Индийский поход. Сотник

Глава 1

— Петро Василич! Господин сотник! Просыпайтесь! Фурьер прискакал – срочно во дворец зовут!

Голос Мусы звучал сдавленно, почти испуганно. Я продрал глаза, вскочил на ноги, на ходу натягивая черкеску. Темнота за окном уже начинала сереть – совсем скоро начнется восход. Очередной жаркий, душный день. А других тут, в Хиве, летом и не бывает.

— Что случилось? – персиянка Зара, смешно выговаривая русские слова, села в постель, испуганно подтянула одеяла, закрывая грудь

— Спи! – коротко ответил я.

Пригладил рукой волосы, повесил шашку на бок, тальвар на пояс. Заряженные пистолеты лежали рядом на кошме. Только затравочный порох обновить… Вышел из спальни, прикрыл циновку, заменяющую дверь. Кивнул Мусе:

— Ну что там?

— Беда, Петро Васильевич! Атаман Орлов преставился ночью!

Меня как пыльным мешком ударили по голове. Я даже замер, пытаясь осознать случившееся. Войсковой атаман Василий Орлов был главным мотором всей нашей экспедиции – его уважали все казаки, слушались, как отца родного. Доконала Азия батьку!

— Как умер?! Точно?! – я отмер и схватил Мусу за грудки точно такой же черкески, как у меня.

Денщик, хлопая единственным глазом, затараторил:

— Сказывают, удар с ним случился. Вечером жаловался на головные боли, на слабость. Как нашли – уже и остыл.

Я матерно выругался. От инсульта нет лекарств и в будущем. Или это инфаркт? Нет если головные боли, то скорее всего геморрагический инсульт… И что теперь делать?!

— Седлай коня, Тахтаров. Быстро. Десять казаков в сопровождение.

Через несколько минут мы уже скакали по ночным улицам нашего махалли в направлении Куни-Арк, внутренней крепости столичной цитадели, превращенной в главную армейскую квартиру. Хива выглядела призрачно и безлико в свете редких факелов – глиняные глухие стены, узкие проулки, запах гари и пыли, редкие патрули, которые нас сразу узнавали по приметным белым повязкам на рукавах и пропускали. Спустя четверть часа мы уже были во дворце.

Началось мельтешение лиц. Генералы, полковники, адъютанты, офицеры-ординарцы. Все собрались, перемешались в зале для официальных приемов, на открытой площади куринишханы, освещенной расставленными по периметру фонарями в тяжелых медных узорчатых колпаках. У многих глаза блестели от слез и у всех – от пота, покрывавшего лица. Душно, несмотря на ночное время – каменные плиты двора, раскалившиеся за прошедший день, работали как печка, продолжая отдавать тепло.

— Черехов! Наконец-то! – окликнул меня Астахов, мой бывший полковник. – Матвей Иванович тебя спрашивал. Беги в комнату походного атамана… – Емельян Никитич замялся и с трудом выговорил, перекрестившись. – Покойного. Прими, Господь, его душу.

Поспешил в помещение ханского гарема, придерживая на боку тяжелую шашку. Женщин убитого горожанами Аваз-инака оттуда выселили, личные покои бывшего повелителя заняли Орлов и Платов, придав им подобие привычного европейцу вида в виде с превеликим трудом разысканных в Хиве столов и стульев, а специально для походного атамана – еще и секретера, за которым можно было стоя работать с бумагами. Его умудрились приволочь с самого Дона.

Воздух в комнате был тяжелым и спертым. В тяжелых подсвечниках, слегка потрескивая, горели толстые свечи. У маленькой иконки тлела лампадка.

Орлов лежал на кошмах в углу, накрытый буркой. Я подошел, приподнял ее. Лицо его было спокойным, мертвенно-бледным, глаза кто-то уже закрыл.

Генералы – только они находились в комнате – сидели вокруг пустого длинного стола, Платов выглядел изможденным, но в его глазах горел жесткий огонек. Он был главным – это чувствовалось сразу.

Я подошел к столу.

— Господа генералы... – начал я, но Платов меня остановил.

— Потом, Петро. Видишь, какая беда стряслась. Отошел ко Господу наш атаман. Царствие ему небесное!

Все перекрестились.

— Что ж... так угодно Всевышнему, – сказал Денисов, его пышная борода тяжело опустилась на грудь. – Кто ж теперь…

— Теперь я, – жестко перебил Платов. Его голос не допускал возражений. – Я принимаю командование всем Войском. Будут вопросы? Возражения?

Никто не ответил. Вопросов и возражений не последовало. В такой момент, в походе, в чужой враждебной стороне, не до споров о субординации. Нужен лидер. Платов им был. Еще при жизни походного атамана. И никому не приходило в голову это оспорить.

Вошедший в ту же секунду в комнату войсковой протоиерей отец Варсонофий, глава полковых священников, по чину равный полковнику, осенил его крестом, переложив на время кадило с ладаном в другую руку. Словно скрепил Божьим позволением выбор генералов. А на меня почему-то сверкнул сердито глазами, но ничего не сказал.

Матвей Иванович тяжело поднялся, поцеловал крест, молча развернулся, подошел к походному секретеру Орлова, стоявшему в углу. Внизу находился небольшой, окованный металлом ларец. Атаман подхватил его подмышку.

— Пойдемте, братья, в мой курень, не будем батюшке мешать отпеть нашего товарища.

Генералы дружно встали и последовали за Платовым. Мы прошли в соседние покои, миновав несколько пустых комнат, где обычно сидели ординарцы. Матвей Иванович поставил ларец на стол, накрытый дорогой парчовой тканью и заставленный чашами и бутылками. Открыл его ключом, который, видимо, забрал у Орловского адъютанта или с шеи самого походного атамана. Начал перебирать бумаги при свете от горевших свечей в тяжелых персидских шандалах. Все молчали.

— Петр! – окликнул меня не терпящим пререканий тоном. – Встань в двери и никого сюда не пропускай, даже ангела с хоругвью.

Я молча кивнул, твердым шагом вышел из комнаты, встал в дверном проеме, обнажил шашку, приставил к плечу и… превратил уши в локаторы.

— Вам всем кое-что нужно знать, – послышался за спиной твердый голос Платова. – Это приказ покойному атаману от императора.

Мое сердце екнуло.

***

— Как на Индию?!

Возглас генерал-майора Адриана Карповича Денисова еще больше наэлектризовал атмосферу полутемной комнаты. Она сгущалась постепенно, подходила к точке кипения с каждым словом нового походного атамана – сперва, когда он зачитывал приказы, потом – когда их комментировал. Даже не видя лиц собравшихся, я понимал, что услышанное для них было шоком. У самого волосы на затылке шевелились при мысли о том, как многого станичников, если не все, не увидят родного куреня, женок, детей, Дона. А если к этому добавить, что во всем виноват один я… Нет, об этом я никогда никому ничего не скажу!

— Слухи, конечно, ходили, – задумчиво произнес Боков. – Но одно дело слухи, и другое…

— Я вам скажу, – произнес Платов свою любимую фразу. – Сам не верил, что такое возможно. Но теперь, когда мы Хиву взяли… Когда до Бухары можно недели за две дотянуться…

— Матвей! Ты в своем уме?! – взвился Андриан Карпович. – Какая Индия? Сколько до нее добираться?

— Генерал Денисов! – построжал Платов. – Приказ есть приказ! – он вздохнул и добавил уже спокойно. – Волков, наш “звездочет”, доложил, что полгода идет караван до Калькутта. Только нам еще дальше. Задача – выкинуть англичан с реки Индус.

Я с трудом сдержался, чтобы не брякнуть: река Индус – если, конечно, речь идет об Инде – это далеко не конечная точка маршрута. Если уж ставить задачу лишить британскую корону индийских владений, то нужно замахиваться на поход до самой южной точки индийского полуострова, даже дальше. До Цейлона. Вопрос лишь в том, по силам ли уже понесшему серьезные потери Войску совершить столь невероятное? Как прорваться через Афганистан? Что делать с тылом?

— Никто не верил, – раздался хриплый голос все еще страдавшего от ран генерал-майора Бузина, крепчавший с каждым новым словом, – что можно на пороге зимы перейти Альпы целым корпусом. Но мы сделали это. Никто не верил, что можно добраться до Хивы через безводные степи и пустыню, но мы сделали это. Хивинцы мне сказали, что Аваз-инак был уверен: только дурак сунется туда, откуда никто не возвращается, и не готовился серьезно к войне. Но мы – СМОГЛИ! – почти выкрикнул генерал и тихо заключил. – Надо в Индии англичанку за сиську прихватить, прихватим. Со всем нашим превеликим удовольствием.

Атаманы рассмеялись, атмосфера немного разрядилась. Забулькали бутылки.

— Говорят, англичанки эти плоские как доски, – хохотнул Платов.

Скрипнули отодвигаемые стулья.

— Помянем, братья, нашего атамана! Над телом его поклянемся, что выполним ему порученное, не посрамим его памяти.

Никто не посмел возразить. Судя по долетевшему до моих ноздрей сивушному духу, выпили беспрекословно.

Я восхитился: ох и хитер новый походный атаман! Как он ловко на клятву соратников развел! Посмеет ли теперь кто-то из генералов заднюю включить?

Платов продолжил ковать железо, пока горячо.

— Что с Хивой будем делать, господа генералы? Какие будут предложения?

— Нельзя этот рассадник зла оставлять на волю случая, – тут же отозвался Денисов. – Видится мне это дело так…

Не знаю, показалось мне или нет, но он явно нацелился занять место Платова при Орлове, то есть стать его правой рукой, возможным кандидатом на роль походного атамана в случае гибели Матвея Ивановича. Ох уж эти политические игры! Тело Орлова еще не остыло, а кое-кто решил свои позиции укрепить. Так и до оппозиции генеральской недалеко – уж больно шаткое положение сложилось. Что будет, если дойдет до Войска весточка о смене императора на троне?

— В городах сидеть хивинских – повторим судьбу отряда Бековича. Нарвемся на засаду, всех вырежут. Свои стены потребны и силы, собранные в кулак. В Кунграде форт уже слаженный укрепить, но этого мало. У Арала народ смирный, с нами дружить хочет. Здесь, в самой Хиве, другое дело. Муллы могут умы смутить, на бунт подбить. Нужно у Аму-Дарьи ставить нашу крепость и оставлять в ней сильный гарнизон, – развил свою мысль Денисов. – Иначе все в скором времени вернется на круги своя. Снова туркмены вылезут, рынок невольничий восстановят. Опять же – контроль судоходства, потока караванов, даже местной торговли…

— И пошлины, – поддакнул хозяйственный Боков. – Денежку в казну собирать там сподручно выйдет. А буде хивинцы рыпнутся, канал им перекроем. Крепость у канала – им как кость в горло встанет. Вот только пушки… Чем крепость защищать?

— Придется одну артиллерийскую роту из двух здесь оставлять, – тут же резюмировал Платов. – С головы костисто, а с жопы говнисто: и в Бухаре нам пушки пригодятся, и здесь. Ничо, Бог даст, из России крепкий сикурс пришлют – с правильной крепостной артиллерией.

— Когда это будет? – вздохнул Бузин.

— Когда будет, то не нашего ума дело, – отрубил Матвей Иванович.

— А местные орудия? Те, что в цитадели захватили? – хмуро буркнул Боков, главный заинтересант в крепостном вопросе – его прочили в хивинские генерал-губернаторы, такие разговоры среди казаков ходили.

— Мы нашли в замке 12 медных и чугунных пушек отряда Бековича, они почти век тут без дела провалялись. Карпов ими занимается, но кто знает, получится ли их в порядок привести. И лафетов у них нет, а новые сладить – то не быстро, – сообщил Денисов (1).

— Балалаечка без струн, балалаечка дристун: вот что за пушки были у хана, все никудышные! – откликнулся в своей грубой манере наш походный атаман.

Генералы рассмеялись – такой Платов им нравился больше. Но он в роль походного атамана вошел уже плотно и начал четко ставить задачи.

— Генерал-майор Боков! Тебе поручаю! Место под новую крепость выбери лично. Персам из таборов, бывшим невольникам-догма – стены копать, ров и волчьи ямы – хай свободу свою отрабатывают. Пороховой погреб ладить крепкий, с каменным перекрытием. Фасы с фланкирующими огнем возводить по науке. Бастионы с банкетами. Верки укрепить кирпичом. Магазины с продовольствием для гарнизона не меньше чем на полгода. Казармы-землянки. Баня. Госпиталь. Огороды, чтоб зеленушка под рукой была на случай цинги. В Кунграде из инвалидов и выздоравливающих составить гарнизон. Новый форт защитить полком-двумя из твоего корпуса. Назвать новую крепость российскую Орловской!

— Слушаюсь, господин походный атаман!

У меня мороз прошел по коже. Вот, вот оно мое воздействие на историю! Значит, я все же Игрок? Не было такого, чтобы Россия плотно встала на берегу Аму-Дарьи и на три четверти века раньше перекрыла кислород невольничьему среднеазиатскому мерзкому бизнесу! Сколько жизней русских сохраним! Скольких сломанных судеб избежим! Сотни тысяч!

А какая заварушка сейчас начнется в Азии, в европейских кабинетах с важными господами в париках! Это же перекройка политической карты мира!

Лишь бы удержать Хиву, лишь бы все получилось!

Шансы есть и неплохие. Главным людоловам, туркменам, хорошо по хребтине врезали. Три полка – Астаховский, Атаманский и Мироновский – железной метлой прошлись по зимовкам йомутов. Да так, что те бросились на откочевку в пустыню, в сторону Персии. Вот только отпустили их с голым задом – почти весь скот и скарб потеряли, хотя за свое дрались отчаянно, отважно и до последнего. Но не сдюжили…

— Что с Бухарой, Матвей Иванович? – вернул меня к действительности голос Андриана Карповича. – Когда в поход, как с эмиром поступим?

В Бухаре давно не было хана. Власть в ней у чингизидов перехватил узбекский род Мангитов. Потому и называли свое царство эмиратом.

— С Бухарой все сложнее, – начал Платов непростой рассказ. – Царь-батюшка повелел и Хиву, и бухарцев наказать. Да только политическая экспедиция, к походу прикрепленная, внесла поправочку. Если с ханом у нас отношения не ладились, если должок за ним, за псом шелудивым, имелся за Бековича, то Бухара к нам постоянно отправляла свои посольства, да и торговля наша с Азией через бухарцев идет. Сложно с Бухарой. И в жузах киргизских ее влияние велико. Мутил турецкий султан, когда мы его воевали, воду в Бухаре, на нас науськивал, а чрез нее – и киргизов. А эмир у нас помощи просил против персов, послов присылал. Нырнул, а зад видать: хотел, чтоб мы за него угольки из костра потягали…

— И что же будем делать? Ручкой им помашем из-за реки? Аль ждать, пока бухарцы сами прибегут пардону просить? – задал вопрос Денисов.

— Может, и прибегут. А может, и нет. Что-то слабо мне верится, чтобы они по доброй воле наших пленников освободили. Просили их, и не раз, а все без толку.

— Так, может, в рожу им дать? – по-простецки высказался Бузин, не отвыкший от вешенских станичных манер.

— Время нам выпало больно подходящее! Папаша нынешнего эмира всего ничего как копыта отбросил, свара у бухарцев из-за власти, нету промеж них согласия. Готовиться к драке нужно. Но! – поднял палец атаман. – По пескам бегать – для нас в новинку. Вот ты, Дрюня, и займись – каюки, чтобы тяжести по Аму-Дарье поднять, разведка колодцев, верблюды с лаучами опытными, бунты с провиантом по пути следования… Сам сообразишь, не дитятя.

— Понял! – кивнул головой Денисов. – Время, я так понимаю, у нас есть до осени? По жаре не попрем?

— Бой в степи вести, не на Москве портками трясти. И поспешать не след, и сиднем сидеть, – уклонился Платов от прямого ответа.

— А мне что делать? – спросил у него Бузов.

— А ты, казаче, раны свои лечи!

Генерал-майор промолчал, а Денисов не удержался от попытки вернуться к старой теме. Видно, зацепила она его крепко.

— Бухара Бухарой, но что с Индией?

— Будет день, будет пища. Придет время, и об Индии подробно поговорим, – грамотно свернул Платов сложный разговор. – Ну что? Всё обсудили? Тогда еще раз помянем нашего атамана. Петро, хорош уши греть, топай до стола, налей-ка генералам, – гаркнул Платов.

Я развернулся, изобразил всем своим видом полнейшую невиновности и образец добродетели, убрал шашку в ножны и прошел к столу. Подхватив бутылку и выдернув зубами пробку, плеснул в чаши, стараясь не морщиться – водка воняла мочой, ее покупали у заезжих бухарских евреев.

— Дай Бог генералу от кавалерии, Василию Петровичу Орлову, легко в земле лежать, да в очи Христа видать! – строго произнес Денисов.

Все выпили.

Платов пригорюнился.

Навалился грудью на стол и тихо запел:

Ай-и, в зголовье вы поставьте всё животворящий крест,

Ай-и, во резвы-то ноги да всё мине поставьте коня доброго,

Ай-и, во праву-ту руку мне поставьте саблю вострую,

Ай-и, во леву-то руку мине поставьте-тко мине копье долгое;

Ай, кто да пойдет, кто всё мимо поедет, всё кресту помолится,

На добра-та коня всяк посмотрят, всяк обзарятся,

Ай на востру саблю посмотрят, все они устрашатся…

***

— Ну что, Петро, все слышал? Смотри мне, не болтай! – погрозил мне пальцем Платов, когда мы остались в комнате одни.

Я позволил себе легкую усмешку:

— Давно помалкиваю, Матвей Иванович.

Атаман склонил голову и прищурился, будто целился в меня из мушкета.

— Откель ты такой умный взялся? Как догадался?

— Еще в марте, когда впервые караван увидел, из Оренбурга прибывший, а в нем – индуса-толмача. Зачем индус в походе на бухарскую сторону? Потом вы мне сами карту показали государеву. А в ней линия красная, в Индию ведущая…

— Было дело, припоминаю. И все?

— Недавно Волкова встретил у оружейного мастера. Он выспрашивал дорогу до Калькутта. Ну и сложил один к одному.

Платов развеселился.

— Объехал старика на вороных!

— Ну как же вы старик, Матвей Иванович!

— Кончай мне сраку под хвостом лизать! – продолжал веселиться атаман. И разом прекратил, посерьезнел, видимо. вспомнив, что в доме покойник. – Присядь-ка!

Он, дождавшись, когда я примощусь рядом, встал из-за стола, подошел к своей постели и из-под шинели в ногах вытащил саквояж. Извлек из него несколько листов скрученной в трубочку бумаги, вернулся на свое место, расстелил их, придавив углы чашами и буркнув:

— До чего ж дурна тут водка!

Я узнал почерк, видел его не раз – это были записки Волкова.

— Раз слыхал, что индусы сказывают, значит, знаешь про караванные тропы. Что думаешь, какой путь выбрать? – раздумчиво вопросил генерал-майор.

— Через Герат, вроде, легче.

— Забудь! – отрезал Платов. – Там персидские владения. С ихним шахом долго придется договариваться о проходе отряда, да и вряд ли он согласием ответит. Несмотря на все наши подвиги. Скорее дождется, когда мы из Хивы уйдет, и попытается ее к рукам прибрать. Но это опять же таки вряд ли, если мы свои гарнизоны оставим и вассальную клятву у хана примем. Даст клятву твой Мамаш?

— Куда ему деваться?!

— Кудой, кудой – тудой! Азиатец! Пойди пойми, что на уме, – хмыкнул атаман, но развивать тему сомнений не стал.

Я развел руками: чем богаты, тем и рады.

— Ладушки, возвращаемся к караванным путям, – Матвей Иванович вытащил из-под низа пачки новый лист с примитивным планом-схемой и тремя пунктирными линиями. Ткнул пальцем в правую. – Путь через восточную Бухару нам не подходит, слишком большой крюк. Остаётся только один. Через отроги Гиндукуша в Кабул.

Саланг, “суровый перевал”! Я это местечко никогда не забуду. И соваться туда не хотелось. Да только кто меня спрашивал.

— Поговорил я со знающими людьми, – сообщил мне Платов. – Трудности перехода сильно преувеличены. Да, горы, много перевалов, ущелий и троп по руслу речек. Но даже зимой проходимы большой партией. Вопрос лишь в том, протащим ли пушки…

— А афганцы? Воинственный народ, особенно горцы.

— Разбойники! – отмахнулся атаман. – А ханства их во вражде пребывают. Им лишь бы нас в свару свою затянуть. Так на это пока смотрю.

Сказал бы я, какие афганские горцы “разбойники”. Да, они шерстили караваны, стригли торговцев как овец, но они же так вломят через короткое время хваленым лаймам-красномундирникам, что тем мало не покажется. А их потомки и нам, советским, хорошего ежа под хвост запустят… На счастье казаков, у Платова в планах – быстрый проход через отроги Гиндукуша, а не строительство там фортов или постов. Авось, пронесет!

Матвей Иванович пристально посмотрел на меня, как будто колебался озадачить меня или нет. Не понравился мне этот взгляд. А ну как сейчас скажет: “собирайся-ка ты, Петя, в новый поход. Сбегаешь в Афганистан, перевалы посмотришь, на карту все занесешь. Тебе, парень, не привыкать разведкой для корпуса заниматься, жизнью рисковать и совершать то, что другим не под силу. За то и ценю”.

(1) Пушки отряда Бековича пролежали без дела больше ста лет, пока не нашелся русский авантюрист Сергей-ага, который не только привел их в порядок, изготовив новые лафеты, но и сумел отразить с их помощью атаку бухарской кавалерии в одном из бухарско-хивинских конфликтов в 1830-х.

Глава 2

Озадачил меня Матвей Иванович, к счастью, куда более простыми делами. Ничего героического, никакого превозмогания, условный дворец Амина штурмовать не придется. С первой задачей справился почти играючи, благо все было заранее подготовлено, оставалось лишь проконтролировать, чтобы не сорвалось в последний момент. Мамаш из рода торе был провозглашен хивинским ханом под именем Мамаш-хан и принес на Коране клятву верности Ак-Падишаху, то бишь белому царю.

Случилось это на следующий день после того, как мы похоронили генерала от кавалерии и войскового атамана Орлова, а подле него нашего скончавшегося от ран подхорунжего Богатыршина, бросив им на гроб по горсти привезенной с Дона земли. После третьей мусульманской молитвы, на площади перед входом в Куня-Арк, при скоплении большого количества хивинцев, сдерживаемых конными и пешими казаками, еле живой накиб Юсуф-Ага, как глава священнослужителей и улемов, и кази-келян, как верховный судья, подтвердили выбор Дивана. Мамаш-хан, за спиной которого толпились улемы и знатные чиновники ханства в высоких бараньих шапках и с саблями на боку, клятвенно пообещал, удерживая руку на священной книге:

— В делах внешних слушаться во всем советов царя урусов, переданных через его верных слуг, войны соседям не объявлять, невольников освободить и рабство в ханстве на веки вечные отменить, равно как запретить постыдный торг людьми, противный человеколюбию, туркменов-разбойников на службу не звать, русским купцам обид не чинить, имущество их не разорять и предоставить казакам землю у Аму-Дарьи для строительства двух крепостей.

Он передал Платову большой свиток с текстом подписанного договора. Документ был торжественно зашит в шелковую ткань вместо конверта и скреплен ханской печатью. Доставку договора в Петербург взял на себя новый походный атаман. Он же подписал трактата о вассалитете с российской стороны.

Когда торжественная часть завершилась, казаки из Атаманского полка изобразили нечто вроде парада, салютом громыхнули наши пушки, изрядно всполошив горожан. Вечером начался пир, длившийся до полуночи.

А под утро, когда я собирался отправиться выполнять второе поручение, из пустыни Кызылкум в город пришла пыльная буря. Словно сама природа решила разделить скорбь тех хивинцев, кто плакал по былой славе своего ханства, или, наоборот, разогнала их по домам, чтобы особо не рыпались.

После нескольких безветренных дней налетел горячий ветер. Усиливаясь с каждым часом, он засвистел среди столетних фруктовых деревьев и принес с собой песчаные тучи. Сперва свинцовое, рассветное небо вдруг пожелтело, воздух наполнился странным зеленоватым свечением, мелкие смерчи закружились, то превращаясь в пыльные столпы, то внезапно рассеиваясь. Стало нечем дышать – каково оказаться в такой момент в Кызылкуме, как выдержать путнику дыхание пустыни, если даже внутри помещения нам не хватало воздуха? Я прямо порадовался, что мы в Хиве, в комфортном, большом доме с запасенной в кувшинах водой, а не среди барханов. И лежу я на удобных подушках, попиваю зеленый чай, который мне, наклоняясь вперед обширной грудью, подает Зара. Ну чем не падишах, хоть и потный?? “И двойной красотой, был он окружен…”

Пыльная буря длилась несколько часов, совершенно преобразив город. Но ветер стих – мы облегченно вздохнули, спало давление и непроходящее чувство тревоги, которое не оставляло нас все время, пока длилось это безумство.

Пыль, цеплявшаяся за все в Хиве, наконец начала оседать, причем не только на опустошенных улицах, но и в умах донских казаков. Первоначальный хаос штурма, жестокие стычки в лабиринте переулков и мрачная задача по установлению контроля над городом, стоявшим на грани анархии, буйство вдруг рассвирепевшей природы уступили место подобию порядка. Платов взял контроль над войсками в свои руки, из дворца посыпались указания всем и вся. Мне в том числе.

