая тишина. Дворец начал медленно растворяться в воздухе. Грозный голос над самым ухом Умари вдруг отчетливо проговорил: «Двенадцать сотен кавалерии — это ложь. Ложь! Не выпускайте его отсюда!»

Солнце палило, как огонь. У придворных были какие-то грубые кожаные фартуки, как у мясников, а в их глазах горели зловещие искры… Новобрачные тихонько дошли до места, где раньше стоял дворец, но не обнаружили его. Они равнодушно переглянулись и пошли назад. Лакей ожидал. Новобрачные сели обратно в карету. Колеса закрутились, кони поскакали, карета по пыльной дороге подъехала к откидному мосту на цепях, быстро пролетела по нему и въехала в ворота. Мост сразу был поднят, а ворота захлопнулись…

— Куда?! — в ужасе крикнул Умари, бросившись за каретой; но не успел и рухнул в ров без дна…

Тут он проснулся, задыхаясь, весь в поту. Умари с трудом вспомнил, где он, и что за день нынче на дворе. Потом долго вдыхал воздух ртом, приходя в себя…

Допрос окончился за полночь: идти в гостиницу было поздно, а в единственной свободной комнатке в маленьком домике сестры осталась ночевать раненая Олеана, поэтому Умари велел выделить ему помещение для ночлега прямо в тюрьме. Он проснулся на жесткой койке в кабинете надзирателей. Итак: благодаря умнице-Олеане Джюс был пойман, и грозящий скандал во Фрилэнд-опера предотвращён. Что же так тяготило душу Умари? Шансонетка ранена… даст Бог, она выживет и поправится. О, только бы выжила! Он не простит себе, если будущее сопрано королевского театра погибнет из-за его неосмотрительности. Зачем вчера он предоставил девушку самой себе?.. Да, но это не всё… Что-то ещё очень плохое случилось накануне. Случилось что-то ужасное. Да. Король Антор намерен предложить королеве Вэтландии заключить брак с его младшим сыном…

Это должно было случиться рано или поздно, и Умари всегда с тоской об этом думал. И вот теперь случится: герцогу Ч* и его клеврету не удалось этому помешать. Собственно, что изменится в жизни его, Умари, с её браком? Можно подумать, что до этого у него был какой-то шанс. И всё же пока она была свободна, пока не принадлежала никому, было как-то легче…

ЧАСТЬ 2. Глава 7

Как же раздражал Фарли этот дознаватель!.. Он был не по душе многим из придворных, но открыто насмехаться над ним осмеливался только Фарли. Недаром он был сыном королевского шута!

Дознаватель всегда ходил в тёмном сюртуке и никогда не снимал с рук чёрных перчаток. Глаза у него были ледяными. Он не улыбался. Карьера его при дворе была стремительна. Некоторые утверждали, что с той поры, как он поступил на службу в Секретный Департамент, раскрываемость заговоров в королевстве повысилась. Еще бы! Фарли не знал, какие методы дознания применял господин Умари, но подозревал, что самые отвратительные: уж больно подходящий был у него имидж. Чего стоил один его взгляд, когда, погружённый в размышления, он проходил через анфиладу залов, — как полагал Фарли, направляясь в своё мрачное ведомство на допрос очередного несчастного. Фарли находил, что таким взглядом можно заморозить молодые побеги.

Дознаватель не принимал участия во дворцовых праздниках, — он всё время работал! Фарли бесила его постоянная занятость, служившая немым укором вольготной праздности молодого человека. Решая на ходу очередную глобальную задачу: как обнаружить и обезвредить бесчисленные когорты интриганов, плетущих вокруг престола свои грязные сети, — дознаватель стремительно проходил мимо Фарли, здороваясь сквозь зубы, в то время, когда тот, беспечно раскачиваясь на качелях, гладил пушистую дворцовую кошку, или расслабленно сидел в креслах приемной Её Величества, болтая по душам с секретарем…

Однажды Фарли сочинил эпиграмму на господина Умари, с точки зрения автора — злую и хлёсткую. Смысл её был таков: «Цветы вянут, а бродячие собаки жалобно скулят, когда мимо них, в своём чёрном мундире и чёрных перчатках, проходит господин дознаватель. Я ломаю голову: почему он всегда в перчатках? А! Кажется, я догадался: ему проще надеть перчатки, чем после каждого допроса отмывать испачканные кровью руки…»

Фарли повесил листок с эпиграммой на стену в обеденном зале: так, чтобы она была у всех на виду. Выходя, молодой человек столкнулся в дверях с господином Умари. Последний сразу заметил на стене белый листок со свежеиспечённым шедевром, подошёл ближе и принялся его изучать. Фарли следил за ним сзади, замирая от нетерпения и восторга.

Конечно же дознаватель сразу догадался, кто автор произведения: он обернулся и посмотрел на Фарли. Потом Умари усмехнулся. Молодой человек ждал, что же он скажет, но дознаватель не сказал ровным счётом ничего. Он отвернулся и ушёл. Пока Фарли провожал его взглядом, в зале, откуда ни возьмись, появилась Её Величество.

Королева прочла произведение и посмотрела на автора неожиданно строго. Она сдвинула брови и жестом приказала ему снять листок со стены. Когда Фарли это сделал, она пальцами показала, что его следует разорвать. Молочный брат удивленно подчинился и бросил обрывки в урну. Тогда королева сказала:

— Я не стану принуждать тебя, но очень рекомендую тебе извиниться.

Изумлению и обиде Фарли не было предела. Извиниться?! Перед кем — перед этим нетопырем?! Лучше бы, право слово, королева порекомендовала молочному брату съесть живую лягушку. Её Величество увидела выражение лица непризнанного поэта и добавила:

— И, знаешь, Фарли, я не уверена, что на литературном поприще тебя ожидает успех. Играть на рояле у тебя получалось значительно лучше.

С этими словами она развернулась и ушла.

Фарли стоял, совершенно обескураженный. Каждому понятно, что если рекомендация исходит от королевской особы, — она ничем не отличается от приказа. Похоже было, что новоявленный автор попал в переплет…

Едва не плача, Фарли побрёл на улицу. Он вышел за дворцовые ворота и направился к Оуицу. Река красиво переливалась под лучами полуденного солнца. Молодой человек присел под дерево, на травку у берега, и стал смотреть на воду.

Первый раз в жизни его выходка заканчивалась требованием извиниться. И кто этого требовал — самая справедливая в мире королева! Извиниться? За что?! Фарли написал то, что втайне думают все! Ах, господин Умари мог принять это слишком близко к сердцу? Да у него и сердца-то нет, чтобы принимать что-то слишком близко!..

Извиниться?! А когда Фарли пародировал иностранного посла, надев на голову кастрюлю и засунув подушку под рубаху?.. Чуть не произошёл международный скандал, но извиняться никто не требовал! А когда распевал на весь дворец частушку про кухарку и первого министра?!.. Фарли не мог понять, какая муха укусила королеву, и что ему теперь делать. Пойти к господину Умари и извиниться?! Фарли предпочел бы бросить всё и убежать из дворца на все четыре стороны! Он ходил бы по городам, и выступал на площадях, и — Фарли просил бы заметить! — не умер бы с голоду.

И ему пришлось бы ночевать в придорожных гостиницах, по которым бегают тараканы, огромные, как слоны, и навсегда забыть про ананасы, карпаччо с салатом из трюфелей и любимые глазированные пирожные… Он обрёк бы себя ходить в рваном платье, стоптанных башмаках и пешком. И никогда больше не увидел бы своих обожаемых Глорию и Павилину…

…Фарли долго наблюдал за течением реки, скользящими по воде лодками, за людьми, гуляющими в тенистом парке на соседнем берегу… Солнце потихоньку двигалось к закату. Наконец он собрался с духом, заставил себя подняться и направился во дворец…

…По дороге в Секретный Департамент Фарли осознал, что никогда не общался с Умари тет-а-тет, а высмеивал дознавателя только за его спиной, когда вокруг были придворные… По мере приближения к мрачному строению, где располагался Департамент, душа у молочного брата королевы потихоньку спускалась все ближе и ближе к пяткам, а протест поднимался все выше и выше к горлу. «Вдруг повезёт, — думал он, — этот монстр отсутствует, — и можно будет отложить исполнение ужасной миссии?» Фарли спросил у стражника, на месте ли господин Умари. Ответ был утвердительным.

«Вот беда…»

Он постучался в тяжёлую дубовую дверь.

— Да, — ответил резкий голос.

Кабинет дознавателя выглядел каким-то пустым. Большой деревянный стол, два простых стула, несколько шкафов с бумагами — и всё. Никаких резных столиков, цветов, зеркал, картин и тому подобного — чего в кабинетах других придворных подчас было в избытке.

Сам дознаватель сидел за столом, в своих чёрных перчатках, и что-то писал. Бросив на Фарли быстрый взгляд, он указал рукой в перчатке на один из стульев и продолжил свою работу. Дописав до точки, Умари вставил перо в чернильницу, посыпал лист песком и, наконец, холодно обратился к посетителю:

— Я слушаю вас.

Фарли было не по себе под его пристальным взглядом. Молодой человек никак не мог начать говорить. Дознаватель посмотрел на циферблат своих карманных часов и нетерпеливо сказал:

— У меня в распоряжении — пять минут. Я слушаю вас внимательно.

— Я пришел извиниться… — наконец, удалось выдавить молодому человеку.

— За что? — спросил дознаватель.

— За стихи. Её Величество…

— Что — «Её Величество»..?

— Она велела мне их разорвать.

Тут дознаватель первый раз посмотрел на Фарли с интересом:

— Так это Её Величество сказала вам извиниться?..

Молодой человек кивнул.

Дознаватель задумался, глядя куда-то сквозь Фарли, потом вдруг поинтересовался:

— А что ещё сказала Её Величество?

— Она сказала… что стихи мне не удаются и лучше вернуться к занятиям музыкой…

Тут дознаватель рассмеялся и вдруг стал похож на человека.

— Это всё, что она вам сказала? — уточнил он.

— Да.

Он вновь стал серьёзным; сложил бумаги, на которых высохли чернила, в стопку, убрал их в папку, еще секунду подумал, а потом сказал:

— Я могу объяснить, почему Её Величество посоветовала вам извиниться. Меня, откровенно говоря, ваши вирши не сильно затронули; а про собак и цветы получилось смешно. Но королева подумала, что меня может задеть эта глупость про перчатки. Если вам так любопытно, я поясню, почему стараюсь их не снимать. Во время войны, когда крепость Ашкерот была захвачена врагами, я побывал у них в плену. Руки у меня с этих пор неэстетично выглядят.

Когда Фарли осмыслил то, что сказал дознаватель, ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Мне нужно уходить. Меня ждут, — заметил Умари, вставая из-за стола.

Щеки у Фарли горели так, будто ему надавали пощёчин. Он просил дознавателя забыть свою злую шутку.

— Пустяки, — бросил тот. — Я уже забыл.

Он протянул Фарли свою руку в перчатке. Рукопожатие у него было коротким, крепким и энергичным…

…Они вышли из здания Департамента вместе: дознаватель направился по своим делам, а Фарли поплёлся в музыкальный зал, где, наконец-то, за один вечер вполне сносно разучил тот полонез, до которого у него целых четыре месяца не доходили руки.

Глава 8

Сказать, что сын министра иностранных дел был хорош собою — это значило, не сказать ничего. Когда Вильд вернулся во дворец из-за границы, где провел без малого шесть лет, все придворные дамы ахнули. Стройная талия и большие искрящиеся глаза, благородство и изящество, задумчивая улыбка и темные кудри, мужественность и грация, уверенность и обаяние — таков был далеко не полный список достоинств молодого дипломата.

Нравы при дворе не были слишком строги, но будь придворные самыми суровыми пуританами, о сыне министра иностранных дел никто не сказал бы ничего дурного. Восхищенные взгляды придворных дам, казалось, были ему лестны, но лишь спокойная улыбка и легкий поклон были ответом на их внимание с его стороны. Большинство решило, что у Вильда есть тайная дама сердца, возможно — за пределами столицы.

Но вскоре во дворце заговорили — сначала шёпотом, а потом и громче — что молодого дипломата отличает сама королева. Их видели вместе на прогулке во дворцовом парке; они долго разговаривали, уединившись от придворных, на королевской охоте; Её Величество полюбила танцевать на дворцовых праздниках, — раньше она была равнодушна к танцам…

Почему бы и нет?.. Кто может запретить королеве любить? Помолвка Её Величества с принцем Люберии Лоуленвилем носила чисто политический характер: сам жених открыто оказывал знаки внимания известной люберийской актрисе, и двадцатишестилетняя Ильчиэлла, по тайному мнению большинства придворных, имела право на легкий роман. Красота, грация, мужская привлекательность и благородство Вильда делали его в глазах придворных достойным выбора Её Величества. Даже зависти никто не смел испытывать, — настолько избранник королевы был хорош.

Ильчиэлла, казалось, стала еще прекрасней, глаза её светились ясно, отношения с Вильдом не мешали решению государственных вопросов, и двор принял любовь королевы; шептаться по углам было не о чем: дело, как говорится, житейское…

С детства не ведая и не желая другой доли, кроме той, что была предначертана ей судьбой, будущая наследница престола смирилась с ограничениями, которые эта роль на неё накладывала. Из рассказов своей кормилицы она знала, что королева-мать, умершая родами, не была счастлива в любви, но никогда не изменяла супружескому долгу. Ильчиэлла усвоила, что слово «любовь» — не из словаря королей. В этом словаре были понятия «честь», «долг», «ответственность», «гордость», «королевское достоинство»… Когда Роан, её троюродный брат, молодой человек тремя годами старше Ильчиэллы, пленивший в юности её воображение, женился на славийской принцессе, — наследница престола не рыдала в подушку и не писала разгневанных писем, — она только поклялась себе, что никогда больше не позволит мелкому и тёмному чувству завладеть её монаршей особой.

Но время прошло, боль притупилась, клятва оказалась забытой…

…Она не знала, что любовь её известна всему двору и «утверждена» им. Ей казалось, что необходимо скрывать тайну, что роман с придворным наносит ущерб её королевскому званию и положению. Никто из свиты не говорил ей не слова, но стоило избраннику королевы оказаться рядом с ней, окружение Её Величества словно растворялось, удаляясь так непринужденно, что никому бы и в голову не пришло, что Вильд имеет к этому отношение; а Ильчиэлла и радовалась возможности лишний раз побыть наедине с любимым, и беспокоилась, что обделяет вниманием других.

Вильд ни взглядом, ни жестом не давал никому понять, что он во дворце на особом положении, что только добавляло ему уважения со стороны придворных.

Тайные свидания королевы с фаворитом не могли засвидетельствовать даже придворные камеристки: раньше они по очереди ночевали рядом с покоями королевы, но с некоторых пор Её Величество перестала нуждаться в их услугах по ночам.

Ильчиэлла была бы счастлива вполне: она любила и была любима, до свадьбы с принцем оставалось не менее трёх месяцев… Счастье омрачалось лишь тем, что избранник королевы не мог смириться с её предстоящим бракосочетанием.

Он не смел, разумеется, претендовать на руку Её Величества и даже не заикался об этом. Но соперник в лице Лоуленвиля, казалось, отравляет всё его существование. Он страшно ревновал. Напрасно королева старалась уверить его, что в ней нет ни искры любви к долговязому, костлявому, начинающему лысеть люберийскому принцу.

— Он будет целовать тебя, — говорил Вильд. — Тебе придётся рожать от него наследников. Эта мысль сводит меня с ума.

Ильчиэлла не видела причин, по которым после её свадьбы отношения с Вильдом должны были прекратиться. У обоих будущих супругов могла быть своя жизнь, что не имело отношения к их жизни публичной. Но Вильд был другого мнения. Он хотел владеть королевой безраздельно и не был согласен на компромиссы. Он просил, умолял, требовал расторгнуть помолвку. Ильчиэлла была в растерянности: любовник ставил её перед выбором между личным счастьем и благополучием державы. Последнее королева Вэтландии никак не могла принести ему в жертву. Вильд, казалось, готов был порвать с ней: уходил, возвращался, вновь уходил и снова возвращался, не давая королеве покоя. Сердце её разрывалось, но Ильчиэлла была непреклонна в своём решении выйти замуж за люберийского принца, даже ценою потери возлюбленного.

Прошло почти два месяца в полусчастье-полуборьбе. Однажды, неожиданно для королевы, среди белого дня любовник явился к ней в кабинет. В нём была какая-то необычайная решимость, он был при параде и при шпаге, глаза его искрились ярче обычного. Гранту, секретарю королевы, было строго-настрого приказано никого не пускать в кабинет Её Величества без доклада, но Вильд приказом пренебрёг, и влюблённая королева не стала на него гневаться.

— Я должен поговорить с вами, — сказал Вильд. — Но не здесь. В опочивальне…

Королева удивилась, но отказать любимому не смогла. Она попросила его направляться в опочивальню и ожидать. Сама она спешила закончить неотложные дела, а потом сказала Гранту, чтобы в течение получаса её никто не искал, и ушла в свои покои.

Опочивальня находилась в отдельном крыле дворца, на втором этаже. Королева устроила себе спальню в этом крыле, потому что залы там были изолированные, что во дворце было редкостью. Покои эти были удалены от основных дворцовых помещений, окна их выходили в глухую часть парка. Ильчиэлла хотела, чтобы у неё было хотя бы одно место во дворце, где она может отдохнуть от суеты и забот.

Вильд был там. Он переливал жемчужное ожерелье королевы из ладони в ладонь, задумчиво поглядывая на себя в зеркало. Королева присела на пуф возле трюмо и обратилась во внимание. Фаворит со стуком пролил ожерелье на подзеркальник, а потом вдруг подошел к двери и запер её на ключ.

— Ильчиэлла, — сказал он затем. — Я хочу, чтобы ты прямо сейчас написала королю Антору, что ты, без объяснения причин, отказываешься составить счастье его младшего сына.

— Что?! — спросила королева и в гневе поднялась.

— Сядь на место, — спокойно сказал Вильд и обнажил свою шпагу. Он прижал остриё к горлу королевы и повторил:

— Сядь, я сказал.

Ильчиэлла опустилась обратно на свой пуф, и остриё шпаги опустилось вслед за ней.

— Что ты делаешь? — тихо спросила Ильчиэлла.

— Я не намерен ничего объяснять, — холодно сказал любовник. — Перед тобою перо и бумага. Я слишком долго уговаривал тебя, а время не ждёт. Если ты сей же час не возьмешь перо в руки, я заколю тебя.

Королева медленно подчинилась. Её любимый — или когда-то любимый — немного отвёл шпагу от её шеи, позволяя ей подвинуться к листу бумаги, лежавшему на подзеркальнике.

— Извольте объясниться, — сказала королева. — Что означают ваши угрозы?

— Мне некогда объясняться, — сказал Вильд. — Прими, как есть.

И лезвие шпаги снова прижалось вплотную к горлу королевы и, больно и легко, кольнуло её чуть выше яремной впадинки.

— Мне очень жаль, что ты не слышишь меня, — произнёс Вильд. — Поверь, что убивать тебя мне действительно не хочется.

Осознав, что шпага наточена, а в опочивальне они одни, королева сказала, стараясь сохранять спокойствие:

— Я готова выполнить ваши отвратительные требования, но вынуждена предупредить: вы раскаетесь.

— Пиши, — ответствовал Вильд, — «Его Величеству, королю Люберии Антору II от королевы Вэтландии. Милостивый государь! Настоящим ставлю Ваше Величество в известность о том, что приняла решение отказаться от брака с вашим сыном, Его Высочеством принцем Лоуленвилем, и расторгнуть помолвку с ним. Прошу Ваше Величество понять меня правильно…»

Медленно выводя буквы, Ильчиэлла стала собираться с мыслями. Её только что обещал убить любимый человек. Но думала она не о чудовищном обмане, а о том, в чьих интересах действовал фаворит. Текст письма, которое Вильд заставил её писать, должен был глубоко оскорбить короля Антора. Король не простит ни такого тона, ни такого поступка. Ильчиэлла догадывалась, кому был на руку этот конфликт — двоюродному брату короля, герцогу Ч*. Неужели же сын министра иностранных дел Вэтландии был его шпионом?..

В опочивальне был полумрак, темные шторы наполовину загораживали окна. Вдруг, со стороны улицы, за окном королева увидела человека. Он осторожно выглядывал из-за шторы. Сперва она подумала, что это какой-то сообщник Вильда, но вдруг узнала лицо Умари — одного из дознавателей Секретного Департамента охраны.

Видимо, он стоял на карнизе; а держался дознаватель, вероятно, за водосточную трубу или выступ стены. Но как он там оказался — в самый нужный момент, когда королеве неоткуда, казалось, ждать помощи?..

Умари, поймав взгляд Ильчиэллы, тут же приложил к губам палец, а потом жестом дал понять, что собирается проникнуть в соседнее с опочивальней помещение: как раз туда должен был выйти Вильд с письмом. Королева, не меняя положения головы, опустила ресницы, в знак того, что поняла его намерение. Дознаватель сразу же исчез из поля её зрения. К счастью, фаворит всё это время стоял спиной к окну.

И все изменилось в один момент: казавшаяся грозной опасность стала ничтожной, враг — жалким, осмеянным, шпага его — бутафорской…

«…За сим остаюсь, искренне ваша, Ильчиэлла, королева Вэтландии».

После того, как была поставлена заключительная точка, Вильд вложил шпагу в ножны. Он помахал письмом в воздухе, чтобы высохли чернила, сложил его и опустил в карман. Из другого кармана он извлёк моток белой верёвки.

— Неужели вы посмеете связать королеву? — спросила Ильчиэлла.

— Вам это кажется более дерзким, чем расцарапать королеве шпагой горло? — усмехнулся Вильд. — Сделайте одолжение, дорогая моя: пересядьте на кровать и соедините руки за спиной…

Королеву переполняло негодование, но веря, что Вильду осталось торжествовать недолго, она с презрением подчинилась.

Он связал ей сначала запястья, потом — щиколотки. Прикосновение к щиколоткам, ещё недавно столь желанное и приятное, казалось особенно оскорбительным. Но еще ужаснее было то, что он протянул веревку от ног королевы к ножке кровати и накрепко затянул узел. Потом он отпер дверь и вышел.

Едва Вильд оказался за порогом опочивальни, королева с облегчением услышала голос Умари:

— Письмо!

Раздался шум борьбы и звон металла. Бывшего фаворита втолкнули в спальню, Умари вошёл следом. Шпага Вильда упиралась в спину её хозяина. В руке Умари было пресловутое письмо.

— Встать лицом к стенке и не двигаться, — приказал фавориту дознаватель.

Он хотел отдать письмо королеве и вдруг увидел, что она связана. Краска бросилась ему в лицо. Он достал ножик и робко спросил:

— Вы позволите?..

