Инфоморф

Глава 1

Петр Виссарионович что было сил, толкнул жену. Она неуклюже сделала на пару шагов назад и грузно рухнула в коридоре. Он, поджав губы, брезгливо смотрел на женщину. Ему хотелось ее не просто ударить, а бить и кричать от ярости, не переставая месить ее ногами со всей силы, втоптать в пол ее мерзкое обрюзгшее тело так, чтобы она сначала превратилась в безликое пятно, а потом исчезла из его жизни навсегда, просочившись влагой сквозь щели паркета в землю.

Из комнаты раздался крик от ужасной боли. Кричала дочь. Он вздрогнул, но тут же снова сосредоточился не себе.

— Ты не уйдешь так скотина! — прошипела, как змея, жена.

Она быстро, скуля побитой собакой, подползла к его ногам и схватила их мертвой хваткой. Пояс халата разошёлся, мятая хлопчатобумажная ночнушка треснула и порвалась, через разрыв вывалилась большая обвисшая от времени и душевных переживаний грудь. По лицу женщины текли слезы, а рано поседевшие волосы слиплись в сосульки и растрепались в стороны, как пожухлая бесцветная трава после сошедшего снега.

«Чтобы ты сдохла проклятая ведьма! Видеть тебя не могу!», — закричал про себя Петр Виссарионович, тряся ногой.

Но она цепко держала его за ногу.

— Ты не уйдешь просто так скотина! Слышишь, как кричит Катенька?

Женщина, быстро перебирая неухоженными руками, хватая штанину его брюк как канат, приподнялась выше.

— Ты слышишь, как кричит твоя дочь. Я не нужна тебе тварь! Я это знаю. Но дочь, Катенька! Катенька! — жена, словно безумная, заговорила скороговоркой, заглядывая ему в глаза, — я знаю. Ты едешь к нему сейчас! Проси старца помочь ей. Просто, это все что мне от тебя нужно. Я ничего не хочу от тебя больше! Я только прошу тебя, вспомни, что ты отец нашей дочери. Вспомни! Ты же видишь, как терзает ее боль! Проси старца….

Но Петр Виссарионович морщась от тошнотворного вида жены, схватил ее за волосы и потянул в сторону.

— Я не могу-у, ты же знаешь, я не могу! Он просто грязный бомж, он никакой не старец! Меня за такие фокусы выкинут из партии.

— Трус! Будь ты прокалят! Трус! Ты не можешь ради своей дочери…. Партии ты боишься! Трус! Проси старца! — жена трясла его за ткань брюк и вопила коровьим ревом.

— Пошла прочь вонючая псина!

Петр Виссарионович сорвался, не выдержал ее натиска и, размахнувшись, ударил жену кулаком. Она отпустила руки и упала на спину. Но не сдалась.

— Ты даже бить не умеешь. Трус! Я напишу в парткомитет, что ты избиваешь свою жену и имеешь любовницу. И тебя, проклятый трус, выкинут из твоей любимой партии! Я клянусь, что сделаю так! И меня никто не остановит, — кричала она, лежа на спине.

Из комнаты раздался очередной крик боли.

— Ей морфий уже не помогает. Проси-и старца мерзавец! Иначе я напишу в верховный комитет партии… Моего отца там многие знали! Меня послушают.

Петр Виссарионович стиснув от ярости зубы, вышел за дверь и с силой ее захлопнул.

«Чтобы ты сдохла!».

Он немного постоял, поправляя костюм и брюки. За дверь слышались глухие всхлипы его жены переходящие в рыдания.

«Черт, бы тебя побрал, как же ты мне надоела гадина. Сил никаких нет. Соседи, наверное, все слышали. Нехорошо. Что подумают? Скажут вот Ковалев Петр Виссарионович крупный, уважаемый человек, член коммунистической партии. При такой высокой должности! Главный редактор крупной всесоюзной газеты, депутат всесоюзного съезда КПСС и так живет. Хотя стены здесь толстые. Дом старый еще при царской власти строили….», — размышлял он, спускаясь по лестнице.

Он поморщился и покачал головой, думая о том, как же все это произошло? Ведь было время, когда он любил свою жену. Нина Валентиновна Державина первая красавица города. Высокая стройная, всегда модно одетая. Ее отец дипломат работал в одной из европейских стран, привозил все, что здесь в пролетарском рае невозможно было купить. И ухажеров вокруг нее всегда предостаточно вилось. Ему Петру Виссарионовичу, тогда только назначенному начальником небольшого отдела в редакции партийной газеты, пришлось приложить много усилий, чтобы завладеть ее вниманием. Но он смог, потому что ухаживал красиво. Цветы и стихи, которые она так любила. Он писал хорошие стихи, чем и покорил сердце непреступной красавицы. А теперь что….

«А ведь была красавица. Да все сплыла! Лежит в коридоре вместо былой красавицы толстая баба похожая на старуху. Волосы седые. Морда опухшая не крашеная. Тошнит только от одного ее вида».

Но тогда…. Он добился ее, и они поженились. Ее отец смог устроить им поездку в Югославию, где Петр Виссарионович работал корреспондентом от газеты и пять лет, делал себе журналистское имя. А потом, постепенно, используя свои связи в партии, он продвинул зятя в главные редактора. И пошла жизнь по накатанной дорожке. Чего еще можно желать? Положение в обществе и в партии, жена красавица, личный водитель, роскошная ведомственная квартира в центре почти столицы, поездки не только соцстраны, но и в страны идеологического врага — все есть. Кроме детей.

Лечились оба. Тесть пошел на отчаянный шаг, стоивший ему карьеры, и смог организовать обследование, а потом последующее лечение в одной очень дорогой западной клинике. И вот родился долгожданный ребенок — дочь Катя. Назвали в честь бабушки. Петр Виссарионович и Нина Валентиновна души не чаяли в ребенке. Но через несколько лет вдруг выяснилось, что ребенок, любимая Катенька больна. Редкое, связанное с наследственностью генетическое заболевание. Попытки лечить не увенчались успехом, современная медицина оказалась бессильной перед таким заболеванием. Все что осталось несчастным родителям это смотреть на страдания своей дочери и жить с этим.

Петр Виссарионович кивнув консьержу, вышел из подъезда и прошел к ожидающей его черной Волге.

«Я что ли виноват?», — спросил он сам себя, как бы ведя немой диалог, — «я делал все что мог! Врачи, профессора…. Я нашел самых лучших. Даже за границу возил. И ничего! А она старца нашла! Да это просто алкаш, бомж, деклассированный элемент! Валялся на улице, пока его милиция не подобрала. Таких раньше расстреливали пачками. Так он еще и сумасшедшим оказался! Проси старца! Дура! Я главный редактор всесоюзной партийной газеты. Атеист! Я всю жизнь разоблачала этих попов, а теперь что? Я должен признать сумасшедшего опустившегося бича старцем поповским и его просить! И кто только ей сказал, что мне поручили с самого верха лично подготовить материал?»

Он сел в машину.

«Мало того что ехать в дурдом смотреть на этого грязного больного бомжа… Сейчас бы я лучше укатил бы к Верочке на квартиру. Нет, я еще должен просить этого пьянчугу. Совсем с ума сошла. Вот прихватить бы ее сейчас собой и сдать в этот дурдом, отправить на койку больничную, пусть с этим бичом сама беседует, хоть до конца жизни».

Он отвлекся и посмотрел на водителя. Тот молча и терпеливо ожидал указаний шефа.

— Вот что Сережа, — сказал Петр Виссарионович, — нам сейчас нужно съездить в одно место в городе. А потом уже отвезешь меня на улицу Н-скую.

Водитель хорошо знал, кто живет на улице Н-ской. Личная секретарша и любовница шефа Верочка. Хорошенькая грудастая девица с яркими губами и большими глазами, подкрашенными голубыми тенями хорошей французской косметики — подарок ее начальника. Петр Виссарионович недолго сопротивлялся ее чарам соблазнения, когда взял ее секретаршей. Тем более дома его ждала опустившаяся вечно ноющая жена, которая не вызывала в нем ничего, кроме омерзения. Поддался и теперь уже находился безраздельной власти Верочки. Ведь Верочка другое дело. Всегда подтянутая, накрашенная, взгляд кокетливый, натура развратная, тело упругое и наделённое неутомимой страстью. Он подумывал свозить ли ее в Болгарию на известные пляжи Золотые пески. Там им никто не помешает. Вот уж там он возьмется за нее…. От одной только мысли о ней у Петра Виссарионовича сладко екнуло сердце.

«А тут вместо ее нежных объятий мне ехать в дурдом!»

— Ты знаешь, где находится диспансер для психических больных…., — он чуть помедлил, — ну тот закрытого типа, заведение специализированного типа с интенсивным наблюдением. Куда всяких свозят….

— На Арсенальной 9?

— Да туда.

— Знаю, — задумчиво сказала водитель.

— Ну раз знаешь, давай, нечего стоять. Поехали.

Петр Виссарионович пока машина выруливала на шоссе, подумал о своих дальнейших действиях. А подумать есть о чем.

Вчера он сидел в своем кабинет и просматривал полосы макета газеты подготовленной к печати. На селекторе загорелась лампочка. Он нажал кнопку.

— Слушаю, Вера Александровна, — официальным тоном произнес он, не отрываясь от макета.

А ведь так хотелось сказать, ласковое игривое слово, но здесь государственное учреждение и он не позволял себе фривольностей.

— Петр Виссарионович, из ЦИКа Михаил Иванович Халдеев, — четким голосом сказала Верочка.

Редактор сразу отложил макет газеты и переключил селектор.

— Здравствуйте Михаил Иванович, — он придал своему голосу больше бодрости и неугомонного задора свойственного строителям коммунизма.

— Приветствую, Петр Виссарионович, — пробасил заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР, — как жена, как дочь? Держишься?

— Все хорошо Михаил Иванович. Она идет на поправку, — соврал Ковалев.

— Ну и замечательно. Петр Виссарионович, я тебе вот по какому делу звоню. Оно не совсем обычное… Говорят, у вас появился какой-то старец, мессия новый…. Едва ли не новый Иисус.

Редактор приподнялся в кресле и помахал рукой Верочке, которая выглядывала из-за двери — мол, иди сюда слушай, он указал на стул рядом со столом для совещаний.

