Индийский поход. Махараджа

Глава 1

Впервые за долгие месяцы я почувствовал соль на губах, не смешанную с кровью или потом.Это был едкий привкус моря, влажного песка, ила и чего-то еще, неуловимого, что несет в себе океан. Я стоял по щиколотку в теплой воде, волны медленно накатывались на мои сапоги, скользя по блестящей коже, и уходили обратно, оставляя за собой пену и мириады крошечных ракушек. Небо над головой было бескрайним, с легкими, почти прозрачными облаками, которые медленно плыли к горизонту, туда, где синева неба сливалась с синевой океана. Солнце, уже склонившееся к западу, окрашивало воду в золотистые и багровые тона.

Вдали, там, где волны уже сливались в мелкую рябь, покачивался большой шлюп. Его паруса, надутые легким бризом, медленно несли судно все дальше и дальше, в открытый океан. На его борту был тот, за кем мы гнались несколько дней: сэр Ричард Уэлсли. Тот, кто считал, что русские никогда не доберутся до самого сердца английских колоний, до Калькутты. А мы добрались. И взяли штурмом Форт-Уильям, неприступную цитадель!

Глядя на белеющие вдали паруса, я чувствовал странную смесь эмоций. Обида, что упустил главного врага, смешанная с глубоким удовлетворением. Ощущение, что мы, казаки, сделали нечто невероятное. Что я, Петр, исполнил мечту многих поколений русских патриотов. Я, начавший всего лишь хорунжим в бескрайней казахской степи, помыл свои сапоги в Индийском океане. Это было что-то большее, чем просто военная победа. Это было символическое действие, которое должно было откликнуться эхом по всей империи, от Дона до самых окраин. Да что там империя – весь мир вздрогнет. И он отныне пойдет совсем не туда и не так, как было написано в учебниках моего прошлого-будущего. Об этом будут писать новые книги, слагать песни, и мой поступок, наше дело, навсегда войдет в историю. Мы пришли, увидели и победили. Александр Великий не смог дойти дойти до Дели. А казаки дошли до Калькутты!

Я так и стоял, созерцая уходящий шлюп, как вдруг услышал шаги за спиной. Я даже не обернулся, чтобы узнать, кто это. В этом не было нужды – ко мне приближалась никто иная, как принцесса Лакшми, которая с момента нашей странной встречи в разгар боя в Форте-Уильям не отходила от меня ни на шаг. Спала, ела, сражалась рядом со мной, не кланяясь пулям, не ойкала, когда грохала пушка или паруса нашего корабля превращались в косматые лохмы после знакомства с английской картечью.

Она прижалась к моей спине теплой грудью и с горечью прошептала:

— Попранная справедливость!

Я понимал, о чем она говорит, хоть и перебарщивая с пафосом в своей манере. Столько усилий, столько потерь, чтобы в итоге увидеть, как главный враг просто уплывают. Лакшми двигала, как я понял, месть – англичан она ненавидела люто, а Уэлсли – в особенности. Мне же было горько от того, что, пройдя тысячи верст, выдержав нечеловеческие испытания, потеряв верных товарищей, сейчас видел, что Уэлсли ускользает. Подобно призраку, он исчезал в синей дымке, унося с собой все мои надежды на то, что все закончится. Не в моих правилах оставлять дела на полпути, а его побег означал именно это. Не было триумфального пленения, не было казни за те злодеяния, что главные англичане творили в Индии. И не было и той самой, такой желанной, моральной победы.

Подобное ветрам плато Усть-Юрт, жаркое дыхание Лакшми опалило мое ухо.

— Еще остался братец Артур! Его голову я хочу еще больше, чем Уэлсли-старшего! Ты же подаришь ее мне?

От ее голоса у меня непрестанно дыбом вставали волосики на теле, загадка ее личности будоражила воображение, а экзотическая красота притягивала взгляд в самых неподходящих обстоятельствах. Сопротивляясь ее колдовству, я хрипло выдавил из себя:

— Так или иначе, но братья Уэлсли, считай, покойники. Или мы, или они – иного нам не суждено.

Я не лукавил, не пытался на нее произвести впечатление громкой фразой. Генерал Артур Уэлсли сидел в Серингапатаме, в бывшей столице покойного Типу Султана, и в его распоряжении было немало войск. Он мог с легкостью увеличить свою армию, призвав на помощь полки Бомбейского и Мадрасского президентств – майсурское княжество и находившийся неподалеку Хайдарабад в этом плане являлись выдающейся стратегической точкой. Нам не избежать встречи, если атаман Платов примет мой план №3.

Лакшми отстранилась от моей спины и громко засмеялась:

— Я верю тебе, Питер-атаман! Ты уже подарил мне чудное видение: мой враг, как поджавший хвост шакал, удирает от тебя! Пошли!

“Пошли!” – ведь так она сказала, когда мы только познакомился лично, посмотрев наконец друг другу в глаза. Или это я тогда сказал?

***

Три дня назад англичане перехитрили сами себя. Отчего-то они решили, что наш огромный брандер, неторопливо плывущий по реке вслед за удирающими военными кораблями и “купцами” – это всего лишь маневр, призванный отвлечь внимание гарнизона от настоящего места штурма. А мы помогли им впасть в это заблуждение, обозначив концентрацию войск у Правительственного дома и с противоположной стороны, на так называемом Кули Базаре, главном торге индийскими тканями в Калькутте. В итоге, на стену, смотревшую на реку, сэр Ричард поставил наименее боеспособную часть – тот самый ополовиненный полк сипаев, который Отряд Черного Флага столь мощно прорядил во время вылазки.

Каков же был их ужас, когда они увидели пристающие к берегу одна за другой шикары, набитые их давними обидчиками-гуркхами! Мои “зеленые человечки”, установив длинные бамбуковые лестницы, полезли наверх, как стая разгневанных бабуинов, вопя во весь голос свое традиционное “Джайа Махакали, айо горхкали!” и зажав в зубах кукри. Казаки от них не отставали. “Ура!” – рев сотен луженых донских глоток понесся над Хугли.

Двигаясь в первых рядах, я взлетел на стену, разрядил пистолет в первого бросившегося на меня сипая, спрыгнул с бойницы между двумя зубцами, протиснулся мимо холодного ствола мощной пушки, так и ни разу не выстрелившей. Английский офицерик невысокого чина, с перекошенным напряженным лицом под черной шляпой-цилиндром, попытался снести мне голову тяжелым палашом. Увернулся – клинок со звоном врезался в казенник орудия. Места было маловато, чтобы шашкой махать. Кама в руку – удар в пах! Глаза у “оцилиндрованного” вылезли из орбит, изо рта вырвался дикий вой. Оттолкнув бедолагу, насильно превращенного в евнуха, я нацелился на сержанта, сбившего с ног ударом рукояти алебарды казака с опаленной бородой. “В ротах командуют сержанты, а офицеры являются их украшением”, – кажется, так утверждают “вареные раки”? Ну что ж, одним командиром у сипаев стало меньше – унтер-офицер не пережил встречи с моей бухаркой.

Немного пространства на широком боевом ходу мы уже завоевали. Сипаи дрогнули, подались назад. Гуркхи лезли им под ноги и вспарывали животы своими кукри. Казаки шашками и саблями крутили мельницы, от их смертельных взмахов кровь разлеталась алыми брызгами, как косой дождь. Пистолеты бухали один за другим. Лязг стали и вопли сражающихся, редкие выстрелы, бессмысленные в такой сутолоке команды, растерзанные тела под ногами…

Я, уже прикрытый и справа, и слева, шагнул к краю боевого хода, посмотрел на внутренности Форта-Уильям, на его каменную утробу. План, полученный от Лакшми, не давал ясного понимания, с чем мы столкнемся, захватив стены – только названия строений: “арсенал”, “казармы”, “тюрьма”, дом Уэлсли. Открывшаяся картина, заставила меня присвистнуть. Внутри прятался как бы еще один узел обороны. Окруженный заполненным водой рвом, он состоял из крепких одноэтажных казарм и складов, напоминающих блокгаузы, и добраться до них можно было только по узким шатким деревянным мостикам. Над этим искусственным островом возвышались лишь четыре здания – арсенал с высокой двускатной крышей, готическая церковь Святого Петра, тюрьма, больше похожая на зернохранилище, и дом генерал-губернатора с высокой башней, с которой сейчас кто-то вел наблюдение.

“Да уж, – подумал я. – Еще одного штурма нам не избежать. Но все сильно облегчит захват артиллерии на стенах”.

Переведя взгляд на крепостные бастионы, убедился, что и с этим не все будет обстоять гладко. У ворот Казначейства пушки стояли не на открытой площадке, а в узких изолированных полуоткрытых нишах, разделенных между собой кирпичными стенками. Нечто подобное видел в Кронштадте: “казематированная батарея” – так обозвал экскурсовод этот необычный способ размещения и защиты крепостной артиллерии. Хрен в них быстро развернешь орудия.

Вероятно, чтобы я не позабыл о пушках на открытых остроугольных бастионах, с ближайших к нам грохнули выстрелы. Английские артиллеристы не могли обрушить на нас ни ядра, ни картечь – угол обстрела и широкие зубцы, идущие по верху укреплений, не позволяли вдарить по боевому ходу. Но они смогли повернуть по одному орудию на каждом бастионе так, чтобы стегануть чугунным горохом вдоль стены, на которой стояли наши штурмовые лестницы. Люди посыпались с них, как созревшие плоды на яблоне, если ее потрясти. Лестницы зашатались, затрещали, некоторые переломились после нескольких залпов. Широкая волна атакующих, затопившая стену и рвущаяся наверх, превратилась в жалкий ручеек. Прибывающим непрерывным потоком ротам пришлось столпиться на узком пространстве пандуса и под самыми стенами. На них вот-вот мог обрушиться фланкирующий огонь.

— Как любит говорить наш атаман, – окликнул меня Греков, успевший забраться в боевой ход, – мы с тобой, Петька, – как рыба с водой: рыба на дно – а мы с тобой в говно!

— Хорош ныть, дядька Нил! – задорно рявкнул я. – Ты направо, я налево. Отберем пушки у супостата! Было ваше – станет наше!

— А давай! – тряхнул седым кудрявым чубом полковник, в ухе сверкнула золотая серьга. – А ну, казаче, вспомянем, как турку в Измаиле со стен поскидали!

Донцы, всю жизнь воевавшие, не вылезавшие из походов и редко-редко выпускавшие оружие из рук, с яростными криками кинулись на штурм южного бастиона.

— Махакали! – заорал я, увлекая за собой гуркхов.

Две расходящиеся маленькие, но смертельно опасные волны помчались в противоположные стороны. Нашу атаку поддержал неполный десяток казаков из мой сотни, которые открыли огонь стеклянными пулями. При попадании в зубцы крепостной стены, они разлетались на острые осколки, и столкнувшиеся с незнакомым оружием пушкари и сипаи-пехотинцы растерялись, занервничали, упустили момент, чтобы сбить строй…

После недолгой схватки орудия, мешавшие подъему штурмовых отрядов на западную стену Форта-Уильяма, замолчали. Вскоре пали ворота Казначейства – внутрь цитадели проникли Карпов со своими артиллеристами и единорогами. Добрались почти целые, хотя и попали под обстрел с еще не захваченных северо-восточных лучей цитадели. Потеряли упряжных лошадей у двух пушек, у них же разрывами сорвало с осей лафетов колеса – пришлось менять под огнем на запасные. Справились. Как только проскользнули за ворота, развернули батарею на прямую наводку. Начался обстрел внутренних укреплений, но больше всего наши пушкари пригодились в другом месте.

— Корабли возвращаются! – закричал в тревоге кто-то из людей Грекова.

Маленькая флотилия Ост-Индской компании дождалась, пока прогорел брандер, и решила, что не дело отсиживаться в сторонке. Фрегат и два шлюпа стали подниматься по реке, чтобы поучаствовать в вечеринке.

Полковник Греков не растерялся и отправил посыльного за Акимом Акакиевичем. Примчавшиеся с ним артиллеристы тут же распределились по самым крупным калибрам батарей на западной стороне Форта-Уильям. “Лаймиз” с идущего первым фрегата ожидал крайне неприятный сюрприз в виде 24-фунтовых орудий, которые немедленно открыли огонь. Спасибо, гарнизону и его фейерверкерам, подтащившим ядра и пороховые картузы на батареи, когда пытались справится с нашим брандером.

Не ожидавший такой подлости – а как еще назвать обстрел английского кораблями английскими же ядрами? – капитан фрегата попытался было подняться еще выше по течению, но натолкнулся на наши уцелевшие канонерки. Не сумев отогнать их огнем из погонных орудий, предпочел, обрасопив реи, дрейфовать кормой, огрызаясь бортовым залпом по Форту-Уильяму, как по неродному. Не маневрировать же на траверзе крепостных бастионов, стреляющих пусть и худо, но иногда попадавших! Теряя пушки, куски обшивки, рангоут и скатки из моряцких постелей, выбиваемые 150-миллиметровыми ядрами (я так оценил на глаз их диаметр), фрегат мужественно сражался до конца – пока не сел на мель у поворота реки уже вне досягаемости крепостных орудий.

Идущим за ним двум шлюпам повезло больше. Один вовремя сообразил, что дело пахнет керосином и успел ретироваться. Другой прилично нахватал вместе с фрегатом попаданий, но остался на плаву. Когда с более крупным кораблем приключилась беда, он бросился защищать его от канонерок, вцепившихся в англичан как оголодавшие слепни. Весла давали им неоспоримое преимущество в маневре – добивание противника могло затянуться, но так или иначе фрегату и шлюпу светил кирдык, если последний не кинется наутек!

Тогда я не знал, но злополучная вылазка кораблей поддержки цитадели возымела неожиданное последствие. Сэр Ричард Уэлсли, лично наблюдая с вершины башни в подзорную трубу за трагедией Ост-Индской флотилии, сообразил, что потренировавшись на кораблях, казаки теперь запросто могут выбрать целью и генерал-губернаторский дом с приметной колоннадой. Или арсенал. Или бараки. Целей много, и их участь предрешена. Как и всего Форта-Уильям. И генерал-губернатор принял трудное, но единственное решение, хорошо понимая, что оно может стоить ему карьеры. Он решил сбежать, не ставя никого в известность. Через тайный подземный ход, который вел из крепости к небольшой, заросшей мангровыми деревьями бухте на берегу Хугли.

Им маркиз и воспользовался, когда я со своими людьми уже наводил плавучий мост через ров, рассчитывая первым делом добраться до дома, где меня угощали коньяком. Ну очень понравился мне напиток богов из Шаранта! И его хозяин, и мистер Брэддок! Я же по вам так скучал! Нам есть столько всего обсудить!

Под непрерывным огнем “печных труб” из 13-го королевского полка толпа индусов Радиши по моей команде подтащила тяжеленные створки ворот, выходивших на реку, и сбросила их в водяной ров. По ним устремился плотный поток шамшебразов, но замер, будто застрял, откатился – встречная штыковая атака не позволила даже выбраться на противоположную сторону, состоящий из двух террас, укрепленных камнем. Перегруппировались, бросились снова вперед, безжалостно топча павших, расплескивая багровые от крови воды. В Отряде Черного Флага они изменились до неузнаваемости, – робость, колебания исчезли, ныне, после испытания штурмом старого Форта-Уильям, они вдохновлялись одной лишь яростью битвы, отключавшей инстинкты самосохранения.

Пребиндранах был первым, кто живым пробился на другой. Кровь текла с него ручьями, две свинцовые пули засели в его когда-то пухлом, а теперь поджаром теле.

— За Индию! Свобода! – прорычал он, сшибая наискось тальваром ненавистный черный кивер, выкрикивая лозунг, подаренный и сто раз повторенный мной, ломающий племенное сознание. Скорее всего, он не понимали, что орал, но капля камень точит – придет время, поймет, как и его люди.

Взметнулось белое облачко из муки, которой пехотинцы посыпали себе голову, брызнула кровь – красномундирник мучительно вскрикнул.

— За Ганешу! За Отряд! Атаман! – взревели сотни глоток бегущих за генералом шамшербазов и пехотинцев с примкнутыми штыками, которых мы наспех собрали из жителей Бенареса, получив богатые трофеи от генерала Лейка.

Они, забитые в тесные колодки кастовой системы, не понимающие большей общности, чем племя или, даже скорее, деревня, бывшие наемники, разбойники, отбросы, ломились и ломились беспорядочной массой, обо всем позабыв, не обращая внимания на непрерывный свинцовый град с террас. Гибли десятками, но не отступали. За что жертвовали своей жизнью? За свободу или за раджей? За богов и их жрецов? Из ненависти к англичанам, ломавшим тысячелетний уклад? Они черпали силы из понятных им лозунгов, хотя в них не особо нуждались. Просто хотели добраться до глоток понятного врага, которого олицетворял красный мундир и европейское платье.

Строй “вареных раков” прогнулся, задрожал, лопнул, как перетянутый лук, и в то же мгновение сражение распалось на десятки одиночных и групповых схваток. Английские пехотинцы отступали в просвет между казармами, надеясь укрыться в одной из них. По полузатонувшему подобию мостика внутрь Форта-Уильям рвались батальон за батальоном, палтан за палтаном, не обращая внимания на вонявший нечистотами ров.

— Стой, заполошный! – ухватил я за край кольчуги своего первого генерала из индийцев. – Дай пулю вытащу.

Пребиндранах, человек с добрыми глазами и бесстрашным сердцем, без малейших угрызений совести срубающий башку кому угодно по моему приказу, тяжело дыша, протянул мне трясущуюся руку. Я выковырял свинцовый шарик подкинжальным ножиком, перемотал рану полоской ткани из своей сумочки первой помощи.

— Вторая в боку, – вздохнул Радиша. – Так просто ее не достать.

— Тогда присядь и не мельтеши. Командуй отсюда, генерал! Зачетов, Козин! За мной!

После того как большую часть моих казаков на время отрезали от авангарда разбитые орудийным огнем штурмовые лестницы, они, в конце концов взобравшись наверх, не отходили от меня ни на шаг. И сейчас их присутствие оказалось очень кстати.

— Бежим к дому с колоннами и высокой башней, – приказал я.

Моя неполная сотня, пригибаясь, пропуская над головой жужжащие пули, бросилась к дому генерал-губернатора. Показалась знакомая дверь, ее снесли не заметив. Бросившихся на нас офицеров резали беспощадно – куда им со своими ковырялками супротив настоящих мастеров сабельной рубки. Начиная с Хивы, мои бойцы не только огневой бой совершенствовали, но и с урус-сардарами тренировались ежедневно. А Ступин со товарищи – это, я вам доложу, еще те тамбовские волки. Чемпионы-сабельщики каких поискать!

В сигарной комнате обнаружился Брэддок, дрожащий всей своей немалых размеров тушей. Этот нехороший человек направил на меня пистолет, но тут же выронил его – верный Муса, моя тень, метнул в него свой любимый пычак, трофейный ножик, взятый с боя с туркменом.