Ильчиэлле показалось, что руки его, в неизменных чёрных перчатках, слегка дрожали, когда он разрезал узлы.

— Что я могу сделать для вас, Ваше Величество? — почтительно проговорил Умари, освободив королеву от верёвок.

— Уведите заговорщика, — коротко сказала Ильчиэлла.

— Слушаюсь, Ваше Величество… Руки за спину! — приказал Умари бывшему королевскому фавориту. Тот бросил через плечо на дознавателя холодный взгляд и подчинился.

— Вперёд! — сказал Умари.

— И через полчаса зайдите ко мне в кабинет, — добавила королева.

Когда арестованного увели, Ильчиэлла подошла к зеркалу и оглядела себя. Над яремной впадинкой была капля крови: шпага действительно оцарапала ей шею.

— Господи… Какой позор! — прошептала королева, с содроганием вспомнив, как Вильд связывал её. И подчинённый застал её в таком виде! В спальне, привязанной к кровати!..

«А всё же — как он оказался за окном?..» — подумала она вдруг об Умари.

«Да, всё верно. Задача Секретного Департамента — безопасность королевы. Но устраивать слежку за королевской опочивальней?!» И вместо благодарности Ильчиэлла почувствовала негодование.

«И что я могу ему сказать? Формально он прав: безопасность королевы важнее неприкосновенности её личной жизни… Фу, какая гадость! Нет, возможно, я выгляжу несправедливой, но во дворце его больше не будет… Королевская опочивальня не должна была попасть в поле его дозора! Да, но если бы он не следил за мной, письмо бы уже было у короля Антора…

«Нет, это только моя ошибка: нужно быть осторожнее и разборчивей. Его это не оправдывает…»

С этими мыслями королева пришла к себе в кабинет.

В дверь заглянул Грант:

— Ваше Величество, Фарли очень просит принять его!

— Грант, мне сейчас не до Фарли. Кроме господ из Департамента никого ко мне не впускать.

— Ваше Величество, к вам господин Умари, — доложил Грант спустя некоторое время.

Дознаватель вошёл. Он был также почтителен и спокоен, как и обычно, но не смел смотреть королеве в глаза. Он стоял у стола Её Величества и ожидал приказаний.

— Что заговорщик? — спросила Ильчиэлла, помолчав.

— Заключён под стражу, Ваше Величество. Кроме того, задержан люберийский посол, который должен был увезти шпиона с этим письмом за границу. Он взят в карете, где ожидал Вильда.

— Это тот самый, который прибыл сегодня утром с посланием от принца?

— Да, Ваше Величество.

Посол Борге, обаятельный и скользкий дипломат, привёз королеве утром письмо от Лоуленвиля. Ильчиэлла недолюбливала этого хитрого люберийца с орлиным профилем и умными маленькими глазками. И не зря: оказывается, он сообщник Вильда…

— Мы предполагаем, что оба они — шпионы герцога Ч*, — добавил дознаватель.

— Я тоже так полагаю, — задумчиво сказала королева. — Я и не знала, что вы так разнообразно проводите свой досуг, Умари, — вдруг, как бы вскользь, заметила она. — Прогулки по карнизам, очевидно, способствуют укреплению здоровья?

Дознавателя страшно смутили эти слова королевы, что подтвердило предположения Ильчиэллы.

— Я… — начал было он, но королева остановила его жестом:

— Ну, шутки в сторону. Я очень благодарна вам за своевременное вмешательство и спасение… Умари, я нахожу, что ваша доблестная служба несколько утомила вас. Думаю, пора вам отдохнуть. Развеяться, съездить в теплые края… Я, конечно, плохо себе представляю, как буду обходиться без вас, но всё же попробую.

— Простите, Ваше Величество, но не время сейчас отдыхать! — удивленно ответил Умари, видимо, поняв её буквально. — Герцог Ч* — очень умный и опасный противник. Он не добился того, чего хотел, и будет…

— Покорнейше прошу со мной не спорить, — нахмурившись, сказала королева.

— Виноват…

Казалось, только в эту минуту он осознал истинный смысл её слов, и выражение лица его сразу стало таким потерянным, что Ильчиэлла почувствовала жалость.

Она взяла перо и написала на бумаге несколько слов и цифр.

— Записку отдадите казначею, — сказала она ему. — Этой суммы, надеюсь, должно хватить вам на какое-то время…

Умари взглянул на бумагу.

— Ваше Величество слишком щедры, — сказал он. — Такой суммы денег мне хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Ну, не преувеличивайте, — улыбнулась королева. — Для этого вам пришлось бы вести чересчур скромное существование…

Умари сложил листок и сунул в карман.

— Прощайте, — сказал он.

— Но если, вдруг, я вам понадоблюсь… — добавил он с надеждой. — —

— Благодарю за службу, — дружелюбно произнесла королева. — Удачи вам.

Умари откланялся и вышел.

Королева опустила голову на сложенные руки и несколько минут посидела в молчании. «Может, я не права? — подумала Ильчиэлла. — Он верно служил мне всё это время, мне не в чем было его упрекнуть… А, впрочем, поздно — решение принято». Менять решения было не в её правилах, это отнимало слишком много драгоценного времени.

«И, кстати, об отмене решений…»

Она вызвала секретаря и велела пригласить к ней Блэйка.

Напарник Умари пришёл, явно обеспокоенный.

— Скажите мне, заговорщики уже допрошены?

— Нет ещё, Ваше Величество, — осторожно ответил Блэйк, очевидно, опасаясь выговора за проявленную нерасторопность.

— Прекрасно, — сказала королева. — До завтрашнего утра — никаких допросов. Завтра я сама буду беседовать с ними.

Глава 9

Поздним вечером, проходя мимо музыкального зала, Ильчиэлла вдруг услышала грозные раскаты тревожной и мрачной музыки. «Это, наверное, Фарли играет, — подумала королева. — Совсем забыла: он же просился в кабинет и хотел что-то мне сказать…»

— Ступайте, — сказала она сопровождавшим её придворным. — Мне ничего не нужно, я хочу перед сном заглянуть в музыкальный зал.

Фарли печально сидел за роялем и выразительно играл «В пещере горного короля» Грига. Когда королева вошла, он прекратил игру, встал и поклонился. Она присела в кресло.

— Ты что-то хотел, Фарли?

Он снова сел за рояль. Молочный брат королевы был настроен явно меланхолически.

— Помните, Ваше Величество, — проговорил он, тихонько что-то наигрывая, — вы однажды сказали: «Мой отец очень дорожил мнением твоего отца. Когда Мэлвил указывал королю на ошибки, тот не гневался. Если ты заметишь, что я поступаю несправедливо, скажи мне об этом»?

— Помню, — отозвалась королева. — Ты на что-то намекаешь? Говори.

— Зачем вы прогнали Умари? Ведь он спас вас, — поинтересовался Фарли и взял мажорный аккорд.

— Откуда ты можешь знать об этом? — нахмурилась королева. — Ты что, какое-то отношение имеешь к этой истории?

— Я?! — руки Фарли замерли над клавиатурой. — Разве Умари ничего не рассказал вам?!

— А что он должен был рассказать?..

***

…Недавно в погреба дворца из Славии привезли несколько бочек восхитительного вина. Фарли очень увлекался выдержанным вином — в пределах разумного, конечно, — и ему хотелось узнать названия вин, сорт винограда, год производства… Фарли попросил сомелье показать ему карту вин, составленную к банкету, но тот с важным видом заявил, что не собирается раскрывать секретную информацию раньше времени. Тогда Фарли похитил у него карту вин, чтобы тайно изучить её. Этим он собирался заняться в пустующей почти всё время гостевой комнате дворца. Только-только он успел раскрыть карту, как увидел, что двое придворных идут в его сторону. Это были сын министра иностранных дел и посол, прибывший утром из Люберии. Фарли, вместе с картой, нырнул за портьеру, в надежде, что Вильд и посол пройдут мимо; но услышал рядом с собой скрип кожаных кресел. Молодой человек сначала досадовал, что вынужден сидеть за пыльной портьерой: вылезти уже было неудобно; но вскоре понял, что должен благодарить судьбу, заставившую его невольно подслушать чужой разговор…

Посол заговорил по-люберийски:

— Ну что, Вильд? Я привёз королеве послание от её суженого. Принц и Её Величество по-прежнему жених и невеста… Судя по всему, ваше дело не сдвинулось с мертвой точки?

— Письмо будет написано, — сказал Вильд на том же языке.

«О чём это они?» — с интересом подумал Фарли: люберийский язык он отлично знал.

— Я должен приехать на родину с хорошими вестями… У вас было два месяца! Чем вы занимались? Может быть альковные приключения так увлекли вас, что вы забыли о деле? Вас настоятельно просили поторопиться.

— Вы же знаете, господин посол, — я равнодушен к блондинкам. Я пренебрёг вкусами ради дела. В Люберии должны были это оценить!

«Боже! Неужели это они о королеве? — Фарли даже испугался подобной вольной формулировки. Как и все во дворце, он, конечно, знал о романе Её Величества с сыном министра иностранных дел. — Как он смеет говорить так цинично?! Так он вовсе её не…?»

— Поймите, — веско сказал посол, — герцог рассчитывает на вас! Свадьба не должна состояться, а до неё остался ровно месяц. Вы рискуете остаться без головы, да и мне не поздоровится. Ведь это я порекомендовал вас герцогу!

— Помню и ценю… Письмо королевы, где она напишет, что расторгает помолвку, я вручу вам через полчаса.

«…Они хотят расстроить свадьбу королевы с Лоуленвилем… Вот оно что! Неужели только ради этого он сделался её любовником?!?!…?!…?!..»

— Дорогой мой! Если она не написала такого письма за два месяца ваших с нею нежных отношений, почему вы так уверены, что она сделает это в ближайшие полчаса? Может быть, вы поделитесь своими планами на этот счет?

— Я намерен приставить шпагу к её горлу, — сообщил Вильд очень тихо; но, к несчастью для фаворита, у Фарли был прекрасный слух. Молочный брат королевы с трудом сдерживался, чтобы не выскочить из своего укрытия и не придушить этого негодяя.

— Ну, это, безусловно, меняет дело. Со шпагой возле горла лично я написал бы что угодно. Но это я о себе, а вдруг она всё же откажется писать?

— Будет очень жаль. Тогда…

Видимо, свою следующую мысль Вильд выразил действием, — каким, Фарли не мог видеть из-за портьеры, и чуть не выдал себя, изо всех сил пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь щелку.

Посол помолчал, потом уточнил:

— Вы что, действительно готовы убить королеву?!

У Фарли дыхание перехватило.

— Говорите тише, господин посол… Герцог не поймет, если я не выполню его поручения, а если королева умрет, свадьба не состоится. Но я рассчитываю на благоразумие моей дорогой Ильчиэллы, — успокоил Вильд посла. — Она напишет то, о чем я её попрошу.

«Ах, какой мерзавец!!»

Фарли не мог дождаться, когда же закончится разговор, чтобы как можно скорее предупредить королеву о нависшей над ней опасности. Но эти двое продолжали диалог:

— Но ведь с этим письмом вам нужно как-то выйти из дворца!

— Не волнуйтесь, всё продумано. Ваша задача, господин посол, ждать меня в карете, на берегу Оуица — у двух больших дубов.

— Вы намерены сбежать отсюда?

— А как вы видите мое дальнейшее существование при дворе, если придется проявить грубость? Разумеется, я отправлюсь в Люберию вместе с вами. И имейте в виду: гнать лошадей нужно будет очень быстро. Нас никто не должен опередить, если мы хотим беспрепятственно пересечь границу.

— Мы рискуем, Вильд!

— Рискуем, господин посол. Но нам с вами не впервой рисковать!.. Итак: через полчаса, в карете, у больших дубов. Если я получу бумагу миром, — вы уедете один…

Наконец заговорщики разошлись. Фарли выскочил из-за портьеры, бросив карту вин валяться на подоконнике. Нужно было срочно бежать к Её Величеству! «Четвертый час… Время прогулки!» — подумал он и бросился в дворцовый парк. Он обыскал его весь, но там не было ни королевы, ни её свиты. «Сегодня же четверг!» — с ужасом вспомнил он. В четверг обычная прогулка происходила в утреннее время!

Фарли, проклиная забывчивость, ринулся во дворец.

— Грант! — с порога приемной крикнул он секретарю. — Королева у себя?!

— Её Величество ушла. Сказала, чтобы в течение получаса её не искали.

— Вильд заходил к ней?!

— Да. Она ушла вслед за ним.

Фарли упал в кресла приемной в отчаянии. Вильд опередил его…

И вдруг в дверях приемной появился Умари. Фарли сообразил, что напрочь позабыл о существовании Секретного департамента охраны. «Это, между прочим, их забота — заговоры предотвращать. Чем они там вообще занимаются?» — спросил себя Фарли.

— Мне нужно срочно поговорить с вами, — заявил он дознавателю.

— Королева в опасности! — проговорил молодой человек, едва они вышли в коридор.

— Что?! — переспросил Умари с изменившимся лицом.

— Вильд хочет убить её!

— Вильд?!

— Он — шпион! Я случайно подслушал разговор…

— Какой разговор?

— С послом из Люберии. Они говорили о каком-то герцоге. Им нужно расстроить свадьбу Её Величества с принцем Лоуленвилем. Вильд хочет приставить шпагу к горлу королевы и заставить её написать королю Антору письмо, что она расторгает помолвку. Если королева откажется, Вильд обещал её убить! Посол ждёт его в карете, на берегу Оуица, у двух дубов…

— Фарли, — холодно спросил Умари, — это розыгрыш?

— Да какой же розыгрыш?!! — возмутился Фарли. Скулы у дознавателя дрогнули.

— Когда был разговор?! — быстро спросил он.

— Минут пятнадцать назад. Вильд обещал послу, что через полчаса письмо будет у него…

— Где королева?! — спросил Умари тихим, страшным голосом.

— Я не успел её предупредить! Она ушла вслед за Вильдом — так сказал мне Грант.

— Фарли, куда они могли пойти?!

— Откровенно говоря, — сказал Фарли, — самое вероятное, где они могут сейчас находиться — в опочивальне. Кому придет в голову зайти туда в дневное время? И потом, если разобраться, — самое уединенное место во дворце…

— Верно, — сказал Умари с потемневшим лицом.

— Да, и ещё, — вспомнил Фарли. — У Вильда есть надежда получить бумагу миром. Он так сказал послу…

— Я знаю, как поступить, — проговорил Умари после минуты размышления. — Я доберусь до опочивальни по карнизу, со стороны соседней комнаты, и загляну в окно. Если угрозы нет, я буду спокоен. Если королева в опасности — я помогу ей.

— Разобьёте стекло?

— В крайнем случае — да. Но безопаснее для королевы будет подкараулить Вильда за дверью… А вы, Фарли, бегите в Департамент охраны, найдите Блэйка. Пусть они установят наблюдение за каретой посла. Хорошо?

— Лучше я с вами, — сказал молодой человек. — Вдруг надо будет помочь?

— Нет, я справлюсь. Дипломат может улизнуть, пока я вожусь с Вильдом.

— А может, я стражников пришлю вам на помощь?

— Ни в коем случае, Фарли, — сказал Умари. — Поймите, в опочивальне Её Величества и меня одного — уже много…

Тут молодой человек сообразил, наконец: дознавателю была дорога честь королевы.

— Да, — сказал он. — Об этом я как-то не подумал. Тогда я побежал!..

…Фарли нашёл в Департаменте напарника Умари и попросил направить стражу к берегу Оуица, чтобы установить тайное наблюдение за каретой посла. Он вкратце объяснил удивленному Блэйку, что посол подозревается в организации заговора, но его нельзя арестовать раньше времени. Возможно, Блэйк тоже принял его за шутника, но просьбу напарника обещал выполнить. Потом Фарли как можно скорее помчался назад. На дворцовой лестнице он встретил Умари, со шпагой в руках, ведущего впереди себя мрачного Вильда. Лоб у фаворита была расцарапан, его шейный платок сбился на сторону. Увидав Фарли, Вильд отвернулся. Молодой человек сообщил дознавателю:

— Все в порядке. Я нашел Блэйка. Он сделает.

Умари поблагодарил его наклоном головы. Фарли, разумеется, расспросил бы дознавателя подробнее, но мешало присутствие гнусного заговорщика… Молодой человек поспешил в опочивальню. Там уже никого не было. Фарли увидел куски верёвки в углу, мелкие обрывки бумаги, валявшиеся на смятой кровати, а на подзеркальнике — чернильницу, жемчужное ожерелье и белоснежный платочек королевы с красным пятнышком посередине…

Когда секретарь не пустил его в королевский кабинет, Фарли был несколько обескуражен, но не обижен: конечно, королеве было не до него в такой момент. Он спросил у Гранта, как себя чувствует Её Величество. Тот ответил, что королева озабочена, как будто бы встревожена, бледна более обычного и не принимает никого, кроме представителей Департамента. Фарли, разумеется, было важнее всего убедиться, что она жива и здорова.

Он решил, что побеседует с королевой попозже, а пока позволит себе немного расслабиться: покачается на дворцовых качелях и вернёт несчастному сомелье карту вин, — бедняга, надо полагать, обыскался её.

Спускаясь во двор, он повстречал Умари, который направлялся к королеве.

— Обоих преступников заключили под стражу. Я очень благодарен вам, Фарли, — сказал дознаватель, — за информацию и за помощь… Если бы не вы, случилось бы непоправимое.

— Не стоит благодарности, — легко поклонился Фарли.

— Я очень прошу вас, — добавил Умари после паузы, — хранить молчание об услышанном разговоре и обо всем произошедшем.

— Я родился во дворце, — сказал Фарли. — Правила, по которым здесь играют, я впитал с материнским молоком. Ваше предупреждение излишне.

Умари благодарно кивнул. Фарли сбежал по ступенькам вниз.

«Наверняка он расскажет королеве, как было дело», — подумал молодой человек. По правде сказать, Фарли был горд собой. Ведь это он предотвратил заговор!

Он беспечно летал вверх и вниз на деревянных резных качелях, подвешенных на длинных веревках к двум берёзам, когда увидел, что Умари выходит из дворца. Молодой человек спрыгнул за землю и поспешил к нему навстречу, желая спросить, как дела у Её Величества. Но по лицу дознавателя он понял, что тому не до разговоров.

— Я уезжаю, — сказал Умари. — Если что, держите связь с Блэйком.

— Куда? — Фарли очень удивился.

— В теплые края, — ответил Умари, помолчав, и невесело усмехнулся. — Прощайте, Фарли!

Он пожал молодому человеку руку и быстро ушел.

***

— Откровенно говоря, мне жаль его, Ваше Величество, — добавил Фарли.

Королева, выслушала его рассказ со смешанными чувствами. «Равнодушен к блондинкам?..! Надо же было сказать такое!»

Однако, поступок Умари был полностью оправдан в её глазах. Оказывается, дознаватель заглянул в окно опочивальни только для того, чтобы понять, есть необходимость в его помощи или нет… А она-то подумала, что он всё это время следил за ней! Королева ошиблась и напрасно прогнала своего верного подчиненного.

— Я так устала сегодня, — сказала Ильчиэлла, печально взглянув на Фарли. — Поиграй еще, пожалуйста…

— Что же вам сыграть, Ваше Величество?

— «Реквием», — сказала королева, — сегодня будет очень кстати… Умари не рассказал мне ничего просто потому, что я не стала его слушать, — объяснила она. — Я была уверена, что они установили дозор за опочивальней, и меня это рассердило.

— Эх… — сказал Фарли. — Он-то наверняка подумал, что вы прогнали его именно за то, что он не держал ситуацию под контролем… Какие-то роковые непонятки! А «Реквием» я вам, к сожалению, обещать сегодня не могу, я не помню его наизусть… Может, я сыграю «Лунную сонату»?

Королева кивнула.

За окнами музыкального зала было темно. Звуки «Лунной» растравляли сердце. Свечи в канделябре на белом рояле освещали непривычно серьёзное и задумчивое лицо Фарли, пальцы его искусно и бережно опускались на клавиши. «Как больно… Да что же это такое, почему мне так больно?..» Она ощущала тоску, опустошение, бесконечное и непоправимое одиночество. Ей было жаль себя, жаль уехавшего в никуда, незаслуженно обиженного Умари, жаль Фарли, которого она так и не поблагодарила…

Музыка закончилась, молочный брат перевел глаза на королеву.

— Спасибо, Фарли, — сказала она от души. — Ступай отдыхать. Я тоже пойду к себе.

Глава 10

Но, оказавшись в опочивальне, на той самой кровати, где она провела с Вильдом столько приятных ночей, королева уснуть не смогла. Атласная подушка пахла его духами, Ильчиэлла отшвырнула подушку в сторону и разрыдалась… Её тело изнывало от тоски по утраченному блаженству, а воспалённая предательством любовника голова злилась от бессилия повлиять на томление тела. Лежать она не могла: поднялась с постели, долго сидела у окна на пуфе, глядя сквозь ветви дуба на луну.

Только под утро, подумав о том, как будет выглядеть, проведя ночь без сна, она заставила себя лечь и забылась. Золочёный петух — оригинальный и изящный будильник — вскоре прокукарекал семь раз, и Ильчиэлла, не выспавшись, не отдохнув и не собравшись с мыслями, была вынуждена приступить к утреннему ритуалу пробуждения.

Весть облетела двор: Вильд арестован. Придворные видели, как под конвоем дознавателя он шел в Департамент охраны. Другая весть, и тоже удивительная: Умари уехал из дворца. Его имя было связано с Секретным Департаментом воедино, и многие недоумевали, как там без него обойдутся. Само собой напрашивалось, что отъезд Умари связан с арестом Вильда, но подробности никому не были известны. Министр иностранных дел, отец Вильда, был в Славии и не мог прояснить ситуацию; вероятнее всего, и не знал о ней. Оставалось искать ответа в глазах Её Величества, и Ильчиэлла в полной мере «насладилась» удивлёнными взглядами и немыми вопросами. Но недаром она была королевой! Пудра скрыла тени под глазами, куафёр уложил волосы, причёску украсила серебряная корона, и многолетняя выучка «держать лицо» очень пригодилась. Взгляд Ильчиэллы ясно и коротко давал подчиненным понять, что не произошло ничего такого, что было бы неожиданностью для неё самой, и, уж тем более, такого, во что необходимо посвящать любопытных.

В полдень она отправилась в тюрьму, где были заключены заговорщики. Вильда привели в помещение для допросов, королева ожидала его там. Бывший любовник был спокоен и, как назло, по-прежнему хорош. Кудри его были отброшены назад, бледность лица и измождённый вид придавали ему что-то героическое. Фаворита приковали за руку к кольцу в стене, и Ильчиэлла приказала всем удалиться.

Воцарилась тишина. Бывший любовник смотрел королеве в глаза, в его взгляде был вызов.

— Кто дал вам задание расстроить помолвку? — спросила королева.

— Я думал, ты догадалась, — усмехнулся он.