— Простите Михаил Иванович, ничего не слышал о таком. Займусь этим….

Он молча пожал плечами, вопросительно глядя на секретаршу.

— Да нет, ты и не мог слышать, — сказал Халдеев, — он сейчас попал в поле зрения чекистов, а нашла его наша милиция. История запутанная непонятная. Но тут другое дело…. Как бы это сказать? Он успел наследить так, сказать, найти своих неофитов. Верующих в него. Ты человек разумный коммунист, атеист. Надо бы статью небольшую, какую написать о нем. Мол, шарлатан, самозванец. Ну, то-то в этом роде. Пресечь и развенчать на корню все это черное мракобесие.

— А что говорят представители религии? — осторожно спросил Петр Виссарионович.

— Да что эти попы могут сказать?! Они сами его органам и сдали. Но он успел народ взбаламутить.

Петр Виссарионович густо покраснел. Еще бы в его городе такая свистопляска религиозная, а он не сном, не духом.

— Прошу прощения Михаил Иванович, чтобы мне оперативно сработать, можете подсказать, где он сейчас находится?

— Да где же ему находиться-то! В сумасшедшем доме он и находится у вас там. Есть у вас такое заведение для всяких недовольных Советской властью. Я тебя по-товарищески прошу, займись ты этим делом сам. А то, небось, уже и хватку журналистскую потерял, — хохотнул заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР, — вспомнишь былые навыки, как писать острые статьи.

Петр Виссарионович хохотнул в ответ.

— Хах! Да Михаил Иванович есть такое дело! Надо тряхнуть стариной, а то уж, в самом деле, попаду в «отстающие». Немедленно займусь.

— Хорошо, — сказал Халдеев, — ты как материал подготовишь извести меня. Мне тоже интересно, что там за мессия у вас объявился.

— Будет сделано Михаил Иванович, — деловитым тоном заверил редактор.

— Ну, бывай. Будешь в Москве рад буду видеть, — попрощался заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР.

Селектор щелкнул, связь прервалась.

Петр Виссарионович несколько секунд сидел молча.

— Ты не знаешь о чем сейчас шла речь?

— Нет, — ответила Верочка, — первый раз слышу.

— Вот что, — легонько хлопнул по столу он в ответ, — есть у нас тут парочка таких заведений, обзвони их и выясни, где этот сумасшедший находится, договорись, кто там у них главный. Наверное, какой-нибудь главный врач и договорись о встрече. Утром я из дома сразу проеду, выясню, что за мессия.

Петр Виссарионович задумчиво потер ладонью подбородок. Верочка не уходила, молча смотрела на него.

— Что еще? — спросил он.

Она надула губки.

— Ты ко мне не заглянешь сегодня?

Он окинул ее взглядом с головы до ног.

— Нет, не могу. Тут видишь какая-то чепуха твориться.

Она встала и не спеша, слегка ведя бедрами из стороны в сторону пошла к двери. Он почувствовал легкий шлейф тонких духов испаряющихся с разгоряченного молодого женского тела и сжал разом вспотевшие руки — они помнили тепло и мягкость ее бедер.

«Чертовка! Так и возьмет свое!»

Она коснулась ручки двери и остановилась, Петр Виссарионович хрипло сказал.

— Постой. Запри дверь и иди сюда.

*****

Машина, мягко покачиваясь, быстро пролетела по улице Чугунной и свернула на Арсенальную. Через пару минут они подъехали к старому из красного кирпича зданию. Двухэтажное строение еще прошлого века, постройки. Бывшая женская исправительная тюрьма. Самый настоящий арестантский корпус в форме знаменитых тюремных «крестов» одного из самых удачных типов постройки для содержания заключенных. У входа толпилась небольшая группа людей в основном женщины. Петр Виссарионович посмотрел в окна машины. Небольшая люди стояли вокруг милиционера, и они что-то очень эмоционально говорили. Одна из женщин схватила молоденького сержанта за руку и, заглядывая ему в лицо что-то объясняла. Редактор взял небольшой портфель и поставил на колени.

— Давай останови…. Только не у самого входа. Я пройдусь.

Водитель сбавил скорость и свернул на неприметную дорогу, ведущую к небольшим воротам, что перекрывали внутренний двор охраняемой территории. На небольшой площадке перед воротами он остановил автомобиль.

— Хорошо, — кивнул Петр Виссарионович, — жди меня здесь.

У главного входа молодой неопытный милиционер красный от стеснения отбивался на наседающих, на него людей.

— Не положено. Граждане! Я говорю не положено! — беспрестанно повторял он одну и ту же фразу и загораживал своим телом вход.

Петр Виссарионович подошел к нему, слегка растолкав людей, достал редакционное свидетельство.

— Мне назначено.

Тот подтянулся. Коротко приложил ладонь к фуражке.

— Проходите.

И снова разведя руки в стороны начал повторять.

— Не положено….

Не успел Петр Виссарионович прошмыгнуть мимо стража порядка, как его рукав цепко ухватила женщина.

— Прошу вас попросите старца за моего сыночка! Коленька….

Ее обращение повисло на середине, ее оттеснили другие и на редактора накинулись со всех сторон. Петр Виссарионович сделал попытку освободиться, от тянущихся к нему рук, но тщетно. Затрещали рукава его дорого пиджака, а его самого потащили в сторону, как тряпичную куклу.

— Прошу вас…. Попросите его…. Старца…. Старец должен помочь…. Мне очень нужно…. Помогите, прошу вас…. Мой сын…. Моя дочь… Старец знает….

Его тянули в разные стороны. Он собрался с силами и пятился, назад чувствуя, что вот-вот упадет и будет растоптан этой небольшой группой людей. Ему стало страшно, как тогда во время похорон Сталина, когда людей давили в давке. И он чудом тогда остался жив, отделавшись сломанным ребром. Но страх остался.

— Да что вы себе позволяете?! Оставьте меня фанатики! — завопил он.

Но люди не унимались, каждый пытался пробиться к нему. Милиционер попытался его отбить, но его сбили с ног. Он, матерясь, достал свисток и подал сигнал. Из здания выбежали два человека. Рослый мужчина в гражданской одежде и еще один милиционер. Они ловко втащили Петра Виссарионовича вовнутрь, а сами остались снаружи наводить порядок, бесцеремонно расталкивая людей. Петр Виссарионович оказался в полутьме фойе. Сердце бешено билось, а сбитое дыхание никак не удавалось успокоить, он дрожащими руками поправил сбитый в давке галстук и ворот рубашки.

— Фа-на-ти-ки, — с трудом, заикаясь, прошептал он.

Рядом раздалось невнятное шуршание и покашливание.

— Вы к кому? — кто-то спросил в полутьме.

Редактор, поморгал и присмотрелся, перед ним стоял дюжий детина в белом халате. Петр Виссарионович поднял руку умоляя подождать. Наконец он справился с дыханием и успокоился, сознание, расстроенное давно забытым страхом, вернулось. Да и глаза обвыкли к тусклому свету, а в нос ударил тошнотворный запах из смеси карболки, кислых щей, человеческих испражнений, хлорки и подвального затхлого запаха, присущего всем старым домам — он снова мог воспринимать окружающую действительность такой, какая она есть.

— Мне назначено. Меня ожидает ваш главный врач. Я из газеты.

Санитар посмотрел на него, соображая несколько секунд.

— Я спровожу. Иди за мной…

Они поднялись на второй этаж и санитар, указывая на массивную дверь, выкрашенную белой масляной краской, сказал.

— Тута он, — и ушел по своим делам.

Петр Виссарионович одернул пиджак, махнул рукой по рукавам, сбивая невидимые пылинки, и поднял руку, чтобы постучать.

— Входите! К чему все эти формальности, — раздался голос за дверью.

Петр Виссарионович удивленно опустил руку и вошел.

У окна спиной к нему стоял человек в белом халате и увлеченно занимался поливом цветов. Он довольный промурлыкал мотив какой-то песенки, поставил лейку на аккуратное блюдечко рядом с цветочным горшком.

— Ну не хорош ли? — сказал человек, в белом халате обращаясь к цветку.

Редактор слега кашлянул, давай понять, что он здесь.

— Ну, здравствуйте дорогой Петр Виссарионович, — повернулся доктор.

Редактор замер. Перед ним стоял человек, которого он не видел уже много лет. И не хотел бы его видеть никогда более. Петр Виссарионович надеялся, что этот человек давно сгинул, пропал из его жизни. Он старательно затолкал воспоминания о нем в самый дальний забытый уголок своей памяти и не думал увидеть его здесь, городе где живет.

— Здравствуйте Алексей Алексеевич…., — удивленно протянул он в ответ.

— Да что же вы стоите, как чужой, — воскликнул доктор, — давайте, проходите, вот присаживайтесь.

Он кивнул на деревянный стул так же, как деревянная дверь выкрашенный белой масляной краской.

«Зачем они все красят этой проклятой белой масляной краской?», — пронеслось у него в голове, когда он присаживался на стул, — «весь этот противный запах впитывается в эту краску, в пористые слои и невозможно ее оттуда ничем выветрить. Только сжигать»

— Что вас к нам привело?

Петр Виссарионович поднял голову, выныривая из своих воспоминаний, как из ледяной воды.

«Врешь подлец, ведь знаешь, зачем я пришел», — подумал он.

— Из ЦК звонили, — сказал он глядя в бесцветные глаза доктора и уточнил, — из отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР. У вас тут содержится какой-то сумасшедший, его некоторые несознательные граждане, попавшие под поповское влияние, называют старцем.

— Ну, во-первых не надо так называть наших пациентов, — улыбнулся доктор, — они все больные, а это пациенты которые нуждаются в медицинской помощи. А вы их так сразу сумасшедшие. Не гуманно как-то получается.

«Это ты-то говоришь о гуманности?!»

Петр Виссарионович вздрогнул, вспоминая одну из первых своих поездок на Колыму. Он молодой корреспондент, вот только закончил журфак отправился в первую командировку на далекий Дальний Восток, что бы рассказать, как группа геологов ищет для Родины золото. Страна восстанавливалась после войны, города стояли в руинах, в городах и селах не хватало продовольствия и ей очень нужно было золото для покупки всего необходимого в Америке.