— Не убивать! – выкрикнул я, переводя дух. – Где Уэлсли?!

Брэддок догадался, о чем я спрашивал.

— Run away!

— Сбежал что ль? – огорчился я. – Муса! Вяжи его, глаз с него не спускать! Очень ценный толстячок нам попался.

Меня отвлек знакомый женский голосок. Разъяренный! Выскочил во двор, уже захламленный разбросанными бумагами, брошенной амуницией и какими-то тряпками. Представшая перед глазами сцена была одновременно пикантной и отвратительной. Трое неизвестных мне индусов, однозначно участники штурма, решили наградить себя “живым мясцом” – они с увлечением, не замечая ничего вокруг, пытались завалить сладенькую девчушку. Почти сорвали с нее сари, но красотка оказалась той еще штучкой. Треся голыми грудями, билась как тигрица, вертелась ужом – расцарапанные рожи солдат искажала не только похоть, но и нарастающая злость.

— Стоять! – рявкнул я.

Девушка продолжала гневно вопить и тянулась к шеям солдат, а они замерли, как кролики перед удавом, моментально меня узнав. Взбледнули с лица и попятились, сдавленно мыча оправдания.

— Пошли вон!

Я сделал движение кистью. Несостоявшиеся насильники под гневную ругань красотки поспешили ретироваться.

Ее вовсе не пугала нагота. Не сделав ни малейшей попытки прикрыться, она с вызовом уставилась на меня.

Мужчина на время победил во мне воина: трудно удержаться, когда перед тобой стоит такая роскошная женщина и предлагает, как говорится, товар лицом.

Откровенно пялясь, сделал шаг в ее сторону. Ее немалой стоимости сари, еще державшееся на бедрах, шлейфом стелилось за ней, словно королевская мантия. Кожа цвета темного дикого меда, гладкая и сияющая, создавала потрясающий эффект – невероятно яркие, цвета ледника, глаза казались еще пронзительнее. Они горели яростным сапфировым огнем, обрамленные густыми ресницами, черными как смоль. Эти глаза не принадлежали ни одной женщине, которую я видел в этой стране, в своих двух жизнях – они были наследием давно забытых предков, прибывших в Индию как завоеватели, или даром богов.

Но меня поразили не только непривычные насыщенно-голубые глаза смуглой индуски. По ее щекам, от висков к упрямому острию подбородка, шли едва заметные, изящные узоры – следы недавно смытой охры. Почти татуировка, но какая искусная! Ее волосы, чернее самой темной ночи, были не просто растрепаны в борьбе – они рассыпались по плечам и спине густой, волнистой рекой, и в них, словно россыпь звезд на ночном небе, были вплетены крошечные, бриллиантовые капли росы, сорвавшиеся с разорванного ожерелья. Полные губы девушки, алели, как спелый гранат, резко контрастируя с медным оттенком кожи.

Я сглотнул, утопая в этих небесных очах, не в силах отвести взгляд от золотистой ажурной веточки, прикрепленной к ее левой ноздре, хотя все, что было ниже, было не менее прекрасно. Я натурально поплыл.

Она не прикрывалась, и в этой вызывающей наготе была не вульгарность, а дикая, первобытная мощь. Стройное, но сильное тело дышало яростью, каждый мускул был напряжен, как у пантеры, готовой к прыжку. Тяжелая грудь с крупными темными сосками приковывала к себе взгляды. Девушка была осквернена и унижена – так она считала, – но в ее позе читалась непокоренная царственность.

Мои откровенные взгляды взбесили красотку, еще не отошедшую от схватки. Она обрушила на меня поток ругательств на разных языках, включая английский и французский.

— Ты Лакшми? – озарила меня догадка.

Девушка остановила поток брани, всмотрелась в меня изучающим взглядом.

— Питер-атаман? – неуверенно произнесла она.

Я кивнул, продолжая пожирать ее глазами, но красотка ничуть не смутилась. Наоборот, вызывающе выставила свою потрясающую грудь грушевидной формы.

— Питер? – повторила она свой вопрос.

— Петр, Петр, – усмехнулся я и перешел на арабский, который послужил нам языком коммуникации в туалете. – Рад, что тебя встретил.

— Дай! – она ткнула пальцем в мой кинжал, не прося, а приказывая.

— Может, для начала прикроешься? – сглотнул я.

Если думал смутить, то не угадал. Девушка требовательно протянула руку, не делая ни малейшей попытки вернуть свое сари на место.

Я потянул каму из ножен и, ловко крутанув в руке, подал рукояткой вперед этой валькирии. Лакшми с легким поклоном приняла из моих рук кинжал и, демонстрируя навыки человека, знакомого с холодным оружием, проверила баланс, остроту лезвия…

— Сойдет! – заявила эта нахалка. – Пошли!

Я оторопел.

— Да прикройся же ты, наконец!

Девушка задорно стрельнула глазами и схватила себя свободной рукой за грудь. Сдавила пальцами сосок.

— Нравится?

Плюнул с досады и отвернулся. Не самый умный поступок, если честно – вручить девушке собственный кинжал и подставить ей спину.

— Кто ты, Лакшми? И откуда у тебя был план форта?

— Украла. Инглиси часто напивались и оставляли важные документы валяться на столах.

Бойкая девушка. Чем-то напоминает Марьяну. Может она меня этим и привлекла?

— Ты не ответила на первый вопрос.

— Я принцесса! Меня держали в заложниках в форте.

Меня начал разбирать смех. Встретить целую княжну в крепостном клозете… Вот это удача.

— Врешь!

— Не хочешь, не верь, – обиделась Лакшми. – Готово! Можешь повернуться.

Развернулся.

Девушка уже успела накрутит на себя пару метров ткани, расшитой золотыми нитями.

“Неужели и правда принцесса?”

Не успел я об этом подумать, как Лакшми взмахнула кинжалом.

— Идем туда!

В ее голосе читался вызов, а не кокетство. В горящую избу войдет, коня на скаку остановит – это про нее. Не дева, а огонек!

— Решила, что буду плясать под твою дудку? – с насмешкой спросил я, пытаясь справиться с накалом.

Она сблизилась, прижалась ко мне теплой грудью.

— Это же я, Питер-атаман! Та, кто указала тебе путь.

Я моргнул, не зная, что ответить.

— Поверил тогда, поверь и сейчас, – жарко прошептала она мне в ухо.

Почувствовал мурашки по всему телу. Этот шепот – я его слышал! “Я жду тебя!” – шептала мне шестирукая богиня во дворе Куня-Арк, когда я словил ведение, возбужденный смертельной схваткой. У Лакшми было всего две руки, как положено приличным индусским девушкам, но этот голос… он прямо переворачивал у меня все внутри.

— Пошли! – хрипло выдавил из себя.

Она повела меня в тюрьму – освобождать из железной клетки 5-го наваба Ауда.

(более позднее изображение Форт-Уильям. Обратите внимание на казематированную батарею слева от ворот. Вдали виднеется уже построенный Правительственный дворец)

Глава 2

— Пошли! – требовательно повторила Лакши, возвращая меня из воспоминаний о нашей первой встрече, и указала на кораблик, на котором мы гнались за шлюпом Уэсли.

Баджара, средних размеров весельно-парусное судно с одной мачтой и каютой по центру, лениво покачивалась неподалеку, похожая на гончую-ветерана, разлегшуюся в тени после долгой, но безрезультатной погони за зайцем. Ее парус, издырявленный английской картечью, был разложен на палубе, и матросы-речники пытались придать ему подобие целостности, необходимой для подъема вверх по течению от устья Хугли до Калькутты. Я со своими людьми на этом кораблике – и на еще четырех аналогичных суденышках – преследовал шлюп, увозивший Ричарда Уэлсли. Бестолковая гонка – разница в классе, ретирадные орудия свели на нет все наши потуги. Капитан шлюпа оказался тертым калачом – ни разу не позволил нам приблизиться на расстояние не то что абордажа, но даже ружейного выстрела. Значительно выигрывая в скорости, мы безнадежно уступали в вооружении – тому свидетель не только тяжелораненый парус, но и избитая вдрызг, как подгулявший в порту морячок, носовая часть баджары.

— Ступай за мной, – снова приказала Лакшми, поднявшись на борт и уверенно направляясь в каюту, возвышающуюся по центру судна. Обернулась, заметила мое сурово сдвинутые брови и тут же добавила, молитвенно сложив руки. – Пожалуйста!

Каюта? Мы ее по возможности избегали по причине изнуряющей липкой речной жары. Только на палубе ближе к ночи появлялось подобие ветерка и свежести. Там я и спал, а девушка, прилипшая ко мне как банный лист, спала всегда рядом на тощей циновке – мне казалось, что после перенесенных потрясений она лишь в моем обществе чувствовала себя в безопасности. Иногда она скрывалась в душных недрах каюты – привести себя в порядок, обмыться, укрывшись от пожирающих глаз. Ее вызывающая красота манила, обтягивающее сари открывало больше, чем скрывало – я был твердо настроен держать ее подальше от Отряда по возвращении в Калькутту. Что греха таить, она и меня возбуждала так, что мысли о Марьяне отступили на задний план с момента нашей встречи. Растекался как масло, стоило скосить на нее глаза, а встретившись с ней взглядом, как в омут погружался. Не я один – Муса прыгал перед ней на цырлах, старик Козин ей улыбался как любимой племяннице, и лишь Зачетов, болея за Марьяну, еле сдерживал недовольное выражение на лице. Еле! Сам видел, как он смотрел вслед Лакшми, думая, что его никто не видит. Слюни подбирал, похотливец!

В каюте оказалось неожиданно чисто. Ее, захламленную и загаженную, как обычно у индусов, буквально выскребли, отмыли, даже окурили чем-то ароматным. То-то я смотрю, Муса в ней долго возился. Сквозь дырки от картечных пуль пробивались слабые лучи заходящего солнца, открывая расстеленную на полу большую белую скатерть, которую, как я знал, мой денщик всегда держал при себе.

— Сними сапоги, Питер-атаман, – не позволив мне спуститься с маленького трапа, приказала Лакшми.

— Слушаюсь, моя богиня, – усмехнулся я, усаживаясь на нижнюю ступеньку лестницы.

Мокрые ичиги с трудом слезали с ног. Лакшми опустилась на колени и помогла мне освободится от сапог. Это выглядело…по-библейски? Или эротично? Ждать не ужина, а ночи любви?

Она продолжала снимать с меня оружие и одежду. Как капусту, лист за листом, освобождала от шашки, кинжала, пояса, пропотевшего бешмета, тюрбана. Нательная рубаха, подштанники…

Голый, посмеиваясь от смущения, сразу покрывшись бисеринками пота из-за влажной духоты каюты, я вгляделся в ее лицо. Его озарила слабая улыбка.

— Ляг сюда, Питер-атаман. На живот, – не самым уверенным голосом попросила она, указав на большое белое пятно посередине комнаты.

На драгоценную скатерть Мусы?!

Лакшми каким-то ловким движением освободилась от сари и предстала передо мной в костюме Евы. Не сказать, что я увидел что-то новое – по меньшей мере, верхнюю часть ее торса уже мог лицезреть в подробностях. Только замерший перед глазами темный треугольник кудрявых волос…

Я нырнул на скатерть, спасаясь от афронта – слишком откровенной вышла моя реакция.

Лакшми тихо, но победно засмеялась, как умеют смеяться женщины, чувствуя свою власть над мужчинами.

Я почувствовал, как ее тело соприкоснулось с моим. Ее жаркое дыхание охлаждало основание моей шеи. Абсурд? Нет! В удушливой атмосфере каюты, в ее застывшем кисельном воздухе любой дуновение – даже похожее на порыв иссушающего самума – казалось благом.

Разгоряченную спину слегка коснулись соски. Воображение моментально дорисовало ласкающее меня невидимое тело, и лопатки, выйдя из-под контроля, сами собой шевельнулись, вопрошая ласки.

Тщетно! Теперь пришел черед страдать, просить о пощаде бедрам. Их сжали жесткие колени тренированной наездницы, и тут же хватка ослабла – налитые груди Лакшми (я знал, чувствовал, верил, что это они) скользнули вдоль позвоночника снизу вверх, до напряженных плеч… И тут же устремились вниз – по закаменевшим мышцам спины, по вздыбленным ягодицам, по распластанным бедрам, по напряженным икрам… До беззащитных, торчащих вверх пяток…

Я застонал, не в силах сдержаться. Казалось немыслимым, что сейчас разорвется контакт, что это сложение двух тел, столь пленительное и чувственное, вдруг прервется…

Теплые, слегка прохладные ладони, упавшие на мой затылок, крепкие ноготки, вдруг вцепившиеся в кожу черепа, подсказали мне, что не все потеряно. Меня словно ударило молнией, электрический разряд прошелся по всему телу, заставив дергаться мизинцы стопы, тело выгнуло дугой. И тут же меня оседлали, горячее лоно вдавилось в поясницу, эта неистовая амазонка заставила меня снова вжаться в белое покрывало.

Она играла со мной, с моим телом, с моими любовными миражами, как опытный наездник укрощает не слишком строптивого жеребца. Да, я чаще сдавался, чем бузил, пораженный той мыслью, что писавшим великую книгу любви “Камасутру” эта девочка, наверное, читала лекции…

Я не помнил, как в нее вошел. В какой-то момент, доведенный до экстаза, был перевернут, утонул в ее синих глазах…

Упругое тело, накаченные ноги всадницы, ладони, сжимающие груди, как на древних сирийских статуях, негромкий вскрик, колыхнувший сгустившийся воздух, который уже невозможно протолкнуть в легкие.. Медленно, тантрически – мы слились в одно целое… Вскрик…

Мой? Ее?..

Темп возрос.

Взрыв!

Я лопнул? Рассыпался на множество кусочков?

Поясницу сотрясал множественный спазм. Болезненный, неестественный, незнакомый. Чуть позже даже приятный, уже не животный, а отчасти контролируемый. Вызывающий позабытое чувство удовлетворенного самца.

Я лениво и сонно посмотрел на Лакшми, не желая ни шевелиться, ни произносить слова благодарности.

— Муса! – громко крикнула она, усевшаяся в моих ногах в позе пирамидки.

Я чуть не подскочил.

— Укройся, бесстыдница!

Лакшми задорно расхохоталась и ухватилась за край белоснежной скатерти, послужившей нам подстилкой. Пришлось приподняться на локтях и пятках. Красотка, выдернув ткань из-под меня, обернулась в нее как в чадру, оставив открытыми только глаза. От моего взгляда не укрылось красное пятно. Она была девушкой, девственицей, когда заманила меня на ложе! Не видел бы пятна – никогда не поверил…

Да кто ж ты такая?!

В каюту вбежал Муса, и, видит Бог, я впервые увидел в его глазах желание услужить, но не мне!

— Скажи этому достойному оруженосцу, – распорядилась Лакшми, – что мне нужно ведро чистой воды, чтобы обмыть господина после любовных игр!

Я засмеялся и кое-как объяснил Тахтарову, что от него нужно моей “богине”. Муса посмотрел на меня с укоризной!!!

И исчез выполнять приказание.

— Лакшми, ты бы чуть сбавила…

Девушка, лукаво улыбнувшись, скинула с себя скатерть и… ткнула пальцем в пятно крови на ней.

— Возьми меня в жены, Питер-атаман, – объявила она в приказном порядке.

От абсурдности происходящего меня пробило на смех. Захлебываясь, я попытался, как мог, объяснить Лакшми смысл фразы “секс – не повод для знакомства”.

Она выслушала меня с доброй материнской улыбкой на устах, лишь укоризненно качая порой головой.

— Пьер! – обозвала меня Лакшми на французский манер. – Ты великолепный воин, но в гражданских делах понимаешь плохо

Я зарычал. Только дай ей волю, и она начнет меня еще и Пьеро называть, когда недовольна.

— Еще раз так ко мне обратишься, богиня, буду в ответ звать тебя Мальвиной!

Лакшми засмеялась серебряным смехом. Наклонилась ко мне и любовно провела рукой по мокрому от пота плечу.

— Мой неукротимый атаман… – она смаковала каждую букву моего титула. – Я вовсе не Мальвина из итальянских сказок. И я не дурочка, предлагающая себя удачливому военному вождю из наемников. И уж точно не бесприданница…

Девушка замолчала, опалив меня взглядом своих умопомрачительных глаз, как у Ходоков из “Игры престолов” – не просто ярко-синих, но пробирающих до печенок. Я сжался, чувствуя, что сейчас последует взрыв, который перевернет мой мир.

— И, конечно, Питер-атаман, я не Лакшми. Не богиня, но и не простолюдинка. Я принцесса!. И ты напрасно тогда смеялся. Мое имя Нур Инайят Хан, я любимая дочь падишаха Майсура, Типу Султана, внучка хункара Хайдара Али, победителя инглиси (1). И я не просто так говорю тебе “возьми меня в жены” – вместе мы восстановим империю моего отца! Имя Майсур вновь воспылает яркими красками на небосклоне Индии, когда Питер-атаман и его покорная жена, принцесса Нур, обрушат свою карающую десницу на предателей и врагов!

***

Повороты судьбы принцессы Нур, были не менее потрясающие, как и она сама. Я слушал и не мог поверить ушам. Девушка побывала даже в Париже! При дворе покойного гражданина Капета, когда он еще был богоданным возлюбленным Людовиком XVI (2)!

— Нас, восемнадцать детей владыки Майсура, воспитывали в духе преклонения перед Францией, – рассказывала Лакшми-Нур, выписывая на моей влажной груди нечто замысловатое, словно нанося на мое тело сложные, одной ей понятные узоры. – Я знаю наизусть комедии Мольера и похабные песенки, которые распевают моряки в портовых кабачках Марселя. Много разных учителей – из всех сословий… Слишком поздно мне стало понятно, что большинство французов, прибившихся ко двору моего отца – пустышки, неудачники, ловцы удачи. Безграмотная чернь, без стыда и совести, отчего-то решившая, что имя “француз” откроет им все двери. Отец это видел, но ему было сложно отделить зерна от плевел, он был целиком погружен в борьбу с инглиси.

Она боготворила своего отца и деда, но несколько наводящих вопросов открыли мне истину – майсурские владетели были точно такими же безродными парнями, как покойный муж Богум Самру, мрачный Рейнхардт. Какая разница, что они исповедовали ислам и имели оттенок кожи, чуть темнее, чем европейцы? Дедуля был просто удачливым полководцем, в один прекрасный момент сообразившим, что правящая династия Майсура – всего лишь дохлые вырожденцы. Он отстранил их от власти и начал крушить всех подряд – в первую очередь, маратхов, сидевших на золотой жиле в виде алмазных копей Голконды. Старший сын, Типу Султан, продолжил его дело, но в отличие от отца ему не повезло в войне, в которую активно вмешались англичане. Сперва он разбил их в хвост и гриву с помощью технологии – тех самых ракет, что раздраконили донское Войско. Но потом…

— Инглиси купили всех, Питер, – со слезами на глазах призналась мне Нур. – Нас предали. Продались за золото. Инглиси уничтожили мечту моего отца и его самого…

— И вернули власть законным правителям Майсура, – подколол я принцессу. – Узурпаторам на троне всегда нелегко. Постоянно будут находится те, кто обижен, невинно или за дело пострадал, кто мечтает занять нагретое место…

— Ты не понимаешь! Отец, он проводил реформы, он менял страну к лучшему…

— О! Тогда недоброжелателей у него наверняка было еще больше. И полагаю, он не был белой овечкой.