— Извольте разговаривать с королевой так, как это предписано протоколом, — сказала Ильчиэлла скорее мрачно, чем холодно.

— Ильчи, — сказал Вильд, — здесь никого, кроме нас, нет. Мы были на «ты» довольно долгое время. Да, я сбросил маску, и я готов сказать тебе правду.

Королева молчала, холодно внимая его словам.

— Пусть я циничен, — проговорил Вильд, — и поступил подло. Думай так, мне всё равно. Я не прошу прощения. Открою тебе свою тайну: там, в Люберии, есть женщина, которую я люблю. Я схожу с ума от одной мысли о ней. Для неё я изменил родине, забыл отца и мать. Ради неё я пошел на преступление. Всё это время я жил одним: мечтою вернуться туда, к ней. Я не назову её имени, и больше вообще ничего не скажу, что бы со мной не делали…

Стены комнаты для допросов разом куда-то поплыли, и на каждой из них возникло ядовитое женское лицо с жалом вместо языка… Рука Ильчиэллы бешено затрясла колокольчик.

— Уведите его, — задыхаясь, приказала она появившейся страже. Бывший фаворит, уходя, даже не обернулся в сторону королевы.

Ильчиэлла дорого дала бы теперь, чтобы узнать, что фаворита толкнули на измену деньги, посулы, честолюбие, азарт… — но не любовь к другой. Удар был слишком силен. Пришлось вызвать ожидавшую в карете камеристку, объяснить, что королеве нехорошо, и необходимо потереть ей уксусом виски и дать проглотить несколько капель настоянного на волшебных травах, крепкого бальзама…

Прошло почти полчаса, прежде чем Ильчиэлла пришла в себя и смогла продолжать. Ей предстояло ещё допросить второго заговорщика.

Посол Борге уверял, что не причём. Он всё отрицал, клялся, что с Вильдом незнаком, цель его визита была: доставить послание принца Лоуленвиля.

— Я устала от вашего вранья, — сказала Ильчиэлла. — Ваш разговор с Вильдом слышали!

Посол божился, что это был не он: Фарли ошибся.

— Довольно, — сказала королева. — И вас, и вашего сообщника отдадут палачу, и будут пытать до тех пор, пока вы не перестанете упорствовать.

Посол напомнил о своей неприкосновенности.

— Отлично, — сказала королева. — Палачу я отдам Вильда, а с вами будет разбираться ваш король. Но Вильд, без сомнения, подтвердит ваше участие в заговоре, причем письменно. Вот с этими показаниями я и отправлю вас на родину. Королю Антору будет крайне любопытно их прочитать.

— Блэйк, — сказала королева напарнику Умари, когда озадаченного угрозой дипломата увели, — я разрешаю допросить Вильда в подвале Департамента. Он должен подтвердить, что он — люберийский шпион, что он служит герцогу Ч*, и то, что он связан с послом.

— Ваше Величество, — очень осторожно сказал Блэйк, — но ведь он — сын министра иностранных дел!..

Королева посмотрела на дознавателя так, словно проснулась.

— Да, верно… Я и позабыла об этом… — пробормотала она.

Отец Вильда честно и преданно служил вэтландскому двору вот уже тридцать лет… Неужели из-за этого бывший фаворит так и не заплатит за боль, что причинил ей?

— Нельзя допустить, чтобы к сыну господина Мэлиота применялись крайние меры воздействия, — согласилась королева. — Ну, что же, пойдём другим путём. Я сама спущусь в подвал. Пусть Вильду при мне покажут орудия пытки и объяснят, каковы они в действии. Сомневаюсь, что после этого Вильд откажется отвечать на вопросы. Но если всё же откажется, я избавлю его от этой страшной участи.

Королева была в подвале один раз в жизни — после войны. Когда слуг узурпатора казнили, она осмотрела арсенал дворцовых палачей. Её нервная система позволяла ей бестрепетно взирать на кровь.

Палач в маске, высокий и грубый, склонился до земли, оробев и онемев, когда понял, что глаза не обманули его: сама королева в роскошном платье и мерцающей короне ступила под тёмные своды его зловещей обители.

Следом за ней внесли кресло, обитое бархатом. Ильчиэлла присела, не обращая внимания, что подол её парчового платья лежит на грязном полу. Затем в подвал привели её бывшего фаворита.

— Вы будете отвечать на мои вопросы, — сказала ему королева. — Сейчас. Здесь. На все вопросы, которые я задам. В случае, если вы хотя бы раз промолчите, — вами займётся вот этот человек в маске… Покажите арестованному, что его ждёт, — обратилась королева к палачу.

Тот схватил Вильда за локоть и подтащил его к дыбе. Он разъяснил устройство этого орудия, потом продемонстрировал клещи, молотки, пилы, железные прутья, крюки и прочее. Потом подвёл Вильда к королеве. Лицо фаворита изменилось: на лбу проступила испарина.

— На войне, как на войне, — сказала Ильчиэлла спокойно. — Итак, я повторяю свой вопрос: кто дал вам задание расстроить помолвку?

Вильд, казалось, был в замешательстве. Видимо, здесь — в тёмном подвале, рядом с человеком в маске, в жилете, заляпанном кровью, — изображать героя было куда сложнее…

Королева с минуту холодно и выжидательно смотрела на любовника, потом перевела взгляд на палача и кивнула головой. Тот схватил Вильда за плечи и привычным движением сорвал с него камзол. Он подтащил несчастного к дыбе и уже начал было привязывать его к кольцу, но тело жертвы обмякло в руках палача. Королева поднялась с кресла и подошла: Вильд глубоко и тяжело дышал, лицо его было землистого цвета. Он был близок к обмороку.

— Что стряслось, вас тошнит? — брезгливо поинтересовалась королева. — Ну, дайте ему, что ли, воды…

Помощник палача принес кружку с водой, Вильду плеснули в лицо, дали глотнуть, потом, едва живого, подвели к лавке, усадили.

— Ну что? — подойдя к нему, спросила Ильчиэлла почти сочувственно. — Вы будете говорить?

Не поднимая глаз, Вильд кивнул.

Кресло Ильчиэллы подвинули ближе к лавке, и королева, удобно расположившись напротив любовника, повторила свой вопрос:

— Кто дал вам задание расстроить помолвку?

— Герцог Ч*… — одними губами проговорил Вильд.

— … Ваше Величество, — сухо добавила королева.

— Ваше Величество… — как эхо повторил Вильд.

— Имя вашего сообщника?

— Борге, посол Люберии. …Ваше Величество…

Он подтвердил, что через посла поддерживал связь с Люберией, что герцог Ч* любою ценой старается избежать союза королевы и принца.

Её Величество приказала принести чернила, перо и бумагу.

— Теперь вы будете писать под мою диктовку, — усмехнулась она. — Итак: «Я, такой-то такой-то, настоящим подтверждаю, что получил задание от такого-то герцога добиться расторжения помолвки королевы Вэтландии с принцем Люберии Лоуленвилем. Такого-то числа я, угрожая королеве убийством, вынудил Её Величество написать королю Антору беспримерно грубое письмо, которое являло собой отказ от предстоящего брака. Мой сообщник, посол Люберии Борге, по заданию того же герцога, должен был доставить это письмо Его Величеству королю Антору…»

После того, как Вильд дописал всё, что ему было сказано, и расписался, королева вдруг спросила, как бы между прочим:

— А все же — кто эта женщина, о которой вы говорили?

Вильд посмотрел на Ильчиэллу затравленно, и она прочла во взгляде бывшего фаворита униженную просьбу не заставлять его отвечать на заданный вопрос.

Королева усмехнулась.

— Ну, что же… Об этом можете умолчать, — разрешила она великодушно и бросила охране: — Уведите арестованного!

… — Вот эти обрывки, — сказала королева своему секретарю, — надо склеить — да-да, именно склеить, — и вот с этим документом, — она взяла показания Вильда, — и с письмом королю Антору, которое я сейчас напишу, запечатать в конверт и отправить в Люберию: пусть стражники, которые будут сопровождать посла Борге, передадут это Его Величеству. Я хочу, чтобы король своими глазами увидел, какие интриги плетёт его двоюродный брат у него за спиной…

…На следующее утро Блэйк вошёл в кабинет Её Величества какой-то не такой: то ли страшно обеспокоенный, то ли чем-то напуганный. Он поклонился королеве и долго стоял перед нею в молчании.

— Что случилось, Блэйк?!

— Ваше Величество, — собравшись с духом, произнес дознаватель, — сегодня ночью, в камере, Вильд покончил с собой…

Когда он вышел, королева разрыдалась так, как не плакала никогда в жизни.

Сомнений не было, это она убила своего несчастного любовника. Она унизила его, заставила проявить слабость, трусость, и Вильд не смог перенести этого. Нет, безусловно, он понимал, что игра окончена, и только не стал дожидаться, когда жизнь его оборвет рука палача, но тем не менее Ильчиэлла считала, что внезапная смерть эта на её совести.

Она забыла и про острую шпагу, и про верёвки на руках и ногах, и про ту боль, которую Вильд причинил ей, открыв причину своей измены. Она простила, слезы её были чистыми и искренними.

Похоронили фаворита тихо. Безутешному отцу, узнавшему по возвращении из Славии страшную весть, было сказано, что сын его разбился, упав с лошади. Тех придворных, кто видел Вильда, шедшего под конвоем, убедили, что им померещилось. Умари не мог никуда вести фаворита, потому что уехал по заданию королевы в другую страну, а Вильд развлекался конной прогулкой, и лошадь споткнулась, перепрыгивая ров. Сохранить память о сыне, незапятнанной государственной изменой — это всё, что могла теперь сделать Ильчиэлла для несчастного министра иностранных дел.

Глава 11

Не убавить, не прибавить,

не поправить, не направить

и на медленном огне всю жизнь гореть…

Если дал ты мне, Господь,

такую въедливую память,

То зачем не дал мне сразу умереть?..

Умари долго скакал по берегу Оуица. Столица осталась позади, вокруг раскинулись поля.

Он ощущал горечь, ревность и пронзительную тоску. Он ошибся, но в чём? Он не выполнил свою главную обязанность: не заметил и не предотвратил заговор против Её Величества, но внутреннее чутьё подсказывало ему, что причина его изгнания была в другом. В чём же?.. Ясно было одно — Ильчиэлла больше не хотела видеть его при дворе. Жизнь вдали от неё, без возможности служить ей, теряла смысл.

Он остановил коня и позволил тому напиться. Сам он стоял на берегу и смотрел вдаль… Кругом был вольный воздух, небо было затянуто тучами, вороной Король косил на хозяина глазом, спрашивая, долго ли им еще скакать. Потом конь отправился на луг, подкрепиться травой, а Умари присел у воды. Куда теперь лежит его путь? К мачехе и брату в деревню под Коразоном?.. Пить Раяре[1] с Матильдой и её сожителем и слушать жалобы Серго на жизнь?.. Или поехать во Фрилэнд, к сестре, посмотреть на маленького племянника, которого он ещё не видел? А потом? Наняться матросом на торговое судно? Положение в обществе — последнее, что интересует его в жизни. Море поможет ему забыть свою любовь, и свое прошлое, и начать всё сначала — если это возможно… И никаких заговоров, допросов, счастливых соперников… «А может, — вдруг робко спросил он себя, — пройдет время, и можно будет вернуться обратно?..» «Да перестань, — сердито одернул себя он. — Довольно об этом. Через каких-нибудь полгода о тебе во дворце никто и не вспомнит». Дремавшая гордость всколыхнулась в нём. «Любовь не сильнее меня», — сказал он себе и вдруг вздрогнул. Рассуждения о силе и слабости зачастую оказывались для него болезненны. Он подозвал Короля, забрался в седло и направился во Фрилэнд.

Через несколько миль, чтобы срезать путь, Умари свернул в небольшую рощу. Деревья там росли довольно редко: можно было свободно проехать на лошади. Чем глубже, тем гуще становился лес; наконец Умари спрыгнул на землю и повел коня в поводу. Видимо, он сбился с пути: лес не заканчивался. Он поднял глаза: небо было угрюмо тёмным, собиралась гроза. Сосны шумели. Король испуганно прижимал уши. На душе Умари появилась странная тревога. Он даже позабыл, куда направлялся. Смутное ожидание чего-то неизведанного вдруг охватило его.

Кроны деревьев склонились от сильного порыва ветра, и с неба полетели редкие белые горошины. Это был не то снег, не то град — небывалое для начала сентября явление. Белая крупа сыпалась все сильнее, ветер подхватывал её и кидал в лицо. Умари надел капюшон плаща и поплотнее закутался.

Тропинка, которой он шел, расширилась, превратилась в лесную дорогу. Умари решил, что наконец набрёл на верный путь, и хотел было вспрыгнуть в седло, но тут конь испуганно заржал и прянул назад.

— Что с тобой, Король? Спокойно! — проговорил Умари, крепко держа его за узду, но, когда разглядел то, что испугало коня, — дрогнул сам. Из-за облака снега к ним навстречу медленно направлялась человеческая фигура исполинского роста: вровень с могучими соснами. Силуэт был полупрозрачен: сквозь него было видно лес и дорогу, — размыто, как через мокрое стекло. Человек двигался навстречу изумленному Умари, словно живая гора. Он был стар и сед, имел густые брови, глубоко посаженные глаза, бороду ниже пояса, был одет в дорожный плащ. Умари замер и несколько секунд в оцепенении следил за движением гиганта.

Метель закончилась также неожиданно, как началась: крупицы снега таяли на мокрой дороге. Вдруг Умари словно прозрел: исполин исчез. Перед путником был пожилой незнакомец обычного роста: выше Умари едва ли на голову. Когда старик подошел совсем близко, Умари увидел, что плащ его вымок. Король успокоился и смирно стоял рядом с хозяином, время от времени пофыркивая и переступая с ноги на ногу.

— Здравствуй, путник, — сказал старик. Голос его был глух и спокоен.

— И вам здравствовать, — отвечал Умари в непонятном волнении.

— Я — Инифинт, — сказал старик.

Неужели вот так, запросто, Умари довелось встретить одного из Инифинтов — существ из потустороннего мира, иногда принимавших человеческий облик и бродивших по земным пустыням и лесам? Подобно зелёному лучу восхода, кудесники-Инифинты могли исполнить заветное желание любого человека, но счастливцы, встретившие их, были также редки, как те, кому повезло увидеть на заре зелёный луч. Да и не всякого встреченного Инифинты были готовы одарить благами. Горе было тому, кто показался им неугоден: в гневе Инифинты были страшнее урагана и могли во мгновение ока стереть несчастного с лица Земли. Умари читал об этом в детстве.

Он вежливо представился, понимая в душе, что особой нужды в том нет — Инифинты видели людей насквозь.

— Принимай мои поздравления, — сказал старик, — у тебя сегодня счастливый день.

— Почему? — спросил Умари, предчувствуя ответ.

— Потому что ты встретил меня, — отвечал Инифинт, — и я могу тебе помочь.

— Но ведь я не прошу помощи, — возразил Умари осторожно.

Старик усмехнулся.

— При встрече с всесильным нужно пользоваться расположением его духа, — заметил он. — А я сегодня в благодушном настроении. Я готов исполнить любое твое желание. Одно. Выбирай. Я могу всё, поэтому не ограничивай свою фантазию, но помни о последствиях. На размышление у тебя пять минут.

Умари знал, что это правда — Инифинт мог исполнить любое желание, как-то: воскресить мертвого, остановить Землю, отправить в будущее, сделать пожелавшего Властелином мира… Он читал, что один из тех, кого Инифинт «осчастливил», загадал «желание желаний» — захотел, чтобы любое его желание исполнялось. Инифинт, смеясь в душе, выполнил и такую просьбу. Продержался счастливец недолго… Богатство, почёт, развлечения текли к нему, как из рога изобилия, и тут же приедались; брошенным неаккуратно словом он убивал — и потом со слезами воскрешал — любимых и друзей, которые после этого отказывались его знать… Кончил он тем, что опрометчиво пожелал провалиться в преисподнюю, не догадавшись, что может сам отменить свое проклятие…

Вихрь мыслей пронесся в голове Умари. Он представил рядом с собою Ильчиэллу: не во дворце, а на прохладном и безлюдном берегу озера… но тут же отказался от этой мысли. Сковать своей волей свободу её выбора Умари не мог себе позволить. Тогда что пожелать? Вернуть Серго расположение его возлюбленной? Зная вялого, вечно ноющего Серго, Умари в чём-то понимал дочку мельника, которая предпочла брату ученого сына аптекаря… У Наоми и так все было хорошо: здоровый сын и прекрасный муж. Сделать, чтобы мачеха бросила пить? — Раяре сведёт её в могилу. Но она умрёт тогда со скуки!..

Самому Умари могущество Инифинта было ни к чему. Деньги, слава, власть… — если бы он нуждался в этом, то добился бы без посторонней помощи. Одного он не мог сделать сам: стереть из сердца позор, разделивший жизнь на две части: до того, как он стал предателем, и после. Переход с белой клетки на чёрную на шахматной доске. Шаг из света в темноту. И дороги назад не было.

И тут Умари вспомнил, что еще тогда, в крепости, тщетно просил Небеса, чтобы роковые слова стали непроизнесёнными…

Даже пяти минут на размышление ему не понадобилось. Он быстро сказал:

— Я хочу вернуться в прошлое. В крепость Ашкерот — в тот момент, когда я ещё никого не предал.

Старик посмотрел на Умари с большим интересом.

— Однако, желание у тебя странное. Ты снова хочешь попасть в лапы палачам? Зачем?! Ведь никто не пострадал тогда от твоего предательства.

— Я должен вернуть себе самоуважение, — сказал Умари. — Раз у меня есть такой шанс.

— А ты уверен, что на этот раз ты сможешь все это выдержать? — полюбопытствовал Инифинт.

— Должен, если не забуду того, что чувствовал потом.

— Учти — ты можешь погибнуть!

— Honesta mors turpi vita potior[2]… — пробормотал Умари — по латыни, потому что на родном языке фраза показалась ему чересчур пафосной.

— Ну, что ж… Хорошо, — задумчиво сказал старик и вдруг исчез в одно мгновение, словно испарился в воздухе. Умари окружали стены подземелья крепости Ашкерот. Горел огонь в печи. Страшный бородач щипцами держал раскалённый кусок металла…

— Какова численность королевского войска? — спросил полковник.

***

Как только орудия пытки стали реальностью, и Умари вновь ощутил страшную боль, он с ужасом понял, что похвастался зря: он снова не выдержит. Хуже того: зная наперёд, что его ждёт, он не сможет продержаться так долго, как в прошлый раз. Казалось бы, теперь было известно, что с того момента, как войско королевы изменит дислокацию, он может говорить что угодно — это не будет иметь значения; но жестокая ирония заключалась в том, что Умари не знал, сколько времени прошло с минуты его пленения до момента, в котором он теперь оказался. И он понимал, что если проболтается раньше времени, армия погибнет по его вине, и он навредит там, где предательство его в прошлый раз оказалось безвредным. Не нужно было быть таким самонадеянным!

«Ну уж нет! Этот номер больше не пройдёт!..» — подумал он.

Ну, что же, выходит, не зря он цитировал Тацита. У полковника на поясе висели ножны, и они были не пусты. Нужно было вытащить из них оружие и вонзить себе в грудь, избавив королевское войско от опасности, а себя — от боли и позора.

Он видел эти ножны и в прошлый раз, но тогда уже не было сил, чтобы до них добраться. Сейчас силы еще были, и нельзя было дожидаться их полного истощения. Главной задачей теперь было подобраться к ножнам как можно ближе, а для этого нужно было пойти на хитрость…

Руки Умари задрожали, он затравленно посмотрел на палача:

— Довольно, — хрипло сказал он. — Перестаньте. Я расскажу всё, что знаю. Можно мне глотнуть воды?..

Полковник и бородач переглянулись.

— Пей, — коротко разрешил полковник. Бородач ногой подвинул к Умари ведро с водой. Воды в ведре было немного, но Умари не хватило сил поднять его, — он вынужден был сесть на пол и наклонить ведро к себе, чтобы напиться.

— Говори, — велел полковник.

— Их не более четырёх тысяч, вместе с конными, — заговорил Умари, глотнув воды и вытерев рот тылом руки. — Их было втрое больше, когда началось наступление… Вчера оставалось около десяти пушек. Они расположены… дайте карту, я покажу.

Из дорожной сумки полковник достал карту и велел бородачу подвести Умари к его столу. Пленник, шатаясь, подошёл и склонился над картой.

— Дайте карандаш, я нарисую, — попросил он.

Ему позволили сесть на табурет напротив полковника и дали короткий серый карандаш. Он взял его нетвердой рукой, неловким движением развернул карту к себе, низко наклонился над ней, внимательно рассмотрел, потом немного подумал и принялся отмечать на карте позиции, где были расположены войска. Полковник встал со своего места и подошел сзади, чтобы лучше видеть, что рисует пленник. Бородач стоял немного в стороне и тоже наблюдал, хотя явно был штатским и в расположении войск не понимал ничего, — это было ясно по его озадаченному лицу. Руки у Умари дрожали и плохо его слушались; и полковник брезгливо усмехнулся, когда карандаш выпал из руки пленника и покатился по полу. Умари, виновато оглянувшись на своих тюремщиков, наклонился за ним, но вместо того, чтобы поднять карандаш с пола, он внезапно обернулся к полковнику и точным, заранее рассчитанным движением, выхватил кинжал из его ножен.

Манёвр удался: потерявшим бдительность врагам понадобилось время, чтобы осознать, что их ловко провели. Этих нескольких секунд замешательства противников хватило освободившемуся пленнику для того, чтобы, внезапно передумав умирать, схватить полковника одной рукой сзади за шею, а другой прижать лезвие кинжала ему к горлу. Бородач бросился было на него, но Умари остановил его, резко крикнув:

— Ни с места, иначе командир умрёт!

Бородач замер, ошарашено глядя на врага, неожиданно завладевшего положением.

— Прикажи палачу лечь на пол вниз лицом! — велел Умари захваченному противнику.

Растерянность и страх боролись с чувством долга на перекошенном лице полковника.

— Делай, что он сказал, — наконец процедил сквозь зубы командир своему подчиненному.

Бородач послушно опустился на земляной пол и лег ничком.

Умари вдруг стало весело. Он теперь не собирался на тот свет один — только вместе с этой сволочью! Они еще пожалеют, что взялись его допрашивать! Они заплатят за то унижение, которое он четыре года носил в своем сердце!