Несколько суток на поезде в компании основном таких же молодых, как и он сам геологов, пролетели незаметно. Песни под гитару веселый смех. Были в компании две девушки, Майя и Нюрочка, с одной из них, Майей, Петр Виссарионович закрутил небольшой роман. Они жарко целовались в холодном прокуренном тамбуре, и жизнь казалась беспечной. Им хотелось хоть где-то уединиться, чтобы пойти дальше поцелуев, но стесненные обстоятельства вагона не позволяли. И еще Петька-корреспондент, как прозвали его ребята, геологи побаивался их молчаливого руководителя. Один только его вид вселял в него трепет.

Начальник геологической партии Емельянов Федор Константинович и его помощник суровый и мрачный Егор Палыч, которого все звали начальником бригадиров, единственные из всей группы не принимали участия в задорном молодом веселье. Они уже переступили порог молодости и их мало интересовали забавы молодняка, как прозвал начальник партии группу молодых геологов и корреспондента. Они почти всю дорогу пили водку и угрюмо молчали.

До Владивостока осталось примерно сутки, и поезд остановился на небольшой станции. Начальник партии встал.

— Пойду, куплю пару-тройку фуфырей для предпоследней ашгинавы. Осталось чутка до Владика. А там все амба! Пост малый, на пару дней. А потом уже в море разговеемся. Ты Палыч пригляди за молодняком.

В его отсутствие Петя начал читать свои стихи Майе. В этих стихах переплелось все и самые сокровенные фантазии молодого человека того времени: любовь к Сталину, к Родине, гордость подвигами советских воинов и юношеские переживания в предчувствии первой любви к противоположному полу. Егор Палыч опрокинул остатки водки и молча слушал его восторженные рулады. Потом с каким-то мрачным злорадством заметил.

— Был у нас на прииске один поэтик доходяга. Стихи все писал всякие. Я слышал…. Черт его знает, по мне што стихи, а што ведомость начетная, я в другом разбираюсь, — он поднял кулак с закаленной северными морозами кожей, отчего она стала жесткой, как черепаший панцирь, — как вот энтим рожи бить, да зубы выщелущивать, — он грохнул кулаком по столу, — да вот как-то проиграли его на представку урки, а мож свитерок, што его душонку доходяжью грел с него хто пожелал снять. Был на нем свитерок ширстяной в коем он по этапу из дому пошел. Да хтож теперь знает… Тока нашли его утром в горле с дыркой от заточки. И вот больше не читал он свои стишки. Ну, мне вот пошто любопытно. Я смотрел на мертвяка и все думал, а как бы он с энотой дырью в горле стихи свои читал. Читал и булькал кровушкой, читал и булькал.

Начальник бригадиров засмеялся.

— Да что вы такое говорите, — возмутилась Майя.

— А что? — посмотрел на нее осоловевшими глазами Егор Палыч, — тебе чего мокрощелка не нравится. Ты думай о том кого обслуживать своим сладким местом там будешь, а ты тут от стихов кореспондентика таешь. Дура.

— Ну, знаете! — вскочил Петя.

— О! О! О! — весело заклокотал, — Егор Палыч, — Духарик на академика басить вздумал. Ты чего распетушился? Сядь и свисти дальше в уши своей мохнатке пока она тут.

Петя подскочил к зарвавшемуся начальнику бригадиров, но угодил солнечным сплетением на его сокрушительный словно кузнечный молот кулак. Корреспондент согнулся пополам, не в с силах вдохнуть и упал. Палыч без труда сгреб его за шиворот и поднял.

— Ты чего прыгаешь, как ненормальный? Ведь так и упасти можно.

— Угомонись Палыч.

В купе протиснулся начальник партии, держа под мышкой мешок с бутылками водки и провизией. Егор Палыч повинуясь, сразу посадил стонущего от боли Петю рядом с собой.

— Вы вот что ребята, — Емельянов кашлянул, достал пачку папирос, одну папиросу сунул Палычу, другую закурил сам, — не слушайте его, особо. Всяко бывает. На месте сами разберетесь.

Но остаток пути до Владивостока и дальше на судне до Магадана они проделали в напряженной атмосфере. Смеялись редко. Девушки все больше думали о чем-то своем. И все поглядывали на двух мужиков пьющих с утра до вечера.

В Магадане им дали большую бригаду из зеков по статьям, относящимся к пятьдесят восьмой статье, несколько конвойных и придали в бригаду фельдшера, Алексей Алексеевича Венедиктова, которого между собой зеки звали Леня Менгель. За что его так прозвали, Петя не знал, да и не интересовался. Его внимание привлекли зеки. Просто впервые Петя Ковалев увидел заключенных врагов народа в таком количестве. Нет, он и раньше встречал. Например, их соседи Макорецкие, он и его жена инженеры, работали на одном из заводов, передавали, как оказалось секреты английской разведке. Петя сам видел, как их брали. Они даже не пытались себя оправдать, а просто «припертые к стенке» доказательствами, покорно пошли за работниками НКВД. Еще целую группу вскрыли на их факультете, вместе с затаившимся шпионом и вредителем преподавателем Исаком Давидовичем Офенгаллером. Они тайно собирались под его руководством после занятий и обсуждали разные темы, говорили об отличиях западной продажной журналистики от советской, рассуждали о Конституциях принятых в разных странах, о презумпции. Петя очень гордился тем, что лично помогал органам выявлять их среди студентов курса, вот таких предателей родины и их пособников, как Офенгаллер.

Но тут он увидел их в другом свете. В дранных грязных заношенных до дыр и шитых перешитых фуфайках. У многих на ногах самодельная обувь, пошитая из старых автомобильных покрышек. Голодный взгляд затравленных животных на худых серого цвета лицах, беззубые рты. Поражало, что они могли прислониться к печке-буржуйке и часами не шевелиться, казалось, они как хамелеоны принимали цвет оржавленных, почерневших железных боков, сливаясь с объектом. Егор Палыча они боялись как огня. Стоило ему появиться, как они в его присутствии скукоживались и становились меньше. Одного, из них который не успел уйти у него с пути, он приложил своей ручищей так сильно, что несчастный упал, затих, подтянул ногу и больше не шевелился. Пете даже показалось, что Палыч выбил из изможденного тела доходяги душу, а на сырую холодную колымскую землю упал просто ворох грязной одежды.

— Ты что сука, долго разлеживаться будешь? — заревел Егор Палыч.

Фельдшер Венедиктов прошел вперед.

— Обожди. Дайка я его осмотрю. А то может ты из него дух его вражий выбил. Он вон полетел, как в цирке.

Конвойные засмеялись. Венедиктов подошел и приподнял двумя пальцами заскорузлую шапку ушанку, приоткрыв лицо. Потом приложил палец к шее.

— Ох, Егор Палыч, — закряхтел он, — силач. Прямо Илья Муромец. Богатырь.

— Ну что там Алексей Алексеич? — спросил Палыч, — жмурик?

Фельдшер помолчал.

— Ох и живучая зверюга…. Жив, только приложил ты его сильно. Негоден он нам больше.

Фельдшер поднялся и махнул рукой зеками.

— Что корыта свои раскрыли? Тащите братца своего в лазарет, может еще и выживет. Если конечно к утру не околеет, — и уже обращаясь к начальнику бригадиров, сказал, — ты б Егор Палыч поосторожнее своими богатырскими кулаками размахивал, а то вон всех доходяг перебьешь. Кто шурфы кайлом ковырять будет.

Четверо зеков подошли. Двое приподняли избитого товарища под мышки, другие уцепились за ватник и потащили в лазарет, равнодушно волоча бесчувственное тело по весенней грязи.

— Нехай, — махнул начальник бригадиров, — у нас такого добра еще вон целый пароход на рейде стоит. В нем доходяг как блох на собаке.

Геологи, начальство и фельдшер поехали до прииска в кузове машины. А зеков погнали конвойные своим ходом.

Петя надолго запомнил этот случай. Нет, ему не было жаль несчастного зека. По заслугам получил вражина. Чего их жалеть-то. Он подумал вдруг о другом, что если он вдруг попадет под горячую руку Егор Палыча или того же начальника партии. Что тогда? Там в таежной глуши может случиться все что угодно. А потом это докторишка, фельдшер с лицом дьявола, все спишет на несчастный случай. Страх заполз под тулуп корреспондента ледяной змеей, проник в его сердце и остался в нем навсегда.

Перед отъездом его еще вызвали в особый отдел при Магадане. Молоденький лейтенантик, почти ровесник самого Пети. Сначала он долго изучал бумаги лежащие перед ним на столе изредка задавая уточняющие вопросы касательно молодого журналиста. Потом убрал папки в сейф. Долго молча изучающе смотрел на сидящего перед ним Петю. Пока тот не стал беспокойно ерзать на табурете. Закурил и начал говорить с ним о том, что стоит писать, а что не стоит. На что особенно обратить внимание читателей. С кем нужно поговорить на приисках. К концу беседы, Петя, вдобавок вспоминая случай с искалеченным зеком, понял — здесь можно сгинуть в один момент и никто тебе не поможет. Надо ухо держать востро. Быстро собрать материал и как можно быстрее уехать, забыв все ка дурной сон.

*****

— Пе-е-тр Висса-арионови-и-ч….

Редактор вскинул голову. Доктор стоял перед ним.

— Я смотрю, вы задумались. Глубоко задумались.

Петр Виссарионович тряхнул головой.

— Дурные воспоминания, — ответил он, с вызовом глядя глаза Алексею Алексеевичу Венедиктову.

— Ну что вы? Право дело не стоит вспоминать прошлое. Ни к чему это хорошему не приводит. Помните одну очень хорошую русскую пословицу? Кто старое помянет, тому глаз вон.

Венедиктов засмеялся и протянул руку. Петр Виссарионович пожал ее, ощущая, как по его руке пошли болезненные волны крайнего отвращения, перемешанного с давно забытым страхом и трепетом. Хотелось бежать отсюда, как тогда хотелось бежать с приисковой партии.

— Ну что хотите увидеть своего старца? — спросил доктор Алексей Алексеевич Венедиктов.

Глава 2

Доктор Венедиктов продолжал крепко держать руку Петра Виссарионовича. Тот слегка дернул ее, но доктор демонстративно держал, вцепился, как рак клешней в палец неосторожного рыбака. У редактора поползли мурашки по спине от прикосновения. В его душе, снежным комом нарастала истерика, и Петр Виссарионович едва сдержался, чтобы не закричать, то что он делал сейчас в своем сознании.

