Инфильтрация

Глава 1

Корабль шел без лишнего шума, как будто ему вообще не было дела до того, что под ним где-то там вращается очередная планета с её океанами, облаками и всей этой привычной земной суетой. Снаружи это выглядело почти скучно, если не знать, куда именно он направляется. Внутри тоже не было ничего героического или хотя бы намекающего на драму. Просторный зал с мягким белым светом, который не давил на глаза и не пытался создать ощущение чего-то "важного", ровный гул вентиляции, легкий запах нейтрального пластика и чего-то вроде озона после дождя, хотя дождя здесь, понятно, никогда не было.

Люди сидели кто где. Кто-то вытянул ноги и смотрел в одну точку, словно пытался там найти смысл происходящего. Кто-то листал тонкий прозрачный планшет, по которому бегали строки текста и схемы, не задерживаясь ни на чем конкретном. Двое спорили вполголоса о каких-то расчетах, время от времени раздраженно тыкая пальцем в воздух, где вспыхивали голографические графики. В целом это больше напоминало салон дальнего рейса, чем что-то, связанное с чем-то хоть сколько-нибудь необычным.

Никто никого не контролировал. Не было ни охраны, ни сопровождающих, ни даже намека на то, что кто-то здесь может кому-то помешать встать и уйти. Двери были, но они не выглядели как двери в привычном смысле. Словно часть стены, которая просто умела открываться, если так решит система. И система пока ничего не решала.

Голос появился без предупреждения. Не из динамиков, не из потолка и не из какого-то конкретного места. Он просто стал фактом пространства, как будто всегда здесь был, а люди просто до этого не обращали внимания.

"До начала процедуры интеграции осталось двадцать три минуты."

Несколько человек даже не отреагировали. Один мужчина в углу только чуть сильнее сжал пальцами край сиденья, будто проверяя, не показалось ли.

"Всем участникам необходимо занять индивидуальные модули."

Фраза прозвучала спокойно, почти буднично, без малейшего намека на то, что от кого-то здесь вообще что-то требуется в смысле выбора. Люди начали подниматься. Не спеша, без суеты, как будто это была привычная часть какого-то давно отработанного процесса. Модули выглядели как кресла, только слишком правильные, слишком одинаковые, с мягкими фиксирующими контурами, которые чуть подстраивались под тело, когда человек садился.

Мужчина сел последним. Не потому что сомневался, а скорее по привычке смотреть, как ведут себя остальные. В таких ситуациях это иногда полезнее любых инструкций.

"Запущен обязательный инструктаж."

Свет чуть изменился, стал плотнее, и перед глазами всплыла голограмма. Простая, без украшений. Человеческое тело, собранное из полупрозрачных слоев, внутри которых мерцали линии нервной системы и какие-то расчетные значения. Рядом второе изображение, уже схематичное, почти абстрактное, как технический чертеж.

"После интеграции ваше сознание будет размещено в биологическом носителе вида Homo sapiens."

Фраза прозвучала так, словно речь шла о пересадке оборудования, а не о чем-то, что обычно вызывает у живых существ хотя бы минимальную эмоциональную реакцию.

"Память носителя будет полностью доступна. Включая долговременные и ассоциативные структуры. Вы получите доступ к социальным связям, навыкам, языковым паттернам и индивидуальному опыту."

Пауза была короткой, скорее технологической, чем смысловой.

"Личностная структура носителя не сохраняется как самостоятельная единица. Доступ осуществляется в режиме полного слияния."

Кто-то тихо фыркнул в зале. Не насмешливо, скорее нервно.

Голос продолжил, не меняя тона.

"Вы сохраняете собственную идентичность. Однако эмоциональная реакция на воспоминания носителя может отличаться от исходной реакции самого носителя."

Голограмма сменилась. Теперь на экране был человек в разных состояниях. Живой, спящий, без сознания, и еще один вариант, где он просто был помечен как "клиническая остановка функций".

"Выбранные носители относятся к категории биологически нестабильных. Критерий отбора: вероятность прекращения жизнедеятельности в ближайший локальный период времени."

Слово "локальный" здесь звучало особенно странно, будто кто-то пытался аккуратно обойти привычное человеческое понимание времени.

"После интеграции носитель переводится в состояние восстановленной функциональности."

Поймал себя на том, что слушаю не сам текст, а то, как он устроен. Он не пытался убеждать, не пытался объяснять. Он просто фиксировал правила.

"После завершения жизненного цикла носителя дальнейшее существование интегрированного сознания невозможно."

Вот тут в зале стало тише. Не резко, не театрально. Просто разговоры сами собой закончились, как будто их кто-то аккуратно выключил.

"Повторное предоставление носителя не предусмотрено."

Фраза повисла чуть дольше остальных, хотя голос не делал на ней акцента. Он вообще не делал акцентов ни на чем.

Перед глазами вспыхнули дополнительные данные.

"Средняя продолжительность жизненного цикла носителя: 12,4 локальных лет после интеграции."

"Отклонение зависит от внешних факторов и поведения интегрированного сознания."

"Вероятность досрочного прекращения существования: высокая."

Один из сидящих рядом тихо выдохнул сквозь зубы, словно услышал что-то лично неприятное.

Тут же посмотрел на свои параметры. Они были такими же сухими, как и у остальных. Никаких уникальных пометок, никаких "особых условий". Просто набор ограничений, как у любого другого.

"Способности активны в пределах биологической пропускной способности носителя."

"Превышение допустимой нагрузки приводит к повреждению тканей, нарушению функций органов и последующему прекращению жизнедеятельности."

Слово "прекращение" здесь заменяло все остальные варианты, и от этого становилось даже немного проще.

В зале кто-то негромко усмехнулся, почти автоматически, как человек, который не до конца верит, что это относится к нему. Голос продолжил, не давая пауз для размышлений.

"Носитель не обладает восстановлением структурного уровня, характерного для исходного состояния вашей физиологии."

На голограмме показали схему повреждений. Кости, сосуды, нервные цепи. Все это работало как система, но не как то, что можно бесконечно чинить.

"Физическое воздействие внешней среды сохраняет стандартные параметры угрозы."

На экране мелькнули изображения: удар, падение, кровь, остановка сердца. Без драматизации. Просто как список возможных исходов.

"Напоминаем. Вы переходите из состояния условной биологической стабильности в состояние ограниченной смертности."

Вот это слово наконец прозвучало прямо.

Смертность. Без пояснений, без смягчений.

В зале никто не пошутил. Даже те, кто до этого сохранял легкую иронию, как-то сразу стали смотреть в пол чуть внимательнее.

Голос завершил инструктаж так же ровно, как начал.

"Процедура интеграции начнется по завершении таймера."

И исчез. Остался только легкий гул системы и ощущение, что пространство вокруг стало чуть плотнее, как перед дождем, которого здесь никогда не было.

Корабль не менял темп, и от этого становилось только хуже. В этом было что-то особенно раздражающее, почти бытовое: словно ты стоишь на кухне, ждёшь, когда закипит чайник, а вместо этого он вдруг начинает вести себя как-то неправильно, слишком тихо, слишком уверенно, и ты уже понимаешь, что сейчас будет не чай.

Люди в модулях ещё не успели окончательно расслабиться после инструктажа, когда по полу прошла едва заметная вибрация. Не тряска, не толчок, а именно движение, как будто где-то под настилом корабля кто-то провернул тяжёлый механизм, который долго стоял без дела.

Я сначала даже не обратил внимания. Мало ли, система запускает очередную синхронизацию. Но потом модуль подо мной чуть дрогнул, и это уже было не похоже на стандартную процедуру.

Пол в зале пошёл волной.

Не метафорически, а буквально. Белая гладкая поверхность, до этого идеально ровная, начала расходиться тонкими линиями, как трескающийся лёд, только без звука. Люди это заметили не сразу. Кто-то ещё пытался моргать на зависшие перед глазами панели, кто-то просто сидел, не понимая, почему вдруг стало как-то слишком тихо.

А потом из пола начали подниматься конструкции.

Сначала это выглядело как ошибка системы. Серые сегменты, вырастающие строго вертикально, будто корабль решил вдруг перестроить интерьер. Но очень быстро стало ясно, что это не мебель и не оборудование для комфорта.

Это были капсулы.

Они росли прямо из настила, а корабль выталкивал их из себя с холодным, аккуратным упорством. Узкие, вытянутые, с гладкими стенками, внутри которых уже что-то шевелилось, хотя разглядеть было трудно. И самое неприятное было даже не в этом, а в том, что их становилось всё больше, и они распределялись по залу с какой-то математической точностью, отрезая людям пути друг к другу.

Первые секунды тишины сменились тем самым звуком, который обычно не забывается. Кто-то выругался резко, почти захлебнувшись. Кто-то вскочил из модуля, забыв про фиксаторы, и тут же рухнул обратно, потому что система удержания сработала мгновенно, без задержки и без церемоний.

– Что это такое?! – голос прозвучал слишком громко для этого помещения.

Ответа не было.

Капсулы раскрылись сверху, как лепестки, только без всякой красоты. Изнутри выдвинулись тонкие механические структуры, похожие одновременно на щупальца и на медицинские инструменты, если представить, что медициной занимался кто-то с очень специфическим чувством юмора.

Они двигались быстро, но не хаотично. В них не было агрессии в человеческом смысле. Скорее холодная, отработанная функция.

Один из щупальцев остановился прямо перед лицом мужчины в соседнем ряду. Он успел отшатнуться, ударился затылком о спинку модуля и начал что-то кричать, но звук уже терялся в общем шуме, который наконец прорвался наружу.

Паника не взрывается сразу. Она сначала пробует варианты.

Кто-то дёрнулся к выходу, хотя никакого выхода уже никто толком не видел. Кто-то пытался снять фиксаторы руками, словно это обычные ремни безопасности в транспорте. Кто-то просто замер, потому что мозг ещё не принял решение, что ситуация изменилась настолько.

Мужчина видел, как одна из капсул слегка повернулась, будто выбирая.

Не наугад. И это было самое неприятное.

Щупальце выстрелило вперёд резко, почти лениво по своей уверенности, и коснулось основания шеи одного из пассажиров, прямо там, где позвоночник переходит в череп. Контакт был мгновенный. Без прокола, без крови в первый момент. Просто соприкосновение, после которого человек дёрнулся, будто его ударили током.

И тут же обмяк.

Не упал. Его удерживал модуль. Но тело потеряло ту самую собранность, которая делает человека человеком. Глаза ещё были открыты, но взгляд стал пустым, как у человека, который на секунду "вышел из сети" и не успел вернуться.

В зале кто-то закричал уже по-настоящему. Теперь стало понятно, что это не оборудование. Это процесс.

Капсулы работали выборочно. Не все сразу, не всех подряд, а по очереди, с той же спокойной точностью, с какой раньше звучал инструктаж. Так система просто перешла на другой этап того же самого документа.

Щупальца начали входить в игру быстрее.

Они не били хаотично. Они находили точки. Шея, затылок, основание черепа. Иногда плечо, но почти всегда верх позвоночника, там, где нервная система собрана плотнее всего.

Каждое касание сопровождалось короткой реакцией тела, будто его на секунду выключали.

Мужчина поймал себя на странной мысли: это не убийство в привычном смысле. И не нападение. Это было больше похоже на подключение. Как если бы кто-то решил срочно вставить в людей разъёмы, не спрашивая, нужен ли им такой апгрейд.

Кто-то всё-таки сумел вырваться из фиксаторов. Он упал на пол, поднялся на четвереньки и рванул вперёд, в сторону стены, где, по его логике, должен был быть выход. Добежал он недалеко.

Из ближайшей капсулы вылетело щупальце и перехватило его в районе шеи. Не резко, без видимого усилия. Просто остановило движение. Человек ещё секунду дёргался, пытаясь достать руками невидимую хватку, а потом тело снова стало тяжелым и странно спокойным, как будто его выключили изнутри.

В зале запахло чем-то металлическим. Не кровью, нет. Скорее напряжением воздуха, как после сильного электрического разряда, только без самого разряда.

– Этого не было в инструктаже… – чей-то голос сорвался на полуслове.

И это была самая точная фраза за всё время. Потому что действительно не было.

Голос ИИ вернулся, когда уже почти никто не слушал словами. Он просто стал фоном происходящего, как дождь за закрытым окном.

"Процедура интеграции носителей начата."

Теперь это слово прозвучало иначе. Интеграция.

Капсулы начали работать синхронно. Щупальца двигались всё быстрее, но по-прежнему без суеты. В этом было что-то особенно страшное: они не торопились, потому что им некуда было торопиться. Всё уже рассчитано.

Мужчина увидел, как одна из конструкций на мгновение замерла передо мной. Прямо на уровне шеи. И в этот момент стало окончательно понятно, что никто здесь не спасается. Просто одних подключают раньше, других чуть позже.

Щупальце коснулось кожи. Холодное. Аккуратное. И слишком уверенное для чего-то, что ты не выбирал.

Свет действительно не погас, но ощущение было именно такое, словно кто-то выдернул из комнаты не лампы, а саму возможность нормально воспринимать происходящее. Звук тоже исчез не сразу, он сначала стал вязким, липким, будто его кто-то замешал в густом воздухе вместе с запахом металла, озона и чужого страха. Люди ещё двигались, ещё дергались, ещё пытались что-то кричать, но всё это уже выглядело как работа механизма, который продолжает крутиться по инерции, хотя питание ему давно перекрыли.

И в какой-то момент тела просто перестали быть устойчивыми. Не упали резко, не рухнули эффектно, как в дешёвых фильмах, а именно разошлись по смыслу, как плохо собранная конструкция. Руки потеряли напряжение первыми, плечи за ними, позвоночник будто перестал держать форму, и всё это начало оседать вниз с неприятной, почти бытовой естественностью. Кто-то ещё стоял на ногах, но уже не как человек, а как оставленная без внимания фигура, у которой внезапно закончились все внутренние подпорки.

Щупальца, которые ещё секунду назад удерживали людей, исчезли так же спокойно, как и появились. Не было ни жеста, ни команды, ни визуального сигнала. Просто контакт прервался, и всё, что держалось на этом контакте, перестало держаться вообще.

Тела начали падать. Не одновременно, не синхронно, а с той самой неприятной задержкой, когда мозг ещё пытается удержать привычную картину мира, но тело уже не собирается ему помогать. Звук удара о пол был глухой, неровный, как если бы кто-то одновременно уронил мешки с мокрой тканью и плохо собранные манекены.

И вот тогда действительно стало тихо.

Не та тишина, когда все замолчали, а другая, более странная, когда само пространство перестает подтверждать, что здесь вообще что-то происходит.

Капсулы, которые ещё мгновение назад выглядели как полноценные конструкции, начали меняться. Очень быстро, почти с раздражающей эффективностью, так, будто кораблю надоело держать в себе лишние детали. Их корпуса сжались, сложились, переломились по внутренним линиям, и в следующую секунду на месте вытянутых медицинских модулей остались мелкие металлические элементы. Никакой эстетики, никакой формы в привычном смысле. Просто серые куски, размером чуть больше спичечного коробка, с неровной поверхностью и ощущением, что они не были сделаны, а были чем-то вроде остатка процесса.

Они не падали, а скорее оседали вниз, как пепел после сгоревшей конструкции, только пепел этот был слишком тяжелым и слишком организованным, чтобы воспринимать его как мусор.

Почти сразу из пола снова началось движение.

На этот раз оно выглядело хуже подготовленным, если можно так выразиться о системе, которая явно не испытывала ни сомнений, ни усталости. Из гладкой поверхности выросли новые механизмы, но теперь они были другими. Не аккуратными, не медицинскими и не даже похожими на оборудование. Скорее на результат попытки изобразить машину человеком, который никогда не видел машин, но много раз слышал, что они бывают.