Железная дверь вдруг отворилась: явился третий — тот, кого Умари в прошлый раз толком не рассмотрел. Это был низенький желторотый юнец, щуплый, остроносый, в солдатской форме. Он испуганно взглянул на происходящее и сразу исчез, захлопнув дверь. «Сейчас приведет подмогу, — понял Умари. — И до прихода врагов надо успеть принять решение. Если полковник и дальше будет трусить и продолжит играть роль заложника, можно, пользуясь им, как щитом, найти выход из крепости. Но что, если полковник вспомнит о своем воинском долге и жертвуя жизнью прикажет схватить меня? Разумеется, я убью его, но могу не успеть покончить с собой, и буду снова взят живым. Такой вариант меня не устраивает, и рисковать я не буду. Значит, надо действовать по-другому…»

Он резко и решительно полоснул лезвием по горлу врага. Кровь заструилась по рукам, полковник захрипел. Умари, для верности, ударил кинжалом ему в сердце. Полковник был мёртв. Умари отшвырнул труп в сторону и обернулся к бородачу, приподнявшемуся с пола и тупо глядящему на кинжал в окровавленных руках своей бывшей жертвы. «Ну, нет! — подумал Умари. — Этот так легко не отделается!»

Это тупое, безразличное, безучастное к его страданиям лицо, эти абсолютно пустые глаза, лишенные не только сострадания, но даже насмешки, эти проклятые толстые руки мясника, искромсавшие когда-то его плоть до такой степени, что сломался дух… Нахлынувшие воспоминания, видимо, исказили лицо Умари: страх появился в глазах сидевшего на полу палача.

— Нет уж, ты отсюда не выйдешь, — сообщил Умари палачу, проследив его взгляд в сторону двери. Он запер дверь на засов, переложил кинжал в левую руку, подошел к печи и взял каминные щипцы.

— Ну что — раздевайся! — сказал он своему противнику со зловещей усмешкой.

Толстяк, видимо, проглотил язык. В глазах его светился подлинный ужас. Трусость его поразила Умари. Похоже, громадный, широкий в плечах бородач не отдавал себе отчёта в том, что даже безоружный мог бы справиться с Умари благодаря своей физический силе: для этого ему было достаточно просто встать с пола… Но, по-видимому, у них с полковником на двоих был один мозг, и со смертью командира бородач его лишился. Умари вдруг почувствовал, что даже издеваться над этим жалким убожеством ему противно и неинтересно.

За дверью послышались топот и стук.

— Ладно, — сказал Умари, — считай, что тебе крупно повезло!

Он подошел к бородачу, который в страхе тщетно пытался закрыться руками, и тяжелыми каминными щипцами размозжил ему череп.

Оба врага были мертвы. Умари отбросил каминные щипцы в сторону. Наконец-то он отомстил!

Ах, если бы можно было забаррикадировать дверь и дождаться здесь своих! Ведь Умари точно знал теперь, что они придут!

За дверью отчаянно стучали и требовали немедленно открыть. Умари попытался придвинуть к двери стол полковника, — но тот словно врос в землю и не хотел двигаться с места. Впрочем, что толку будет в нём, если дверь сломают?..

Умари брезгливо вытер кинжал и руки от чужой крови о висящую на стене гимнастерку и, держа оружие наготове, присел у стены возле двери. Он слушал, что происходит в коридоре. Как будто бы шум стих. «Может, ушли?..» — с надеждой подумал Умари. Может быть — хотя это и маловероятно — королевское войско уже начало штурмовать крепость, и врагам стало не до него? Если это так, то Умари спасен — его освободят. Он снова увидит своих друзей и сможет без стыда смотреть в глаза Ильясу. А потом королева наградит его за преданность, а он будет служить ей, как прежде… И не проморгает ни одного заговора… И не станет кричать на Олеану на допросе… И…

За дверью снова послышались шаги. Нет, не оставят его в покое… Тяжелый гулкий удар потряс подземелье — видимо, враги принесли таран. Шурупы, державшие дверные петли, вылезли, и между дверью и стеной образовалась щель. Радостный рев противников уничтожил надежду на спасение.

Очень обидно было умирать именно сейчас, когда все так хорошо начиналось, но Умари вспомнил всё, через что прошёл: пытки, предательство, муки совести, — всё, что снова ожидало его, если сейчас он проявил бы слабость или малодушие. Он крепче сжал рукоять кинжала. Дверь тряслась под гулкими ударами. Промедление было опасно: петли двери уже почти повисли. Еще удар. Всё! Пора.

Железная дверь с грохотом рухнула на пол под натиском врагов; Умари, благословясь и наскоро помолившись, коротко размахнулся и всадил остриё кинжала себе в левое подреберье…

***

…Свет проникал сквозь веки. Так что же: жизнь не заканчивается после смерти? В груди, там, где стальное лезвие пронзило внутренности, боли почти не было. Не могло же это всё ему присниться?..

Неужели могло?..

Он почувствовал, что щеки касается что-то теплое и влажное. Открыл глаза. Увидел на светлом фоне неба черный силуэт своего коня, старавшегося разбудить хозяина, бережно трогая мокрыми губами его лицо.

Умари лежал на берегу реки. Пока он спал, наступил вечер. Над горизонтом клубились легкие тучки. Солнце спустилось почти к самой воде. На мелких, быстро бегущих волнах переливалась солнечная дорожка.

Умари поднялся на ноги и потрепал Короля по холке.

— Сейчас поедем, — пообещал он коню.

Он скинул мундир и снял перчатки, чтобы умыться. Набрав в горсти воды, он ополоснул лицо, стряхнул воду с рук и вдруг обратил внимание на свои пальцы. Он привык к некрасивым, кривым утолщениям, с некоторых пор заменившим ему ногти, и воздерживался от пристального их рассматривания, но в этот момент ему показалось, что ногти выглядели ровными и здоровыми.

Он замер; потом поднёс руки ближе к глазам: как будто стал хуже видеть. Но зрение не обманывало: руки Умари выглядели так, как раньше, до плена. С бьющимся сердцем он отошёл от воды и сел на траву. Может быть, он давно не обращал внимания: ногти стали расти ровно, а он и не заметил? Ничего подобного: когда утром он надевал перчатки, пальцы были по-прежнему изуродованными.

Он смотрел на руки, а перед глазами пробегали картины: Инифинт, подземелье, огонь в печи, трупы поверженных врагов, кинжал в руках, дверь, падающая под напором врагов, мелькнувшее перед глазами лезвие…

Он посмотрел вверх, потом по сторонам, потом снова на свои руки… и вдруг закрыл ими лицо. Он был свободен! Наконец-то свободен от своего проклятия! Кажется, наконец-то он был прощён… Умари не выдержал и разрыдался.

Он плакал долго, пользуясь тем, что никто его не видит. Потом глубоко вздохнул, позвал коня и забрался в седло. Он чувствовал, что счастлив…

[1]Раяре — крепкий алкогольный напиток из яблок, изготавливается по принципу самогоноварения.

[2]«Honesta mors turpi vita potior» (лат.) — «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Дословно «честная смерть лучше позорной жизни». Приписывается римскому историку Тациту.

ЧАСТЬ 3. Глава 12

— Кто просил его проявлять по отношению к королеве Вэтландии подобную непочтительность?! — спросил герцог. — Кто, я вас спрашиваю?

Посол беспомощно хлопал своими маленькими глазками и дрожал.

— Борге, я вас спрашиваю! Это же ваш протеже, этот сын министра иностранных дел! Два месяца потратить на амуры, чтобы погубить всё за полчаса! И что с того, что бумаги эти оказались у меня, а не у короля Антора? А если бы мои люди не отбили вас на границе у стражи королевы?! Да и что в этом проку? — не сегодня-завтра король все равно узнает о том, что произошло!

— Видишь, Энель, какой грубиян твой паж? — обратился герцог к вышедшей в зал томной красавице с лебединой шеей. — Посмотри, что он натворил! — герцог протянул ей бумагу с показаниями Вильда.

Красавица приняла бумагу, пробежала её глазами и посмотрела на Борге:

— Как он мог написать такое?

— У меня есть все основания думать, что к нему были применены самые жестокие меры воздействия, Ваша светлость, — отвечал Борге трясущимися губами: он был насмерть перепуган гневом герцога.

— Откуда вы знаете? — между бровями красавицы пролегла складка.

— Королева сама сказала мне, что отдаст Вильда палачу, — ответил Борге.

— И правильно! — горячился герцог. — Как можно было угрожать королеве Вэтландии?! Какая распущенность, какая неучтивость и невоспитанность, варварство какое! Борге, я вас спрашиваю: куда вы смотрели? Почему не остановили его?!?!

— Ваша светлость, — Борге был бы рад умереть на месте, — виноват, но я обещаю поправить…

— Как?! — с презрением спросил герцог. — Как теперь вы собираетесь исправлять то, что наделал ваш протеже?!..

Внезапно он как будто переключился:

— Энель, твои предложения?

— У нас есть образец его почерка и подписи, — сказала Энель, которую известие о страшной участи Вильда, названного герцогом её пажом, опечалило не более, чем огорчило бы собравшегося прогуляться человека сообщение о том, что пошел дождь. — Что мешает нам изменить его показания, убрав из них имя герцога Ч* и имя Борге? У нас есть посол, который доставит нашу подделку королю. А письмо Ильчиэллы весьма лаконично, и она не упоминает имён: «Взгляните, Ваше Величество, что делает ваш родственник у вас за спиной…» Родственник… Кого бы подставить в эту бумагу вместо вас, брат?.. Ну, пусть это будет, например…

…То, что его младший сын не испытывает сильного желанием жениться, король Антор понимал давно. Дожив холостяком до тридцати лет, принц привык к свободе, которую этот образ жизни ему обеспечивал, а привычки Лоуленвиль всегда менял с трудом. Охота, собаки, карты, актриса столичного театра по имени Мэлани, меценатство: брак угрожал принцу лишением этих невинных занятий, о чем Лоуленвиль не мог не сожалеть.

Но нанимать шпиона, угрожать невесте, добиваться расторжения помолвки — это было чудовищно!..

…Когда, по вызову короля, принц прибыл ко двору, Антор сразу пригласил его в кабинет и молча протянул ему бумагу, которую привез посол Борге.

Принц, зная отца, с порога почувствовал, что тот прячет гнев, и совершенно опешил, прочитав текст, бывший тому причиной.

— Я требую объяснений, — сказал король.

Принцу понадобилось время, чтобы осмыслить прочитанную им клевету.

— Ваше Величество! — воскликнул он, наконец. — Не знаю, кто осмелился написать такое: вероятно, я кому-то стал поперек дороги. Неужели Ваше Величество склонен доверять козням врагов больше, чем словам сына?

— Кому ты мог стать поперек дороги? — с сомнением сказал Антор. — Ты что, хочешь сказать, что показания эти — ложь, и ты непричастен к покушению на Ильчиэллу?

Принц с жаром принялся уверять короля в чистоте своих намерений. Тот и верил, и не верил, и, наконец, произнес:

— Королева написала мне гневно: «Полюбуйтесь, чем занимается ваш родственник». Наши дружественные отношения с Вэтландией под угрозой. Твоя свадьба, похоже, не состоится. Тебе, разумеется, это на руку: ведь ты не мечтал об этом браке, не так ли?

— Ваше Величество! — воскликнул принц. — Я готов лично поехать к моей дорогой Ильчиэлле, чтобы выяснить все обстоятельства и наладить отношения. Я докажу ей свою любовь и свою непричастность к злодеянию! Отпустите меня, и я отправлюсь завтра же!

— Пожалуй, это — верное решение, — отвечал король, смягчившись. — Ну, ступай. Прикажи слугам собираться в дорогу. Пусть поездка твоя будет удачной.

Он вызвал к себе в кабинет посла Борге:

— Отправляйтесь с принцем в Вэтландию. Помогите ему. Он славный малый, но никудышный дипломат, — а отношения с соседями нужно восстанавливать аккуратно, ювелирно…

Борге представил себя вновь появившимся перед Ильчиэллой, пришел в ужас и попытался протестовать. Он сказал, что покорнейше просит в этот раз доверить честь сопровождать принца другому дипломату.

— Последние два года вы были нашим постоянным послом в Вэтландии, — нахмурился король. — Я был доволен вами. Я доверяю вам весьма ответственную миссию. В чем дело, с какой стати возражения?!

Борге струхнул, был вынужден согласиться и вечером в тревоге поскакал к герцогу.

— Лоу едет в Вэтландию? — усмехнулся герцог. — Борге, вы паникуете, — я терпеть не могу это ваше качество: поддаваться панике. Сколько экипажей в кортеже?

— Шесть, Ваша светлость.

— Шесть экипажей… Вы поедете с принцем во втором, не так ли? Кучером первого пусть сядет Эдип, позаботьтесь об этом. Он должен будет направить кортеж не по центральной дороге — она размыта — а в объезд, Фламским лесом… Там, правда, опасно, на кортеж могут напасть разбойники… Если это случится — бегите, Борге, вы, я знаю, робкого десятка, и нервы у вас последнее время шалят; пусть охрана защищает принца, это их работа, а вы — хлопните Эдипа по плечу и бегите вместе с ним. Эдипа я потом найду, чем занять, — да и вас пристрою… Ясно? Ни тот ни другой не должны будут вернуться во дворец…

— Ясно, Ваша светлость, — с облегчением сказал Борге. Его, конечно, не могло не огорчать, что на принца будет совершено нападение — надо думать, со смертельным исходом — но зато он, Борге, будет избавлен от необходимости пересекать границу страны, где разоблачение его неминуемо.

После ухода Борге тяжелый каурый конь привёз в замок герцога двухметрового верзилу в зеленом плаще.

— Завтра по Фламскому лесу кортеж повезет принца Лоуленвиля в сторону границы, — сказал герцог верзиле. — Шесть экипажей, — в головном кучером Эдип — в них слуги, охрана, принц и посол Борге. Лоу и посол будут во второй карете. Принц — тот, кто не должен выжить после нападения твоих ребят.

Верзила с сомнением кашлянул, но герцог глазом не моргнул и продолжил:

— Коней забирайте, кареты — не стоит, они слишком заметны. Можете взять золото и драгоценности.

— Принца?.. — еще раз уточнил верзила.

— Принца. Почему ты переспросил? Обычно ты понимаешь меня с первого раза!

Верзила смутился.

— Борге и Эдип мне тоже не особенно нужны, — добавил герцог. — Особенно Борге. У него последнее время совсем испортилась нервная система.

— Понял, — усмехнулся верзила.

— И последи за собой: твое удивление меня разочаровывает. Тебе лично чем-то очень дорог Лоуленвиль?

— Нет, Ваша светлость, но королевская особа…

— Да! И что: «королевская особа»? — раздраженно спросил герцог. — Вы все в масках, о нападении никто не знает, уходите в лес — и всё! Можно подумать, что без убийства принца каждый из твоих ребят еще не заработал каторгу лет на триста вперед?!

— Простите, Ваша светлость, — верзила уже жалел, что задал уточняющий вопрос. — Я все понял. Все сделаем.

Герцог вручил ему увесистый мешочек:

— Задаток, — сказал он примирительно. — Ты же знаешь, что я не обижу твоих ребят.

— Моим ребятам грех жаловаться на Вашу светлость, — подтвердил довольный верзила.

***

— В чем дело, куда мы поворачиваем? — с испугом спросил принц у посла, увидев через окошко, что впереди идущая карета сворачивает с тракта.

— Там размыт путь, Ваше Высочество, всю неделю шли дожди. Нужно объезжать.

— Через Фламский лес? — ужаснулся принц. — Но это так опасно!

— Разбойники присмирели последнее время, — успокаивающе произнес посол. — И они не рискнут напасть на кортеж Вашего Высочества.

Но принцу было не по себе, и, когда впереди раздался свист и улюлюканье, сердце его упало.

— Борге, что я говорил! — произнес принц несчастным голосом.

— Но с нами же стража… — неуверенно сказал Борге, тоже, очевидно, взволнованный.

Из-за кустов на дорогу перед кортежем выскочило десятка два вооруженных людей, на всех были маски и черные плащи.

— Отпрягай лошадей! — закричали разбойники.

Принц схватился за шпагу.

— Всем готовиться к бою, — приказал он дрожащим голосом, хотя никто, кроме Борге и кучера, не мог его слышать. Через окошко принц видел, что страшные люди в масках, окружив первую карету, отпрягают лошадей, а кучер, которого, кажется, звали так же, как одного из греческих царей, помогает им. Лоуленвиль с ужасом наблюдал, как разбойник пронзил шпагой выскочившего из кареты стражника, и тот упал, истекая кровью. Крики нападавших, испуганные вопли слуг, ржание коней, бряцанье оружия — все эти звуки парализовали принца, и шпага его так и осталась в ножнах.

— Я пойду, посмотрю, что там происходит, — решился Борге и хотел было покинуть карету, но грозный окрик «Сидеть!», раздавшийся снаружи, остановил его. Окошко заслонило что-то тёмное: это был чёрный плащ всадника, не выпускавшего Борге.

Двое в масках подскочили к карете с другой стороны.

— Отпрягай лошадей! — раздалась прямо над ухом у принца команда, которую один из них, видимо, дал его кучеру.

И тут всадник, — тот, что не выпустил Борге, — крикнул: «Отставить!». Принц, следивший за происходящим, забившись в угол сиденья, увидел, что всадник поразил шпагой разбойника, который, судя по всему, пытался спихнуть кучера с козел. Тот рухнул оземь, и тогда всадник крикнул кучеру:

— А ну, гони!

Кучер кнутом стегнул испуганных лошадей, и принц увидел в окно, как всадник пронесся вперед, сшиб с ног двоих головорезов, пытавшихся преградить ему путь, обернул лицо в маске назад и еще раз приказал кучеру:

— Гони!

Перепуганные лошади, давя копытами упавших разбойников, понесли карету принца с бешеной скоростью: мимо головной кареты, из которой выглядывали белые лица слуг, мимо раненого стражника, мимо опешивших нападавших, мимо своих отпряжённых, взволнованно ржавших собратьев, — вперёд, по дороге, вглубь леса, за вороным конём незнакомца.

Принц перевёл дыхание, закрыл глаза, откинулся на обитую бархатом спинку сиденья и поручил себя воле Божьей. Посол, сидевший рядом с ним, дрожавшим голосом твердил: «Куда?! Куда же нас везут?!»

Долетевшие снаружи звуки заставили принца открыть глаза. Позади кареты стучали копыта, кто-то кричал «Стой!». Лоуленвиль выглянул в окошко: двое разбойников в масках, вскочив на отпряженных ими королевских лошадей, догоняли экипаж. Принц посмотрел вперёд, на всадника: тот на скаку наклонился, что-то выхватил из-за голенища своего сапога, обернулся, прищурился и, не сбавляя скорости, метнул это в преследователей. Раздался оглушительный вопль. Принц взглянул назад: один из разбойников был ранен или убит: он свалился с лошади. Его напарник остановил своего коня, видимо, не рискнув в одиночку продолжать преследование.

Прошло минут двадцать сумасшедшей езды. Потом Лоуленвиль услышал, как незнакомец приказал кучеру ехать помедленней. Сам всадник придержал своего вороного коня и поравнялся с каретой. Он откинул капюшон плаща и на скаку обратился к Лоуленвилю:

— Ваше Высочество! Разбойники далеко, нас они уже не догонят. Я готов сопроводить Ваше Высочество туда, куда вы прикажете.

— Кто вы? — слабым голосом спросил принц. Откуда он взялся, этот странный человек в маске, поначалу казавшийся одним из разбойников, и почему он готов был помогать принцу? Речь незнакомца выдавала в нем иностранца: у него был явный вэтландский акцент.

— Если Ваше Высочество позволит, я предпочёл бы сохранить инкогнито, — откликнулся вэтландец. — Прошу Ваше Высочество верить в искренность моих намерений!

Ничего другого принцу и не оставалось. К тому же человек в маске, непонятно почему, вызывал у него доверие. Когда всадник наклонился к окну, принцу удалось разглядеть, что спаситель его был довольно молод, темноволос, коротко подстрижен, имел узкое лицо и две жёсткие складки у губ. Глаза в прорезях маски были холодные, серые и спокойные.

— Там, в лесу, осталась стража и слуги, лошади мои… — сказал ему принц.

— Стражу и слуг вряд ли тронут, — отозвался незнакомец. — Это нападение было организовано с одной лишь целью убить вас.

— О, Боже, — сказал принц. — И что, вы можете назвать мне имя того, кто покушался на мою жизнь?!

— Да, — твердо сказал человек в маске, — могу. Это — двоюродный брат Его Величества, герцог Ч*.

Принц закрыл глаза и снова откинулся на спинку сиденья:

— Дядя… — прошептал он. — Как же я не сообразил сразу?.. И подложное письмо — наверняка его рук дело…

Он взглянул на Борге, который все это время молчал. Глаза посла быстро бегали, взгляд метался от принца к окошку кареты, а выражение лица было неопределенно.

— Я полагаю, — тут же вставил Борге, полагая, что принц интересуется его точкой зрения, — что он говорит неправду. Этот человек опасен, Ваше Высочество…

— А, собственно, почему неправду? — возразил принц. — У дяди есть мотивы вести двойную игру: его не устраивает, что владения мои после женитьбы отойдут к Вэтландии… К тому же, особого выбора у нас нет, — вздохнул принц. — Придется довериться этому человеку… Господин N, — обратился он к всаднику, — я еду в Вэтландию. Вы — гражданин этой страны, судя по акценту, Сопроводите нас туда!

— Может быть, вы предпочли бы вернуться во дворец? — с сомнением спросил человек в маске. — Как-никак — это ближе, а вы пережили такое… Возможно, Вашему Высочеству перед поездкой нужно прийти в себя, а также рассказать королю о покушении?

— Нет! — воскликнул принц. — Я оклеветан. Король может подумать, что я нарочно всё это подстроил, чтобы… Одним словом — в Вэтландию!

Через шесть часов карета принца пересекла границу. В придорожной гостинице, где путешественникам пришлось остановиться, никак не ожидали прибытия столь высокого постояльца.

— Вашему Высочеству, к сожалению, не смогут предоставить подобающий вашему званию уход, — извинился незнакомец. — Слуги ваши, по несчастливому стечению обстоятельств, не с вами… Если я могу чем-то служить вам, располагайте мной…

— Я усну на любой постели, — заявил принц. — Я измотан физически и морально.

— В таком случае, прошу пожаловать сюда, — сказал незнакомец, распахнув перед принцем дверь лучшего из гостиничных номеров. — А я готов разделить соседнюю комнату с вашим спутником…

— Ваше Высочество, я его боюсь, — шепнул принцу Борге.

— Что за чепуха? — устало сказал принц, зевнув. — Он — вэтландец, он нам помог… Перестаньте, Борге…

Утром, скромно, с точки зрения принца, позавтракав, Лоуленвиль и его эскорт продолжили путь. К вечеру карета принца, сопровождаемая всадником, так ни разу и не снявшим маски, достигла королевского дворца. У ворот дворцового парка незнакомец простился:

— Желаю Вашему Высочеству удачи и разоблачения козней врагов, — сказал он.

— Постойте, — возразил принц, — но должен же я отблагодарить вас!

— Не стоит благодарности, Ваше Высочество.