Нур повесила голову, но честно мне рассказала про шалости еёного папаши. Он любил скармливать своих врагов тиграм. Сия забава была настолько популярна, что ему кто-то сделал механическую куклу в натуральную величину – бенгальский тигр раздирает английского пехотинца.

Когда я со смешком объяснил ей очевидную пропасть между претензией на цивилизованность ее отца и его методами устрашения врагов, Нур как маленькая девочка принялась грызть ногти – даже у принцесс встречаются пробелы в воспитании.

— Можно подумать, что маратхи, казнящие людей при помощи слонов, чем-то отличаются? – сказала она с вызовом, убрав пальцы ото рта. – Или англичане, корчащие из себя невесть что. Они привязывали тех сипаев, в ком не были уверены, к пушкам и разрывали их на части с помощью выстрела (3).

Это было что-то новенькое. Дьявольский ветер! Я думал это куда более позднее изобретение.

— Серингапатам, – в ее голосе прозвучала искренняя боль. – Я была там, когда его захватили англичане, в том числе, и этот мерзавец Уэлсли. Они разграбили все, что могли. Убили всех, кто сопротивлялся. Моего отца, братьев, сестер… Я спаслась чудом – из нас уцелели лишь двенадцать. Взяли в плен и сделали заложниками. Меня выручило европейское платье и французский язык. В противном случае меня изнасиловали бы офицеры, а потом превратили бы в бибби в солдатском борделе. Когда выяснилось, кто я – на меня показали слуги, – меня тут же отравили в Калькутту. Как приз, как игрушку, которой место в процессии триумфатора сэра Ричарда. Он не покушался на мою честь, для него я была вторым сортом. Сам мне говорил: отвезу тебя в Лондон и буду показывать за деньги, держа в клетке. Так он шутил, когда был в настроении. А когда злился, мог и плеткой отходить.

— Мне показалось, что ты была достаточно свободна. На привязи тебя не держали…

Нур зарычала как тигрица:

— Свободна?! Я два года провела в Форте-Уильям, не имея возможности покинуть его стены. Да, мне оказывали некоторые знаки внимания, как знатной пленнице. Не отправили на кухню или в бордель. Мне нужно быть за это благодарной братьям Уэлсли? Подонки!

Принцесса замолчала, уронив руки, безучастная, погрузившаяся в свои мысли. Я склонился и нежно погладил ее голову. Прикоснувшись губами к щеке, собрал соленые капельки слез. В этой девушке жил настоящий океан эмоций – в нем можно было утонуть без остатка.

— Питер! – прошептала она, почти задыхаясь. – Ты женишься на мне?

Я продолжал гладить ее голову, не зная, что ответить.

— Мы пойдем убивать англичан? – продолжала допытываться она. – Тебе не помешает то, что я могу дать…

— Здесь жарко, душа моя. Давай поднимемся на палубу и спокойно все обсудим.

***

Пока мы предавались любовным приключениям, солнце окончательно закатилось, на Бенгалию обрушилась ночь – решительно и неотвратимо. Как тигр из засады на дереве. Но сегодня темнота спасовала. Морской берег светился – тонкий контур, повторяющий все изгибы обозримого Бенгальского залива, был словно залит неоновым белоснежным светом. Это было так красиво, так фантастично, что я невольно вскрикнул, когда увидел.

— Что за чудо?!

Нур прижалась ко мне плечом. Если все прошедшие недолгие дни нашего знакомства она всегда была рядом, то теперь желала постоянной тактильной близости. Врать себе бессмысленно – я тоже этого хотел. Обнял ее за плечи и прижал к себе еще теснее. Принцесса обмякла, вздрогнула, часто задышала. Неужели влюбилась? Я-то точно! В такую, как она, невозможно не влюбиться. Яркий, экзотический цветок, она заставляла трепетать каждую жилочку моего тела. Бросившийся было ко мне Муса замер степным истуканом, держа в руках ведро с водой и мягкую губку, в ожидании дальнейших указаний.

— Это морские светлячки, – пояснила мне Нур. – Мириады. Если опустить ладони в воду и поднять к лицу, они светятся несколько секунд, но потом гаснут. Редко-редко они устремляются к берегу, и тогда можно наблюдать такое зрелище.

Красиво! Природа и женщина решили подсластить мне горечь неудачи с сэром Ричардом.

Принцесса вздохнула.

— Питер! Я не понимаю. Предложила тебе то, от чего любой на твоем месте был бы в восторге. Ты же смотришь на светлячков, будто только это тебе и интересно.

— Ты не менее прекрасна, любимая!

Нур благодарно потерлась щекой о мое плечо.

— Любимая… – она полоскала это слово на языке точно также, как недавно с придыханием произнесла “атаман”. – Я тоже грезила о тебе. Ты был частым объектом разговоров у Уэлсли и его советников. Они говорили о тебе… с уважением? С испугом? Особенно, когда обнаружили мертвого капитана Дорсетта. Как орал генерал-губернатор на Брэддока! Это было музыкой для моих ушей!

Все понятно. Девушка сотворила себе кумира в моем лице, нарисовала в голове воздушные замки триумфального возвращения к власти семьи Типу Султана. Благородный рыцарь на белом слоне в сверкающих латах и в чалме с алмазным пером рушит ворота замка, в котором томится прекрасная пленница, уничтожает врагов, разбивает оковы…

— Брэддок, – помрачнел я. – Мы его захватили в плен. Насколько он важная фигура?

Нур рыкнула как тигрица.

— Еще один подарок от тебя, любимый! Эта жирная свинья, этот мохнатый паук… Он важен. Он центр паутины шпионской сети инглиси. Вечно хватал меня за задницу, когда никто не видел. Похотливый козел!

Я смотрел на чудесную игру природы, любовался ею, но не мог не думать о том, насколько все сложно в голове моей возлюбленной – уверен, уже можно так говорить! – переплелись личные обиды и соображения политики. Нет, эта девушка наверняка полна сюрпризов, ее знания бесценны, ее возможности нужно использовать…

Какая же я старая циничная сволочь!

— Послушай, Лакшми…

— Нур! – тут же возразила принцесса. – Называй меня Нур!

— Лакшми тоже звучит неплохо, – чуть поддразнил я красотку. – Откуда такой опыт у девы?

Нур гневно тряхнула головой и попыталась освободится от моих объятий, но тщетно. Покорившись, она объяснила:

— Когда живешь в гареме падишаха, мое сердце, хочешь не хочешь научишься, как доставить удовольствие мужчине. Думаешь у моего отца было мало наложниц, готовых поделиться со мной женскими секретами? Тебя только это волнует?

Она потерла указательными пальцами, вызвав у меня тень смущения.

Набежавшая волна качнула корабль. Я напряг мышцы, прижимая Нур к себе крепче. Она снова расслабилась в моих объятьях, но продолжила гнуть свою линию.

— Питер… Почему ты не хочешь стать махараджей?

Хороший вопрос! Хочу ли я стать нечто большим, чем командиром собственного отряда? Чего вообще я хочу? Добить англичанку, задушить эту гадюку в ее логове? Мы нанесли ей уже такой удар, что отбросили ее не менее чем на полстолетия. Лондон потерял миллиарды, еще немного и до толстосумов Сити дойдет, что на кону немного-немало будущее всей этой нации – любителей “фиш энд чипс”. В покое они нас не оставят, нет, слишком высоки ставки. Они уже распробовали вкус торговли опиумом с Китаем. Это такие бабки, чтобы вот так, за здорово живешь, от них отказаться. Калькутту нужно удержать во что бы то ни стало. Бомбей должен стать нашим…

Меня пробил электрический разряд, дернулся всем телом, передав эту дрожь принцессе. Она вытянула голову, чтобы взглянуть мне в глаза, чтобы понять, о чем я думаю.

Игрок!

Я вспомнил свои мысли, когда в степи под Калмыковской крепостью встретился с фельдъегерем. Когда беседовали с Платовым в райских садах под Бухарой. Простой хорунжий Донского Войска, зачем я все время рвался вперед, зачем вступил в контры с полковниками, зачем создал собственный отряд? Зачем?! Чтобы награбить кучу золота, а потом помочь ее вывезти из Индии? Что за чушь! Вот она, несчастная Индия, страна, погрязшая в сварах, не замечающая, что над ней занесен меч. Что вроде бы не самый крупный удав по имени Англия уже начал, заглатывая, натягиваться на ее больное тело. Однажды, во время похода через джунгли Бенгалии, мне довелось увидеть страшную картину. Огромная змея проникла в наш лагерь, задушила солдата и полностью его поглотила! Эта мерзкая туша лежала на земле, а ее, казалось, узкое тело расперло человеческой фигурой! Отвратительное, парализующее зрелище! Мы рубили удава с остервенением, а он, отяжелевший от добычи, лишь вяло сопротивлялся – мерзкая семиметровая рептилия!

Точно такая же, как The Great Britain. Отруби голову чудовищу, и туманный Альбион не совершит промышленную модернизацию за счет великого ограбления Индии! Так и останется жалким островом на крайнем западе Европы, а не превратится в спрута, чьи щупальца вонзятся в весь мир!

— Скажи мне, принцесса, у тебя есть братья?

Мой вопрос застал Нур врасплох.

— Почему ты спрашиваешь? – задергалась она. – Ты боишься конкуренции? Да, у меня есть братья. Но что они могут – они, сидевшие на цепи, пока ты не появился? Что они скажут махарадже Питеру, у которого есть столько воинов? Что скажет владетель Хайдарабада, которого хранят только английские штыки? Кто скажет против тебя хоть слово, мой любимый?! Ты придешь, и весь Майсур, вся центральная Индия ляжет у твоих ног, когда ты отрубишь голову Артуру Уэлсли!

Ничего себе у нее мечты!

— Питер, Питер, – продолжила она свои уговоры. – Я дочь Типу Султана. Ты – атаман! Твое имя уже гремит по всему Индостану. Вместе мы сокрушим всех! Деньги? Оружие? Я все тебе дам!

Это звучало чертовски возбуждающе, чтобы быть правдой. Я оглянулся на застывшего Мусу. Интересно, как он и другие казаки посмотрят на перспективу стать нечто большим?

— Верь мне, верь! – горячилась она. – Ты и я – мне было видение, – мы всех победим, твой черный флаг будет реять от моря до моря!

Одна из спасшейся дюжины детей Типу Султана, она ковала железо, не отходя от кассы! Вчерашняя пленница, игрушка для англичан, не готовая упустить своего шанса.

— Ты разгромишь армию Уэлсли, сложишь трон из голов предателей моего отца, золотые кобры будут танцевать за твоими плечами, – жарко шептала она в мое ухо. – Вернемся в каюту – я подарю тебе райское блаженство!

Предложение было слишком заманчиво, чтобы от него отказаться.

(1) Нур Инайят Хан – мы не случайно выбрали это имя. Так звали дочку прямого потомка Типу Султана, родившуюся в Москве (!) в 1914 г. и ставшую во время нацистской оккупации Франции самой дольше всех продержавшейся радисткой британской разведки в Париже. Убита в концлагере Дахау в 1944 г.

(2) Незадолго до революции 1789 года в Париж прибыла делегация Типу Султана. Ее результатом не стал союз против англичан к огорчению майсурского владыки, но делегация инженеров, военных и даже садовников отправилась в Центральную Индию. Связи с Францией не ослабли и после казни короля, к падишаху прибыли посланцы Директории.

(3) Впервые казнь, получившая название Дьявольский ветер, была применена майором Гектором Монро при выдвижении к Буксару в 1764 г. Он хотел запугать колеблющихся сипаев, составлявших подавляющее большинство его отряда.

(механическая кукла-тигр Типу Султана)

Глава 3

Петербург. Зимний дворец, 12 марта 1802 года.

Год!

Ровно год прошел после смерти императора Павла.

Ветер с Невы, пройдя сквозь распахнутые настежь окна Зимнего дворца, тревожил тяжелые портьеры, принося с собой запахи сырой речной воды и близкой весны. Однако в малом кабинете, служившем Его Императорскому Величеству Александру Павловичу для особо важных встреч, воздух был на удивление сухим и теплым, насыщенным тонким ароматом свечей и старой бумаги. На резном столе из красного дерева лежали развернутые карты, аккуратно придавленные бронзовыми пресс-папье, а в камине, тихо потрескивали поленья, отбрасывая блики на позолоту багетов и тяжелые, обтянутые синим шелком стены. Вдоль нее в ряд были выстроены пять кресел.

Александр стоял у окна, его взгляд, обычно такой мягкий и рассеянный, сейчас был сосредоточен на быстро бегущих облаках, словно он пытался прочесть в них ответ на свои тревоги. События последнего времени – смерть отца, собственное восшествие на престол, поход Орлова в Индию – оставили на его молодом лице легкую бледность, а в голубых глазах затаилась едва заметная усталость. На нем был не парадный мундир, а простой темно-зеленый сюртук с золотыми пуговицами, подчеркивающий его стройную фигуру.

Дверь тихо отворилась, и камердинер, поклонившись, объявил:

— Ваше Императорское Величество, все собрались.

— Пусть заходят.

Александр медленно обернулся. В кабинет вошли четверо членов Негласного комитета, друзья юности, превратившиеся волей царя в Фигуры. Витя Кочубей, первый среди равных. Скромный хлопчик из села Диканька вырос в главного дипломата Империи. Всегда задумчивый, сдержанный и осторожный, надменно учтивый, тщательно завитой, худощавый, он умел не только произвести впечатление, но и навязать свое мнение. Его противоположность, граф Строганов, Паша. Родился в Париже, насмотрелся ужасов революции, связался с якобинцами, вернулся на родину, но сохранил французскую живость. Он не любил Наполеона. Да и трудно восторгаться тем, кто вовлек прекрасную Францию в череду европейских войн. Адам Чарторыйский – красавец, любимец женщин и всегда поляк, когда дело касалось русских дел. Царя он забавлял. И, наконец, самый старший среди них, Николай Новосильцев, и самый ярый англофил, человек с холодными глазами. Эта четверка готовила либеральные реформы и влияла на многое в Империи, в том числе, на внешнюю политику. Александр нуждался в их совете – но в вопросе, который его беспокоил, нельзя было рассчитывать на беспристрастность этих баловней судьбы.

Он перевел взгляд на пятое, пустое кресло, когда друзья расселись. Оно предназначалось для Лагарпа, его учителя, свергнутого диктатора Гельветической республики, республиканца и очень честного человека, нашедшего после изгнания из Швейцарии приют в России. Фредерик не считал возможным по этическим причинам участвовать в заседаниях Негласного комитета, но кресло для него всегда ставили. Учитель встречался с венценосным учеником в своем доме. Четкого графика не было, и швейцарец старался не покидать стен предоставленного ему скромного особняка – слишком важными он находил свои свидания с царем, которого он боготворил. Утром император навестил Лагарпа, обо многом поговорили. Но ясности в мыслях у Александра не возникло. Как поступить правильно, он не знал и оттого чувствовал себя глубоко несчастным. Время импульсивных решений прошло, эмоции улеглись, но сумасшедший мир преподносил все новые и новые сюрпризы.

— Итак, в Амьене Франция и Англия подписали мир – минимум на месяц раньше ожидаемого срока, – произнес с полувопросительной интонацией император, избегая встречаться взглядом с Кочубеем. – Война в Европе завершилась. Что дальше?

Министр иностранных дел вскинулся, ревниво скосил глаза на сидевших рядом товарищей. Внешняя политика была его прерогативой – его и Строганова, – остальных она не касалась.

— Мы не будем, как планировали, обсуждать реформу Сената? – спросил он, стараясь не выказывать волнения.

— Нет, – спокойно ответил царь. – Поговорим об иностранных делах. Я хочу понять, что вы о них думаете.

Не давая никому вымолвить и полслова, Кочубей объяснил:

— Англичане поспешили заключить мир из-за угрозы, которую таит поход наших казаков. С ними пока так и не удалось связаться. И остановить, – министр поморщился.

Строганов рассмеялся, явно принужденно.

— Нам стоит ожидать русского вице-королевства на берегах реки Индус?

— Какое вице-королевство? – вышел из себя Кочубей, что случалось с ним крайне редко. – У нашего флота нет достаточной силы, чтобы обеспечить с ним надежную связь. Хватит уж нам заморских владений. С Америкой и той не знаем, что делать. Аляска эта – одни убытки, а не колония.

Члены Негласного комитета переглянулись.

— Неисчислимые богатства Востока – вы готовы так просто от них отказаться? – подначил Кочубея Чарторыйский.

— Нужно быть реалистом, мой друг, – поддержал начальника Строганов, занимавший пост вице-министра иностранных дел.

Его кузен Новосильцев одобрительно крякнул:

— Негоже Англию злить. Если Платов возьмет Дели или, что еще того хуже, Калькутту…

Александра аж передернуло от одной это мысли – от всей этой истории, на которую его сподвижники смотрели как на исторический курьез. Он, налившись гневом, встал из-за стола и принялся мерить кабинет шагами, поглядывая на пустующее кресло учителя и припоминая их утренний разговор.

— Что слышно из Бухары? – поинтересовался Лагарп, когда они встретились.

— Казаки вышли с перевалов, афганские племена оказали им огромный почет, некоторые даже присоединились к армии.

— Вам оказали! – с напором произнес швейцарец. – Казаки идут под вашим флагом!

— Это не меняет суть дела! Островитяне могут потерять Индию – стоит казакам войти в пределы империи Великих Моголов, местные племена поднимут восстания. Английский посол уже измучил меня постоянными жалобами и требованиями. Ей-Богу, я уже прячусь от него – то уеду с инспекцией на казенные заводы, то приму развод в Михайловском замке… Вот теперь этот француз еще…

Да, именно встреча с французским послом, доставившим письмо-предложение Наполеона, побудило Александра встретиться с учителем и переменить план сегодняшнего заседания Негласного комитета.

— Этот корсиканец хочет породниться с домом Романовых. Он просит руки моей сестры, принцессы Екатерины. Вы представляете?!

— Возмутительно, – тон Лагарпа, несмотря на его обычную сдержанность, приобрел оттенок искреннего негодования, хотя он, кажется, больше поддакивал, чем выражал собственное мнение. Фредерик понимал, что для императора этот вопрос был болезненным.