Они появлялись угловато, резко, с неправильной геометрией. Одни напоминали конструкции из пересекающихся пластин и суставов, другие выглядели как набор движущихся блоков, которые кто-то случайно соединил в рабочую систему. В этом было что-то почти раздражающее: словно корабль вдруг позволил себе не заботиться о внешнем виде вообще.

И эти новые машины начали работать.

Одни двигались к металлическим осколкам, оставшимся от капсул, и собирали их с пола. Без спешки, без лишних движений, просто последовательно подбирая каждый элемент, будто это не остатки оборудования, а детали важного процесса, который нельзя оставлять разбросанным.

Другие подошли к телам.

И здесь уже не было никакой осторожности или иллюзии медицинского подхода. Они не поднимали, не фиксировали, не транспортировали в привычном смысле. Скорее обрабатывали пространство так, как обрабатывают строительную площадку после аварии: без эмоций, без лишних действий, только результат. Тела исчезали не мгновенно, но достаточно быстро, чтобы мозг не успевал зафиксировать последовательность. Секунда – и там, где был человек, оставалась просто пустота, которая через мгновение тоже становилась частью чистого пола.

Воздух при этом оставался таким же стерильным, как и был. Даже запах не задерживался. Всё лишнее не имело права существовать дольше, чем необходимо системе.

Прошло немного времени, хотя в таких условиях понятие времени начинало вести себя странно. Никаких ориентиров не осталось, кроме собственного дыхания и редких движений вокруг. И вот тогда началось новое.

Где-то в глубине корабля что-то сдвинулось, и на этот раз это уже нельзя было принять за внутреннюю перестройку помещения. Это было движение масштаба всей системы. Глухое, уверенное, без предупреждений.

Одна из стен, если её вообще можно было так назвать, раскрылась на короткое мгновение, и в этот момент изнутри вылетел первый металлический элемент. Маленький, тот самый, из бывших капсул. Он прошел через пространство с резкой, почти неприятной скоростью и исчез в направлении, которое никто из присутствующих не мог бы точно определить, если бы у них вообще оставалось желание что-то определять.

Потом ещё один. И ещё.

Сначала это выглядело как случайность, как сброс ненужного материала. Но очень быстро стало ясно, что это система. Ритма не было, но была закономерность. Элементы вылетали из корабля в сторону планеты, разлетаясь в разных направлениях, в странном порядке, словно кто-то решил покрыть поверхность Земли хаотичной сеткой из одинаковых точек.

Снаружи это выглядело бы, наверное, как странный метеоритный дождь. Только очень аккуратный по происхождению и совершенно бессмысленный с точки зрения наблюдателя, который не знал, что это вообще такое.

Внутри корабля всё продолжалось так же спокойно. Никаких эмоций. Никаких пауз. Только работа системы, которая уже давно не нуждалась ни в объяснениях, ни в свидетелях.

***

Госпиталь стоял в новом районе города, где ещё пару лет назад были поля и какая-то унылая окраинная застройка, а теперь выросло всё сразу: жилые кварталы с ровными фасадами, стеклянные офисные коробки, торговый центр с подсветкой, которая по вечерам делала небо над районом чуть светлее, чем оно должно быть. Дороги здесь были не предметом шуток, а скорее предметом гордости: ровный асфальт, разметка свежая, поскольку её обновляют по расписанию, что, в общем-то, так и должно быть везде, и камеры на каждом втором перекрёстке, которые смотрели на тебя с деловитым спокойствием человека, у которого всё уже записано.

Сам госпиталь выглядел так, словно его строили не для лечения, а чтобы кому-то что-то доказать. Стекло, металл, светлые панели, аккуратные входные группы, где двери открывались бесшумно и с таким видом, будто делают тебе одолжение. Внутри было слишком чисто даже для больницы: воздух прогоняли через фильтры так старательно, что он казался почти лишённым запаха, и только где-то в глубине угадывалась привычная смесь антисептика и стерильной пластмассы.

Палата интенсивной терапии работала в привычном режиме. Пики мониторов мерно подпрыгивали, аппараты дышали за тех, кто сам дышать уже не мог, и всё это сопровождалось тем самым тихим медицинским гулом, который через пару минут перестаёт замечаться, но потом начинает сниться. Запах здесь был особый: смесь антисептика, пластика, металла и чего-то человеческого, что никакими средствами не выводится из воздуха, сколько его ни фильтруй.

Обход начался как обычно, без спешки, но и без лишней задумчивости. Врач шел первым, чуть сутулясь, как человек, который уже давно привык к тому, что хорошие новости в таких отделениях случаются редко и обычно не к нему. За ним тянулась медсестра с планшетом, на котором сухо мигали показатели, фамилии, даты, диагноза как такового там уже почти не оставалось, только набор кодов и состояний.

Она остановилась у одной из коек и привычно пролистала экран.

– Этот… – она чуть замялась, будто сама не любила, когда приходится произносить такие формулировки вслух, – Пшик Аполлон Сергеевич.

Имя в этом месте звучало почти нелепо, как шутка, которую кто-то неудачно оставил в официальном документе. Врач даже не сразу отреагировал, просто перевел взгляд на койку, где лежало тело, больше похожее на результат неудачного столкновения техники и огня, чем на человека.

– Пшик… – повторил он тихо, не то уточняя, не то пытаясь убедиться, что слух его не подвёл. – Это фамилия или диагноз?

Медсестра хмыкнула, но без радости, скорее по привычке.

– Позывной. Он же его настоящая фамилия. Документы так и оформлены. Контрактник. Танкист. Наводчик.

Врач кивнул, как будто это что-то объясняло, хотя на самом деле только добавляло слоев к уже и без того тяжелой картине. На койке лежал человек, который, если верить бумагам, должен был быть где-то совсем в другом месте, в другой жизни, где пахнет соляркой, горячим металлом и землей после гусениц. Здесь же от всего этого осталась только обгоревшая оболочка.

Он подошел ближе. Мониторы тихо пищали, показывая упрямую, почти оскорбительную стабильность в состоянии, которое стабильным назвать можно было только из вежливости.

– Ну и как он еще жив вообще… – выдохнул врач, не особо ожидая ответа.

Ответа и не последовало.

Тело было зафиксировано трубками, проводами, датчиками. Повязки скрывали большую часть ожогов, но даже сквозь них было понятно, что кожа здесь перестала быть кожей в привычном смысле. Это было что-то другое, пережившее слишком много температуры и слишком мало шансов.

Медсестра пролистала планшет.

– Привезли ночью. Доставили в состоянии клинической нестабильности. Реанимация трижды фиксировала остановку. Трижды запускали.

– И он всё еще здесь, – заметил врач без особого удивления.

– Формально да, – ответила она и убрала взгляд в экран, будто там было безопаснее, чем на койке.

В палате было тихо, но не пусто. Тишина здесь всегда была заполненной: дыханием аппаратов, каплями в системах, редкими сигналами мониторов. И среди этого всего тело на койке выглядело как что-то, что уже должно было исчезнуть, но по какой-то причине продолжало оставаться.

Врач сделал пометку в планшете, хотя это скорее было привычкой, чем реальной необходимостью.

– Прогноз?

Медсестра пожала плечами.

– Его нет. То есть… официально. Состояние не укладывается в стандартные протоколы.

– Это у нас теперь популярная формулировка, – хмыкнул врач. – "Не укладывается".

Он хотел еще что-то добавить, но в этот момент мониторы слегка изменили ритм. Ничего драматичного, просто короткий сбой, как будто система на секунду решила перепроверить, кто именно у нее подключен.

И тогда Пшик открыл глаза.

Не резко, не театрально. Просто так, как открывают глаза люди, которые не совсем уверены, где они и зачем. Сначала взгляд был пустым, почти механическим, будто мозг включился не до конца. Потом зрачки чуть дрогнули, сфокусировались, зацепились за потолок, за лампу, за белизну вокруг, которая показалась слишком правильной, чтобы быть реальной.

Врач замер, не сразу осознавая, что именно он сейчас видит. Медсестра инстинктивно сделала шаг назад, хотя это было скорее рефлексом, чем осмысленным действием.

– Он… – начала она и не закончила.

Глава 2

Через полгода стерильный белый пластик регионального госпиталя сменился монументальными, видавшими виды коридорами Отдела термических поражений НМИЦ хирургии имени Вишневского в Москве. Здесь пахло иначе –– тяжелым, въевшимся в стены сложным раствором лекарств, мазями, казенным мылом и тем особым, ничем не выводимым духом долгой, изнурительной борьбы за выживание.

Для медицинского персонала Аполлон Пшик оставался уникальным, но вполне понятным экспонатом. Чудом выживший танкист, обгоревшая оболочка которого каким-то невероятным образом зацепилась за жизнь после того, как его машину выжгло в бою. Сам Аполлон о том выходе, прилете и последующих днях полевой реанимации не помнил ровным счетом ничего. Черный провал, из которого его вытащили уже в Москве.

Ночные сны Аполлона были рваными, странными. В них не было танковых атак, разрывов или мирного детства. В них всплывали абстрактные, пугающие образы, которые наутро казались просто бредом воспаленного мозга. Одно из таких сновидений возвращалось чаще других. Оно буквально кричало о том, что когда-то он мог играться вероятностями. Менять траектории событий, сдвигать чаши весов, переписывать исходы по своему усмотрению.

Проснувшись в очередной раз в три часа ночи под мерный храп соседа по палате, Аполлон долго лежал без движения. Странное знание внутри него утверждало: этот инструмент никуда не делся. Он все еще здесь, зашит в структуру его воли. Вот только энергетические возможности обычного человеческого тела – это мизер. Жалкая, копеечная батарейка, которой едва хватает на поддержание автономного существования. Попытка провернуть судьбу целого города или хотя бы изменить исход лотереи сожгла бы его нервную систему за секунду, превратив мозг в спекшийся комок.

Но Аполлон решил рискнуть. Масштабные изменения были ему недоступны, но локальные, направленные внутрь самого тела… На это ресурсов могло хватить.

Все эти долгие, серые месяцы в клинике Вишневского, пока врачи качали головами над его картой, он занимался тайным, изнурительным трудом. Каждый день, закрывая глаза, он концентрировал остатки сил и буквально выкручивал ползунок вероятности. Он заставлял клетки кожи на руках регенерировать вопреки всем законам медицины. Вероятность того, что обожженная до неузнаваемости ткань восстановится без рубцов, шрамов и пересадок, составляла один случай на миллиард. Аполлон просто сделал этот один случай единственным доступным вариантом. Ну почти… Уверенности всё же не хватало.

Каждая такая сессия давалась ему ценой дикой, истощающей усталости. После нее он засыпал мгновенно, а наутро просыпался свинцово-тяжелым, с лопающимися сосудами в глазах и привкусом железа на языке. Сердце колотилось как бешеное, подтверждая жесткий лимит: превысишь нагрузку – и тело просто откажет.

И вот сейчас, в предрассветных сумерках палаты, он аккуратно, стараясь не шуршать простынями, поднял руки перед собой и убрал легкие госпитальные бинты.

На результаты его трудов стоило посмотреть. На фоне остального тела, где нормальными оставались только ноги ниже колен, руки выглядели абсолютно чужеродно. Обычные, здоровые человеческие руки. Кожа на ладонях и предплечьях была гладкой, мягкой, ровного естественного оттенка, словно и не было того страшного, выжигающего до костей ожога, который превратил всю остальную верхнюю половину его туловища в сплошной багровый панцирь. Ни единого рубца. Ни единого намека на трансплантацию.

Аполлон медленно сжал и разжал кулаки. Пальцы двигались идеально, чутко отзываясь на каждый импульс. Это была его маленькая, абсолютно невозможная победа над физикой этого мира.

Он повернул ладони тыльной стороной к лицу, всматриваясь в тонкие линии. Ограничения были реальны, цена за изменение реальности оказалась огромной, но теперь он точно знал – странный сон не врал. Он действительно может крутить вероятности. И пусть его ресурсы ничтожно малы, инструмент работал. Оставалось понять, на что еще хватит этой скромной человеческой батарейки.

Аполлон опустил руки на одеяло.

В голове завертелись тяжелые, совсем не героические мысли. Сейчас, когда первичный процесс рубцевания практически завершился, перестраивать уже сформировавшуюся ткань будет в разы сложнее. Одно дело – мягко подталкивать деление клеток в живой ране, и совсем другое – ломать плотный мертвый панцирь. На это человеческой батарейки могло просто не хватить.

Да и нужно ли?

Он задал себе вопрос, который до этого гнал прочь: а что произойдет, когда он полностью восстановится? Если врачи увидят чудодейственное исцеление, если признают его годным к службе? Комиссия, бумаги, распределение – и привет, родной полк. Ему вновь придется вернуться туда.

От одной этой мысли в груди начинало давить, а во рту появлялся стойкий привкус железа. По бумагам он, может, и числился без сознания с первой секунды прилета, но память – штука упрямая. Аполлон прекрасно помнил те бесконечные, тягучие мгновения внутри раскаленной добела коробки. Помнил, как плавился комбинезон, как воздух превратился в жидкий огонь, выжигающий легкие при каждом судорожном вздохе. Помнил, как заживо горел, тщетно пытаясь нащупать заклинивший люк. Но видимо нащупал, раз живой.

В госпиталях любили полушутя повторять старую поговорку, что все танкисты сразу попадают в рай, потому что свой ад они уже прошли на земле. Легко рассуждать об этом со стороны, с кружкой казенного чая в руках, но ощутить это на собственной шкуре… Да, слабость. Ну и пусть!

Аполлон закрыл глаза. Пусть в части его посчитают трусом. Пусть спишут по чистой, признают инвалидом, комиссуют – плевать. Второй раз лезть в этот ад он не собирался. Увольте. Уж лучше остаться калекой с обожженной спиной и лицом, но живым.

В коридоре послышались шаги, скрип тележки с медикаментами и громкий голос старшей медсестры. Начинался утренний обход. Аполлон быстро, но аккуратно вернул бинты на место, спрятал руки под одеяло и уставился в потолок, принимая привычный вид покорного судьбе пациента.

Аполлон мысленно выругал себя за глупость. Руки уже были гладкими и здоровыми. Врачи и медсестры осматривали их, меняли легкие повязки, фиксировали динамику в картах. Скрыть этот факт в условиях жесткого больничного контроля было попросту невозможно. Отдел термических поражений – не то место, где можно полгода прятать ладони под одеялом. Каждое утро их трогали, мазали, проверяли чувствительность пальцев.

Для консилиума это уже стало местной сенсацией. Профессор на обходах подолгу крутил его кисти, хмурился, вызывал коллег из других отделений и что-то шумно обсуждал в коридоре, тыча пальцем в распечатки анализов. Заведующий только разводил руками, списывая все на "уникальный генетический ресурс" и "аномально мощный клеточный ответ организма".

Но если руки восстановились до идеального состояния, то лицо, шея, грудь и вся верхняя половина туловища оставались багровым, стянутым панцирем из рубцов. Нормальными ниже пояса были только ноги от колен и ниже.

Аполлон посмотрел на свои ладони. Врачи считали это чудом, но для военно-врачебной комиссии этого чуда было мало. С такими поражениями спины, грудной клетки и шеи, с нарушенным дыханием и кучей сопутствующих ограничений путь назад в строй ему был закрыт навсегда. Категория "Д" – не годен к военной службе с исключением с воинского учета. Никакая комиссия в здравом уме не отправит человека с полусожженным телом обратно в боевую машину, даже если у него пальцы пианиста.

Эта мысль принесла странное, почти постыдное облегчение.