— Но вы спасли мне жизнь! — воскликнул принц.

— Узнав, что Вашему Высочеству угрожает опасность, я не мог не сделать этого, — ответил незнакомец.

— Но откуда вы узнали об этом? Да скажите же мне, наконец, кто вы такой!

— Слуга королевы Вэтландии и ваш, — человек в маске почтительно наклонил голову, а потом быстро развернул коня и ускакал, оставив принца в полном недоумении.

***

Ильчиэлла, получив известие о прибытии своего жениха, в сопровождении свиты лично вышла навстречу Его Высочеству. Она не ожидала визита, но на лице её была радость, тут же, впрочем, сменившаяся внезапной холодностью, когда королева увидела рядом с принцем посла Борге.

— Если бы вы знали, Ваше Величество, что пришлось мне пережить в дороге, — начал принц после церемонии приветствия, но Ильчиэлла остановила его речь:

— Ваше Высочество, — сказала она, бросив на посла Борге ледяной взгляд, — нам необходимо срочно переговорить с вами наедине, и я покорнейше прошу вас проследовать в мой кабинет…

— Всё, что вам угодно, — отвечал принц.

После того, как Лоуленвиль и королева, оставив свиту в приемном зале, удалились в кабинет Её Величества, Борге, постояв несколько минут, улыбаясь знакомым, поздоровавшись с министром иностранных дел и другими дипломатами, сослался на дорожную усталость и головную боль и потихоньку вышел в парк. Он неспешно шагал по аллее, поглядывая по сторонам и строго следуя по направлению к выходу. Парковые статуи, казалось, кивали ему, поддерживая его намерения. Посол спокойно прошел через ворота, благополучно миновав поклонившихся ему стражников, с облегчением вздохнул, и, стараясь не ускорять шага, направился было в город, но в этот момент кто-то тронул его за плечо.

— Куда это вы, господин Борге?..

Посол обернулся и с негодованием увидел человека в черном плаще, — маски на нем не было, но Борге не сомневался, что это тот самый, который спас принца и сопровождал карету. Борге успел возненавидеть его еще по дороге. Откуда этот господин свалился на голову посла, было абсолютно непонятно, но он не дал Борге улизнуть из гостиницы, на что тот, разумеется, рассчитывал, после того как принц оказался освобожденным, остался в живых и продолжил свой путь. Этот негодяй в маске, стоило Борге остаться с ним наедине, заявил:

— И не надейтесь смыться, господин посол.

Откуда этому чудовищу было известно, что Борге собирался сделать?! Посол возмутился, но человек в маске, похоже, так и не лег спать в эту ночь: Борге просыпался раз пятнадцать, и всё время видел незнакомца сидящим за столом у двери.

И вот теперь он снова появился! Что ему нужно было в конце концов?!

— Оставьте меня в покое, — недовольно потребовал Борге. — Я свободный человек, иду туда, куда хочу.

— Надеюсь, что вам совсем недолго осталось быть свободным человеком, — отвечал вредный незнакомец. — И к моменту, когда будет отдан приказ о вашем аресте, желательно, чтобы вы были недалеко от дворца. Поэтому пойдёмте, посидим вот здесь, на скамейке, и подождём…

— Я не желаю сидеть с вами ни на какой скамье! — Борге дёрнул плечом, но тут ему в бок упёрлось что-то острое. — Да как вы смеете?! Я сейчас закричу, что меня убивают среди бела дня…

— Не поднимайте шума, — тихо сказал незнакомец, — стоит вам пикнуть, и я убью вас сразу. Молча сидите со мной.

Он, действительно, уселся вместе с Борге на скамью, и преспокойно принялся любоваться видом дворцового парка за высокой решеткой, не убирая лезвия своего кинжала от бока посла.

— Необходимо срочно задержать этого негодяя! — воскликнул принц, выслушав свою невесту. — Ваше Величество, скорее прикажите схватить его! Ведь он, наверняка, уже сбежал!

— Далеко ему не убежать, его непременно догонят. Не могла же я, не объяснив своих мотивов, в присутствии Вашего Высочества приказать арестовать люберийского дипломата, — заметила Ильчиэлла и велела Гранту как можно быстрее вызвать стражу…

У дворцовых ворот остановилась белая карета, и из нее выпрыгнул Фарли. Он помог выйти из экипажа сначала хорошенькой молоденькой брюнетке с подвитыми локонами, а потом — рыженькой миловидной девушке с тонким бледным личиком, усыпанным веснушками. Карета покатилась в сторону конюшни, а Фарли со спутницами направился было к распахнувшимся перед ними воротам, как вдруг его внимание привлекли двое сидящих на скамье людей: он узнал обоих.

— Умари! — радостно воскликнул он. — А кто это с ним? Ого, да это же… Что это он здесь делает?! Красотки мои, ступайте, я догоню…

Он подошел к скамейке. Посол неохотно приветствовал Фарли принужденным кивком, а Умари поздоровался с молодым человеком за руку и сказал:

— Не в службу, а в дружбу, Фарли! Не сочтите за труд: загляните, пожалуйста, в Департамент, к Блэйку. Если они ищут господина посла, сообщите им, пожалуйста, что он отдыхает со мной на этой вот скамейке…

Фарли фыркнул. Он не понимал, как Борге мог оказаться на свободе, но его рассмешили слова Умари и брезгливо-надменное выражение лица скрывавшего страх посла. Молодой человек весело кивнул и быстро направился в сторону Департамента охраны.

Не прошло и пятнадцати минут, как в воротах появилось полдюжины вооруженных стражников, за ними бежал Фарли.

Борге тут же увели в Департамент, а молодой человек обратился к его охраннику:

— Умари, вас хочет видеть королева.

— Вы сказали Её Величеству, что я здесь? — спросил Умари, как будто бы с упрёком.

— Она приказывала, если я вас увижу, поставить её в известность об этом, — не моргнув глазом, соврал Фарли. На самом деле, ему просто казалось, что королева была бы не прочь восстановить справедливость по отношению к дознавателю, поэтому он и сообщил ей о появлении изгнанника.

Вместе с молодым человеком Умари вошел в ворота и направился через парк ко дворцу. Чисто выметенные дорожки, пруд, со слетевшими в него листьями, статуи, осенние цветы — все было таким родным… Он шел быстро, и скоро обогнал Фарли, не сознавая, что почти бежит. Он не ожидал, что Ильчиэлла захочет его увидеть, и у него дыхание перехватывало от мысли, что через несколько минут он окажется перед ней. Только сейчас ему стало ясно, что он не жил эти дни, когда был далеко и думал, что не увидит её никогда или увидит нескоро…

Широко распахнувшиеся двери, ступени, покрытые красным ковром… Когда, поступив на службу в Департамент, он первый раз шел в королевский кабинет, ему было неловко ступать по ковру: ноги вязли в нём, как в трясине, и казалось, он его весь испачкает своими сапогами… А как странно было видеть себя в обрамлённых золотом высоких зеркалах: будто везде были развешаны его портреты — такого хмурого, худого, затянутого в тёмный мундир, чужого на фоне дворцовых интерьеров. Потом он так привык, что перестал замечать и зеркала, и ковры…

Приёмная, столик секретаря, глубокие кресла. Тоненький, серьёзный, как всегда, Грант, вытянувшись в струнку, стоит у раскрытой двери кабинета…

Королева сидела за своим столом. Изгнанник низко поклонился, Ильчиэлла протянула ему руку. Он преклонил колено, как было положено, и губы его коснулись её нежной кожи. Этот ритуальный поцелуй всегда был самым счастливым моментом его существования во дворце.

— Очень рада видеть вас, Умари, — проговорила королева приветливо. — Присаживайтесь. Фарли сказал мне, что вы задержали этого оборотня — посла?

— Задержал только в прямом смысле — не дал ему уйти, — сказал Умари. — Задержать его, как представитель Департамента, я не имел права…

Королева стала очень серьёзной и на минуту задумалась, подбирая слова:

— Я поторопилась, — сказала она, — сделала из фактов слишком поспешные, и, как оказалось, неверные выводы, и, не разобравшись, поступила неблагодарно и несправедливо по отношению к вам. После того, как я узнала, что же произошло на самом деле, я сожалела об этом…

Она увидела на лице собеседника робкую радость. Он поглядел на Её Величество с надеждой.

— Если самодурство монарших особ не окончательно отвратило вас от желания иметь с ними дело, — проговорила королева с улыбкой в голосе, — я была бы рада вновь видеть вас на службе в Департаменте. Вы мне нужны.

Какая еще фраза королевы могла бы сделать Умари таким счастливым? Он даже встал от волнения, говоря, что почтёт за счастье возобновить работу в Департаменте.

— Ну и хорошо… — королева была тронута его реакцией. — Прошу вас, сидите… — Но в этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел принц Лоуленвиль.

— О, прошу прощения! Вы заняты!

— Мы уже почти закончили, Ваше Высочество, — улыбнулась королева. — Разрешите, принц, представить вам дознавателя из моего Департамента охраны. Мы тут как раз говорили про вашего посла…

Умари молча поклонился принцу и хотел было выйти, но Лоуленвиль пристально взглянул на него:

— Постойте!

Умари остановился. Принц оглядел его с головы до ног и уверенно произнес:

— Это были вы!

Его визави вздохнул.

— Ну я же не ошибаюсь, — настаивал принц. — Ведь это были вы! Подтвердите!

Умари опустил голову в знак согласия.

— Это он! — удовлетворенно сказал принц королеве. — Тот человек, который спас мне жизнь! Который вырвал мою карету из лап разбойников! Который сопроводил нас до дворца Вашего Величества!

Ильчиэлла посмотрела на своего подчиненного, словно первый раз увидела его:

— Умари? Неужели это правда?!

— Да, Ваше Величество, — произнес Умари неохотно, и даже как будто виновато.

— Но почему вы ничего не рассказали мне? — продолжала королева так же изумленно.

— По-моему, вы ещё не закончили свою беседу, — улыбнулся принц. — Я, собственно, зашёл поблагодарить: меня отлично разместили! Рядом с моей комнатой расположен выход в зимний сад… Я хотел выразить восхищение талантом вашего садовника. Пойду наслаждаться цветами, они отвлекают меня от мрачных размышлений по поводу моей дальнейшей участи… Ваше Величество, ваш подданный — герой, и будет представлен к награде, когда — да поможет мне Бог — я окажусь на родине и поведаю о его подвиге королю, — добавил он уже в дверях.

Ильчиэлла жестом пригласила Умари сесть, и сама опустилась в кресло напротив.

— Так вы были в Люберии? — мягко спросила она.

— Да, Ваше Величество…

— Но что вы там делали?..

Глава 13

«Ну и что же, что она больше не хочет видеть меня, — думал Умари, когда Король уносил его прочь от берега Оуица. — Я сумею быть ей полезным. Если я не могу быть рядом с ней, я должен быть там, где живёт её главный враг. Я узнаю о нём всё, и предотвращу его коварные замыслы». Утром следующего дня он отправился в соседнюю державу.

Владения герцога были намного ближе к границе, чем Валион, столица Люберии. Умари остановился в гостинице провинциального города неподалёку от ***, оставил там коня и свои вещи и, одевшись, как простолюдин, отправился в деревню, жители которой обслуживали замок герцога Ч*. Он пришёл в самый крупный трактир и предложил хозяину услуги вышибалы. Трактирщику он понравился: и тем, что был согласен работать за гроши, и тем, что не употреблял крепких напитков. Поняв по акценту, что Умари иностранец, трактирщик, видимо, решил, что тот бежал из какой-нибудь вэтландской тюрьмы. Привыкшего к такому сорту людей люберийца это не беспокоило, — главное, чтобы беглый переселенец честно выполнял свои обязанности и не покушался на хозяйскую собственность, — впрочем, покушаться-то особо было не на что… Трактирщик любил поболтать, и Умари узнал от него многое: и про самого герцога, и про его сестру, и про клевретов, — и от него же узнал, что милорд иногда пользуется услугами местных разбойников и держит в страхе их атамана.

Одна из сходок головорезов в трактире привлекла внимание Умари, когда их главарь тихо произнес имя Лоуленвиля. Наш герой как бы невзначай приблизился к длинному столу, за которым сидели разбойники, и подслушал, о чём идет речь.

Верзила-атаман, показав пальцем на одного из разбойников, сообщил тому, что принца должен будет заколоть шпагой именно он.

— Э-э-э! — запротестовал разбойник. — Я не согласен! Потом меня повесят за это убийство, а вы все выйдете сухими из воды!

— Кретин! — заорал на него верзила. — У тебя двадцать висяков[1] на душе! Тебе один лишний помешает?

— Нет, всего семь, — твёрдо возразил взбунтовавшийся разбойник. — А за принца…

Договорить верзила ему не дал: мощный удар кулака отбросил возражавшего к стене.

— Проваливай на все четыре стороны! — проорал верзила. — Больше ты мне здесь не нужен!!

Разбойник упал у стены, истекая кровью. Атаман подскочил к нему и со злостью принялся избивать его ногами. Тогда спокойная и твёрдая рука вышибалы легла верзиле на плечо:

— Приятель, ты зальёшь тут кровью весь пол!

— Я тебе не приятель, — живо обернувшись к нему и разом охладив свой пыл, прищурившись, сообщил верзила.

— Как скажешь, — Умари не стал возражать. — Но если этот парень тебе больше не нужен, давай, я уберу его отсюда, а если тебе нужен кто-нибудь другой, не боящийся испачкать руки о какого-то там принца, — то, например, я готов помочь — за хорошую плату, разумеется.

— А ты кто такой? — еще больше прищурился верзила.

— Когда-то был «лесным братом» в Вэтландии, потом вкалывал там же в каменоломнях… Теперь служу здесь вышибалой и честным трудом зарабатываю себе на жизнь, но, — говоривший усмехнулся, — не очень-то хватает…

— Каким оружием владеешь? — быстро спросил верзила.

— Тем, — ответил Умари, — которое есть.

Атаман расспросил о работнике хозяина трактира:

— Парень нормальный, — ответил тот — Дело знает, не пьёт, глупостей не болтает и со старшими не спорит. Возьми, коли хочет подзаработать…

Так Умари и оказался во Фламском лесу вместе с нападавшими… Он не знал, что принц держит путь в Вэтландию, и для него было неожиданностью, что ему придётся так скоро вернуться из Люберии на родину. Но так уж получилось…

— Если бы я услышала эту историю не от вас, а от кого-нибудь другого, — сказала королева, — и если бы принц не поведал мне о вашем подвиге, я бы в неё не поверила. Похоже на приключенческий роман… Устроиться вышибалой в деревенский трактир! Рискнуть связаться с разбойниками! В одиночку увести у них карету!..

— Это было несложно, — отозвался Умари. — Они действуют крайне неслаженно, каждый — сам за себя, и от этого их провести — легче легкого… Атаман их — командир весьма бестолковый.

Королева рассмеялась, а потом снова стала серьезной:

— И всё же я не могу понять… Вы уехали, не взяв у казначея денег, — я справлялась у него. Вы направились в Люберию, чтобы предотвратить козни моего врага, хотя я отстранила вас от службы и была к вам несправедлива. Вы, рискуя собой, спасли жизнь моему жениху. Ни славы, ни награды вы не искали — вы даже не назвали ему своего имени… Я хочу понять — что руководило вами?..

Глаза любимой женщины, такие ясные и такие серьезные, смотрели прямо в лицо Умари. Он был в смятении. Слова «я люблю вас», — которые столько раз он произносил в уме, — в тысяче разных фантазий, в сотне разных мест: спасая её из плена, вытаскивая из огня, вырывая из рук врага, на своем смертном ложе; у трона, когда она награждала его орденом за заслуги перед отечеством, — уже готовы были сорваться с языка. Но он представил, как произнесет эти слова, — и глаза Ильчиэллы вдруг станут ледяными: неужто дознаватель смеет претендовать на место её фаворита?! Ведь наверняка она ещё помнит, возможно, ещё любит его… Нет, не время…

— Почему вы молчите, Умари? — спросила королева мягко, но настойчиво.

Признаться он не посмел, но соврать не смог:

— Ваше Величество, причина — очень личного свойства…

— Вы не можете её назвать?

— Если позволите, предпочёл бы не называть…

— Ну, что же — это ваше право, — спокойно отозвалась королева.

***

— Как хорошо, что вы вернулись, — сказала как ни в чём не бывало госпожа Ави, увидев Умари на пороге своего дома. — Я и не думала сдавать ваши комнаты…

Умари был приятно удивлен: он не надеялся, что комнаты в ожидании его будут пустовать.

— Ева уже приготовила ужин, — бесстрастно сообщила госпожа Ави, — и если вам это будет угодно, сию же минуту накроет для вас стол…

Утром, за завтраком, хозяйка удивила Умари еще больше. Когда он намазывал масло на хлеб, ненавязчиво наблюдавшая за этим госпожа Ави вдруг удовлетворенно заметила:

— Какие красивые у вас руки.

— Руки как руки, — он смутился. Госпожа Ави впервые увидела его без перчаток, на которые как будто бы никогда не обращала внимания.

— Нет, — возразила госпожа Ави спокойно, — руки бывают разные. У вас они очень красивые. Не так, как у пианиста или аристократа, не так, как у женщины: пальцы не короткие, как у мясника, и не такие длинные, как у музыканта-виртуоза; сами руки не такие большие, чтобы грести ими, как лопатой, и не такие маленькие, чтобы ничего, тяжелее рюмки, не удержать… Я бы сказала: вполне гармоничные. Вот! У вас рука — ровно по эфесу.

— У меня эфес — ровно по руке, — неловко отшутился Умари. Он поспешил закончить завтрак и откланяться: такого красноречия и, тем более, таких неожиданных и странных комплиментов от госпожи Ави он никак не ожидал.

[1]Слово «висяк» на жаргоне люберийских разбойников означает «убийство, которое карается смертной казнью», а не «уголовное расследование, не доведенное до суда», как в современном сленге правоохранительных органов.

Глава 14

— Однако, принц, что же нам теперь делать? — спросила королева у своего жениха, сидя с ним на лавочке в зимнем саду. — Как вам вернуться на родину, где так опасно?

— Не знаю, дорогая моя, — проговорил принц. — Пока король не подозревает о кознях своего двоюродного брата, я не рискую уезжать отсюда. Только в Вэтландии я чувствую себя в безопасности, и то, когда двери моей спальни заперты, и их охраняет стража. Мне везде мерещатся убийцы…

— Нужно написать королю о том, что произошло, — сказала Ильчиэлла, — и тогда Его Величество…

— Нет! — воскликнул принц. — Это не поможет. У герцога кругом шпионы! Письмо перехватят, и мы не будем знать об этом…

Королева задумалась.

— Нужно послать надежного человека, чтобы он лично рассказал королю обо всем, — предложил принц. — Смелого, хорошего бойца и, конечно, того, кому вы абсолютно доверяете.

Последние слова Лоуленвиля вызвали перед глазами королевы образ одного из дознавателей её Секретного департамента, а принц, словно прочитав её мысли, предложил:

— Может быть, поручить эту миссию тому храбрецу, который спас мне жизнь? Мне кажется, он справился бы с этой задачей. Тем более, что волею судьбы он посвящён во все наши перипетии…

Лица Ильчиэллы и её жениха были приветливы и выражали надежду, когда Умари вошёл в королевский кабинет. Её Величество сказала:

— Мы с Его Высочеством решили доверить вам крайне ответственное дело. Вы должны отправиться к королю Антору и рассказать ему о покушении на принца, о подделке показаний Вильда, о попытке герцога расстроить помолвку — одним словом, обо всём. Чтобы Его Величество поверил, что вы говорите правду и посланы мной, я даю вам вот этот перстень. Давным-давно Антор подарил его для меня моему отцу. Когда король увидит свой перстень, он поймёт, что вам можно доверять. Поезжайте, не медля. Я и принц будем очень ждать вашего возвращения. Его Высочество не может отбыть на родину, пока король не будет знать всей правды о своём двоюродном брате…

***

— Вы снова уезжаете? — уточнила госпожа Ави, ставя на стол перед Умари сверкающий кофейник. — Утро прохладное. Я выходила, чтобы разбудить Орти, и продрогла, — сообщила она в своей обычной манере.

— Меня не будет дня четыре, — сказал Умари.

— Берегите себя, — вдруг ласково проговорила хозяйка. — Поездка будет нелегкой…

Умари удивленно вскинул на неё глаза, но лицо госпожи Ави было непроницаемо. Как ни в чём не бывало, она произнесла:

— Кофе, который я беру у Дилана, закончился, и я взяла у Гесса. На мой вкус он несколько мягче и приятнее. Да?

Он молча кивнул и, желая думать, что ослышался, не стал спрашивать, откуда этой загадочной женщине могло быть известно, какой будет поездка.

Заставу Умари миновал спокойно, но примерно после часа езды по люберийской территории, на въезде в ***, посланца королевы вместе с его конём плотным кольцом окружили одетые в белые мундиры люди на лошадях, похожие на люберийских полицейских, но без погон.

— Вам надлежит следовать за нами, — сообщили они.

— Я — гонец Её Величества королевы Вэтландии и должен попасть к королю, — возразил Умари. — Вы не можете препятствовать мне, это незаконно.

— Спор неуместен, — заявил глава окруживших его людей. — Вас ожидает герцог Ч*, и вы обязаны предстать перед Его светлостью.

— На каком основании герцог распоряжается судьбой королевского гонца? — спросил Умари.

— До вас это не касается, предоставьте герцогу самому решать вопросы с королём, — усмехнулся глава захватчиков. — Следуйте за нами!

Сопротивляться было бессмысленно, и Умари на своем Короле, в окружении отряда странной полиции, отправился в сторону замка герцога Ч*…

…Когда откидной мост на цепях был поднят, ему предложили спешиться и не волноваться за своего коня: его отведут на конюшню и накормят, пообещали гонцу. Самого же Умари проводили в кабинет герцога, предварительно обыскав, очень профессионально и вполне любезно, и изъяв всё оружие, что при нём было. «Простая предосторожность, — пояснили ему. — Всё будет возвращено вам в целости и сохранности».

Раздражённому столь бесцеремонным захватом и обыском, Умари тем не менее было любопытно своими глазами посмотреть на человека, о котором он слышал столько противоречивых мнений и который был так опасен для его королевы.

Кабинет герцога был огромен и ярко освещён. Хозяин кабинета поднялся навстречу вошедшему и кивнул в сторону стула.

Герцог был ещё не стар, невысок, плотно сложен, но не толст. Чёрные волосы его были зачесаны назад, ни бороды, ни усов он не носил. На квадратном лице с довольно приятными чертами выделялись узкие холодные блестящие глаза в иголках чёрных ресниц, — они были настолько тёмными, что казались нарисованными. Движения герцога были порывистыми, а речь — быстрой и бодрой.

— Ваше имя и звание?

Умари представился, не видя причины скрывать эти сведения.