— Буря эта перемешала нам планы. Сегодня уже поздно, завтра поедешь, куда я велел.

Путь мой лежал в Янги-Ургенч, главный центр торговли промышленности Хивинского ханства, менее чем в тридцати верстах к северо-востоку от столицы. Его считали соперником самой Хивы по своему процветанию. Когда-то он был окружен внушительной глиняной стеной, свидетельством давно забытой эпохи конфликтов, но эта стена по неизвестным причинам давно превратилась в руины, оставив город практически беззащитным перед внешними угрозами. Его богатство, накопленное за столетия торговли по древним маршрутам, делало его заманчивой добычей, но он, по-видимому, решил избежать кровопролития, охватившего Хиву, смиренно сдавшись приближающимся казачьим силам. Командир отряда привез обратно специальное письмо, написанное местным биим, ханским наместником в Янги-Ургенчском бекстве. В восточной, цветистой форме, с кучей лести.

Вместе с письмом прилагался шикарный подарок. Нет, не деньги, хотя их тоже прислали. Бий сообщил, что в забытом подвале угловой башни, сохранившейся от цитадели, находилось странное хранилище: груда старых, ржавых и, казалось бы, бесполезных медных не то круглых слитков, не то орудийных стволов. Они описывались как древние, возможно, датируемые временем разрушительного вторжения Надир-шаха или даже более ранним периодом. Платов захотел, чтобы я лично исследовал эту странную находку.

— Медные слитки нам не помешают, из них в России монету чеканят, – объяснил мне атаман. – Но кто знает? Ты там поосторожнее, всю сотню с собой возьми. Вдруг там что-то особо ценное обнаружишь.

Это была миссия, требовавшая не только острого глаза, но и понимания местной специфики – с биим ссорится было нельзя, разве что требовалось его привести к присяге, также как и нового хана -–на Коране. Для мусульман это весьма серьезно, а если уж клятва публичная, при свидетелях…

Мой отъезд был назначен на следующее утро.

Солнце, неумолимый летний диск на безоблачном небе, еще не начало выжаривать пыль на дорогах, когда я вывел небольшой отряд моей Особой сотни из северных ворот Хивы. Город, хотя и номинально принадлежавший нам, все еще ощущался как запертый зверь, его узкие улицы эхом отзывались на далекие крики стычек между враждующими местными фракциями и случайную, тревожную тишину, наступившую после выкриков казаков. От обжигающих взглядов прохожих иногда хотелось взяться за нагайку. Перспектива покинуть этот кипящий котел, даже для краткой разведки, была желанной.

Нас узнавали, встречные казаки радостно окликали. И не только по нашим фирменных повязкам, но и по униформе, постепенно входившей в моду в моем отряде. Я таки пошил себе черкеску, оставалось лишь поставить последнюю точку в виде заказанного булатного кинжала кавказского образца.

Сперва в сотне хмыкали от ее вида, шутили, что, мол, мало командиру ясырьки, ради Марьяны вырядился, внимание ее захотел привлечь (1). Но потом, гляжу, многие себе такие же наряды заказали – особенно после того, как я показал пользу от деревянных газырей как от патронташа на ежедневных тренировках. Да и нарядный вид черкески оценили – еще до меня насмотрелись на гребенчиков, на то, как они всем на загляденье, подбоченившись, гордо восседают в седлах. Первыми, кто сменил облик, были мой денщик и принятые в сотню бывшие ханские урус-сардары. Старые кафтаны – из тех, что еще на что-то годились – не выбрасывали, а оставили в качестве тренировочных для утренних занятий по рукопашке. Ее я не только не забыл, а еще и усилил разного рода физо – кроссы, отжимания и прочая растяжка.

***

Путь в Янги-Ургенч был ничем не примечательным, одвуконь домчали за полдня по плоской, безликой равнине, прерываемой лишь редкими ирригационными канавами или скупыми зарослями тамариска. Сам город, когда он наконец выплыл из марева, представлял собой обширное пространство из глины и кирпича, его плоские крыши, казалось, тянулись до самого горизонта. Ему не хватало внушительных стен Хивы, но его улицы и рынки бурлили жизнью – яркий гобелен красок и звуков, щедрая выставка даров Востока, резкий контраст с мрачной, израненной битвами столицей, которую мы оставили позади. Доклады были точны: Янги-Ургенч действительно сдался авангарду без боя, его ворота были распахнуты в знак подчинения.

Сразу отправился к бию. Тот рассыпался бисером, пытался навязать мне богатый дастархан, ну и разумеется, взятку-подарок. Куда без бакшиша на востоке...

— Все потом, уважаемый наместник. Сперва дело, сопроводите меня к башне.

Именно там я нашел свое сокровище. Можно сказать, толкиеновскую "прелесть". Нет, не клад, как предполагал мой атаман – всего лишь слежавшийся окислившийся цветмет. И, нет, я не сошел с ума, как мог подумать ургенчский наместник, когда увидел, как мои губы растянулись в хищной довольной улыбке.

Воздух в подвале был прохладным и влажным, тяжелым от запаха земли, разложения и металлического привкуса ржавчины. В мерцающем свете масляного фонаря глаза, быстро привыкнув к полумраку, разглядели в подробностях груду металла в углу. Это действительно была беспорядочная куча мелких пушечных стволов, слипшихся, покрытых “малахитовой” зеленью и черной патиной, а также толстым слоем пыли и грязи.

Более тщательный осмотр подтвердил мои первоначальные подозрения, и меня пронзила волна узнавания, рожденная моим давним академическим интересом к исторической артиллерии. Это были не просто остатки забытых орудий. Их характерные расширенные дула, относительно малые калибры и необычные кольцевые крепления у казенной части были безошибочны. Это были фальконеты – небольшие, легкие мелкокалиберные пушки азиатского типа, предназначенные для установки на вертлюгах. И их возраст, как смутно предполагал Платов, был действительно примечателен; некоторые, по-видимому, относились к началу XVIII века, возможно, даже предшествуя опустошительному походу Надир-шаха по Средней Азии в 1740-х годах. Несколько экземпляров, возможно, являлись частицей арсеналов Моголов или Сефевидов, свидетелями еще более древних конфликтов, судя по характерному отсутствию винграда (2). Этот склад здесь, вдали от полей сражений, красноречиво говорил о крушениях восточных империй и, возможно, о смене тактики или о разочаровании в малом калибре. Когда роль пушки сводится к тому, чтобы напугать, фальконет явно меркнет на фоне своих крупных собратьев.

Рядом с грудой металла валялись остатки того, что когда-то было кожей. Теперь это были не более чем бесформенные массы гнилой, изъеденной червями выделанной шкуры, их швы давно разошлись, цвет исчез. Однако, несмотря на разложение, можно было различить намек на их первоначальную форму: остатки жестких деревянных каркасов, следы набивки. Седла. Но не обычные седла. Их уникальная конструкция, предназначенная для распределения веса между горбов бактриана, и небольшие, усиленные гнезда для вертлюжного крепления дали недостающую часть головоломки. Это были зембуреки — верблюжьи поворотные или статичные орудия, любимая персами легкая артиллерия, обеспечивающая высокую мобильную огневую поддержку в открытой степи. Осознание этого стало откровением, слабым проблеском возможности перед лицом насущных артиллерийских проблем донского Войска.

Наша собственная, легкая по меркам русской армии, но тяжелая для степей и пустыни артиллерия, как жаловался Карпов, прошла суровой испытание Усть-Юртом, и сложно сказать, кто победил. То немногое, что мы привезли в Хиву, состояло в основном из трехфунтовых пушек и нескольких единорогов, эффективных против пехоты и укрепленных позиций, но совершенно бесполезных в пустыне. А эти фальконеты, если их удастся восстановить, давали шанс, пусть и небольшой, усилить нашу огневую мощь, возможно, даже обеспечить психологическое преимущество в будущих столкновениях с проворными кочевыми племенами.

Генерал Ермолов, лев Кавказа, смеялся над зембуреками, говорил, что европейские пушки разделаются с ними в два счета. Вопрос лишь в том, чтобы “правильная артиллерия” оказалась в нужное время и в нужном месте, а вот с этим была проблема. Поди потаскай нынешние пушки лошадьми по барханам. Они увязнут, еще не дойдя до поля сражения. И еще… А кто сказал, что из фальконетов можно стрелять только мелкими ядрами?!

Я расхаживал по подвалу, не обращая внимания на замершего в испуге бия, и думал. Идея, однажды родившись, быстро закрепилась в моем сознании. Задача была огромной, но потенциальная награда, особенно для армии, страдающей от нехватки тяжелых орудий, стоила любых усилий.

— Скажите мне, любезный бий, найдется ли в вашем славном городе опытный орудийный мастер? Желательно из урусов?

Наместник смутился, заюлил, до него, наверняка, дошла весть об отмене рабства в ханстве, но далеко не все владельцы мастерских в Ургенче рвались выполнять указ Мамаш-хана. Что ж, не беда: моей ближайшей задачей станет поиск умелых рук. Такая кропотливая работа по реставрации старинных пушек требовала не только силы, но и специальных знаний в области металлургии и оружейного дела.

По возвращению в Хиву я начал обход различных мастерских и кузен. В одной из них я наткнулся на него. В тесном, закопченном углу небольшой кузницы, сгорбившись над примитивным горном, молча трудясь бок о бок с несколькими хивинскими ремесленниками, сидел человек, чья внешность сразу выдавала в нем русского. Его борода была неухоженной, лицо в копоти, но его глаза, хотя и настороженные, содержали искру интеллекта и глубокую, укоренившуюся обреченность. Как я вскоре узнал, он был мастером-оружейником, приписным крепостным с далекого завода на Южном Урале, захваченным много лет назад хивинскими налетчиками и принужденным к рабству.

Сначала я поговорил с хозяином мастерской. Хивинец честно ответил, что сразу после прихода русских, расковал Ефрема и объявил ему свободу. Но идти тому было некуда, дома его уже давно забыли, да и не надеялся он перейти степь летом.

Я искал подходы к Ефрему осторожно, говоря низким, успокаивающим тоном, объясняя свою миссию. Сначала он был подозрителен, его ответы были отрывистыми и уклончивыми, но по мере того, как я обрисовывал задачу, перспектива работы над настоящими пушками, применения его мастерства, казалось, возродила в нем искру. Он был мастером своего дела, его опыт насчитывал десятилетия, и вызов явно пришелся ему по душе. Ефрем согласился взяться за кропотливую работу по реставрации, но с одним единственным, решающим условием: ему потребуется помощь местных хивинских мастеров, людей, понимавших уникальные свойства местного железа и особенности региональных традиций оружейного дела. Ему также требовались инструменты, материалы и рабочее пространство.

Я не терял времени даром. Мой новый чин сотника, вкупе с неофициальным положением личного помощника Платова, давал мне значительную свободу действий. В штабе я взял денег под отчет, привлек Кузьму к выбору лучших из захваченных верблюдов и поиску местных шорников, которые могли бы заняться реставрацией седел-зембуреков. Напряг и оружейников Карпова. Мне нужно было решить вопрос с боеприпасами – картечные заряды были логичным выбором. Представляли они собой множество мелких свинцовых шариков, заключенных в бумажный цилиндр, превращавшие легкое орудие в гигантский дробовик, разрушительно эффективный против конной толпы. То, что надо для похода на Бухару и далее в Индию.

Судьба нашей дальнейшей экспедиции, я знал, зависела от таких маленьких, казалось бы, незначительных деталей, превращенных чистой волей и изобретательностью в инструменты войны. Еще один подобный экземпляр, совсем крохотный, я нашел в мастерской булатника, когда явился к нему за своим кинжалом-камой.

***

— Готов ли мой заказ, уважаемый мастер?

Оружейник утвердительно кивнул, тряхнув своей ярко-рыжей крашеной бородой.

— Прошу в мою кузню, сахиб. Ваш кинжал ждет не дождется, когда окажется в ваших мужественных руках.

Мы прошли в святая святых любого мастера, в место, где создавались шедевры. Здесь не было привычного мне большого стола – мастер буквально творил на коленке. Небольшой каменный помост, незначительно возвышающийся над песчаным полом, служил ему рабочим местом. Тиски на тяжелом чурбачке, точильные камни, молоточки, зубила, напильники – всем этим немудреным инструментом булатник пользовался, усевшись на колени, предварительно сняв обувь. Удивительно, но из-под его руки действительно выходили удивительные вещи, причем, как настоящий кустарь, он выполнял все необходимые операции, не обращаясь за помощью к другим специалистам.

На расстеленном куске плотной ткани меня ждал полностью готовый кинжал в ножнах – все, как я просил, до предела минималистично. Никакой серебряной или золотой проволоки, сложной чеканки в отделке ножен или рукояти из буйволиного рога. Только латунные, чтобы не ржавели, накладки на ножнах – нижняя с шариком, – и единственное украшение из рубина в массивном навершии, моя маленькая слабость, мое воспоминание. Под ножнами прятались вторые, маленькие – для подкинжального ножика из простой стали. Такой горцу заменяет вилку.

Я обнажил кинжал, полюбовался игрой узоров на стали, совершенством хищной формы обоюдоострого клинка с одним прямым долом, почувствовал его отличный баланс, проделав несколько знакомых с детства упражнений.

— “Клинок надежный, без порока; булат его хранит таинственный закал – наследье бранного востока”, – процитировал по памяти я строчки Лермонтова, чувствуя переполнявший меня восторг.

Булатник, хоть и не понял ни слова, одобрительно качал головой, довольный произведенным эффектом. Протянул мне гвоздь и полоску шелковой ткани, показав одновременно на индийский меч-кинжал на моем боку.

— Попробуй! Маленькая рукоять твоего тальвара придает жесткость твоему запястью, усиливая рез и силу удара. Им ты легко разрубишь ленту, но не новым кинжалом. Зато с гвоздем он справится без проблем.

С лентой я даже связываться не стал – зачем мне в бою рубить шелковые платки? Вернул ее мастеру, положил гвоздь на колоду, примирился и сильным ударом рассек мягкое железо. Кинжал легко прошел проверку, удар не оставил ни малейшей выщербленки на лезвии.

— Дай мне, уберу появившееся пятнышко, чтобы выглядел как новый, и свой поясной ремень – поставлю колечко на ножны, чтобы носить было удобно, – протянул руку мастер.

Пока он заканчивал работу, прошелся по его мастерской. Около примитивного горна обнаружил нечто странное: на привычной холстине лежали пулелейка, кусочки свинца, несколько готовых пуль и – совершенно непонятно зачем – толченое стекло в старой треснувшей пиале из Китая с выпуклыми узорами в форме цветов.

— Мастер, ты и пулями занимаешься?

Оружейник неожиданно смутился.

— Попросили. Не мог отказать.

— А зачем стекло?

— О, в нем-то вся тонкость. Я помещаю его внутрь пули! (3)

Я уже было хотел задать вопрос “зачем?”, но тут же сообразил и сам. Ведь передо мной ни много ни мало спецбоеприпас – средневековый аналог пули “дум-дум”. Такой “гостинчик” наделает страшные раны, попади он в человеческое тело.

Воображение включилось. Я тут же представил себе своих бойцов, штурмующих, к примеру, укрепление с бойницами. Удар пули в ее створ, разлетающиеся мелкие осколки, вопли врагов, чьи глаза серьезно пострадали… Непременно, просто архиважно сделать мастеру заказ на несколько сотен, а то и тысячу таких пуль нужного калибра…

Мысли мои вдруг приняли неожиданный оборот. А для кого, собственно, предназначена эта разрывная пуля, которую вижу перед собой? У нас вроде мир теперь в ханстве хивинском, уж не зреет ли в городе заговор, не успел Мамаш-хан подписать с нами договор о вассалитете? И кто или что тогда его цель? Это требовалось непременно установить.

(1) Ясырька – захваченная казаком в полон басурманка.

(2) Винград – прилив в казенной части орудия, часто отливался в виде виноградной грозди или шара для удобства управления орудием.

(3) С таким боеприпасом русские врачи столкнулись именно в Хиве во время ее штурма в 1873 г.

Глава 3

Царское Село, 11 июня 1801 года.

Лето в Петербурге и его окрестностях в одна тысяча восемьсот первом году выдалось переменчивым, точно капризный нрав молодого императора. То жара, то быстрые грозы. Случился даже град. Сырость периодически пробирала до костей, влага с Финского залива оседала на окнах Большого дворца Царского села, стирая с них очертания пейзажа парка. Внутренние покои, однако, дышали теплом, пропитанным ароматом свежего воска, которым натирали паркет и, едва уловимым, запахом фиалок – любимых цветов государыни.

В одном из кабинетов, отделанном строго, без лишней позолоты, что подходило отцу, покойному Павлу Петровичу, но с явным стремлением к простоте и функциональности, сидел молодой император Александр. Его лицо, обычно такое бледное, с застывшей на нем маской спокойствия, сейчас было сосредоточено и даже немного напряжено. Он слушал докладчика – военного министра Вязмитинова. Сергей Кузьмич был человеком новым на этом посту, которому только предстояло вдохнуть жизнь в министерство, созданное вместо Военной коллегии.

Вязмитинов стоял прямо, держа в руке несколько бумаг, его взгляд был прикован к лицу императора, словно он искал там подсказку, как лучше преподнести дурные вести. В кабинете было тихо, лишь негромко тикали настольные часы.

— Ваше Императорское Величество… поступили новые сообщения от генерал-губернатора Оренбурга, Бахметьева, – начал Вязмитинов, его голос был ровным, официальным, но в нем чувствовалась легкая, едва заметная дрожь. – Они… весьма тревожны.

Александр поднял голову, его голубые глаза, всегда казавшиеся такими спокойными, сделались настороженными.

— Говорите, Сергей Кузьмич. Что там? Есть вести от Орлова?

С момента отправки корпуса генерал-лейтенанта Орлова в этот... странный, необъяснимый поход, прошло уже несколько месяцев. Приказ об его остановке и возвращении был отправлен сразу после восшествия на престол Александра. Курьеры, самые быстрые и надежные, должны были нагнать войско еще в Оренбурге или сразу за Волгой. И с тех пор – ни слова. Ни от курьеров, ни от самого Орлова. Отсутствие вестей стало тяготить.

— Вот в том-то и дело, Ваше Императорское Величество… Вестей от самого генерала от кавалерии по-прежнему нет. Последнее донесение датировано серединой марта… когда корпус только, миновав Волгу, добрался до слободы Мечетной, – Вязмитинов сделал паузу, словно собираясь с силами. – А главный начальник Оренбургского края сообщает… по словам яицких казаков, вернувшихся с кордонной линии, и некоторых торговых людей из Гурьева городка… армия Орлова не вернулась на Дон, а наоборот, переправилась через Урал.

Лицо Александра оставалось спокойным, но в его глазах промелькнуло нечто, похожее на непонимание.

— Не вернулась? Но куда же она… двинулась?

— Насколько известно… – Вязмитинов перевел взгляд на бумаги, словно читая приговор. – Они… ушли в степь. В глубь киргиз-кайсацких земель. По направлению… к Хиве.

Тишина в кабинете сделалась давящей. Александр сидел совершенно неподвижно, его лицо застыло, словно высеченное из мрамора. Только глаза… они широко распахнулись, и в них отразился не просто шок, а… гнев.

— В Хиву?! – Голос Александра был низким, шипящим голосом. Вязмитинов инстинктивно отступил на полшага. – В Хиву?! Я приказывал им вернуться! Приказывал развернуть войска! Курьеры должны были их нагнать! Должны были донести мою волю! Почему?! Почему они пошли в Хиву?!

Он вскочил с кресла так резко, что оно со стуком упало, ударившись о стол. В кабинет заглянули гвардейцы и камер-лакей, император махнул рукой, лица тут же пропали. Александр… сейчас был похож на сжатую пружину, готовую распрямиться с сокрушительной силой.

— Я требую объяснений! Что это за своеволие?! – Голос его постепенно набирал силу, становясь громче, резче. – Кто смел ослушаться моего приказа?! Армия… двадцать тысяч человек… ушла в степь… к Хиве?! С которой у нас мир! Это… это измена!

Последнее слово он почти выкрикнул, ударив кулаком по столу. От удара подскочила чернильница, едва не опрокинувшись. Вязмитинов стоял, как громом пораженный. Он не ожидал такой реакции. Гнев императора Павла был привычен, порой даже предсказуем. Но этот… этот был страшнее. Первый раз министр видел таким Александра – обычно мягкого, милого, желающего всем нравиться, о котором все говорили только одно: “шарман!”

— Ваше… Ваше Императорское Величество… – пролепетал Вязмитинов, совершенно сбитый с толку и, вдобавок, не понимающий, отчего у империи мир с этими разбойниками-хивинцами. – Я… мы не знаем. Я признаюсь, занимаясь делами нового министерства, упустил этот вопрос. Сейчас же подам прошение об отставке!

Внезапно дверь в кабинет тихо отворилась. На пороге показалась фигура в светлом домашнем платье. Императрица Елизавета Алексеевна. Ее лицо, тонкое, бледное, с большими выразительными глазами, выражало тревогу. Ей явно доложил дворецкий о крике в рабочем кабинете.

— Саша… – Ее голос был тихим, мягким, спокойным. – Успокойся, пожалуйста!

Александр резко обернулся к ней, его гнев все еще клокотал, но при виде жены он, казалось, на мгновение сдержался.

— Лиза… – выдохнул он, его голос еще дрожал от пережитого.

Императрица подошла к нему осторожно, не торопясь. В ее движениях чувствовалась сила, но сила иная – не властная, а успокаивающая, поддерживающая. Она подошла совсем близко, положила тонкую руку на его предплечье.

— Что случилось? Почему ты так… волнуешься? – Ее взгляд был полон участия. Она посмотрела на Вязмитинова, потом снова на мужа.

Александр глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Ее присутствие, ее спокойный голос, прикосновение ее руки – все это действовало на него, как бальзам. В ее нравственной чистоте и твердости он черпал моральную поддержку – особенно, после мартовских трагических событий. Ярость отступала, оставляя лишь горький осадок.

— Ужасные новости, Лиза… Армия Орлова… она не вернулась. Ушла в степь. Пренебрегла моим приказом. У нас, кажется, война с Хивой.

— Где это?

Император заглянут в шкаф, достал карту. Расстелил ее на столе, неуверенно ткнул гусиным пером. Потом посмотрел на министра:

— Сергей Кузьмич! Об отставке не может быть и речи. Не усматриваю вашей вины – это все Салтыков! Его ошибки, – Голос Александра стал ровным, официальным. – Ситуация… требует немедленных действий. Мы не можем позволить этому войску идти на Хиву. И я не могу допустить, чтобы казаки перевернули вверх тормашками Среднюю Азию… или, не дай Бог… как-то нарушили английские интересы в Индии.

Он сделал паузу, взял супругу за руку, будто питаясь ее спокойствием. Но волнение осталось столь велико, что продолжил говорить, запинаясь, рваными фразами:

— Если же они дойдут, если хивинцев приструнят… Что ж – в этом есть свои плюсы. Но дальше… Бухара… Они же погубят нам всю азиатскую торговлю! Приказываю… немедленно… подготовить и отправить новых курьеров. Несколько групп. Разными путями. С новым, повторным приказом – остановить поход. Любой ценой.

Вязмитинов, оправившись от шока, обрел дар речи.

— Ваше Императорское Величество, сейчас лето в степи. Жара. Безводье. Курьеры не доберутся! Надо отправлять фельдегеря с бухарскими караванами. Из Оренбурга.

— И когда эти приказы дойдут до Орлова?!

— Месяца через два… От Оренбурга до Бухары полторы тысячи верст.

Александр выдернул руку из ладони императрицы, опять начал говорить в повышенном тоне:

— Совершенно невозможно! Два месяц... Да вы в своем уме?? Немедленно отправить столько, сколько понадобится! Крупный отряд. Кто-нибудь да доберется! Это вопрос… государственной важности!

Он остановился, тяжело дыша. Вязмитинов понял – возражать бесполезно. Приказ был ультимативным, не подлежащим обсуждению. Император требовал невозможного или почти невозможного, но требовал сейчас.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, – произнес министр, склонив голову. – Будет исполнено.

Он сделал еще один глубокий поклон и, пятясь, направился к двери, чувствуя себя совершенно опустошенным, словно прошел через серьезное испытание. У порога Сергей Кузьмич задержался на мгновение, как будто ему срочно потребовалось собраться с мыслями, и вышел из кабинета. Последнее, что он услышал, было:

— Лиза… что теперь я скажу британскому посланнику лорду Фитцгерберту? Я же… я ему уже сообщил, когда он представлялся в мае… что армия Орлова… идет обратно на Дон.

***

Не успел я войти в наш двор, как меня окликнул задорный молодой девичий голос, от которого у меня всегда пробегали мурашки по спине:

— А кинжал-то, кинжал, яхонт так и играт!… Наш юзбаши теперь настоящий джигит!

Я устало вздохнул, хоть невольно и глянул на рукоять камы:

— Марьяна, кончай до меня цепляться, как репейник. Я не юзбаши, а сотник, не джигит, а донской казак. Если ты плохо знаешь предания Терского войска, напомню, что оно пошло от донцов, в отличие от гребенских казаков.

— Ничего такого и не сказала. Экий вы нежная поросятка, вашбродь, – притворно удивилась девушка. – Всего-то и хотела в гости зазвать. Праздник у нас бабский, “наурские щи”.