— Грошовая французская выскочка не может породниться с императорским домом! – Александр выстреливал словами как из пушки. Его грудь тяжело вздымалась. – Его род ничтожен. Возомнил себя равным королям. Как смеет он даже помыслить о такой дерзости?

Швейцарец выдержал короткую, почти незаметную паузу, прежде чем ответить, словно взвешивая каждую фразу, учитывая как эмоциональное состояние императора, так и объективные реалии европейской политики. Отбросив секундное колебание, он решился на откровенность.

— Ваше Императорское Величество, союз с Францией вам диктует сама история. У Бонапарта не осталось противников на континенте. Даже Англия склонила голову перед ним по Амьенскому миру. Его могущество неоспоримо, а влияние простирается от Пиренеев до границ Пруссии. Противостояние с ним в данный момент, Ваше Императорское Величество, может обернуться для России непредсказуемыми последствиями, в то время как союз открывает перспективы для усиления вашего влияния в Европе. Брак, сколь бы неприятным он ни казался, способен закрепить этот союз. Наполеон – новая мессия Европы. Года не пройдет, как он примерит императорскую корону. Я республиканец, мне неприятно это говорить, но скоро сложится ситуация, когда вы обратитесь к нему со словами “брат мой”.

… Голоса громко заспоривших членов Негласного комитета вернули Александра в кабинет в Зимнем дворце.

— Нам нужно держаться Англии! – чуть не рычал Новосильцев. – История с казаками слишком затянулась!

— Они идут под моим флагом, – вслух повторил царь слова учителя, – и боюсь, они дойдут, и все пойдет кувырком. Но не стоит забывать, что их противником выступает не Великобритания, а частная компания. И это открывает некое пространство для маневра.

Он отступил от спорщиков, его гнев, кажется, немного утих, уступая место тяжелой задумчивости. Прошел несколько шагов по кабинету, его руки, до этого сжатые в кулаки, теперь были сцеплены за спиной. Он остановился перед Кочубеем, император пытался заглянуть в самую душу своего советника.

— Что говорят в петербургских салонах?

Министр, демонстрируя фирменную глубокую сосредоточенность, почти аскетическую собранность, ответил предельно честно:

— Платовым восторгаются. Он и Орлов чуть ли не античные герои. И негодуют насчет разошедшихся слухов об аресте членов их семей. Я бы порекомендовал как-то уладить это дело.

— Ты, Виктор, еще не министр внутренних дел, – подпустил шпильку Чарторыйский.

Александр тут же откликнулся, решение в нем созрело давно:

— Их везут в столицу фельд-егеря. Как прибудут, устроим в каком-нибудь дворце и объявим, что они вызваны для награждения, а не для кары.

Негласный комитет опять переглянулся. Удивленно.

— Как это по-византийски! – с деланным восхищением воскликнул поляк.

— Англичане будут вне себя от ярости! – эмоционально откликнулся Строганов, и его поддержали и Кочубей, и Новосильцев приглушенным светским шепотом.

— Что мне до их мнения! – вдруг рассерженно заявил царь. – Захват казаками Хивы и Бухары проглотили не подавившись! Значит и дальше съедят то, что мы им предложим.

Он вспомнил слова Лагарпа: “Вокруг вас крутятся тридцать хлыщей, метающих поссорить вас с Наполеоном”.

— Индия нам, конечно, не нужна. Но коль так сложится, отчего не воспользоваться случаем, страстным желанием бриттов избавиться от наших воинственных, жадных до добычи казачков. Вспомните, с чего все началось! Давайте потребуем взамен Мальту. Порт в Средиземном море, надежно защищенный, нам не помешает. В любой момент могут обостриться отношения с турками. И вообще…

— Французы будут резко против, – задумчиво заметил Кочубей, без явного несогласия. Похоже, ему глянулась идея конфликта с Наполеоном из-за острова-крепости.

“Мечтай, мечтай, – хмыкнул раскусивший его император. – У меня есть чем купить расположение корсиканца, но об этом пока молчок, – он остановил свой взгляд на Чарторыйском. – Кажется, мне нужен новый министр иностранных дел. А Витю посажу на внутренние дела”.

— Есть такой ревельский купец, Торклер. Его корабли уже плавали в Калькутту и Кантон, – рассуждал как ни в чем не бывало Кочубей. – Давайте отправим на них своего представителя, снабдив его подробной инструкцией, постараемся взять происходящее под контроль.

— Помнится, мне подавал прошение некто Лебедев, музыкант и путешественник, с просьбой напечатать его труды по Индии. Где он сейчас?

— Определен в Азиатский Департамент, Государь.

— Используйте его знания. И включите в состав посольства.

— Сделаем, – тут же согласился министр. – Это нетрудно. Куда докучливее понять, чего мы хотим от Платова. Какова конечная цель всей этой авантюры?

О, если бы кто-то из собравшихся мог об этом знать! Советники уставились на царя в ожидании ответа. Но что он мог им сказать? Александр и сам терялся в догадках. Слишком густой туман затягивал происходящее на границах Индостана, чересчур много разнородных факторов и возможных последствий. И так далеко! Полгода туда, полгода обратно – как на таком ненадежном фундаменте построить политику?!

***

Зной Калькутты был не просто жарок — он был обволакивающим, вязким, словно ты лежишь на дне мутной, теплой реки, а вокруг тебя не воздух, а тяжелые неподвижные воды. Он просачивался сквозь каждую щель, пропитывал тонкую нательную рубаху, заставляя ее липнуть к коже, и, казалось, душил не только легкие, но и мысли. Спать в такой духоте было невозможно, каждый шорох простыней, каждая попытка повернуться лишь усиливали чувство дискомфорта, разгоняя остатки сна.

Я тихо застонал, откидывая мокрое от пота покрывало, и поднялся. Толстые стены, массивные своды дворца Бабу, спасающие от дневной жары, ночью работали как печка. Приняв быстрое решение, я бросил быстрый взгляд на разметавшуюся по постели Нур и вышел в коридор. Босые ноги бесшумно ступали по прохладному камню.

Охранник у двери, донец с ружьем на плече, при виде меня в одной рубахе и легких штанах до колена лишь коротко отсалютовал ружьем. Ему ли не знать, каково в такую ночь... Я направился к винтовой лестнице, ведущей на крышу, и вскоре оказался на плоском пространстве, откуда открывался вид на уснувшую под покровом ночи Калькутту. Здесь, на высоте, воздух чуть шевелился, принося легкое, почти неуловимое дуновение, которое, казалось, было послано самой судьбой, чтобы дать измученному телу хоть немного облегчения.

Я расселся, обнимая руками колени, у самого края крыши в позе мыслителя и, уподобившись врубелевскому Демону, устремил взгляд в черноту неба, лишь кое-где прошитую редкими звездами, что с трудом пробивались сквозь легкую дымку. Под ними раскинулся огромный, спящий город, его очертания были размыты, но причудливы. Я видел минареты, их тонкие силуэты вздымались к небу, подобно пальцам, замершим в молитве. Неподалеку вырисовывались массивные купола недавно возведенных индуистских храмов, их формы казались тяжелыми и древними, словно скрывали в себе тайны тысячелетий. И где-то вдали, едва различимые в ночной мгле, торчали острые шпили и легкие башенки, отбрасывая в сторону причудливые тени, – это были европейские постройки, британские дворцы и резиденции, которые теперь принадлежали нам.

Снизу, из запутанных лабиринтов улиц, доносились приглушенные, но многочисленные звуки: далекий лай собак, смешивающийся с отголосками восточной музыки, возможно, из какого-то ночного квартала, где сумерки были продолжением дня. Слышались редкие возгласы, крики ночных торговцев, а порой – и что-то похожее на стоны, которые, возможно, были порождены кошмарами, а может, и реальностью этого города, где жизнь и смерть переплетались так тесно. Тысячи огней, слабых, дрожащих, словно светлячки, разлетевшиеся по всей Калькутте, мерцали внизу, создавая иллюзию огромного, раскинувшегося ковра. Это были масляные лампы, факелы, очаги в домах, каждый из которых символизировал чью-то жизнь, чью-то судьбу.

Если присмотреться, можно вычленить огромное пустое черное пятно – Майдан, а за ним громаду Форта-Уильям, это царство смерти, озаряемое редкими огнями и вспышками выстрелов. Там все еще продолжалась осада бараков-блокгаузов, где засели сипаи. Платов не захотел разрушать внутренние укрепления – я подсказал, что они еще пригодятся. Внутренние рвы были завалены телами европейцев. Радиша и его люди устроили резню, не жалея ни женщин, ни детей. Страшное побоище, прорвавшаяся ярость индийцев – казаки спасли всего несколько сотен гражданских лиц и укрыли их в датской миссии. Жуткое последствие нашего появления на берегах Хугли. Я лишь сунул нос в крепость по возвращению с берегов Индийского океана, онемел от открывшейся картины и тут же ретировался во дворец Бабу. Позже буду разбираться с этой мясорубкой. Но вины, сожаления я не испытывал. Англичан никто сюда не звал, никто не давал согласия на все те мерзости, что они натворили… Иное занимало голову, куда более насущное, чем посыпание ее пеплом.

Вся эта панорама, само мое пребывание в Калькутте казались чем-то невозможным, чем-то из области фантастики. Быть может, не влажная духота, а безотвязные думы всему виной – тому, что не спалось? Я сидел на крыше дворца в центре этого огромного, покоренного города, набитого сокровищами, вдыхал терпкий запах специй, смешанный с ароматами Хугли, ее мутных вод, и, наконец, почувствовал, как духота начинает отступать. Легкий ветерок, долетевший откуда-то с реки, овевал лицо, принося с собой долгожданную прохладу. Мои мысли, до этого затуманенные жарой и усталостью, начали проясняться, возвращаясь к тому, что не давало покоя с момента предложения Нур Инайят Хан.

Принцесса… Мы знакомы всего неделю, если не считать короткого разговора в туалете, а кажется, что прошла уже вечность, что мы всегда были вместе. Должны были быть, и, когда встретились, наступила гармония. Без нее, без Лакшми, в моей душе зияла прореха – понял это, когда ее обрел. Все думки о Марьяне, о перспективах ее штурма крепости по имени Петя, развеялись как сон.

“Прости меня, червленичка, но Нур завладела моим сердцем!”

О, она совсем не подарок. Все время пробует меня на слабо, пытается нагнуть, подчинить, превратить в “каблука”. Чуть насмешливо, в стиле Ретта Батлера против Скарлетт из "Унесенных ветром" – вот лучший метод ей противостоять. Иной раз приходится осаживать, и это постоянное противостояние превратилось в игру – в вечную игру сильных мужчины и женщины, добавляющую притягательности и перчику в отношения. Эта особенность личности Нур – от происхождения, воспитания и нелегкой борьбы против жизненных невзгод – завлекала меня в ее сети не меньше, чем экзотическая красота и любовные таланты. В чем-чем, а в искусстве быть желанной ей не откажешь…

Она предложила мне взять ее в жены. Сперва меня эта идея позабавила. Но чем больше крутил ее в голове, тем отчетливее, выпуклее рисовались контуры моего будущего в случае, если соглашусь.

Я назвал себя Игроком, вознесся в оценке своего вклада в Индийский поход. Отчасти справедливо – моими усилиями, умноженными на усилия тысяч людей, историческое полотно затрещало, готовое вот-вот порваться. Но еще ничто не закончилось. Англичане могут все отыграть назад – силы у них есть. И чтобы этого не допустить, требуются титанические усилия. Огромный клубок проблем маячил перед глазами. Ну что ж, начнем его распутывать ниточка за ниточкой.

Уселся поудобнее, крепче обхватил руками колени, чтобы лучше думалось. Приступим.

Начнем с казаков, с сердца похода, с его ядра. Огромное богатство, захваченное в Калькутте, все изменит. Не знаю, сколько добавилось золота после падения Форта-Уильям, но уверен, что очень-очень много. Все Войско об этом знает, и сейчас неизбежно начнется разброд и шатание. Есть торговые корабли, на речных верфях застыли на стапелях суда разной степени готовности. Какой соблазн заявить, что цель похода достигнута и пора закрывать лавочку. И настоять на том, чтобы погрузиться на эти корабли и отправиться морем домой. Очень вредная гибельная идея, но она нет-нет да и мелькнет в разговорах.

Вроде бы мне удалось убедить полковников принять мой план № 3. Суть его ой как непроста, ведь я предложил ни много ни мало пересечь весь субконтинент, захватить Бомбей, нанеся англичанам еще один смертельный удар, а оттуда проскочить на арабских дау и быстроходных индийских судах в Синайский залив. Далее предполагался короткий переход через пустыню до Александрии – плевое дело после Усть-Юрта. Появление казаков в Суэце, а потом на берегу Средиземного моря, во владениях турецкого султана, окончательно спутает англичанам все карты, если объявить, что русские прибыли на помощь Османской империи. В ответ на египетский поход Наполеона состоялся, как я помню, аналогичный поход англичан – их первое вооруженное проникновение на Ближний Восток. Если казаки застанут оккупантов на берегах Нила и даже в том случае, если они уже очистили Египет, никто не захочет воевать. Постараются решить миром, усилиями дипломатов и переговорщиков. И все будут только счастливы, если Войско погрузится на нейтральные корабли и отправится домой. Через Проливы, через Черное море в Азовское – и вот он, родной Дон!

Авантюра? Еще какая! А разве Индийский поход меньшая? И разве есть альтернатива? Никто из донцов, за редким исключением, не захочет остаться в Индии и строить здесь казачье царство. Домой, домой! Этот призыв уже ясно читался в глазах даже у бойцов из моей сотни. План № 3, пусть и требующий серьезных усилий, включая и дипломатический зондаж в Стамбуле, давал хоть какие-то перспективы выбраться живыми и богатыми. Вся надежда на то, что победителей Индии теперь будут воспринимать всерьез – как самостоятельную силу, с которой нельзя не считаться.

Интересно, что происходит в Петербурге? Хватит ли ума императору и его советникам воспользоваться нашими победами? Придет ли кому-то в голову, что союз с наполеоновской Францией даст стране куда больше, чем с коварным Альбионом, любителем таскать каштаны из огня чужими руками, а потом по этим рукам лупить со всей силы, когда надобность в них отпадет? Какие невероятные перспективы могут открыться: вместо позорного Тильзитского мира и кровавых событий Отечественной войны – совместное обустройство Европы под треск британского позвоночника!

Мечты, мечты… Кто знает, смогут ли ужиться на одном континенте две сверхимперии? Все вилами на воде писано. Правда, удачный Индийский поход так изменит все международные расклады, что может и выйдет что-то толковое с Наполеоном. Он не может не оценить всесокрушающую силу русского духа! Пирамиды, говоришь, на вас смотрят… А как насчет куполов дворцов Великих Моголов?! Но какая осязаемая власть, данная мне, казалось, по велению самого случая и способная перевернуть всю историю! Я чувствовал ее вес, ее ответственность, ее опьяняющую мощь…

Мои размышления прервал шум, доносящийся с противоположной стороны крыши, из внутреннего двора. Громкие команды, умоляющий голоса, плач, лязг стали. Что там случилось?

— Аман! Аман! Пощады! – мне этот призыв был хорошо знаком.

Я лениво встал и пересек крышу. Склонился над небольшим парапетом. Во внутреннем дворе, среди клумб и деревьев мелькали темные фигуры при свете масляных фонарей и чадящих факелов. В скудном свете искорками мелькали отражения огней на взлетающих полосках стали. Потом раздавался глухой удар, вскрик, сдавленные вопли людей, присутствовавших при… казни? Радиша принялся зачищать денежные хранилища Рамдулала Дея, превращенные в темницы? Множит на ноль бабусов, расставшихся со своим богатством и больше ненужных?

Вмешаться?

Я заколебался. Уже было открыл рот, чтобы выкрикнуть запрет и – захлопнул его, с силой сжав челюсти. Пребиндранах творил со своими людьми справедливость – так, как он ее понимал, так, как здесь, в Бенгалии и на всем Индостане было принято. Крайнюю жесткость порождало не только время и, увы, местные традиции, но и накопленная ярость, жажда мести. Новая Индия рождалась в кровавых муках, и не мне мешать этому процессу. Как там сказала Нур? “Ты сложишь трон из голов предателей”? Что ж, будем считать, что первый кирпичик постамента будущего престола закладывается сейчас во дворе бывшего главного богатея Калькутты.

Все равно – трудный выбор. Я колебался, а внизу продолжались казни, и кровь заливала цветы, забивая своим тяжелым запахом душистые ароматы. Стоны умирающих отдавались в ушах, натягивая нервы как канаты.

Так и не решился вмешаться. Развернулся, выбросил из головы мрачную картину и вернулся на старое место, уселся – еще больше походя на Демона, разглядывающего поверженный город не безразлично, но кровожадно. Сердце стучало часто-часто, но постепенно приходило в норму.

“Итак, на чем я остановился?” – спросила себя бездушная скотина в моем лице.

Не забыли, как мы ценим ваши лайки и добавление в библиотеку? Вам несложно, нам приятно!

Глава 4

Казаки, казаки… А ведь наши пути-дорожки тут, в Калькутте, разойдутся. Нет, я, конечно, дойду с вами до Бомбея и помогу всем, чем смогу. Но параллельно буду решать другие задачи. Слишком много на себя взвалил, чтобы вот так, за здорово живешь, отсюда уйти. Что мне делать в России, в родной станице, в отчем курене? Я там чужой, а здесь я… кто? Индийский Пугачев? Стенька Разин со своей княжной на струге?

“Ты станешь махараджей”, – сказала мне Нур.

Пока во мне видят сильного и удачливого вождя, прирожденного лидера, но не Игрока. Пора это менять. Женитьба на Нур Инайят Хан – верный путь к успеху. Перейду в другую лигу. В политическую. Заставлю с собой считаться, прислушиваться к моим словам махараджей из маратхов, князей из Южной Индии. Пойдет совсем иная игра, чем простой мордобой со свинцовыми примочками. Я стану правителем – самым беспринципным правителем Индии, которого еще она не встречала. Я буду предавать, подкупать, рубить головы врагам, навязывать невыполнимые условия – точно так, как действуют англичане! У них есть чему поучиться, и как же хочется испытать их методы на них самих! Наверное, закричат: ой-ой-йой! Так нельзя! Это нецивилизованно! Не по-джентельменски! Ну так взгляните в зеркало и разглядите самих себя, а я помогу…

Слабый порыв ветерка взлохматил мне волосы, но я даже не заметил.

Безумие? Мечтаю о несбыточном? Но ведь вокруг полно примеров, когда удачливые авантюристы, вроде Мрачного Рейнхарта, мужа Бегум Самру, добивались высокого положения. Петр Черехов – царь царей! Обхохочешься!

Или все реально?

Город под ногами дышал сталью, стонами врагов и ожиданием моих приказов. Куда уж реальнее.

