Индийский поход. Хорунжий

Глава 1

Воздух над станицей Михайловской был сладким от запаха степного разнотравья, смешанного с дымком мангалов, безошибочно узнаваемым ароматом тутового самогона и пылью из-под копыт. Солнце, уже клонившееся к горизонту, заливало золотом клоунские папахи и нарядные бешметы собравшихся – горластых, широких в плечах, веселых. Да и чего уж там… Хмельных. Праздник Совместного круга Донского и Кубанского войска – большое дело. Приезжали отовсюду. С Ростова, Краснодара, Дона, с Кубани и Хопра. Даже из Калмыкии были казаки. Показать себя, на других поглядеть, вспомнить былое, выпить по-братски. Я сидел на лавке, чуть в сторонке от основной сутолоки, в тенечке от тополя, смотрел на пляски, слушал песни, и чувствовал себя... пустым.

Мне шестьдесят семь. Полковник в отставке. Прошел Югославию, потом была Чечня и Сирия, как дембельский аккорд. Были ранения, больнички, пыль дорог, запах пороха и крови. Видел лица врагов и лица своих, искаженные страхом, болью, решимостью. Видел смерть. Свою чуть не встретил пару раз. По ночам снятся стрекот вертолетов, взрывы снарядов… Правда, все меньше и меньше. За жизнь не стыдно. Честно служил. Честно жил. Только вот… сейчас стало скучно. Огня в душе нет. Жена, светлая ей память, уже три года как умерла. Рак легких. Дети разъехались, у каждого своя жизнь, свои заботы, свои уже взрослые дети, мои внуки. Звонят, конечно, заботятся. Но я им не нужен, как раньше. Как и мне не нужен этот праздник, где все напоминает о том, что у меня было, и чего уже нет. Осталась только оболочка старого солдата, который не знает, куда себя деть.

Рядом крякнул и плюхнулся Геннадий Ракитин, ровесник мой, тоже казак из донских, хоть и на Кубани осел. Тоже в отставке, понюхал пороху в свое время. Ворчливый, как большинство стариков.

Плеснул ему вина в пластиковый стаканчик из прихваченного из дома кувшина.

— Благодарствую! Гляди, Петр, гляди на этих орлов! – кивнул он на молодняк, что готовился к джигитовке. – Ишь, пыжатся! А рубка-то? Видал, как лозу секут? Три из пяти – мимо! Тьфу!

Я усмехнулся. Генка всегда был острым на язык.

— Ну, Геня, времена другие. Не наша это уже рубка. Кисть с детства нужно тренировать. А эти… Компьютеры у них, дроны, очки какой-то там реальности. Хрен разберешь. Шашкой теперь они только на парадах машут.

— То-то и оно! – возмутился Ракитин. – А как же традиции? Слава предков? Забыли!

— Какие традиции? Какая слава? Кубанки галуном обшили, да чтоб погуще! Медалей юбилейных понацепляли… Ряженые! Вона, стоят и пялятся, как дивчина шашки крутит, а сами…

Я показал на полянку, где под казацкую удалую мелодию, звучавшую из магнитофона, молодая девушка в черкеске лихо крутила две шашки, выписывая в воздухе сложные фигуры.

Гена помолчал, поскреб подбородок. Потом хитро прищурился.

— А давай-ка мы с тобой, Петр Васильевич, покажем им? Нам-то есть что показать.

Я поперхнулся вином.

— Ты с ума спятил, Геннадий? Мы? Да мы с тобой старые уже! Колени, спина… да и рука уже не та! Да и выпили уже. Опозоримся!

— Ничего, ничего! – отмахнулся он. – Рука помнит, Петр. А кони… попросим лошадок посмирнее. Ну, а? Давай, ради старых дней! Ради славы!

В глазах у него загорелся тот самый огонек, который я так давно не видел ни в чьих глазах, да и в своих тоже. Огонек авантюры, вызова, мальчишеского задора, который не вытравишь никакими годами и войнами. И мне вдруг стало… интересно. А почему бы и нет? Что я теряю? Скуку? Пустоту?

— Ладно, черт с тобой, старый ты хрен, — крякнул я, поднимаясь. – Только кобылу мне давай такую, чтобы еле ноги переставляла. Без фортелей.