Опять шуткует, зараза? Серьезно посмотрел в глаза. Вроде чертенята не пляшут. А еще приоделась как щеголиха: и бемшет на ней шелковый, на черкеску похожий – приталенный, с треугольным вырезом на высокой груди, спрятанной за канаусовой розовой рубахой, – и юбка длинная из ткани переливчатой, со складками и лентами, нашитыми для красоты, и платок белоснежный из атласа, и бусы с припойкой из монет. Балуют ее казачки!

Марьяна, заметив мои колебания, тут же растолковала. Сегодня 11 июня – день, когда на Тереке действительно отмечается “бабский праздник”. Четверть века назад казаки ушли в поход, а на станицу Наурскую напали кабардинцы и закубанские татары. На валы встали старики и женщины и мужественно отразили все атаки, отбиваясь всем, чем можно. Во время последней, самой яростной, казачки окатили нападавших только что сваренными щами. Случилось это в духов день, 11 июня. С тех пор и повелось на Тереке вспоминать за чаркой чихиря, как казацкие жонки да дочки кабардинцу дали укорот.

— В соседнем дворе, где дядька Зачетов квартирует, столы накрыли. Без вас, вашбродь, решили не начинать. Уважьте честную казачью компанию!

— Ну что с вами поделать! Мусе распоряжение дам и подойду.

Насчет накрытого стола Марьяна несколько погорячилась. Казаки сидели рядком, сложив ноги по-татарски, в тенечке под айваном вдоль стеночки, перед ними была расстелена широкая полоса набивной хлопчатобумажной ткани, заставленной тарелками с пловом. Имелась и культурная программа: оркестр из узбеков в чалмах и халатах аккомпанировал мальчикам-певцам и танцорам, “бачи-бази”, выводившим тонкими голосами пронзительные напевы или плясавшим босиком под завывание труб, рожков и ритмичный стук бубнов. Я слышал, что такие выступления были очень популярны среди сартов, а владельцы таких коллективов, бачабозы, неплохо зарабатывали. Мне же были неприятны вихляния юного танцора лет девяти, в одной канаусовой рубашке до колен, с подведенными, как у женщины, глазами и браслетами на стройных щиколотках. Было что-то порочное в его томных взглядах, которые он бросал на сидевших казаков, жалевших ладони. Не получив от нас ожидаемого отклика, мальчишка рассвирепел, его глаза, как у дикого кота, налились яростью, он что-то обвиняюще нам крикнул.

— Есенька! – окликнул Лукашка нашего проводника, Есентимира, – Чего пацан хочет?

Гребенцы пригласили киргиза на праздник и, возможно, использовали как организатора-доставалу – пойди-найди вино в Хиве с ее строгими шариатскими нравами. Результат? Вино стояло на дастархане.

— Злится, что мы не впадаем в экстаз от его танца, не угощаем его сладостями и не кладем за щеку золотую монету (1).

— Гоните их к черту, – вмешался я, отмахиваясь от надоедливых мух. – От их нытья с вихляниями под названием песни и танцы народов мира на стенку хочется лезть!

Казаки засмеялись, а Есентимир с сожалением выполз из-за дастархана и пошел рассчитываться с хивинскими “лабухами”. Мальчики-танцоры потянулись со двора, бросая на нас гневные взгляды. Что поделать – столкновение цивилизаций. Восток и Запад – никогда им не сойтись, кажется так сказал Киплинг?

Я, прихватив сверху кусочек мяса, аккуратно соскреб с пловной горки рис, в последний момент вывернув пальцы лодочкой – пальцы внутрь пусть дураки втыкают. Отправил в рот и замер. Что-то не то! Столько пловов за свою жизнь переел – не суперспец, но кое-что понимаю. Морковь желтая – ладно, переживем, тем более, не раз пробовал со смесью желтой и оранжевой. Но где чеснок, где специи? Где рюмка под горячее?

— Гавриил, – окликнул я Зачетова, – чего это вы вино пьете, а не водку?

— Петр Василич! А на Тереке водка не в почете. Мы больше винцом чихиряем (2), а кабаки царские для приезжих.

— Сотник молодой! – дерзко окликнула меня Марьяна, появившаяся во дворе с тарелками дымящихся кебабов, как только исчезли азиатцы. – Угостили бы девушку стаканчиком!

— Марьяша! – сердито гаркнул урядник. – Тут тебе не хороводы станичные! Балуешь!

Казачка быстро поставила тарелку на землю, показала нам язык и упрыгала куда-то подтаскивать новое угощение. Молодые гребенцы проводили ее восхищенными взглядами. А еще они завистливо посматривали на меня тайком. Думали, что у меня с ней “право первой ночи”.

— Эх, вот бы мне такая краля на поход чепурку вина поднесла бы! – вздохнул самый бойкий.

— И что бы было? – заинтересовался я.

— Как что?! На стремя ее ставь да в рощу миловаться!

Гребенцы дружно засмеялись, потом увидели Зару, которая выглянула из летней кухни, увидела наши посиделки, тут же закрыла пунцовое лицо платком. Сразу же исчезла из поле зрения. Разговор казаков перешел на достоинства персиянок. И у каждого без исключения оказались аргументы за и против. Причем обсуждали не только женские стати, но и характер, обычаи, по которым местные женщины ухаживали за мужчинами.

Закончив с дамами, выпили вина – каждый строго из своей чашки, за которой следили в оба глаза – и дружно затянули песню на мотив лезгинки. Один вскочил и начал выделывать коленца ногами. Дружки, тут же образовав круг, поддержали ритм хлопками в ладоши. Снова выскочившая во двор Марьяна поплыла вокруг плясуна лебедем, закружилась, плавно поводя руками и сверкая на меня глазами.

— Петр Василич! – отвлек меня Зачетов. – Тут такое дело…

— Что случилось?

— Поп приходил, наш, полковой. Из Атаманского.

— Чего хотел? – машинально отозвался я, не отводя взора от танцующей Марьяны и прикидывая, уместно ли выскочить в круг. Давненько я лезгинку казачью не отплясывал! Эх, раззудись плечо…

— Ругался!

Я отвлекся от танцующих, задумался, когда последний раз причащался. Выходит, что через два с лишним века. Непорядок. Хотя в походе, вроде, послабления дает церковь.

— Что случилось? Чем мы батюшке не угодили? Неужто за двуперстие вас корил?

Зачетов помотал головой.

— Неее, к нам, староверам, давно привыкли. Мы всегда говорили: «как отцы наши и деды жили в православной вере, так и мы в том же стоим, не прибавливаем и не убавливаем». Не трогают нас, даже церкву не заставляют ставить. Он насчет новеньких. Ну, тех, кто к нам здесь прибился. Вы их урус-сардарами прозвали.

Я вытер жирные руки приготовленной чистой тряпицей. Сосредоточился на разговоре – религиозные распри нам даже рядом тут не нужны.

— Выкладывай, что он хотел. Чем ему хлопцы насолили? Иван Григорьевич, их старший, мужчина серьезный, у него не забалуешь.

— Недоволен, что свежее пополнение Аллаху молится.

Может, и показалось мне, да только я не юный Черехов, а много поживший на свете дядька: в голосе Зачетова мне послышались отзвуки слабой ревности. Чем ему Ступин не угодил? Опасается конкуренции среди унтер-офицерского состава сотни? Иван Григорьевич у нас на испытательном сроке, но я держал в уме его звание младшего унтер-офицера линейного батальона. После смерти от ран Богатыршина открылись, скажем так, карьерные перспективы. Пока Козин и Зачетов, как урядники, наравне управлялись с сотней. Но кто-то из них рано или поздно займет место подхорунжего и моего зама. Автоматически сотне потребуется еще один урядник, и Ступин вполне мог им стать. Кстати, Козина на праздник не позвали – звоночек, однако, надо момент улучить и провести разъяснительную работу.

— Чего ж дьяк к Мусе не цепляется? – решил я не отвлекаться от канвы разговора и разобраться в сути проблемы.

— Муса, говорит, татарин, ему можно – дескать, на то было особое распоряжение царей. А русскому человеку негоже быть вероотступником. Настаивает, чтобы обратно перекрестились.

Не было печали, так черти накачали! Я почесал в затылке, пытаясь сообразить, как правильно поступить. Наличие в отряде людей, не понаслышке знакомых с среднеазиатскими нравами и обычаями, умеющих совершать намаз, мне казалось плюсом, а не минусом. Недаром мы прозываемся Особой сотней – будут на нашем веку спецоперации, в которых урус-сардары с их знаниями окажутся незаменимы. Другое дело, если люди Григорича сами захотят в лоно родительской веры вернуться. Ни давить, ни отговаривать точно не стану.

— Я подумаю, Гавриил, – успокоил я урядника и встал. – Пойду ноги разомну.

— Никак сплясать собрались, вашбродь? – тут же окликнула меня Марьяна, сверкая глазами. – А ну, ребята, задайте нашему юзбаши пожарче песню!

— Марьяна! – пальцем погрозил девушке Зачетов. – Я тебя предупреждал!

— Можно и пожарче! – отозвался я, принимая вызов.

Но не тут-то было. Стоило мне выйти в круг, во двор ворвался запыхавшийся Муса.

— Вашбродь! Был у мастера человек! Забрал заказ! Айда проследим, куда двинул.

Мы бросились со всех ног на улицу под разочарованным взглядом казачки.

***

— Не упустим? – поспешая рядом с денщиком, беспокоился я, проталкиваясь сквозь толпу хивинцев, запрудивших улицы по случаю вечерней прохлады.

Горожане нас уже узнавали, перед нами расступались – мы, казаки, вызывали у них страх. Но не у всех. Бывало и так, что из-под длинной бараньей шапки или пышной чалмы сверкал взгляд, полный ненависти, и тогда моя рука сама собой опускалась на рукоять нового кинжала. Кем были эти смельчаки – фанатиками, рассвирепевшими от присутствия в махалле кафиров, бывшими рабовладельцами, лишившимися доходов, местными, случайно пострадавшие во время городских боев? Вариантов было множество, а вот время их проверять у меня отсутствовало. Как и желание.

— Не упустим! – успокоил меня Муса. – За ним Хамза пошел – ну, Павел наш, из яицких казаков. Он тут как рыба в воде, его никто не заподозрит.

— В черкеске?!

Муса глянул на меня своим единственным глазом, точь-в-точь как ворон на неразумного вороненка. Я примиряюще поднял руку: понял – не дурак, дурак бы не понял!

— Вот он, на перекрестке!

Глазастый черт! Я не разглядел Павла и даже не узнал – он нацепил на себя халат до пола с несуразно большими рукавами, на затылке истрепанная тюбетейка, в руке – свежая тандырная лепешка, сгрызенная наполовину. Ну просто ни дать ни взять простой поденщик в конце рабочего дня – таких в Хиве море разливанное. Не парень, а золото: и сабельщик отменный, и конспиратор, каких поискать!

Сверху зазвучал призыв муэдзина на вечернюю молитву. Люди заторопились – многие поспешили к большой пятничной мечети неподалеку, но были и такие, кто предпочел скрыться в дверях своих домов. Пользуясь толчеёй, мы сблизились с бывшим урус-сардаром, и он показал нам глазами на дом. Вероятно, именно там скрылся посыльный, забравший странный заказ у мастера-оружейника.

Дом как дом, в среднеазиатских городах крайне сложно определить статус его владельца. Глухой фасад, все красоты внутри, а застройка настолько плотная, что понять размеры здания весьма затруднительно. Единственное, что его выделяло среди прочих – богатый вход с навесом-айваном и довольно протяженный высокий дувал. Дом явно принадлежал очень состоятельному человеку.

— Знаешь, чей дом? – тихо закинул я удочку – вдруг Павлу уже все известно, и все тайное тут же станет явным.

Где там! Казак, слегка извиняясь, ответил:

— Вашбродь, мы же все время в Коня-Арке сидели или сопровождали хана на выездах. Он по местным домам не шлялся. Не по чину.

— Тогда ждем, как стемнеет, и попробую туда пробраться. Очень мне интересно, что тут затевается.

Чтобы не отсвечивать на перекрестке, мы отошли к Палван-каналу, протекавшему в двух шагах, и укрылись в густой зелени, высаженной вдоль его берега. Потекли минуты ожидания. В арыке плескала вода. Быстро темнело. В черном небе вспыхивали звезды, растущая луна обещала торжество ислама, ибо улемы в мечетях обещали: по мере роста серпа возвысится учение Магомета! Улица стремительно пустела, вот-вот должна была появиться ночная стража.

— Пора! – решился я на небольшое сумасбродство. – Муса, подбегаешь к дувалу, опираешься на него руками. Я вскочу тебе на плечи и вскарабкаюсь на стену дома. Павел, ты сторожишь, в случае опасности подашь сигнал, – предупреждая его вопрос, быстро добавил. – Заори как павлин, тут этих крикливых чудес в перьях хватает. Работаем!

Муса выбрался из-за ствола векового карагача и устремился к стене. Я, выждав немного, неспешно устремился за ним, постепенно набирая скорость. Луна спряталась за облаками, темнота резко сгустилась, но очертания моего денщика были видны достаточно отчетливо.

Не добежал до уже стоявшего у стены Тахтарова буквально метр. Сбоку мелькнула тень. На меня обрушился удар, и я, не удержавшись на ногах, полетел в сторону под пронзительный звук, мало похожий на противный крик павлина.

(1) Оставляя в стороне по соображениям морали порочную сторону бачизма как специфического среднеазиатского явления, отметим, что танцы мальчиков являлись своего рода обмирщенным вариантом суфийских практик странствующих дервишей и вызывали подлинный экстаз у мусульманской публики.

(2) Чихирь – домашнее казачье вино, довольно кислое; чихирять – пить чихирь; чепурка – сосуд с узким длинным горлом для вина.

Глава 4

Полет продолжался недолго. Если атаковавший меня рассчитывал, что я врежусь в стену, он просчитался. Моментально сгруппировавшись, я использовал дувал, чтобы, оттолкнувшись, утвердиться на ногах и тут же контратаковать. Резкая подсечка, удар ребром ладони по предплечью – и сразу отступление в тень. Уши уловили приближающееся прерывистое дыхание, исходящее от нескольких человек.

— Муса, опасность слева! – громко предупредил я денщика и тут же сместился в сторону, беззвучно извлекая из ножен кинжал.

В ответ прозвучал шорох, с каким сабли покидают ножны, выдав мне положение потенциальных противников и дистанцию, нас разделявшую. Я резко отвел руку с камой назад, решив больше не сдерживаться.

— Стоять! – бросил вызов темноте и предстоящей схватке знакомый до боли негромкий голос.

— Дюжа, ты что ль? – удивился я не на шутку и сунул кинжал обратно в ножны.

— Черехов?

Полковник приблизился ко мне почти вплотную, чтобы точно удостовериться в своей отгадке.

— Ну и здоров ты драться, сотник! – пожаловался кто-то, с кряхтением поднимаясь с земли.

— Вы что тут позабыли? – спросил я полковника, наблюдая, как вокруг нас сгущаются тени, но нисколько уже не волнуясь: нетрудно было догадаться, что эти сгустки тьмы – разведчики Дюжи, и многих я знал лично по опасному подземному переходу и последующему штурму Коня-Арк.

— Тот же вопрос хотел тебе задать, – ответил полковник после секундной заминки.

Я быстро ввел его в курс дело. Дюжа в молчанку играть не стал и поведал мне, что в интересующем меня доме, по его сведениям, скрываются люди из Бухары.

Не сказать, что я удивился – нечто подобное мне казалось вполне допустимым и даже логичным, когда еще обнаружил спецбоеприпас в мастерской булатника, заказанный кем-то со стороны.

— Чей хоть это дом? – осведомился я невозмутимо.

— Ты не знаешь? – возбужденно переспросил Дюжа. – Это же владение накиба, Юсуф-Аги.

Моя невозмутимость дала трещину: пустячная история, начавшаяся как второсортный шпионский боевичок, тут же разрослась до размеров серьезного политического заговора со следами, ведущими в соседнюю страну. Второй человек в ханстве, тот, кого прочили в инаки Мамаш-хана, энергично плел паутину переворота. Видимо, оклемался после ранения во время штурма внутренней крепости.

— Нам нужно все выяснить, – продолжил свою эмоциональную речь начальник разведки походного атамана.

— Так за чем дело стало? – удивился я. – Давай зайдем внутрь и все узнаем.

— Вот так просто? – задумчиво отозвался полковник.

— Ну, конечно, – пожал я плечами. – Какой толк следить за домом и хватать тех, кто хочет сюда тайно проникнуть? Зайдем и начнем задавать вопросы, раз у нас есть повод. Поверь, никто не станет тайком заказывать хитрые пули и потом приносить их верховному священнослужителю.

— Он отопрется, – неуверенно парировал Дюжа.

— Начнет юлить, найдем посыльного, он укажет на заказчика, ну а далее по цепочке. Если след выведет на бухарцев, тебе легче будет узнать об их планах. Если тут замешан накиб, значит, все куда гораздо серьезнее…

— Нужно тогда брать всю верхушку ханства, всех, кто замешан, – подхватил мою мысль полковник и тут же принял решение. – Как предлагаешь проникнуть в дом?

— Закиньте меня наверх рядом с калиткой, ведущей во двор, я ее открою изнутри, и вы зайдете.

— Вот так просто? – повторил Дюжа собственные слова, прозвучавшие минуту назад, впечатленный моей скорость принятия решений.

— А чего огород городить?

Выглянувшая из-за облаков луна нам неплохо помогла – видимо, не такой уж праведник накиб, раз полумесяц, символ ислама, на нашей стороне и подсвечивает нам путь. Ребята Дюжи, кроме хромающего в арьергарде терпилы, охватившего от меня люлей, бодренько проводили к нужному месту мою группу, включая взъерошенного и лишившегося халата Павла – его, бедолагу, оказывается, тоже прихватили и довольно жестко. Двое казаков подставили мне ладони и лихо подкинули вверх. Я взлетел, как ангел мщения, зацепился за край дувала, подтянулся, утвердился на закругленной верхушке (хорошо, что без стеклянных осколков!), свесился вниз на руках и спрыгнул. Приземлился, как учили, на слегка согнутые в коленях и полунапружиненные ноги и оказался лицом к лицу с охранником.

Свирепого вида нукер замер, вытаращил на меня глаза. Когда мой кинжал уперся ему под подбородок, он и вовсе превратился в соляной столп, напрочь позабыв о висящем на боку шамшире. Я приложил пальцем к губам, легким движением головы показал на калитку.

— Не говори никому. Не надо, – не удержался от шутки, уж больно момент выдался подходящим.

Нукер накиба меня понял по-своему. Он отмер и суетливо завозился с засовом. Через мгновение в калитку проникла штурмовая группа с обнаженными клинками и рассыпалась по владению. Мы с Дюжей, прям шерочка с машерочкой, двинулись в главный двор. Несколько бойцов поспешили вслед за нами.

Здесь, под одним из двух айванов, расположилась внушительная компания чаёвничавших знатных хивинцев в окружении хорошеньких мальчиков, державших в руках чиллумы и готовых по первому знаку подать гостям эти странные трубки. Персидские масляные фонари разбрасывали уютные полутени. Азиатское великолепие во всей красе выглядело бы подобно восточным сказкам, если бы наше появление не вызвало нездоровую суету среди кайфующих гостей. Покатились опрокинутые дрогнувшей рукой пиалы, полетели на землю высокие шапки, обнажая бритые налысо головы, раздались панические возгласы. “Вот тебе и крюк на тюк, Меланья Карповна!” – сказал бы сейчас Платов, я от него уже понахватался образных донских словечек (1).

Хозяин дома, Юсуф-Ага, проявил редкое негостеприимство. Вместо того, чтобы предложить нам чаю или трубки с табаком, он вскочил на ноги и разразился гневной речью. Вдруг в его глазах заплескался ужас, слова сменились хрипом. Не удивление, не возмущение, не гнев, нет – подлинная паническая реакция. Я проследил, на кого он смотрел. К моему удивлению, он уставился на моего Павла, как кролик на удава, на самого среди нас замухрышистого, после того как его поваляли люди Дюжи на берегу городского канала. Вспомнил, как урус-сардары требовали его голову взамен доступа к подземному ходу?

— Павло! А с чего это сей важный дядя так неровно к тебе дышит?

— А он про кол вспомнил, вашбродь. Я, когда у хана служил, многих его дружков туда определил по приказу Аваз-инака. Последним был куш-беги, правитель севера.

Хмм! Свой палач – а это тема! Можно сказать, новое для меня слово в методах оперативного давления на подследственного…

— Мы посланники бухарского хана! – подключились новые актеры в богатых чалмах к непростой мизансцене во дворе второго лица в государстве. – У нас с собой важные известия к парванчи Ак-Падишаха от нашего эмира! (2)

Ну вот! Пошли вопли о дипломатической неприкосновенности! Дюжа, к примеру, ситуацию мгновенно просчитал и явно остался ею недоволен. Посланников, если они реально подтвердят свои полномочия, на дыбу не потащишь. По крайней мере, пока походный атаман не прикажет.

Я толкнул его в бок.

— Полковник, пора искать заказчика хитрой пули!

Моему предложению вторили крики челяди накиба, понесшиеся со всех сторон, даже из гарема. Слабенький после ранения и захлопнувший рот Юсуф-Ага опустился на циновку – в его доме начинался второй акт Марлезонского балета под названием “А кто тут у нас заговорщики? Огласите весь список, пожалуйста!”

***

Мамаш-хан сидел на знакомом моему седалищу жестком ханском кресле и негодовал. Не монаршая суровая доля его тяготила, не дискомфорт собственного зада, привыкшего к мягким кошмам и совсем иному размещению афедрона – с этим неудобством он примирился сразу, подтвердив истинность поговорки про ноблес оближ. Его ярость питала стоявшая напротив него толпа на коленях – все те, за редким исключением, кто за треть месяца успели его не только возвысить, но и предать.

Хива не Бухара, здесь система государственного управления была попроще, многие должности были наследственными или опирались на традицию, на семейные связи. Например, Юсуф-Ага был родом из Ходжейли, священного города, ибо накиб выбирался только из сеидов, то есть из потомков Магомета. А такие важные для ханства должности, как мехтер, правитель юга, или девон-беги, сборщик налогов, были отданы на откуп выходцам из племени конграт, то есть близким родственникам покойного Аваз-инака. Русское нашествие больнее всего ударило именно по ним – по сеидам Ходжейли, чьи дома были разграблены казаками, и по конгратам, чье привилегированное положение было связано с уничтоженным во время городского мятежа семейством потомков Мухаммада Амин-бия, узурпировавших власть в ханстве. Именно эти обиженки стали костяком заговора, вскрытым всего за одну ночь с той же легкостью, с какой опытный хирург убирает небольшой фурункул.

Застигнутые в доме Юсуф-Аги гости запели как мальчики-бача, стоило Павлу по моему указанию начать устанавливать кол прямо посредине внутреннего двора дома накиба. Люди Дюжи разбежались по городу, и вскоре арестованные начали прибывать в большом числе – аталыки, везиры, есаулбаши, верхушка духовенства. На что они только надеялись, решившись на столь безрассудное предприятие? Почему не стали дожидаться, пока мы покинем Хиву – они такой вариант даже не предвидели? План их заговора был прост: уничтожить Мамаша и продвинуть в ханы кого-нибудь из своих, а после тихой сапой все вернуть на круги своя, откупаясь от урусов малой долей и постаравшись их спровадить восвояси.

— Вероломство у них в крови, обман не постыден, корыстолюбие безмерно, и ничего нет священного. На Коране клялись! Как с ними дальше управляться? – грустно подытожил Дюжа результаты своего расследования.

"Если бы этого заговора не было, – подумал я, – его нужно было бы выдумать. Перед нашим уходом из Хивы такая чистка будет очень кстати!"

Прибыл разбуженный Платов, оценил масштаб бедствия, тут же сообразив, что произведенные аресты создадут вакуум власти, который непонятно кем заполнять. Распорядился отделить духовенство от светских чиновников и уединился с верхушкой улемов в одной из комнат дома Юсуф-Аги. Результат его ночных бдений я мог сейчас наблюдать в куринишханы – на плитах перед ханским троном валялись преимущественно военные и гражданские чины. Всех их ждали мучительная смерть и конфискация имущества, высылка семей в горы на рудники и полное забвение рода конграт, а нашего войскового казначея – несколько дней напряженной работы по описи и распределению отнятого добра. Только у одного девон-беги, сборщика налогов, обнаружилось ценностей на почти миллион бухарских танга (2).

Пока Мамаш-хан, нещадно потея под пятью халатами, творил свое немудрящее правосудие с единственно возможным приговором – на кол, на кол, на кол, – Платов продолжал обрабатывать хивинских улемов. Они не отличались ученостью, как бухарские, но и не были заносчивы и надменны. Многие из них от всей души стремились, насколько возможно, просветить своих соотечественников и смягчить грубость их воинственного нрава. В общем, наш атаман решил сформировать новое правительство из тех, кто раньше стоял на низшей ступеньке государственного аппарата – из ахундов, профессоров и учителей начальных школ. Никто не брался предсказать, и я в том числе, выйдет ли из этого какой-то толк или нас ждет новый заговор. Только уже похитрее первого.

К полудню все закончилось, государственный переворот состоялся, но вовсе не тот, на который рассчитывали заговорщики. Как по мне, воздух в Хиве стал заметно чище – в переносном смысле, конечно, ибо на улицах как пованивало, так и продолжало смердить.