Я – часть огромного механизма, созданного моей волей, его мотор. На мне ответственность за жизнь десятков тысяч, доверившихся мне. И не только мне, а всему Войску. Всех тех, кто пошел с нами, поверив в справедливость. В праведное возмездие. Щедрые посулы – а мы не заигрались в благодетелей индусов? Их нельзя бросить, предоставить самим себе. Свобода Индии еще не завоевана! Это великая цель! Достойная, чтобы ради нее пожертвовать всем. А если в качестве награды рядом окажется любимая и желанная женщина…

“Черт! Куда-то не туда меня понесло. Холодная голова, Петя, холодная! Включай ее, а о бабах потом помечтаешь!”

И я включил на полную катушку, сцепив покрепче ладони на коленях и отключив слуховой аппарат от внешних раздражителей. Мозг, отточенный за долгие годы непростой армейской службы, за время которой и в штабах немало времени провел, тут же начал разбирать одну гигантскую задачу на мелкие составляющие, ставить правильные вопросы и выделять тех, кто на них мог дать ответ.

Как жениться на мусульманке Нур Инайят Хан? Спросить у Бегум Самру, которая заодно подскажет, как все устроить. И как совместить любовную страсть, религию и политику. Она точно знает! Ведь как-то она, будучи мусульманкой, вышла замуж за Мрачного Рейнхарта, то ли протестанта, то ли католика.

Когда объявлю о своем желании, о том, что не вернусь с казаками, какие последствия меня ждут? А ну как осерчают! С этим нужно идти к Платову. Непростой разговор меня ждет.

Как обезопасить тылы, что делать с Калькуттой? Вопрос слишком серьезный, чтобы решать с кондачка. Холкар, Синдия – вот с кем его нужно обсуждать. У меня забрезжили идеи, что им предложить, что потребовать, как можно все устроить. Свару маратхов из-за Дели нужно прекращать. Бенгалию – защищать изо всех сил. Тут мне в помощь еще одна фигура – освобожденный из английской тюрьмы Вазир Али-хан, 5-й наваб Ауда (1). Он и его жена, королева-невеста, Баху Богум-младшая – теперь мои должники. А еще мистер Брэддок по кличке Мохнатый Паук (спасибо Лакшми за подсказку!). Этот мне задолжал по полной. Наверняка, меня ждет немало интересных открытий, способных вызвать новую волну очищающего насилия.

Теперь Майсур. Женитьба на княжне Нур не превращает меня автоматически ни в раджу, ни в падишаха, коим провозгласил себя ее отец, ни в махараджу. Но где наша не пропадала: взять с меча власть над большой страной – это в порядке вещей для Индостана. Собственно, семейка Нур именно так ее и получила. У меня уже не отряд – будем называть вещи своими именами, в моем распоряжении целая армия. Главное – не дать ей развалиться после Калькутты и еще нарастить, благо что денег навалом. Радиша со своими индусами мой, гуркхи мои, с рохиллами нужно что-то решать. Как-то притянуть раджпутов, из коих набирают сипаев. А вот с казаками из моей сотни… Боюсь, они со мной только до Бомбея. Как нож в сердце, когда подумаю, что от меня могут уйти Козин и Зачетов, Назаров и Муса. Уйдут? Неужели предпочтут вернуться домой? А Марьяна? С Марьяной-то что делать???

Так, отставить сантименты! Об этом еще будет время погоревать или порадоваться. А сейчас нужно думать о том, как вытолкнуть побыстрее объединенную армию в поход на запад, на Артура Уэлсли. Разгромим его, и Майсур свалится мне в карман как попутная добыча – лишь бы маратхи не стали возбухать, когда скину с трона в Серингапатаме их родича, ставленника англичан.

Все упирается во время. На носу сезон дождей, нужно думать, как спасать порох. Нужны просмоленные брезенты, или что тут еще применяют? У кого бы спросить? Конечно, у Карпова.

А как ведутся боевые действия во время муссонных дождей и наводнений? Наверное, Нур мне ответит.

Нур, Нур, Нур…

Интересные перспективы ты мне открыла. “Женюсь, женюсь. Какие могут быть игрушки! И буду счастлив я вполне…”, “Лучше жениться на сироте…” – память услужливо подсказала веселые варианты ответа. Смущаюсь? Ой, вот только не надо…

“Если-палки, волнение, как у юноши. Не ожидал от себя такого!”

Вскочил на ноги, мысленно влепил себе леща и отправился делать предложение. А чего тянуть-то? Муссоны близко!

***

Я спустился по винтовой лестнице, каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине дворца. Босые ноги ощущали прохладу камня, контрастирующую с влажным жаром воздуха. Когда я приблизился к своим покоям, меня встретил донец-охранник, которого поставили у дверей на ночь. Молодой, лет двадцати, с еще не полностью оформившейся бородой, он старался держать ружье ровно, но его глаза выдавали нервозность. При виде меня он вытянулся, попытался отсалютовать, но его взгляд упорно скользил мимо моего лица, цепляясь за стену, за пол, за что угодно, лишь бы не встретиться с моими глазами.

— Ваше благородие, там… – начал он, запинаясь, глухим голосом, почти шепча. Он теребил пальцами ремень ружья, не осмеливаясь поднять голову. — Там шумно. Очень.

Я прищурился. Шумно?

— Нападение? Лазутчик??

— Нет, нет, но… Я не виноват… Как ее остановишь?..

Охранник мялся. Да что происходит?!

Отстранив казака, я рванул дверь на себя. Она с глухим стуком распахнулась, обнажив картину, от которой у меня натурально полезли глаза на лоб.

Покои, еще недавно окутанные полумраком и тонким ароматом благовоний, теперь напоминали место битвы. Разбросанные по полу подушки, скомканные покрывала, опрокинутый столик с остатками фруктов – все это свидетельствовало о недавнем хаосе. И в центре этого хаоса, освещенные тусклым светом масляных ламп, сражались две женщины.

Марьяна, наша Марьяна, стояла в разорванном на груди бешмете, широко расставив ноги, ее обычно аккуратные черные косы разметались, а лицо раскраснелось от гнева. Одной рукой она тянула широкую прядь черных волос из прически Нур, а другой от нее закрывалась. Сама принцесса, полностью обнаженная, была не менее разъярена. Ее глаза, эти удивительные синие глаза, горели бешеным огнем, а на щеке уже проступал красный след от удара. Она не оставалась в долгу: ее тонкие, но сильные руки осыпали Марьяну пощечинами в попытке освободиться от цепкой хватки.

Обе раскрасневшиеся девушки, с растрепанными волосами, бешено ругались, и этот дикий многоголосый поток брани только усиливал абсурдность происходящего.

— Воровка! – кричала Марьяна, дергая Лакшми за волосы, пытаясь повалить ее на пол. – Забрала мое добро!

Нур, вцепляясь пальцами в косы Марьяны, выкрикивала на нескольких языках оскорбления, а заметив меня, перешла на арабский:

— Грязная шлюха, как она смеет меня касаться! Я принцесса дома Майсур!

Мой мозг, только что оперировавший категориями империй и исторических поворотов, теперь судорожно пытался переварить эту неприглядную реальность. Этот балаган, эта дикая схватка двух женщин, каждая из которых по-своему была мне дорога, – совершенно невыносимо. Хорошо хоть Нур не успела схватить мой кинжал – схватка могла закончиться кровью!

Я бросился вперед, вклинился между девицами, пытаясь их растащить. Марьяна, видимо, приняв меня за очередное препятствие на пути к цели, огрела меня локтем в грудь, от Лакшми тоже получил оплеуху.

— Прекратите! Немедленно! – рявкнул я.

Я схватил Марьяну за предплечье, а индианку – за локоть, отталкивая их друг от друга. Обе женщины, обессиленные, но все еще пылающие яростью, тяжело дышали, их груди вздымались, а взгляды метали молнии.

— Казнить ее! – крикнула Нур, раздувая ноздри, ее лицо было искажено гримасой ярости, а смуглое тело блестело от пота. Она указала на казачку, словно на прокаженную. – Она подняла руку на принцессу! За это положена смерть, атаман!

Марьяна, вырвавшись из моей хватки, плюнула в сторону Нур.

— Сундари! Проститутка!

Лакшми зарычала и обнажила зубы, уподобившись тиграм своего покойного отца.

— Марьяна, прекрати! Ты ошиблась! Очень ошиблась! Нур принцесса!

— Да какая она принцесса! – крикнула девушка. – Она самозванка! Окрутила моего казака!

Я почувствовал, как мои брови взлетели вверх. «Моего»? Это было что-то новенькое.

— Когда это я стал твоим? – удивленно спросил я, чувствуя, как внутри закипает гневное раздражение. Это была последняя капля.

— Она воровка! — обиженно высказалась Нур в адрес Марьяны. – Влезла в наши покои! Копалась тут в сундуках!

Я встряхнул головой, пытаясь прояснить мысли. Разбираться в этих бабских распрях, выяснять, кто там что у кого украл и кто кого окрутил, не было ни малейшего желания, ни времени. Мне нужно было немедленно развести их, иначе драка продолжится, и дело кончится куда хуже, чем клок вырванных волос и пощечины.

— Ты ждешь тут, – я тыкнул пальцем в принцессу, ее глаза все еще метали искры, но она, кажется, уловила решимость в моем голосе и чуть успокоилась. – А ты идешь со мной!

На губах казачки задрожала горькая улыбка.

— Провались она, твоя Нур!

Схватил Марьяну за руку. Она уперлась, пытаясь высвободиться, но я был решителен. С силой, от которой затрещали ее суставы, выволок ее, упирающуюся, из покоев.

Мы вывалились в прохладный коридор, оттащил ее от двери, но Марьяна не собиралась сдаваться. На меня обрушилась настоящая буря: слезы хлынули из ее глаз, горячие и обильные, как тропический ливень. Она начала осыпать меня упреками, ее голос переходил в надрывный вой, затем снова в слезы, еще более горькие и безутешные. Она обвиняла меня во всех смертных грехах, в предательстве, в измене, в том, что я забыл ее и променял на эту «индийскую подстилку». Ее слова, произносимые с такой искренней болью, могли бы растопить камень, но сейчас я был непробиваем. Мои нервы были натянуты до предела, и я понимал, что эту истерику просто так не прекратить. Она будет тянуться часами, если я не приму жесткого решения.

Мой взгляд упал на урядника гребенцов, стоявшего чуть поодаль. Тот, услышав крики, прибежал, понимая, что его присутствие может понадобиться, что нужно защищать его любимицу.

— Зачетов! — резко позвал я.

— Слушаюсь, вашбродь! – тот, вытянувшись по струнке, подошел ко мне, его лицо было непроницаемо, но я видел в его глазах нешуточное беспокойство.

— Караван с золотом для перевозки в ставку Платова готов?

— Так точно! На рассвете выходит, через три часа будет в датской миссии. А может и раньше.

— Отлично. Заберёшь с собой Марьяну и передашь ее полковнику Астахову, – я небрежно махнул рукой в сторону рыдающей казачки, которая, кажется, на секунду замерла, пытаясь осмыслить мои слова. – Скажешь, что я очень просил присмотреть за ней.

Марьяна, опомнившись, снова взвыла, ее причитания стали еще громче, еще отчаяннее. Она бросилась ко мне, пытаясь схватить за руки, умоляя, проклиная. Но я уже принял решение. Не слушая ее призывов, не обращая внимания на ее попытки ухватиться за меня, развернулся и решительно зашагал обратно к покоям. Понимая, что там, за этой дверью, меня ждет новая буря, возможно, менее шумная, но не менее разрушительная. Принцесса Лакшми, моя новая возлюбленная – моя невеста? – наверняка не простит такой дерзости.

Но я ошибался.

Когда я вернулся в комнату, меня встретила уже облачившаяся в сари девушка, успевшая даже чуть поправить прическу. Вместо упреков она спокойно улыбнулась, произнесла:

— Раз государственные думы, мое сердце, не дают тебе уснуть, давай обсудим ближайшие планы. У меня много мыслей насчет того, как все устроить.

Мнда… Вот тут-то я окончательно понял отличие обычной женщины от принцессы.

***

Богум Самру обосновалась в старом Форте-Уильям, в бывшем доме губернатора – двухэтажном красном особняке с белыми наличниками. Под ним находилась знаменитая “черная дыра Калькутты” – небольшая тюремная камера, где в жуткой тесноте полвека назад задохнулись или умерли от ран больше сотни англичан. Княгиню это соседство не смущало – наоборот, она находила в нем некую вселенскую справедливость. Так и сказала, когда угощала меня чаем по-персидски.

Мы устроились в миленькой гостиной, уже украшенной по- восточному, как любила м-м Иоанна – ковры и кальяны. И, конечно, ее новый фаворит, настоящий полковник, Аким Акакиевич Карпов, выступавший переводчиком.

Слуги в одних дхоти и тюрбанах разливали чай из высоких сосудов с длинными загнутыми носиками – тонкой струйкой почти с метровой высоты, не пролив ни капли. Получив свою порцию, требовалось зажать между зубами кусок сахару и пить чай через него. Как по мне, так чересчур приторно и невозможно разговаривать.

Когда с чаем было закончено и соблюдены правила вежливости, я наконец смог задать свой главный вопрос – как мне устроить брак с княжной-мусульманкой.

— Кто она, та, кто похитила сердце атамана Отряда Черного Флага? – не могла не спросить княгиня Иоанна.

Я честно во всем признался.

— О-ля-ля! – развеселилась Богум Самру. – Кажется, кому-то в Серингапатаме пришла пора собирать вещички. Неужто задумал восстановить империю Типу Султана? Можешь не отвечать, рыцарь, у тебя все написано на лице.

Она запыхтела кальяном, лукаво на меня поглядывая. Интригу нагоняла, старая плутовка!

— Коран строжайше запрещает браки между христианином и мусульманкой, – вылила на меня ушат холодной воды Богум Самру.

Я разволновался.

— А как же ваш брак, уважаемая госпожа? С вашим мужем, с князем Сардханы?

Очередная затяжка кальяном, новая хитрая улыбка.

— Успокойся, атаман! Это же Индия! Тут на все смотрят гораздо проще. Будь по-другому, при том количестве людей и верований мы бы погрязли в вечных кровавых религиозных распрях… Я заключила брак с Рейнхартом Сомбре по восточному обычаю, и никто и слова не сказал (2). С точки зрения веры моего мужа, наш брак ничего не значил. Но с точки зрения наших подданных, союзников и врагов, он значил очень многое. В любом случае мои права как законной наследницы княжества были обеспечены. А это самое важное. Я унаследовала власть – сперва как регент при малолетнем сыне, потом уже как полноправная правительница после мятежа. Ты знаешь эту историю, про Джорджа Томаса, которого ты прикончил по моей просьбе.

Я закивал, припомнив подробности. Мы немного пообсуждали еще “Восток дело тонкое” и некоторые нюансы свадебного обряда.

— Благодарю, госпожа! Вы показали мне свет в конце темного тоннеля.

Карпов был молчалив, хотя по нему было видно, что мой приход ему не в тягость, а в радость. Нет, весь наш разговор он переводил безропотно, но от себя не добавил и слова. Что-то его угнетало, но что? Зная о плане дальнейшей кампании, трясется, что навсегда расстается со своей любимой? Но что ему мешает просто остаться в Калькутте? В чем проблема? В конце разговора догадался.

— Дядя Аким, а ведь княгиня Иоанна католичка. Как же вы сочетаетесь браком?

Полковник повесил голову:

— То-то и оно, Петя. Головная боль моя. Не пылкий юноша уже, не вертопрах какой. Хотелось бы все честь по чести.

Богум догадалась о предмете разговора. Ласково приобняла страдающего Карпова и зашептала молитву. Он приободрился, словно черпал силы из ее чар.

— С верой – это не ко мне, Аким Акакиевич. Но кое в чем вам помочь могу, – поддержал я главного артиллериста Войска. – Нельзя Форт-Уильям просто так бросать. Держать его нужно изо всех сил. А это означает, что крепости нужен комендант. Лучше кандидатуры нам не найти, – я похлопал полковника по руке, и он догадался, о ком я говорю.

— Что-то ты крутишь, Петя, – удивился он. – Чем же это нам поможет? Жанка в свое княжество, а я здесь? За тысячу верст?

— Не нужно госпоже возвращаться домой. На Бенгалию ее поставим. Платов передаст ей титул назима, Холкар и Синдия возражать не станут, объявят ее навабом. Ваша любимая – дама с серьезным авторитетом.

Карпов перевел мои слова Богум Самру, и княгиня вспыхнула как девочка, глаза засверкали, открывающиеся перспективы вознесли ее в небеса. Одно дело быть княжной маленького удела с наемным войском, другое – огромный Бенгалии. Да тут можно так развернуться… Она внимательно, оценивающе заглянула в мои глаза. Ведьма! Догадалась, что я себе готовлю прикрытие тыла, а не просто хочу укрыть Бенгалию от англичан?

— Неужто согласится? – задал полковник риторический вопрос – сразу стало заметно, что княгиня Иоанна ухватится за такую возможность обеими руками. – Это что же получается? – принялся он рассуждать вслух. – В отставку придется подать? Я не ты, мне препонов чинить не будут.

— Не понял, – вскинулся я. – Чем я хуже?

— С Платовым поговори. От него все зависит, – уклончиво ответил полковник. – Без разрешения старшего командира жениться тебе нельзя. Хоть и по восточному обряду.

***

В датской колонии царила тишь да благодать, хотя здесь находилась главная ставка казачьего войска. Калькутта еще дышала ненавистью и страхом, а здесь, среди стриженых кустов и аккуратных домиков с большими французскими окнами в переплетах, степенно прогуливались обдуваемые ветерком с Хугли жители миссии – кое-кто под ручку с казацкими сотниками. Пока Англия, Франция и Голландия воевали, датско-норвежские купцы процветали. Деньги делались на всем – на перце, тканях, тайной перевозке товаров враждующих стран и даже на отмывании капиталов, накопленных вороватыми чиновниками Ост-Индской компании, названной по недоразумению Почтенной. Теперь подбивали клинья к казакам. На этих пройдох у меня были кое-какие виды, но сегодня меня ждал куда более важный и сложный разговор. С Платовым.

Застал его обедающим за столом в компании Дюжи, Грекова, Астахова и, как ни странно, Синдии с Холкаром. Махараджи сидели с растерянными лицами – не то из-за мяса, присутствующего на столе (очередное осквернение высшей касты как-никак!), не то – и скорее всего – из-за столь стремительного изменения всех политических раскладов. Оно не укладывалось в их голове, будущее в полном тумане. Как жить дальше, они не понимали.

— Проходи к нам, Петро, – обрадовался атаман моему визиту. Раскрасневшийся, в одной рубахе, он выглядел полностью восстановившим силы. – Золотишко от тебя прибыло – все чин чинарем. А мы тут курями на вертеле балуемся. Надоели эти карри, спасу нету. И пури вместо черного хлеба. Правда, острый горох ничего, под пиво сгодится.