«Отпусти мою руку сука! Отпусти мою руку!», — извивался он про себя.

Но человек напротив пристально смотрел ему в глаза, словно видел в нем, через черные кружочки зрачков, беспомощное метание и смятение характера.

— Ну, так что-о-о, любезный, наш…. Петька-а-а Корреспондент, — фамильярно прошептал доктор Венедиктов, растягивая слова и продолжая смотреть ему в глаза, повторил, — вы хотите увидеть своего старца?

Петр Виссарионович сжав зубы до скрипа, напрягся, собрался с силами и выдернул кисть своей руки.

— Да… Ведите, — прохрипел он.

«Сука! Будь ты проклят сука!», — вопил он про себя, — «Проклятая тварь! Не трогай меня своей грязной рукой!»

Рука, именно рука то, что он сейчас менее всего хотел ощутить из всех тактильных контактов.

Получив свободу, он повернулся и вышел из кабинета, чувствуя всею поверхностью спины, присутствие за собой человека, которого он ненавидел и боялся. Но за многие годы он привык подстраиваться под обстоятельства. А работа в крупной партийной газете, где в основе карьеры коренилось умение подлаживаться под начальство, выработала в нем некий хамелеонский навык — в условиях, когда речь идет о сохранении собственной жизни и безопасности, надо иметь способность быстро менять ментальную окраску своей личности, уметь скрывать свои эмоции, создавать непроницаемый щит от внешнего воздействия на свое сознание. Но впоследствии, он делал это не только из страха, но и также из желания соответствовать духу времени, чуя горячие ветры перемен.

— Прошу вас Алексей Алексеевич, — миролюбиво сказал он, — не трогайте меня…, — и добавил, — Мне это неприятно, доктор Венедиктов….

Неожиданная заминка с руками вызвала в его памяти похороны Сталина. Именно тогда Петр Виссарионович открыл в себе невероятную способность менять ориентиры, в своей душе поворачивая их, как чуткие флюгеры. Он вспомнил, как проходил мимо высокого постамента с установленным на него большим гробом, который обложили красными розами и зелеными ветвями. Все происходящее вокруг было наполнено огромным количеством невероятных парейдолических иллюзий. Сверху, под потолком, словно демоны застыли хрустальные люстры, задрапированные черными тканями, а над изголовьем гроба, подобно крылу адского ангела, склонилось полотнище гигантского красного знамени. Все эти существа терпеливо ожидали, когда тысячи безмолвных людей, склоняя свою голову перед лежащим в серо-зеленом кителе мертвым телом, утолят боль потери обожаемого идола, чтобы потом унести его в преисподнюю.

К этому времени он уже, как полгода возвратился с Дальнего Востока и несколько его больших статей про золотые прииски Колымы, озаглавленные в репортажный цикл «Записки советского золотодобытчика» принесли ему известность и славу, хотя в них не было ни одного слова правды. Он получил премию от редакции, которую спустил на водку, напиваясь, каждый вечер до беспамятства, чтобы погасить ужас воспоминаний и пережитых страшных впечатлений — тяжкий подарок Колымы. Петька-корреспондент, прятался за алкогольным угаром от призраков и был уже близок к тому, чтобы наложить на себя руки. И вот он, помятый и растерянный, неуклюже, чтобы подчеркнуть свою ничтожность по сравнению с великим вождем, шел, не смахивая искренние слезы, мимо гроба того человека, чей образ безраздельно владел душами миллионов людей. Холопское выражение скорби не давало ему поднять глаз, только отрешенный взгляд и благоговейное страдание на лице. Но в какой-то момент слабый внутренний напор естественного человеческого любопытства взял верх и он, немея всем телом от страха, поднял глаза. Ошеломительное чувство удивления, сбило его с шага, и Петр Виссарионович остановился. В гробу лежал человек небольшого роста, с рыжевато-седыми волосами, как шерсть трехцветной кошки. Слой грима, через который проступали крупные кратерные оспины, не мог скрыть неприятное, отталкивающее лицо. Хоть в зале стоял полумрак, Петр Виссарионович отчетливо видел под большим с «черными раструбами» носом грязно-желтого цвета усы, а сквозь тончайшую щель разошедшихся мертвых губ вождя блеск черных от никотина кривых зубов. Это был совершенно иной образ, что смотрел на него каждый день с плакатов и транспарантов. Он мотнул головой, не веря своим глазам. Появилась быстрая предательская мысль, что это не тот человек, это не вождь. Его подменили, а вождь сейчас сидит спокойно у себя в кабинете, за столом и думает о том, как покарать врагов трудового народа. Но быстро глянув на почетный караул у гроба, где в молчании стояли высшие люди страны и представители коммунистических партий со всего мира, он понял — нет, Великий Сталин действительно умер. В одно мгновение в нем появилось чувство, что диссонанс настоящего Сталина и образ, сотканный из лживых визуализаций, не имеющих ничего общего с действительностью это конец одной эры и начало другой. Его животный инстинкт подсказал ему, что скоро все поменяется и если он хочет удержаться «наплаву» нужно что-то предпринять.

Получив толчок в спину, он пошел дальше, изображая скорбь советского человека, но откровение, открывшееся ему у мертвого тела Сталина, стало отправной точкой в его новой жизни. Пропали его призраки, больше ему уже не нужен был спасительный алкоголь. И сразу после XX съезда партии, в газете вышла его небольшая, но очень резонансная заметка «О чем молчал советский золотодобытчик».

Это воспоминание вернуло ему самообладание и решимость.

— А может вас лучше называть Леня Менгель? — сказал он, парируя, таким образом, вызов доктора.

Тот переменился в лице, на мгновение черты заострились, губа искривилась и приподнялась, подобно ребристому рту сома, решившего захватить добычу, глаза приобрели зловещий прищур. Но тут же доктор заулыбался и, протянув вперед руку, указал направление.

— Прошу вас, нам туда, — коротко бросил он, делая вид, что не расслышал.

Они шли по коридору в полном молчании. Петр Виссарионович понимал, что схватка только началась, но ошеломление от встречи с человеком которого он уже забыл, прошло. Он уже не тот Петька-корреспондент, а Петр Виссарионович редактор крупной партийной газеты и если он захочет, то может запросто размазать этого докторишку, Леню Менгеля. Раздавить, как таракана. Но все же, где-то в глубине его сознания, сидел страх и опасение бросить вызов в открытую. Потому что он знал о нем то, что не укладывалось ни в какое учение научного материализма. Никто не сможет объяснить потусторонние возможности человек в белом халате, что шел рядом. Размышляя об этом, он поймал себя на мысли, что совершенно привык к тошнотворному запаху и не обращал на него внимания. Он лишь подумал, что придется после этого посещения сдать костюм в химчистку. Даже представил, как Верочка наморщит носик, обнимая его. Но это будет потом…. Тем боле в данный момент, его занимало совершенно другое. Незаметно для своего спутника, как ему казалось, он тер свою руку, которую до этого держал доктор. Кожу нестерпимо пекло. Хотя он и понимал, что чувство жжения вызвано скорое всего психологическими факторами от неприятного прикосновения, но ничего поделать с собой не мог.

«Рука, проклятая рука….»

Он, расчесывая верх ладони, снова погрузился в воспоминания.

*****

Машины натужно ползли в очередную сопку, оставив далеко за собой, где-то внизу, вереницу зеков и конвойных. Вокруг дороги стены из высоких сосен до самого неба.

Петя сидел в кузове и смотрел в темную чащу.

«Вот же темень», — думал он глядя в полумрак между стволов высоких деревьев, — «солнце, а вот там зайдешь и как ночь…. Что я здесь делаю?»

Он покосился на притихших девушек и молодых ребят геологов, которые, несмотря на тряску, разморенные скупым полуденным солнцем Колымы, дремали, уткнувшись в мешки с провизией и вещами. Начальник партии и его помощник сидели в кабине. А доктор Венедиктов, опершись руками на кабину и широко расставив ноги, стоял в начале кузова и смотрел куда-то вперед. Изредка он, сделав шаг в сторону, наклонялся к кабине и что-то говорил бригадиру. Наконец машина выползла на вершину сопки. Доктор похлопал ладонью по крыше кабины. Автомобиль дернулся и, издав свистящий звук воздушными баллонами тормозов встал.

— Все отдых, — сказал доктор, спрыгивая с машины.

Из кабины вылез, покряхтывая начальник геологической партии. Закурил папиросу, поставил одну ногу на подножку и, подтягиваясь рукой за борт, заглянул в кузов.

— Отдых, — бросил он.

— Федор Константинович, а нам еще далеко до прииска? — спросил Петя.

— К вечеру будем на месте, — ответил он, — колонну с доходягами подождем. Им сейчас на хребет подниматься, а до прииска вниз. Так что ноги и ветер в спину их понесет. Да и нам их не ждать, — он кивнул в сторону, где на обочине сидели на корточках несколько эвенков охотников и курили короткие трубки, — тут, еще, у нашего лепилы дела какие-то с местными папуасами.

Завершая распоряжения и кратко ознакомив с планами, бригадир окинул взглядом молодежь.

— До вечера остановок более не будем делать. Так что мальчики налево, девочки направо. Далече не уходить, не заметите, как плутать начнёт и потом вас сам черт не найдет.

— Эти черти найдут! — хохотнул доктор Венедиктов, показывая на охотников эвенков, — самого черта сыщут.

— Сыщут, сыщут. Твои дьяволы кого хош сыщут, — пробасил бригадир, вылезая из кабины и тоже закуривая, — тут другое дело. Зверье дикое….

Он посмотрел на девушек.

— Не успеешь маму позвать, а он тебе уже горло перегрызает. По осени на перевале, росомаха одного доходягу загрызла. Лес заготавливали, дали им падлам перекур, так эти сволочи отошли от дороги и забились в еловую кучу на краю. Что они суки все время мерзнут? Мать их…. Конвойный зазевался, а когда шорохи услышал, тот уж свой доходяжий дух испустил. Здоровая росомаха отволокла его за обочину. Зверюгу спугнули выстрелом, а мертвяка трогать не стали. За вечер тело смерзлось с грунтом, так и оставили его лежать.

— Как это так оставили лежать? — робко спросил кто-то из ребят.