— Мамаш-хан, – улучил я минуту для совета своему бывшему проводнику, – ты бы назначил какого-нибудь визира следить за городской чистотой.

— Мой лучший друг, вашбродь, – ответствовал мне хан, хитро щуря по привычке глаза, – ценю твой совет, как от ата. Вонять плохо, умирать мне совсем худо. Зачем урус-сардар себе забрал?

Киргиз матерел на глазах – куда только девался скромный бек с непомерными амбициями? И вопрос он задал не в бровь, а в глаз: с его охраной нужно было срочно что-то придумать, приданный ему конвой из казаков – скорее для форса, чем толковые бодигарды. Между прочим, пулю со стеклом мы так и не нашли, куда подевалась, так и не выяснили. Но ребят, уже прижившихся в моей сотне, я никому не отдам.

— Эээ… Кажется меня атаман зовет, – поспешил я свернуть разговор и ретироваться.

Оказалось, сам того не подозревая, угадал. Не успел заглянуть в комнаты атамана, из которых выходили озабоченные муфтии и улемы, как получил поручение.

— После обеда прием бухарских послов устроим. Подготовь там все, что нужно.

***

Кто бы мне рассказал, как нужно принимать послов, тем более при восточном дворе. Обязанности местного министра иностранных дел выполнял по совместительству мехтер, которого уже определили на кол. Как-то мне было не комильфо подходить к страдающему от боли человеку и расспрашивать его о тонкостях дипломатического протокола. Честно сказать, я даже уже пожалел, что не выбил у Платова решения ограничиться арестом заговорщиков и помещением их в местную тюрьму. Восточные нравы с колами надо смягчать – наблюдать жестокие мучения мехтера и других заговорщиков было тяжело.

Пришлось возвращаться к Мамаш-хану в надежде, что он хоть что-то знает.

— Если бы послы были от туркемнов или киргизов, – задумался повелитель Хивы, – можно было бы их в юрте принять. Ее для такого случая и держат в куринишханы. Но бухарцы другое дело. Эх, знал бы заранее, лучше бы эту отрыжку старого верблюда, мехтера, в землю закопал. Могли бы расспросить…

Примерно так мне изложил хан на ломанном русском языке наше затруднение. К моему облегчению, тут же нашелся выход. Мы сидели с ним в его покоях и лакомились домлямой – томленой в собственном соку бараниной с большим количеством овощей, запивая ее образовавшимся в процессе тушения бульоном. Блюдо было поистине ханским, отрываться от еды не очень-то и хотелось, но тут нам на помощь пришел ошпаз, гаремный “официант”. Он нам присоветовал расспросить эшик огаси или “привратника” ханских покоев. Слугу призвали к ответу.

Как я и ожидал, на нас вывалили кучу мелких подробностей, да вот незадача: все опять сводилось к мехтеру. Он должен был проверить указ с печатью от эмира, подтверждающего полномочия посольства, потом ввести гостей в зал приемов, доложив о цели их прибытия. Затем приходил черед подарков. Если хан был доволен, он отвечал: “Посол, ты жив и здоров? Твой приход честь для меня”. Такая формулировка служила сигналом для начала переговоров.

— Полковник Дюжа нам мехтером послужит, – рассмеялся я. – Послы у него как бы под арестом. Вот он их и приведет.

Примерно так все и вышло.

Хан вновь восседал на своем “троне” перед куринишханы, выполнявшего теперь роль не зала судебных заседаний, а зала приемов. По периметру площади выстроились казаки с обнаженными саблями и десяток киргизов, где-то набранных Мамашем. Справа от кресла стояли Платов при всех регалиях и генералы, слева – уцелевшие после разгрома заговора верховные улемы. Где-то неподалеку орали посаженные на кол заговорщики – этакий средневековый вариант оркестра Почетного караула (3).

Появился Дюжа и, слегка дурачась, объявил:

— Послы бухарские!

— Проси! – буркнул Платов, не обращая внимания на Мамаш-хана.

Привели троицу посланников.

Ночью я не особо их разглядывал, теперь же мог рассмотреть в подробностях. Парочка в расшитых шелковых халатах походила на смесков, результат смешения татарской и персидской крови. Широкоскулые, жидкобородые, они обладали одновременно чувственными губами и выразительными глазами навыкат. Третий был другим. С густой черной бородой и хищным носом-клювом, смуглый, он скорее походил на пуштуна, на которых я в свое время насмотрелся. Такой же колючий взгляд из-под бровей – опасный тип, старавшийся держаться в тени остальных бухарцев. Но без особого успеха. Он даже чалму носил иную, не говоря уже о его выправке и несуетливых движениях, выдававших в нем бойца. Его представили как Медраим-Агу.

Послы передали подарки для хана – пачки халатов, шелковые ковры и несколько седел с богатой отделкой.

— Пусть говорят, чо надо! – махнул Платов рукой.

Бухарец – не Медраим-Ага, а другой – завел цветастую речь о вечной дружбе между ханством и эмиратом, о замечательных изменениях в политическом устройстве Хивы, которое поспособствует пресечению хищничества на караванных путях, о пользе от изгнания туркменов-разбойников, о долгих традициях добрососедства урусов и Бухары…

Атаман, постепенно наливаясь кровью, внимательно слушал это долгое выступление с множеством витиеватых выражений восторга, с экскурсами в историю, ссылками на священные тексты. Мне показалось, что он не только раздражен, но и порядком устал – давала себя знать бессонная ночь. Я быстро сбегал в его покои и притащил ему табурет. Глаза послов превратились в квадратные, когда рядом с “троном” появился стул без спинки и когда наш атаман, благодарно мне кивнув, на него уселся.

— Почему вас застигли в доме мятежника? – прервал бухарца Матвей Иванович, когда тот завел свою шарманку по второму кругу.

Посол не смутился. Он многозначительно улыбнулся, будто урус задал странный вопрос, ответ на который известен каждому.

— По заведенному церемониалу посланники, явившись в столицу сиятельного хана, прежде чем быть ему представлены, должны посетить первых лиц государства. Мехтер и накиб относятся к их числу. Мы вручили им подарки и свои грамоты.

Платов кивнул, принимая ответ, и задал новый вопрос:

— До нас доходят слухи, что в эмирстве жестоко притесняют русских рабов, заставляют их менять веру, но не освобождают, как положено по шариатским законам, по прошествии семи лет. Так посоветовал еще тысячу лет назад почитаемый всеми правоверными имам Джафар ас-Садык. Бухара славится своими учеными богословами, но не пытается покончить с несправедливостью. Почему?

Ого! Видимо, о многом успел атаман поговорить с улемами, вплоть до богословского обоснования правильности отмены рабства. Ладно я, даже у бухарцев глаза полезли на лоб после ссылки Платовым на мнение древнего хадисоведа.

— Глубина познаний русского генерала поражает в самое сердце, – попытался выкрутиться посол. – Мы считаем так: освобожденный раб не имеет личного достоинства и средств к пропитанию, чтобы вести достойный образ жизни, подобающий правоверному мусульманину. Что же касается урусов-рабов в Бухаре, то их единицы…

— А не врешь? А если приду и проверю, как только жара по осени спадет? – ощерился Платов, заставив всех троих послов побледнеть. – Наш великий Белый Царь Павел Первый поручил нам облегчить участь и освободить его подданных, томящихся в неволе у почитателей Магомета.

— Славный генерал! Почему Павел? У вас же новый падишах Искандер! – ликующе провозгласил посол.

В преддверие столь интригующего продолжения, почему бы не наградить авторов лайком и добавлением книги в библиотеку? Вам не сложно, а нам приятно.

(1) “Вот тебе и крюк на тюк, Меланья Карповна!” – так с конца XVIII века на Дону говорили о неожиданной неудаче. По преданью, такую фразу выдала Меланья Карповна, жена войскового атамана С.Д. Ефремова, арестованного и увезенного от жены в и шестерых малолетних детей в 1772 году. Атаман больше не вернулся, его жена мигом рухнула из князи в грязи.

(2) Парванчи – командующий, маршал в бухарском войске.

(3) Если брать за основу расчетов вес монет, то получаемся следующая картина соотношения бухарского (хивинского еще не было) танга и российского рубля – 3.36 г против 20.73 г. То есть один рубль был равен примерно 6 танга. Таким образом, конфискованное у хивинца состояние можно оценить примерно в 166000 серебряных рублей.

(4) В 1842 г. к отъезду посольства полковника Г.И. Данилевского из Хивы вдоль дороги были расставлены колы с персидскими рабами, за которых хлопотали русские.

Глава 5

Бомба! В приемном дворе взорвалась бомба – только так можно было оценить реакцию наших генералов на известие о смене монарха на российском престоле. Быстренько свернув переговоры, Платов поспешил в свои покои, позвав за собой генералов.

— Башка-генерал, мне что с посол делать? – заволновался Мамаш-хан.

— Подари ему что-нибудь! – буркнул походный атаман на ходу. – Вон, юрту ему отдай!

— Зачем юрта отдай? Юрта мне самому нужна, спать буду, когда жарко!

Матвей Иванович только отмахнулся, а я, подхватив табурет, шепнул своему протеже:

— Войскового казначея попроси, у него разного барахла столько – не знает куда деть.

Мамаш-хан сверкнул узкими глазами, потер руки, не иначе как решил, что я ему открыл доступ к рогу изобилия. Не став его разочаровывать, что у казначея где сядешь, там и слезешь, побежал догонять генералов.

Платов был мрачнее тучи, глубокая морщина прорезала лоб, генерал-майоры имели вид скорее озабоченный, чем расстроенный. Солировал Денисов, втолковывая всем, что поход нужно сворачивать, про Бухару забыть и срочно отправлять через Усть-Юрт нарочных с запросом о новых указаниях.

— Скажи, Андриан, ты же в Альпийском походе участвовал… – начал сложный разговор атаман.

Денисов его перебил:

— А то как же! Все восемь полков из моего нынешнего корпуса. Греков, Курнаков, Молчанов, Сычов…

Атаман раздраженно отмахнулся:

— Не об этом вопрос, Дрюня! Вот ты нам растолкуй, как бы поступил Суворов, если на подходе к Сен-Готарду получил бы подобное известие?

Денисов задумался:

— Вона куда ты клонишь, Матюша…

— Туда и клоню. Вот в какую западню мы с вами втюрились!

— Да кто сказал, что это правда?! – вдруг взорвался Бузин, замахал руками, треснул в сердцах кулаком по столу. – Подумаешь, бухарец ляпнул. Можа то хитрость военная. Можа хотят нас в смущение привести. Чтобы мы востру саблю да в ножны. Время выиграть хотят.

— Оно и так у них есть, – резонно поправил боевого товарища Денисов. – Нам все равно до осени тут куковать. Глядишь, прискачет какой курьер с Петербурха. Интересно мне, коль то правда про царя, а какой он, этот Александр?

На него зашикали: решили, что враки – значит, враки, не дай Боже, в Войске разговоры пойдут…

Платов хитро прищелкнул языком, выражая несогласие с Денисовым.

— С чего решил, что до осени?

Андриан Карпович недоумевающе повел глазами.

— А кто на приеме только-только послам сказал?

— Дрюня! Ты ж генерал! И легковер! Послы сказали – поверил, я им лапши на уши навесил – поверил!

— Лапши… – Денисов явно был обескуражен. – Но ведь лето же, жара… Через Усть-Юрт по весне еле-еле протолкнулись, чуть кости там свои не бросили…

— Ты же любимец Суворов, Андриан. Как он заповедовал, напомнить? «Делай на войне то, что противник почитает за невозможное».

Бузин улыбнулся и процитировал:

— “Удивить – победить!”

— Петр! – окликнул меня атаман. – Карту принеси да покажи генералам.

Я зашел в комнату, у порога которой отирался, охраняя генеральский совет от посторонних ушей, вытащил карту из доставшегося Платову по наследству орловского секретера. Отнес ее к столу, расстелил. И тут же начал комментировать, не дожидаясь отдельного указания.

— Нам в помощь то, что имеем под рукой обилие воды – Аму-Дарью. Вдоль ее русла до оазиса Чарджуй – 400 верст, десять переходов. Можно двигаться хоть ночью – местность равнинная, песок, барханы, ни лошадям, ни верблюдам убытка не причиним. Тяжести, провизию поднимем по реке на каюках бурлацким способом. Есть места с сужениями, там придется попотеть, но местные справляются.

— Из Аму-Дарьи предлагаешь воду пить? – сердито воскликнул Денисов.

Имел право возмущаться. На его корпус легла вся тяжесть заботы о дизентерийных больных. Арьергард даже в шутку прозвали дристун-отрядом.

— На пути есть городки, колодцы и есть идеи, как мутные воды Аму-Дарьи сделать пригодными для человеческого питья, – пришел мне на помощь Платов. – Продолжай, Петя!

— Мы будем двигаться по левому берегу. У Чарджуя нам предстоит переправа… – я специально замолчал, держа паузу, – … и через два дневных перехода мы у стен Бухары.

— Так просто? – ахнул Бузин. – Всего две недели, считая день-другой на дневку?

— На словах всегда просто, – проворчал Денисов. – Вот чует мое сердце, Платов, ты и на этом не остановишься. Обязательно нас в Индию потащишь, атаман Пройди-свет!

Генералы подняли шум, обсуждая мой доклад. Бузин возил пальцем по карте и что-то себе нашептывал под нос. Боков принялся рассуждать вслух, сколько потребуется каюков для перевозки провианта. А Платов с Денисовым мерились взглядами и обменивались отрывочными репликами, по котором можно было понять, что между этой парочкой есть много недосказанного – то ли конкуренция, то ли дивчину в юности не поделили, то ли подход у них разный к армейским делам, к казачьему устройству.

Я же не мог избавиться от всего лишь одной мысли: между Бухарой и Оренбургом налажено караванное сообщение. Новость об Александре Первом, которую в этой комнате, не говоря об этом прямо вслух, решили пока считать сомнительной, просочится в Войско, вызовет кривотолки, а то и пуще того: явиться настоящий фельдкурьер с бумагой о присяге новому царю и приказом об остановке похода. И что тогда? Прощай Индия?

— Господа генералы! – отвлек меня Платов от мрачных предчувствий. – Пять дней на сборы и вперед, на Бухару!

***

Воздух над предместьями Хивы, несмотря на ранний час, уже начинал разогреваться, предвещая очередной испепеляющий день. Он был плотным, влажным, с резким, сладковатым привкусом сушеного абрикоса и пряностей, смешанным с вездесущим запахом глины, свежего навоза и далекого дымка, тянувшегося от городских очагов. Солнце, только-только выкатившееся из-за горизонта, еще не набрало полной силы, но его лучи уже золотили пыльные вершины минаретов на горизонте и отбрасывали длинные, причудливые тени, похожие на огромные грибы, от редких карагачей, росших вдоль высохших арыков. За мной, неспешно шагая, следовала Особая сотня, та часть, которая не была занята по службе и в караулах. Отряд насчитывал уже без малого восемьдесят восемь человек, включая пополнивших ее урус-сардаров и прочих охотников до ратных дел. После штурма Куня-Арка многие стремились влиться под мое начало. Вышли поутру из города таясь, без лошадей и шумных скачек – в спину нам хлестнул, как удар бича, первый в этот день азан.

— Ну что, господа станичники, не привыкли к утренним прогулкам? – поддразнил я, обернувшись к Козину, который бодро нес на плече свернутую в рулон плетеную фигуру, изображавшую человека, как и каждый из его двух десятков бойцов. Рядом с ними, пыхтя, шагал Кузьма, взвалив на себя целую охапку освежеванных бараньих туш. Его мощные плечи, казалось, готовы были нести хоть слона.

— Привычны, Петр Василич, – ответил Никита, легко перекладывая ношу. – Только не к этим пляскам на заре, да еще с чучелами. Вроде, мы не басурмане, чтобы идолов лепить.

Я лишь хмыкнул от несуразности сказанного – и в отряде хватало почитателей Магомета, и ислам запрещает человеческие изображения. Пусть смеются. Им пока невдомек, для чего мы тащим эти незамысловатые фигуры из переплетенного хвороста и камыша. С самого утра, едва забрезжил рассвет, я поднял свою сотню, не дав им даже чаю попить.

— Сухарей дорогой погрызете.

Мы двигались по узким, заросшим сухой травой тропам, обходя редкие поля, уже начинавшие желтеть под безжалостным солнцем. Наш путь лежал к одному пересохшему арыку, чтобы скрыть наши опыты и не привлечь лишнего внимания. Выбрав подходящее место, я остановил отряд.

— Здесь! – скомандовал я. – Урядники, ко мне!

Козин и Зачетов, а также Иван Григорьевич Ступин, которого я временно поставил над урус-сардарами, подошли ко мне. Их лица, обветренные и загорелые, выражали привычную готовность к делу.

— Что прикажете, господин сотник? – спросил Козин, поглаживая бороду. В его глазах читалось легкое любопытство.

— Смирно! – одернул его я, давая понять, что разговор будет серьезным. – Сейчас мы приступим к занятиям, которые, я уверен, сильно удивят наших бухарских и иных неприятелей. Про поход на Бухару слышали? Ну вот, надо готовится! Муса, Кузьма, ставьте чучела. Остальные – лопаты в руки! Размещаем “идолов” по всей ширине канала, на разных дистанциях. От тридцати до ста шагов. Иван Григорьевич, ваша задача – обеспечить наполнение их глиной. Плотнее!

Казаки, хоть и с недоумением, принялись за работу. Зачавкали лопаты о грязь на дне канала. Муса с Кузьмой, крякая, разворачивали ростовые фигуры, устанавливая их в ряд.

Через час все было готово. Плетеные манекены, поначалу полые и легкие, теперь, набитые вязкой глиной, приобрели нужную тяжесть. Они стояли в ряд, молчаливые силуэты, напоминающие людей, или, скорее, их жалкие подобия. Натуральные големы... Я обошел их, проверяя плотность набивки. Убедился, что фигуры достаточно прочны, чтобы выдержать удар и показать эффект нового оружия.

— Всем слушать мою команду! – крикнул я. – Урядникам – взять по десятку человек. Выйти вперед. Карабины зарядить.

Я раздал казакам новые патроны с начинкой из пуль с толченым стеклом. Засек время заряжания. Почти полминуты провозились.

— С пятидесяти шагов! Приготовиться! – скомандовал я, и казаки, сжимая в руках карабины, заняли позиции.

— Пли!

Первый залп прогремел, разрывая утреннюю тишину. Белый пороховой дым заполнил широкий арык, на мгновение скрыв манекены. Когда ветер его развеял, моим глазам открылась шокировавшая меня картина. Ничего ровным счетом не изменилось.

— Странно… – непроизвольно вырвалось у меня.

Стоявший рядом Зачетов покосился, но промолчал. Я потопал к мишеням, пытаясь понять, что же ожидал увидеть. Превращение чучел, стоявших в пятидесяти шагах, в бесформенные кучи хвороста и глины? Хивинский мечтатель, возомнивший, что ему в руки попалось убойное оружие! “Дум-дум” ему подавай!

В первой, второй и всех последующих манекенах обнаружились аккуратные пулевые отверстия. Я вытащил из ножен кинжал и расковырял дыру – пуля тупо застряла во влажной глине, даже не думая раскрываться и выпускать на волю свою мерзкую начинку.

— Кузьма! Развесь туши на каждом манекене.

Назаров бросился исполнять, Муса ему помогал.

Раздал еще по патрону новому десятку.

— Заряжай! Пли!

Ба-бах!

Снова дым, потом… странное. Я бросился к тушам с тревогой в душе, мое смятение непонятным образом передалось спешившим за мной Козину и Зачетову.

— Вот те на! – вырвалось урядника гребенцов, его глаза округлились.

— Не хотел бы я, чтобы меня такой пулей угостили! – добавил Козин, покачав головой.

Суть заключалась в том, что при ударе о ребра туши пули не только их пробивали, но и, так сказать, раскрываясь, поражали прилегающие участки чистого мяса множеством мелких осколков. И многие из них просто застряли. Выковыривать такие замучаешься!

— Костей в человеческом теле хватает, – задумчиво произнес я. – А если в чистое мясо? Пшик? Чего размечтался Гавриил?

Зачетов, невидяще рассматривавший баранью тушу, очнулся и заговорил вполголоса:

— На Сунже это было, река такая за Тереком. Пошли мы в набег чечена пощипать. Столкнулись с кабардинцами на свою беду. В гости те приезжали к кунакам. А кабардинец, я вам доложу, противник сурьезный. Многие князья ихние ездят в кольчугах да бронях. Так вот – простая пуля такого не берет!

— Серебряная нужна, заговоренная? – развеселился Козин.

Зачетову было совсем не смешно. С совершенно серьезным видом он ответил замогильным голосом:

— Иголка!

— Причем тут иголка? – не сговариваясь, хором переспросили я и Никита.

— Уж больно наш сотник на одного удальца осерчал, ружо иголкой зарядил, да и стрельнул.

— И?

— Пробил кольчугу! Орал тот князь как оглашенный. И вот что я вам доложу, односумы: патрон ваш, Петр Василич, супротив доспешного – самое то!

Я удовлетворенно кивнул и улыбнулся, предвкушая их реакцию.

— А теперь представьте: у нас городской бой. В комнате или башне засел противник и не высовывается. Как его выковырять?

Козин задумался.

— Рикошет! Свинец плохо рикошетит, а тут облако стеклянное во все стороны полетит, ежели, к примеру, в створ бойницы попасть али в стену!

Зачетов загорелся.

— Давайте попробуем!

— Где же мы тебе окно найдем?

Он отмахнулся. Бросился к краю арыка и постучал по самому его верху – по валу, который когда-то не давал воде разлиться. Под действием солнца глина запеклась до состояния камня.

Позабыв про бойцов, мы с Козиным подхватили две висевшие на манекенах наименее пострадавшие туши и с грехом пополам пристроили их на том месте, на которое указал гребенский казак.

— Остались еще патроны, вашбродь? Дайте мне, испытаю, – попросил Зачетов.

Козин тоже протянул руку. Увлеклись, как юнцы, мужики, но и меня охватил азарт. Зарядили три ружья, отбежали в сторону, оценили позицию.

— Не годится! Давай с другой стороны арыка, – предложил я.

Подсаживая друг друга, под удивленные взгляды сотни, замершей в пятидесяти шагах и не понимающей, с чего бы начальство вдруг забегало, мы взобрались на противоположный мишеням край арыка. Не сговариваясь, распределились на разном расстоянии и под разным углом.

— Огонь!

Три ружья ухнули вразнобой. Мы подхватились и побежали к мишеням.

— Это… это не пули, это нечистая сила! – прошептал Зачетов, его голос был полон суеверного ужаса: на тушах виднелись многочисленные, мелкие отверстия, словно в них долго тыкали острым шилом.

— Чума! – выдохнул Козин. В его голосе не было страха, лишь глубокое, профессиональное изумление. – Милосердия от нее не жди.

— Мы сюда не милосердие нести пришли. Мы пришли вернуть свое и отомстить за тех, кто годами гнил в зинданах. Пусть местные знают, что такое настоящий русский гнев, – сказал я, глядя на результаты наших стараний. – Подведем итоги. У сотни есть на вооружении уникальный патрон. Его применяем по противнику в доспехах или засевшему в укрытии. В редких случаях можно и по обычному халатнику, если иного выбора нет. Пули у нас наперечет, их нужно беречь. Крупный заказ я разместил, но насколько его хватит? Так что людей своих обучить, все-все растолковать. Задача ясна?

Урядники машинально кивнули, продолжая не отрываясь разглядывать полученные результаты. Интересно, а что они скажут, когда увидеть в действии зембуреки?

***

— Это тебе. На непредвиденные расходы.

Я удивленно посмотрел на мешок. Мой взгляд скользнул по его поверхности, невольно отмечая характерный звон, доносящийся изнутри. Это были монеты. Много монет. Сидели мы в кабинете Платова во дворце, я запоминал последние инструкции перед рейдом на Бухару. Кто за что отвечает, кому слать депеши и так далее.

— А… это… Матвей Иванович, а документы? Расписки? – я запнулся, пытаясь подобрать слова, встряхнул мешок. Тяжелый! – Сколько тут?

Глаза Платова сверкнули. На лице расцвела широкая, почти хищная улыбка, а в ней мелькнула толика чего-то, похожего на старую, затаенную горечь. Он громко, раскатисто расхохотался.

— Документы? Расписки? – он покачал головой, и смех, казалось, вырвался из его груди вместе с клубами дыма от угасающей трубки.

— Пойдем, покажу тебе, откуда эти «непредвиденные расходы» берутся. И доходы заодно.

Платов не дожидался моего согласия, быстро вышел из кабинета, я поспешил следом. Двор был пуст, лишь редкие фигуры часовых мелькали в тенях, да гремели в кромешной темноте ступы на пороховом заводе – работа не прекращалась даже ночью, дабы восполнить изрядно растраченные запасы. Мы прошли через несколько темных галерей, миновали куринишханы, где еще недавно разыгрывалась кровавая драма, и остановились у массивной деревянной двери, притулившейся в самом углу цитадели, за заброшенной конюшней. Два казака из личной гвардии Платова, стоявшие на часах, молча отсалютовали, ни на мгновение не отрывая взгляда от нас, словно мы были частью этого же привычного, но не для чужих глаз, ритуала.