Он схватил с блюда жареную курицу, разорвал ее руками напополам, одну часть бросил на свободную тарелку, а в другую с ожесточением вгрызся. Сок от сочной мякоти потек по подбородку.

— Вкуснотища! Хватай тарелку да пива себе налей, – он кивнул на выделенное мне угощение.

Я отказываться не стал. Забрал тарелку с половинкой курицы, нашел кувшин с мутным пивом и уселся полдничать. Никто и слова не сказал, что мне здесь не место, что чином не вышел. Все это давно в прошлом. До сражений на Ганге.

Некоторое время все усиленно работали челюстями. Индусы от мяса отказались и трескали нут горстями, запивая его пивом. С учетом того количества перца, коий добавили в блюдо, пенный напиток не мог не прийтись им по вкусу. Может повара специально так перчат, чтобы напились побыстрее? Хотя градус в пиве был так себе, с такого сильно не опьянеешь.

— С чем пожаловал? – поинтересовался атаман, разделавшись с курицей и вытирая лицо и руки салфеткой. – Рассказать, как Уэсли не догнал? Ну не догнал и не догнал – экая забота!

— С разным.

— Не строй загадочное лицо. Лучше послушай интересную историю.

Все знали, как Платов обожал выступать рассказчиком и тут же дружно поддержали его предложение.

История и впрямь оказалась не из банальных, но не военная, как все ждали, а из сферы культуры. Ее атаман выведал у датчан, теперь делился с нами. Лет десять-двенадцать назад в Калькутту заявился русский музыкант-скрипач Герасим Лебедев, задумавший необычное. Захотел он создать национальный Бенгальский театр. Изучал язык, местную поэзию, написал музыку к пьесе, а слова – местный поэт (1), нанял актеров и помещение для спектаклей. Первые представления прошли с успехом. В общем, крепил русско-индийские культурные связи, от чего англичане пришли в ужас.

— И что ж вы думаете? – хитро прищурившись спросил Матвей Иванович.

— Да говори!

— Разорили!

— Это как?

— А очень просто. Натравили на него стряпчих. И через судью оставили без гроша. Потом выгнали. Он отсюда с пустыми карманами убрался.

— Вот собаки! Поделом им! – раздались взволнованные голоса. – Поторопился Герасим с отъездом. Мы ему театр бы отдали. Британский. Их тут целых три штуки.

Да, Калькутта – город непростой. Тут не только торговля била ключом, не только кое-какая промышленность уже имелась, как, например, фабрика по производству фитильных мушкетов или судостроительные верфи, но и культурные учреждения функционировали, и образовательные. Как это все сохранить? Жалко, что Лебедев нас не дождался. Мне бы он пригодился.

Синдия и Холкар встревожились. Им помогли разобраться в случившимся переводчики, и тогда они присоединились к негодующим возгласам.

Я посчитал момент подходящим и выложил свои идеи насчет Калькутты, Богум Самру и Карпова. Что же касается двух вождей маратхов, предложил им перестать валять дурака, создать дуумвират и править совместно в Дели. Коллективно так сказать… Удивительно, но столь простая идея им в голову отчего-то раньше не пришла. Они обменялись понимающими взглядами и…вроде как, согласились. Для виду или взаправду – сказать трудно. Но лед явно тронулся. Совместный поход их крепко сдружил, как всем казалось. И к идее сделать Богум Самру навабом Бенгалии они отнеслись благосклонно – меньше поводов для конфликтов.

— Поднаторел ты, Петруша, в местных делах! Политик…

Атаман подшучивал надо мною, но было видно, что слушал с полным безразличием. Все его мысли были о грядущем новом походе. Пересечь субконтинент – это не к теще на блины сходить.

— Как же мы без Карпова? – подал голос Астахов.

— Хватает обученных артиллеристов, – отмахнулся Платов. – Хочет жениться на индианке, туда ему и дорога. Он же не наш, не казак. Подаст мне прошение об отставке – приму. А нам, пока мы до Бомбея будем добираться, без прикрытого тыла хана! Вцепятся нам в крестец англичашки да как начнут огнем ширять, ежели Калькутт отвоюют. С горелыми портками много не побегаешь!

Мы с атаманом явно мыслили в одном ключе. Решил, что момент подходящий обсудить и мои планы. Слухи о Нур Инайят Хан могли в любой момент достичь ушей отцов-командиров. И тогда придется оправдываться. Лучше сыграть на опережение.

— Матвей Иванович! Мне б с вами приватно пошептаться.

— Ну пойдем, коли охота.

Атаман встал из-за стола, потянулся и двинулся в соседнюю комнату, в салон, изящно отделанный зеленым шелком и с европейской мебелью, обитой такой же тканью. Удобные кресла манили присесть. В высокой клетке на жердочке сидел соловей – не исключено, что из Кабула, который славился певчими птицами. На стенах висели картины в резных позолоченных рамах. Если бы не деревянная рама под потолком с натянутой на нее тканью, которую качал слуга-панхвал, можно было бы подумать, что мы в Европе. В очень-очень богатом доме.

“Кучеряво живут датчане, – подумал я. – Нужно будет через них торговлю со Старым Светом построить. А с Новым – через американцев. Подскажу-ка эту идейку Иоанне. Без торговли тканями не выжить сотням тысяч ремесленников Бенгалии”.

Атаман плюхнулся в кресло, с удовольствием взгромоздил ноги на подставку для ног и развалился в вольной позе.

— Надо пользоваться удобствами, пока есть возможность. В походе окромя барабана и седла ничего не будет. Знаешь, как такая конструкция прозывается? – спросил Платов, похлопав по ручке кресла, и, не дожидаясь от меня ответа, пояснил. – “Дюшес бризе”, “разбитая герцогиня”. Придумают же. Сидай напротив.

Я занял предложенное место и принялся рассказывать атаману свой план. Все честно, без утайки. От и до. И про свою цель, и про любовь. Как отцу родному. Или священнику на исповеди.

— Доложили мне уже, что привез ты в свои хоромы туземку-красавицу. И про скандалы под твоей крышей. Зря Марьянку обидел.

“Неплохо Дюжа работает,” – усмехнулся я, но потом мне стало не до смеха.

По мере моего рассказа чувствовал, как нарастает отчужденность, как болезненно среагировал атаман на мои планы жениться, на вытекающие из нее последствия.

— Нету моего согласия на твой брак! – огорошил меня атаман. – Ишь чаво удумал! В цари он захотел!

Я вскинул возмущено брови. И волком глянул на Матвея Ивановича! Хорошо же он меня отблагодарил!

— Не слишком любезно вы со мной, ваше превосходительство. Прошу простить мое недомыслие...

Здравый смысл подсказывал мне заткнуться, но меня несло.

Набежавшая на лицо тень мгновенно состарила атамана. Он вскочил с “разбитой герцогини”, тяжело, всей грудью, вздохнул и ткнул в меня пальцем.

— Не смей мне тут изрыгать поносные речи! Давненько от тебя фортеля ждал. Все думал: ну, когда ж щенок в собачонку превратится и начнет меня за пятки кусать. Дождался. Теперь судить тебя будем! На казачьем круге.

(1) В реальной истории Вазир Али-хан, 5-й наваб Ауда, красавец-мужчина, в 19-летнем возрасте был захвачен в плен (выдан одним раджей) после подавления восстания в Бенаресе против англичан. Просидел в железной клетке в тюрьме Форта-Уильям 17 лет. Там же и умер не то от тоски, не то от болезни. Еще осталась жалость к несчастным инглиси, пущенным под нож?

(2) Все так и было, брак мусульманки-танцовщицы и наемника-христианина, мы ни слова не приукрасили. Кстати, в современной Индии браки мусульманок с представителями иных конфессий разрешены законом.

(3) Слова к пьесам музыканта-самоучки Герасима Лебедева писал бенгальский поэт Бхаратчандра Рэй.

Глава 5

Казацкий дуван – это прежде всего учет и правильное распределение. Без этого никак – все должно быть точно взвешено, подсчитано и расписано, кому сколько причитается. Чтобы не было свар и, чего уж таить, драк между станичниками. А то и смертоубийства – всякое случалось за долгую историю Войска Донского, вплоть до отнятия булавы у зарвавшегося атамана.

Платов был не из таковских, у него все было четко по части финансов, вот почему ценности из парадного зала дворца Бабы не просто грузили в мешки и вьюки для сдачи в Войсковую казну, а тщательно взвешивали, записывали и опломбировали. В присутствии представителя атамана чином не ниже есаула. Сегодня отправлялась последняя партия – под присмотром полковника Дюжи.

Под пристальным взглядом богини Дурги остатнее добро в виде россыпи монет на полу аккуратно собирали ползающие на карачках бойцы моей сотни. Мы с Дюжей молча за ними наблюдали. В молчанку играли. Он отводил глаза, с преувеличенным интересом разглядывая открывшийся во всем великолепии парадный зал, раньше скрытый золотыми эверестами. Я же избегал разговора из опасения вопроса: “куда делась гора злата, которую ты объявил собственностью своего Отряда?” Хотя чего обсуждать – и так понятно, что заныкал. Чай не дурак, чтобы не понять после тяжелого разговора с Матвеем Ивановичем: тиха калькуттская ночь, но сало лучше перепрятать, или, как говорят картежники, фишки к орденам! Чем правеж на круге для меня обернется – то мне, увы, неизвестно.

То, что я предложил в зеленом салоне, выходило за рамки понимания Платова. При всем его кругозоре – ограниченном, надо признать, – при его глубоком монархизме, естественным для этой эпохи да еще помноженном на авторитарность атамана, моя задумка добиться для себя престола выглядела для него подобно… святотатству? Не женитьба же православного на мусульманке его взбесила: эка невидаль – казак полонянку-басурманку за себя взял!

Я не стал спрашивать, чего он хочет добиться судом – наш разговор закончил, показав глубокую обиду. Ушел не попрощавшись, не спрашивая разрешения, а он меня не задерживал. Просто встал и удалился твердым шагом после высказанной угрозы вытащить меня на казачий круг.

Одного никак не мог допетрить. Неужели в его светлую голову не закралась простая мысль: “как же мы без Петьки из задницы индийской выкарабкаемся?” Неужели он не понимает, что без моего Отряда шансы Войска просто дойти до Бомбея, не говоря уже о том, чтобы его захватить, стремительно скатятся к нулю? Что, если в отношении меня применят суровые меры, все может завершиться резней прямо здесь, в Калькутте? На всякий случай я приказал отрядным батальонам стянуться поближе к дворцу Бабы – якобы для обеспечения безопасности при транспортировке золота. Ну и еще одно впечатляющее мероприятие запланировал на завтра – прямо перед казачьим собранием. Просто так меня не засудят…

— Найдутся персоны, у кого вся утроба возликует от твоего падения, да ты не боись, в обиду не дадим, – неожиданно разлепил уста Дюжа, когда последний мешок был аккуратно упакован во вьюк и приторочен к верблюду. Общий вес груза составил почти 800 фунтов – больше трехсот шестидесяти кило. На короткой дистанции дромедар выдержит. В последнем караване таких “горбатых” у нас ровно десять. Под три тонны золота, драгоценных камней и серебра.

Я не стал ничего переспрашивать. Внимательно всмотрелся в полковника, новых слов не дождался и, непроизвольно дернув кадыком, произнес севшим голосом.

— Пошли со мной. Подарочек у меня припасен.

Дюжа хмыкнул и двинулся за мной во внутренние помещения дворца, в неприметную комнатку с окном, забранным частой решеткой, превращенной в тюремную камеру. Там сидел мистер Брэддок с перевязанным плечом. Его по моей просьбе ежедневно допрашивал Рерберг – не потому, что был отменным дознавателем, а потому, что из моего окружения был единственным, кто мог общаться с бывшим директором Дома писателей из-за языкового барьера. Впрочем, Антон Петрович не плошал, а Лохматый паук не сопротивлялся. Мы вторглись в его обитель, в его святое святых – в архив, – и узнали много интересного, когда повыгребли все бумажки из Букингем-хауса. Брэддок с пронзительной тоской делился с нами своими секретами, как от сердца отрывал, но слишком хотел жить, чтобы что-то скрывать. Полное разоблачение! Такое условие ему поставил, и он его принял. Не особо ломаясь, если честно.

— Подпоручик Рерберг ведет допрос начальника британской разведки Бенгальского президентства, – пояснил я Дюже, куда его привел.

Полковник возмущенно засопел – такая корова и ему бы пригодилась!

— Не пыхти, Михалыч! Главный прибыток от сего господина – это сведения о подкупленных наемниках-европейцах и раджах. Оно тебе надо в индийских делах копаться?

— Мне все надо!

— А мне нужнее! – отрубил я, намекая, что от своих планов отказываться не собираюсь. – Мы еще до кучи захватили счетные книги Уэлсли, его личную переписку. Много интересного узнали. Не только о том, сколько он тратил на своих 130 слуг – не хило, да? – но и о том, кому сколько было заплачено по графе “политические расходы”. Так что есть возможность проверить сведения мистера Джеймса.

— На глазах растешь, Петя, – удивился Дюжа. – Так чем порадуешь?

Я печально вздохнул.

— Скорее огорчу, – Дюжа актерски заломил бровь. – Дурную весть тебе сейчас выдам – казачок у нас засланный среди своих нашелся.

Полковник сразу все понял. Бровь вернулась на место, на лице резко обозначились морщины.

— Кто?

— Сотник Щетнев из полка Грекова, – понуро сообщил я.

— Когда? – отрывисто спросил Дюжа, сразу мне поверив.

— Еще не выяснял. Вот тебе Брэддок и переводчик – сам все вызнаешь.

Я кивнул Рербергу, подбадривая, и собрался уходить.

— Петя, – притормозил меня полковник. – Сход завтра, на Майдане. После полудня. Об одном прошу: глупостей не наделай. Не все так плохо, как ты можешь вообразить.

Глупостей? Нашли тут мальчика! У меня найдется чем впечатлить казацкую верхушку! Как бы вы сами, господа полковники, ошибочку не сотворили.

***

Утречко выдалось на загляденье. Жара еще только прощупывала Калькутту, прежде чем раздавить ее в своих объятьях в апреле, и сегодня решила передохнуть. Легкий ветерок ласкал лица собравшихся на Майдане, раздувал черное знамя с перекрещенными шашкой и кукри и надписью “С кем Бог, с тем и победа!” Отряд Черного флага, все его полки, были выстроены огромным квадратом для торжественного мероприятия – для принятия присяги пополнением и одним старым соединением, рохиллами Фейзуллы-хана.

— Нет у меня вам веры после последних событий, – заявил я без обиняков вождям афганцев накануне. – Без дисциплины Отряд пропадет! Да и зачем вам с нами дальше идти? Забирайте свою долю добычи, возвращайтесь в Рохилкханд, восстанавливайте княжество – будущий наваб Ауда, Вазир Али-хан, клятвенно мне пообещал отныне жить дружно с рохиллами, забыв все старые обиды. И вернуть вам захваченные земли. Союзником вашим станет! Мне нужно, чтобы Рохилкханд, Ауд и Бенарес стали надежным тылом Бенгалии.

Лица афганцев стали грустными.

— Мы воины, атаман-сахиб, не раджи, нет! С инглиси у нас джихад, – бил себя в грудь, звенящую от навешанных на нее цепочек, отважный, но падкий на золото Фейзулла-хан. – С тобой слава, да! С тобой победа, да! Требуй о нас, что хочешь – желаем с тобой быть до конца! Рохилкханд добро помнит. Рохилкханд твой навек! Это сказал я, Фейзулла-хан, и все наши вожди!

Честно признаться, это было неожиданно. Лидер гизарейцев-салангов, Азмуддин-ходжа, думал иначе. Ему хватило и славы, и богатств Калькутты, и его отряд скрылся в дождливых туманах севера. А рохиллы оказались другими, хоть такие же разбойники. Или посчитали, что мало нахапали? Теперь возмечтали о копях Голконды? Хрен их до конца разберешь.

— На Коране мне поклянетесь, что будете подчиняться моим приказам – безоговорочно. Никакой самодеятельности, никакого своеволия! Только так!

— Поклянемся, атаман-сахиб, да! Все-все сделаем, как ты скажешь!

Терять рохиллов не хотелось, и много их, считай, пять полноценных полков – конных и пеших. Полноценная бригада! Воины отважные, мы под них специальную тактику разработали с другими командирами. Решил им поверить, но от присяги не освободил. И вот теперь они, каждый по очереди, выходили в центр квадрата и, приложив руку к Корану, присягали Черному флагу и лично мне. И первым вышел Фейзулла-хан и другие вожди афганцев.

Сидевшая на подаренном мной белом коне принцесса Нур смотрела на Отряд, а Отряд во все глаза пялился на нее, гадая, что за красотка в красном заняла место по правую руку от Атамана. Она же не скрывала своего восхищения. Слышала, что у ее сердца, возлюбленного Черехова, не отряд, а настоящая армия. Теперь могла наблюдать ее воочию. Все стройные ряды закаленных воинов из тысяч и тысяч. Огромный табун лошадей под присмотром коневодов. Слоны, зембуреки с персами-лаучами. Даже своя артиллерия из захваченных английских пушек, которые обслуживали сманенные за большие деньги португальцы-наемники. Принцесса жадно смотрела, не отрывая глаз, не только на серьезных неулыбчивых рахиллов, но и на индусов генерала Радиши, половина которых давно распрощалась с шамширами и тальварами и обзавелась английскими ружьями, научившись худо-бедно из них стрелять. На храбрых гуркхов под руководством строгих урус-сардаров и их низкорослых помощников-джамадаров – уже великолепно державших строй, но лыбившихся от уха до уха, глядя с восторгом на меня, свое божество, разодетого как индийский наваб с жемчужным ожерельем на шее и груди и алмазным пером-сарпеч на белоснежной чалме (1).

Это Индия – надо соответствовать. И ковать свой образ, доступный массам и их восхищающий. В будущем этот нехитрый прием обзовут визуализацией, мифологизацией и архитипизацией имиджа политика для управления толпой избирателей. Так что социальные технологии будущего мне, будущему махарадже, в помощь…

Я заметил, что нет-нет, да скашивала принцесса глаза и на казацкую неполную сотню – пусть и малочисленную, но знаменитую на весь северный Индостан. Короля делает свита. О моей уже слагали легенды, расписывая в подробностях ее подвиги в Средней Азии, Афганистане и землях маратхов. О тех же Козине и Зачетове здесь говорили, не скрывая глубочайшего уважениях, как об отважнейших из отважных, моих ближниках и телохранителях. Даже интересно, какими достоинствами наградили сказатели страшнючего на рожу одноглазого Мусу? Про Кузьму понятно – у такого вождя, как я, не могло не быть своего пахлевана.