— Так и оставили, — бригадир сделал пару сильных затяжек, сплюнул, — хтож его тащить будет, да и кому он сдался. Срезали бирку с номером, для отчетности, что не сбег духарик. Его товарищи, такие же доходяги обшмонали, сняли вшивник с него, порты ссаные, обувку и оставили белеть мослами под дождем. А там уже зверье голодное докончит.

— Кончай Палыч детей стращать, — махнул рукой начальник партии и усмехнулся, — но вы действительно далеко не отходите. Всякое может быть.

Петя невольно поежился от этой жуткой истории. Он отошел в сторону леса, где стоял доктор Венедиктов с эвенками и о чем-то торговался. Те обиженно качая головой в разные стороны, что-то ему говорили.

Раз уж все от начальника геологической партии и до доктора уверены, что эти дикари охотники найдут хоть самого черта, то и его в случае чего быстро найдут решил он направляясь в лес.

«Да и росомаху застрелят», — размышлял он, отойдя чуть подальше и спрятавшись за ствол толстой сосны, приспустил штаны, чтобы сходить в туалет.

Но вот так сидеть на открытой местности прикрытый лишь стволом дерева он не смог. С обочины послышались легкий хруст веток и приглушенная мягким мхом поступь. Это шли охотники и доктор Венедиктов. Они продолжали спорить.

— Лёска так не пойдет совсем. Обман нехорошо Лёска. Начальник обещал патрон, а ты нам деньги. Так не было договариваться. Нам, зачем бумажка? Нам патрон нужен. Табак нужен. Сахар нужен. Бумажка нам не нужен. Нам нужно зверь стрелять. Как я бумажка зверь бить буду?

— Хорошо, хорошо Сонголик. Давай посмотрим, что вы принесли. А то может быть и не за что вам патроны давать.

— Как не за что давать?! — громко возмутился эвенк.

Ругаясь про себя, Петя встал и, пользуясь тем, что они горячо спорили, поддерживая штаны, пробежал к густым зарослям северной жимолости. Но боясь заблудиться, он контролировал краем уха, за своей спиной, стараясь не потерять, голоса доктора и охотников. Наконец найдя место, он остановился. Ветвистые и плотные кусты окружали его почти со всех сторон.

«Ну вот, никто теперь меня не потревожит», — расслабился Петя и наконец-то присел, чтобы сделать то, зачем пришел.

Вполне успокоившись, он достал из нагрудного кармана небольшой блокнот, карандаш и сделал первую запись печатными буквами. Сверху листа, вывел заголовок «Записки советского золотодобытчика. Путевые заметки корреспондента на золотых приисках Родины». Подчеркнул двумя линиями и набросал несколько строк, где вкратце описал путешествие на поезде, корабле, в кузове грузовой машины. Временами он заминался, теряясь, так, как ему приходилось бороться с образами изможденных зэков. Особенно тяжело было отмахнуться от их потухшего, затравленного взгляда, в котором отчетливо читались только две эмоции — беспредельный страх, раздавленной сапогом вертухая, личности человека и голод. Петя поежился, вспоминая мордатых, бездушных конвоиров.

«Но это же враги народа. Они вон, сколько нехорошего принесли стране», — успокоил он себя.

Сложно было избавиться от впечатлений, навеянных жуткими историями бригадира золотодобытчиков и избавиться от иезуитского лисьего лица особиста, который засел в мозге, как фильтрующий элемент для его фантазии. Поэтому он начал с описания красот северной природы, нанизывая уже потом на этот сюжетный стержень описание образов молодых задорных советских геологов, которые еще вчера сидели в аудитории института, а теперь бодро шагают по тайге в поисках золота для страны. Конечно же, он опустил в своем рассказе пьянство начальства, повсеместное унижение человеческого достоинства, пренебрежение к человеческой жизни, смерть, издевательства.

Его внутреннюю борьбу прервали шаги и хруст веток. Голоса приблизились.

«Да что же это такое!», — возмутился про себя Петя.

Он подтянул штаны, затаился и стал смотреть сквозь прутья веток. Почти рядом стояли эвенк и доктор Венедиктов.

— Ты выполнил мою просьбу? — жестким голосом сказал доктор Венедиктов.

Охотник замолчал, но потом дрожащим голосом сказал.

— Шаман Хадиуль долго не соглашался…. Он говорил, что ты дялунча… Заблудший

— Мне плевать, что он там плетет! Будет упираться, отправится по этапу, как служитель культа, вместе с православными попами! Так он сделал? — перебил его доктор.

Его голос, неожиданно, приобрел глубокую утробную тональность. Петя, сидя в своем укрытии, едва не выронил блокнот. Он от страха почти не дышал и весь сосредоточился на том, чтобы его не обнаружили. Голос, что он сейчас услышал, имел какую-то не человеческую природу, как ему показалось.

— Да, — жалко ответил эвенк.

— Очень хорошо, — голос доктора снова стал спокойными и елейным, — вот это другое дело, давай.

Охотник снял с плеч вещмешок, развязал его и вытащил небольшой сверток из вощеной бумаги. Эвенк протянул сверток доктору. Тот схватил его и, трясясь от нетерпения развернул.

— Хорошо-о, очень хорошо, — заворожённо сказал доктор, поднимая перед собой засушенную человеческую руку, — Хадиуль правильно ее приготовил? Он те корни и камни использовал? Вода была из того источника, что я ему сказал?

— Я этого не знать, — тихо сказал эвенк, — он не станет говорить, что он делает. Ты просил отдать ему руку того беглого. Ты говорил, что тот вор и его рука надо отдать Хадиуль. Я так сделал, как ты говорил. Видишь на ней рисунки, которые вор сделал себе, когда был еще жив. Это тот вор.

— Да тот. Тот…, — доктор Венедиктов не мог оторваться, рассматривая мумифицированную конечность.

Он приложил ее к лицу и прижимая ладонями шумно вдохнул, как зверь. Потом постоял, замерев на несколько секунд, и после чего убрал обратно в сверток.

— Вот что Сонголик, я сейчас составлю протокол освидетельствования, что те человеческие головы, что вы приволокли в мешках, принадлежат именно тем беглым зекам, которые сбежали две недели тому назад. Ты их и мой протокол отдашь в управление Севвостлага. Знаешь где, в бухте Нагаева. Спросишь капитана Заморского, в его виденье осужденные, которые подались в бега. Тебе дадут накладную, и уже по ней на складе получишь патроны, табак, сахар, чай и что там ты еще хотел…. Но то, что ты отдал мне сейчас…. Об этом не должен знать никто. Ты меня понял?

— Да.

— Помни об этом, иначе я положу золото тебе в глаза.

— Я понимать Лёска…. Я понимать…, — залепетал эвенк.

Внезапно доктор Венедиктов замер, мотнул головой из стороны в сторону и поднял руку, направив указательный палец на охотника.

— Тихо….

Какое-то время он прислушивался, посмотрел куда-то вверх, меж разлапистых ветвей сосны. Потом махнул.

— Пойдем, сдашь головы беглецов.

Пете показалось, что он перестал дышать, и его душа, покинув тело, вознеслась, запутавшись, как раз в тех ветках, куда смотрел доктор Венедиктов. Он упал на колени, хватая воздух.

«Мама! Что это было?!», — его трясло от страха и недоумения.

Убрав блокнот и карандаш, Петя вылез из кустов.

«Н-н-надо привести себя в порядок…. Иначе этот дьявол меня заподозрит», — подумал он, стараясь справиться с крупной дрожью.

На поясе висела небольшая армейская фляжка с водой. Прохладная вода привела в чувство, и он переборов прерывистое нервное дыхание зашагал обратно к машине.

А там началось пугающее мероприятие, которое лишний раз напомнило ему, что та жизнь за пределами Дальнего Востока не имела ни чего общего с жизнью людей на Колыме. Это как совершенно иной мир созданный больным воображением фантастического сверх существа. Мир, где все перевёрнуто с ног на голову и вывернуто наизнанку. Смерть и ужасные проявления черной человеческой сущности здесь более естественны, чем доброта или сострадание. Он впервые задумался о том, что законы природы, законы эволюции выглядят именно так.

Рядом с машиной лежал пустой холщовый мешок, и теперь уже было понятно, что бурые пятна на нем это пятна крови. Рядом на траве лежали три отрезанные человеческих головы полуприкрытыми веками глаз. Рядом на корточках сидел доктор Венедиктов и, подложив под лист бумаги командирскую сумку-планшет что-то писал. Иногда он аккуратно пальцем поворачивал отрезанную голову в разные стороны и, рассмотрев, продолжал водить химическим карандашом по бумаге.

— Никоноров Валентин Иванович, — проговорил доктор, — кличка Черкаш, вор рецидивист, начал свою деятельность в тринадцать лет, еще при царском режиме. Налетчик, грабитель…. Сатья 162….

Он взял аккуратно, двумя пальцами, за нос другую голову и повернул набок.

— А вот и наш баран. Что? Не успели урки тебя сожрать?! — засмеялся он, и деловито продолжил, записывая дальше на листке, — Желтов Сергей Епифантьевич, воровство социалистического имущества статья 96… Колоски воровал на полях гнида… Повезло тебе что аборигены тебя подстрелили, а то вышел бы фекалиями под какую-нибудь сосну.

Девушки сидели в кузове, отвернувшись в противоположную сторону, а ребята геологи стояли рядом с доктором и с боязливым недоумением смотрели на действия Венедиктова.

Начальник геологической партии поднялся на пригорок и наблюдал, как приближается колона зеков. Бригадир, лениво покуривая, сидел на подножке кабины.

Петя подошел к ребятам.

— Что это?! — спросил он.

Но вместо них уму ответил Егор Палыч.

— Жмуры штош еще. Два вахлака решили встать на лыжи и подались в бега. Рассчитывая, что весна самое время. С собой прихватили третьего недоумка, барашка. Вот их местные папуасы выследили и подстрелили.

— Зачем? — борясь с позывами тошноты, спросил Петя.

— Што значит зачем? — ответил вопросом на вопрос Егор Палыч.

— Эвенки дети природы матушки, — пояснил доктор Венедиктов, — они здесь родились и выросли, знают каждое дерево, каждую кочку на болоте. Когда заключенные бегут, советская власть обращается к ним за помощью в поимке опасных преступников. Они их выслеживают и убивают, как при попытке к бегству. Но так как это может происходить достаточно далеко от места побега и все тела тащить весьма проблематично, то в доказательство они приносят головы беглецов. Вот и все, — как-то буднично закончил доктор.