— Я был бы признателен Вашей светлости, — добавил он, — если бы вы сразу обозначили цель, с которой меня доставили сюда. Я должен продолжать свой путь: мне необходимо…

— Я знаю, — перебил герцог, — что вам необходимо. Вы едете к королю Антору, чтобы поведать о чудовищном обмане, покушении на принца Лоуленвиля и прочих злодеяниях коварного герцога Ч*. Мне не нужно, чтобы вы попали с этим к королю Антору, поэтому вы никуда не поедете! Это вы втерлись в доверие к атаману разбойников и отбили карету Лоуленвиля? Вы устроились вышибалой в деревенский трактир и собирали сведения обо мне? Можете не отвечать, я и так знаю, что это вы.

Герцог говорил быстро, чётко, но без какой-либо злобы или угрозы. «Что ему нужно от меня? И как мне действовать, чтобы выбраться отсюда живым?»

— Сейчас вы ломаете голову над тем, как вам убежать от меня, чтобы выполнить свою миссию, — усмехнулся герцог. — Можете даже не думать об этом. Без моего желания отсюда ещё никто не уходил, а перехитрить меня до сих пор никому не удавалось.

«Так что же — он убьёт меня?» — подумал Умари.

— Не имею никакого желания убивать вас, — заявил герцог, очевидно, читавший мысли собеседника. — Я намерен с вами подружиться.

«Только этого мне и не хватало…»

— Чем я заслужил подобную честь? — спросил Умари.

— Мне нравятся умные люди, — сказал герцог. — Их мало. Я не предлагаю вам денег, я знаю, что это бесполезно, — вас не купить за деньги. И правильно. Кому они нужны, эти деньги! Чем дольше я живу, тем лучше понимаю, как мало можно приобрести за деньги… Можно купить на них покорных слуг — но нельзя купить друзей. Можно заплатить за ночь с роскошной женщиной, но любовь не купишь… Можно построить богатую опочивальню, но где купишь сон?..

— И всё же: чем бы я мог быть полезен Вашей светлости? — решительно остановил его Умари.

— Вы не даёте мне поупражняться в красноречии, — заметил герцог, — а зря, потому что в вашем положении слушать куда полезнее, чем говорить. Куда вы торопитесь? Ну доложите вы Антору, что герцог такой-сякой, ну будет у нас с королем конфликт, будет война, — еще неизвестно, на чьей стороне сила! Никто не может предсказать, кто выживет, кто погибнет. Возможно, что проигравшим окажется король! И к чему спешить, ускорять его гибель?

Умари молчал, понимая, что вопрос риторический. «К чему он клонит? Чего добивается?»

— В сущности, зачем королеве Вэтландии брак с Лоуленвилем? Вы выполняете приказ, но не задумываетесь, в чем его суть! Зачем вашей тонкой, умной, изящной королеве этот, с позволения сказать, бледный принц со своей содержанкой — бездарной актрисой захудалого театра?! Куда союз с ним заведёт Вэтландию? Вы об этом думаете? — конечно нет, ведь у вас есть министерство иностранных дел, это их дело — думать, а ваше — выполнять приказ, не так ли?

— В ваших словах есть доля правды, — дипломатично согласился Умари.

— Смотрите шире, — сказал герцог, — это поможет вам преуспеть.

Умари не нуждался в советах по поводу своей карьеры, но почувствовал, что не стоило вступать с герцогом в открытую конфронтацию. Он был в замке, окружённом со всех сторон глубоким рвом с водой, с запертыми воротами и усиленной охраной. Он не имел права погибнуть здесь: он должен был достигнуть королевского дворца и передать Антору то, что было ему поручено. Прикинуться отзывчивым слушателем и поддержать диалог было куда разумнее.

— Простите мое любопытство, Ваша светлость, — спокойно проговорил он, — но чем же вам-то мешает этот брак?

— Чем мне мешает брак? — живо переспросил герцог, будто только и ждал этого вопроса. — Я охотно объясню вам. Вот смотрите, — он быстро подошёл к своему роскошному столу и резким движением извлёк из ящика стола карту Люберии. Он развернул её, положил на стол и прижал с одной стороны пресс-папье в форме орла, с другой — массивной чернильницей. — Подойдите. Вот Люберия. Вот Вэтландия. Вот здесь, видите, выход к морю с нашей стороны. А здесь — владения принца. В случае брака они присоединятся к Вэтландии, и выход к морю будет закрыт. А он нужен Люберии, и мне жаль, что мой двоюродный брат не хочет признавать этого очевидного факта. А здесь — дорога в Славию. Если бы не безумная идея Антора женить младшего на королеве Вэтландии, мы могли бы говорить об объединении со Славией. А что будет после брака? Этот план обречён.

— Но нельзя ли избежать конфликтов и найти компромисс с интересами короля и королевы? — спросил Умари.

— Искали, — сказал герцог Ч*. — У короля свои резоны, у Вэтландии свои, у меня — другие. Нет компромисса!

— Ваша светлость, но неужели цена решения проблемы — жизнь королевских особ? Вы приказали убить принца и угрожали королеве Вэтландии…

— Жизнь королевских особ? — переспросил герцог. — Конечно нет! Но причем же здесь Лоуленвиль? Мы, разумеется, говорим не о человеческих жизнях, а мыслим категориями политических фигур. Жизнь Лоу, Антора, Ильчиэллы — ничего не стоит — как и любая другая. Но жизни короля Люберии, королевы Вэтландии, наследного принца — безусловно, слишком дороги! А Лоу — это не фигура, даже не пешка. Лоу — пустое место. Умрёт Лоу, выживет Лоу, — кого это может волновать, кроме его несчастного отца?.. Вы хотите сказать, что я циничен? Нет, это вы наивны!

Умари ничего не говорил, но в этот момент вдруг подумал: «Если этот диктатор захватит власть в стране, Люберию ждут страшные времена»…

— Земли Лоу по его смерти отошли бы к Аэленду, наследному принцу, — продолжал герцог. — Вот с ним можно иметь дело, с Лэнди я бы договорился! По крайней мере он женат, и женат удачно… Что же касается вашей королевы — я никому не позволял угрожать ей! Решение отказаться от брака она должна была принять сама. Мой шпион проявил самодеятельность и поплатился за это. Я всегда был сторонником мягких методов в обращении с женщинами.

— Но всё же, — Умари вернулся к своему вопросу, — чего вы хотите от меня?

— У меня к вам есть деловое предложение, но я предпочёл бы обсудить его утром, на свежую голову. Время к ночи. Приглашаю вас отужинать со мной и до утра остаться в замке…

«Время… Время!» — подумал Умари, но другого выхода у него не было.

Богатый стол посередине огромного зала был накрыт на троих. К ужину вышла молодая красивая женщина.

— Энель, моя сестра, — представил её герцог. — А это — Умари, наш гость из Вэтландии…

Изящная Энель была брюнеткой, как и её брат, но чертами на него не походила. У неё был тонкий профиль, тёмные большие глаза, округлый овал лица и длинная, очень красивая шея. Она сидела напротив гостя, угощала его, улыбалась мило и озорно и время от времени иронизировала над братом.

Умари был достаточно голоден и решив, что отравить его со стороны герцога было бы глуповато, когда хозяин мог разделаться с гостем тысячью других способов, не побрезговал ни трапезой, ни кубком; тем не менее, пробовал лишь то вино, которое пил сам герцог. Тот заметил это и усмехнулся:

— Рад, что наши вкусы совпадают.

За столом хозяин поведал Умари об истории рода Ч*, о судьбе своих родителей: брата короля, предка Антора, и его супруги — вэтландки по происхождению, двоюродной сестры деда Ильчиэллы. Он расспрашивал Умари о его родителях и судьбе, и тот из осторожности предпочёл скрыть или исказить большую часть фактов своей биографии. Он сказал, что его родители — разорившиеся фермеры, практически ничего не оставившие сыну в наследство, кроме долгов.

— Давно ли вы служите Ильчиэлле? — спросил герцог и, услышав ответ, предположил:

— Вам уже тесновато, надо думать, в этой должности…

— Пожалуй, — согласился Умари.

— Вы можете далеко пойти, — заметил герцог. — Если захотите, конечно. У вас есть всё для этого: светлая голова, храбрость и разумная доля авантюризма…

После ужина сестра герцога предложила развлечь Умари прогулкой.

— Вы позволите, Ваша светлость? — спросила она брата.

— Ступайте, — разрешил герцог.

Энель повела Умари по дорожкам большого сада:

— Здесь розы, а вот тут — пруд, живут золотые рыбки… Дочь садовника время от времени подкармливает их пирожными, я один раз застала её за этим развлечением… Это — мальва. Тут — целое море флоксов, чувствуете их аромат?.. А это — скульптура мальчика из Антики, смотрите, какой у него нежный профиль… А вот здесь целая галерея греческих статуй, видите: Афина, Дионис, Афродита, Гермес… Брат приобрёл их где-то за морем и привёз, он обожает античность. А здесь снова розы, этот сорт вывели у нас и назвали моим именем: «Энель»… Тут беседка. Очень романтичное место… Можно посидеть в ней.

Умари возражать не стал.

Он, бродя за Энель по саду, внимательно изучил расположение дорожек, клумб, деревьев и понял, что сад окружен замковыми стенами со всех сторон, и бежать отсюда невозможно.

Они присели на лавочку возле круглого столика с инкрустированной мрамором крышкой. Уже совсем стемнело, в саду горели фонари, освещая цветы и деревья. На столике был канделябр со свечами, Энель зажгла их, и стал виден плющ, вьющийся по стенкам беседки, и её профиль. Герцогиня вдруг обернулась к Умари. Взгляд у неё был игривый и ласковый.

— Сад у нас бесподобный, правда? Он никогда не наскучивает мне. Хотя время от времени сбежать из этого замка очень хочется… Вам ведь тоже хочется отсюда сбежать?

Умари усмехнулся.

— Сейчас — нет, а вообще-то — да…

Она нежно и насмешливо смотрела на него тёмными бездонными глазами:

— Сейчас не хочется? Почему?

— Мне нравится сидеть в этой беседке, — Умари осторожно положил руку ей на талию. Он был вполне готов получить от неё пощёчину, но герцогиня не возражала, только заметила:

— Любезный господин, а не кажется ли вам, что обнимать светскую даму, не сняв перчаток, — верх неучтивости?

— Простите, Ваша светлость, — Умари усмехнулся, стащил перчатки с рук и кинул на стол. — Так лучше? — спросил он, вновь обняв её за талию. Она не носила корсета, и он ощущал тепло её кожи.

— Ведёте вы себя — из рук вон… — заметила герцогиня. — О, какой прелестный перстень!

— Это — единственная драгоценность, которая у меня есть, — объяснил Умари. — Мать оставила мне его с тем, чтобы я подарил этот перстень будущей супруге, когда предложу ей руку и сердце. Я боюсь оставить его — дом мой ненадёжен — и везде ношу с собой.

— Ваша мать была очень богатой женщиной, — заметила Энель, взяв руку Умари в свою и разглядывая перстень.

— Вовсе нет, Ваша светлость. Действительно богатым был мой отец. Он подарил перстень матери, когда расставался с ней. Я — незаконнорожденный. Но мать любила его, и перстень очень берегла.

— Кто же это был? — с любопытством спросила герцогиня. — Надо полагать, человек весьма известный в Вэтландии?

— Слишком известный, — сказал Умари. — Назвать его имени я не могу. Я обещал это матери.

— Так он не знает, что вы — его сын?

— Нет. Но если бы увидел перстень, — догадался бы. Поэтому я прячу его под перчаткой…

… — Что нам с ним делать? — спросил герцог у сестры, когда Умари проводили в отведённую ему комнату, и брат с сестрой остались одни у освещённого камина. Герцог сидел в кресле, закинув ногу на ногу и покуривая трубку, а Энель держала в руке длинный мундштук с папиросой и с наслаждением затягивалась.

— Он безнадёжен.

— Он не глуп и мог бы мне пригодиться. Мне нужен свой человек при вэтландском дворе, с мозгами и с фантазией.

— Но не этот. Он безнадёжен. Поверь моему чутью.

— Энель, я уже верил твоему чутью, ты помнишь. Вильд оказался олухом.

— У этого парня взгляд… как бы это сказать… слишком сосредоточенный, что ли… Нет — упертый — вот! Он не свернет с пути. У него есть приказ, который он будет выполнять, что бы ты ему не сулил. Он, видимо, бывший офицер.

— Ну и что. Джюс тоже был офицером.

— Не говори мне только о Джюсе! Вот уж кто погорел на ерунде!

— Ну, неправда. Его жаль, но он был отличный слуга.

— Брат, этот апологет воинской дисциплины тебе не по зубам.

— А тебе?

Энель задумалась.

— У меня, ты знаешь, ощущение, что сердце у него занято.

— С чего ты решила?

— Он обнимает меня, а сам не здесь, — сказала Энель.

— Слушай, а что у него с руками, почему он в перчатках?

— Ровным счётом ничего, — сказала сестра герцогу. — Он прячет под перчаткой перстень, и перстень этот — совсем не в его стиле. Перстень выглядит настолько дорогим, что простой смертный не рискнул бы его даже украсть… Этот выдумщик сочинил очень красивую и трогательную историю о том, как попал к нему этот перстень, но столь неправдоподобную, что я и пересказывать тебе не хочу.

— Дорогой перстень… — произнес герцог в раздумье. — Он не снял перчаток даже за столом… Он не везёт с собой никаких бумаг или писем. Почему Антор должен был поверить ему? Скорее всего, перстень принадлежит королеве и служит знаком доверия…

Комната, которую предоставили Умари для отдыха, находилась на третьем этаже. Оставшись один, он понял, что его разместили в запертом флигеле. Спуститься из окна не было возможности, даже связав простыни, — флигель был отлично виден со смотровой башни. Тогда Умари запер комнату, закрыл окно, проверил замки, а потом прилёг на мягкую постель и задремал. Скачка, беседа с герцогом, вино и Энель утомили его. Ему не нравилась эта женщина, но показалось, что правильнее — быть с нею любезным. Он чувствовал, что герцог хочет переманить верного слугу Ильчиэллы на свою сторону, и видел единственный способ выбраться из замка: поторговаться как следует, а потом прикинуться, что согласен…

Его разбудил солнечный луч, прокравшийся в узкое окошко. В дверь постучали: слуга сообщил, что герцог ждёт гостя к завтраку.

— Надеюсь, вы извините отсутствие Энель, — сказал хозяин замка. — Раньше обеда она никогда не встает…

После весьма обильного и разнообразного завтрака, хозяин и гость направились в кабинет герцога.

— Я возвращаюсь к нашему вчерашнему разговору, — сказал герцог. — Итак: вы попали в мой замок вопреки своей воле. Надеюсь, гостеприимством мне отчасти удалось сгладить неприятное впечатление от такой бесцеремонности. Вам так или иначе нужно было где-то переночевать, считайте, что вы остановились не в гостинице, а у меня. Сейчас, если вы продолжаете оставаться при своем намерении, можете ехать к королю Антору. Есть альтернатива. Вы мне нравитесь, и я желаю взять вас к себе на службу. Я могу дать вам больше, чем ваша королева.

— Больше? Что Ваша светлость имеет в виду? — уточнил Умари.

«Стоило привозить меня в замок, чтобы утром так легко отпустить… — подумал он. — Я не доеду до ближайшего поворота. Он пустит стрелу мне в спину. Ему нужен шпион при вэтландском дворе, который пользуется доверием королевы, но в качестве врага в живых он меня не оставит».

— Больше. А чего бы вам хотелось? Я могу исполнить любое желание — в рамках разумного.

«За последнее время, это уже второй, предлагающий исполнение моих желаний», — усмехнулся Умари про себя.

— Что я должен буду сделать? — отозвался он. — Скажите, и я назову цену.

— Итак, — сказал герцог, — сейчас вы едете домой. Расскажете королеве, как вы побывали у Его Величества: король выслушал вас благосклонно и к вам благоволил. Он вызвал в замок двоюродного брата и имел с ним серьезный разговор. Брат покаялся во всех грехах, просил у Его Величества прощения и снисхождения. Раскаяние герцога было чистосердечным, и король отпустил его с миром. Герцог стал тише воды ниже травы, поэтому принц может спокойно, без опасений, возвращаться на родину, в объятия отца. А вы вызовитесь сопровождать его: с вами будет еще надёжнее! Он доедет до заставы, а там карета перевернётся, и Лоуленвиль сломает себе шею.

— Гм… А как, не сумев сохранить принцу жизнь, я покажусь на глаза королеве?

— Несчастный случай! — воскликнул герцог. — Ну причём здесь вы?! К тому же, уверяю вас, она не слишком расстроится. Избавьте вы свою несчастную королеву от брака с этим недоноском! Она может сделать блестящую партию со славийским герцогом Силлоном, например! Прекрасный вариант и куда более интересный. Силлон хотя бы выглядит, как мужчина, а не как кусок теста. Одним словом, не беспокойтесь: незамужней ваша королева не останется. Хотя, с другой стороны — зачем Ильчиэлле муж? Кому охота быть под каблуком у монархини? Фаворитом она вполне бы обошлась. Чем Вильд был плох? Или вы, например?.. Шучу. Наследники?! Всегда найдутся. Нет прямых — найдутся кривые… — герцог усмехнулся. — В общем, как я уже сказал, смотрите шире. Итак? Ваши пожелания за мир с Ильчиэллой и гибель принца Лоу?

Умари задумался.

— Энель, — сказал он, после недолгого размышления. — И Оску.

Оска — была одна из самых плодородных провинций герцога.

— Энель и Оску? Ну у вас и аппетит! — усмехнулся герцог.

— Но, если я правильно понял, одним поручением дело не ограничится?

— Поняли верно. Но Энель и Оска одновременно — это слишком. Выбирайте что-нибудь одно.

— Хорошо, — сказал Умари. — Тогда Оску. А Энель я потом просто у вас украду…

Герцог расхохотался.

— Не зря я сказал, что вы мне нравитесь. Ну что ж, по рукам!..

… — В перчатке руку не протягивают, — заметил он вдруг, глядя Умари в глаза.

— Я не могу снять перчатку, — сказал Умари в некотором замешательстве, — потому что…

— …Потому что прячете под ней перстень, который принадлежит королеве, и который вы везёте Антору, — закончил герцог. — Я не доверяю никому, поэтому перстень вы оставите у меня в качестве залога. Я верну его вам позже. Вас беспокоит, что вы скажете королеве? Сочините что-нибудь, вы — мастер на выдумки. Снимайте перстень! Я верну его вам, обещаю. Слышите, ну!..

Умари медленно стащил с руки перчатку, снял с пальца перстень и протянул его герцогу…

…«Как можно было проколоться так глупо? Кто велел играть с огнем?» — думал Умари, выезжая по откидному мосту из замка на свободу. В чистом поле он обернулся и убедился, что слежки за ним нет.

Теперь нужно было ехать к Его Величеству королю Антору и убедить его в том, что Умари привёз правдивые сведения, не имея при себе ничего, подтверждающего его слова.

— Все-таки, ты отпустил его? — спросила герцогиня брата.

Тот усмехнулся:

— Ты была права. Он безнадёжен. Он думал перехитрить, но я его раскусил. Я догадался, в кого он влюблён.

— ?!

— В неё. В Ильчиэллу.

— Да что ты? — ахнула герцогиня. — Но как ты это понял?!

— Случайно. Заговорил о мужьях и фаворитах монархинь и вдруг почувствовал, что он слушает слишком напряжённо. Я бросил проверочную реплику: предположил, что он мог бы стать её любовником…

— И?..

— Он не усмехнулся. Вопрос слишком животрепещущий.

— И почему же ты его отпустил? Ты направил кого-нибудь вслед за ним?

— А зачем? И так ясно, что он сейчас держит путь к королю. Я подумал: к чему мне самому убивать его? Есть идея получше…

Глава 15

Королю Антору было около шестидесяти лет. Он был красив той благородной красотой, которая позволяет предположить наличие в человеке высоких душевных качеств. Он сразу понравился Умари, хотя оказал гонцу до крайности холодный приём. Он сидел в тронном зале, в кресле на высоком постаменте, в горностаевой мантии, и смотрел сурово и хмуро. Умари низко поклонился и представился. Король слегка поморщился и велел ему говорить.

— Ваше Величество, — сказал Умари, — меня прислала королева Вэтландии. Её Величество просила передать вам на словах важную информацию. Она не дала мне с собой письма, из опасений, что оно может быть перехвачено.

— Кем перехвачено? — холодно спросил король.

— Тем, кто уже перехватил одно послание Её Величества, и подделал вложенный в него документ. Я имею в виду те показания, которые доставил Вашему Величеству посол Борге. Это была подделка, Борге — изменник, он служит герцогу Ч*! На самом деле шпион, угрожавший жизни королевы Вэтландии, был подослан герцогом Ч*: сам шпион письменно в этом признался. Но оригинал показаний был перехвачен герцогом и уничтожен им.

Король не выразил никакого удивления, словно услышал то, что ожидал услышать.

— Так-так, — сказал он. — Что ещё вы намерены мне сообщить?

Умари был обескуражен, но продолжил:

— В настоящее время ваш сын, Его Высочество принц Лоуленвиль, пребывает во дворце королевы и боится ехать на родину, где покушались на его жизнь…

— Чего же мой сын хочет от меня?

— Он просит Ваше Величество обезопасить его от преследований дяди.

— Так в этом покушении тоже виноват его дядя?

— Да, Ваше Величество.

— Какой же он опасный человек, этот его дядя! — заметил король с сарказмом. — Ну, ну, продолжайте…

— По дороге я был перехвачен отрядом конной полиции и доставлен в замок герцога Ч*. Я не мог выбраться оттуда иначе, чем притвориться, что готов служить ему. Со мною был перстень, данный мне королевой, который должен был засвидетельствовать Вашему Величеству, что я не лгу, но герцог заметил у меня эту вещь и потребовал оставить перстень в замке.

— Герцог ещё и перстень забрал? Да он — просто какое-то исчадие ада, — усмехнулся Антор и вдруг посуровел:

— Довольно. А теперь, господин гонец, я хочу услышать правду!

— Простите, Ваше Величество?.. — Умари не понял его.

— Где в настоящее время скрывается Лоуленвиль?!

Умари нахмурился:

— Во дворце королевы Вэтландии, Ваше Величество.

— Это — ложь, — ровным голосом сказал король. — А я требую сказать правду. Сначала Лоуленвиль подослал к Ильчиэлле шпиона, чтобы расстроить помолвку; потом инсценировал нападение на себя, чтобы не ехать в Вэтландию; а теперь прислал ко мне своего лазутчика, чтобы свалить все прегрешения на двоюродного дядю! Этот негодяй затеял глупую игру, он может считать, что уже проиграл. Отвечайте, где он скрывается от меня?!