Платов достал из-за пояса массивный кованый ключ, звякнувший в тишине. Скрежет металла, звук отодвигаемого засова, и дверь с легким стоном отворилась, выпуская волну холодного, затхлого воздуха, смешанного с запахом плесени и тлена.

— Сюда, Петро, сюда, – пробасил атаман, сделав широкий, приглашающий жест.

Я шагнул вслед за ним. Внутри было совершенно темно. Платов чиркнул огнивом, и крохотный огонёк лампы, зажжённой им, заплясал, отбрасывая причудливые тени на стены. С каждым шагом свет лампы расширялся, выхватывая из тьмы то, что заставило меня замереть на месте.

Это была пещера Аладдина. Подземная сокровищница хана. Огромное, просторное помещение, выложенное грубо обработанным камнем, уходило куда-то вглубь, теряясь в полумраке. Вдоль стен, на деревянных стеллажах, покоились сотни, тысячи слитков. Золото и серебро, сложенное аккуратными, тускло поблескивающими штабелями. Их вид, их кажущаяся бесконечность заставляли замирать дыхание. Рядом с красно-желтыми слитками стояли массивные сундуки, открытые, доверху набитые драгоценными камнями и монетами разных чеканок: бухарские танга и тилла, персидские аббасы, афганские мохуры... Все-все, что ходило по рукам на хивинских рынках, включая индийскую экзотику. И тут, среди этого восточного великолепия, мой взгляд зацепился за знакомый профиль. Рубли. Золотые рубли Российской империи с профилем Екатерины Великой. Лежали в отдельном сундуке, словно чужеродные вкрапления в этой азиатской сокровищнице.

Платов засмеялся, заметив мой взгляд.

— Ишь ты, какой внимательный!

Я лишь покачал головой. Мой разум лихорадочно подсчитывал, прикидывал, сколько тут богатства. Сотни килограмм, судя по всему. Или тонны???

Атаман, словно читая мои мысли, кивнул в сторону. В углу, на деревянном помосте, стояли массивные весы с одной чашей, огромные, грубо сделанные, но явно предназначенные для точного взвешивания. Рядом с ними, на земле, лежали несколько пар странных, громоздких железных тапок.

Платов наклонился, взял одну пару, крякнул и натянул их на свои сапоги. Теперь он выглядел приземистым и неуклюжим, его шаги стали тяжелыми, глухо отдавались в тишине сокровищницы. Он зашагал вдоль стеллажей со слитками, его глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. Он брал в руки золотые кирпичи – не аккуратные гладкие брусочки, какие я видел в будущем, а слегка закругленные, неровные и пористые, – подкидывал их, взвешивал, словно оценивая каждый грамм, и на его лице проступала неприкрытая жадность. Как говорилось в одном фильме: "да ты азартен, Парамоша!" Это было нечто большее, чем просто восхищение богатством – это было наслаждение обладания, хищная радость волка, нашедшего свою добычу.

Я смотрел на него и не мог понять. Зачем эти тапки? Они выглядели совершенно нелепо.

— Матвей Иванович, – не удержался я. – А что это за… приспособление на ваших ногах? Для чего оно?

Платов, оторвавшись от созерцания золота, повернулся ко мне. Его улыбка была широкой, но в глазах мелькнула хитринка.

— А ну-ка, Петро, угадай. Коли отгадаешь, отдам тебе вот этот слиток, – Он указал на золотой брусок, лежавший на краю стеллажа. – Весом в три тысячи золотников.

Три тысячи золотников… Я попытался посчитать и сходу не получилось. Золотник – это где-то пять грамм. Три тысячи умножить на 5 и разделить обратно на тысячу… Черт! Двенадцать килограммов? Тринадцать? Мне было трудно перевести это в привычные мне единицы измерения, но я понимал: это огромный кусок золота, целое состояние. Сколько же здесь всего? Это ведь не только богатства хана. Тут похоже и реквизированные в городе у баев сокровища.

Пока я мучительно пытался пересчитать, мой взгляд скользнул по его ногам, по массивным железным тапкам. И вдруг, словно вспышка молнии, пришло озарение.

— Если уронишь слиток, – произнес я медленно, – то сломаешь все кости на стопе. Эти тапки… они защищают ноги.

Платов замер. Его улыбка исчезла. На лице появилось выражение глубокого, почти задумчивого удивления. Он смотрел на меня, не мигая, его глаза сверкали в свете лампы.

— Ишь ты, какой умник! – произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннее восхищение. – Такого Петра бояться надо. Прямо вот так, без утайки, в душу лезет!

Он подошел к указанному слитку, легко поднял его, словно это был обычный булыжник, и протянул мне. Тяжесть золота приятно оттянула руку. Я, конечно, не ожидал, что он так легко отдаст такую ценность. Платов умел удивлять.

— Ну так что, умник? Раз ты такой прозорливый, скажи мне, что же нам теперь со всем этим добром делать? – Атаман обвел рукой сокровищницу, словно это было не ханское богатство, а куча бесполезного хлама. Его взгляд, кажется, померк. – Неужто Александру все отдать? Думаешь, он оценит?

— Вы все-таки поверили бухарским послам? – задал я встречный вопрос, пытаясь отвлечь его от скользкой темы.

Платов тяжело вздохнул.

— Поверил. Ходили слухи в столице. Еще до похода. Что Павла могут того… – Он поднял руку, провел указательным пальцем по горлу, имитируя перерезание. Жест был до того выразительным и страшным, что я почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Так что же мне теперь делать, Петро? Посылал нас сюда Павел. А Александр, к бабке не ходи, развернёт обратно. Он известный англофил.

— Не просто развернет, а еще и за самоуправство посадит обратно в Петропавловскую крепость… – ляпнул я не подумав. И увидел, как лицо атамана, до этого освещенное жадностью и авантюризмом, вдруг побледнело, стало почти пепельным. На нем проступили резкие, глубокие морщины. В его глазах отразилась такая тоска и боль, что я невольно сжал слиток крепче.

Платов даже не смотрел на меня, его глаза были устремлены куда-то вдаль, в пустоту.

Наступила звенящая тишина. Только слабый отсвет лампы отбрасывал зловещие тени на его застывшее лицо. Я понял, что совершил непростительную ошибку. Слишком много выдал, слишком близко подобрался к его болевой точке.

Платов медленно повернул голову, его взгляд был тяжелым, словно свинцовым. В нем не было ни гнева, ни страха, только холодная, отстраненная усталость.

— Иди уже, Петро, – произнес он, его голос был глухим и безжизненным. – Тебе поутру выезжать. Выспись.

Глава 6

Длинные казацкие пики царапали небо, алые шлыки на папахах кострами горели на тенистой улочке, ставшей нам временным домом – сотня покидала Хиву, уходила в поход на Бухару. Вперед ушли верблюды Назарова, навьюченные тюками, бочонками и… фальконетами, пока скрытыми от посторонних глаз намотанной тканью – целый караван с сотней лаучей-персов. Следом за ними потянулся мой конный спецназ, натренированный, обученный многим навыкам, прочим донцам неизвестным, спаянный в единое целое тяжелыми боями, потерей товарищей, долгими посиделками за чашей и моей волей – волей командира, имевшего за плечами колоссальный опыт как воспитания коллектива, так и оперативно-тактического управления боевым подразделением. Казаков учить – только портить? Как бы не так! На многое удалось мне открыть глаза моим бойцам, показать и хитрые приемы, и методы подстраховки, и способы ориентирования на местности, незаметной подачи сигналов, грамотной организации засад… И меня учили многому: Ступин и Павло ежедневно занимались со мной сабельным боем, Козин показывал, как работать пикой, Муса – как ухаживать за огнестрелом. Я не отлеживал бока во время короткой хивинской передышки в объятьях Зары, каждую свободную минуту тратил на экзерциции. И видя мое упорство, мою настойчивость, сотня старалась не отставать, занималась увлеченно. И росла как боевая единица!

Вся да не вся. Раненых, больных у нас хватало, и, скрепя сердце, я был вынужден оставить их в Хиве с небольшой охраной. Как и девушек. Не тащить же их в боевой поход! Соединятся с нами, когда все закончится, когда в Бухару прибудет второй эшелон. Сколько слез от Зары, сколько попреков от Марьяны пришлось мне вытерпеть – словами не передать!

В успехе новой экспедиции я не сомневался. Данные разведки, предоставленные Дюжей, не просто обнадеживали – окрыляли! Бухарцы нам не противник, зажрались ребята, погрязли в удовольствиях и в зарабатывании денег. Постоянной армии нет, гвардия эмира смех один – “махрамы”, 220 человек, выполняли пажеские функции, а второе подразделение, “касса-бардар”, насчитывало 500 человек и занималось охраной эмирского дворца. Вся остальная армия, наукары и кара-чирики – это ополчение, обязанное собираться по призыву эмира со своими лошадьми и оружием. От 30 до 50 тысяч и еще до 15-20 тысяч могли предоставить наместники и правители Самарканда, Худжанда, Каратегина, Гиссара и Истаравшана. Вроде бы много, но, во-первых, поди собери, когда местные беки не горят желанием покидать родные кишлаки, а во-вторых, порядком, организацией там и не пахло. Сброд! Артиллерия? Пять девятифунтовых пушек, две пятифунтовых, восемь трехфунтовых и пять мортир. Пушки держат для славы на площади в сердце столицы, а стрелять из них не умеют – ни в стены, ни в город попасть не могут и считают, что враги одного звука выстрела устрашатся и разбегутся. Единственное, что смущало – это цитадель Бухары, стоявшая на высоком рукотворном холме. Мощное сооружение, такое нахрапом не возьмешь.

— Пора, Зара! – окликнул я девушку, ведущую под уздцы моего коня. Договаривались, что провожает до ворот, до тех самых Пахлаван-Дарваза, створки которых так и не восстановили после нашей хулиганской выходки месячной давности.

Девушка остановилась, понурив голову. Страшно ей оставаться одной. Я наклонился, перевесился в седле и поцеловал ее сквозь скрывающую лицо кисею.

Зара всхлипнула и уткнулась головой в мою ногу. Вдруг другую кто-то тронул. Я распрямился. Марьяна! Стояла скрытая от персиянки моим конем и внимательно, неотрывно на меня смотрела. Потом стянула с головы белый платок, сунула мне под луку седла и убежала.

Что это было? На Дону, я знал, казаки брали с собой белый платок жены, чтобы, когда вернуться, могли у плетня родного куреня покрыть им голову неверной жены со словами "Нет прошлому помина. Позор покрыт моим прощением!» А у терцев как? Я не знал, мог лишь догадываться, что мне пообещали хранить верность.

Вот ведь неугомонная!

— Пора! – повторил я.

Зара отстранилась, дорога открылась. Я тронул коленями коня, и послушный ахалтекинец, гордо переступая тонкими ногами, вынес меня за городские стены Хивы.

Хлопнул в воздухе плетью, не желая обижать коня ударом. Он ускорил свой бег, жаркий ветер ударил в лицо, Хива осталась за спиной, покоренная, но все еще опасная.

***

Кто сказал, что казаки – это легкая кавалерия? Взять бы такого грамотея и подвесить за шиворот на гвоздик, чтобы соображалку включил. Легкая конница атакует крепости? Однако казаки сыграли выдающуюся роль в штурме Измаила. Легкая конница проводит десантные операции? А кто на своих “чайках” ходил воевать и Персию и Царьград? Было время, у казаков даже своя флотилия появилась, занимавшаяся крейсерством у берегов Кавказа. А оборона Терека и Кубани – тоже скажете легкая кавалерия, засевшая в секретах да в крепостицах и отбивающая атаки горцев? А пластунские сотни? А Первая Конная? Казак – это не легкий кавалерист, а универсальный солдат, спецназовец. Так я считаю!

Лишний раз в этом убедился на первом же привале после ночного и утреннего перехода в сторону Аму-Дарьи, когда мы добрались до городка и цитадели Хазар-Аспа. Последняя ничего особенно из себя не представляла, разве что была окружена озером, сдалась нашим войскам без боя, и единственное, что заинтересовало полковое начальство, так это 43 медных фальконета в рабочем состоянии, на лафетах, а не в том убитом виде, в каком я нашел свой “клад” в Янги-Ургенч. Командовавший авангардом генерал-майор Бузин, несмотря на мои уговоры, распорядился отправить мелкие пушечки в будущий форт Орловский. Хорошо хоть мы под шумок смогли заменить несколько орудий на своих верблюдах. Ну а потом приступили к первой тренировке зембуреков в условиях, приближенных к боевым. И сразу столкнулись с непредвиденной проблемой, которую мне удалось решить только потому, что, как я уже сказал, казак как боец универсален.

В нашем распоряжении имелось ровно сорок верблюдов с установленными на их горбах фальконетами. К каждому бактриану прилагался свой лауч. Именно, прилагался, ибо эти специально отобранные люди из числа персов-рабов должны были не просто управлять двугорбой скотиной, но и еще вести огонь из пушек под руководством Назарова – но не тут-то было. Все было отлично, теоретическую часть они освоили без труда, но, когда дошло до дела, выяснилось, что орудий они боятся как огня и готовы их заряжать, но не стрелять. Попадали ниц, закрыли голову руками, и никакие пендюли не могли их стронуть с места. Несчастный Кузьма метался между улегшихся на песок бактрианов, костерил догму почем свет – вздернет одного на ноги, толкнет к орудию, а его сосед уже зарывается в песок, хотя минуту назад божился, что все осознал.

Собравшиеся казаки, похохатывая, наслаждались редким зрелищем и даже перестали на меня ворчать, что я погнал их в барханы, в то время как полки пережидали жару под натянутыми тентами. Бледный потный Назаров, тяжело дыша, подбежал ко мне с выражением полного фиаско на лице.

— Отставить панику, казак! Сотня! Слушай мой приказ! Распределиться по орудиям. Заряжены они холостыми, но вы считайте, что у вас под рукой картечь. На вас несется конная лава. Задача: подпустить ее на двойное расстояние ружейного выстрела и выдать одновременный залп. Следом вооружиться винтовкой и открыть огонь на добивание. Условно. Порох на ружейный огонь тратить не будем. Все понятно? Урядникам и старшим проследить за точностью исполнения приказа.

Через несколько минут окрестности Хазар-Аспа огласила нестройная трескотня почти полсотни мелких пушек, недовольный рев верблюдов, визги персов и радостные матюки казаков. Я вздохнул: слаженности как не бывало, учиться нам еще и учиться.

После нескольких повторных залпов я дал команду отбой и разрешил казакам идти отдыхать. А мне же пришлось порваться на сотню маленьких петрушей, чтобы везде успеть. С водой, с тентами, с бечевой на каюках… Здоровенные лодки с загнутыми кверху носами, рассчитанные на перевозку 50-75 человек, приходилось тащить с помощью все тех же верблюдов или пары десятков мускулистых голых казаков, менявшихся по очереди. На утлых суденышках везли как провиант, так и свежую воду – в каждую бочку, по моему совету, положили по пластинке серебра. Кроме того, была придумана система примитивной фильтрации с помощью песка – но это на крайний случай, мутная вода Аму-Дарьи, преодолевая сотни верст лессовых долин, каких только частиц с собой приносила. Нам только не хватало какую-то серьезную заразу подцепить.

А тенты? Я предложил атаману эти примитивные навесы, чтобы полки могли в тенечке пережить самые жаркие часы, и это реально работало. Как и простейшие мини-навесы, которые мои казаки кое-как приладили к седлам и установили так, чтобы голову не пекло. А коль совсем невтерпеж, если тебя окончательно допекла жара, можно было отъехать освежиться в реке.

После Усть-Юрта не поход, а выезд на пикник. Местное население – угрюмые босоногие узбеки в мрачных халатах, подбитых ватой – тащило на бивуак дары своих садов и огородов, как только поняло, что мы не отнимаем бесплатно, а расплачиваемся звонкой монетой. Может, мы и кафиры, но мелкое серебро в карманах у казаков водилось, и тут же возник оживленный торг. Горячие лепешки, спелые абрикосы, белые тутовые ягоды, бухарский мед, цыплята, домашний скот шли нарасхват – мои ухари тут же прикупили теленка, освежевали и затеяли варить шулюм. И про коней не забыли, отогнали своих красавцев к Аму-Дарье, искупали, отправили кормиться богатым подножным кормом. А могли и в лагере оставить – все те же узбеки пригнали караван длинных тяжелых телег, доверху забитых клевером и джугурой. И так им понравилась роль маркитантов, что, когда мы ближе к закату двинулись дальше, поднимая столбы густой пыли, за нами потащился арбяной обоз азиатской сметливости.

***

Летняя резиденция эмира Бухары, Ситораи Мохи-хоса, 28 июня 1801 года.

С приходом жары эмир Хайдар покидал Бухару и перебирался в загородную резиденцию, построенную его великим отцом, эмиром Шахмурадом. Место для нее подобрали просто: в разных местах окрестностей столицы разложили туши баранов и смотрели, какая дольше не протухнет. Так появился дворец Ситораи Мохи-хоса (1). Именно сюда собрались многочисленные представители феодальной знати бухарского эмирата. Те, кто имел право въехать в дворец верхом, прибыли на лошадях. Те, кто такого права не получил, но по своему рангу обязан был присутствовать на заседании Дивана, зашли на территорию пешком. В полном соответствии с рангами расселись и на специальном помосте – кто выше, кто ниже.

Эмир восседал на мраморном троне, обращенным к Мекке, держа на коленях своего старшего четырехлетнего сына Хуссейна, поглаживая его по плечу. Мальчик почти дремал, прижимаясь головой к груди отца – его совсем не интересовали собравшиеся люди. Был бы он капельку прозорливее, быть может, вел бы себя иначе – среди собравшихся присутствовали те, от кого в будущем могла зависеть его жизнь. Но откуда взяться мудрости в том, кто лишь недавно оторвался от груди матери? Хайдар вздохнул и окинул взглядом зал.

Как сидели две партии на его коронации, так и сейчас разделились: по правую руку сеиды и улемы – накиб, фейзы, ураки-келан, кази-келан, шейх-уль-ислам и прочие достойные, а по левую первые лица государства – аталык, парванчи, главный визирь кушбеги, диванбеги, инак хранитель печати, мирахур (2). За последним стояли те, кому сидеть не полагалось.

“А реис-то Бухары перебрался в лагерь Уткурбия-кушбеги, и сторонников у него в два раза больше”, – с удовлетворением отметил про себя эмир и начал собрание, посвященное судьбоносному вопросу – падению Хивы и непонятным намерениям урусов.

— Сказано в двустишии:

“Все, чего ни желаешь, все то получишь,

если только будешь стремиться постоянно к достижению желаемого”.

— Золотые слова, повелитель! – закивали все с благостным выражением на лице.

— Что только было у меня на уме и чего ни желал, всего достиг по милости Аллаха. Богопротивная Хива пала и больше ей не подняться!

— Пала-то пала, но в чьи руки? Кафиров! С этим мириться невместно! – вскинулся шейх-уль-ислам.

Этот почтенный ходжа Яхья из Джуйбарского рода вечно мутил воду с тех пор, как год назад короновали эмира. Тогда белую кошму с сидящим на ней Хайдаром в драгоценном венце подняли старейшина-накиб, аталык, парванчи и диванбеги. Шейх-уль-ислам почувствовал себя глубоко оскорбленным, тут же составил партию недовольных и прилагал все силы к тому, чтобы разделаться с соперниками, сплотившимися вокруг главного визиря.

— Воевать с урусами предлагаешь? – сказал, как плюнул, Уткурбий-кушбеги. – Сейчас, когда у нас на носу поход на Мерв?

Он ненавидел Яхья-ходжу как своего главного соперника, но всерьез опасался. Сейчас, казалось, вся сила была у главного визиря. Но как сказано мудрейшими:

“Воду ручья при истоке его можно руками вычерпать,

в половодье же и на слоне через него не перейдешь”.

Никогда нельзя рассчитывать на то, что противник слаб, что он не сможет усилиться. Первым, кого Яхья смог перетянуть на свою сторону, стал накиб. Кто на очереди?

— Да, сейчас не время для братоубийственной войны, – поддержал Яхью-ходжу Сайд Ахмед-накиб.

Когда умер отец и Хайдара короновали, он отправил в Самарканд и Мерв грамоты, призывая жителей этих двух городов выдать ему его братьев Хуссейн-Бика и Дин-Насир-Бика, правивших этими важнейшими областями. Первый бежал, но второй поднял знамя мятежа. В этом году с ним решили воевать, хорошо понимая: 92 узбекских рода, железной рукой эмира Шахмурада подчиненных центральной власти, спят и видят, как разобрать области бухарские по рукам. Уступи Хайдар брату, завтра свободы захотят кенегасы, а за ними голову поднимут китай-кипчаки или таджики. Велика и могуча просвещенная Бухара, но ее основание столь шатко, что приходилось все время крутиться.

— Убежище саидского достоинства и власти, заклинание благородства, сведущий во всех делах, Ахмед-накиб, – медоточивым голосом произнес аталык Амин-ходжи, лучший друг и союзник кушбеги, – не потому ли ты противишься походу на Мерв, что на военный сбор три тысячи кара-чириков явились на ослах и нам пришлось отложить поход?

Большинство присутствующих громко захохотало. Анекдот вышел знатным. Ополченцы должны были являться конно и оружно, но у многих попросту не было денег на лошадь. А отвечал за все накиб – именно он ведал устройством, снаряжением и расположением войск во время походов, передвижений и войн.

— Достопочтенный Сайд Ахмед не раз проявлял образцы преданности и самоотверженности, – поспешил вмешаться эмир. – Что было, то прошло. Давайте решим, отправлять ли нам армию, собранную таким трудом, или будем ждать, когда прояснятся планы урусов. Что нам поведает кукальташ?

Кукальташ или “кормленный грудью одной матери” ведал делами разведки, состоя в прямом подчинении эмиру. Правда, Хайдар был лишен темперамента военачальника и правителя, все вопросы стремился скинуть на кушбеги, а сам углубленно изучал богословие, рассчитывая в скором времени превратиться в учителя, чтобы совмещать тяжкие обязанности монарха с радостями ученого-богослова (3). По этой причине повелителю Бухары потребовался доклад.

Начальник разведки права сидеть при эмире не имел. Он вышел из толпы придворных, поклонился и коротко доложил:

— Наши послы, прибывшие из Хивы, утверждают, что казаки могут вторгнуться к нам осенью, если мы не освободим урусов-рабов. Но нами замечены плавающие туда-сюда грузовые каюки, появление малых отрядов на юге ханства, устройство ими магазинов с продовольствием. Есть основания полагать, что готовится вторжение прямо сейчас.

Собравшиеся чиновники и улемы возбужденно зашумели. У каждого из присутствующих имелось в собственности несколько сот рабов, включая русских. Никто их не готов был отдавать. Первым, как ожидалось, высказался шейх-уль-ислам:

— Не о Мерве нужно думать сейчас, а о защите священных могил в Бухаре, наших мечетей и медресе! Парванчи! У тебя есть войско. Поступи так, как мы всегда действовали, когда воевали с хивинцами – выступи к Аму-Дарье и обороняй переправы у Чарджуя.

Все одобрительно закивали – не только сторонники Яхья-ходжи из религиозной партии, но и “государственники” Уткурбия-кушбеги. Редкий случай единомыслия огорчил эмира. Несмотря на то, что он был прямым наследником рода Мангитов и даже внуком чингизида по матери, его положение на троне было неустойчивым настолько, что приходилось играть на противоречиях в верхах. Конфликт шейх-уль-ислама и кушбеки Хайдар поддерживал искусственно, действуя в лучших традициях политики “разделяй и властвуй”. Он тут же нанес удар по “исламистам”, дабы не создалось впечатление, что Диван поступает только по их подсказкам.

— Армия у переправ – это мудрый совет. Но этого мало! Ишмухаммад-диванбеги! Ты оказал моему отцу неоценимую услугу, отправившись к Ак-Падишаху и доставив ему слона! Купил для нас медь и хорошее железо. Повтори свой подвиг – отправляйся на север и постарайся уговорить Искандера Первого, повелителя урусов, остановить своих людей. Мы подарим ему пять самых лучших чистокровных лошадей из нашей конюшни (4), – эмир задумался и решил проявить больше щедрости. – Нет! Пять будет мало, пусть будет пятнадцать. Да будет так!

Хайдар окинул быстрым взглядом недоверчивые лица своих вельмож и погладил сына по голове.

— Мальчик мой, просыпайся! Пришло время молитвы!

***

Оставив позади цветущие окрестности Хазар-Аспа, миновав несколько урочищ и кишлаков, войско двигалось вдоль Аму-Дарьи, разбивая в пыль мягкую сухую землю на берегах высохших арыков. Лишь они нас немного задерживали, в остальном мы ни в чем не терпели недостатка. Хивинцы все также продолжали снабжать нас свежими продуктами и отстали, когда потянулись уж совсем безлюдные места – песчаная пустыня без конца и без края, что на нашем, левом, что на бухарском, правом берегу.

Через девять дней марша, в дневном переходе от Амульской переправы, встали на дневку, поджидая отставшие полки. Здесь Платов после недолгого раздумья неожиданно переменил планы. Моя сотня, выступая впереди авангарда, обнаружила в конечной точки нашего похода вдоль Аму-Дарьи, в районе паромной пристани, на противоположном берегу, большое скопление вражеской конницы. На всякий случай я подобрал – в пяти верстах ниже по течению от Чарджуя – место, где река сужалась, имелся удобный спуск с нашего берега к воде и не менее подходящее мелководье на противоположном.