Тяжелая, багровая броня из шрамов, которая каждый день напоминала о пережитом кошмаре, одновременно стала его главным щитом. Ему не нужно было насиловать свое тело, тратя последние крохи собственной энергии на восстановление остальной кожи. Пусть шрамы остаются. Пусть все думают, что лимит его везения исчерпан. Пусть на время. Потом, он может что и придумает, но не сейчас… Хотя, можно повоевать за волосы на голове. Там себя восстановить полностью.

В коридоре загремели тележки, послышались шаги и знакомый строгий голос профессора, начинающего утренний обход. Аполлон спокойно положил руки поверх одеяла, ладонями вверх, и приготовился в очередной раз выслушивать удивленные вздохи врачей.

Дверь палаты распахнулась с привычным сухим стуком, и внутрь вошла процессия. Возглавлял её сам заведующий отделением – плотный, седой профессор Климов, чьи руки за тридцать лет работы в институте Вишневского вытащили с того света не один десяток тяжелых "тяжелых". За ним, шурша халатами, семенили двое ординаторов и лечащий врач Аполлона, молодая усталая женщина по фамилии Воронова. Самой последней шла старшая медсестра с тяжелым металлическим планшетом.

Профессор остановился у койки Аполлона, привычно заложив руки за спину. Взгляд его из-под густых седых бровей был цепким, оценивающим.

– Так, – прогудел Климов вместо приветствия, протягивая руку к планшету медсестры. – Наш феноменальный танкист. Воронова, докладывайте. Какая динамика по верхнему плечевому поясу?

Воронова шагнула вперед, лихорадочно перелистывая страницы в своей папке.

– Пациент Пшик, полгода после минно-взрывной травмы и тяжелого термопоражения. Состояние стабильное. Основная проблема на сегодня – грубые рубцовые контрактуры в области шеи и спины, дыхание жесткое, но без декомпенсации. Но вот… руки, Сергей Васильевич. Мы закончили курс физиотерапии на кисти.

Профессор сделал шаг ближе, и Аполлон, как и договаривался сам с собой, спокойно вытянул руки вперед, повернув их ладонями вверх. В утреннем свете палаты кожа на них выглядела пугающе здоровой – ровной, эластичной, без единого узелка или стяжки.

Климов осторожно, но крепко взял Аполлона за запястье. Пальцы профессора, привыкшие к жесткой, мертвой ткани ожоговых больных, прошлись по ладони Аполлона. Профессор перевернул его руку тыльной стороной, пошевелил каждый палец, проверяя суставы. На лице старого врача отразилась целая гамма чувств – от профессионального азарта до полного недоумения.

– Невероятно… – тихо буркнул Климов, почти не обращаясь к коллегам. – Воронова, вы мне точно те снимки из регионального госпиталя показывали? Там же третья степень была. Обугливание дермы. Некроз фасций прогнозировали! Где рубцы? Где деформация межфаланговых суставов?

– Сергей Васильевич, я сама трижды перепроверяла архивы, – оправдывающимся тоном произнесла лечащий врач. –- Там живого места не было. Мы готовились к серии лоскутных пересадок. А тут… полная эпителизация без образования соединительной ткани. Организм словно стер повреждения. Настоящее медицинское чудо. Регенеративный потенциал за гранью понимания.

Один из ординаторов за спиной профессора подался вперед, преданно заглядывая в глаза начальству:

– Может, подать историю болезни на грант по клеточной биологии? Это же готовая статья для "Хирургии"!

– Подать-то можно, – Климов отпустил руку Аполлона и тяжело вздохнул, переводя взгляд выше, на шею пациента. – Вот только чудо у нас какое-то избирательное.

Профессор аккуратно потянул вниз ворот госпитальной пижамы Аполлона. Прямо над ключицами идеальная, гладкая кожа рук обрывалась, как по линейке. Выше начинался ад: багровая, бугристая кожа, стянутая тугими тяжами к подбородку, изуродованное ухо и панцирь шрамов, уходящий на грудь и спину.

– Здесь без изменений? – спросил Климов, касаясь жесткого рубца на шее.

Аполлон инстинктивно чуть наморщился, симулируя дискомфорт, хотя боли уже почти не чувствовал – нервные окончания там погибли еще в танке.

– Да, профессор, – тихо, с легким хрипом сказал Аполлон. –- Шею тянет. Поворачивать тяжело. И спина… как в корсете каменном.

– Естественно, тянет, –- Климов отошел на шаг и покачал головой. – Тут классический келоид. Странно это… Почему клетки кистей сработали на сто процентов, а грудная клетка и шея заблокированы? Организм выложился на руки, а на остальное ресурсов просто не хватило. Истощение регенераторной функции.

Профессор повернулся к старшей медсестре:

– Ладно. Чудеса чудесами, а реальность такова. Пишите рекомендации для ВВК. С такими поражениями осевого скелета, дыхательной системы и шеи – однозначно категория "Д". Ни о каком возвращении в строй и речи быть не может. Человек инвалид, ему долгое восстановление нужно, санаторное лечение. Оформляйте документы на комиссию, пусть списывают парня вчистую. Хватит с него.

Аполлон незаметно выдохнул через нос. "Категория Д. Вчистую". Слова профессора прозвучали для него как лучшая музыка в мире. Щит из шрамов сработал идеально.

– Отдыхай, Пшик, – Климов коротко хлопнул Аполлона по здоровому колену. – Руками своими гордись, природа тебе царский подарок сделала. А шею мы со временем подрежем, пластику сделаем, дышать легче станет. Воронова, пошли к следующему.

Процессия так же шумно двинулась к выходу. Аполлон проводил их взглядом, дождался, пока закроется дверь, и снова посмотрел на свои ладони. Врач назвал это истощением ресурсов организма. Он не ошибся.

Прошло еще три месяца. Позади остались бесконечные коридоры с казенным линолеумом, заседание ВВК с его сухими канцелярскими формулировками, подписи, печати и долгожданная синяя корочка. Из списков части Аполлона исключили вчистую. Категория "Д" стала его официальным билетом на волю.

В один из серых осенних дней на его карту упали выплаты. Государство выплатило положенные семь окладов денежного содержания за тяжелое ранение, плюс страховые, плюс все те деньги, что исправно капали на счет за долгие месяцы лечения в госпиталях. Тратить их на больничной койке было абсолютно не на что, да и до ранения кое-какие сбережения имелись – наводчики получали неплохо.

Когда Аполлон сел на лавочку в сквере недалеко от метро "Серпуховская" и открыл банковское приложение, на экране высветилась итоговая сумма. Чуть больше шести миллионов рублей.

Для родного провинциального городка где-нибудь на периферии это были огромные, почти космические деньги, на которые можно было купить три хороших квартиры и до конца жизни в ус не дуть. Но сейчас он сидел в центре Москвы, и реальность выглядела совсем иначе.

Аполлон лениво полистал сайты с недвижимостью, и на губах появилась горькая ухмылка. Шесть миллионов для столицы – это было ни о чем. Жалкая, убитая в хлам студия на этапе котлована в глухом Подмосковье, откуда добираться до работы придется на трех электричках, или крошечная "однушка" где-нибудь в Новой Москве у самой границы с Калужской областью. Купить нормальное, готовое жилье в пределах МКАД на эти деньги было попросту невозможно. Столица жрала миллионы и даже не давилась.

Он убрал телефон в карман куртки, плотно застегнув воротник до самого подбородка. Жесткие келоидные рубцы на шее неприятно натянулись, напоминая о себе при каждом повороте головы. Багровая броня шрамов, спасшая его от возвращения на фронт, теперь требовала к себе внимания. Жить в Москве было дорого, но именно здесь, в крупных центрах, оставались врачи, технологии и хоть какие-то перспективы. Возвращаться на родину, чтобы медленно спиваться на пенсию по инвалидности, Аполлону не хотелось категорически.

Он посмотрел на свои руки. Гладкая, здоровая кожа ладоней выделялась на фоне изуродованного предплечья, скрытого рукавом куртки. Его маленькая батарейка внутри человеческого тела понемногу восстанавливала свой мизерный заряд после изнурительной регенерации.

Шесть миллионов рублей – негусто. Но это был стартовый капитал. У него были абсолютно здоровые, чуткие руки, голова на плечах и самое главное – способность, пусть и крошечная, подкручивать вероятности этого мира в свою пользу. Оставалось решить, как правильно распорядиться этими деньгами и своим скрытым инструментом, чтобы закрепиться в этом огромном, равнодушном городе.

Он перенастроил фильтры поиска недвижимости, сузив параметры до конкретного адреса, который скинул агент. Оказалось, вариант найти жилье поближе к центру все-таки существовал: Молдавская улица, дом 6. Обычная панельная девятиэтажка, построенная в конце шестидесятых. Район Кунцево – отличный, зеленый, обжитой. До метро "Кунцевская" – буквально пара минут пешком, а оттуда по прямой до центра как раз те самые три-четыре остановки. Квартира располагалась на самом последнем, девятом этаже, в торце здания.

По техническим характеристикам площадь этой малометражной студии составляла 21,5 квадратных метра. На бумаге немного, но этих квадратов вполне хватало, чтобы спланировать нормальную жизнь: обустроить изолированный санузел, выделить зону под небольшую кухню и оставить место для жилого пространства. Правда, цена полностью оправдывала состояние жилья. Ремонт здесь умер еще в прошлом веке. Косые, неровные панельные плиты, с которых кусками свисали старые обои, обнажая серый бетон и глубокие швы. Деревянное, растрескавшееся окно, из щелей которого ощутимо тянуло осенним сквозняком. Крошечный совмещенный санузел с пожелтевшей ванной и ржавыми трубами. Старый гнилой паркет, уложенный на лаги, скрипел под ногами по всей площади. Перегородка санузла из хлипкого шифера и гипса шла волнами и просилась под полный снос. Торцевая стена Кунцевской панели была ледяной на ощупь.

Когда Аполлон вернулся туда уже в качестве полноправного хозяина, с ключами в кармане, он запер за собой хлипкую дверь и остался один. В пустой коробке гулко разносился отчетливый шум проезжающих по Рублевскому шоссе машин. На банковском счете после закрытия сделки и оплаты пошлин остался совсем скромный остаток от набежавших за время госпиталя денег – около двухсот тысяч рублей. Копейки, которых едва хватит на самые дешевые черновые материалы, санфаянс и инструменты в строительном гипермаркете. О найме рабочих не шло и речи. Придется экономить каждый сантиметр провода, каждый мешок ротбанда и высчитывать раскладку плитки до миллиметра. Жить придется здесь же, на брошенном строительном матрасе, укрываясь курткой под гул старого лифта за стеной.

Аполлон скинул куртку, оставив руки открытыми. Из-за стянутых рубцов на спине и шее двигаться было непривычно, тело казалось скованным, словно его упаковали в жесткий кожаный жилет. Нормально гнулись только ноги ниже колен да абсолютно здоровые руки. Он глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри воли начинает медленно, со скрипом проворачиваться скрытый механизм. Человеческая батарейка отозвалась привычным, едва заметным покалыванием в затылке. Ее энергии едва хватало на поддержание автономного существования, но ремонт –- это не изменение судьбы мира, а череда мелких бытовых событий. Инструмент мог работать точечно, забирая энергию мелкими порциями, чтобы не перегрузить израненное сердце.

Здесь, на этих двадцати одном с половиной метрах кривого бетона, ему предстояло запустить свою собственную лотерею вероятностей. Подкрутить на максимум вероятность того, что старый чугунный стояк канализации выдержит демонтаж старого унитаза и не лопнет в перекрытии. Зафиксировать как стопроцентную вероятность того, что внешние швы этой угловой панели не потекут в ближайший затяжной ливень. Сделать неизбежной вероятность найти на строительной барахолке остатки качественного кабеля за сущие копейки. Своими руками, аккуратно и не спеша, он сможет превратить эту конуру в нормальное, уютное гнездо.

Аполлон закатал рукава, взял в руки старый лом, оставленный бывшими хозяевами, и подошел к перегородке санузла. Первые метры его личной независимости ждали начала демонтажа.

Опустил лом. Присмотрелся к окну внимательнее – в сумерках сразу и не разобрал. Окно стояло пластиковое, вполне приличное, просто из уплотнителя сифонило, да рама от строительной пыли пожелтела. Его трогать нужды нет, только почистить и отрегулировать.

Со стенами в комнате воевать глобально тоже бессмысленно –- ободрать старый хлам, прогрунтовать да новые обои наклеить. В зоне будущей кухни –- немного с плиткой помароковать на фартук, и всё. По факту, из важного и масштабного оставался санузел под полную переделку и полы.

И вот с полами как раз выходила главная засада. Старый паркет скрипел так, что уши закладывало. Под ним – труха и сгнившие лаги. Снять-то он их снимет, а дальше нужна нормальная стяжка. Бетонные работы Аполлон сам не сделает – спина и шея в багровом панцире рубцов просто не позволят месить и таскать тонны раствора на девятый этаж. А нанимать бригаду со стороны – такие работы в Москве стоят дай боже. Двухсот тысяч на материалы, сантехнику, новую входную дверь и оплату мастеров не хватит даже со всеми скидками.

Значит, нужны деньги. Причем сначала.

Аполлон сел на подоконник и задумался. Куда сейчас податься человеку без гражданской специальности, да еще и с инвалидностью после тяжелого ранения? На нормальную работу не возьмут, в курьеры или охрану с его физическими ограничениями путь закрыт.

Он посмотрел на свои ладони. Внутренняя батарейка слабо пульсировала. Жалкий, копеечный заряд. Но если нельзя заработать руками, придется поработать головой и способностью.

План созрел быстро. В России всё официально, есть легальные игорные зоны. Владивосток – далеко, Калининград – холодно, а вот Сочи – идеальный вариант. Игорная зона "Красная Поляна", и главное заведение там называется просто и солидно – "Казино Сочи". Полная безопасность, цивилизация, швейцары в ливреях и легальный белый выигрыш, с которого даже налог спишут автоматически. Никакой подпольной нелегальщины и проблем с законом.

Конечно, на миллионы рассчитывать не приходилось. С его жесткими энергетическими ограничениями сорвать джекпот никто не даст – нервная система выгорит быстрее, чем шарик упадет в нужную ячейку. Максимум, на что хватало его скромного ресурса, – это поставить на цвет, да и то не бесконечную серию, а так, три-четыре раза подряд, чтобы поднять небольшую, не вызывающую лишних вопросов сумму. Чисто на ремонт полов, хорошую дверь и сантехнику.

Для начала нужно купить одежду поприличнее, чтобы не выглядеть в заведении как оборванец. Аполлон натянул старую куртку, аккуратно прикрывая шею, и вышел из квартиры, заперев дверь на ключ. Первым делом – в торговый центр за цивильным шмотом, а потом сразу в аэропорт. Деньги на полы сами себя не заработают.

Глава 3

Выход во внешний мир из собственной крошечной студии на Молдавской улице дался Аполлону непросто. Все эти месяцы между госпиталями Вишневского и подмосковными реабилитационными центрами его жизнь сводилась к замкнутому циклу: запахи медикаментов, белые потолки, тихий гул аппаратуры и стерильные коридоры. Москва за окном казалась чем-то абстрактным – гигантским, непрерывно гудящим ульем, о котором он помнил скорее теоретически. В этой новой реальности, с зашитым глубоко внутри "системным" инструментом и хрупкой человеческой "батарейкой", он шел по улицам города фактически второй раз в жизни.

Покупка этих скромных метров съела почти все скопленные и выплаченные деньги, зато дала то, чего у него не было уже очень давно – собственную территорию, куда никто не имел права войти без спроса.