Мы пошли к месту сбора. Организаторы, молодые ребята, сначала смотрели на нас с Генкой с недоверием – куда, мол, старцы лезут. Но Генка умел убеждать, да и мою фамилию тут знали. В конце концов, после долгих уговоров, нам выделили пару лошадей и шашки.

Генке достался конь с характером, рыжий, норовливый. Он тут же начал с ним "договариваться", что-то шепча ему на ухо и похлопывая по шее. Мне дали кобылку по имени Селеста. Трехлетка, смирная, гнедая. Глаза у нее были удивленные, будто она сама не понимала, что тут делает и что за старпер собирается на нее взгромоздиться.

Я накинул повод на руку, привычно ощутил вес шашки. Примерился, сделал пару махов. Рука, хоть и дрожала чуть от напряжения, вспомнила движение. Тяжесть клинка, свист в воздухе. Есть еще сила в руках. Кобылку не нужно было уговаривать. Она стояла спокойно, лишь прядала ушами.

Вот оно, поле. Шесты с лозой. Разгон метров пятьдесят. Я в седле чувствовал себя… странно. Не совсем комфортно. Будто тело не мое. Слишком легкое, слишком… молодое? Бред какой-то. Просто давно не сидел в седле.

Кивок организатора. Мой черед. Вдох. Выдох. Ноги чуть коснулись боков кобылки.

— Но! – тихо сказал я.

Она тронулась с места. Сначала неохотно, потом, почувствовав свободу, перешла на легкую рысь. Ветер ударил в лицо. Запах пыли и лошадиного пота. Сердце заколотилось в груди – то ли от нагрузки, то ли от предвкушения. Или страха?

Шесты приближались. Я поднял шашку, клинок блеснул на солнце. Целься!

Внезапно кобылка споткнулась. Неровность? Дыра в земле? Неважно. Она рухнула. Неуклюже, тяжело. Я полетел вместе с ней. Шашка вылетела из руки. Удар. Земля. Резкая, невыносимая боль. Темнота.

***

Кто-то толкал меня. Настойчиво так. "Хорунжий! Петро Васильевич! Проснись!"

Я застонал. Все тело ныло. Голова гудела. Попробовал открыть глаза. Темнота. Нет, не та, в которую я “окунулся” после полета с Селесты. Обычная ночная темнота. Над головой – звездное небо, низкое, яркое, такое, какого я не видел в городе уже лет сорок. Пахло дымом костра из быстро горящего хвороста, навозом, мокрой землей и чем-то незнакомым, терпким. Почему хорунжий? Я ведь есаул…

Рядом горел костер. Яркий, бросающий блики на лица сидящих вокруг. Лица… молодые. И пожилые. И одежда… Шаровары, бешметы, чекмени – все разного цвета и фасона. Заметил несколько бурок на земле.

Ко мне обернулся совсем еще пацан, лет семнадцати, не больше. Худой, с папахой на затылке.

— Петро Василич! Кулеш готов! Пожалуйте откушать!

Петро Василич? Это он мне? Я попытался приподняться. Тело не слушалось. Руки, ноги – чужие, слабые, ватные. Одежда… тоже казацкая, военная. Все не мое. Что за чертовщина?

— Давай, Петро Василич, подсаживайся, — другой, постарше, с усами а-ля “морж”, протянул мне руку. Я с трудом ухватился за нее, он рывком помог мне сесть.

Степь, ночной лагерь. Костер и казаки. Некоторые чинят упряжь, некоторые едят из котла. Молодой парень, который меня будил, уже сидит у костра, достает из голенища сапога… деревянную ложку? И другие тоже? И все это ни разу не Михайловская. Автомобилей нет, электрических столбов тоже. Да и домов не наблюдается.

Я опустил взгляд на свои сапоги. Высокие, кавалеристские, с фигурным вырезом вверху голенища – ни разу не ичиги, как на остальных, а так называемые “гусарские ботики”. Просунул руку в правый сапог. Есть! Тоже деревянная ложка.