— Козин, Зачетов! Отправьте парочку ребят вплавь на ту сторону. Вроде бы, тишина там, никого не видать.

Выбранные урядниками казаки разделись догола, расседлали коней и приступили к водным процедурам. Переправа и возвращение прошли успешно, хотя коням пришлось дать долгий отдых перед обратным заплывом. Теперь можно было докладывать атаману.

Немного поколебавшись, Платов одобрил мою идею, и войско, добравшись до выбранного мною места, начало переправу, не обращая внимания на приличную глубину. Имея под рукой десятки больших каюков, не составило особых проблем перебросить обозы, артиллерию, боеприпасы и людей. Лошади переплыли сами – трудная, но выполнимая задача пересечь расстояние в пятьсот саженей. Главная трудность заключалась в течении: река, сужаясь, ускорялась так сильно, до пяти футов в секунду, что лодки и коней сносило почти на версту. Приходилось тратить много времени, чтобы дотащить вернувшиеся на наш берег каюки до места посадки.

Оба берега в скором времени превратились в бурлящий котел. На правом, в квадратной песчаной котловине, ржали мокрые усталые кони, бегали голые казаки, разбирая из каюков седла и прочую амуницию, на верхушки барханов на руках закатывали немногочисленные переправленные пушки. Пространство мутной, пожелтевшей реки заполнили снующие лодки и головы плывущих лошадей. А на левом, более высоком берегу царила суета, неизбежная при всякой десантной операции. Генеральские ординарцы сбивались с ног, чтобы добиться подобия порядка при погрузке. Спуск с кряжа совершенно скрылся в гигантском пыльном облаке, поднятом тысячами ног и копыт.

— Как бы мы не выдали место переправы этой рукотворной песчаной бурей, – волновался Платов. – А ну как начнут бухарцы нас жарить со всех сторон, пока мы распределились таким глупым порядком.

Но противник не показывался и совершенно нас не беспокоил ни на земле, ни на воде. Несколько приплывших сверху лодок принадлежали хивинцам. Их перехватили, допросили – они ничем не могли нам помочь, сообщив, что и без них было известно: бухарцы толпятся на своем берегу, чарджуйские туркмены, опасаясь их нападения, заперлись в городской цитадели.

— Нужен отвлекающий маневр, – заключил Платов. – Ты вот что, Петро, сделай: возьми своих людей и эти, твои зембуреки, немножко пошуми у переправы. Если бухарцы кинуться тебе преследовать и перейдут реку, лучше не придумаешь. Мы их потом обвиним в том, что они первые напали на земли нашего союзника и вассала Мамаш-хана. В общем, действуй!

Мы выступили немедленно.

(1) Существующий сейчас комплекс Ситораи Мохи-хоса относится большей частью к концу XIX - началу XX вв., постройки XVIII века не сохранились.

(2) Политическая система в бухарском эмирате была гораздо более изощреннее, чем в хивинском ханстве, чинов и званий было намного больше. Отдельные могли звучать одинаково, но означать другое. Так, кушбеги являлся де факто вторым лицом государства, а не правителем отдельной части страны.

(3) Во время своего правления Хайдар преподавал в нескольких медресе, имея в классе по отдельной дисциплине до 500 учеников. Для понимания его личности: этот просвещенный правитель-богослов как-то раз приказал отрубить убитым в битве туркменам из Мерва головы и сложить из них гигантскую пирамиду.

(4) Именно столько лошадей привезло в Петербург в 1802 г. бухарское посольство Ишмухаммада Байкишиева.

Глава 7

Чарджуй, Чахар-Джуй по-персидски значит “четыре русла”. Давным-давно тимурид Бабур, основатель империи Великих Моголов, так назвал это место, когда решил посетить древнюю цитадель Амуль. Важная точка на Великом Шелковом пути, защита одной из главных переправ через Аму-Дарью, она не устояла перед напором времени и азиатским катаклизмами. Но переправа сохранилась, пережив всех, кто проходил в пустыню с огнем и мечом – сельджуков, монголов, Тамерлана…

Почему в древности решили именно здесь устроить переправу? Я не находил ответа – Аму-Дарья здесь была довольно широка, противоположный берег разглядеть непросто. Километра полтора, если использовать привычную мне метрическую систему. Течение быстрое, большие паромы, курсировавшие между берегами, прилично сносило вниз по реке. Потом их подтягивали к пристани лошадьми и с помощью багров.

Напрягая зрение, рассмотрел, как на бухарской стороне, сплошь утопающей в песках и плоской как блин, носятся отряды всадников в разноцветных халатах, то съезжаясь в большие группы, то распадаясь на одиночек. За ними в мутном воздухе пустыни можно было разглядеть почти мираж, контуры небольшой крепости, давно пережившей свои лучшие дни. Может быть, чуть лучше, но ненамного выглядели небольшой крытой базар в городе на нашей стороне и обветшалые, когда-то высокие глинобитные стены местной цитадели, покрытые трещинами, и с амбразурами, похожими на дырявый рот старца. А неподалеку возвышалась еще более древняя крепость – тот самый Амуль, подаривший название переправе. Бури и ветры пустыни ее давным-давно доконали.

Н-да… задача… Атаман поручил мне пошуметь, выманить на хивинский берег бухарцев. И как это сделать?

Я подъехал к пристани. У единственной барки-парома толкался небольшой караван, не решаясь на переправу. Паромщик, довольный жизнью туркмен, не обращая внимания на трусливого караванбаши, валялся на лавке и напевал с серьезным видом заунывный мотив, способный разогнать всех потенциальных клиентов. Со мной был Есентимир, и это облегчало дело.

— Есенька, – по-свойски обратился я нашему толмачу, – передай перевозчику мой приказ. Пусть отправится на тот берег и передаст командиру джигитов, что так гордо раскатывают на другой стороне, что Чарджуй отныне под охраной урус-казаков. Любой, кто сунется на этот берег, останется без головы. Нас всего сотня, но мы их не боимся. Пусть хоть тысячу сюда пришлют – всех покрошим!

— Тысячу не пришлют, – задумчиво ответил Есентимир. – Тут всего шесть каюков плавает. Пять на той стороне, один на этой. Если пошлешь паромщика, у них будет шесть, в каждом можно перевезти 80 воинов… Это будет… Это будет…

— Немного меньше, чем пять сотен, – подсказал я. – Отличный расклад! Для нас – самое то!

Киргиз неверяще покачал головой. Посмотрел на паромщика. Что его смутило – моя бравада или собственные навыки переговорщика?

Оказалось – второе.

— Не поплывет. Забоится.

— Тогда я ему паром сожгу, так и объясни. И еще скажи, чтобы был крайне убедителен. Пусть передаст бухарцам, что их сестры скоро будут греть мою постель, а матери… Ну, не знаю. Придумай что-нибудь убойное. Чтобы их аж от злобы расперло.

Есентимир цокнул языком.

— Если паромщику пригрозить, что паром сожжем, он все за нас сам сделает. Отомстить захочет. Он тысячу танга в год платит за право перевозки, любой на его месте разозлится.

— Ну так действуй, – я с удовольствием потянулся.

Наш толмач зашагал к перевозчику с решительным видом – уже привык, что я слов на ветер не бросаю. Через минуту с берега понеслись яростные крики. Чтобы придать ускорения процессу, вытащил из седельной кобуры пистолет, проверил затравочный порох и выстрелил в сторону реки над головами спорщиков. Вернее, попытался выстрелить. Пистолет позорно дал осечку. Ну до чего ненадежное оружие, эти кремневые пиф-паф! То кремень подведет, то порох, то вообще не пойми что… Не пистолет, а упертый ишак!

Пока возился с ним, паром отчалил и бодро двинулся к противоположному берегу, сносимый течением. У меня не было уверенности, что его владелец выполнит порученное, но, как говорится, попытка не пытка. Все равно ничего иного, кроме как бросить вызов бухарцам, мне в голову не пришло. На месте их командира я скорее заподозрил бы засаду, но кто знает, какие демоны завладели его душой? Быть может, найдется в войске смельчак, возжелавший лично пролить первую кровь урусов?

— Муса! – окликнул я денщика. – Поспрашивай местных: в какое место паром с того берега сносит? Наверняка, они точно знают.

Все сложилось: нам и место показали, и паромы, набитые людьми, с того берега отчалили. Осталось приготовить все по первому разряду, чтобы встретить “гостей” со всем нашим донским радушием.

Обычно паромы прибивало к мелководью, отделенного от берега неглубокой протокой. Там в них запрягали лошадей, и они тянули барки почти две версты до пристани, неглубоко увязая в песчаной косе, тянувшейся до самого Чарджуя. Как по мне, супервариант для того, что я придумал.

— Урядники! Раскладывайте в линию верблюдов под углом к реке. Пришла пора испытать наши зембуреки в бою!

Помнится, я сетовал на отсутствие пулемета. А зачем мне пулемет, когда у меня в распоряжении сорок фальконетов, заряженных картечью? Сорок! Площадь накрытия, плотность огня даже одного залпа – прелесть! Да мы превратим паромы с их злобной, жаждущей нашей крови бухарской начинкой в дуршлаг. Так и объяснил свою задумку унтер-офицерам, а те передали казакам. По-моему, все так возбудились от перспектив, что с трудом дождались, пока барки до нас добрались – разве что не приплясывали на месте от возбуждения.

Паромы подходили к берегу, вихляя кармой от толчков багров, как портовая девка перед матросской таверной. Не сказал бы, что слажено, и это представляло собой проблему. Если задние увидят, что случилось с передними, могут попытаться сбежать вниз по течению.

— Ждать, пока все не причалят! – громко оповестил я весь отряд, урядники повторили мое указание.

Паромы все ближе, волнение росло. Вот ткнулся носом первый, туркмен-перевозчик замахал руками, вызывая своих помощников с лошадьми, догадавшихся задержаться вдали и не лезть под огонь. Но и предупреждать об опасности не стали – когда тебя держат на мушке несколько казаков во главе со страшным одноглазым Мусой, желание геройствовать моментально проходит.

Сидевшие на первом пароме бухарцы глухо гомонили, но отчего-то в воду лезть не спешили. Халаты что ли боялись замочить? Или к воде у них, детей пустыни, боязливое отношение?

Причалили второй, третий паромы, последние барки пытались сцепиться бортами с соседями.

Пора?

— Огонь!

Фальконеты плюнули картечью, как верблюд из “Джентльменов удачи” в лицо Крамарову – густо и безжалостно. Вот только эффект вышел помощнее. Но сразу мы его оценить не смогли – дистанция в полтора ружейных выстрела позволяла нам безответно продолжать огонь. Персы-лаучи, вполне освоившись как заряжающие, бросились помогать казакам.

— Огонь!

Второй залп!

В каждом картечном снаряде содержалось 42 пули. Пусть треть улетела в молоко, но пара тысяч точно бухарцам досталась. Причем скученным на ограниченном пространстве. Там остался кто-то живой?

Сквозь вату в ушах до нас доносились пронзительные крики. Мне страшно было вообразить, что сейчас творилось на мелководье. Но когда ветер отогнал пороховой дым, мы увидели, что действительность превзошла все наши ожидания. Берег и мелководье были буквально завалены трупами, вода Аму-Дарьи из желто-зеленой превратилась в красную, течение растягивало кровь, льющуюся ручьями из дырок в бортах, в уродливые вытянутые кляксы. Сквозь мучительные стоны и крики слышалось “Аман! Аман!” Бухарцы взывали только о пощаде. Уцелевшие, не помышляя о сопротивлении, были готовы сдаваться.

“Елки-палки! – только дошло до меня. – Как же мы будем всех верблюдов войска на тот берег переправлять?! Меня же паромщики Аму-Дарьи проклянут на веки вечные!”

***

Песчаная пустыня на бухарской стороне в районе заброшенной крепости Фараб, 3 июля 1801 года.

Заматерелые в походах казаки с насмешкой смотрели на приближающуюся толпу бухарцев, горячивших коней. Их руки с характерными мозолями – не от плуга и мотыги, а от шашки и поводьев – не стискивали в волнении луку седла, не теребили нервно ус, не поправляли папаху. Им были знакомы до мельчайших подробностей повадки степняков. Пусть они ни разу еще не сталкивались с бухарцами, вся эта татарва одинакова – налетит, закружит, сделает вид, что испугалась, кинется наутек, бестолково суетясь, чтобы спровоцировать на догонялки, чтобы вывести к засаде, где на одну сотню придется полтыщи халатников… Только так они и умеют воевать, Аникины войны, берут не умением, а числом, коварством, а не отвагой. Туркмен в атаку летит, глаза шапкой прикрыв или пальцами левой руки – жалкое подобие молодечества, басурманская смелость! А эти, с бухарской стороны, по слухам, еще хлипче.

Раньше, рассказывали старики и ветераны, еще не оставивших службы, крымец побойчее был. Мог так налететь, что опрокидывал не один полк, и только самые отважные да командиры удерживали казаков от бесчестия. Рубка выходила страшенная – сабельные шрамы на лицах седоусых урядников, сотников и полковников тому порука. Потом как-то подрастеряли кураж – не так давно, лет двадцать назад, донцы гоняли татар в хвост и гриву под Перекопом и Бахчисараем, на Тамани и на крымском теплом берегу Черного моря.

Да что там крымец! Французу задали жару! Тяжелой кавалерии, кирасирам, сказывают, приказом запретили их генералы сходится в бою с казаками. Кираса? А что кираса? Один казак пикой каску собьет, другой по голой башке отоварит – вот и нет кирасира, спекся! У кое-кого из братишек, кто из Италии вернулся, в торбах кирасы трофейные завалялись. Ради смеха могут и достать, покрасоваться. А в бой не наденут. Казака ловкость выручает, умение джигитовать, крутиться в седле – доспех в этом деле помеха.

Белые чалмы бухарцев все ближе и ближе – казаки стояли невозмутимо, недвижимо, как застывшие статуи, пики все также торчали в небо, будто и не слышен приближающийся топот лошадиных копыт, не густеет перед глазами поднятый конницей шлейф пыли. Пятьсот саженей, четыреста…

— Сдвоить ряды!

Казаки тут же образовали двухшереножный строй, и в промежутках между сотнями пушкари выкатили шесть шестифунтовок и пять единорогов – все, чем оказалась богата единственная артиллерийская рота полковника Карпова, добравшаяся до песков Аму-Дарьи. Остатки от первоначальных 24 орудий, включая пришедшие в негодность из-за каверн в стволах и критических повреждений лафетов, оставили генерал-майору Бокову.

— Накатывай! – надрывались фейерверкеры. – Фитили! Зарядные трубки! Картечным снарядом! Пали!!!

Тра-та-та-та!

Свинцовым горохом сыпануло по визжащей конной толпе азиатцев, еще не лакомившейся на своем веку такими гостинцами. Горячий привет вам с Дона! Каково вам наше угощенье?!

— Пробанить! Накатывай! Зарядные трубки! Пали!

Тра-та-та-та!

250-300 саженей – предельная черта выстрела дальней картечью для пушек и единорогов. При приближении противника до 150 в ход пошла ближняя – 151 пуля № 3. Пушкари работали как оглашенные, из облаков дыма без передышки снопами вылетала свинцовая смерть. Казацкие лошади фыркали – до чувствительных ноздрей донесся отвратительный запах крови, до ушей – предсмертное ржание несчастных коней, вопли, стоны, рыдания узбеков.

— Хорош прохлаждаться, станичники! Сабли подвысь, пики к бою!

Вдоль длинного строя прокатилась волна, расплескивая блики от сверкнувших в ярких лучах четырехгранных стальных наконечников, заиграл солнечными зайчиками взметнувшийся лес сабель.

Зажав уздечки зубами, правя одними ногами, упертыми в широкие стремена, казаки двинулась, казалось, неспешно, но все быстрее набирая ход, понеслись марш-маршем. Сомкнутость строя, равнение мгновенно пропали, да в стройности и не было нужды – казаку нужно пространство для маневра, а единство, слаженность атаки в лаве обеспечивались свистом или специальными криками, напоминающими собачий лай или волчий вой. С конями полной разнобой – кто на маленьком, но крепком “киргизе” скачет, кто “донца” своего сохранил, а иной обзавелся высоким аргамаком и уносится вперед, отрываясь от товарищей.

Вот и противник, растерзанный картечью, ополоумевший, подрастерявший кураж, с одной лишь мыслью в голове: “спасайся, кто может! Аман!” Не знаешь, как в седле удержаться, когда кругом все так и валится на песок, а тут тебе навстречу стальная гребенка, несущая смерть!

— Язви пиками коней в храпы!

Вражьих лошадей калечить особой нужды не возникло. Степняки разворачивали коней, подставляя спины в полосатых халатах. У бухарцев халаты эти выглядели побогаче, чем у туркменов, но разве сейчас в красоте было дело? Полетели дротики вдогонку, прошивая лопатки насквозь, острия пик были в поясницы, острые сабли рассекали головы потерявшим коней и бежавшим на своих двоих.

Все скрылось в густой пыли – конные сшибки, стальной лязг, вопли, гиканье. Единороги, эта гордость русской артиллерии, шарахнули напоследок гранатами, максимально задрав стволы, их обслуга спешно приводила орудия в походный порядок.

Невысокий бархан за русской линией превратился в наблюдательный пункт ставки. Походный атаман тянул шею, пытаясь разглядеть с золотистого аргамака, подаренного еще в киргизской степи сотником Череховым, что происходит на поле боя. Подле него выстроился Атаманский полк Иловайского, чуть дальше, полки Астахова и Миронова, готовые броситься в сикурс туда, где придется тяжко казакам. Пока, вроде, в резерве потребность не возникла.

— Полкам шпиговать бухарца, но головы не терять! Артиллерии следовать за ними и быть готовой к вентерю (1)! – распорядился Платов, рассылая ординарцев в разные стороны, как только убедился, что в центре вышла виктория. – Что на левом фланге? Ни черта не видать за пылевой завесой.

На левом, дальнем от Аму-Дарьи, крыле слышалась ружейная трескотня. На всех пушек не хватило, только на центр. Видимо, азиатцы попытались охватить край фланга или даже опрокинули его передовые полки – на этот случай в неглубоком тылу устроили вагенбург из немногих переправленных на правый берег возов. А на правом поставили в каре наспех собранный пехотный батальон из бывших рабов, изъявивших желание присоединиться к Войску. Среди догма хватало персидских сарбазов, кое-как владевших ружейными приемами – они с печальной регулярностью попадали в плен к туркменам. Этих не бог весть каких воинов усилили урусами-невольниками из бывших линейцов, знакомых с правильным строем, а вооружили русскими ружьями со штыками – среди тысяч захваченных у хивинцев стволов нормальных набралось как раз на батальон. Если сарбазы не дрогнут, не разбегутся, бухарцев ждет неприятный сюрприз – против твердо стоящего каре даже казаки ничего сделать не могли.

— Левое крыло успешно отразило три атаки, генерал-майор Денисов перешел к преследованию, – доложил ординарец, примчавший на взмыленном коне и весь покрытый желтой пылью настолько, что его черное от азиатского солнца лицо лишилось загара, а усы казались пшенично-русыми .

Андриан Карпович летел вперед, чувствуя переполнявшую его злость. За ним, тяжело ударяя об песок копытами утомленных лошадей, пулей на излете неслась тысяча двести всадников – те, кто выдержал трехчасовую рубку-”расческу” с бухарцами, давно растеряв свои пики. Несколько раз пришлось пройтись через ряды противника, раздавая удары саблями и шашками направо и налево. Был момент, когда Денисов чуть с жизнью не распрощался – хорошо, что смог отбить клинком летящий прямо в глаз дротик. Но смог, сдюжил, как и половина его полков. Оставшаяся, лишившись лошадей или пораненная, осталась в гуляй-городе или занялась сбором добычи. Сколько людей потеряно, генерал не знал, но понимал, что победа далась нелегкой ценой – уж больно упорные туземцы им достались, матерые, доспешные, на отличных конях-коробоирах. Видимо, бухарский командующий бросил в атаку на левый фланг отборные сотни своего 17-тысячного войска.

“Нужно было сразу выводить их на гуляй-город, – ругал себя генерал-майор. – Огневого боя они не выдержали”.

Улюлюкавшая кольчужная лава туземцев наткнулась на возы, стоявшие кругом, попыталась с налета их пройти, перескочить, растащить арканами. Напрасный труд – теряя людей, лошадей, длинные пики, шашки-бухарки и щиты из буйволиной кожи, откатили назад. Тут казаки и показали класс: не просто огнем огрызнулись, но принялись выбивать сотников-юзбаши и десятников-дахабаши, имевших в руках красные значки-треугольники на бамбуковых палках с вышитыми на ткани изречениями Корана. Следующая атака вышла вялой, лишенные командиров рядовые-аламаны не горели желанием лезть под пули. Отдохнувшая конница Денисова с легкостью их погнала в пустыню, в сторону полузаброшенной крепости Фараб, защищавшей на бухарском берегу Амульскую переправу.

Беглецы проявляли резвую прыть, дистанция между ними и преследователями постепенно росла. Убегавшие узбеки, не сворачивая к крепости, уносились все дальше и дальше. Ближе к реке продолжался бой – похоже, казаки из центра зажали на берегу бухарцев и теперь их добивали.

Усталые кони были готовы вот-вот встать как вкопанные, когда навстречу поредевшим полкам Денисова из жестоко потрепанных временем ворот глинобитной цитадели выехала группа всадников в богато украшенных одеждах. Их сабли покоились в ножнах, свежие красивые кони были полны сил, но не было желания сражаться в глазах у туземных наездников. На их лицах застыла скорбная маска презрения – не к противнику, к себе. Впереди ехал старичок с жидкой бородкой в халате с обильной вышивкой золотой канителью в виде кругов на груди и полах. Из-под богатого наряда выглядывали желтые сапоги, также расшитые золотым узором. Рядом с “золотоносным” старцем трясся на ишаке хорезмиец куда более скромного вида. Он оказался переводчиком.

— Мой командир, парванчи великого эмира Хайдара, просит о милости у урус-казак и живота, – объявил изумленному Андриану Карповичу круглолицый толмач-сарт. – Он говорит: состоим мы в ваших руках, что хотите, то с нами и делайте. Мы думали, будет скачка, но такой войны мы не знаем.

***

Напрасно я боялся впасть в немилость у амульских перевозчиков. Когда я подарил им все амуницию погибших бухарцев, они – те, кто выжил после обстрела фальконетов – тут же сменили гнев на милость, простили мне павших коллег и на серьезных щах предложили донести меня, как хана, на белой кошме до пристани, а про деньги за переправу даже не заикались. А куда мне было деть сотни сабель из дурного железа или мешки несуразных сапог из верблюжьей кожи? Так что договорились быстро, хотя Ступин ворчал, что слишком я балую азиатцев. Зато набежавшие из Чарджуя сарты накрыли нам богатейший дастархан, а сами весь день и всю ночь трудились вместе с туркменами, пользуясь вдобавок бесплатной рабочей силой пленных, восстановили паромы и принялись поутру перевозить нас, лошадей, верблюдов и бухарцев на другой берег, на котором уже развевался флаг Войска Донского.

Пленных у меня предлагали купить, давали за них неплохие деньги, но я гордо отказался и напомнил о запрете рабства в ханстве. Старший туркмен из цитадели что-то робко вякнул, что, мол, Хива нам не указ, мы тут сами с усами. На что я ткнул пальцем в зембуреки, хитрый басурманин сразу сник, тут подтянулся еще войсковой обоз – та его часть, которую планировали перевозить на паромах, – верблюдов в нем было много, как и войск поддержки, и местный начальник, бочком-бочком, исчез в неизвестном направлении.

4 июля я покинул хивинские владения и вступил на земли бухарского эмирата. Поспешил к Платову поздравить с победой, но хмурый атаман, расстроенный большими потерями, меня даже не поблагодарил за блестящую операцию.

— Выдвигайся, Петро, со своими удальцами вперед. Идем скорым маршем в сторону Бухары. Ах да, чуть не забыл: мы тут захватили пятнадцать верблюдов с пушками, как у тебя. Карпов от них отмахивается, так что можешь их себе забрать.

Сотня двинулась через пески к кишлаку Каракуль. Я было губы раскатал, что разживусь там ценным мехом Заре в подарок, но оказалось, что название происходит от Черного озера, по-тюркски “Кара-коль”. Противник исчез, растворился в пустыне, мелкие отставшие группы разбегались при первом нашем появлении. Лишь одна, довольно значительная, остановилась и не спешила убраться с нашего пути. Это случилось на вторые сутки после выхода из крепости Фараб, на полпути между Каракулем и Бухарой.

— Зембуреки вперед! – распорядился я.

За исход схватки нисколько не волновался. В моем понимании, в нашем распоряжении оказалось настоящее смертельное оружие для этого времени, несложное в обслуживании и зарядке, а всего-то лишь было нужно заменить маленькие ядра, от которых толку всего чуть-чуть, на картечный снаряд.

— Не стреляйте! Мы посольство эмира к генерал-майору Платову! – закричал кто-то на довольно сносном русском языке.

Я решился подъехать. В окружении нукеров в красных нелепых халатах и белых чалмах, не и иначе как из зависти злобно зыркающих на меня, красивого такого в приталенной элегантной черкеске, сидел на статном ахалтекинце представительный бухарец в роскошном халате с огромным, вышитым золотом круглым медальоном на спине. Лицо его, довольно интеллигентное и доброжелательное, вызывало симпатию при первом взгляде. При втором – появлялась мысль, что перед тобой прирожденный торгаш и дядя себе на уме.