И в этот момент в тронный зал собственной персоной вошёл герцог Ч*, блестящий и надменный… Умари сразу все понял. Герцог разгадал его игру, но вместо того, чтобы банально прикончить своего гостя, хитрец выбрал другой способ разделаться с нежелательным для себя королевским гонцом. Интриган опередил его у короля и подготовил Антора к его приезду. Неизвестно, какую изощрённую ложь налил двоюродный брат в уши Его Величеству, но король теперь был уверен, что Умари подослан принцем Лоуленвилем, который скрывается от отца и морочит тому голову.

— Ну что, брат, опасения мои подтвердились? — спросил герцог.

— О, да. Лоуленвиль хочет очернить тебя передо мной. Его посланец рассказал мне всё, что ты и предполагал. Плюс — байка про перстень.

— Про какой перстень? — невинно спросил герцог Ч*.

— Про тот перстень, — с ненавистью сказал Умари, — который Его Величество подарил королю Вэтландии…

— Извольте молчать, когда вас не спрашивают! — гневно крикнул на него Антор. Умари закусил губу. Герцог быстро взглянул на гонца хитрыми блестящими глазами и едва заметно усмехнулся.

— Однако, он — вэтландец, — заметил негодяй. — Акцент…

— Видимо, принц нанял его специально, чтобы придать правдоподобие своему вранью… — хмуро предположил король. — И ведь я поверил бы ему, если бы ты не предуведомил меня!

Герцог победно взглянул на Умари еще раз и больше не удостаивал своего бывшего гостя вниманием.

— А может принц скрывается у своей актрисы? — предположил он.

Король отрицательно покачал головой:

— К ней посылали.

— А в Вэтландии нет ли таких мест, где он мог бы затаиться?

— Не ведаю, — сказал король. — Но мне всё расскажет этот лазутчик.

— Не мешало бы узнать, — согласился герцог. — Я теперь кровно заинтересован в этом, ибо клевета чернит мой, и без того далеко не идеальный образ… — он усмехнулся.

— Ничего. Он отдохнёт в тюрьме, подумает и всё расскажет! — король махнул рукой страже: Умари схватили под руки и потащили к выходу…

Тюремная камера, куда его бросили, была крохотной… Он попросил воды, — испытывал сильную жажду, — но ему грубо отказали, и дверь захлопнулась. Он остался в кромешной темноте: в камере не было даже самого маленького окошка. Впрочем, там не было ни койки, ни стола: просто каменный мешок. Пленник присел на пол.

«Что бояться пытки? На этот раз скрывать мне нечего… — он горько усмехнулся. — Беда в другом: даже если из меня вытащат душу, после вмешательства герцога Ч*, Антор не поверит ни единому моему слову… Я умру в застенке. Ильчиэлла и принц не дождутся своего гонца… В конце концов они, конечно, догадаются, что я убит, но сколько же пройдёт времени! А пока они ждут, герцог придумает что-нибудь ещё… Например, подошлёт к Ильчиэлле шпиона, будто бы от короля: тот предъявит перстень, а меня оклевещет… Запросто…» Ох, как же недальновиден он был, недооценив своих врагов!

Удивительно: надевая перчатки, к которым привык, как ко второй коже, он не сомневался, что перстень надежно скрыт под ними. Но когда Энель намекнула, что перчатки — единственное, что мешает сближению герцогини и её гостя, — а Умари всеми силами стремился убедить сестру герцога Ч*, что попал под её чары, — он вдруг с удовлетворением вспомнил, что теперь может снять перчатки, когда пожелает; и в этот момент напрочь позабыл про перстень. Так исцелившийся хромой отбрасывает в сторону ненужный костыль, забывая, что именно сейчас ему нужно было прикидываться хромым. Забывая на одно мгновение, но этого оказывается довольно. Ну почему же, почему он не спрятал перстень дальше, глубже, надёжнее?! Разумеется, он сам был виноват во всём. Но от этого было не легче…

Глава 16

— Так, — сказал герцог, — отлично. Нашему вэтландцу не повезло… Этот раунд мы выиграли. Но война всё равно неизбежна: долго скрывать правду не удастся. Нужно собирать войска и заручиться поддержкой наследного принца. Он должен сыграть на моей стороне, и тогда я в скором времени освобожу для него престол! Поеду к Аэленду, а ты…

— Чувствую я, любезный брат, что пора мне познакомиться с Ильчиэллой, — улыбнулась Энель.

— Неужели ты собираешься отправиться к ней? — усмехнулся герцог.

— Почему нет? Должна же я, в конце концов, увидеть мегеру, уморившую моего несчастного Вильда. Заодно посмотрю, как там у неё приживается наш племянник… Вы же не будете возражать?

— Кстати, — сказал герцог, — когда ты приедешь туда, надень этот перстень… Он тебе очень пойдёт…

— Какой же вы недобрый и злопамятный, брат, — с усмешкой заметила герцогиня. — Вам мало того, что король уморит вашего вэтландца, вы еще хотите, чтобы на родине его считали изменником?

— Vae victis[1] — сказал герцог Ч*.

Лоуленвиль жил во дворце Ильчиэллы уже почти неделю, и, положа руку на сердце, королева была бы не против, если бы путь на родину был ему открыт, и принц отбыл бы в Люберию. «Ты не забыла, — спрашивала она себя, — что тебе ещё жить с ним в этом дворце до-о-олго-долго?» И эта мысль тяготила её. Лоу был не то чтобы навязчив или неприятен, но Ильчиэлла понимала, как далеки от него насущные проблемы и занятия королевы. В то время, когда она собирала кабинет министров, подписывала указы, соображала, как ей поступить с провинцией Алток, управляющий которой отказывался выполнять распоряжения министра финансов, Лоуленвиль катался на гондоле по парковому пруду, играл в мяч с Фарли и горничными, упражнялся в стрельбе из лука, уже дважды съездил на охоту и интересовался, когда ожидается следующий бал. Конечно, Лоуленвиль пока был лишь гостем, но его поведение не давало повода предполагать, что когда он станет законным супругом, всё будет по-другому. Королева видела, что принц будет скорее мешать, чем помогать ей в управлении сложнейшим организмом под названием «Вэтландия», что он не привык заниматься государственными делами, и если бы ему пришлось заменить её, в стране начался бы разброд и разруха, а министры бы разбежались. Это угнетало Ильчиэллу, вызывая справедливое сомнение: «А стоит ли?..»

Если бы ещё королева испытывала к принцу что-нибудь, помимо дружеской теплоты и участия! Но Лоуленвиль был не в её вкусе, и даже мысль о поцелуе во время свадебной церемонии была ей неприятна…

Вот и в тот день, когда сестра герцога Ч* прибыла во дворец с визитом, Ильчиэлла одна сидела в своем кабинете, составляя важный государственный документ, а принц плавал на гондоле по пруду.

Изумлению королевы не было предела. Первым желанием её было запретить впускать карету герцогини в дворцовые ворота. Но поразмыслив и поняв, что официального объявления войны не было, а значит, следовало поддерживать хотя бы видимость хороших отношений, она, пригласив придворных дам, советников и Фарли, приняла гостью в тронном зале. Изящная, тонкая, в облегающем стройную фигуру чёрном бархатном платье и высокой шляпке, Энель была весьма мила и почтительна.

— Никакой особенной цели моего визита нет. Единственным моим желанием было познакомиться с Вашим Величеством. О красоте вашей, мудрости и справедливости идёт молва по всей Люберии…

Она говорила по-вэтландски с легким, придававшим ей особый шарм акцентом.

— Мне очень приятно видеть вас в своем дворце, — отвечала королева. — Право, жаль, что вы не предуведомили меня о своём визите: я с головой погружена в неотложные дела и не смогу уделить вам достаточно времени. Вас займут мои придворные, а мы с вами увидимся за ужином…

Гостья, в сопровождении королевской свиты, отправилась на прогулку в парк, а Её Величество вернулась в кабинет…

…Едва увидев красавицу Энель, королева поняла, о какой женщине говорил Вильд во время встречи в тюрьме…

Забыть своего фаворита Ильчиэлла не смогла до сих пор, хотя никто и не знал об этом. Днём жизнь Её Величества была переполнена людьми и проблемами, занимавшими мысли, — но едва королева оставалась в опочивальне одна и хотела уснуть, большие глаза Вильда, его полуулыбка, его совершенное тело, вьющиеся по широким плечам кудри — все это моментально всплывало в памяти; она садилась на кровати, обняв колени, и часами, беззвучно плача, смотрела в темноту.

Приезд Энель привёл королеву в смятение. Любая женщина, увидев свою счастливую соперницу, невольно ищет в её облике роковые черты, заставившие избранника предпочесть разлучницу, — ищет и, как правило, не находит. Разукрашенный воспалённой фантазией, образ соперницы наяву всегда выглядит бледным: Медуза Горгона обретает плоть, ничем особо не отличающуюся от плоти тысячи других женщин: те же губы, та же шея… ещё и какой-нибудь изъян в виде всё портящей горбинки на правильном носу, или сутулости, или излишней худобы… Вопрос: «Что он в ней нашёл?», так занимающий умы обманутых женщин, никогда не имеет ответа и не стоит времени, затраченного на его разгадку. Проще осознать, что значит «бесконечность», чем постичь любовную химию. Да, Энель была привлекательна, но не более…

«Зачем она приехала? — думала королева. — У нее наверняка есть какая-то тайная и гнусная цель… Надо, чтобы в Департаменте следили за ней в оба!»

— Фарли просит разрешения войти, — доложил Грант.

— Ну пусть войдёт.

— Ваше Величество! — воскликнул молочный брат возбужденно.

— Ну что там?..

— У неё на пальце ваш перстень!

— Что?! — рука королевы с пером дрогнула, и на бумагу упала чернильная капля.

— Я клянусь! Это ваш! И Рея сказала ей: «Какой у вас красивый перстень»… И знаете, что та ей ответила?!..

— Ну, говори же… — тихо сказала королева.

— Что ей подарил его поклонник!!

Королева медленно опустила перо в чернильницу. Рука её бессильно легла на стол.

— Значит, он не доехал до короля… — пробормотала она. — Он или в плену, или убит, или продался герцогу…

— В последнее я не верю, — отрицательно покачал головой молочный брат. — Не мог он этого сделать…

— Почему — не мог? — спросила королева.

— Мне так кажется, — заявил Фарли, но ничем не аргументировал. — Пойду-ка я, пофлиртую с ней в шутку: глядишь и разузнаю что-нибудь ещё для вас…

— Ступай, — вздохнула королева. — Но кому придёт в голову предположить, что она расскажет тебе правду… И — постарайся найти принца и шепнуть ему, что я очень прошу Его Высочество срочно зайти ко мне…

«Ну, конечно! Какие могут быть сомнения?» Всё началось в тот момент, когда она вместо благодарности взяла и выгнала Умари. Он был так обижен, что не взял денег у казначея и — ему было всё равно, куда ехать, — отправился в Люберию… Здесь его не ценят, подумал он, возможно, он пригодится там… И герцог взял его к себе на службу! И с тех пор бывший дознаватель ведёт игру на стороне герцога и его сестры…

А чего она, собственно, ждала? Что после её выходки Умари будет служить ей также верно, как и прежде? Наивно с её стороны было так думать… Он так обрадовался, когда королева позвала его назад: еще бы, шпион герцога в стане врагов! Ох, как же она промахнулась, отправив его в Люберию с таким важным поручением! Для монархини, которая шесть лет у власти, которая росла во дворцовой среде и знает цену и клятвам и обещаниям, которой с детства внушали: никому нельзя верить, — недопустимая оплошность! И не первая: а Вильд?..

«Ваше Величество, причина — очень личного свойства…» Ну, конечно! Причина та же — красавица Энель! Проклятая змея! Неужели герцогине было мало сына министра иностранных дел, и она приворожила ещё одного подчинённого Ильчиэллы, к тому же — самого преданного ей человека?! Как мог Умари подарить сестре герцога Ч* перстень, который принадлежит королеве Вэтландии?! Ведь это же немыслимо! — но факт остается фактом, Фарли не мог ошибиться: перстень Её Величества — на пальце её соперницы…

«Интересно: она отвечает ему взаимностью?..» Она представила себе дознавателя. Что в нём?.. Не выше среднего роста, худощав, строен; сложен хорошо, пожалуй, отлично сложен. Тёмные волосы, узкое лицо. Глаза… Серые и такие преданные! Черты неброские, но довольно правильные. Пожалуй, он привлекателен. Да… Нашла же что-то в нём эта ведьма! А как смело и свободно он держится последнее время! По прежнему внимательно и почтительно, — но куда увереннее и изящнее. А как красиво сидит на этом своём вороном жеребце? Посадка у него просто грациозная. А когда ветер сдувает прядь с его лба — какое серьёзное и одухотворённое у него лицо…

Нет, Умари нельзя отказать в мужской привлекательности, и сестре герцога Ч*, можно сказать, повезло: этот сильный и благородный человек настолько потерял от неё голову, что подарил ей королевский перстень! Что за злая колдунья? Как ей это удается?! — лишать мужчин рассудка?..

Умари, почему-то, было особенно жаль отдавать на съедение этой горгоне, и Ильчиэлла стала придумывать возможные версии для его оправдания, но тут размышления королевы были прерваны приходом принца.

— Вы звали меня, дорогая?

— Вы видели, кто к нам приехал, Ваше Высочество?

— Видел, она даже посмела со мной поздороваться…

— Вы заметили перстень на её пальце?

— Нет, а что за перстень?

— Тот самый, — сказала королева.

Принц охнул и сел на стул.

— Мой подчиненный, тот, которому мы так доверяли, кажется, служит двум господам, — бесстрастно сказала королева.

Принц закрыл руками лицо:

— О, только не это! Значит, мой отец до сих пор ничего не знает?!

— Надо думать, что так, раз мой перстень не у него, а на пальце герцогини, — заметила королева с ледяным лицом.

— Но ведь наш поверенный спас мне жизнь! — приободрился было принц.

— Какой тонкий маневр… — вдруг пробормотала королева.

— Что? — не понял Лоуленвиль.

— Как же я сразу не догадалась?! Спас вам жизнь… Ловкий способ вернуться в Департамент победителем и завоевать наше доверие! Вы же сами рассказывали, как легко и просто удалось ему разделаться с шайкой грабителей!

Разом убеждённый в коварстве Умари, принц с негодованием спросил:

— Но где же он теперь?!

— Пьёт славийские вина с герцогом и мечтает жениться на вашей тетушке, — усмехнулась королева, хотя ей было абсолютно не до смеха. — Нет, нельзя отбросить версию, что герцог убил его или взял в плен. Теперь нам этого не узнать: ваша тетушка вряд ли нам об этом расскажет. Придётся ждать. Если он не вернется завтра — скорее всего, его уже нет в живых. Но если он приедет и будет рассказывать, как побывал у короля Антора, — значит, он обманщик и шпион герцога…

— Ну что? — спросила Ильчиэлла, когда Фарли вернулся.

— Мы покатались на гондоле вдвоём: я и герцогиня, — фыркнул Фарли. — Вышла очень романтичная поездка… — Тут же он посерьёзнел: — Я попросил её показать перстень: там, внутри, гравировка, это, точно, ваш. В общем, эта змея рассказала мне кое-что, но я не верю ни одному её слову…

— Что рассказала? Чему ты не веришь?

— Ну, якобы, её поклонник — вэтландец — приезжал к герцогу и подарил ей перстень. Я сказал, что ревную, и потребовал описать поклонника, чтобы я нашёл его и заколол насмерть…

— И?

— Ну, она описывает Умари, но он никогда бы не осмелился подарить ей ваш перстень… И не мог он перейти на службу к герцогу!

— Я слишком ему доверяла… — с горечью проговорила королева.

[1]«Vae victis» (лат). — «горе побеждённым». Крылатое выражение, принадлежит вождю галльского племени Бренну. Завоевав в 390 году до н. э. Рим, предводитель галлов Бренн наложил на него контрибуцию (военный налог) в тысячу фунтов золотом. Побеждённым римлянам пришлось взвешивать это золото теми гирями, которые принесли галлы, — гири были фальшивыми и весили больше обычных. Римляне пытались возражать, но Бренн сверху гирь положил на чашу весов свой тяжёлый меч и произнёс эту фразу.

Глава 17

От ударов о наши плечи гнется земная ось.

Только наш позвоночник крепче, не согнемся, авось.

А. Вознесенский.

Умари казалось, что после двух пребываний в подземелье крепости Ашкерот и работы в Департаменте он знает об орудиях пыток всё, но такого устройства он никогда не видел. Это было нечто вроде рыцарских лат и шлема, со множеством шипов разной длины внутри: видимо, это штука одевалась на тело и… Его поразила изощрённость человеческой фантазии. Король объявил ему:

— У тебя есть последний шанс выйти из этой комнаты целым: быстро ответить мне, где находится твой хозяин.

— Ваше Величество, — сказал Умари, вздохнув, — мне нечего добавить к тому, что я уже сообщил вам. Я служу при вэтландском дворе.

— В таком случае — приступайте, — приказал Антор двум хмурым палачам.

— Ваше Величество! Может быть, вы слишком спешите? Не стоит ли, прежде чем совершить непоправимое: замучить посланца королевы, отношения с которой и без того напряжённые, — отправить гонца в Вэтландию, чтобы убедиться в правдивости моих слов?

— Ты не только лгун и клеветник, но еще и наглец?! — спросил король. — Как ты смеешь давать мне советы?! Я разрешаю тебе открыть рот только для того, чтобы ты сказал, где находится Лоуленвиль!

Палачи хотели снять с Умари сюртук. Он отвёл от себя чужие руки, брезгуя лишним прикосновением:

— Я сам.

Он стащил сюртук с плеч и бросил на землю. Кто-то сразу подобрал его и унёс. Затем он медленно расстегнул и снял рубашку, стараясь не глядеть на шипы, которые через несколько секунд должны были впиться в кожу… Король равнодушно наблюдал за его движениями.

— Готов, — устало сказал Умари. — Ваше Величество, прикажите дать перед смертью глоток воды: очень хочется пить…

Тень колебания и сочувствия пробежала по лицу короля, но тут же исчезла.

— Нет! Воду ты получишь только после того, как я узнаю, где находится Лоуленвиль, — непреклонно отрезал он.

Умари снова вздохнул.

— Что это у тебя? — вдруг спросил Антор, кивнув на левую половину его груди.

Умари удивлённо взглянул на то место в левом подреберье, куда указал король. Он никогда не замечал на своем теле этого шрама, похожего на след от удара кинжалом. «Вот оно что…» — пронеслось у него в голове: он вспомнил блеснувшее перед глазами лезвие и пробуждение на берегу Оуица…

— Этот след остался со времен гражданской войны, — ответил он. — Я служил в королевской армии и был в плену…

— Удивительно, — заметил король. — Ты сражался за правое дело. Почему же ты сейчас покрываешь недостойного?

— Ваше Величество, — сказал Умари, — ваш сын ни в чём не виноват ни перед вами, ни перед королевой!..

— Хватит! — король снова посуровел. — Приступайте!

Умари подвели к зловещим латам, закрепили руки в каких-то приспособлениях. Шлем с шипами был прямо над его головой и медленно начал опускаться. Он понимал, что не выживет после такой пытки. Ну ничего, он уже умирал однажды. Теперь придется умереть в мучениях… Он смотрел, как створки лат медленно сходятся на теле: хмурые палачи управляли этим устройством, крутя большой винт. Он почувствовал, как самые длинные из шипов начали впиваться в кожу…

Нет, он не должен умереть! Нельзя погибать так глупо! «Думай! Думай, что можно предпринять… Нужно доказать королю, что его сын — в Вэтландии. Значит, нужно чем-то подтвердить, что он, Умари, служит королеве Ильчиэлле… Нужно, но чем? О!!» — его вдруг осенило. Только бы она оставалась там, куда он положил её! Вернее, сунул и сразу забыл…

— Стойте!! — закричал он. В горле так пересохло, что голос плохо его слушался. — Остановитесь! Я кое-что вспомнил.

Палачи поглядели на короля. Тот сделал им знак остановиться.

— Ну?!

— Ваше Величество, прикажите освободить мне руки и дать мне мой сюртук! — возбуждённо попросил пленник.

— Зачем?! — грозно спросил король. — Там у тебя ампула с ядом? Ты понял, что умрёшь мучительной смертью, и решил избавить себя от страданий?!

— Там в кармане, — сказал Умари, — документ, подтверждающий, что я служу при вэтландском дворе. Я совсем позабыл, что он там есть!

— Возьмите его сюртук, — приказал король одному из слуг. — Ну, где твой документ?

— Кажется, в правом кармане… («Господи, только бы она никуда не делась, ненароком бы оттуда не выпала!»)

Слуга достал сложенный в несколько раз, потрёпанный по краям листочек бумаги.

«Уф-ф-ф. Господи, спасибо Тебе, что она на месте…»

— Вот это, что ли? — презрительно спросил король.

— Да, Ваше Величество. Прикажите развернуть и посмотрите. Это — бумага с личной подписью Её Величества, по которой я должен был получить деньги у казначея…

Король брезгливо встряхнул бумагу, чтобы она развернулась, и взглянул, не разгладив гневной морщинки на лбу.

Боль от впившихся в кожу Умари шипов притуплялась ликованием. Какой он молодец, как вовремя вспомнил о записке, которую королева дала ему в злополучный день разоблачения Вильда! Как хорошо, что гордость не позволила ему тогда воспользоваться щедростью Ильчиэллы! Какая бы значительная сумма денег не была указана в этом листке, сам он стоил в этот момент намного дороже. Антор не мог не узнать подписи королевы Вэтландии!

Король погрузился в задумчивость, красивое лицо его с глубокими носогубными складками было неподвижно.

— Как выглядел перстень, который, якобы, забрал у вас герцог? — вдруг спросил он.

— Золотой, довольно широкий, — живо ответил Умари, обрадовавшись, что король наконец-то догадался задать ему этот простой вопрос. — В центре — рубин и вокруг алмазы в форме прямоугольных лепестков, и еще пять изумрудов в виде листьев.

Король жестом велел палачам раздвинуть половинки лат. Шипы перестали беспокоить, хотя Умари чувствовал, что места, где была проколота кожа, кровоточат. Король внимательно посмотрел на него:

— Давно вы служите при дворе?

— Четыре года, Ваше Величество.

— Какая картина висит напротив двери в кабинете королевы?

— «Кипарисовая аллея» Александроу, но она недавно попросила перевесить её в гостевую, а в кабинете разместила портрет своего отца с нею маленькой.

— Как зовут любимого мопса Ильчиэллы?

— Айвор, Ваше Величество, — пересохшими губами улыбнулся Умари.

— Да, — подтвердил король. — Айвор. Именно так… Верните ему одежду, — приказал он слугам. — Дайте воды и накормите. Отведите куда-нибудь, где он сможет отдохнуть… Ровно через час я приму вас у себя в кабинете, — обратился он к Умари.