Он встал, отряхнул колени.

— Егор Палыч, завизируй, — он протянул листок бумаги бригадиру.

Тот выбросил окурок, и размашисто поставил подпись. Венедиктов приложил ладонь к лицу.

— Константин Федорович! — закричал он, — Все! Подпишите! И можем двигать дальше!

Закончив с делами и формальностями, все погрузились в машину. Эвенки покидали головы обратно в мешок и, получив бумагу от доктора, направились в бухту Нагаева в управление Севвостлага за наградой.

*****

Они прошли по коридорам больницы и спустились в подвальное помещение.

— У вас тут казематы заготовлены для старцев? — неловко пошутил Петр Виссарионович, испытывая некоторое беспокойство.

— Здесь есть возможность надежно изолировать пациентов особой категории от других. Да вы и сами поймете.

Они остановились у железной двери, как и все в этом мрачном здании выкрашенной в белый цвет.

— Ну-с, — задумчиво сказал доктор Венедиктов глядя куда-то в сторону, — я дальше с вами не пойду.

У Петра Виссарионовича екнуло сердце, он сделал неуверенный шаг назад.

— То, что я пошел в эту больницу, знают товарищи из Москвы и лично заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР Михаил Иванович Халдеев.

Доктор Венедиктов усмехнулся и, продолжая смотреть в сторону сказал.

— Уважаемый Петя корреспондент, не лгите! Поверьте, у меня нет никаких намерений, причинить вам вред. По крайней мере, пока, — засмеялся он и вдруг резко стал серьезным сказал, — вам нужно войти одному.

Доктор вытянул губы, и продолжая находиться в состоянии глубокой задумчивости поводил ими из стороны в сторону.

— Когда он находится среди множества людей…. Он показывается всем обычным…. Скажем так, он показывает обычный лик…. Обычный, обычный бомж. А вот когда вы находитесь с ним наедине, он показывается вам совсем по-другому. Вы увидите «своего старца».

Доктор посмотрел в глаза Петру Виссарионовичу, в его глазах мелькнул страх, то, что до этого редактор не видел в нем никогда.

— Что вы имеете виду Алексей Алексеевич? — осторожно спросил он.

— Мне очень любопытно, каким он покажется вам, — ответил Венедиктов, разговаривая, словно с самим собой, — ступайте Петр Виссарионович.

Он открыл дверь и, не заглядывая в комнату, пригласил рукой его зайти.

«Да ты Леня Менгель больной псих», - невольно подумал редактор.

Петр Виссарионович неожиданно ощутил приятный цветочный запах и, удивляясь этому ощущению, зашел в комнату.

В огромной пустой комнате стояла одинокая железная кровать белого цвета, на ней, словно одетый в женскую ночную рубашку, скромно сидел человек. Петр Виссарионович ошеломленно уставился на него. За спиной редактора захлопнулась дверь, но он даже не обратил на это внимание. То, что он увидел, не укладывалось в его голове.

— Господи…, — прошептал он, будучи абсолютным атеистом.

Глава 3

Квартира Верочки дышала душным ароматом французских духов «Шанель №5» — тех самых, что Петр Виссарионович достал для нее через знакомого дипломата. Раньше они ему казались легкими и приятными — эталоном особого заграничного и запретного шика, который он может позволить себе, в отличие от остальных советских граждан. Ведь в глазах этой распущенной особы, он, дарящий флакон, заграничных духов, становился львом, волком добытчиком… и немного Богом. А теперь этот запах душил его, словно змея, обвившая шею. Все, все вызывало тошноту…

Шелковые занавески, подарок из восточного Берлина, мягко гасили свет настольной лампы с абажуром из красного стекла в стиле поп-арт, отливая на стены кровавыми бликами. Постель, широкая, с атласным покрывалом, казалась островом роскоши в этом море чувственного полумрака. На тумбочке — хрустальная ваза с увядающими розами (последний рыцарский жест, когда он преподнёс Верочке букет). На полу — ковер с восточным узором, привезенный из командировки в Баку (подарок от товарищей из газеты «Бакинский рабочий»). В углу — пианино «Красный Октябрь», на котором Верочка наигрывала похабные частушки, когда была пьяна. О, как же он их любил!

Петр Виссарионович хоть внешне противился, ее вот таким «распутным номерам буржуазной самодеятельности», но в душе обожал их. Иногда даже специально подпаивал свою секретаршу алкоголем больше меры, чтобы вызвать из глубин ее куртуазной натуры все самое мерзкое, грязное, вульгарное и приторно сексуальное.

В такие моменты пианино дребезжало под ударами Верочкиных пальцев, будто протестуя против мелодии, которую она выколачивала из его белых клавиш, а Петр Виссарионович полуголый, сидел в кресле с бокалом армянского коньяка, но не пил — затаив дыхание наблюдал. Ее голос, приобретал лёгкий хрипловатый тон от сигарет «Мальборо» (тоже его подарок), и рвал тишину, как нож шелковую обивку:

Эх, яблочко, да на тарелочке,

Мой милёнок — партийный начальничек!

Ночь ко мне ползёт, свой член в рот сует,

А наутро — аж на грудь течет, а он крестит, как идёт! Ууу-уххх!

Верочка, одетая в шелковый халат, распахнутый так, что виднелось чёрное кружево бюстгальтера и блеск шелковых трусиков, купленных в валютном магазине «Берёзка», была особенно хороша. На каждой строчке похабного куплета она бросала на Петра Виссарионовича взгляд исподтишка, словно проверяя, не сломал ли он уже свою маску ханжи.

Он обычно притворно хмыкал, но уголки губ начинали дрожать. В этом была ее магия — превращать похабщину в гимн распутной свободе, которой ему так не хватало. Ее нога, качающаяся в такт, туфля на остром каблуке, вот-вот соскользнет…

— Верочка, хватит паясничать, — говорил он, но не вставал, и не останавливал.

Просто говорил. Она заливалась смехом, и еще азартнее била по клавишам диссонансом:

— Ах, Петенька, стыдливый какой! — и пела громче, переходя на шепот в самых скабрезных местах, будто делилась с ним тайной:

Руки белые-е, груди — снег, соски ягоды алеют,

Все под юбко-о-ю дрожит,

Только член у тебя – рыба сонная не трепеш-ш-шит!

То ли дело зек осторожный, молодой—

Весь в шрамах, зато х*й стоит как герой!

Он всей своей сущностью ненавидел эти строки. Ненавидел, так как они вскрывали его страх — что он видел когда-то, там, в лагерной пыли, настоящие мужчины, в отличие от него, не продались и умирая превращались не сломленными, в тлеющую жирную грязь. Но похотливое тело предавало, ему нравилась эта острота, сбивающая его дыхание: пальцы, сжимали подлокотники так, что белели костяшки.

— Прекрати, — его голос срывался на хрипящий рык.

Но она и не думала останавливаться:

Шрамы – ленты, тело – бронь,

Х*й, как прут в бетоне стальной!

Рвет свою узду, вгоняя в дрожь мою п*зду,

Чем больнее, тем стоны, милому слаще-е-е!

У-у-у-ух!

Верочка вставала, позволив халату упасть на пол и шла, качая ухватистыми бедрами, под собственный напев, одновременно сбрасывая с себя остатки одежды и бросая ему в лицо пахнущие ее молодым телом бюстгальтер и трусики:

— А может, сам споёшь? — она садилась ему на колени, обвивая шею руками и плотно прижимаясь своим немного пухлым телом. — Или редактору «крупной газеты» не положено?

Ее кожа пахла дорогим мылом и потом, губы — коньяком и мятным табаком. Он втягивал этот запах, как узник — глоток чистого воздуха перед расстрелом. Руки сами тянулись к ее талии, но мозг кричал: «Она издевается сучка... Она знает».

— Молчи, — шептал он, притягивая ее к себе так, чтобы не видеть лица — только шею, которую готов был, повинуясь страсти, закусить, как зверь.

Она обычно вырывалась, прыгала обратно к пианино, и выставив к нему развратно виляющий обнаженный зад кричала:

— Нет, мило-ок, сначала допоем!

И выдавала новый аккорд, завывая, чем пародировала пафосных певиц из Дома Культуры:

Стоит, девка, у ворот п**да мокрая—

Секретарша редактора в постель зовёт робкого!

А потом в газете утром, как подобает,

Про «моральную стойкость» передовица выдава-а-а-ет!

У-у-у-ух!

Ковалев не в силах больше терпеть вскакивал, роняя бокал на пол. Красные брызги коньяка ползли по паркету, как кровь. Верочка замолкла, впервые за вечер, имитируя испуг.

— Ты… ты совсем…, — выдавила она, но в ее глазах вспыхивал алчный до похоти азарт, — мой тигр…

Он хватал ее запястье, пригвоздив пухленькие пальчики к клавишам.

— Больше ни звука, прекрасная блядь, я твой раб…, — шипел он, но осыпая поцелуями ее роскошное тело и зарываясь лицом между ее влажных бедер.

После, повалив на кровать он входил в нее, как зверь, порвав путы своего тщедушного и острожного характера.

Но сейчас, даже здесь, в тепле, обволакивающем как пар в бане, Петр Виссарионович не мог согреться. Ее тело — молодое, упругое, пахнущее тем самым дорогим мылом — казалось ему сейчас чужим. Даже когда она тщетно металась под ним, подергивая бедрами и издавая театральные стоны, он видел другое: дочь, корчащуюся в постели от боли; жену, стирающую окровавленные простыни у разбитой раковины, смеющегося доктора Венедиктова… и проклятые воспоминания...

Лицо без глаз и рта…

Верочка, обнаженная, с крутыми бедрами, как Венера из соцреалистического плаката за авторством Дейнеки, приподнялась на локте. Ее пальцы, окрашенные в запретный алый лак, впились в грудь Ковалева:

— Петенька, что с тобой? Опять твой святой бомж в мыслях? — она выдернула из-под подушки шелковый шарф, обвила им его шею, играючи затягивая узел. — Или жена? Что с тобой, мой миле-е-енок?

Он не ответил. Его пальцы машинально скользнули по ее бедру — которое ему казалось холодным, несмотря на жар комнаты и горячую любовницу. Глаза уперлись в потолок, где трещина над люстрой напоминала контур Колымы.