— Приветствую вас, господин офицер! Позвольте осведомиться, в каком вы звании?

Он весьма сносно говорил по-русски, а его вопрос, отчасти обескураживающий, выдавал знатока реалий русской службы.

— Сотник особой сотни, при его превосходительстве, генерал-майоре Платове состоящей, Петр Черехов! Вы дипломат, ваша светлость?

Я нарочно присудил бухарцу княжеское достоинство – кашу маслом не испортишь. Он не стал меня поправлять, лишь ласково улыбнулся в ответ и мягко спросил:

— Матвей Иванович ваш командир?

Не знаю, каких трудов мне стоило не отвалить от удивления челюсть. Знает имя-отчество атамана?? Всего-то и нашелся, чтобы машинально кивнуть.

— Юзбаши Пьётр, сделайте мне любезность, не сочтите за труд проводить нас к моему старому знакомому.

Да уж, у этого бухарского “кренделя” можно было поучиться придворному этикету. Не удивлюсь, если он в Петербурге побывал в самых высоких домах – не в смысле этажности, а в смысле возвышающей голубой крови, в них обитавшей.

Оказалось, я даже недооценил уровень дипломата. Вскоре выяснилось, что он был принят самим императором Павлом и все благодаря… слону! Ишмухаммад-диванбеги полтора года вез в подарок русскому престолу подарок бухарского эмира – слона и четырех ахалтекинцев – и справился с этой миссией блестяще (2). Вот только вышла одна незадача: нет, слон прибыл в Петербург живым и здоровым, но достался не Екатерине II, а императору Павлу. Не успела матушка порадоваться диковинке, померла, не дождавшись.

Атаман встретил дипломата как родного, обнял, обозвал Байкишиевым и принялся вспоминать времена, когда посольство проезжало земли войска Донского и наш атаман, только-только вернувшийся из персидского похода, помчался смотреть на слона. Тогда и познакомился с Ишмухаммадом.

— Смотрю, старый друг, ты вырос, – подначил бухарца Матвей Иванович. – Был баем, стал диванбеги, это по вашему как?

— Как министр иностранных дел, почтенный атаман, ратные подвиги которого изумляют само небо! Дорогой друг! Мой эмир в восторге от судьбы злокозненной Хивы, но зачем казакам воевать Бухару? Зачем проливать кровь? Мы всегда можем договориться. Только скажи, Матвей Иванович, чего желает твоя душа – мы все исполним. Хочешь прекрасных девушек, чья красота может соперничать с гуриями рая? Золото, драгоценные камни, лучшие лошади… Слоны… Хочешь, мы подарим тебе слона?

— Зачем мне слон, дружище, когда у моих ног весь мир Востока? – рассмеялся Платов, нисколько не стесненный моим присутствием.

Диванбеги замер, мучительно соображая.

— Матвей Иванович, неужели ты хочешь стать новым Искандером Двурогим?!

(1)В терминологии М.И. Платова “шпиговать” означало преследовать, вентерь – особый тактический прием казацкой атаки, взятый у степняков, но дополненный. Его суть – увлечь за собой противника ложным отступлением и вывести его на артиллерийскую засаду.

(2) Путешествие слона началось в 1796 г. Перезимовав в Рязани, бухарское посольство тронулось дальше, проехало Москву по пути в Петербург, и появление слона на улицах старой столицы вдохновило И.А. Крылова на написание басни “Слон и Моська”. Главу посольства русская принимающая сторона окрестила на свой манер Байкишиевым (скорее всего, он имел в те годы приставку к своему имени “киши-бай”)

Глава 8

Если Хива закрепилась в мировой исторической памяти как разбойничье кубло, как язва на теле Средней Азии, то Бухара – как город-сказка из “Тысячи и одной ночи”, хоть азиатских мерзостей в ней хватало. “Я Ходжа Насреддин, сам себе господин… Кто умрет первым – я или падишах?” И тут же зинданы, гниющие трупы на колах и весьма специфический обычай награждать почетными одеждами за доставленную голову врага.

Столица эмирата возникла перед моими глазами в туманном мареве и заставила серьезно напрячься. Передо мной лежал город, не просто древнейший, не просто прошедший огонь, воду и медные трубы – в первую очередь, он пугал своими размерами, количеством своего населения. Шестьдесят тысяч жителей против десяти тысяч казаков, ровно столько нас осталось, плюс тысяч пять во втором эшелоне. Против нас – не менее двадцати пяти тысяч фанатично настроенных улемами и муллами мужчин, а, быть может, и больше, с учетом постоянно подходивших из провинции пополнений. По-моему, у моего атамана немного снесло крышу от успехов. Он съел пахлаву из рук бухарца Ишмахаммада, не различая мерзкого вкуса предательства или, что еще хуже, заблуждения.

— Слава золотой Бухары осталась в прошлом, – откровенничал посол эмира на вчерашней встрече. – Открытие кафирами пути в Индию вокруг Африки с каждым годом роняло нашу роль в торговле с Европой. Все меньше золотых мискалей – все больше засыпанных арыков, разрушающихся стен, рабов и влияния улемов. Мы оказались в порочном круге: наш единственный покупатель – это Россия, а между тем, в медресе богословы учат ее ненавидеть! Они тратят уйму времени, обсуждая, как надо мыть руки, ноги, лоб и затылок, как по заповедям религии надо сидеть, ходить, лежать, спать и т.д., в то время как страна клонится к упадку. Что дальше? Мой эмир очень просвещенный человек. Его отец восхищался вашим падишахом, великим Пьётром, тоже проводил реформы. Его сын, Хайдар, мой повелитель, точно такой же. Давайте станем союзниками – вы поможете нам, мы поможем вам. Эмир не станет убегать в Самарканд, как ему советуют люди шейх-уль-ислама. Он останется в своей летней резиденции в надежде на ваш сердечный визит, генерал.

По моему мнению, нам продавали дерьмо в золотой обертке. Но Платов думал иначе. Он потребовал от диванбеги, чтобы Бухара встретила нас открытыми воротами, и Ишмухаммад не возражал.

— Город вас ждет, генерал, – уверил атамана посланец эмира.

Атаман отозвался с едкой иронией:

— То-то вы мира захотели, стоило моим молодцам вас картечью с верблюдов причесать! Что сардары эмира позабыли на хивинском берегу? – он кивнул на меня. – Сотник мой штабелями покойничков у Чарджуя складывал.

— Это была ошибка, Матвей Иванович, – прижал посол руки к груди. – Наша армия не против вас выступила, против Мерва. Все вышло случайно… Как говорят русские, худой мир лучше доброй ссоры.

— Мир – это хорошо, – кивнул Платов. – Цитадель вашу, Арк, сдадите?

Ишмухаммад замялся, стрельнул глазами направо-налево. После чего рассыпался в заверениях в полной покорности. Но все поняли правильно. Полномочий сдавать внутреннюю цитадель ему никто не давал.

Эти воспоминания промелькнули передо мной рваными кадрами, когда я мрачно разглядывал город. Не знаю, что было на уме у нашего командира. Быть может, он нарисовал себе картину, как мы победоносно вступаем в столицу очередного азиатского ханства-эмиратства, но, когда я со своей сотней оказался перед входом в город, перед изрядно траченными временем воротами с двумя фланкирующими башнями, когда я увидел темный крепостной коридор с уходящим к сердцу города ущельем улицы, рука сама собой затормозила коня. Ворота были открыты – заходи не хочу. Из толстых стен, окружавших шахристан, торчали, как иголки ежика, толстые бревна, вскарабкаться по которым наверх не составило бы труда. Но что нас ждет внутри этого прожорливого чудовища по имени Бухара?

— Атаман спрашивает, почему вы стоите, как идолы, перед открытыми воротами? – примчался ко мне платовский ординарец.

Как ему объяснить, что я чувствую себя креветкой-криль, которую готов всосать гигантский кит? Чувство тревоги не просто било в набат – оно взбесилось, схватило под уздцы моего коня и потащило назад.

— Вперед! – через силу отдал команду я своей сотне.

Мы въехали в город как похоронная процессия.

***

Подковы цокали по булыжнику, высекая искры, лошади оскальзывались на мостовой – настолько неровной, что, наверное, возницам, проезжавшим здесь на арбах приходилось крепко стискивать зубы, чтобы не лишиться языка. Галечный черноморский пляж казался мне ровнее, чем это недоразумение от местных дорожников.

Миновав пару кварталов, мы очутились в районе мусульманского кладбища, прижавшегося к фрагментам полуразобранной внутренней стены, уже второй по счету. То ли мое мрачное настроение, то ли вид захоронений, то ли абсолютное безлюдье, давящее на психику, вызвали у казаков нехорошие разговоры. “Попрятались, гады, жди беды”, – такие мысли лезли в голову у всех.

— Придет пора – туркнёт курносая со двора, – угрюмо буркнул Козин, ехавший рядом со мной.

— Смерть – душе простор, – тут же откликнулся юный Степан. Тот самый казак, кого цапнула змея еще в кайсацкой степи, он поправился и присоединился к сотне в Хиве.

— Отставить глупую болтовню! – резко одернул их я. – В оба глядите, неспокойно мне!

Казаки замолчали, завертели по сторонам головами. Но все было тихо. Как там пел Михаил Ножкин? “А на кладбище всё спокойненько, ни друзей ни врагов не видать”...

Мы снова очутились в городском квартале – высокие светло-бежевые кирпичные стены, минареты, мечети с синими куполами, медресе, украшенные изящными арками, голубой плиткой с желтыми цветочками и панно с изречениями из Корана. И снова пустота, люди исчезли, будто унесенные джином в пустыню. Выехали на небольшую площадь, в центре – аккуратно обложенный камнями источник, такие в Бухаре назывались хаузами, справа громоздилась огромная баррикада из десятков сваленных друг на друга грубых повозок.

“Баррикада? Это похоже на засаду”, – не на шутку встревожился я, но тут же отвлекся, ибо моему взору открылась внутренняя крепость, Арк. Ее было трудно не заметить, даже из узкой улочки, по которой мы проезжали. Она стояла на большом холме – рукотворном, как рассказал Ишмухаммад, – ее бледно-серые стены внушали уважение, на них было полно народу, и я разглядел зажженные фитили в руках у людей, стоящих у орудий. Перед воротами раскинулась большая площадь, Регистан. Прямо по ее центру полоскалось на ветру большое зеленое знамя.

“Джихад! Они объявили священную войну! Никакой сдачи не будет, а будет кровавая баня!”, – сразу пришло мне в голову.

Стоило нам показаться на площади, со стен Арка по нам открыли огонь из 4 орудий и крепостных фальконетов. Хотя направление этого огня было выбрано правильно, и ядра ложились поблизости от моего отряда, но из 20 с лишком брошенных снарядов ни один никого не задел. Бухарцы пукали и из своих фитильных ружей – совершенно безвредно, пули даже не долетали, я видел, как они падали на утоптанную землю Регистана.

— Отходим! – тут же приказал я, разворачивая коня. Вот и “сдали” нам цитадель…

Мы потянулись на площадь с хаузом, я планировал занять там круговую оборону, воспользовавшись любезностью хозяев города в виде оставленной баррикады. Не тут-то было – городскую тишину разорвали звуки выстрелов, на вытянутый в длинную змею отряд пролился свинцовый дождь с крыш двухэтажных домов. Совершенно безвредный, слава богу, залп был дан скорее для острастки: чтобы выстрелить с крыши и попасть, бухарцам требовалось высунуться на полкорпуса, на это они не решились. Пули били в стены, заставляя всхрапывать лошадей, а людей втягивать головы в плечи.

— Спешиться! – заорал я во всю ивановскую. – Кто-нибудь, уводите коней на пройденное нами кладбище. Остальные отходят на площадь, где источник.

Мы распределились вдоль глухих фасадов, держа под контролем края крыш. Как-только там появлялась башка в чалме, следовал выстрел, а то и два. Первая кровь в Бухаре пролилась.

Огрызаясь огнем, отряд выбрался на площадь. Тут же на нас накинулась визжащая толпа, вооруженная чем попало – не только саблями, мясницкими тесками и кухонными ножами, но и чеканами, топориками на длинной ручке и особо противной штукой в виде гибкой камышевой палки в рост человека с железной шишкой на конце. При замахе и последующем ударе эта шишка издавала звук, похожий на свист, и горе тому, кто под нее подставится. Мы и не рисковали – инсургентов встретил плотный огонь из ружей и пистолетов, далее пришел черед благородным клинкам. Солировали, как обычно, бывшие урус-сардары, но и гребенцы с донцами не плошали – под звон клинков, под гадкий чавкающий звук рассекаемой плоти, сопровождаемый горестным криком боли, под вопли “алла!” и “аман!”, под грохот выстрелов мы вытеснили противника в узкие кривые улочки и преследовали его во дворах, комнатах и кухнях частных домов, в помещениях ближайшего медресе.

У входа в это учебное заведение Муса столкнулся с здоровенным узбеком в огромном тюрбане, замахнувшимся кривой бухарской саблей. Татарин явно не успевал защититься – клинок падал на его голову и… зацепился за притолоку. Тахтаров злобно взвизгнул и полоснул своим любимым ятаганом бухарца по внушительному брюху. Из косого разреза вывалились сизые кишки, их владелец бросил саблю, схватился за живот, будто пытался не дать потрохам сбежать. Муса милосердно ткнул острием ятагана ему под подбородок. Узбек завалился набок, его сабля так крепко застряла, что продолжала качаться.

— Не зевай-догоняй! – крикнул я денщику, перепрыгивая через дергающееся в агонии тело и врываясь во внутренний дворик медресе.

В одной руке у меня был кинжал, от которого уже прилично досталось не одному бухарцу, а в другой – бесполезный, разряженный пистолет. Сменить его времени не было – только успевай поворачиваться! Из расположенных по периметру двора жилых комнат бурсаков повалили озверевшие семинаристы исламских курсов, книжники с острым железом в руках.

— Уходим! – крикнул я немногим проникшим в медресе вместе со мной. Мгновенно оценив обстановку, понял, что надо уносить ноги и воссоединиться с большей частью отряда – с такой толпой нам в рукопашной не совладать.

Что-то будто стегнуло меня бичом по икре правой ноги и точно ударило палкой чуть ниже подколенной чашечки правой. Я закачался и мог бы упасть, если бы меня не подхватил Муса, в один прыжок оказавшись рядом со мной.

— Сотник ранен! – заорал он что есть мочи.

На его крик откликнулась чуть ли не вся Особая сотня. Теперь уже пришел черед студентов спасаться кто может – через разбитую дверь во двор забегали с жутким гиком все новые и новые казаки и, выкрикивая “за Василича!”, не щадили никого. В воздухе замелькали клинки, брызги крови разлетелись во все стороны, снова загремели выстрелы…

— Что там с ногами, Муса? – окликнул я денщика, не решаясь самому взглянуть на раны.

Татарин, продолжая удерживать меня за пояс, склонился.

— Пуля, – удивленно выкрикнул он. – Вскользь прошла, бинтовать надо, кровища так и хлещет!

Я почувствовал, как закружилась голова, но взял себя в руки.

— Надо – значит, бинтуй! Я зачем вам сумочки с набором для первой помощи придумал?

Муса осторожно меня отпустил, я покачнулся, но устоял на ногах. И сразу почувствовал, как крепко охватывает икру повязка из ткани.

— Надо отступать обратно на площадь, – решил я и, хлюпая набежавшей в сапоги кровью, двинулся не торопясь на выход.

Первый раунд городских боев мы не то чтобы проиграли, но точно не выиграли.

***

Раны оказались пустяковыми, но доставляли неудобство. Я ходил теперь прихрамывая на обе ноги и опирался на свою шашку-бухарку вместо костыля. Увидев мою ковыляющую походку, бывший командир, полковник Астахов, не удержался от подколки:

— Ходишь как утка!

Командный состав собирался на большой совет, затеянный Платовым, в пригороде Бухары, в тенечке от купы огромных чинар, чьи ветки и листва образовывали нечто вроде гигантского шатра. Кто-то из атаманских денщиков сообразил расставить грубо сколоченные скамейки, чтобы полковники могли присесть. Не один и не два заявились на совет ранеными. В том числе и Астахов.

— Корежит, – согласился я. – Тебе тоже, Емельян Никитич, смотрю, досталось?!

У начальника 4-го Донского плечо было плотно замотано бинтом с бурыми пятнами, рука висела на перевязи, а распухшая кисть хранила следы сильного ушиба – не иначе как досталось железной шишкой на гибкой рукояти, опасного оружия, которое местные называли батик, или нагайкой со свинцовым шариком. За два дня жестоких городских боев мы хорошо познакомились с бухарским арсеналом колюще-режуще-рубяще-ударного. Например, с топориками-балта, которые, вроде как, носят за поясом и служат для указания на сан и звание, но, если их бросить умелой рукой, могут только так вышибить мозги. Что и случилось со молодым Степаном, погибшим вчера, когда мы защищали занятый квартал вокруг хауза. Мне невольно на ум приходила мысль: не стоит поминать Смерть, бледная с косой такого не спустит. Парень выжил после укуса гадюки, чтобы сложить голову на улице Бухары, которая и не думала сдаваться, но медленно, но верно склонялась перед силой русского оружия. Еще день, и мы приступим к осаде или штурму Арка. В этой драчке многие отличились, и моя сотня была не на последнем месте.

— Досталось – не то слово, Петр Василич, – в тоне Астахова слышалось уважение, и это было приятно, в отличие от его рассказа. – Натолкнулись на закрытые ворота внутри города – какой-то караван-сарай, чтобы ему пусто было. Пушку подтащили, вышибли, а за ней все арбами забито. Ну, повозки нам только в помощь – из-за них отлично вышло пулять по толпе. Еще единорогом гранату бросили, улицу расчистили от бесноватых. Пошли дальше и попали в квартал к жидовинам…

— К иудеям? – удивился я, но потом вспомнил про бухарских евреев, отлично себя чувствовавших при советской власти в Узбекистане, а потом, с распадом СССР, разбежавшихся кто куда.

— К ним самым! От местных хрен отличишь, разве что подпоясываются веревкой и тюбетейка вместо чалмы на башке. Смирными оказались, на рожон не лезли. Наоборот, не знали, как нам услужить… А далее вперлись мы в рабад, в ремесленный квартал. Вот тут завертелось. Пару улиц взяли, три потеряли, крытый рынок наш – а кругом враги. Помнишь, набрали персов в пехоту? Подчистую всех вырезали, не умели они штыком обороняться…

Я печально вздохнул. Те же проблемы! В сотне мало кто остался без порезов и ран. Хорошо хоть “двухсотых” всего трое.

— Вам еще повезло, господин полковник, что на вас слонов не пускали!

Астахов растерянно заморгал.

— Слоны? Откуда здесь взяться слонам? Чай не в Индиях!

— Не знаю, откуда, да только пустили на нас одного. Верблюда с фальконетом поставили, так он его снес, как пушинку. У меня фурлейт есть, Кузьма, знаешь такого?…

— Кто ж не знает твоего великана?! – хмыкнул Астахов.

— А про то, что он в верблюдах души не чает, слышал?

Полковник помотал головой и подался ко мне, предчувствуя интересный рассказ.

— Нешто элефанта скрутил в бараний рог?! Хобот ему оторвал?

Я рассмеялся: Назаров, конечно, крут, но супротив слона все ж хлипковат. Тут же мелькнула мысль о том, что, если такую живую махину в доспехи облачить, защиту для ног придумать, а сверху еще пушку водрузить, получится настоящий танк.

— Не-а. Он фальконет подтащил и в заднюю ногу слону картечью засадил. Прям в изгиб, сзади колена. Слышал бы ты, как слон орал!

— И чо со слоном? Добили?

— А то как же! Добили и сожрали! Не сразу. По кусочками.

Пришел черед заливаться смехом полковнику. Видимо, он нарисовал себе сцену, как казачки на ломтики кинжалами да шашками попластали слоновью тушу. Его, наверное, весьма заинтересовало, какие слоновьи части вышли на поверку самыми вкусными, но я не успел ему рассказать.

— Черехов, к атаману! – раздался резкий, как удар хлыста, окрик Василя Кирсанова, ординарца и и платовского сродственника по второй жене.

Я, кряхтя, поднялся со скамейки и отправился к маленькой кибитке в глубине сада, где квартировал наш генерал. Сунул туда нос. Злой как черт атаман посмотрел на меня неодобрительно, будто я сам виноват, что подставился под пулю.

— Собирай свою сотню, Петро. После совета отправимся к эмиру. Вопросики к нему у меня появились, к морде басурманской, ни дна ему, ни покрышки!

***

Первое, что меня поразило в летней резиденции эмира в нескольких верстах от города – это пруд, которому попытались придать более-менее правильную форму. Не бассейн, конечно, но с проточной водой, поступавшей по каналу от Зеравшана. Страшно вообразить, сколько кишлаков без нее осталось, и все для того, чтобы жены Хайдара в ночной темноте могли освежиться, не снимая халатов. Восток – дело тонкое, Петруха…

Эмир был молод, доброжелателен и лез из кожи вон, чтобы умилостивить атамана. Для Платова поставили настоящий стул, на столике расставили европейский серебряный чайный набор.

— Я лично из Петербурга привез, подарок императора, – шепнул нам Ишмухаммад, выступавший в роли переводчика и гида. – Все для дорогих гостей!

Взгляд его тревожно бегал. Он не знал, чем закончился наша встреча. Моя сотня довольно грубо вытеснила за пределы резиденции дворцовую охрану. Пытавшемуся качать права их командиру, караул-беги, я без долгих разговоров треснул в лоб рукоятью кинжала. Его, залитого кровью и лишившегося сознания, унесли испуганные подчиненные. Их набирали из знатных узбекских семей – избалованные сыночки, а не бойцы.

Платов не вмешивался. Даже похохатывал, глядя на наше самоуправство. И ждал реакции эмира. Но повелитель Бухары был само спокойствие. И радушие. Словно давно для себя решил сдаться на милость победителей, не волнуясь о своей судьбе. Исламский фатализм во всей красе. Иншалла! Что предначертано Аллахом, то и сбудется.

Но, быть может, эмир все заранее просчитал: и «восстание» в Бухаре, как нам объяснили городские события, и гнев парванчи урусов, и осознание русскими завоевателями того факта, что эмират не Хива, что почти миллион ее жителей – это такой фактор, с которым нельзя не считаться. И что с ним, с Хайдаром, придется договариваться, хотим мы того или нет. А если попытаемся, как в Хиве, поставить на его место зиц-председателя, то вряд ли выберемся отсюда живыми. В его вежливой улыбке, томных жестах, изысканных фразах с использованием стихотворных двустиший проскальзывал жирный, как узбекский плов, намек: мы нуждаемся друг в друге!

Беседа атамана с эмиром текла совсем не по тому сценарию, который, я уверен, наметил себе Платов. Очень быстро стихли гневные нотки в речи атамана, пришел черед неторопливой беседе. Мы прибыли под самый вечер, солнце давно закатилась за горизонт, в темно-синем ночном небе Бухары ярко сверкали звезды и созвездия – такие близкие, такие непохожие на те, что светят на Дону. Яркий свет полумесяца спорил со светильниками, расставленными слугами по углам, и пытался ворваться в комнату, где тихо беседовали эмир и атаман, попивая чаек из красивых, надраенных мельчайшим песком чашек. Чашка за чашкой – счет им уже перевалил за десяток.

Я не особо прислушивался, ибо Платов приказал постоять в сторонке, у окна. Хотя, конечно, любопытство меня распирало. О чем они договариваются? Чего хочет добиться генерал-майор русской службы? Или уже не генерал, а некто больший? Что у него в голове, у моего любимого, чего греха таить, командира? Каким он видит будущее? Свое, наше, похода… Сейчас, я уверен, оно решалось.

Задумавшись, я отвернулся к окну и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Буквально в сотне метров от дворца, скорее похожего на большой сарай, рос большой карагач, на его ветке сидел бородатый человек в чалме и прямо на моих глазах прилаживался к ружью, направив его в нашу сторону.

(схема старой Бухары. Под цифрой 5 крепость Арк. Пунктирные и сплошные линии - это городские стены разных веков, правее Арка выделен шахристан, включая ремесленный квартал рабад, с юга к нему примыкает еврейский квартал)

(гравюра 1840-х годов. Как видно, в те годы Арк выглядел совсем не так презентабельно, как в нынешнее время после многочисленных реставраций. Нужно также иметь в виду, что во время захвата Бухары войсками М. Фрунзе в 1920 г. Арк подвергся жестокой бомбардировке, включая воздушную, и многие здания были уничтожены, а старинные здания на Регистане были снесены в ходе реконструкции)

(современный вид Арка сверху для общего понимания)

Глава 9

Бухара, караван-сарай Ахмаджон, 5 июля 1801 года, за два дня до прихода русских.

В столице эмирата, под извечно серым от пыли небом, любой день мог обернуться либо благословением, либо проклятием, и эта неопределенность витала в воздухе плотнее, чем запах пережаренных кебабов. А сейчас, когда стала известна новость о приближающихся урусах, и подавно все пребывало в смятении. Дневная суматоха, что бурлила на узких, кривых улочках, к вечеру стихала, уступая место осторожным шагам случайных прохожих и тревожной тишине, нарушаемой лишь далеким лаем собак да редкими возгласами торговцев, спешивших распродать остатки товара. Медраим-Ага из Кундуза, давний гость этих земель, предпочитал сумрак, где тени играли в свои собственные игры, скрывая истинные намерения и лица.