Гонец молча поклонился.

Глава 18

Приятно проведя время во дворце королевы Вэтландии, Энель собралась возвращаться домой. Перед отправлением она заглянула в кабинет королевы: поблагодарить Её Величество за гостеприимство и попрощаться.

— Надеюсь, вы не очень скучали у меня? — проговорила королева дружелюбно. — Я почти не уделила вам времени…

— Что вы, Ваше Величество, — вежливо возразила герцогиня, — мне, право, было бы совестно злоупотребить вашим гостеприимством. У вас во дворце так чудесно! Какой изумительный парк! Я восхитительно провела время. Ваш очаровательный Фарли не дал мне скучать ни одной минуты. Какой милый мальчик! Он — ваш родственник?

— Не кровный, — уклончиво ответила королева.

— Мне искренне жаль, что я вынуждена покинуть ваш гостеприимный дворец, — продолжала герцогиня. — Брат ждет меня, его нельзя оставлять надолго, он скучает… Несчастный убежденный холостяк, мне бы его женить…

В этот момент в дверь постучали. Показалась кудрявая голова Фарли.

— Вот и ваш развлекатель, — сказала королева. — Что ты хотел, Фарли?

Молочный брат старался поймать взгляд королевы и что-то беззвучно ей сообщить. Ильчиэлла поднялась со своего кресла:

— Простите, герцогиня, оставлю вас на пару секунд…

— Ваше Величество, — прошептал Фарли, едва королева вышла из кабинета и притворила за собой дверь, — Умари прибыл во дворец!

Вставший из-за своего стола при появлении Ильчиэллы Грант смотрел на королеву беспомощно:

— Я не посмел помешать вам, Ваше Величество… Он хотел зайти, но я сказал, что вы заняты, и попросил его повременить…

— Зато я решился помешать Вашему Величеству, — заявил Фарли. — Я подумал, что новость не терпит отлагательства!

Королева застыла на минуту, лёгкая тень раздумья пробежала по её лицу.

— Ты говорил ему, что она гостит во дворце? — тихонько спросила Её Величество у Фарли.

— Нет конечно, — ответил молочный брат.

— Молодец…

И королева решительно приказала:

— Пригласите его, Грант!

Фарли посмотрел на свою молочную сестру с непониманием:

— Ваше Величество, вы это серьёзно?.. Вы хотите позвать Умари к себе в кабинет — сейчас?

Королева молча взглянула на него. Две быстрые молнии сверкнули в её глазах. Фарли понял.

— Преклоняюсь перед вашим гением, Ваше Величество, — с большим уважением произнес он.

— Я жду, — коротко сказала королева и удалилась в кабинет.

— Там прибыл Умари, мой гонец, — обратилась она к герцогине. — Он прервёт нашу беседу буквально на несколько мгновений: у него срочная информация. Не будете возражать?

— Ну что вы, Ваше Величество, как я же посмею, — заверила Энель. — Тем более, я, кажется, с ним знакома, — она смущённо улыбнулась. — Правда, я не знала, что он служит во дворце…

— Знакомы?.. — удивилась королева. — Каким же образом…

Но она не успела договорить. Дверь распахнулась, и, в своем неизменном чёрном плаще, серьёзный, уставший и спокойный, на пороге появился гонец.

Королева и герцогиня располагались в тех же самых креслах, где Умари с Ильчиэллой сидели, когда он рассказывал ей о своих приключениях в Люберии. За спиною Её Величества висел портрет короля Ильдара с трёхлетней принцессой, стоявшей возле отца и серьёзно глядевшей на изящного белого лебедя, плывущего по искусственному пруду.

Королева смотрела на своего посланца в упор. Сестра герцога Ч* приветливо и загадочно улыбнулась Умари. Тот застыл на месте. Не менее минуты понадобилось ему, чтобы осознать увиденное.

Потом он низко поклонился Её Величеству, обернулся и наклоном головы приветствовал Энель.

— Простите, Ваше Величество, кажется, я не вовремя…

— Я велела позвать вас, — возразила королева холодно, — потому что с нетерпением ждала вашего возвращения.

Она ни на минуту не сводила с Умари глаз.

— Как ваша поездка?

Он, молча, преклонил колено и протянул Ильчиэлле письмо короля Антора.

— Я и не знала, что вы служите при дворе, — услышал он голос Энель.

Королева приняла письмо. Умари поднялся и обернулся к герцогине. На изящно лежавшей на подлокотнике кресла руке её сверкали алмазы королевского перстня.

Её Величество, не глядя, отложила письмо. Она смотрела на Умари.

— Вы утром неожиданно уехали, — спокойным голосом, с милой улыбкой сказала Энель бывшему гостю герцога. — Брат передал мне это, — она кивнула на перстень, — и сказал, что вы оставили его мне в подарок… Ох, простите, Ваше Величество: я отвлекаю вашего посыльного болтовнёй, — спохватилась она.

— Ничего, продолжайте, — хладнокровно произнесла Ильчиэлла.

— Это не так, — сказал Умари. У него было ощущение, что земля уплывает из-под ног. — Я не оставлял этого кольца вашему брату. Вернее… — он посмотрел на королеву и по её взгляду понял, что погиб. — Вернее… добровольно не оставлял…

— Не понимаю, — мягко сказала Энель. — Не мог же мой брат забрать его насильно: ведь он не разбойник?.. Вы говорили мне, что это кольцо досталось вам по наследству, от матери…

— Я солгал, — с трудом проговорил Умари. Происходящее казалось кошмарным сном, спасти положение было нельзя, но нужно было говорить, и он договорил:

— Это кольцо принадлежит Её Величеству…

— Какая низость! — с ужасом воскликнула герцогиня. — Видит Бог, Ваше Величество, я не могла такого и предположить…

Ильчиэлла ледяным взглядом смотрела на обоих.

— Вы поставили меня в чудовищное положение, — с негодованием сообщила Умари Энель. Она стащила перстень с пальца. — Немедленно возьмите его и верните королеве!

Умари взял у неё перстень, подошёл к Ильчиэлле, не смея взглянуть на неё. Он снова преклонил колено и подал украшение Её Величеству, держа его на ладони и низко опустив голову.

Королева медленно, очень медленно, словно брезгуя невзначай коснуться руки своего подчиненного, взяла перстень, но не надела, а положила на стол.

Энель, поднявшись со своего места, проговорила, едва не плача:

— Мне так стыдно, Ваше Величество! Простите меня! Я столько времени мозолила этим перстнем вам глаза, не зная, что он — ваш…

— Ничего, — сдержанно сказала королева. — Вы же этого не знали…

Умари так и стоял: коленопреклонённый, с опущенной головой. Обе дамы словно перестали его замечать.

— Я не смею более злоупотреблять вашим гостеприимством, Ваше Величество, и карета ждёт…

— Прощайте, герцогиня, — отозвалась королева. — Не смогу проводить вас, у меня — видите — дела…

— С вами я даже прощаться не хочу, — бросила Энель коленопреклонённому Умари, сделала реверанс Её Величеству и ретировалась.

… — Уж не знаю, как ему удалось вырваться от Антора, — смеясь, рассказывала она брату, спустя сутки, — но вчерашний день твой вэтландец не забудет долго! А как твоя поездка к Аэленду?..

Когда дверь за герцогиней закрылась, королева поднялась с кресла, обошла стоявшего на колене Умари, села за свой стол и распечатала письмо короля.

«Любезная дочь! — писал Антор. — Не взыщи, что поступил с твоим посланцем жестоко: заподозрил его, по наговору своего двоюродного брата, в коварном и гнусном деле. Лишь стойкость и сообразительность твоего гонца убедили меня в ошибке.

«Тревожась о судьбах страны, сына и вашего с ним брака, я тем не менее не могу выступить против нашего общего врага один, не заручившись поддержкой Аэленда. Сейчас я отправляю к нему гонцов, и, если наследный принц чтит сыновний долг, к пятнице мы объединим войска и выступим, да поможет нам Бог.

«Твой посланник предупредил меня, что мой двоюродный брат считает возможным договориться с Аэлендом и, вероятно, попытается привлечь его на свою сторону, но я верю в порядочность старшего сына.

«Дорогая дочь, лишь получишь это письмо, вели принцу Лоуленвилю немедля отбыть на родину. Дай ему охрану, и пусть отправляется, не хочу и думать, что сын мой — трус. Пусть добирается морем — этот путь безопаснее. Приказываю ему, по прибытии в свои владения, срочно собрать войско и присоединиться к нам. Втроем мы быстрее одолеем коварного противника, предадим его заслуженной каре и сможем, наконец, сыграть вашу с Лоуленвилем свадьбу, которую придётся отложить до окончания военных действий… Твой любящий отец — Антор, король Люберии».

Ильчиэлла взглянула на Умари, который так и не посмел ни встать, ни поднять головы и напоминал статую, — полы чёрного плаща лежали на паркете, как драпировка.

— Умари, — холодно сказала королева.

— Да, Ваше Величество, — не меняя положения, отозвался он.

— Надеюсь, вы понимаете, что с того момента, как я увидела свой перстень на пальце герцогини Энель, я не могу верить ни единому вашему слову. Я не стану спрашивать вас ни о том, что произошло у короля, ни о том, как попал мой перстень к сестре герцога Ч*. Вы сей же час покинете столицу и больше сюда не вернетесь. Я не вправе держать на вас зла, если перейти на службу к герцогу вас заставила не корысть, не посулы, но обида на мою несправедливость…

— Ваше Величество, — сказал Умари, и королеве вдруг показалось, что в глазах у него слёзы. — Прикажите меня казнить, — глухо проговорил он. — Или, если мне нельзя больше служить в Департаменте, я могу быть конюхом или истопником… Пусть мне отрежут язык, истопнику он не нужен!

— Зачем? — не поняла королева.

— Вам не придётся меня прогонять: я не смогу ничего донести герцогу…

Ильчиэллу поразило, насколько серьёзно он это предложил.

— Ну что за глупости, Умари? — королева подошла к нему и, так как он не вставал, села в кресло рядом, чтобы не возвышаться над ним. Он поднял на неё глаза: в них, действительно, были слёзы, и у неё внутри что-то сжалось. Таким она его ещё не видела. Негодование её куда-то улетучилось, уступив место сочувствию.

— Я никогда не переходил на службу к герцогу. Никогда не перейду. Никогда не сделаю ничего, что могло бы причинить вам вред. Я не дарил кольца герцогине. Я соврал ей, что перстень достался мне от матери, когда Энель его заметила. Меня привезли к герцогу силой. Я притворился, что готов служить ему, иначе мне было не уйти. Он потребовал перстень в залог, и я его оставил… Ваше Величество, я знаю, что вы мне не верите. Прикажите меня казнить. Для меня нет ничего дороже вашего доверия, если я потерял его — у меня ничего не осталось. Я… я люблю вас!

— Ну, ну, что вы, в самом деле, — растерянно произнесла королева, протянула руку и ласково провела ладонью по его щеке.

— Я никогда бы не посмел сказать этого, — продолжал Умари. — Я понимаю, что вы не можете мне верить… Но я просто не знаю, что теперь мне делать!

Его отчаяние казалось очень искренним.

— Не думал, что так бывает, — пробормотал он. — Не виноват ни в чём, а оправдаться не могу…

Королева еще раз погладила его щёку и пальцем осторожно провела у него под глазами. Он взял её руку в свои, прижал к губам и замер…

— Ну всё, всё, — примирительно сказала королева, шевельнув пальцами, чтобы высвободить руку. — Успокойтесь. Встаньте, наконец, и пойдите отдохнуть. Я должна подумать, как мне поступить.

Умари покорно встал и вышел из кабинета.

Фарли появился, спустя пять минут после его ухода.

— Можно?

Королева, которая так и оставалась в раздумье сидеть в своем кресле, кивнула.

— Я проводил герцогиню! Она поцеловала меня на прощанье. В щёку. Если бы она погостила еще немного, Павилина сошла бы с ума от ревности. Хорошо, что вы отправили Глорию в деревню: втроём они бы меня разорвали… Что здесь было? Вы его отпустили? У него такое лицо, что задавать ему вопросы было бы беспощадно.

— Фарли, — медленно сказала королева, — ты — самый близкий мне человек. Мы выросли вместе. Ты — мой молочный брат. Помоги, я в большом затруднении. Не знаю, как поступить.

— Я горжусь вашим доверием, — сказал Фарли и сразу стал очень серьёзным. — Что случилось, Ваше Величество?

— Фарли… он признался мне в любви! И почти плакал. Я не знаю, верить ли ему, или это — крокодиловы слезы…

Фарли не удивился и сразу ответил:

— Верить, Ваше Величество! О том, что он влюблён, лично я догадался, ещё когда приходил к нему из-за этой чёртовой эпиграммы, помните? Он тогда сразу стал другим, стоило мне лишь упомянуть о вас. А когда я сообщил ему, что вам грозит опасность? Вы бы видели его лицо!

Королева задумалась и помолчала.

— Фарли, ты напрасно говоришь с такой уверенностью, — возразила она. — Один шпион герцога уже клялся мне в любви…

— Ваше Величество, давайте рассуждать здраво. Умари прибыл из Люберии с пустыми руками?

— Нет, он привёз письмо от короля. Он выполнил свою задачу: поставил Антора в известность о том, что происходит, — это ясно из письма. Но это ещё ничего не доказывает. Возможно, герцог позволил ему так поступить, допускаю, что герцог видел письмо Антора… Ты же знаешь, с каким интриганом мы имеем дело!

— Ну, дайте Умари шанс! Скажите, что верите ему, но… А сами как-нибудь проверьте!

— Фарли, я устала от этих игр. Я не могу тратить на это время. Либо я верю всему, что он говорит, и должна наградить его, либо — не верю и тогда запрещаю ему доступ в столицу навсегда.

— А что подсказывает сердце? — спросил Фарли.

— Никогда больше не слушаю сердце, — сказала Ильчиэлла. — Женское сердце всегда хочет верить, а если ты у власти — тебе нельзя мыслить, как женщине… Спасибо, Фарли. Оставь меня ненадолго. Я обдумаю все, что услышала, и приму решение…

Спустя четверть часа королева вызвала Умари к себе и объявила ему:

— Интересы государства требуют от меня радикальных решений. Я подозреваю вас в измене: вы были в замке у герцога, а он слишком коварен, как и те, кто ему служит. Я уже убедилась. Мой приказ остается в силе: вы должны покинуть Лавэнну и никогда не появляться здесь. Казнить вас у меня нет повода, а оставить вас во дворце я не могу ни в каком качестве…

— Прощайте, — сказал Умари. — Я с отчаяния наболтал тут лишнего… Забудьте.

Он поклонился и исчез.

Королева посмотрела на закрывшуюся за ним дверь. У неё вдруг возникло непреодолимое желание остановить его. «Что же я делаю? — вдруг подумала она. — Я отталкиваю от себя человека достойного, а с кем остаюсь? С трусом Лоуленвилем?.. Впрочем, решение принято…»

Глава 19

Воспоминание о волшебном прикосновении её руки вызывало в нем трепет… Господи, как он любил её! Неужели теперь он не увидит её никогда?.. Он шел через парк, к воротам дворца, мимо парковых статуй. Эх, вот бы сбросить с постамента этого дискобола и занять его место! Пусть будет холодно стоять тут день и ночь без еды и воды, зато он будет видеть её ежедневно! Если бы он снова встретил сейчас Инифинта, он попросил бы превратить его в парковую статую. Но Инифинта если и встречают, то лишь один раз в жизни…

— Неужели ты хочешь превратиться в парковую статую? — спросила Диана. Он вздрогнул и поднял на неё глаза: губы у Дианы были плотно сжаты, месяц, украшавший её волосы, был точь-в-точь такой, как в темнеющем небе. Лань застыла в темноте, изящно подняв головку.

— Думаешь, это доставляет удовольствие? — спросила Умари соседка Дианы Гера. — Дождь, снег, ветер… В одной лёгкой тунике! А голуби?.. До чего мерзкие птицы! А палящее солнце летом?

— Я согласен, — сказал Умари.

— Добро пожаловать! — объявили парковые статуи хором. Умари почувствовал, как грудь его каменеет… Становилось холодно, он стоял на постаменте: на том, где раньше, у пруда, был мраморный дискобол.

— Ну, как?! — крикнул ему Зевс…

Умари было страшно от того, что тело, изогнувшись, превращается в мрамор, ветер овевал его, он не мог вдохнуть, шевельнуть рукой, в которой оказался круглый диск, не мог поднять головы… Он хотел сказать, что передумал, но уже не смог открыть рта… Он попытался было спрыгнуть с пьедестала, но ноги приросли. Он сделал страшное усилие, чтобы избежать опрометчиво выбранной участи, рванулся, с хрустом выдирая из постамента ступни вместе с присохшим к ним мрамором… — и проснулся.

Он был в гостинице, куда приехал переночевать после того, как ему велели убираться из столицы. Кровать была жёсткой, комната — душной, от этого и приснился кошмар…

Заснуть ему больше не удалось. Вчерашний день крутился в голове, как бесконечное сумасшествие: дорога, дорога, дорога, а потом, вдруг, — этот чудовищный спектакль, так ловко разыгранный подлой герцогиней, которой он так глупо и бездарно подыграл. А что он наговорил королеве! И она смотрела на него… как? Ласково, между прочим, смотрела… Но это не помешало ей распрощаться с ним навсегда.

…Когда, накануне вечером, он заехал к госпоже Ави: забрать свои вещи и попрощаться, — лицо у него, видимо, выглядело настолько убитым, что хозяйка, положив руку в перстнях на его рукав, ободряюще сказала:

— Держитесь, господин Умари. «Ночь темнее всего перед рассветом», — говорили китайские мудрецы…

— Рассвет приказом упразднён, — ответил он без улыбки, кивнул, вскочил на коня и через два часа уже был в этой гостинице.

Что же дальше?.. Дороги из этой гостиницы не вели никуда. Ни к морю, ни во Фрилэнд, ни в Славию, ни в Люберию…

И вдруг он вспомнил, что упустил важную вещь! Вчера, когда он отдавал письмо, ему следовало сообщить королеве еще кое-что.

«Сынок, — сказал ему король Антор. Он стал очень ласков к посланнику, после того, как окончательно убедился в своей ошибке. — Я позабыл написать в письме, — передай Ильчиэлле на словах: если мой сын Аэленд попадет под влияние герцога и посмеет выступить против родного отца, — я рассчитываю только на её поддержку. Я думаю, она сама понимает это, но ты всё же передай…»

А Умари не передал. События вчерашнего вечера обухом ударили по голове, и из неё это вылетело. Оплошность надо было исправить, не медля: он оседлал коня и отправился в столицу.

Стражники, охранявшие ворота, без слов пропустили его на территорию дворцового парка. Возможно, их еще не успели предупредить о том, что доступ ему воспрещен. Он шёл по аллее. Осенний день был пасмурным, небо — серым, молчаливые статуи выглядели серьёзными и безучастными.

И вдруг он увидел королеву. Она стояла в аллее одна, её белокурые волосы лежали поверх мехового манто…

…Отправив растерявшегося от упрёка отца в трусости Лоуленвиля во Фрилэнд, чтобы морским путем он добрался до своих владений, Ильчиэлла вернулась к насущным делам. Сомнения по поводу Умари не покидали её, и волшебная фраза «решение принято» в этот раз не оказала нужного действия. Она вспоминала слёзы на глазах Умари, вспоминала, как дрожали у него руки, когда он разрезал на ней веревки, и, несмотря на доводы рассудка, чувствовала, что Фарли прав: Умари давно любит её. Внутренний спор не утихал и, когда она легла в постель, стал еще более жарким. «Ты прогнала человека, который готов ради тебя на всё, который жизнь за тебя отдаст! Будь ты хоть трижды королевой — ты могла бы гордиться тем, что стала предметом такой любви. А ты наплевала ему в душу: из-за какого-то перстня, из-за какой-то интриганки-герцогини! Ты, Ильчиэлла, дура, хоть и слывешь мудрой», — говорил ей упрямый внутренний собеседник, который и слышать не хотел о том, что Умари мог быть обманщиком.

Ночью ей снилось, что она гладит его по лицу, а он целует её руки, и оба счастливы. Утро принесло разочарование: он был неизвестно где, и её собственными руками туда отправлен.

Любовь, — в самом начале, когда ещё только с удивлением открываешь её в себе, — похожа на солнечный свет… Завтрак остался нетронутым, королеве удалось выпить лишь полчашки кофе. Когда куафёр случайно обжёг её горячими щипцами, она этого не заметила. Грант трижды повторил Её Величеству, что её ожидает славийский посол, прежде чем королева поняла, чего от неё хотят…

…На прогулку Ильчиэлла не пригласила с собой никого, кроме Фарли. Было пасмурно и прохладно; она надела светло-серое меховое манто, а её молочный брат закутался в плащ с беличьим воротником. Они брели по центральной аллее парка, мимо пожелтевших кленов.

— Дружище, — вдруг произнесла Ильчиэлла дрогнувшим и слегка виноватым голосом, — я вчера приняла неверное решение…

— Говорил же я… — с лёгким упрёком сказал Фарли. — И что мы будем теперь делать?

— Он не мог уехать далеко, — неуверенно сказала королева.

— Как же — не мог! Вэтландия большая… Сложно представить, куда он поехал. Как его теперь искать? Даже и не знаю…

… — Да вот он, ваш Умари.

В дальнем конце аллеи показалась фигура человека в чёрном плаще.

— Никуда он не делся! Начихал на все запреты и вернулся во дворец… Пойду-ка я в музыкальный зал, с вашего разрешения: меня концертмейстер ждёт, — с этими словами молочный брат, оставив онемевшую королеву одну на дорожке, с поклоном ретировался.

Ильчиэлла замерла. Умари приближался к ней. Расстояние между ними сокращалось. Ей было радостно и немного страшно.

— Ваше Величество, — произнес Умари, поклонившись, — простите мою дерзость. Я позабыл об одной просьбе короля Антора и вынужден был нарушить ваш запрет…

… — Вот видите, Умари, — сказала королева печально, когда, договорив, он хотел откланяться, — люди, которым дана власть, не могут доверять даже родным детям… Я упрекаю себя в том, что не поверила вам, но мне бы хотелось, чтобы вы поняли меня и простили.

— Простил?! — переспросил Умари, в изумлении вскинув на неё глаза.

— Я знаю: всё, что вы говорили мне вчера — правда…

Он не верил своим ушам и глядел на неё, ошеломлённый.

— Не нужно уезжать… — сказала королева. Она смотрела на него так, словно собиралась написать его портрет по памяти. Все это было слишком здорово, чтобы быть реальным; возможно, это тоже было сном, но теперь уже счастливым. Боясь проснуться, он шагнул к ней и обнял. Она была такая мягкая, такая нежная, такая хрупкая… Он целовал её шею и нежные руки, и мех её серой шубки лез ему в нос.