— Я знаю, что тебе нужно… Ты это всегда любишь м-м-м…, — она игриво повела глазами и стала струиться своим прекрасным телом по его коже опускаясь вниз пока не уткнулась лицом в его пах, — Поиграем? Сейчас лисичка проглотит твоего зайчика.

Но поняв все тщетность своих потуг, через некоторое время села, скрестив под собой ноги и обиженно надула губы.

— Фу… Ты сегодня как труп, — Верочка резко наклонилась и вцепилась зубами в его нижнюю губу, показывая, кто здесь хозяйка. Ее ногти оставили красные полосы на его груди. — Может, тебе вместо меня ко врачу сходить? Глядишь, встряхнешься…

Петр Виссарионович вздрогнул, но не от ее слов — от внезапного видения: доктор Венедиктов, дочь, сжавшаяся в комок на больничной койке. Он перевернул Верочку, силой прижав ее шею к матрасу, но не от желания — чтобы заглушить голос в голове.

— Замолчи, — прошипел он, целуя ее так, будто хотел вдохнуть яд в ее кожу.

Она притворно засмеялась, влажно и вызывающе, обвила его лодыжки своими:

— Ой, наш редактор завелся? А кто тогда на прошлой неделе, в кабинете, на столе…

— Я сказал заткнись, низкая, грязная тварь…

Верочка вдруг поняла, что происходит нечто серьезное и замолчала, выпустив из глаз пару слез в мягкую наволочку.

Он снова откинулся на постель, и не замечая плачущую девушку, которая подтянула колени к животу и стыдливо прикрывая локтями большую упругую грудь, медленно натянула на себя простынь, погрузился в образы недавних воспоминаний. Лицо без глаз… Без рта… Пальцы, царапающие «Цена души — правда». Выжженный след креста на ладони, который не смылся даже в душевой редакции.

*****

Петр Виссарионович вошел в палату и сразу приподнял вороник пиджака, но дрожь шла изнутри — не от сырости, а от того, что он ожидал увидеть. Ледяной воздух подземной палаты впился в легкие, как лезвие. Лампа над дверью, зарешеченная защитным колпаком, мигала, отбрасывая на стены тени, похожие на пляшущих бесов. Он шагнул внутрь, и дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, словно сама клиника решила запереть его здесь навсегда. Венедиктов остался за дверью. Сердце Петра Виссарионовича екнуло и предательский страх сжал его – ведь он знал на что способен этот проклятый дьявол в белом халате. Он было обернулся, испытывая сильный порыв забарабанить в железную дверь, но усилием воли подавил страх.

«Я не дам тебе такой радости сволочь!».

На железной, с облупленной грязной белой краской койке, похожей на каталку для мертвецов и лишенной матраса, сидело существо, больше похожее на труп, чем на человека. Костлявые конечности, обтянутые серой кожей, торчали из рваной застиранной больничной рубахи, в верх, оглоблями старой телеги. Но самое жуткое было выше — там, где должны были быть глаза и рот, зияли гладкие, будто затянутые воском, впадины. Ни век, ни губ — лишь неестественная плоть, будто стертая ластиком с рисунка и только ноздри, судорожно втягивающие воздух, говорили – перед ним живой человек. Руки старца, однако, были живыми: длинные пальцы с почерневшими ногтями шевелились, словно перебирали невидимые четки. Иногда они касались железной поверхности и эхом по помещению раздавался тихий скрежет, от которого кожа по всему телу редактора начинала передергиваться и покрываться мурашками.

Петр Виссарионович помедлил и начал медленно красться к человеку, но предварительно он сунул руку в карман и сжал потными пальцами партбилет (талисман против собственных сомнений и суеверных страхов).

— Бомж... — прошептал Петр Виссарионович, дрожащим голосом.

Он шагнул ближе, выдохнул, и по старой привычке, вытащил из кармана — блокнот с карандашом, для написания доклада в ЦК.

«Я должен выяснить: шарлатан, диссидент, сумасшедший?», — подумал он стараясь уцепиться за эту спасительную мысль.

Но ватные ноги подвели. Воздух резко загустел, как в кошмаре и Ковалев, подойдя к старцу тут же отшатнулся. Внутри черепа зазвучал голос — не ушами, а прямо в мозгу, стальной и горький:

«Петька-корреспондент... Ты всё еще веришь, что словами не смыть кровь?»

Ковалев ахнул от взрыва образов и воспоминаний в мозге. Они его захлестнули, подавив крики в горле. [D1]

Магадан, 1949.

Молодой Петр Виссарионович в ушанке с опущенными ушами (чтобы не слышать ничего) пишет в блокноте: «Герои труда дают Родине золото!». Пишет мелким убористым подчерком не смея поднять глаза, пишет, чтобы отвлечься от всего что он видел, видит и от всего, что еще увидит. Но вскоре блокнот пришлось убрать – налетела, характерная для этих мест близких с океаном, морось, и покрыла все вокруг слоем противной мелко дисперсионной влаги.

«Еще этот дождь… Куда меня занесло?!», — недовольно подумал Петя, кутаясь в брезентовый плащ, который, впрочем, согревал плохо.

А тем временем машина, миновав вышку охраны, заехала в ворота небольшого забытого Богом прииска. Над воротами поскрипывая от холодного магаданского ветра, висела надпись, выведенная красной краской: на большом жестяном листе подржавленного дырками железа красовалась гордая надпись «Заря Коммунизма». И первое что их встретило это — выстрелы и приглушенные крики.

Егор Палыч выскочил из кабины.

— Чехо у вас там? – крикнул он одному конвоиру, большому розовощекому детине в форме. С опущенного ствола винтовки, от дульного среза, поднималась тонкая струйка дыма.

— Да нешто Егорий Павлович… Духа-а-рик один отлежаться захотел, на ноги свои жалобится падла. Оне их еще зимой дюже обморозил, а сейчас оне у него сгнивать почали, и эта контра решил профилонить отлежаться, дескать у него законная причина есть.

— Он чего еще удумал? – пробасил Егор Павлович.

— Дык и я тохо же мнения, — серьезно кивнул детина.

Из-за угла барака выполз зэк с «обмороженными ногами». Он отчаянно полз к бараку, цепляясь за камни.

Подошел Емельянов:

— Вы чего цирк с конями устроили? У меня в кузове молодые специалисты геологи и корреспондент, а вы тут представление даете. Давай тащи мухрынду в лазарет пусть Венедиктов осмотрит или кончай его в отвале. Чего вы ему мучение напрасное устроили?

— Стой! Обожди. Чего его сразу в лазарет тащить, — откликнулся доктор Венедиктов.

Он подобрал небольшую палочку и брезгливо задрав заскорузлую штанину робы, начал задумчиво ковырять язвы покрывающие ноги несчастного осужденного.

После такого врачебного осмотра, прямо на месте, доктор Венедиктов отбросил палочку и отрицательно покачал головой.

— Ноги у него действительно гнить начали, все усугубилось весенним авитаминозом. Да и хребтину ты ему Инокентий Иванович сильно повредил… Во-о-т в этот позвонок прямо и выстрелил. Не жилец. Койку в лазарете только пачкать зазря, да время тянуть, чего мучать его мерзавца... В отвал его, думаю, там душа вражины спокойно и отлетит, — он задумчиво посмотрел на почерневшие ноги зека, — И надо увеличить им отвар пижмы. Цынга… Пусть хлебают хвойный отвар, а то передохнут все, не успев выполнить норму.

— Давайте же, вашу мать, разберитесь со всем, побыстрее! – недовольно проворчал начальник прииска.

За воротами послышался дробный перестук десятков ног.

— Новая рабочая сила на подходе, — закончил Емельянов, — а вы тут цирк устроили! давай Кеша принимай скотину.

Он развернулся и крикнул.

— Молодняк, а ну айда на места устраиваться, нечего здесь более разглядывать.

Зека уволокли его же товарищи. Если в первый раз эта сцена безмолвного волочения раненого зека товарищами по несчастью, у Пети вызвала странное ощущение страха и неприязни, то сейчас он проводил «процессию» без единой грани переживания, ибо в очередной раз понял четко – заботиться нужно о себе и плевать на тех, кому в этой жизни не повезло.

Все постройки барачного типа прииска «Заря Коммунизма» стояли, словно пьяные. Покосившиеся, стены кудрявились облезлой краской производя удручающее впечатление. Молодые геологи и Ковалёв в пропитанных сыростью брезентовых плащах переступали с ноги на ногу, пытаясь не погрузиться в коричневую кашу под ногами. Всех бригадир привел в небольшой барак, стоявший чуть в стороне от остальных. Его крыша сочилась ржавой красноватой водой, образуя у подножия стен мутные лужи с маслянистой пленкой — «масло отработка» с талым грязным снегом, смытая с крыши символ — «лагерная кровь зеков».

Над дверью болталась табличка: «Героям труда — слава!», но буква «р» исчезла под слоем ржавчины превратив «труда» в «туда».

— Все, в поселение прибыли! — бригадир швырнул окурок в лужу, где плавала дохлая крыса, — сюды петушков заселим, а курочкам вход с другой стороны.

Дверь жилого барака скрипнула, выпустив волну вони — прелые портянки, застарелый смрад человеческих испражнений, запах карбида, смерти и холод. Внутри двухъярусные нары, застеленные рваными телогрейками. На стене кривыми гвоздями прибита газета «Правда» за 1938 год. Некоторые нары были с прогнившими матрасами, на которых цвели бурые пятна. На стене висел портрет Сталина, но сырость съела бумагу, оставив лишь пустые глазницы и усмешку. Под ним — лужа, куда капало с потолка: тук-тук-тук, как метроном конца света.

— Егор Павлович, но как же здесь жить? – не выдержал один из ребят.

— Академики чертовы... — булькнул тот, вытирая рот рукавом. — Тута вам не полевая практика. Тут даже земля — предатель. Вчера щуп в грунт воткнул золотая руда, а сегодня на том месте зыбучая грязь.

— Романтика геолог, — прошептал едва слышно рыжеволосый Миша, один из молодых геологов.

— Неча… паря, — гоготнул довольный Егор Палыч, тыча пальцем в ржавую печку, — протопите хорошенько, приберетесь и глядишь комфорта вам появится, как в гостинице «Нациналь». На складе получите матрасы, подушки и одеяла.