Чайхана в недавно возведенном караван-сарае, которую Медраим избрал для встречи, была одной из сотен подобных заведений, приютившихся в лабиринте древнего города. Она не выделялась ничем особенным — низкие потолки, закопченные стены, продавленные подушки, разбросанные по циновкам на полу, и вечно бурлящий самовар, извергающий облака пара, смешанного с ароматом чая. Тем не менее, здесь царила атмосфера, которую не купить ни за какие деньги – чувство уединенности. Его требуют торговые дела, и в чайхане хватало ниш-келий, где можно было укрыться.

Медраим сидел со своим гостем в самом дальнем углу, куда почти не достигал свет от единственного масляного светильника, подвешенного к потолку, растворяясь в плотной дымке. Ему было важно, чтобы их не видели, не слышали, чтобы даже мысли, казалось, потонули в этой вязкой полутьме. Город был неспокоен, и это ему нравилось. Улемы мутили народ, пятничная молитва так и вовсе чуть не превратилась в городской бунт. И это было хорошо! Тревожность – благодатная почва для тех, кто сеет ветер, ожидая бури.

Его собеседник, невзрачный человечек в поношенном халате и потрепанной чалме, сидел напротив, ссутулившись, словно стремясь стать еще меньше. Его лицо было изрезано морщинами, словно древняя карта изрытых арыками земель, а глаза, казалось, никогда не видели яркого света, привыкшие к сумеркам. На таком лице трудно было прочесть что-либо, кроме вечной усталости и готовности слиться с любой стеной. Подобные люди, неприметные, словно камни под ногами, были идеальными инструментами. Они не привлекали внимания, не вызывали подозрений и растворялись в толпе так же легко, как капля воды в песке. Медраим-Ага знал репутацию этого наемного убийцы, слышал истории о его бесшумности и меткости, потому выбрал именно его.

— Город затих, словно приготовился к чему-то великому, не так ли? – нарушил Медраим-Ага тишину, его голос был едва слышен, как шелест сухих листьев под неторопливыми ногами. Слова эти были скорее данью протоколу, нежели искренним вопросом. Он никогда не любил пустословия, но в их кругах всегда существовали свои негласные ритуалы, позволяющие оценить степень готовности собеседника.

Ассасин поднял на него свои тусклые глаза, в которых на мгновение вспыхнул огонек понимания. Он кивнул, его голова едва заметно качнулась.

— Ветер перемен всегда сначала шепчет, господин, прежде чем завыть в пустыне, – ответил он, его голос был сухим и шуршащим, как песок в барханах, но слова были полны скрытого смысла.

Медраим-Ага все понял, перешел к делу, не теряя более ни мгновения.

— Мои господа в Кабуле, индусы-мусульмане из почтенной Ост-Индской компании, весьма обеспокоены, – начал он, понизив голос до едва слышного шепота, который, казалось, растворялся в запахах чая и дыма. – Продвижение русских войск в направлении Индии… оно вызывает у них серьезную тревогу. Эти варвары приближаются, словно саранча, угрожая торговым путям и интересам инглезов. Они не понимают ни языка торговли, ни языка дипломатии. Единственный язык, который им знаком, – это язык силы.

Ассасин молчал, внимательно слушая, его лицо оставалось непроницаемым. Он был опытным человеком, и кундузец это ценил.

— Они готовы заплатить, и заплатить щедро, чтобы устранить одного из главных вождей русской армии, – Медраим-Ага сделал паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, давая им вес, которого они заслуживали. – Двадцать тысяч танга золотом. За голову Платова.

Кундузец ожидал реакции. Возможно, легкого дрожания руки или едва заметного расширения зрачков. И он не ошибся. Ассасин, до этого момента абсолютно неподвижный, словно статуя из глины, вздрогнул. Его глаза, втяжные, как когти сокола, расширились, из его груди вырвался тихий, но отчетливый клекот. Это был звук, который Медраим-Ага слышал много раз — звук, издаваемый человеком, столкнувшимся с непомерной, почти нереальной суммой.

— Двадцать тысяч танга, – повторил он, словно проверяя на вкус каждое слово. – Это… это большие деньги, сахиб. Очень большие.

Его голос стал чуть менее хриплым, в нем проскользнула нотка трепета. Он был невозмутим, но перед лицом такого богатства даже самые стойкие духом испытывали искушение.

— Но убить его будет непросто, – продолжил он, голос его обрел привычную сухость. – Его хорошо охраняют. Он не из тех, кто ходит в одиночку, упиваясь своим величием. У него всегда при себе верные псы. Так было в Хиве, мне говорили.

Он сделал паузу, а затем добавил с оттенком, который мог быть либо уважением, либо глубокой ненавистью, либо и тем, и другим одновременно:

— Его охраняет особая сотня казаков. И их юзбаши… Пьётр, – его голос стал чуть ниже, почти интимным, словно он делился страшной тайной, – он настоящий шайтан. Он убил очень многих правоверных, и не просто убил, а заставил их кровь литься рекой. Он не знает ни страха, ни пощады. Я слышал истории о нем, он будто рожден для войны.

Медраим-Ага кивнул, подтверждая его слова. Он помнил этого Петра. Видел его во время визита бухарского посольства, в которое попал, отдав немало золота. Молодой юзбаши, но с глазами, в которых горел непонятный и страшный огонь. И движения его были резки, точны, словно у хищника. Сперва он показался Медраиму-Аге всего лишь одним из тысяч русских, но позднее до него доходили слухи о его отчаянной храбрости, зембуреках, что применили на поле боя по его совету. Такие люди были опасны, но их можно было использовать, если знать, как подбросить им правильную наживку.

— Я видел его, – согласился Медраим-Ага, вспоминая момент встречи в доме глупого накиба Юусфа и во дворе Куня-Арк. – Во время визита в Хиву. Он действительно производит впечатление дикого зверя, скрывающегося под маской человека. Но у каждого шайтана есть своя цена, не так ли? И каждый демон имеет свои слабости.

Кундузец снова выдержал паузу, позволяя своим словам оказать необходимое давление. Ему нужно было убедиться, что ассасин понимает всю серьезность задачи.

— Мои господа готовы поднять ставку, – произнес Медраим-Ага, наблюдая за реакцией ассасина. – До двадцати пяти тысяч танга. За голову Платова. Это более чем достаточно, чтобы обеспечить вам безбедную старость или даже две. Вы сможете уехать далеко, куда пожелаете. В Константинополь, город райских наслаждений под сенью повелителя всех мусульман.

На лице ассасина промелькнуло нечто, похожее на сомнение, а может, и на алчность, борющуюся с осторожностью. Наконец, после долгого, тягучего молчания, которое казалось бесконечным, ассасин едва заметно кивнул. Согласие было выражено без слов, лишь кивком, который тем не менее имел вес нерушимой клятвы. У него не было выбора. Такие деньги предлагаются не каждый день, и не каждый день судьба предоставляет возможность изменить свою жизнь одним ударом кинжала или одним выстрелом.

— Когда придут урусы, найдите этого Петра. Где будет он вне боя, там будет атаман. Он ваш маяк в ночи, – голос Медраима-Аги вновь обрел твердость, не допуская никаких возражений. – Но медлить нельзя. Два дня, ни днем больше. Иначе заказ будет передан другим. Поверьте, желающих найдется немало, и они будут готовы работать и за меньшую плату. Но я доверяю вам, а чтобы все прошло безупречно, воспользуйтесь этим.

Заказчик положил на колени ассасину пулю и звякнувший мешочек с монетами. Наемник понимающе кивнул.

***

— Тревога! – заорал я что есть мочи.

Платов мигом все сообразил, плюхнулся на пол, успев толкнуть в мою сторону тяжеленный поднос с фруктами, весь покрытый чеканным узором. Яблоки, груши, абрикосы и прочие дары Востока раскатились по комнате. Ишмухаммад оказался не менее проворен, а вот эмир от этой картины явно затупил, принялся хлопать челюстью – ну и хрен с ним.

Я схватил золотое блюдо и попытался закрыть им оконный проем. Во дворе грохнул выстрел. В блюдо как кувалдой саданули, во все стороны со странным звоном разлетелись осколки.

Осколки?! Стекло! Уж не пропавшая ли это пуля с начинкой, которую мы так и не нашли в доме хивинского накиба Юсуф-Аги?

— Сотня! Лови гада! – мой крик мог поспорить с воплями местных павлинов, разгуливающих среди деревьев так называемого дворцового сада, похожего скорее на подворье зажиточного сельского бая.

Послышался топот, лязг стали. По двору заметались тени. Появились факелы.

Отбросил в сторону драгоценный во всех смыслах поднос и выпрыгнул через окно, благо дворец был одноэтажным. Понесся к дереву, с которого стрелял убивец.

Ожидаемо никого!

— Доклад! – рявкнул я в лицо прибежавшим Зачетову и Козину.

— Двое наших без сознания. Один ранен, но жив будет, другой просто оглушен, – отрапортовал старый урядник. – Нашли аккуратно сложенный халат и туфли без задников.

— Конный десяток послал вокруг забора, коим “дворец” окружен – мышь не проскочит. Тут пустошь кругом, куда он мог деться? – Гавриил чувствовал себя виноватым и не знал, как оправдаться.

“Куда он мог деться? – задал я себе тот же вопрос. – Куда-куда? Думай как спецназер, тебя же этому учили. Где лучше всего спрятать лист? В лесу. А здесь? Верхушки деревьев? Нет, предсказуемо и будет проверено в первую очередь. Сам бы я – куда рванул? В строения? Там полно народу, да и подходы на виду. Опять же следы – они могут выдать. Что не оставляет следов?”

— А ну пошли за мной! – махнул я рукой и зашагал к пруду.

Вода не оставляет следов! И к воде здесь особое отношение. И я отлично знаю, как спрятаться в воде.

— Смотрим торчащую тростинку, – приказал я урядникам, когда мы подошли к берегу пруда.

Зачетов и Козин понимающе кивнули – какой казак, живущий на берегу Дона, Кубани или Терека не знает этой проделки горцев?

Луна светила нам так ярко, что дополнительного освещения не требовалось. К нам бежали казаки с факелами в руках, но и без них опытный Зачетов разглядел, что нужно.

— Там!

Я тут же наклонился, подобрал несколько камней и принялся бросать их в то место, где из воды виднелась тонкая трубочка. На четвертом камне ассасин сдался, поняв, что его раскусили. Или водяной круг от камня захлестнул ненадежное средство для дыхания. Он встал – черная фигура, почти неразличимая на фоне темной глади с лунной дорожкой слегка в стороне.

— Лучше выйди, как подобает мужчине, или я отправлю своих людей, а потом отрежу тебе уши и мужское достоинство. Даже если как-то исхитришься и попадешь в рай, нечем будет приласкать гурий.

Мой арабский желал лучшего, да и не уверен я был, что он его знает. К моему удивлению, ассасин меня понял.

— Обещай, что подаришь мне легкую смерть. Возьми сам мою жизнь, не отдавай палачам эмира, чтобы они содрали с меня кожу заживо.

— Иди сюда, оставь торговлю купцам на базаре.

— Кисмет, – грустно проронил несостоявшийся убийца. – Ты барс пустыни, с тобой мне не совладать.

Он двинулся в мою сторону, урядники ощетинились сталью, ловя каждое его движение. Вышел на берег, вода ручьями стекала с его просторной рубахи. Бросившиеся на него казаки схватили его за руки, кинули на колени к моим ногам.

Я покачал головой.

— Положите его на спину и крепко держите. Очень крепко, особенно голову.

Мое приказание было тут же исполнено. Я вытащил из ножен кинжал. Глаза ассасина радостно сверкнули – наивный, он решил, что я просто перережу ему горло. Но очень быстро он понял свою ошибку – камой я всего лишь раздвинул ему зубы и не позволил им сомкнуться. Подкинжальный ножик – отличная штука для игры в стоматолога. Через минуту над черным прудом, из которого сбежала от страха луна, пронесся дикий, леденящий душу крик-мычание…

***

— Передайте, пожалуйста, эмиру, достопочтенный диванбеги, что ассасин приходил за его жизнью.

Я нахально врал, стоя перед первым лицом бухарского государства. Наемник мне толком ничего не сказал. Лишь признался, что получил деньги за свою работу, назвал одно имя, а потом изловчился и сам наделся на мой ножик, которым я его мучал, захлебнулся кровью. Крепкий мужик попался.

Так зачем я врал? О, крутить оперативные комбинации – это когда-то было моей работой. Меня тошнило от лицемерия эмира, от его азиатской хитрости. Но в эту игру можно играть в четыре руки – пусть теперь подергается.

И он задергался. Побледнел, принялся оттирать лицо платком, что-то завизжал пронзительным голосом. Бледные как мел слуги забегали, в “дворце” поднялась суета.

— Эмир приказал казнить караул-беги и десяток гвардейцев, – взволнованно пояснил мне и Платову Ишмухаммад. – Удалось ли узнать имя заказчика?

Мне пришлось испытать нечто вроде когнитивного диссонанса. Молодой эмир представлялся книгочеем, любил цитировать стихи и, возможно, сам баловался на досуге игрой в рифмы, говорили, что он мечтает преподавать в медресе. А тут такая жестокость – Хайдар показал свое истинное лицо, лицо слабого, глупого, испуганного и злобного тирана. Чем ему не угодил начальник охраны, который лежал где-то во дворце с сотрясением мозга? Он-то чем мог помочь? Но, как говориться, со своим уставом… Вот я и ответил в полном соответствии с местными традициями.

— Ассасин назвал человека, который в эмирате отвечает за сбор сведений, – сыпанул я немного перца в местные политические расклады. Выключить из игры начальника разведки эмира – по-моему, это была отличная идея.

— Кукальташ? – ахнул Ишмухаммад. – Он же был молочным братом покойного эмира! И он остался в Арке…

Я пожал плечами, демонстрируя полную нейтральность. Платов не вмешивался. Наблюдал с индифферентным видом за комедией, что творилась на его глазах. Сидел на стуле и, казалось, дремал.

Диванбеги начал быстро переводить эмиру мои слова. Хайдара проняло, он скривился, будто лимон надкусил, и разразился длинной речью.

Ишмухаммад тут же нам перевел:

— Наш повелитель говорит: “сердце мятежа в Арке. Его предали люди шейх-уль-ислама и люди пера. Какульташ с ними заодно. Это гнилое сердце нужно вырвать с корнем. Если урус парванчи разделяется с мятежниками, эмир готов на большие уступки. Очень большие”.

— Не знаю, кто такие “люди пера”, – вдруг “проснулся” Платов, – но я не вчера родился. Оказанная услуга ничего не стоит. Прежде чем мы начнем штурмовать цитадель, хотелось бы договориться об основных пунктах нашего нового договора.

Диванбеги тяжело вздохнул:

— Люди пера – это, как у вас в России, гражданские чины по Табелю о рангах. Чернильные души – кажется так их принято у вас называть. Давайте обсуждать условия будущего договора.

Глаза атамана радостно блеснули.

— Разговор нам предстоит долгий, так что запас чая на столе нам не помешает.

— Я немедленно прикажу его подать, – поклонился Ишмахаммад. – И еще. Его величество эмир жалует своему спасителю, юзбаши, пять халатов.

Ну зашибись! Бегаешь тут, жизни эмирские спасаешь, и вот вам наше с кисточкой – получай, Петруша, халаты с царского плеча. А зачем мне халаты? Где мне носить хоть один? Можно подумать, у меня есть загородная вилла, на которой я в этом халате буду кофий по утрам трескать. Нет чтобы коня мне удалого презентовать или саблю бухарскую, цены неимоверной… Так ведь нет – вот тебе наш государев дар!

***

Город смирился с неизбежным. Подергался, пролил немало своей кровушки и затих, как взбесившийся тигр, сжался в углу своей клетки, после того как дрессировщик пощелкал своим кнутом и для острастки бабахнул из пистолета. Зверю выбили его зубы – таковыми при всяком мятеже являются вожди и бузотеры, их не так много, и они гибнут в первых рядах. “Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков”.

Приведя в чувство гузары-махалля, мы приступили к правильной осаде цитадели. Арк занимал огромную площадь, и она использовалась лишь частично. Приличный кусок вершины рукотворного холма был покрыт развалинами или брошенными домами. Набившиеся в крепость фанатики устроили там временное жилье, но на организацию обороны всего периметра силенок не хватало. Их вожди думали отсидеться в осаде не меньше полугода, уверили себя, что 16-20-ти метровые стены их защитят. Стены Измаила были не меньше, но это его не спасло. Валы Перекопа имели десятитсаженную высоту – но они не остановили русских.

Удобство для прямого штурма Арка заключалось в том, что многие его стены были не вертикальными, а имели приличный уклон в основании – с трещинами, выбоинами, остатками от бревен, которые когда-то вмуровывали в глинобитную массу, чтобы ее можно было штукатурить – без такой защиты она очень быстро могла разрушиться. Она и разрушалась – казалось, что стены стоят на диких холмах, созданных самой природой. Здесь и решили штурмовать, а со стороны главных ворот провести отвлекающую атаку. Туда отправили всю артиллерию.

Бреш-батарею плотно обставили турами, от Арка не ждали, что начнет огрызаться, но кто знает – береженого бог бережет, а ну как сообразят чем пальнуть дальнобойным, а не тем убожеством, с которым встретили мой отряд. Откопают какой-нибудь раритет, найдется местный Кулибин – и как жахнут! И все, привет родителям, была батарея единорогов, да вся вышла! Под непростыми, скорее злобными, полными презрения взглядами горожан, рассевшихся, как в театре, на плоских крышах, выкатили пушки на позицию. Аким Акакиевич Карпов, мокрый как кот, угодивший в ведро, злой, напряженный, распоряжался орудийной обслугой. А та и в ус не дула на начальственные матюги – знай себе наводи, да и делай все по собственному ранжиру. Полковник, замаевшись вгонять казаков в рамки артиллерийского устава, махнув рукой на творящийся беспорядок, подлетел к Денисову.

— Разрешите начать обстрел, господин генерал?

В его голосе чувствовалась мука – злость, обида, непонимание: как так можно – долбить пушечным слабосилком в многосаженные стены.

— Походный атаман приказал! – отрезал я, как представитель ставки главного командования, на корню выжигая пораженческий настрой. И добавил с просительной интонацией. – Аким Акакиевич, нам бы ворота вынести к едрене-фене.

Карпов чертыхнулся, отмахнулся, выпрямился во фрунт:

— Батарея! Приготовить фитили! Пали!

— Жги, жги, ребята! – тут же закричали стоявшие рядом казаки.

Ядра полетели в Арк. После первого десятка снарядов пушкари пристрелялись. Чугунные шары принялись долбить в ворота. На то, чтобы их разрушить, ушло полдня. В образовавшиеся бреши мог пролезть один-два человека. Под свинцовым ливнем с широкого балкона между двух воротных башен к крепости бросились смельчаки с топорами в руках и несколько человек огневой поддержки. Внутрь цитадели вел довольно длинный коридор, вдоль которого располагались тюремные камеры – весьма наглядный способ напомнить подданным, решившим побеспокоить эмира своим посещением, о том, что ждет некоторых из них. Заключенные принялись громко орать, требуя их освободить. Несчастные, они не понимали, что происходит. Возможно, город восстал, думали они, но, прилипая лицами к решеткам, видели людей в странной одежде, рубивших створки и посылавших пулю за пулей внутрь цитадели. Обороняющиеся толкали им навстречу повозки в надежде загородить вход…

Главная атака началась с южной стороны – тихо и почти незаметно. Множество приставных лестниц уперлись в неровные склоны основания цитадели, вперед пошли охотники с канатами в руках. На определённой высоте они забивали железные костыли в найденные щели, привязывали к ним крепкие веревки, укрепляли лестницы – в скором времени почти вся южная сторона Арка превратилась в нечто вроде огромного корабля, окутанного невиданным в мире такелажем. По нему взбирались сотни казаков, бой начался внутри старинного пристанища бухарских правителей, распался на множество схваток в двориках-хавличи.

Фанатики гибли пачками, они умирали со смятенной душой, глубоко оскорбленными появлением кафиров в священном для каждого бухарца месте. Их безупречность была поставлена под сомнение, нетерпимость не спасла от ярости урусов, призывы к Аллаху не были услышаны на небесах. Мягкое железо сабель спасовало против стальных казачьих клинков, вилкообразные штыки фитильных ружей с гнутыми неудобными прикладами не смогли справиться с этими вертлявыми шайтанами-красношлычниками, длинные камышовые тонкие пики с остриями, похожими на иголки, такие страшные в руках наездника, оказались бесполезны в рукопашной. Арк пал, сдавшись на милость победителей.

Быть может, она и была бы проявлена, но, когда все закончилось, на сцене появился эмир в своих роскошных халатах, окруженный толпой нукеров-гвардейцев. И тут же открылся последний акт кровавой драмы гибели старой Бухары.

***

Я стал свидетелем жуткой сцены, все детали которой мне объяснил Есентимир . Он же перевел фразы участников.

Эмир долго не раздумывал и сразу крепко заварил расправу.

— Всех, кто был захвачен в крепости, казнить!

— Всех-всех? Или только тех, кто захвачен с оружием в руках? – осмелился уточнить новый караул-беги.

Эмир поморщился. Этот не годится – плохой выбор.

— Ты не понимаешь слова “всех”?

Начальник стражи побледнел, но нашел в себе силы уточнить:

— Заключенные зиндана относятся ко “всем”?

— И ты относишься! – рассвирепел эмир. – Взять его и казнить с остальными!

Гвардейцы были настолько напуганы происходящим, что исполнили приказ беспрекословно. Не пробывший и дня на должности караул-беги был немедленно обезглавлен. Потом пришел черед пленных. Пять сотен касса-бардар тут же превратились в палачей. Они выводили сразу по несколько десятков мятежников на Регистан, ставили их на колени, рубили головы. Из голов сооружали, как приказал эмир, большую пирамиду, а обезглавленные тела оттаскивали в сторону и складывали штабелями. Площадь перед Арком, любимое место горожан, всегда оживленная, с главным городским торгом, украсилась жуткой инсталляцией.

Палачи работали без устали. Время от времени им приходилось прерываться, чтобы наточить затупившиеся сабли. Взбесившиеся от запаха крови мухи полчищами носились по воздуху, их становилось все больше и больше. Кровь ручьями стекала в углубления, под ногами чавкала раскисшая ало-бурая земля.

Головы отрубали не всем. Главным мятежникам из числа улемов и важных сановников была оказана особая милость. Во внутренних двориках Арка вырыли глубокие траншеи. Приговоренных подводили к ним, укладывали на землю так, чтобы голова свешивалась над ямой. Палачи деловито резали несчастным горло, оттаскивали трупы в сторону.

Так продолжалось в течение нескольких долгих часов. Эмир немного успокоился и возжелал осмотреть сокровищницу. И вот тут его ждал неприятный сюрприз. Казна эмирата находилась под охраной казаков, отказавшихся пропускать кого-либо внутрь.

Появившийся Платов объявил Хайдару:

— Отправляйтесь в свою летнюю резиденцию, ваше величество. Здесь невозможно дышать, можно заразиться дурной болезнью от миазмов, а нам дорого ваше здоровье. У нас осталось много нерешенных вопросов. Мои люди вас проводят. Сотник Черехов выказал усердие в вашей защите, вот пусть он за вами и присмотрит.

Эмир надулся, ему стало ясно, что он чуть ли не под домашним арестом. Но разве можно спорить с тем, кто только что совершил, казалось, невозможное – захватил неприступную цитадель?

— Я и мои люди в вашем распоряжении, ваше величество! – обратился я к эмиру, демонстративно держа руки на рукоятках кинжала и пистолета, засунутого за пояс.

Мы верхом, большой кавалькадой, отправились в Ситораи Мохи-хоса, оставив гвардейцев заниматься их грязной работенкой. Эмир по прибытию тут же удалился в гарем. Не знаю, искал ли он утешения в объятьях любимых жен или решил от меня спрятаться – мне было по барабану, куда больше меня волновало размещение моих людей и устройство апартаментов для атамана. Он собирался вскоре сюда вернуться и приступить к оформлению договора с эмиром. Казна в наших руках – это был мощный инструмент для выбивания уступок.

День клонился к вечеру, организационные хлопоты подходили к концу, мы обустраивались на новом месте. Я мечтал искупаться в пруду, когда стемнеет.

— Вашбродь! – окликнул меня Зачетов. – Тут посетитель странный появился, атамана спрашивает. Или вас.

— Чем он такой странный?

— Так по-русски разговаривает и держит себя как важная птица, хотя одет чудно, как бухарский купец.

— Проводи!

Мы подошли к визитеру. Наряженный в неплохой халат и чалму, на вид совершенный туземец, он держался спокойно, не дергался, в нем чувствовалась военная выправка. Высокий, лицо загорелое до черноты, усы густые, но без бороды. Сделал мне знак, чтобы мы могли поговорить без посторонних ушей.

Отошли в сторону.

— Кто вы? – с тревогой спросил я, уже догадываясь о личности прибывшего.

— Фельдкурьер его Императорского Величества Александра Первого! Прямо из Петербурга. Имею с собой важные бумаги для его превосходительства атамана Платова!