Автоматически, сам не понимая зачем, я взял ложку и потянулся к котлу, стоявшему на углях. Пахло… кулешом. Не обманули. Пшенная каша на бульоне, с мясом и луком. Наваристо. Горячо. Но пустовато. Картошки не хватает.

Первая ложка обожгла язык, но я почти не почувствовал боли. Я ел. Не потому что голоден, а потому что так делали все вокруг, черпая из котла по кругу.

Ел и тайком оглядывался. Нет, это не праздник. Не ряженые, хоть и одеты кто во что горазд. Они настоящие. И разговаривают… как? Старинные слова проскальзывают, обороты речи непривычные. Кроме одежды на сложившуюся ситуацию намекало и оружие… У одного из сидящих рядом на земле за пояс был заткнут дульнозарядный кремневый пистолет. Шашки – тоже были другими, не те, что на празднике. Длинные, чуть изогнутые, с простыми, потертыми от частого употребления рукоятями.

Шок волной накатил на меня. Это не сон. Это… прошлое? Как? Почему? Удар головой о землю? Галлюцинации? Или я… Тайком потрогал лицо. Густые брови, усы жиденькие. Нет, это точно не я старый.

Обрывки разговоров долетали до меня.

— … яицкие всё Пугачева сваво забыть не могуть. Гутарил вчерась с одним в Калмыковской крепостице. Я ему про Емельку, а он мне в ответ: “для тебя Пугачёв самозванец, а для меня он был великий Государь Пётр Фёдорович. Я его мальцом видел, как тебя”.

— Скорее бы караван этот оренбургский подошел. Без верблюдов через степь на бухарской стороне – худо будет.

— А мне батя отписал, что в станице все спокойно. Коровы телятся, скоро посевная…

— А я слыхал, что наш 4-й Донской хотят на два полка разделить. Да качалинские старшины воспрепятствовали…

Живой современник Пугачева? Станица Качалинская и 4-й Донской полк? Караван из Оренбурга? Бухарская степь?

В голове закрутились шестеренки. Донское войско… Степь… Оренбург… Караван… Калмыковская крепость, яицкие казаки…

Выходит, мы где-то в уральских степях, недалеко от города Чапаев…

Индийский поход донцов!

Вспышкой в памяти встали строчки из учебников, статьи в журналах, которые читал в молодости, интересуясь историей казачества. Секретный поход Павла I на Индию, чтобы ударить по английским владениям в Азии. Двадцать две тысячи казаков под командованием генералов Орлова и Платова. Полная секретность. Официально – шли на Бухарское ханство.

Бухарская сторона! Вот о чем они говорят! Они не знают! Они думают, что идут на Хиву и Бухару освобождать русских рабов, как им объявили! А на самом деле…

И я знаю, чем это закончится. Совсем скоро Павел I будет убит. Или может его уже ударили табакеркой. Дворцовый переворот. На престол взойдет Александр I. И первым же его указом, одним из первых, будет приказ остановить поход и вернуть казаков домой. Зачем нам портить отношения с англичанами? Которые к тому же и сильно поучаствовали в перевороте. Александр им будет еще долго благодарен.

Так, стоп! Почему отряд, в котором я оказался, забрался так далеко? Какая Калмыковская крепостица? Вроде, от Волги полки недалеко ушли, только первый эшелон Платова в степи нырнул… То есть получается, я сейчас в его авангарде, который ждет караван верблюдов из Оренбурга?

Доел кулеш, на автомате облизал ложку, сунул ее обратно в сапог. И тут меня подозвал к себе пожилой, седоусый казак, сидевший чуть поодаль, у другого, меньшего костра. На нем была форменная серо-рыжая шинель без погон, но с аксельбантом – выходит, старший начальник. Полковник? Его лицо, жесткое, обветренное, казалось знакомым, но я не мог вспомнить, где видел его раньше. Может быть на картинах в будущем?

— Хорунжий! Подойди-ка сюда!

Значит, это я. Петр Василич – хорунжий. Младший офицер. Ну, хоть не рядовой.

Я поднялся. Ноги слушались чуть лучше, но все еще были ватными.

Полковник прищурился, глядя на меня в отсвете костра.

— Ты чего, Петро Василич, прихворнул что ли? Бледный как полотно. Голова кружится?