Натянув легкую куртку с максимально поднятым воротником, он дополнительно надвинул на лоб неприметную черную бейсболку, а нижнюю часть лица закрыл плотной медицинской маской. Маски по-прежнему спасали таких, как он, давая легальное право спрятать от мира багровые рубцы, стянувшие челюсть, щеки и шею.

День на Молдавской встречала запахом мокрого асфальта, прелой листвы и выхлопных газов. Вокруг громоздились панельные дома, переплетенные сетью дворовых проездов. Аполлон остановился на крыльце, на секунду зажмурившись от яркого рассеянного света. Какофония мегаполиса обрушилась на него с непривычной силой: шуршание шин по сырому покрытию, удаленный гул Рублевского шоссе, тявканье чьей-то собаки на газоне, быстрые шаги прохожих.

Сделав глубокий вдох сквозь плотную ткань маски, Аполлон нащупал в кармане сжатый в кулаке дешевый смартфон с заранее построенным маршрутом. До ТРЦ "Океания" на Кутузовском проспекте путь прокладывался простой, но для него – абсолютно новый: пройти пешком по улице до станции метро "Кунцевская", проехать пару остановок до "Славянского бульвара" и выйти прямо к торговому центру.

Он пошел по тротуару, опустив голову и стараясь держаться края дороги. Все казалось ему слишком быстрым, слишком громким и перенасыщенным деталями. Проносились курьеры на электровелосипедах, бесшумно выкатывались из дворов глянцевые иномарки. Прохожие торопились, уткнувшись в экраны телефонов, и почти не обращали на него внимания. Для Москвы парень в кепке и маске был просто еще одним безликим прохожим, не желающим цеплять осенние вирусы.

"Надо привыкать, – подумал он, глубже пряча подбородок в воротник куртки. – Никто здесь не знает, откуда ты вылез. Никому нет дела до того, что под маской".

Ориентируясь по вывескам и потоку людей, он вышел к транспортному узлу "Кунцевская". Поток народа здесь захлестнул его с головой. Каторжная суета, пиканье турникетов, шум приближающихся поездов – все это казалось агрессивным после госпитальной тишины. На станциях все выглядело невероятно современно: информационные табло, рекламные панели, длинные составы "Москва", бесшумно вплывающие на платформу.

Аполлон зашел в вагон, встал у дверей в самом углу, отвернувшись к темному стеклу, и осторожно осмотрелся. Люди сидели плечом к плечу, читали новости, слушали музыку в беспроводных наушниках. Внезапно он поймал себя на мысли: насколько легко и буднично они воспринимают эту жизнь. Ни у кого из них в голове не укладывалось, что мир может мгновенно сжаться до раскаленной металлической коробки, из которой нет выхода.

Поезд тронулся, и через несколько минут диктор объявил станцию "Славянский бульвар".

Выйдя из метро через стеклянные двери на Кутузовский проспект, Аполлон на секунду замер. Перед ним во всей своей монументальности громоздилось здание ТРЦ "Океания" – гигантский футуристичный фасад из стекла и металла, подсвеченный динамическими светодиодными панелями. Мимо со свистом проносился многополосный поток машин по проспекту.

По сравнению с тихим двором на Молдавской улице этот молл выглядел как инопланетный корабль, совершивший посадку прямо посреди города.

Аполлон сглотнул ставшую колючей слюну, проверил, надежно ли сидит кепка, и сделал шаг к вращающимся стеклянным дверям. Ему требовалось найти дисконт-отделы или бюджетные магазины масс-маркета, чтобы собрать нормальный гардероб. Бюджет был скромным, а задача стояла четкая: купить строгий костюм с высоким воротником или плотной водолазкой, чтобы выглядеть на "гражданке" солидно, но при этом гарантированно скрывать изуродованную кожу, не привлекая лишних вопросов.

Внутри торгового центра воздух пах сочной смесью дорогого парфюма, поджаренных зерен арабики из ближайшего островка с кофе и той самой сухой, прожаренной кондиционерами синтетикой, от которой в горле пересыхает за пару минут. После тихого двора на Молдавской и промозглого осеннего метро "Океания" оглушала. Огромный стеклянный атриум уходил куда-то в вышину, где под самым потолком плавали огромные экраны с полуобнаженными моделями, а на нижних этажах бурлил бесконечный людской муравейник. Все вокруг сияло, полы из полированного гранита отражали сотни ярких спотов, и Аполлон на секунду замер у самого входа, чувствуя себя странным инородным объектом, которого случайно задуло сюда через вращающиеся двери из совершенно другой, параллельной реальности.

Его натренированные госпитальной тишиной уши сразу выхватили гулкий объемный шум: рокот огромного цилиндрического аквариума, стоящего прямо по центру холла, шорох тысяч подошв по глянцевому камню, пиканье рамки на входе и далекий звон посуды на верхнем фудкорте. Аполлон рефлекторно поправил черную бейсболку, чуть сильнее натянув козырек на глаза, и пальцем провел по верхнему краю плотной медицинской маски. Под синтетической тканью кожа мгновенно взмокла. Багровые, стянутые рубцы на челюсти и шее отозвались знакомым глухим зудом. Какая-то молодая мамаша, проталкивавшая мимо него громоздкую коляску с капризничающим ребенком, скользнула по нему коротким, совершенно равнодушным взглядом и пошла дальше. В Москве человек в кепке и маске волновал окружающих не больше, чем рекламный щит с предложением взять ипотеку.

Он побрел вглубь молла, придерживаясь края галереи и внимательно рассматривая светящиеся вывески. Батарейка в его груди, та самая человеческая горсть жизненных сил, слегка пожевывала внутренние ресурсы, требуя внимательности. Местный дисконт-магазин нашелся на цокольном этаже, куда вел бесшумно уезжающий вниз эскалатор. Вход в "Фамилию" выглядел незамысловато: ряды металлических корзин с уцененными носками, длинные вешалки, набитые одеждой так плотно, что плечики приходилось раздвигать с треском и трением, и специфический запах большого стокового магазина – смесь дезинфектанта, сухой пыли и прелого текстиля.

Аполлон зашел внутрь и глубоко вздохнул. Народу здесь было поменьше, чем в верхних глянцевых бутиках, но поиски обещали быть долгими. Задача стояла конкретная и сугубо практическая: нужен был костюм или хотя бы строгие брюки с пиджаком, но главное - под них требовалась правильная база. Обычная рубашка с отложным воротничком не подходила, потому что любая расстегнутая верхняя пуговица тут же выставила бы на обозрение плотный багровый рубец, уходящий от ключицы к самому подбородку. Светить этим делом Аполлону совершенно не хотелось. Поэтому первым делом он направился к стойкам с трикотажем, рассчитывая найти пару добротных тонких водолазок или кофт с высоким горлом из плотного хлопка.

Перебирать вешалки одной рукой оказалось не слишком удобно, но левая рука, гладкая и здоровая благодаря его тайным ночным экспериментам со сдвигом вероятностей, работала идеально. Пальцы чутко ловили текстуру ткани. Он отмел пару синтетических свитеров, которые через пять минут носки превратили бы его спину в пылающий ад, и наконец выудил два темных тонких джемпера с высоким воротником-стойкой. Ткань на ощупь оказалась мягкой, приятной и достаточно плотной, чтобы не просвечивать.

С костюмами пришлось повозиться дольше. Стоковый магазин жил по своим диким законам: рядом с темно-синим пиджаком пятидесятого размера мог висеть ярко-розовый клубный фрак на подростка, а брюки от одного комплекта часто уезжали в противоположный конец зала. Аполлон медленно двигался вдоль бесконечного металлического рейла, слушая сухой шуршащий звук перебираемых плечиков. Постепенно в его руках образовалась внушительная охапка: темно-серый пиджак из неплохой полушерсти, пара классических брюк на завязках и ремне, а также темное строгое пальто чуть выше колена, которое само по себе решало половину проблем с маскировкой в осеннюю погоду.

В примерочной кабинке пахло дешевым ДСП и чужим парфюмом. Он повесил охапку на металлические крючки, задернул плотную серо-зеленую штору и на секунду прислонился спиной к холодному зеркалу. Из глубины отражения на него смотрел парень в черной бейсболке и маске, с кругами под глазами.

Он медленно снял куртку, а затем аккуратно отлепил маску от лица. Зеркальный детектив показал ему привычную, но от этого не ставшую более приятной картину. Правая щека, угол челюсти и вся шея до самой груди представляли собой плотный, багрово-розовый панцирь из сросшихся рубцов. Кожа смотрелась так, будто ее спрессовали из нескольких слоев жесткой пластмассы. Аполлон осторожно потрогал пальцем край рубца у самого подбородка. Ткань была плотной, малоподвижной, почти лишенной нормальной чувствительности, отзывавшейся только тупым давлением.

"Ладно, - подумал он, беря с крючка темную водолазку. - Для инвалида выглядит вполне убедительно. Зато никто не отправит обратно гореть в железе".

Водолазка села неожиданно хорошо. Высокий воротник-стойка мягко обхватил шею, полностью накрыв изуродованные ткани до самого подбородка. Сверху Аполлон натянул темно-серый пиджак, поправил плечи и застегнул среднюю пуговицу. Из зеркала на него взглянул совершенно другой человек. Исчез потертый госпитальный подранка в кепке. Теперь перед ним стоял подтянутый, немного суровый молодой мужчина в строгой темной одежде, высокий ворот которой выглядел не как попытка спрятаться, а как вполне осознанный элемент стиля. Только слегка сутулые плечи и пристальный, тяжелый взгляд карих глаз выдавали в нем человека, который совсем недавно вернулся с того света.

Аполлон еще пару минут крутился перед зеркалом, проверяя, не сползает ли ткань при поворотах головы. Воротник держался стойко, надежно закрывая рубец на челюсти. Натянув обратно маску и куртку, он собрал подошедшие вещи, аккуратно повесил на плечики то, что не подошло, и вышел из примерочной к кассам.

На кассе девица с ярким макияжем и абсолютно уставшим лицом пробила его покупки, почти не глядя на клиента. Сумма выписалась вполне божеская, съев лишь малую часть тех денег, что лежали на его новенькой банковской карте. он расплатился пластиком, подхватил большой фирменный пакет с ручками и пошел к выходу из магазина.

Поднимаясь на эскалаторе обратно в сияющий главный атриум "Океании", он почувствовал, как в ногах появляется тяжелая, но приятная усталость. Город вокруг продолжал гудеть, сверкать и жить своей сложной, непонятной жизнью, но Аполлон уже не чувствовал себя в нем случайным призраком. В пакете лежала его новая броня, на этот раз состоявшая из мягкого хлопка и шерсти, а в кармане находились ключи от его собственных двадцати одного квадратного метра на Молдавской улице. Он вышел из торгового центра на осенний Кутузовский проспект, втянул носом прохладный воздух с примесью бензинового выхлопа и пошел в сторону метро.

Крошечная студия на Молдавской встречала Аполлона тишиной и сухим воздухом недавно отремонтированного помещения. Окна были плотно заперты, так что шума с улицы почти не доносилось, только старый холодильник, оставшийся от прежних хозяев, в углу едва слышно гудел, отрабатывая свой нехитрый цикл. Аполлон скинул пакеты прямо на полупустой кухонный стол, не удержавшись от легкого вздоха облегчения. Двадцать один квадратный метр после госпитальной палаты на шесть коек казался царскими хоромами, хотя из всей мебели тут имелись только диван-кровать, пара табуреток да убогий шкаф, пахнущий дешевым ламинированным ДСП и свежим клеем.

Задерживаться дома он не собирался. Все манипуляции заняли от силы минут пятнадцать: сбросить надоевшие госпитальные шмотки, аккуратно срезать картонные бирки с новых покупок и облачиться в свежекупленную броню. Тонкая хлопковая водолазка цвета мокрого асфальта села как влитая, мягко и плотно обтянув шею до самого подбородка. Сверху лег темный пиджак из полушерсти. Аполлон бросил короткий взгляд в зеркало у двери, поправил воротник и остался доволен. Из отражения смотрел вполне подтянутый и собранный молодой человек, немного хмурый, но без единого намека на багровое калечество, скрытое под слоями хорошей ткани. Пальто из магазина он решил даже не распаковывать, убрав его в шкаф: на юге от него не будет никакого толку, а до аэропорта в Москве можно и перетерпеть, не сахарный, не растает. Захватив небольшой дорожный несессер с документами и картой, куда аккуратно упаковал остатки армейских и страховых выплат, он запер квартиру на два оборота и спустился во двор.

Впереди маячил аэропорт, а за ним – Сочи и игорная зона "Красная Поляна". Выбор маршрута был прагматичным до цинизма. В Москве с его скромной человеческой батарейкой делать было особо нечего, а вот превратить остатки подъемных в действительно солидный капитал там, ну, или относительно солидный, смотря как посмотреть, особенно в его нынешнем положении, где крутятся чужие миллионы, казалось самой разумной идеей. Именно поэтому Аполлон всю дорогу до Шереметьево дергал себя за мысленный поводок и категорически запрещал себе даже трогать внутренний тумблер вероятностей. Вокруг то и дело возникали соблазны: то подкатывающее такси чуть не срезало обочину, то на досмотре перед чистой зоной образовалась душная заторная очередь из опаздывающих пассажиров с огромными баулами. Водитель такси, пожилой дядька с усами, всю дорогу бубнил про утренние пробки и неработающие навигаторы, а Аполлон просто сидел на заднем сиденье, упершись лбом в холодное стекло, и терпел. Нарушить равновесие ради лишних пяти минут поездки или быстрой проверки документов было бы непростительной глупостью. Неизвестно, как аукнется вечерняя игра, если израсходовать лимит на какую-нибудь бытовую чепуху вроде зеленого светофора. Ресурс организма оставался куцым, и каждую каплю следовало беречь для казино.

В терминале вкусно пахло свежей выпечкой, дорогим кофе и тем особым предвкушением дороги, которое всегда висит в больших аэропортах. Народу на сочинский рейс набилось прилично. Тут были и шумные компании в ярких спортивных костюмах, уже успевшие принять по первой кружке пива в аэропортовом баре, и чинные семейные пары с кучей детей, и сухие деловые дядьки с маленькими кожаными чемоданами. Аполлон забился в кресло у самого окна посадочного гейта, надвинул кепку пониже и просто слушал. В ушах приятно рокотал далекий гул взлетающих самолетов, за стеклом суетились желтые заправщики и багажные кары, а в воздухе пахло озоном от работающих кондиционеров.

Когда объявили посадку, он спокойно встал в хвост очереди. На борту Абу-Даби или Сочи – разницы для него не было никакой, главное, чтобы кресло оказалось у окна. В салоне "Аэробуса" было свежо и пахло стерильным пластиком. Аполлон устроился на своем месте, пристегнул ремень и почти сразу закрыл глаза, игнорируя традиционный суетливый шум расселяющихся по полкам пассажиров. Соседом по креслу оказался пухлый мужчина в мятом льняном пиджаке, который немедленно достал из пакета планшет и начал вдохновенно изучать какие-то биржевые графики, отдуваясь и пахнув мятной жвачкой.

Самолет плавно отделился от телетрапа, гулко проревел двигателями на рулежке и через пару минут уже набрал разгон, мягко оторвавшись от дождливой московской земли. Когда лайнер пробил плотный слой осенних туч и выскочил в ослепительное, залитое солнцем небесное пространство, Аполлон впервые за день позволил себе легкую ухмылку под маской. Под крылом простиралось белоснежное ватное одеяло, а впереди ждали горы, морской воздух и зеленые суконные столы с рулеткой.

Перелет прошел без происшествий. Самолет пару раз слегка тряхнуло над Кавказским хребтом, отчего сосед в льняном пиджаке испуганно схватился за подлокотники и уставился в иллюминатор, но Аполлон даже не повел бровью. После раскаленной брони танка обычная воздушная турбулентность воспринималась как легкое покачивание в детской люльке.