Но это еще не все! Наступил самый интересный момент – присягу начали приносить бывшие английские сипаи, раджпуты, “сыны царей” в высоких тюрбанах! Их красные мундиры ярким пятном выделились в общем строю, вызывая неподдельное изумление у непосвященных.

О, это была отличная оперативная комбинация, которую я провернул, нагло пользуясь своими знаниями социальной психологии. Запертые в казармах Форта-Уильям индийские солдаты уже были готовы сдаться после недельной осады, когда я появился и предложил переговоры. Потребовал, чтобы ко мне явились все “май балаам”, старейшины раджпутов, называвшиеся субахдарами. После недолгого колебания они согласились, вышли из своих блокгаузов – все в мундирах с золотыми галунами, с эполетами у старших, в белых коротких штанах, босые и в сандалиях. Их насчитывалось немало – в каждой роте было два помощника офицеров и десять унтер-офицеров. С опаской, недоверием в глазах, все время оглядывались на гуркхов, державших в руках кукри. Ждали резни, подобной той, что случилась с европейцами. Но их провели ко мне, в Арсенал.

В этом высоком двухсветном здании под острой крышей имелся широкий коридор, в который выходили двери из пороховых погребов. Вдоль стен стояли уже пустые стойки, избавленные от запасных ружей. Их роздали людям Радиши. Отличный английский порох после долгих препирательств с Карповым мы поделили. Осталось решить судьбу ящиков с готовыми патронами – на них положили глаз казацкие начальники, но я не уступал. Несколько вскрытых ящиков и открытых бочек стояли прямо посередине прохода. Рядом стояла переносная печка с горячим котелком. В нем что-то булькало. Сюда и подвели переговорщиков.

Раджпуты приняли суннитский ислам несколько веков назад. Не фанатики, сохранившие многие индуистские обычаи, они, тем не менее, не могли не прийти в ярость, когда я устроил для них небольшое шоу. Многие из них понимали арабский, поэтому разговор шел без переводчика.

Без прелюдий и восточных реверансов сразу приступил к демонстрации.

— Патроны, которыми вас снабжали инглиси, подвергались предварительно осаливанию. Муса, покажи!

Татарин пробормотал очищающую молитву. Вытащил из ящика готовый патрон. Показал его раджпутам. Поскреб ногтем бумажную обертку.

— Мой денщик, предъявил вам защитную оболочку бумажного патрона, без которой он может разбухнуть от влаги или ссохнутся. Чтобы этого не случилось, скрученный патрон погружают в специальную массу.

Муса с отвращением отложил в сторону готовый патрон. Сипаи удивленно переглянулись. Тахтаров скорчил страшное лицо, выхватил из другого ящика заготовку патрона и аккуратно, удерживая его за накрученную ниточку, погрузил в котелок. Подержав минуту, вынул, покачал, давая остыть, и все с тем же отвращением на лице бросил патрон обратно в ящик.

— Субахдары! – возвысил я голос. – Вас, вероятно, уверяли, что патроны подвергаются вощению. Но это ложь. Смесь для осаливания состоит на три четверти из свечного сала, получаемого из свиньи, и лишь на четверть из воска. Бочки перед вами – можете убедиться! Каждый раз скусывая патрон, вы совершали харам! Вот что дала вам служба инглиси! За их грязные деньги вы отдали свою душу! (2)

Раджпуты яростно взревели. Но поверили не все. Слишком немыслимым показался им обман. Чрезмерным! К такому откровению они не были готовы. Многие подходили, проверяли патрон, трогали.

— Вам трудно уверовать в справедливость моих слов, – продолжил давить я и потряс в воздухе документом, написанным Брэддоком под мою диктовку. – Вот подлинное письмо генерал-губернатора Ричарда Уэсли. Прочту вам, что он пишет: “Нельзя не пожалеть, что эта прекрасная страна населена таким беспокойным и мстительным поколением, каковы здешние раджпуты. Чтобы их держать в узде, все средства хороши”. Вам мало?!

Я сделал паузу и оглядел потрясенных воинов, отказывающихся принять правду.

— Вам напомнить, как полки сипаев лишились самостоятельности? Пять лет назад у вас, субахдаров, отняли надежду на карьеру. Роты отдали безусым юнцам-инглиси, а вас всех превратили в унтер-офицеров, хоть многие из вас командовали даже батальонами. Почему так сделали? Чтобы отстранить вас от внутренних полковых дел, чтобы скрыть обман с патронами!

Тут я, конечно, откровенно наврал. Реформу в туземных войсках провели из простого недоверия к лояльности сипаев, а также потому, что на них стали возлагать более серьезные надежды, чем как на вспомогательные войска (3). Сути это не меняло. Моя стрела попала в цель. Многие старшие из “май балаам” принялись шипеть, брызгать слюной и срывать с груди золотые галуны, а с плеч – эполеты.

Я не унимался.

— Вы считаете меня таким же фарангом, как ваши господа, не готовы верить мне на слово. Мой помощник, Муса Тахтаров – ваш единоверец. Этого мало? А слову принцессы Майсура, дочери падишаха Типу Султана, поверите? Нур Инайят Хан, покажись!

Мой голос пролетел над толпой. Из внутренней караулки при входе в арсенал, словно экзотическая птица, выплыла моя Лакшми – в красном, вышитым золотом наряде, называвшимся лехенга-чоли. Намного более закрытый, чем сари, его часто надевали на мусульманскую свадьбу. В представлении принцесса не нуждалась – успела примелькаться внутри Форта-Уильям за два года заточения. И все же ее явление вызвало вздох изумленного восторга, а мой призыв – смущение.

— Нур Инайат Хан! Моя невеста! Подтверждаешь ли ты мои слова?!

— Подтверждаю, мое сердце!

— В присутствии дочери славного падишаха, верного друга Индии и достойного врага англичан, защитника ислама, обещаю: или вы, сипаи, склоните передо мной голову, станете мне верными слугами, поклявшись на Коране, и продолжите заниматься тем, чему вас научили, в рядах Отряда Черного флага, или вы можете отдать себя в руки рус-казак, и тогда они будут решать вашу судьбу! У меня вас ждет почет, слава, деньги, и никто не заставит касаться грязной свиньи. Никто! Ваши командиры будут проверять патроны!

Короче, мое представление в клочья порвало и без того пошатнувшуюся лояльность сипаев и завершилось резней уцелевших британских офицеров в казармах. А также изъявлением мне полной покорности от остатков бывших туземных полков бенгальского президентства Ост-Индской компании. После их присяги я получу не только опытных солдат, но и – что существенно важнее – отличных инструкторов для вновь формируемых полков.

Конечно, я не был настолько наивен, чтобы слепо верить их клятве и предпринял кое-какие превентивные меры. В первую очередь, половину урус-сардаров перекинул от гуркхов на два новых сипайских полка, перетасованных, пересобранных из старых, ополовиненных при штурме Форта-Уильям. Будут у них русские полковники и капитаны, а командирские звенья ниже чином займут раджпуты-субахдары. Общее командование поручил Ступину, произведенному мной в генералы. Теперь у меня появится новая бригада из сипайско-гуркхских кампу и палтанов. И еще один уровень контроля через непальско-раджпутское боевое содружество. По-моему, статные, выше обычных индусов, бенгальские раджпуты побаивались малоросликов-гуркхов и сто раз подумают, стоит ли затевать бузу в бригаде. Кукри в брюхо – аргумент серьезный.

Беспокоило то, что не получалось рвать ротные родственные и общинные цепочки, на них, собственно, и была построена туземная пехота. Оставалось одно – присматривать в три глаза. Для этого подобрал особо человечка.

В одном из кампу Радиши служил Илхам Хабиб, раджпут, только не из Бенгалии, а из Алигарха. Он сам пришел ко мне и предложил свои услуги. Люто ненавидя англичан, он переносил часть своего гнева и на их пособников. Сперва я планировал использовать его для того, чтобы переманить на свою сторону раджпутские общины, из которых вербовали сипаев. Потом понял, что для столь масштабной задачи мне не хватит ни времени, ни ресурсов – пусть этим лучше Богум Самру занимается. Илхаму же я поручил жестко, неотрывно наблюдать и слушать за переходящими в Отряд сипаями, навербовав среди них столько информаторов и подслухов, сколько нужно. И теперь, когда раджпуты присягали, я искоса поглядывал на алигархца. Он рассматривал сипаев с индифферентным видом, будто они ему были вовсе не интересны. Но я-то видел: он уже активно включился в работу.

“Из него точно выйдет толк, или я не служил в контрразведке. А мне бы не мешало всерьез подумать об организации четкого управления и обеспечения всей армией. Вопрос давно назрел и перезрел. Штаб! Мне давно нужен штаб. Залог успеха успешной войны – связь и снабжение…”

Меня отвлек стук, раздавшийся неподалеку. В нескольких ста метрах от нашего импровизированного плаца большая группа мастеровых начала сбивать скамейки, устанавливать две палатки и аналой. Шла подготовка к казачьему Кругу, и мне только и оставалось, что набраться терпения и дождаться, когда решится моя судьба.

(1) Сарпеч (соргуч) – украшение султанов и принцев из драгоценных камней, напоминающее перо. В Индии обычно носилось на правой стороне чалмы.

(2) Как известно, история с осаливанием патронов для новой винтовки “Энфилд” спровоцировала страшное восстание сипаев в 1857 году. Честно признаемся: нам непонятно, почему этого не случилось раньше. Для “Браун Бесс”, которыми были вооружены сипаи, также полагались патроны, подвергнутые осаливанию.

(3) В 1796 г. реформа в туземных войсках передала все управление в руки европейцев, хотя до этого внутренняя кухня батальонов, караулы, адъютантские обязанности лежали на плечах май балаам. В итоге, “союз, связывавший Сипаев с офицерами и правительством, был разорван” (из очерка, подготовленного в 1845 г. русским Артиллерийским отделением Военно-учёного комитета).

Глава 6

Когда начался сбор казаков, Отряд Черного Флага не покинул Майдан. По моему указанию, оба генерала, Фейзулла-хан и полковники, освободив площадь, построили полки вдоль крепостной стены. Прямо под пушками Форта-Уильям. Съехавшиеся на круг донцы косили одним глазом сквозь поднятую ими пылевую завесу на столь двусмысленную демонстрацию силы союзниками.

— Что это? С чего туземцы тут парадируют? Другого места и времени для смотра не нашли? – спрашивали они друг друга и успокаивали себя мыслью, что артиллеристы Карпова заняли позиции на стенах, чтобы охранять казачий Круг.

Уж не знаю, как восприняли Платов и верхушка Войска мою эскападу, но отменять ничего не стали. Делегаты от казачьих сотен постепенно занимали скамейки, расставленные широким кругом. Не только офицеры, но и урядники, старые казаки и те, кто был отмечен наградами. Так издревле повелось – сотни выбирали достойных, кто будет представлять их на сходе. От Особой сотни, ожидаемо, выдвинули Козина и Зачетова, хоть последний и не был родом с Дона. Они, хмурые, озабоченные, посматривали на меня с тревогой – по Войску уже прошел слух, что меня собрались судить. Мое показное спокойствие их не обманывало.

Мы втроем пошли пешком к месту сбора – в папахах, невзирая на раскочегарившиеся солнце: они являлись важным элементом предстоящего действия. Вот почему я перед тем, как выдвигаться, быстро переоделся: повязал на рукав белую повязку с двуглавым орлом – знаком принадлежности к Особой сотне, – сменил чалму на казачью шапку, отделанную серебряным галуном, от которой уже успел отвыкнуть, и снял жемчужное ожерелье, передав все Мусе. Чего уж греха таить – не хотелось лишний раз гусей дразнить.

На подходе к скамейкам нас тормознул распорядитель Круга, дежурный Есаулец с нагайкой в руках:

— Тебе, сотник, туда, – он указал плетью на одну из палаток. – Пристав, проводи!

Помощники Есаульца, приставы, также с нагайками в руках, должны были следить за порядком на Круге. Ежели кто начнет буянить или в драку полезет, могли и вывести под всеобщий свист и хохот, попотчевав плетью. Выделенный мне сопровождающий, черный, как индус из Мадраса, в белой рубахе с крупными пятнами от пота, надувался от гордости, вышагивал гоголем, похлопывая плетью по голенищу сапога, а на меня поглядывал с неодобрением, даже со злостью, презрительно щуря глаза.

— Срам один – в походе Круг собирать для судилища! – он смачно сплюнул в пыль. – Попотчуют вас, станишники!

Нас? Кого-то еще собрались судить?

“Не о том думаешь, Петя, соберись!” – попытался успокоить я застучавшее быстрее сердце.

У палатки, которая поменьше, стояли часовые. Та, что побольше, предназначалась для Войсковой верхушки – из нее они выйдут к делегатам, оттуда же вынесут знамя и войсковые регалии, когда отец Варсонофий прочитает чин благословения открытия Круга. Козин меня просветил насчет деталей, догадавшись, что я по молодости лет мог и не участвовать ни в одном большом собрании, тем более в походе.

— Заходь! – приказал мне пристав. – Связывать тебя не приказывали, да смотри не балуй! Не погляжу, что ты сотник, в рыло дам так – из зубьев дым повалит.

Ожег его яростным взглядом, но барагозить не стал. Смолчал, хотя подмывало достойно ответить. Не в том положении. Откинул полу палатки и нырнул внутрь.

Проморгавшись после яркого солнца, обнаружил, что мне в компанию подкинули “гадкого утенка”. Сотник Щетнев собственной персоной. Морда в кровоподтеках, руки связаны, в глазах тоска и безнадега. Быстро же Дюжа управился! Суд казачий – скорый и суровый. Ничего хорошего Иуду не ждет. А меня?

Шлепая разбитыми губами, сквозь свежие прорехи в зубах, Щетнев попытался что-то прошипеть – из той бездны, в которую его ниспровергло предательство.

— Удавлю! – рыкнул я и уселся на утоптанную землю – сидушек нам не запасли.

Закрыл глаза и постарался выбросить из головы предстоящее. Стал думать о скорой свадьбе.

Восточный обряд под названием Никах немало соков из меня выпьет. Хорошо, что у меня есть урус-сардары, выбрал их на роль представителей жениха за неимением родителей и старших братьев. А у Нур есть выжившие братья и сестры, сидевшие в заложниках у Уэлсли, как и Нур. Мужчины уже встретились, провели сговор, определили размер Махра – подарка, который я должен передать невесте. Иначе говоря, сколько нужно заплатить мужчине, чтобы получить от жены бесплатный секс и продолжение рода. Самый настоящий контракт. В нашем случае это все условность, хотя ради соблюдения приличий Лакшми от меня съехала в дом Богум Самру, и с сегодняшнего дня мы уже не увидимся до официальной церемонии. Могли бы и плюнуть. Кто нам слово скажет?

— Родня твоей невесты, – позабавил меня Ступин, – боится тебя, атаман, как огня. Наверное, думают, что ты их сразу прирежешь, как свадебку сыграешь. Но пить горазды похлеще казаков. Может, оттого и пьют, что с жизнью прощаются?

Собственно, весь сговор, как я понял, и последующие встречи у мужчин превратятся в один затянувшийся пир, точку в котором не поставит даже свадебная церемония.

“Ничего, потерплю”.

Меня вдруг сдавила, как в объятьях, волна нежности и желания.

“Такие, как Лакшми, то есть натуры, не знающие преград, живущие мечтой и ради нее готовые на все, заслуживают самого лучшего – всего, что я способен дать, и даже больше. Удивительно: она влюбилась в меня, подслушивая доклады разведки. Она подарила мне свое тело, когда поняла, что я не миф, не выдуманный мираж, а тот, кто ее не подведет, кто сможет воплотить ее желания. Невероятная! Она – невероятная!”

— Именем Господа и Спаса нашего Иисуса Христа, – вернул меня на грешную землю зычный голос дежурного Есаульца. – Все ли казаки собрались на Круге?

Началось!

***

— Приветствие атаману!

Гул стих.

Через короткое время раздалось:

— Встать! Под Знамя смирно. Знамя внести!

Здесь, сидя в палатке, я мог лишь догадываться, что происходит. Как из другой палатки вышли атаман и полковники, как вынесли знамя и клейноды, как Платов испросил у войскового протоиерея благословения. Пришло время молитвы.

— Благословен Бог наш. Аминь. Трисвятое по Отче наш… – слышался в палатке знакомый голос отца Варсонофия. – Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови благое намерение рабов Твоих сих и дело их еже благополучно начати и без всякаго преткновения к славе Твоей совершити: делателем же благопоспеши и дела рук исправи, и в совершение силою Пресвятаго Твоего Духа спешно произвести сотвори, яко Ты еси Творец и Создатель всяческих, и Тебе славу возсылаем, со Безначальным Твоим Отцем, и с Пресвятым, Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

— Кройся! Садись, – распоряжался дежурный Есаулец.

В скором времени в палатку заглянули часовые и, схватив Щетнева за связанные руки, утащили на правеж.

Мне не было слышно, как зачитывали обвинение. Слишком часто раздавался взрыв негодующих голосов.

— Скаженный!

— Ишь трусится, как заяц!

— За зебры яво да в воду. В мешке с камушками!

Ого! Казаки требуют казни утоплением! Самое лютое наказание, а если с камнями, значит, вытаскивать из воды не будут – не похоронят по православному обычаю в земле! Что может быть позорнее?!

Похоже, угадал. Именно за эту казнь проголосовали казаки.

— Так ли записано, честная станица? – громко уточнил дежурный Есаулец, чтобы писарь мог четко оформить протокол.

— Любо! Любо! – откликнулся Круг.

Нетрудно представить, что будет дальше. Приставы поволокут Щетнева к Хугли. Раздобудут в крепости мешок и нужное количество булыжников. Засунут туда сотника-мерзавца да и выбросят в воду на закуску крокодилам.

Ох и круто! Мне надо начинать бояться? Вдруг и меня надумают порешить? И что тогда? Я протер взмокшее лицо папахой, на мгновение представив себе, как мне зачитывают приговор, а моя армия срывается в атаку, чтобы меня отбить. Гремят крепостные пушки, разлетаются тела моих преданных воинов, на казачий Круг накатывает многотысячная лавина, ощетинившаяся железом…

— Пристав, гукни Черехова! – прогремел погребальным набатом голос дежурного Есаульца.

Сердце куда-то провалилось.

— Шапку не надевай! Топай на выход! – сообщили мне заглянувшие в палатку часовые.

Я вышел на яркое солнце. И первое, что бросилось в глаза – белое знамя с точно таким двуглавым орлом, как на моей повязке, и с надписью “за веру и верность”. Эти такие знакомые слова-символы ударили в голову упреком, как чеканом, – именно в отходе от священных заповедей меня сейчас могут обвинить. В предательстве веры и верности Войску, Отечеству и царю.