Мая сняла дрожащими от холода руками промокший платок. Русые волосы слиплись в сосульки. Она осторожно потрогала поверхность одной из стен — штукатурка осыпалась, обнажив надпись: «Здесь сдохли 17-й бригадой».

— Доходяги здесь до вас обитали, — пояснил бригадир, — у них здесь наука одна: как не сдохнуть до весны.

— А туалет? – робко спросила она.

— Зэки на парашу ходили, а для вас за углом отгородка и там дыра. Смотри, только чтобы медведи не съели.

Он обвел взглядом всех.

— Ну петушки, давайте обживайтесь, а я пойду ваших курочек на насест поселю. Там до вас вольняшки жили, так чо условия получче.

Бригадир обратил внимание, как испуганно смотрели девушки.

— Жить будете вот через стену. Опосля доходяг пришлю, чтобы они вам тут марафет навели и спально-мыльно-рыльные принадлежности как раз приволокут со склада. И еще…. С ними, никакого общения, они вши поднарные, пыль и грязь бессловесные, так что никакой дружбы.

Он взял со стола бутылку с мутной жидкостью, выдернул пробку и плеснул на пол в воздухе появился запах ацетона.

— Ладно обживайтесь… Чем быстрее, тем лучшее, — повернувшись к выходу пропел, — «Эх, весна-предательница, растапливай снега… Нас тут ждет могила, а вам — дорога в рай!». Айда девки ваши апарта́менты осматривать. А завтрева лабораторию начнете разворачивать.

Когда они ушли один из молодых геологом, рыжеватый и веснушчатый Миша сказал товарищу:

— Думаешь мы за золотом приехали? Чувствуешь запах озона на всей территории прииска?

Тот задумчиво покачал головой и как-то неопределённо ответил:

— Поэтому целых четверых геологов направили отправили, суки.

— А за чем мы приехали? — удивленно спросил Петя Ковалев, понимая — он что-то не знает.

Но ребята с некоторых пор стали его чураться, словно рассмотрели его иудину душу.

— Ничего… Петька-корреспондент… За золотом, за золотом.... Золото мы приехали сюда искать, — хмурясь отмахнулся от него Коля, — давайте убираться.

*****

Петр Виссарионович Ковалев, преодолевая тошноту, приблизился к «старцу».

— Кто вы?

Но бомж молчал, только пальцы снова по-паучьи задвигались, оцарапывая поверхность лежанки.

— Я редактор крупной советской газеты Ковалев Петр Виссарионович, коммунист. Как зовут вас? У вас есть имя? Кто вы?

Старец поднял к нему свое лицо.

— Я все что осталось от тебя…

Тишина палаты вдруг взорвалась гулом, как будто сами стены заговорили. Воздух завибрировал, и звук возник не снаружи, а изнутри черепа Ковалева, пронизывая кости леденящим холодом магаданской зимы. Голос колоколом гудел в голове Ковалева – странный, измученный — так говорят люди, пережившие разрушительную депрессию. У Петра Виссарионовича прошел озноб по спине. Он готов был поклясться, что знает этого человека.

— Я не понимаю, — жалко промямлил он.

— Все ты понимаешь… Я всё, что осталось от тебя... от того настоящего тебя, который видел правду на Колыме в конце сороковых. Помнишь студёные ночи и крики из барака смертников? Тех, кого называли "врагами народа"… Ты думаешь, что пришел сюда по заданию партии, чтобы разоблачить старца-самозванца, бродягу, обманывающего легковерных. Но на самом деле тебя привела сюда иная причина.

Существо наклонилось ближе и, хотя у него не было глаз, Ковалев почувствовал пронизывающий взгляд, он жег раскалённым до бела железом с такой силой, что казалось глаза лопнут.

— Ты стал редактором партийной газеты, пишешь правильные слова, носишь дорогой костюм, спишь с любовницей... Но каждую ночь тебе снятся их лица. Тех, кто замерз в проклятых шурфах Колымы. Те, кого убивали на твоих глазах.

Существо сделало жест рукой, словно листая страницы невидимой книги. Перед глазами Ковалева мелькнули ногти с почерневшей каемкой.

— Принес блокнот, чтобы записать доклад для партии о странном обитателе психиатрической лечебницы. Бомж… Ха-ха-ха... Но вместо этого ты будешь писать собственную исповедь. Потому что время твое пришло Петька-корреспондент. Или ты предпочитаешь верить, что тот молодой человек на Колыме и нынешний уважаемый редактор — два разных человека? Н-е-ет…

Лампочка под потолком начала мерцать, в ее неровном свете лицо говорящего начало меняется — черты заостряясь тут же разглаживались, и на мгновение проступали другие лица — те, которые Петр Виссарионович никогда не мог забыть. Они мелькали в дьявольском калейдоскопе оголяя лики страшных страданий. Каждое лицо вспучивалось и приближалось к нему. Рот в беззвучном крике рвался полиэтиленовой пленкой и глаза вытекали пульсирующим киселем. Он невольно попятился — ужас охватил все его тело.

Тени в углах комнаты резко удлинились, сгустившийся воздух вдруг стал тяжелым, и запахло промерзшей землей, ржавым металлом, прелой листвой, забродившей кровью и гнилым тленом. Температура в комнате упала так резко, что дыхание Петра Виссарионовича начало клубиться белым паром.

— Да кто же ты тварь? – проскулил он, закусывая от страха зубами кулак.

— Я — твоя совесть. Я все что осталось от нее…

Петр Виссарионович задыхался:

— Это ложь! Мне... мне приказывали! Вы... вы не можете быть... Я выполнял долг! Стране нужны были герои, а не...

— Да… твоя статья в «Правде», где ты назвал убитых «добровольцами трудового фронта». А ведь ты молчал не только из страха. Ты молчал, потому что полюбил вкус крови в партийном супе. Твой язык стал дьявольской лопатой — он закапывал правду глубже, чем кайло зеков в вечную мерзлоту. Не-ет ты помнишь! Все помнишь сука! Ты стоял над ямой, куда сбрасывали тела несчастных зеков, держал в руке — блокнот с уже готовым заголовком: «Трудовой энтузиазм в условиях сурового климата!». Как тогда… Когда яме шевелилась окровавленная рука с переломанными фалангами пальцев. И ты наступил на пальцы сапогом, чтобы окамененить свою душу, не видеть, заткнуть свою совесть, заливая ее гнилью и дописать репортаж. Может быть, ты забыл геолога Мишу, обезумевшего от ужаса, как он умирал в тайге или Семена, которому киркой выбивали зубы – двух несчастных молодых геологов. И ты может быть, забыл или двух поруганных и растерзанных молодых девушек, которых принесли в жертву…

— Ты... ты просто псих! Бомж! Завтра же напишу разоблачение! И тебя сгноят в этой комнате. Мразь! Тебя сгноят! Ты никогда не выйдешь отсюда!

Петр Виссарионович вскочил, ударился спиной о железную дверь. Он начал биться в нее лупя кулаками словно сумасшедший:

— Откройте! Откройте сволочи! Венедиктов тварь, открой! Не смей меня здесь держать!

За дверью раздались шаги. Голос Венедиктова, сладкий как сироп:

— Ну что, Петька, узнал своего святого?

— Открой падла! Открой!

Ковалев обернулся на каталке лежала дочь Катенька, она билась в конвульсиях и кричала. Старец стоял рядом с ним. Безглазый лик старца был обращен к нему, а в ушах ревел как смерч голос, которого не могло быть:

— Спасешь ее — убьешь себя. Выбирай, редактор. Цена твоей души – правда!

Внезапно все вокруг почернело, исчез последний свет от лампочки, и Ковалев погрузился в тьму. Он закричал как безумный без слов, просто звериный вой и провалился в проем двери прямо в руки доктора Венедиктовна.

Петр Виссарионович сидел в кабинете доктора его трясло от дрожи, стакан в руках плясал, расплескивая воду, а сознание не могло построить связанную речь. Он лишь какими-то мычащими фразами «ыы рооота неуэт», «гааазыттт неуэтттт савсеммм», «гласссзвычччитн в глове» донес до Венедиктова то, что увидел. У того же было серое от страха лицо, и он после некоторых раздумий сказал:

— Он ведь добровольно отдал глаза и рот, чтобы видеть и говорить правду. Но она, знаешь ли, никому не нужна… Нет больше правды. Время вышло. Ведь так Петр Виссарионович?

Ковалев, трясясь, вышел из кабинета и с трудом добрался до машины. Он шел сквозь небольшую толпу людей рассекая ее плечами, сталкиваясь падал на колени и замирал опустив голову, пока водитель, не увидел как его шеф уже лежит на асфальте ничком. Он подхватив его, усадил на заднее сиденье ведомственной Волги.

*****

— Петенька, мой любимый… — Верочка проскулила и внезапно замерла, заметив, как его взгляд стекленеет. — Да ты вообще здесь?

Он отстранился, грубо отшвырнув ее руку. Надел очки, чтобы скрыть влагу в глазах и подтянув к себе брюки , сказал, дрожащим голосом:

— У меня завтра совещание и нужно подготовить отчет для ЦК.

— Ага, — она закурила сигарету, цинично щурясь сквозь дым. — Беги к своим мертвецам. Только помни — я не та, что будет ждать. Я быстро себе найду…

Он удивлённо повернулся к ней:

— Я тебя, мразь, вытащил из ресторанных шлюх, где тебя имел каждый желающий, кто мог сунуть тебе пять рублей между сисек, где тебя пускали чурки по кругу за бутылку шампанского! А ты еще будешь мне условия ставить? Я тебя поднял из грязи! Я тебя одел! Я тебе выбил эту квартиру! Я тебе дал работу! Я тебя кормлю с руки, как хозяин кормит собаку! А ты будешь мне условия ставить?!

Верочка кинулась к его ногам и обхватив начала их целовать:

— Прости! Прости миленький! Бес попутал! Люблю я тебя Петенька! Люблю тебя одного сердешнего-о! Жить без тебя не могу, миленьки-и-и-й! Прости меня дуру!

Ковалев помолчал и брезгливо отшвырнул девушку ногой, его душили рвотные позывы. Он быстро оделся и не обращая внимания на жалобные всхлипы лежащей на полу Верочки вышел из квартиры.