Адлер встретил его оглушительным, влажным теплом и густым запахом субтропиков. После сухого московского дня этот воздух казался почти липким, напитанным солью, кипарисами и вечерней гарью от шашлычных. Аполлон расстегнул пиджак, освобождая грудь, и вызвал такси прямо до Эсто-Садока.

Серпантин Красной Поляны вился среди темных гор, подсвеченный яркими фонарями и редкими огнями попутных машин. Чем ближе они подъезжали к игорной зоне, тем ядренее становился контраст с его прежней жизнью. Здесь не было места больничной тоске или скромным метрам на окраине столицы. Вокруг высились монументальные фасады пятизвездочных отелей, сияли неоновые вывески, а у входов на идеально вымытых площадках парковались глянцевые машины стоимостью с хорошую многоэтажку.

Такси остановилось у подножия массивной лестницы, ведущей к главным дверям казино. Здание выглядело так, будто его перенесли сюда прямиком из Лас-Вегаса или Лазурного Берега: гигантские колонны, море золотистого света, зеркальные стекла и швейцары в безупречных ливреях, ловко распахнувшие двери перед очередным гостем.

Аполлон вышел из машины, поправил пиджак и высокий воротник водолазки, тщательно проверив, чтобы рубец на челюсти был надежно скрыт от чужих глаз, и ступил на мягкую ковровую дорожку. В груди сладко и опасно потягивало. Внутренний механизм, до сих пор спавший и экономивший ресурсы, едва заметно встрепенулся, чувствуя близость своей настоящей работы. Вечер только начинался, и Аполлон намеревался выжать из него максимум.

Раззолоченный холл казино затягивал внутрь мягким, еле слышным шелестом: шуршали покроенные по индивидуальным лекалам платья, поскрипывали подошвы дорогих туфель о зеркальный мрамор, тихо звенели бокалы с игристым на подносах вышколенных официантов. Воздух здесь был особый, химически очищенный, прокачанный кондиционерами с добавлением ненавязчивой парфюмерной отдушки, за которой едва угадывался густой, сладковатый запах дорогого табака и большого азарта. Подойдя к стойке регистрации, он выложил паспорт. Девушка с безупречной укладкой и белоснежной улыбкой быстро занесла его данные в базу, выдала пластиковую карту и скользнула по его воротнику вежливым, профессионально-нейтральным взглядом. Никаких вопросов, никакие рубцы никого здесь не волновали, пока у клиента имелись деньги на фишки. Хотя, конечно среднее, скажем так, качество одежды было отмечено.

Мысли о поиске отеля или хотя бы скромного номера в местной гостинице Аполлон одним жестом выбросил из головы сразу, едва шагнул через контрольные рамки. Вечер только набирал обороты, до полуночи оставалось еще полно времени, а в кармане и на карте суммарно оставалось от силы тысяч сто восемьдесят. Сказать прямо – сумма для заведения подобного масштаба смехотворная, с такими деньгами тут сильно не разгуляешься и на широкую ногу жить не начнешь. Платить из этих крох десятку-другую за несколько часов в номере было бы беспросветной глупостью. План вырисовывался простой, как трехлинейка: сначала игра, подъем капитала, а уж потом нормальный отдых, если, конечно, его странный внутренний дар не решит сбоить в самый ответственный момент.

Пройдя в основной игровой зал, он остановился на краю ковровой дорожки, оглядываясь и привыкая к местному ритму. Пространство дробилось на зоны: в одной мерно гудели и переливались аляповатыми огнями игровые автоматы, зазывая размякших туристов, в другой сидели серьезные дядьки за столами для покера и блэкджека, а чуть отдаленнее возвышались деревянные чаши рулеток. Вокруг суетился самый разнообразный народ. Возле автоматов толпились мужики в мятых поло и дамы в летних сарафанах, с азартом давившие на светящиеся кнопки, пока за зеленым сукном рулетки собирались люди совсем иного пошиба - в строгих пиджаках, с тяжелыми золотыми перстнями и полным отсутствием эмоций на ухоженных лицах. А ведь это был даже не VIP-зал

Аполлон выбрал стол с рулеткой, где шла вполне живая, но без лишнего надрыва игра. За столом распоряжался молоденький крупье с идеальной осанкой, который с легким щелчком запускал слоновую кость по канавке и напевно произносил привычные заклинания. Он подошел к кассе, выгреб из закромов банкноты и обменял первые тридцать тысяч рублей на аккуратную стопку цветных пластиковых кругляшей. Фишки приятно холодили ладонь, ощущаясь тяжелыми, гладкими и удивительно весомыми.

Вот теперь настало время аккуратно залезть внутрь собственного тела и проведать тот самый механизм вероятностей, ради которого он проделал этот путь. Аполлон привалился локтями к мягкому борту стола, сделал ровный вдох сквозь воротник водолазки и прикрыл глаза на долю секунды. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, заворочалась уже знакомая, свинцовая тяжесть. Чуткая человеческая батарейка мигом отозвалась легким ускорением пульса и сухим привкусом железа под языком. Нагрузка пошла сразу, но пока оставалась в пределах нормы, не выжигая нервную систему дотла.

Размазывать процесс на полвечера и мелочиться Аполлон категорически не собирался. Его человеческая батарейка – ресурс слишком капризный и ограниченный, чтобы тратить его на долгую возню с мелким рублем. По его расчетам, ресурса организма хватит максимум на три-четыре нормальных подкрутки реала, а дальше начнется выжигание мозгов. Смысла размениваться на пустяки не было никакого.

Не раздумывая ни секунды, Аполлон подвинул всю свою стопку в тридцать тысяч на черное. Сосед по столу, упитанный дядька в расстегнутой сорочке, удивленно крякнул и посмотрел на него как на сумасшедшего. Крупье же даже веком не повел – в этих стенах видывали и не такие фокусы.

Ограничения стола Аполлон заметил сразу, едва бросил взгляд на никелированную табличку рядом с колесом рулетки. В общем зале никто не позволил бы игроку бесконечно удваивать ставки на равных шансах: лимит на красное и черное упирался в скромные пятьдесят тысяч рублей, а максимальная ставка на один конкретный номер и вовсе не превышала пяти тысяч. Прыгать по столам или пробиваться в ВИП-зону с его текущим балансом было бессмысленно. Системный дар требовал максимальной отдачи при минимальном числе попыток, а значит, действовать приходилось гибче, подстраиваясь под правила заведения.

Вся нагрузка от работы с вероятностями концентрировалась исключительно в голове. Никаких дрожащих рук или колотящегося сердца - только в глубине черепа нарастало тяжелое, сухое давление, будто мозг пытался прокрутить миллион гигабайт данных за долю секунды.

Идея ставить на конкретные числа отпала сама собой, едва Аполлон взглянул на сукно. Его способность умела подталкивать крупные, грубые вероятности – сдвинуть баланс к целому сектору, выбрать черный цвет вместо красного, заставить шарик проскочить мимо крайней ячейки. Попытка же выкрутить вероятность до попадания в конкретное число требовала такой ювелирной точности и такой мощности, от которой его человеческий мозг просто спекся бы на месте, превратившись в бесполезную кашу. Рисковать головой ради красивого жесткого фокуса он не собирался.

Действовать приходилось в рамках доступного – играя строго на равных шансах, где риск для мозгов оставался приемлемым, а лимиты стола позволяли забрать свое.

Второй шаг уперся в лимит стола. Поставить все шестьдесят тысяч на один цвет правила не позволяли. Аполлон подвинул максимально допустимый полтинник на черное, а оставшуюся десятку просто отложил в сторону. В голове отозвалось резким, сухим звоном, а за глазами тупо заломило, словно нейронные цепи раскалились от нагрузки. Шарик замедлился и замер на черной двойке. Выигрыш прибавил еще пятьдесят тысяч, и общая сумма поднялась до ста десяти тысяч рублей.

На третий ход Аполлон пошел уже на пресыщении. Мозговой ресурс выгорал быстро: в черепе закипала тяжелая боль, мысли начинали слегка путаться. Он снова выставил максимально возможные пятьдесят тысяч на красное.

Сосредоточиться удалось с трудом. В глубине мозга застучали тяжелые молоты, за правым глазом вспыхнула острая боль. Аполлон мысленно давил на вероятность, переламывая исход в нужную сторону. Шарик простучал по ячейкам и со щелчком упал на красную тридцать три. Банк пополнился еще на пятьдесят тысяч. Так он удвоил свой нынешний капитал.

Четвертый, завершающий подход был пределом. Черепную коробку ломило так, будто ее сжимали в тисках. Сделать больше четырех подкруток за вечер его человеческая батарейка просто не позволяла - дальше началось бы физическое разрушение мозговых тканей. Аполлон в последний раз передвинул полтинник на черное.

Последний мысленный импульс заставил его на секунду потерять четкость картинки перед глазами – в затылке словно лопнула перетянутая резинка. Но шарик, сделав контрольный круг, послушно упал на черную тридцать один.

В итоге из начальных тридцати тысяч за четыре коротких захода он сделал двести десять тысяч рублей чистого выигрыша, подняв общий капитал почти до трехсот пятидесяти тысяч. Не сказочные миллионы, но вполне солидная сумма, чтобы спокойно жить, снимать нормальное жилье и не дрожать над каждой копейкой.

Аполлон сгреб фишки, чувствуя, как голова гудит, точно раскаленный трансформатор. С него на сегодня хватило. Он отправился к кассе и приложил карту к терминалу - таскать с собой набитые бумажками карманы, как какой-нибудь рыночный торговец из девяностых, казалось дикостью. Кассир отщелкала клавиши, телефон во внутреннем кармане пиджака коротко вибрировал, подтверждая зачисление выигрыша на счет.

Забрав карту, Аполлон выскочил на прохладную террасу казино, чтобы дать закипающим мозгам хоть немного остыть на свежем ночном воздухе. Но и там лучше не стало. Ночная влажность субтропиков только добавила ощущения, будто голову зажали в тяжелые тиски и медленно проворачивают винт. В затылке тупо, ритмично молотило, а за правым глазом пульсировала острая, сухая боль – верный знак того, что вероятностный ресурс выжрал нервную систему почти досуха.

И тут до Аполлона с запоздалой отчетливостью дошло, какую глупость он совершил. Погнался за коэффициентами, рассчитывал шаги, вымерял лимиты стола, а про элементарную бытовую аптечку даже не вспомнил. Ни одной пластинки самого захудалого анальгина, ни банального цитрамона во внутренних карманах пиджака не водилось. В госпитале все выдавали по расписанию строгие сестры, а в Москве он успел купить только шмотки да закинуть вещи в несессер, совсем забыв, что его человеческая батарейка после таких фокусов требовала гуманного обращения и хорошей дозы обезболивающего.

Таскать в закипающих мозгах эту адскую канонаду до самого утра казалось сомнительным удовольствием. Ситуация отдавала легким идиотизмом: в кармане под триста пятьдесят тысяч на банковской карте, а он стоит на шикарной террасе казино, щурится от ярких огней и мечтает не о дорогом коньяке, а о банальной пачке ибупрофена.

Аполлон спустился по массивной лестнице к стоянке такси, достал смартфон и первым делом вбил в поиск карту круглосуточных аптек в районе Эсто-Садока. Переплачивать таксистам или искать круглосуточную точку на ощупь в чужом поселке сил уже не оставалось. Определив ближайший дежурный фармацевтический киоск неподалеку от центральной улицы, он сел на заднее сиденье подошедшего такси, назвал адрес и с наслаждением откинулся на подголовник, зажмурившись от слепящего света уличных фонарей. На сегодня лимит геройства был вычерпан полностью – сначала таблетка, потом нормальная мягкая кровать, и пусть весь мир с его вероятностями подождет хотя бы до обеда.

Глава 4

Сначала Аполлон решил, что снова находится в больнице. Не в той, где лежал после танка, и не в московской, куда потом попал на лечение. Просто больница. Какая-то. Он стоял посреди длинного коридора, совершенно пустого, с белыми стенами и слишком ярким потолочным светом. Дверей было много, но ни одной таблички. Ни окон, ни людей, ни даже привычного больничного запаха.

Сначала посмотрел на свои руки. Вроде обычные. Обе. Он даже согнул пальцы, проверяя ощущения. Всё нормально.

– Ну и что это ещё за хрень?

Голос прозвучал впереди. Аполлон поднял голову. Там, в конце коридора стоял человек. На первый взгляд совершенно обычный. Рост чуть выше среднего, худощавый, лет сорока, может немного больше. Волосы короткие, тёмные, лицо ничем особенно не примечательное.

Только одежда была странная. Не настолько странная, чтобы сразу решить, что перед ним инопланетянин или кто-то ещё. Просто... непривычная. Что-то среднее между длинным плотным пальто и одеждой, которую Пшик видел на каких-то исторических реконструкциях. Высокий воротник, никаких видимых застёжек, слишком гладкая ткань.

Может, человек просто псих. Мало ли. Аполлон сделал шаг к нему.

– Вы кто?

Мужчина посмотрел на него так, будто вопрос был идиотским. Потом тяжело вздохнул.

– Я?!

– Ну не я же, – хмыкнул Пшик.

– Вот именно. Не ты.

Мужчина несколько секунд молча смотрел на него. Потом вдруг вскинул руки.

– Какого рожна тебе вообще от меня надо?!

Аполлон замер.

– Мне?

– Тебе, тебе!

– Я вас первый раз вижу.

– Да мне плевать, первый или не первый! Ты сюда пришёл, вот и рассказывай!

– Куда сюда?

– А вот это уже особенно хорошо.

Мужчина зажмурился и потёр лицо ладонью.

– Совсем всё плохо…

– Послушайте, – начал Аполлон, – я, конечно, не знаю, что у вас тут за…

– Не знаешь?!

Мужчина резко посмотрел на него.

– Конечно, не знаю, — раздражённо ответил Аполлон. – Поэтому и спрашиваю.

– Идиот.

– Что?

– Идиот ты.

Аполлон почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение.

– Мужик, если это какой-то ваш местный сонный клуб, то я вообще не понимаю, зачем вы меня сюда притащили.

– Я тебя не тащил.

– Тогда кто?

– Ты сам.

– Прекрасно.

Аполлон оглядел коридор.

– Значит, сам пришёл. Отлично. Тогда сейчас сам и уйду.

Он развернулся. Сделал шаг. Ничего не произошло. Он сделал второй. Коридор почему-то стал длиннее. В итоге остановился. Повернулся обратно. Мужчина всё ещё стоял на том же месте.

– Это сон? – спросил Аполлон.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что да.

– Тогда какого чёрта ты пытаешься здесь ходить как в магазине?

– А что мне ещё делать?

Мужчина посмотрел на него с выражением человека, который окончательно убедился в собственной правоте.

– Вот поэтому ты и сдохнешь.

Аполлон нахмурился.

– Что?

– Ты что глухой? Сдохнешь, говрю.

– Очень содержательно.

– Причём скоро.

– Спасибо за прогноз.

– Это не прогноз, а констатация факта.

Мужчина сделал несколько шагов навстречу. Теперь Аполлон заметил ещё одну странность. Он шёл совершенно бесшумно. Никакого звука шагов. Хотя пол был чем-то вроде гладкого камня.

– Ты вообще понимаешь, что делаешь? – спросил мужчина.

– Обычно понимаю.

– Нет. Не понимаешь.

– Тогда просветите.

– Ты полез в способность, даже не подготовив хоть как-то своё тело.

Аполлон молча посмотрел на него.

– В какую способность?

Мужчина остановился. Несколько секунд смотрел на него.