Вздрогнул. Насчет веры – несправедливо, насчет верности – в самую точку, если глубоко капнуть. Никого не волнуют мои благие побуждения, мое стремление не предать казачество, а помочь народам Индии, которым многое было обещано тем же Платовым. Здесь Круг. Здесь свой микромир – фантастический под жарким солнцем Калькутты, окруженный домами с чужой архитектурой и непроходимыми джунглями, но вполне реальный, казачий, со своими заповедями и законами, со своим сложным взглядом на желания и поступки, диктуемым вечной службой – узкопрофессиональным, так сказать. Вот же они, донцы, молодые и старые, злые и смешливые, все загорелые до черноты, в белых рубахах и латаных чекменях, с крестами на шеях и медалями на груди или без оных. Стоят и сидят, плотным кольцом окружив знамя с почетным караулом и стол в самом центре – а за ним Платов и старшие полковники, а справа, чуть позади – войсковой протоиерей.

“В чем меня обвинят?” – стучал в голове, как дятел, один и тот же вопрос. Ловил глазами взгляды, лица, малейшие движения полковников и офицеров-казаков, пытаясь понять, чего ждать.

Разное видел. И многое мне не нравилось. И насупленное выражение Грекова, наверняка, винившего меня в разоблачении Щетнева, хотя должен был бы благодарить – ведь ясно же, кто его науськивал! И суровый взгляд отца Варсонофия, которому точно должны были сообщить о моих планах на женитьбу на мусульманке. И безразлично спокойное и будто сонное лицо Платова. И насмешливое – у Дюжи. И печальное – у Астахова. И злорадное – у нескольких полковников из молодых, или, наоборот, встревоженное, растерянное у сообразительных. И бескровное, застывшее, как у мертвого, – у Козина. А у других – ошарашенное, разъяренное, простодушно-испуганное… Я высмотрел Зачетова в толпе и сконцентрировался на нем, как поступают артисты на сцене, выбирая своего единственного зрителя, черпая в нем поддержку. Гребенский казак сидел ни жив ни мертв, сцепив руки, уронив их на колени, и старался не выдать обуревавших его эмоций. Держись, Гавриил! Прорвемся!

— Прилучилось у нас, односумы, неслыханное дело. Начертело одному сотнику в казаках, захотелось в Индиях задержаться, кубыть не мило ему наше опчество, – громко возвестил Платов. – Уволить аль наказать – вот что нам нужно решить в отношении сотника Петра Васильевича Черехова!

Круг замер, онемел в секунду, и лишь один хрипатый голос выразил всеобщее недоумение:

— Скажите какое зарочье!

Этот крик прорвал тишину, как сигнальный рожок. Казаки разразились кто чем – руганью, свистом, подбрасыванием шапок в воздух, истошными воплями, неподобающими серьезному собранию. Пристава забегали, заголосили, кого-то, вносящего сумятицу, под руки поволокли за пределы круга.

Отец Варсонофий встал, зло зыркнув на меня.

Казаки тут же замолчали. Так было принято на Круге.

— Батюшка, простите казаков, – сняв шапку, взмолился Есаулец.

Войсковой протоиерей, не сказав ни слова, сел, добившись тишины и порядка.

— Кому есть что сказать, выходи к столу! – выкрикнул Есаулец.

Выбежал самый нетерпеливый. Сбросил с головы шапку.

— Это что ж получается? Ежели каждый навостриться тикать, Войску хана? Это… А энтот… Воли много взял!

— Что предлагаешь? – рыкнул на него Платов.

Казак смешался. Затеребил в руках папаху.

— Пустой болтовни не потреплю! – вызверился атаман. – Есаулец!

— Кройся! – тут же напустился распорядитель на болтуна.

Казак суетно нахлобучил шапку набекрень и бочком усвистел к скамейкам.

— Сказать хочу! – встал один сотник.

Я его узнал: мы встретились у моста через Ганг, и именно он был тем, кто обрадовал меня известием, что атаман жив, что не все еще потеряно, что живо Войско.

— Ходи в Круг, Мерзляков! – отозвался Есаулец.

Казак вышел, скинул папаху.

— Такое скажу. Бывало, бегли казаки во время похода. Мы всегда их считали предателями. Тут другой случай. Сотник Черехов пришел к атаману и честно все обсказал. Почему, зачем… Любовь у него и планов громадье. Не враг он нам. Николи шкоды от него Войско не видало, одна польза! Кто Войско чрез Усть-Юрт провел? Петро! Кто ворота в Хиве захватил? Петро! Кто вперед всех ускакал и ковровую дорожку нам постелил по Афган-земле? Петро! Забыли, как зубы пересчитывали после побоища у Ганга? Кто тогда нас всех поднял?! – голос Мерзлякова набирал обороты. – Кто надежу подарил на победу?! Да что там говорить – кто вот ее, крепость, – сотник ткнул пальцем в Форт-Уильям, – у англичан отбил?! Опять же – он, Петро!

Складно вещал сотник. У меня закралась мысль, что его выступление было заранее запланировано. Хотел на это надеяться. Но не все оказалось так просто.

— А присяга?! – выкрикнул кто-то из станичников.

— Хошь высказаться, жди очереди и выходи в Круг, – рявкнул Есаулец.

— Присяга – да, это вопрос важный, – не растерялся сотник. – Но на то мы и собрались тут – чтобы решить, уволить или нет. Не наказать! Я все сказал!

Мерзляков надел папаху и пошел на свое место.

Тут же в Круг вышел степенным шагом пожилой казак-хорунжий с медалями и знаком отличия ордена св. Анны на груди. Обнажил седой чуб.

— Так скажу. Выйти из казаков – то законом нашим и обычаем допустимо. Злоумышления у Петра не вижу, зато видали мы не раз его действия в интересах казаков и веры. Правду гутарю, казаки?

— Любо! – отозвался Круг.

— Но молод он – вот в чем закавыка. Как же без согласия родителей? То не по заповедям наших предков!

Одобрительный гул прошел по рядам. Казаки зашептались, больше не переходя на крик.

— Я скажу, – вдруг встал Астахов и вышел из-за стола, снимая на ходу шапку. Он занял место выступавших до него, широко расставив ноги, всей своей плотной, крепкой фигурой напоминая гранитный утес. – Петр Черехов вступил в поход в моем полку. Его моим заботам и попечению поручил войсковой старшина Василь Черехов, мой древний знакомец и побратим. А коли так, считайте, что передал мне власть отеческую над своим чадом. И я, как бывший командир сотника и его попечитель, свое согласие даю. Хай выходит из войска, коль такая нужда.

Очередной гул прокатился по Кругу – не то одобрительный, не то возмущенный. Емельян Никитич обвел твердым взглядом всех собравшихся, не поленился и повернуться, чтобы все видели: он всех увидел – и согласных, и несогласных.

— Поясню за свое решение, чтобы ни у кого не закралась мысль, будто я от большой любви мальцу потакаю. Во-первых, Петр Василич, хоть и молод годами, но муж пресерьезный. Делами своими доказал. Во-вторых, ежели кто забыл, выпало мне всеми вами командовать, когда наш Атаман в гошпитале здоровье поправлял. Я сейчас не про ту помощь, кою увидел от молодого сотника в те трудные дни. Я про другое. Так уж вышло, что пришлось об общей пользе для Войска мне думать. Тяжелый венец – вы уж мне поверьте – решения принимать, планировать, заглядывать наперед. Тудой посмотрите!

Астахов ткнул рукой с зажатой в ней шапкой в направлении моего Отряда, все также выстроенного неподалеку от круга.

— Это что ж получается? Нам спужаться надоть? – выкрикнул кто-то, и тут же напряжение повисло над Кругом, словно натянулась струна и вот-вот порвется. Люди военные, казаки, по-своему оценили диспозицию, и то, о чем раньше шептались, как о возможном, вдруг взметнулось черным вороном и пронеслось над Майданом. Угроза!

Полковник сплюнул в пыль и в резких выражениях, не стесняясь, по-платовски, принялся втолковывать всем и каждому, что впереди тяжелый поход, что помощь союзников не просто нужна – не выжить без нее. И что вожжи этой помощи лишь в одних руках – у того самого Черехова, на которого лаетесь. И мелькнуло понимание в глазах донцов. Если раньше они как-то об этом не задумывались, то открывшаяся правда, вся трудность нашего положения вдруг предстала пред ними во всем объеме. Золотой дурман Калькутты затуманил было мозги, которые Астахов без всякого стеснения хорошенько так прочистил своим эмоциональным выступлением, как пушкарь банником свое орудие. И многие принялись чесать в затылках, сдвинув шапки на глаза. Настроение Круга явно сменилось на доброжелательное – было бы полной глупостью с его стороны не сообразить, что я в принципе – уже давно отрезанный ломоть, обиндусился, командуя толпищей аборигенов. И что вышиби меня из седла – и всем пропадай!

Астахов закончил и вернулся на свое место.

— Слова! – вознесся над примолкшим Кругом надтреснутый голос опозоренного полковника Грекова.

Его человека только что к лютой смерти приговорили, и он, бледный, убитый горем, решил внести свою лепту в обсуждение. Ничего хорошего от дядьки Нила ждать мне не стоило.

— Давай, полковник, выходи на круг, – согласился Есаулец. В иное время ловил бы лишь намек, чтобы полковнику угодить, но сейчас, на Круге, он старше начальника оказался и потому без стеснения командовал.

— Коли мы вот так, за здорово живешь, всех из казаков отпускать зачнем, что от Войска останется? – рубанул с плеча Греков. – Хошь уволиться из казаков, Петро, изволь отвечать. По старинному обычаю. Напоем и обдиранием!

— Любо! – взорвался Круг, и полетели вверх шапки.

Я растерянно оглянулся. Чего этот черт придумал?

— Ежели вы, казаки, согласны, то быть по сему! – вдруг отмер Платов, сидевший ранее как просватанная невеста.

— Как же, обдерешь его, золотого сотника! – закричали со скамеек.

— Надоть махан с него сбить! – захохотали соседи.

— Кудой лоханку поперли! Кончайте гайды бить. Сколь можно вам толдыкать: нужный он Войску, без него пропадем на обратной дороге, – закричали трезвомыслящие (1).

— Не боись, станичники! – закудахтал Греков, надрывая горло. – Обдирем как липку, доли его отныне в дуване нету. Пусть от зари до зари опчество поит из нахапанных! Из своей мошны!

— Любо! – вскипел Круг.

Мне начала приоткрываться смысл предложенного приговора “напоем и обдиранием” – сутки проставляться всему Войску за свой счет, не влезая в причитающиеся мне выплаты из общевойсковой добычи. Ее меня лишат, крутись как знаешь – слухи о моем богатстве, о личном дуване превратили меня в глазах казаков в золотого идола, которого не грех пощипать. То-то все так возбудились.

Злость и облегчение. Я вытер лицо от залившего его пота и постарался поразмыслить трезво. Искоса глянул на радостно скалившегося Грекова и вдруг понял, что вокруг меня сплошной театр. Постановка режиссеров, рядом с которыми Любимовы с Ефремовыми нервно курят за углом. Все-все просчитали, господа полковники с атаманом во главе. И как из положения сложного выскочить, юбочку не помяв. И как Кругу потрафить, злость на меня в нужное русло запустить да расплескать. И как отвадить желающих ко мне присоединиться. Сутки поить семь тысяч оставшихся в живых после нашего сложнейшего похода казаков?! Такое никто не потянет! Никто, кроме меня. Мне денег хватит. Сдюжу. Казаки пар повыпустят. И останусь я в памяти Войска как самый удалой, но дурной молодец…

— Согласен! – гаркнул я и хлопнул шапкой об землю.

— Любо! – откликнулся Круг.

Я снова поискал глазами Зачетова, своего зрителя, свою опору, и поежился. Казалось бы, все хорошо, уж он-то знает, что меня не свалить сим приговором. Но отчего Гавриил вовсе не рад? Почему шею тянет и губы кусает, будто ждет беды?

— Кто за то, чтоб уволить сотника Петра Черехова из казаков, приговорив его к напою и обдиранию? – гнал собрание Есаулец.

Казаки принялись бросать шапки вверх. Считать не пришлось. Единодушие.

— Черехов! – вознесся в индийское небо голос атамана Платова. – Шапку казачью оставь в пыли, куда бросил. Не твоя она отныне! Повязку Особой сотни на стол!

Немного обидно, но я сам этого хотел. Снял. Положил. Как робот. Отключив все эмоции. Идол. Я золотой идол. Таким меня видят. Пусть!

— Прилаживайся к иконе, Петр, да клянись, что не измыслишь зла на казаков и на веру православную.

Я поцеловал икону, протянутую мне отцом Варсонофием, хмурым, всем своим видом говорившим: “ я же предупреждал!”

— Сотник Черехов уволен из казачьего сословия! – крикнул атаман на весь Круг и отдал приказ. – Урядник Козин! Ходь сюдой.

Никита – странное дело – буквально потащился к центру Круга, повесив голову, будто его на расстрел позвали.

— Поздравляю чином хорунжего, старый воин! Принимай Особую сотню! К закату жду весь отряд в главной квартире, – отчеканил атаман.

Что?! Моя сотня?!

***

Сколько дорог вместе пройдено, сколько побратимов мы похоронили… Раньше мне казалось, что нет горше стакана водки с черным хлебом перед портретом с черной полосой. Оказалось, что живых терять навек, расставаться навек – так же больно. Ой как больно. Мучительно больно. Потому, что я их предал. Тех, кого называл своими.

Не мне одному было больно – всем. Всем нам, кто когда-то, сто лет назад, или, если не преувеличивать, то примерно с год, отправился в этот невообразимый поход. Кто в нем выжил вопреки всему – пулям, острой стали врагов, злому солнцу, ветру, пустыне, джунглям. Заразе, безводью, змеям, тиграм, отравленной еде. Отчаянию, страху, дурной голове.

Выжил! Рядом со мной. В Особой сотне.

Я был ее командиром, ее сердцем. И каждый, кто в ней служил, был одновременно и горд, имея такого командира, и уверен, что всегда приду на помощь. Или принесу удачу. Пуля мимо просвистит, сабля врага в сторону уйдет. Лихоманка минует. А все потому, что мы – особые. Благодаря атаману. То есть мне.

Я вбивал эту мысль, вколачивал ее как гвозди. И казаки поверили. Односумы. Мы были одной сумой, одним, крепко сжатым кулаком. А потом мы стали легендой. Мы – не просто Особая сотня, мы сами по себе особые. Не такие, как все. Мы круче, фартовее, богаче… Мы – сплоченнее.

Так я объяснял. И оказалось, что наврал.

Хотел двигаться дальше и думал, что у каждого будет выбор – со мной идти или с Войском. Не угадал. Выбор был только у урус-сардаров, и они решили остаться со мной, со своими гуркхами, к которым прикипели сердцем. А остальные... Сделал меня Платов, мокнул атаман меня мордой в грязь. Хочешь наособицу – получи обдирание. С чем пришел в Войско, с тем и уходи, а казаков не дам! Накося выкуси!

— Сбегу! Сбегу к атаману! – плакал Муса, удерживаемый побратимами. Из единственного глаза катилась слеза за слезой.

— Учитель! – скрипел Кузьма, как визжащие тормоза, удивительным образом подражая крику любых его сердцу верблюдов.

Его никто не пытался удерживать – это было бы смешно. Легче было бы остановить лавину, это знали все в отряде, но Зачетов все же повис у него на плечах и шептал в ухо успокаивающие слова.

Новый командир сотни, хорунжий Козин не скрывал своей растерянности. Он! Тот, кто в Измаиле скручивал в бараний рог янычар! Тот, кто на узкой улице Бухары вытащил всех из-под обстрела! Кто взял сотню в кулак в Кабуле, когда мне пришлось уехать к Ранджиту Сингху!

— Братцы, братцы, – повторял он, не зная, что успокоить людей, – перетерпим. Бог терпел и нам велел.

Весть о смене власти в сотне, о том, что я больше не командир, вызвала такую вспышку эмоций, такой фонтан страстей…

Я не знал, что сказать. Не знал, как успокоить побратимов. У самого глаза на мокром месте. Все время вспоминал, как прощались в кабульском караван-сарае – тогда была надежда, что встретимся вновь, воссоединимся. А сейчас? Что делать?! Не мог я сказать, хлопнув об землю несуществующей шапкой: “Да гори оно все огнем! Кто со мной – вставай за спиной!”.

Не мог!

Так было бы неправильно.

Переиграл меня Платов. Не во всем, но в этом переиграл.

— Ребята! – выдавил из себя. – Я же рядом останусь. Про “напой” слышали? Еще посидим за одним столом! Вместе! Сотней!

Какие же дурные слова! Кому они нужны?

— А за Никиту выпить? За его хорунжество?

Ох, лучше бы не говорил. И Козин покраснел как рак, и донцы с гребенцами на него волком посмотрели.

— Свадьба у меня скоро. Нешто за Нур…

“Петя, заткни хлебало!” – возопил внутренний голос.

Я растерянно посмотрел вокруг. Неподалеку стояли Дюжа с Астаховым и внимательно наблюдали.

“Спектакль себе нашли? – обозлился я. – Интересно вам, как по живому режут?”

— Хорунжий Козин! – срывающимся голосом выдавил из себя. – Принимай командование. Я в Красный дворец.

Рывком забросил себя в седло. Пятками со всей силы врезал по бокам доброму коню. Он обиды не стерпел, заржал, заплясал подо мною и сорвался в бег, унося меня прочь. Не слушая поводьев.

Если что мне и было нужно сейчас, так это бешеная скачка. Чтобы ветер в лицо. Чтобы не разбирая дороги. Так и мчался в сторону джунглей, а потом по тропинкам до ближайшего от Калькутты селения – утопающей в высоченных зарослях джута деревушки, состоящей из нескольких глиняных, на постаментах уступами домов под тростниковыми крышами.

Конь хрипел, но, чувствуя мое настроение, продолжал скачку, когда мне удалось его повернуть назад. Мы неслись теперь навстречу тревожному красному закату, перечеркнутому золотыми полосами облаков. Золото, кругом одно золото! Гори оно синим пламенем! Верные люди – вот главное золото…

Ближе к дому конь начал уставать, успокоился. Позволил ловко себя осадить у ворот. Слуги бросились принять стремя, помочь сойти с коня. Донцов на страже уже не было.

Я, повесив голову, вошел в дом. Поднялся на второй этаж, чтобы добраться до своих покоев. У дверей дежурил индус с копьем. Он радостно улыбнулся мне и распахнул дверь.

“Быстро Радиша сориентировался со сменой караула”, – подумал я, заходя в комнату.

Двое слуг тут же склонились в поклоне – они наводили порядок, когда я появился.

Махнул им рукой, чтобы исчезли, и в ту же секунду удар в спину бросил меня вперед.

(1) Приговор обдиранием – если казак не мог расплатиться, с него сдирали одежду и тем позорили; сбить махан – лишить жира, обезжирить; попереть лоханку – болтать глупости; гайды бить – болтаться без дела по улице, иносказательно – впустую трепаться.