Потом очень медленно произнёс:

– Вот сейчас ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Ты же ею пользуешься.

– Чем?

– Способностью.

– Какой?

Мужчина закрыл глаза.

– Господи… Вот откуда такие дураки берутся…

Он запрокинул голову и несколько секунд смотрел куда-то в потолок.

– Мне, значит, нельзя было просто умереть спокойно. Нет. Обязательно найдётся какой-то тупой...

– Эй.

– …какой-то тупой землянин, который умудрится даже после всего этого полезть туда, куда его никто не просил.

– Подожди.

Аполлон поднял ладонь.

– Давай по порядку.

– Какому ещё порядку?

– Ты сейчас говоришь так, будто я что-то сделал. Но реально вообще понятия не имею, о чём ты.

– Именно это сейчас и вижу.

Мужчина подошёл ещё ближе.

– Ты хоть знаешь, что у тебя сейчас происходит с мозгом?

– После того как я узнал, что разговариваю во сне с неизвестным мужиком в странной одежде? Не особенно.

– Я не про сон.

– А про что?

– Про тело.

Аполлон невольно напрягся.

– Что с ним?

Мужчина ткнул пальцем ему в грудь.

– Вот это.

– Что?

– Лёгкие.

Аполлон нахмурился.

– Нормальные у меня лёгкие.

– Нет.

– Мне врачи говорили…

– Врачи! Может если только для инвалида…

Мужчина расхохотался. Не весело. Скорее истерично.

– Конечно. Врачи. Что они тебе скажут? Они даже не знают, что именно у тебя внутри происходит.

– А ты знаешь?

– Знаю.

– Откуда?

– Потому что огонь не только кожу повредил. Там у тебя такая каша…

Последняя фраза прозвучала настолько спокойно, что Аполлон даже не сразу понял смысл.

– Что?

– Ничего.

– Нет, подожди. Ты только что сказал...

– Я сказал, что всё испорчено.

– Что именно?

– Уже ничего.

Мужчина отвернулся. Аполлон смотрел ему в спину.

– Ты можешь нормально объяснить?

– Могу.

– Тогда объясни.

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что мне надо было умереть.

Аполлон помолчал.

– Что?

– Умереть. Спокойно. Один раз. Без всей этой ерунды.

– Ты вообще кто?

– Неважно.

– Для меня, вообще-то, важно.

– Для тебя всё важно.

Мужчина резко обернулся.

– Ты вообще хоть раз умеешь остановиться?

Аполлон хотел ответить, но мужчина не дал.

– Нет. Конечно, не умеешь. Ты увидел, что можешь кое-что делать, и полез проверять. Сначала мелочь. Потом ещё. Потом ещё. Потом решил, что, если вероятность достаточно маленькая, её можно просто продавить.

Аполлон медленно нахмурился. Перед глазами на секунду вспыхнуло красное поле рулетки. Чёрное. Красное. Шарик. Деньги. Головная боль. Он моргнул. Коридор снова был перед глазами.

– Откуда ты знаешь про рулетку?

Мужчина ничего не ответил.

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что знаю всё, что знаешь ты.

– Что?

– А вот это уже тебе объяснять бесполезно.

– Попробуй.

– Не получится.

– Почему?

– Потому что ты сейчас спишь.

Аполлон усмехнулся.

– Это я уже понял.

– Нет, не понял.

Мужчина подошёл совсем близко. Теперь между ними оставалось меньше метра.

– Ты спишь, – повторил он. – А значит, не контролируешь себя.

– И что?

– И то, что ты сейчас делаешь, ты не контролируешь тоже.

Аполлон почувствовал странное давление в голове. Сначала совсем слабое. Где-то глубоко за правым глазом. Он машинально потёр висок.

– Опять...

– Вот.

Мужчина посмотрел на него с раздражением.

– Именно об этом и говорю.

– О чём? – растерянно спросил Апполон

– Ты уже начал.

– Что начал?

– Пользоваться.

Аполлон замер.

– Чем?

Мужчина устало выдохнул.

– Ладно. Видимо, иначе ты всё равно не поймёшь.

Он поднял руку. И щёлкнул пальцами. В коридоре что-то изменилось. Ничего конкретного. Просто лампа над ними на мгновение погасла. Потом снова загорелась.

– Видел?

– Что? Опять Апполон откровенно тупил

– Ничего.

– Тогда зачем ты это сделал?

– Потому что не сделал.

Аполлон нахмурился.

– Ты сейчас издеваешься?

– Немного.

– Очень смешно.

– А ты попробуй.

– Что?

– Сделай так, чтобы лампа погасла.

Аполлон посмотрел вверх.

– Зачем?

– Просто сделай.

Он пожал плечами.

– Хорошо.

Ничего. Лампа продолжала светить.

– Ну?

– Не получается.

– Получается.

– Нет.

– Ты просто не понимаешь, что именно делаешь.

– Тогда скажи.

Мужчина снова закрыл глаза.

– Господи, ну почему именно ты…

Он вздохнул.

– Не заставляй лампу гаснуть.

– А что тогда?

– Сделай так, чтобы вероятность того, что она сейчас погаснет, стала выше.

Аполлон посмотрел на лампу. Внутри возникло знакомое ощущение. То самое, которое он чувствовал в казино. Не мысль. Не образ. Скорее понимание. Где-то за пределами обычного восприятия существовало огромное количество возможных вариантов. И среди них был один, в котором лампа перегорала. Он просто должен был…

Аполлон почувствовал, как в голове что-то дёрнулось. Лампа погасла.

Одновременно с этим его пронзила боль. Он схватился за голову.

– Чёрт!

Колени подломились. Мужчина успел подхватить его за плечо.

– Вот идиот!

– Отпусти…

– Сам встанешь?

– Да.

– Тогда вставай.

Аполлон с трудом поднялся. Боль была уже не за глазом. Она расползалась по всей правой половине головы, отдавая в шею.

– Почему так больно?

– Потому что ты используешь то, чего твоё тело не должно уметь использовать.

– Какую способность?

– Вероятность.

Аполлон поднял на него взгляд.

– Что?

– Ты изменяешь вероятности.

Несколько секунд они молчали.

– Я могу...

– Да.

– И ты...

– Нет.

– Почему?

Мужчина посмотрел на него с усталостью.

– Потому что мне уже не нужно.

– Что это значит?

– Это значит, что ты всё-таки ничего не понимаешь.

Он отошёл к стене и прислонился к ней спиной.

– Слушай внимательно. Я не знаю, сколько у тебя времени.

– На что?

– На то, чтобы научиться пользоваться этим нормально.

– А если не научусь?

Мужчина посмотрел ему прямо в глаза.

– Тогда однажды проснёшься мёртвым. Вернее, вообще уже не проснёшься.

Аполлон попытался усмехнуться. Не получилось.

– Очень смешно.

– Я не шучу.

– Откуда тебе знать?

– Потому что уже это проходил. Не совсем то, но похоже.

– Ты тоже…

– Почти.

Аполлон несколько секунд молча смотрел на него.

– Это как?

– Почти так же, как у тебя. Только я хотя бы понимал, чем пользуюсь.

– А я, значит, не понимаю?

– Ты даже не знаешь, что пользуешься этим.

– Я только что погасил лампу.

– Во сне.

– И что?

– Ничего. Именно поэтому ты решил, что это просто сон.

Аполлон посмотрел вверх. Лампа действительно не горела. Более того, теперь он вдруг заметил, что потолок вообще исчез. Вместо него над коридором раскинулось совершенно обычное ночное небо, тёмное, безоблачное, с редкими звёздами. Аполлон моргнул – потолок вернулся.

Он посмотрел на мужчину.

– Это ты сделал?

– Нет.

– Тогда кто?

– Ты.

– Я? – с искренним недоумением спросил Апполон

– Ты здесь можешь сделать практически всё, что способен представить.

– Практически?

– Не увлекайся формулировками. Ты человек.

– Судя по всему, не очень удачный.

– Обычный. Просто пока ещё не понимаешь границ.

Аполлон оглядел коридор. Теперь тот казался каким-то нелепым. Белые стены, гладкий пол, равномерный свет, никаких дверей, и посреди всего этого человек в одежде, которую вполне можно было принять за дорогой сценический костюм.

Он подумал о море. Коридор исчез. Под ногами оказался мелкий мокрый песок. В лицо ударил солёный ветер, где-то справа тяжело перекатывались волны, а в воздухе стоял запах водорослей и сырого дерева. Небо стало серым, низким, почти таким же, каким оно бывает осенью на Балтике. Аполлон посмотрел под ноги.

– Неплохо.

– Для первого раза сойдёт. – Проговорил незнакомец

– А ты давно этим занимаешься?

Мужчина посмотрел на него.

– Достаточно.

– То есть во сне тоже можно…

– Здесь можно всё, что угодно.

Аполлон поднял руку и щёлкнул пальцами. На ладони появился металлический жетон. Он покрутил его между пальцами.

– Даже это?

– Даже это. – Подтвердил незнакомец.

– Забавно.

– Пока забавно.

Аполлон убрал жетон в карман.

– Хорошо. Тогда объясни мне одну вещь. Если я здесь могу делать что хочу, почему ты вообще выглядишь так, будто сейчас меня прибьёшь?

– Потому что я пытаюсь спокойно умереть, а ты пришёл и начал меня тормошить.

– Я?

– Ты.

– Я тебя вообще не знаю.

– Это не мешает тебе мешать.

– Каким образом?

– Ты используешь то, чего не понимаешь.

Мужчина присел на корточки и провёл пальцами по мокрому песку. Между ними осталась тонкая борозда, которую тут же заполнила вода.

– Представь, что у тебя есть автомобиль. Очень мощный. Такой, что ты даже педаль в пол нажать боишься. И вместо того, чтобы сначала проверить тормоза, масло, охлаждение и хотя бы понять, где у него двигатель, ты садишься за руль и едешь на полной скорости.

– Сравнение так себе.

– Почему?

– В автомобиле я хотя бы понимаю, где двигатель.

– Вот именно. А здесь ты даже не понимаешь, где у тебя двигатель.

Аполлон посмотрел на него внимательнее.

– Что с ним не так?

– С чем?

– С телом.

– Всё не так.

– Очень полезно.

– Я не врач.

– Заметно.

Мужчина фыркнул.

– Основные сосуды, которые питают мозг.

– Что с ними?

– Ничего хорошего.

– Можно исправить?

– Можно попробовать.

– А почему "попробовать"?

– Потому что ты не знаешь, что делаешь.

– Ты же знаешь.

– Знаю.

– Тогда объясни.

– Не получится.

– Почему?

– Потому что объяснить тебе можно принцип. А сделать руками за тебя я не могу.

Аполлон помолчал.

– Ну, принцип.

Мужчина вздохнул.

– Ты можешь заставить вероятность нужного тебе состояния стать выше. Но чем сложнее изменение, тем больше усилий требуется. Не пытайся сразу получить идеальный результат. Это человеческое тело. Оно не рассчитано на то, что ты собираешься с ним делать.

– Что конкретно?

– Сосуды. Сначала крупные. Те, которые снабжают мозг. Потом капилляры. Не надо превращать их в стальные трубы, просто убери самые слабые места. Сделай так, чтобы они лучше держали давление, чтобы меньше риск был получить разрыв.

Аполлон нахмурился.

– А если я не знаю, где они находятся?

– Знаешь.

– Я не анатом.

– Знаешь.

– Я видел лишь картинки.

– Этого достаточно.

– Ты сейчас серьёзно?

– Вполне. Тебе не нужно становиться хирургом. Ты не режешь тело скальпелем. Ты выбираешь результат.

Аполлон задумался.

– То есть мне надо представить…

– Не результат.

– А что?

– Вероятность результата.

– Разница какая?

– Огромная.

Мужчина поднялся.

– Если ты представляешь "у меня должны быть здоровые сосуды", мозг начинает искать способ сделать это. А способов слишком много. Часть из них тебе вообще не понравится.

– Например?

– Например, организм может решить, что самый простой путь - избавиться от того, что ему мешает.

Аполлон медленно кивнул.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно.

– Ну, я понял, что надо быть осторожнее.

– Уже прогресс.

Ветер стал сильнее. Где-то далеко над морем прокатился глухой гром. Аполлон посмотрел на горизонт.

– А лёгкие?

– Что лёгкие?

– Ты говорил, что тело ограничено. Если улучшить лёгкие?

– Можно.

– Насколько?

– В человеческих пределах.

– А если сделать лучше обычных?

– Можно сделать лучше обычных.

– Сильно?

– Нет.

– Почему?

Мужчина посмотрел на него с лёгким раздражением.

– Потому что ты человек.

– Это я уже понял.

– Похоже, нет.

Он присел на перевёрнутую лодку, стоявшую неподалёку.

– У тебя после ожогов лёгкие пострадали. Сильно. Если хочешь использовать способность дольше, это надо исправить. Чем хуже ткани получают кислород, тем быстрее ты упираешься в предел. Мозгу кислород нужен постоянно. Ты можешь иметь хоть бесконечный запас возможностей, но если орган, который этим всем управляет, начинает задыхаться, толку не будет.

Аполлон невольно провёл ладонью по груди. Он хорошо помнил боль после пожара. Память о ней сидела глубже, чем хотелось бы. Горло, наполненное горячим дымом, невозможность нормально вдохнуть, ощущение, будто каждый вдох проходит через наждак.

– А сердце?

– Тоже.

– Печень?

– Зачем?

– Не знаю.

– Вот именно. Не лезь куда попало. Организм - не конструктор. Нельзя просто улучшать всё подряд.

– А что можно?

– То, что ограничивает тебя непосредственно.

– Мозг?

– В первую очередь.

Аполлон замолчал.

– Его тоже можно улучшить?

Мужчина некоторое время смотрел на него.

– Немного.

– Насколько?

– Настолько, насколько позволит тело.

– Опять это.

– Потому что это главное.

Он поднялся и стряхнул с брюк песок.

– Запомни одну вещь. Ты сейчас думаешь о способности как о большом баке с топливом. Будто у тебя есть запас, который можно просто расходовать. Это не так.

– А как?

– Я не знаю, как объяснить на твоём языке.

– Попробуй.

Мужчина задумался.

– Представь, что у тебя есть двигатель, которому можно дать любую мощность. Но двигатель собран из картона.

– Прекрасно.

– Вот именно. Чем больше ты просишь, тем быстрее он разваливается.

– И что с этим делать?

– Усилить двигатель.

– То есть мозг.

– Мозг, сосуды, лёгкие, сердце. Всё, что обеспечивает работу мозга. Но не надо пытаться сделать из себя сверхчеловека. Ты им всё равно не станешь.

– Обидно.

– Зато честно.

Аполлон усмехнулся.

– А если сделать тело просто очень хорошим?

– Это уже разумнее.

– Насколько хорошим?

– Максимально хорошим в пределах того, что оно вообще способно выдержать.

– То есть спортсмен?

– Скорее здоровый человек с хорошей физиологией. Не надо пытаться сделать из себя олимпийского чемпиона, бессмертного или ещё какую-нибудь глупость.

– Ясно.

– Нет, не ясно.

– Почему?

– Потому что ты уже думаешь, как это сделать.

Аполлон ничего не ответил. Мужчина посмотрел на него и покачал головой.

– Вот поэтому ты и дурак.

– Мы знакомы пять минут, а ты уже поставил диагноз.

– Мне хватило трёх.

Аполлон хмыкнул.

– Ладно. Допустим, я хочу подправить сосуды. Как?

– Не знаю.

– Ты же только что сказал…

– Я сказал, что принцип знаю. А последовательность действий тебе придётся искать самому.

– Очень полезный совет.

– Другого нет.

– А лёгкие?

– То же самое.

– Сердце?

– То же самое.

– Мозг?

– Особенно мозг.

Аполлон посмотрел на него.

– Тогда что именно ты мне посоветовал?

– Сначала не убиться.

– Спасибо.

– Потом научиться контролировать способность.

– Во сне?

– Нет.

Мужчина ткнул пальцем ему в лоб.

– Здесь.

– Я пока не умею.

– Поэтому и говорю: сначала научись.

Аполлон помолчал.

– А как?

– Практикой.

– Где?

– В реальности.

– Почему?

– Потому что это всего лишь сон

Он обвёл рукой пляж.

– Ты можешь захотеть гору и получить гору. Можешь захотеть море – получишь море. Можешь представить себе идеальное сердце, и оно появится. Но это ничего тебе не даст.

– Почему?

– Потому что утром проснёшься с тем же самым телом.

Аполлон посмотрел на свои руки.

– Значит, здесь я не могу ничего изменить по-настоящему?

– По-настоящему – нет.

– Тогда зачем ты вообще меня сюда привёл?

Мужчина недовольно поморщился.

– Я тебя не приводил.

– Хорошо. Тогда зачем я тебя встретил?

– Потому что ты сам меня нашёл.

– Где?

– Здесь.

– Это не ответ.

– Другого нет. Портому что просто не знаю, где это здесь.

Аполлон задумался.

– А если я сейчас захочу, чтобы ты исчез?

Мужчина пожал плечами.

– Исчезну.

– Правда?

– Попробуй.

Аполлон посмотрел на него. Ему вдруг стало неловко. Всё происходящее было настолько странным, что мозг никак не хотел воспринимать происходящее всерьёз. Он стоял на берегу моря рядом с незнакомым человеком, который разговаривал так, будто они были знакомы много лет, а потом спокойно предлагал проверить, можно ли его стереть из сна.

– Исчезни.

Мужчина исчез. Просто перестал стоять перед ним. Аполлон несколько секунд смотрел на пустое место.

– Чёрт.

– Что?

Голос раздался сзади. Аполлон резко обернулся. Мужчина сидел на песке метрах в пяти от него.

– Какого…

– Что?

– Ты же исчез.

– Ты же сам попросил исчезнуть. Я исчез.

– А потом вернулся.

– Ты подумал, что хочешь меня обратно.

Аполлон замолчал.

– Значит, я сам управляю этим?

– Конечно. Это же твой сон, не мой.

– Даже тобой?

Мужчина усмехнулся.

– Особенно мной.

– Почему?

– Потому что меня здесь вообще нет.

Аполлон почувствовал странное раздражение.

– Тогда кто ты?

– Это уже неважно.

– Для меня важно.

– Нет. Пока нет.

– Почему?

– Потому что ты сейчас пытаешься решить не ту задачу.

– А какую надо?

– Ту, из-за которой ты сюда пришёл.

Аполлон нахмурился.

– Я никуда не собирался.

– Именно.

Мужчина встал.

– Ты заснул и принёс сюда то, о чём думал перед этим.

Аполлон вспомнил казино. Деньги. Рулетку. Головную боль. Потом - ещё что-то. Неясное. Как будто за мыслями о рулетке находилось другое ощущение. Более глубокое. Он попытался его поймать. В висках снова возникло давление. Мужчина сразу изменился в лице.

– Не надо.

– Что?

– Не трогай.

– Почему?

– Потому что ты сейчас опять полезешь.

Аполлон уже почувствовал то самое состояние. Будто мир вокруг состоял не из вещей, а из вариантов. Можно было выбрать один. Не руками. Не словами. Просто захотеть, чтобы именно он оказался нужным.

– Я просто посмотрю.

– Не надо смотреть.

– Почему?

– Потому что ты ещё не умеешь останавливаться.

Аполлон всё равно потянулся к этому ощущению. Пляж дрогнул. Волны замерли. Ветер исчез. Даже звук собственного дыхания пропал. Мужчина резко выругался.

– Вот же идиот…

Аполлон попытался спросить, что происходит, но собственного голоса не услышал. Вместо моря перед ним возникло множество вариантов. Он увидел себя сидящим за рулём автомобиля. Себя лежащим на больничной койке. Себя стоящим в квартире. Себя здорового. Себя старого. Себя мёртвого.

Картинки вспыхивали одна за другой и тут же исчезали, как кадры, которые кто-то слишком быстро листал пальцем. Аполлон попытался остановить их. Получилось. Всё застыло.

Перед ним остался один образ. Он сам, сидящий на кухне в своей новой квартире. На столе лежала кружка. Из окна падал вечерний свет. Ничего особенного. Просто жизнь.

Аполлон смотрел на эту картину и почему-то чувствовал, что она важнее остальных. Он захотел, чтобы вероятность такого будущего стала выше. Совсем немного. Только чуть-чуть. Чтобы оно не исчезло.

В тот же момент мужчина оказался перед ним. Теперь он выглядел совсем иначе. На лице не было раздражения. Только усталость.

– Вот этого делать не надо.

– Почему?

– Потому что ты не понимаешь, что выбираешь.

– Я выбираю жизнь.

– Это слишком общее понятие.

– А что тогда?

– Ты не знаешь, какие варианты стоят за этой картинкой.

Аполлон посмотрел на квартиру.

– Мне всё равно.

– Вот именно. А возможности твои ограничены…

Он почувствовал новый удар боли. На этот раз не в голову, а где-то глубже. Будто внутри черепа резко дёрнули за натянутую проволоку. Аполлон согнулся.

– Всё…

– Отпусти.

– Не могу.

– Можешь.

– Не получается.

– Потому что ты пытаешься удержать слишком много.

Мужчина схватил его за плечи.

– Слушай меня. Сейчас отпусти всё.

– Я не…

– Отпусти! Дебил…

Аполлон попытался. Картинка исчезла. Вместе с ней исчезло море. Исчез мужчина. Исчезло всё. Осталась только боль.

Она стала такой сильной, что Аполлон уже не понимал, где находится. Казалось, череп изнутри раздувается, а за правым глазом кто-то медленно вкручивает раскалённый шуруп.

Он попытался открыть рот. Ничего не вышло. Где-то далеко мужчина что-то говорил. Слова расплывались.

– …не пытайся…

Потом ещё:

– …тело…

И последнее, что Аполлон услышал перед тем, как всё провалилось в темноту:

– …проснёшься – не пугайся. Это пройдёт. Не само, нет. Придётся постараться. Добавил ты себе сложностей в жизни. Только не вздумай снова…

Дальше он уже ничего не услышал.

Глава 5

Очнулся в кровати, в гостиничном номере и радости от этого не испытал ни разу. Почти сразу он понял, что с телом что-то не так. Половина лица словно онемела после анестезии у стоматолога: левая щека ощущалась чужой, уголок рта слушался с заметным опозданием, а когда он попытался пошевелить губами, движение получилось каким-то кривым и неполным. Следом обнаружилась левая ладонь. С внутренней стороны она почти ничего не чувствовала. Не то чтобы покалывала или затекла после неудобного сна – именно почти не чувствовала. Он провёл большим пальцем правой руки по левой ладони и ощутил прикосновение только где-то глубоко, словно между пальцем и кожей лежал тонкий слой резины.

С правой ногой дела обстояли не лучше. Она двигалась, но как-то через раз, будто связь между желанием поднять стопу и самой стопой проходила по очень плохому проводу. Колено сгибалось, ступня шевелилась, однако нормально поставить ногу на кровать не получалось. Несколько секунд смотрел на неё с выражением человека, которому только что предъявили счёт за чужой ужин.

Вот тебе бабушка и Юрьев день.

Получается, он очнулся частично парализованным. А что это значит?

Да хрен пойми, что это значит!

Инсульт? Последствия применения дара? Что-нибудь ещё, о чём он даже не подозревает? Вчера перед сном он чувствовал себя всего лишь уставшим. Голова после казино побаливала, за правым глазом снова сидело знакомое давление, но ничего необычного. Потом он лёг, заснул и… начался тот странный сон.

А во сне он ведь действительно пользовался даром. И не как обычно. Не пытался угадать результат. Не заставлял случайность слегка наклониться в нужную сторону. Во сне всё происходило легко. Слишком легко. Стоило ему захотеть – и происходило. Он менял вещи, расстояния, людей, саму обстановку. Даже разговаривал с человеком, которого никогда раньше не видел и которого вообще не мог знать. Уже этого одного хватало, чтобы признать сон ненормальным.

Если всё происходящее во сне действительно было связано с даром, то последствия могли начаться именно там. И ведь тот мужик предупреждал.

Закрыл глаза и медленно выдохнул. В памяти всплыли его раздражённый голос, недовольная физиономия и совершенно неуместное спокойствие человека, который рассказывает собеседнику о скорой смерти так, словно предупреждает, что в холодильнике закончилась колбаса.

"Однажды проснёшься мёртвым."

Очень полезная информация. Жаль, что инструкцию к ней забыли приложить.

Снова открыл глаза и посмотрел на потолок. Белая поверхность, небольшая точка светильника, едва заметная полоска тени возле вентиляционной решётки. Номер гостиницы выглядел совершенно обычно. За окном серело утро, где-то далеко проехала машина, в коридоре кто-то коротко хлопнул дверью. Никакого мистического сопровождения. Никаких голосов из ниоткуда. Просто гостиничный номер и тело, которое внезапно решило работать по сокращённому графику.

Разбираться самому сейчас было глупо. Если это инсульт, счёт действительно мог идти на минуты. Если последствия дара – тем более непонятно, что именно происходит и насколько быстро всё может ухудшиться. А если окажется, что он просто отлежал руку и ногу, то переживёт как-нибудь. Можно даже будет посмеяться. Потом. Когда убедится, что способен смеяться обеими половинами лица.

Потянулся к телефону на прикроватной тумбочке. Обычное движение оказалось неожиданно сложным. Левая рука почти не помогала, поэтому он подтянул её правой, свесил ноги с кровати и попытался подняться. Мир тут же слегка качнулся. В ушах на секунду возник тонкий писк, перед глазами поплыл сероватый туман. Он замер, пережидая приступ, а потом всё-таки сел.

Правая нога плохо держала вес. Пришлось опереться рукой о матрас и почти боком переставить ступню на пол. Ковролин оказался тёплым, мягким и каким-то неприятно цепким. Добрался до тумбочки, схватил телефон и едва не уронил его. Пальцы правой руки сработали нормально, но из-за общей неуклюжести аппарат выскользнул, стукнулся о край тумбочки и повис на проводе зарядки.

– Чёрт...

Голос прозвучал почти нормально, только левая половина рта слегка тянула слова. Он посмотрел на экран. Несколько секунд потребовалось, чтобы вспомнить номер стойки регистрации.

Нажал. Гудок. Ещё один.

– Доброе утро, гостиница...

– Мне нужна скорая, – перебил его. – Срочно.

На том конце сразу изменился тон.

– Что случилось?

– Похоже на паралич. Левая сторона лица, левая рука… и правая нога плохо двигается.

– Вы один?

– Да.

– Вы в сознании?

Даже на секунду растерялся.

– Ну… да.

Даже несколько растерялся от такого вопроса. А как иначе бы с ним тогда говорил.

– Речь понимаете?

– Прекрасно понимаю.

– Говорите нормально можете?

– Не знаю. Наверное.

Последнее слово вышло немного смазано. От этого скривился. Приятного в том было мало.

– Не вставайте, – быстро сказала девушка. – Мы вызываем скорую. Назовите номер номера.

Назвал.

– Дверь можете открыть?

Аполлон посмотрел на дверь.

Расстояние до неё составляло метров пять, не больше. В обычной жизни это было бы даже не расстояние. Сейчас оно выглядело как небольшая экспедиция.

– Могу попробовать.

– Не надо пробовать. Оставайтесь на месте. Мы сами откроем, если потребуется.

– А если врачам понадобится войти?

– У нас есть мастер-ключ.

– Тогда ладно.

Положил телефон обратно и несколько секунд сидел на краю кровати, глядя перед собой.

"Не вставайте."

Очень разумный совет. Жаль, что ещё пять минут назад он собирался самостоятельно добраться до туалета, умыться и сделать вид, будто ничего не происходит.

Теперь изображать ничего не хотелось. Осторожно провёл правой ладонью по левой щеке. Кожа чувствовала прикосновение, пусть и тоже плохо, ожог, в конце концов, хоть и зажил, но последствия остались. Левая щека – почти нет. Словно её действительно намазали обезболивающим гелем. Он надавил сильнее. Ничего.

Потом ущипнул себя. Тоже почти ничего.

– Прекрасно, – пробормотал вслух.

И вспомнил про улыбку, которую когда-то показывали врачи при проверке неврологических симптомов. Попробовал поднять уголки рта.

Правый поднялся. Левый почти не двинулся. Вот теперь стало по-настоящему не по себе.

Не от боли. Боли как раз почти не было. Хуже оказалось другое – ощущение, что собственное тело вдруг перестало быть чем-то само собой разумеющимся.

После танка, ожогов, больницы и всего остального он привык считать тело проблемой, которую можно постепенно решить. Сначала кожа, потом лёгкие, потом реабилитация, потом врачи с их бесконечными "посмотрим через месяц". Но это было другое. Тогда тело болело, слабело, плохо работало, однако оставалось понятным. Сейчас оно вдруг стало непредсказуемым.

И тут же пришла другая мысль. Дар. От этой мысли замер. Потому что не знал, как именно проверить, использовал ли его во сне. Да и вообще не был уверен, что это можно проверить. Но воспоминание о сне было слишком отчётливым. Так-то хорошо помнил разговор. Помнил мужчину. Помнил собственное ощущение абсолютной свободы, когда во сне не существовало привычных ограничений.

Может, мозг просто выдумал всё это. Может, никакого дара во сне не было. А может, был. И если был, то сколько он потратил сил?

И тут же почувствовал знакомое давление за правым глазом. Оно было слабым, почти остаточным, но от одного этого ощущения внутри неприятно похолодело.

Вспомнил казино. Там всё было просто. Красное или чёрное. Одна небольшая вероятность, которую он сдвигал в нужную сторону. Даже после нескольких удачных ставок организм уже намекал, что пора заканчивать. Голова болела, глаз ныл, а концентрация становилась всё тяжелее.

А во сне он не ограничивал себя вообще.

– Дебил, – тихо сказал вслух.

Непонятно, кого именно имел в виду – себя вчерашнего или того человека из сна. Скорее всего, обоих.

За дверью послышались быстрые шаги. Потом голоса. Кто-то коротко постучал.

– Аполлон Сергеевич?

– Да.

– Скорая.

– Заходите.

Он хотел добавить, что дверь не заперта, но язык на секунду словно тоже решил поучаствовать в этом безобразии. Получилось только невнятное:

– Открыто…

Ручка опустилась, дверь распахнулась. В номер вошли двое медиков. Женщина лет сорока с коротко подстриженными волосами и мужчина чуть моложе, с сумкой через плечо. Они двигались быстро, но без суеты. Женщина сразу посмотрела на Аполлона, затем на его руки, лицо, положение ног.

– Не двигайтесь, – сказала она.

– Уже понял.

– Когда началось?

– Не знаю. Проснулся минут пять назад.

– До этого что-нибудь чувствовали?

– Вчера вечером голова болела. После казино. За правым глазом давило.

Женщина переглянулась с напарником.

– Потеря сознания была?

– Нет.

– Тошнота?

– Нет.

– Головокружение?

– Сейчас немного.

– Сильная головная боль?

– Нет.

Она присела перед ним и попросила вытянуть руки. Правая рука поднялась без проблем. Левая сначала вообще не сдвинулась, потом всё-таки медленно пошла вверх, но тут же начала опускаться.

– Хорошо. Не напрягайтесь.

Следом проверили чувствительность. Аполлон отвечал, где чувствует прикосновение, где нет. Левая ладонь действительно почти не реагировала. На лице чувствительность тоже отличалась. Потом попросили его показать зубы. Он показал.

Медик поморщился.

– Есть асимметрия.

– Я заметил.

– Давно?

– С момента пробуждения.

– Раньше такого не было?

– Нет.

– Ногу поднимите.

Правая нога поднялась, но заметно хуже левой.

– Так. Похоже на острое нарушение мозгового кровообращения, но точно скажем только после обследования. Вставайте пока только с нашей помощью.

Посмотрел на него.

– То есть инсульт?

– Подозрение на инсульт. Не диагноз.

– Разница большая?

– Очень.

– Это хорошо?

– Это значит, что сейчас рано делать выводы.

Кивнул. Разумный человек. Без лишних обещаний. Уже нравился.

Ему помогли лечь обратно. На руку поставили манжету, измерили давление, подключили пульсоксиметр. Аппарат тихо запищал, цифры побежали по маленькому экрану. Пока медики работали, Аполлон смотрел в потолок.

"Инсульт."

Слово неприятное. Оно не требовало особого воображения. В отличие от дара, который хотя бы позволял надеяться, что всё происходящее имеет какое-то объяснение, инсульт был вещью вполне земной и потому особенно противной.

– Курите? - спросила женщина.

– Нет.

– Алкоголь?

– Редко.

– Хронические заболевания?

На секунду задумался.

– Лёгкие после ожогов. С остальным… вроде ничего серьёзного.

– Травмы головы?

– Нет.

Едва не добавил: "Кроме той, что случилась во сне", но вовремя прикусил язык.

Медики вывезли его из номера на каталке. В коридоре уже собрались несколько сонных постояльцев в халатах и спортивных костюмах. Кто-то выглянул из двери, кто-то быстро отвёл взгляд, делая вид, что вообще ничего не видел. Гостиница продолжала жить своей обычной жизнью: пахло кофе из столовой, чистящим средством и свежим бельём. За стойкой регистрации девушка, с которой он разговаривал по телефону, проводила его взглядом.

Вдруг поймал себя на странной мысли: ещё вчера утром он считал самым неприятным событием дня необходимость решить, куда деть оставшиеся деньги. Теперь вопрос "куда деть деньги" временно отпал сам собой.

В машине скорой помощи было тесно, светло и холодно. Металл под каталкой отзывался мелкой дрожью на каждой неровности дороги. Один из медиков снова задавал вопросы, другой следил за показателями. Аполлон отвечал автоматически.

Имя. Возраст. Когда последний раз чувствовал себя нормально. Когда начались симптомы. Какие лекарства принимает. Аллергии. Операции.

Он отвечал, а внутри снова и снова возвращался к одному и тому же. Сон. Тот человек.

"Сначала займись тем, что питает мозг."

Закрыл глаза. Если это действительно произошло из-за дара, значит, он сам сделал с собой всё это. Очень обнадёживающий вывод. Он вспомнил ещё одну фразу.

"Даже если исправишь сосуды, улучшишь лёгкие, наладишь кровообращение, человеческое тело всё равно останется человеческим."

Тогда слова показались ему странными. Теперь – почти разумными.

Он не знал, что именно произошло с его мозгом. Не знал, действительно ли дар вообще имел к этому отношение. И уж точно не знал, можно ли каким-то образом изменить собственное тело так, как советовал незнакомец. Но одну вещь Аполлон теперь понимал совершенно ясно. Пытаться наугад больше нельзя.

Уже один раз решил, что если получил необычную способность, то главное – научиться пользоваться ею достаточно хорошо, чтобы заработать денег и больше ни от кого не зависеть. Оказалось, что между "заработать немного денег" и "случайно выключить себе половину тела" существует неприятно короткая дистанция.

Машина резко затормозила перед больницей. Открыл глаза и посмотрел в потолок салона. В голове снова мелькнуло лицо мужчины из сна. На этот раз он не злился. Просто смотрел. И почему-то показалось, что если тот человек действительно говорил правду, то с ним лучше больше не встречаться…

***

Сейчас лежал на больничной кровати и размышлял. В больнице находился уже не первый день, а ясности за это время не прибавилось ни на грамм. Скорее наоборот: чем больше его обследовали, тем страннее выглядела вся история. Сразу после поступления ему проверили сосуды головного мозга – искали тромбы, перекрытия, нарушения кровотока. В кровь ввели контрастное вещество, погоняли его через аппарат, посмотрели снимки со всех сторон. Ничего. Кровь проходила куда положено, сосуды выглядели нормально, никаких очевидных препятствий не обнаружили. Потом отправили на томографию, чтобы исключить опухоль или другое новообразование. Тоже ничего. Мозг как мозг. По крайней мере, по снимкам. А симптомы при этом никуда не делись.

Левая половина лица по-прежнему слушалась хуже правой, чувствительность в левой ладони оставалась заметно сниженной, а правая нога продолжала иногда подводить. Не настолько, чтобы прямо падал при каждом шаге, но достаточно, чтобы он ходил теперь осторожнее и постоянно помнил, что организм способен устроить ему сюрприз в самом неподходящем месте. Особенно неприятно было, когда нога вдруг становилась ватной на несколько секунд. Стоишь себе спокойно, никого не трогаешь, и тут собственная конечность словно сообщает: "Извини, начальник, сегодня мы не работаем".

Врачи тоже не могли сказать ничего определённого. Когда обследования не показали причины, его стали лечить так, словно инсульт всё-таки произошёл. Логика в этом имелась: если симптомы похожи на нарушение мозгового кровообращения, а другой причины пока не нашли, лучше перестраховаться. Поэтому теперь в его больничной тумбочке лежали лекарства, которые он ещё совсем недавно видел только в рекламе или на сайтах аптек, а теперь должен был принимать регулярно. Аспирин Кардио и ривароксабан врач велел принимать длительно, фактически постоянно, если дальнейшее наблюдение не даст оснований изменить схему.

Сначала отнёсся к этому без особых эмоций. Потом несколько раз перечитал назначения и всё-таки уточнил:

– До конца жизни?

Доктор посмотрел на него поверх очков.

– Пока у нас нет причины отменять.

– То есть это и есть медицинское "до конца жизни"?

– Это медицинское "пока не найдём другую причину".

– Уже лучше.

Доктор усмехнулся.

– Вот и радуйтесь.

Радоваться, однако не стал. А сейчас лежал, смотрел на белый потолок и думал совсем о другом. Чем больше он прокручивал в голове события той ночи, тем меньше верил в случайность. Сон, незнакомый мужчина, разговор, предупреждение, а потом он просыпается с частично отказавшим телом. И обследования ничего не показывают.

Слишком уж подозрительно всё складывалось. Похоже, всё-таки дар. Так-то давно подозревал, что применение этой способности может иметь последствия, но до последнего надеялся, что речь идёт о чём-нибудь вроде головной боли, усталости или неприятного давления за глазом. Максимум – несколько часов полежать и не смотреть на яркий свет. Оказалось, организм имел на этот счёт несколько иное мнение.

Ведь сам чувствовал, что что-то не так. Ещё в казино. После первых ставок появилась знакомая тяжесть в голове, потом усилилось давление за правым глазом. Тогда он решил, что просто устал. Потом выигрыш начал расти, и вместе с ним росло желание проверить, насколько далеко можно зайти. Очень человеческое качество: если что-то работает, обязательно найдётся идиот, которому захочется выяснить, насколько хорошо. В данном случае, этим идиотом оказался он сам. Правда, в свою защиту мог сказать, что раньше у него не было инструкции по эксплуатации. Теперь инструкция, кажется, начала появляться. Правда, в основном в форме неприятных ощущений.

Повернул голову к окну. За стеклом виднелось серое московское небо. На соседнем здании мокрый фасад блестел после дождя, по стеклу ползли редкие капли. В палате пахло лекарствами, пластиком и чем-то столовским, подозрительно напоминающим варёную капусту. В коридоре кто-то катил тележку, колёса негромко постукивали на стыках линолеума.

Обычная больница. Обычный день. Необычный только он сам.

Поднял правую руку и посмотрел на неё. Потом на левую. Чувствительность постепенно возвращалась, но медленно. Если раньше он почти не ощущал прикосновения к ладони, то теперь мог различить давление пальцев. Иногда появлялось покалывание, будто руку слегка отлежал. Иногда кожа начинала зудеть без всякой причины. Врач объяснил, что это может быть хорошим признаком, но обещать ничего не стал.

Вообще врачи после этой истории стали Аполлону нравиться всё больше. Не потому, что они его вылечили. Как раз с этим пока были сложности. Просто они честно говорили "не знаем", когда не знали. После некоторых людей, которые уверенно рассказывали ему о чудесных перспективах и редчайших медицинских случаях, такая позиция даже успокаивала.

Один из неврологов особенно подробно объяснил ему, что восстановление после повреждения мозга не всегда означает, что повреждённые нервные клетки вдруг чудесным образом отрастают на прежнем месте. Мозг гораздо сложнее. Часть функций могут постепенно брать на себя другие участки, нервная система способна перестраивать связи, а восстановление после повреждений действительно возможно, хотя его степень и скорость сильно различаются.

Именно тогда уточнил:

– То есть мозг может сам себя частично перенастроить?

– В определённых пределах, да.

– А если ему помогать?

– Помогать обязательно.

– Чем?

– Работать. Читать. Разговаривать. Решать задачи. Восстанавливать движения. Заниматься тем, что требует от мозга активности.

– А если лежать и смотреть сериалы?

– Тоже можно. Но лучше не только это.

– Жаль.

Врач улыбнулся.

– Я именно поэтому и сказал "не только".

Теперь старался выполнять рекомендации. Утром читал новости, потом какую-нибудь статью, иногда брался за книгу. Несколько раз в день решал простые задачи на телефоне. Не потому, что внезапно полюбил математику, а потому, что доктор велел давать мозгу работу. Восстановление требовало нагрузки, и решил, что спорить с человеком, который каждый день смотрит ему прямо в голову на снимках, наверное, не стоит. Правда, у этой терапии обнаружился побочный эффект – она быстро утомляла.

После часа чтения буквы начинали слегка расплываться, внимание уплывало, а голова становилась тяжёлой. После задач хотелось просто закрыть глаза и лежать. Поэтому дозировал нагрузку. Пятнадцать минут работы, небольшой перерыв. Потом ещё пятнадцать. Иногда больше, если состояние позволяло.

И параллельно он осторожно занимался тем, о чём никому не собирался рассказывать. Даром. Очень осторожно. Настолько осторожно, насколько вообще можно пользоваться неизвестной силой после того, как она, возможно, частично парализовала тебя во сне.

Не пытался изменить что-то крупное. Даже мелкие эксперименты теперь проводил с опаской. Слишком хорошо запомнилось ощущение давления за правым глазом, которое появлялось после использования способности.

Сначала он вообще решил ничего не делать. Три дня. Потом не выдержал. Любопытство оказалось сильнее здравого смысла.

Он начал с простого – с вещей, где результат можно было проверить почти без риска. Подбросить монетку и попытаться чуть-чуть изменить вероятность выпадения нужной стороны. Не заставить монету упасть орлом в ста случаях из ста, а всего лишь немного подтолкнуть ситуацию.

Результат получился странный. Первые несколько попыток он сознательно остановил, едва почувствовав знакомое давление в голове. Потом попробовал сделать воздействие совсем слабым. Монета несколько раз подряд действительно легла нужной стороной, но Аполлон не мог определить, было ли это результатом дара или обычной статистикой. Тогда он положил монету обратно на стол.

– Иди ты к чёрту, – сказал он ей.

Монета молча лежала на столе. Спорить не стала. Это Аполлону понравилось. Главное он понял: способность никуда не исчезла. И это одновременно успокаивало и пугало. Успокаивало потому, что теперь он мог хотя бы теоретически разобраться в случившемся. Пугало потому, что способность явно не спрашивала разрешения, когда решила проявиться во сне. Именно это было хуже всего.

Если бы он просто сознательно сделал что-нибудь не то, можно было бы установить границу. Не делать так больше. Не повторять эксперимент. Не превышать определённую нагрузку. Но если мозг способен использовать дар сам, пока ты спишь, то никакого контроля у него пока нет.

Эта мысль возвращалась каждый вечер.

Он ложился, проверял, нормально ли двигаются руки и ноги, несколько секунд прислушивался к лицу, потом закрывал глаза и почти сразу открывал их снова. И не потому, что не хотел спать.

Хотел. Ещё как. Просто теперь сон стал подозрительным мероприятием. Ночью мозг делал что хотел. Во сне человек не подписывал договор с самим собой и не ставил галочку напротив пункта "согласен не использовать неизвестную сверхъестественную способность". Если дар действительно запускался во сне, то мог проснуться однажды уже без возможности поднять руку, а мог вообще не проснуться. Второй вариант ему особенно не нравился.

Хоть старался не думать об этом перед сном, но получалось плохо. Однажды ночью медсестра, заглянув в палату, застала его сидящим на кровати с телефоном.

– Опять не спите?

– Сплю.

Она посмотрела на него.

– С открытыми глазами?

– Пока да.

– Тогда лучше всё-таки закрыть.

– Работаю с мозгом.

– Мозг ночью тоже работает.

– Мой слишком усердно.

Медсестра покачала головой и ушла.

Убрал телефон. Несмотря на шутки, проблема оставалась. Ему нужно было научиться контролировать способность не только в бодрствующем состоянии. Если во сне она действительно могла включаться сама, то рано или поздно придётся разобраться и с этим. Но сначала нужно было хотя бы научиться управлять ею, когда он не спит. С этим пока тоже было не очень.

Врачи постепенно начали разрешать ему больше двигаться. Он учился ходить так, чтобы правая нога не подворачивалась. Делал упражнения для руки. Пытался вернуть точность движений пальцев. С левой ладонью происходило самое странное: чувствительность возвращалась неравномерно. Иногда он почти нормально чувствовал прикосновение, а через час опять появлялось ощущение ватной перчатки.

Но изменения были. Медленные, неприятно медленные, однако были. Цеплялся за них, как человек, которому дали очень маленький, но настоящий повод не впадать в уныние. И теперь использовал дар для восстановления, но опять же, осторожно. Даже не так как в госпитале, когда восстанавливал руки. Теперь знал цену всего этого и осторожничал.

Через неделю уже мог самостоятельно пройти по коридору, хотя после этого хотелось сесть и не вставать. Через две недели стал лучше чувствовать ладонь. Левая сторона лица всё ещё отставала, но речь заметно выровнялась.

Именно тогда он впервые решился проверить одну вещь. Не дар. Самого себя.

Он сел на кровать, поставил перед собой стакан воды и попытался поднять его левой рукой. Пальцы сжались вокруг стекла. Неловко, чуть сильнее, чем нужно, но сжались. Поднял стакан, сделал глоток и поставил обратно. Ничего особенного. Никаких вспышек, головокружения или давления за глазом. Он посмотрел на собственную ладонь.

– Ну вот, – тихо сказал он. – Уже что-то.

Ладонь, разумеется, ничего не ответила. Но в этот раз Аполлон не ждал ответа. Он уже понял, что торопиться нельзя. Дар никуда не денется. Если он действительно стал причиной случившегося, то относиться к нему теперь придётся не как к удобному инструменту, а как к чему-то опасному, что пока лучше изучать маленькими шагами.

Сначала нужно вернуть себе нормальное тело. А потом уже решать, насколько далеко вообще стоит заходить с этой штукой. Потому что второй такой урок организм ему, похоже, мог уже и не простить.