— Никак нет, — голос прозвучал чужим, молодым, но вроде твердым. – Просто… прилег отдохнуть. Приснилась чепуха какая-то.

— Отдыхать еще успеешь, — отрезал он. – Посты ночью обойти надо. Пароль “Святой Николай угодник”. Отзыв “Господи спаси”. Казачки расслабились, ждут караван этот проклятый. А степь – она хитрая, да и лихие люди могут объявиться. Гляди в оба. Особо на южной и восточной стороне.

Он посмотрел на меня испытующе.

— Слушаюсь. Все будет исполнено.

— Вот и ладно, — кивнул полковник. – Ступай.

Я отошел. Вернулся к костру, где уже спали казаки, свернувшись калачиками под чекменями. Что делать? Я в ловушке. В чужом теле, в чужом времени, среди людей, которые идут на бессмысленную войну. И знаю, что ее не будет. Или будет? Если я что-то изменю? Если что-то скажу?

Нет. Сказать я не могу. Меня тут же сочтут сумасшедшим. А то и шпионом, в такое-то время. Да и как я объясню, откуда мне известно про переворот и смерть императора? Что же делать? Плыть по течению? Возвращаться со всем войском на Дон? А там что? Родственники, которые мигом раскусят. Дезертировать? Меня аж передернуло от одной этой мысли.

Нужно осмотреться. Понять, кто я здесь.

Осторожно, стараясь не разбудить никого, я сел у еле тлеющего костра. Достал седельные сумки. Мыло, опасная бритва, запасное белье, пистолет тульского завода. Порох, пули… Шашка обычная, в черных ножнах. Нашел я еще точилку и письмо уголком, написанные трудно читаемыми каракулями.

При свете угольков с трудом удалось разобрать почерк с завитушками и ятями. Писано было мужской рукой. Писарь станичный?

«Здравствуй, сынок мой, Петро! Шлем тебе нижайший поклон с матерью твоей Агриппиной Ильинишной и родительское благословение. Помогай тебе Всеблагой! Пишет тебе батя твой из станицы нашей, Качалинской. Дошла до нас весть, что поход тяжелый вам выпал, еле Волгу одолели. Держись, сынок! Снега стают, дальше легше у вас пойдет. Коня заводного береги, и все домашнее, что на нем.

Ты у меня казак видный, роду знатного. Не посрами честь нашу. Мать твоя, Агриппина, все молится за тебя, свечки ставит. Сестра Параша, как сговорено, замуж выйдет по весне за Тимофея Семенова, того, что из Нижне-Чирской, помнишь? Останемся одни одинешеньки. Слава Богу, все у нас спокойно. Ждем тебя с победой, сынок. Царску службу сполняй справно, старших офицеров слухай, как меня. Войсковой старшина Василь Черехов».

Василь – отец, Агриппина – мать. Параша – сестра. Вот она, моя новая биография. Молодой хорунжий Петр Черехов, из Качалинской, сын Василия Петровича. Семья ждет. Он идет на войну, гордится, старается не посрамить честь. Но прославить фамилию не получится. Совсем скоро придется бултыхать по грязи обратно. Искать переправы на другой берег. Лед-то – сошел!

Я сжал письмо в руке. Чужая жизнь. Чужая семья. Чужое тело. А моя жизнь, моя семья, мои внуки… Там, в моем времени. Это все было? Или это сон там?

Аккуратно убрав письмо в сумку, я потер виски. Вроде помогло. Голова шла кругом, но задание полковника я не забыл. Обошел первый раз посты вокруг лагеря. Никто не спал, все бдили. Особо ни с кем не говорил, сразу уходил к следующему караулу. А то спросят что-то, чего я не знаю, а должен – и все, подозрения начнутся. Больше прислушивался к телу. Молодое, резкое, давно так себя не ощущал. Будто можешь на месте сальто сделать. Хоть вперед, хоть назад.

На последнем карауле сторожевой казак доложил:

— Господин хорунжий! Отблески костра видел в той стороне, – он махнул рукой на восемь часов, где, если хорошо приглядеться, на стыке темного неба и земли вспыхивали едва заметные искры.

— Далеко?

— Кто ж его во степу разберет? Но точно не караван. Его ждем с противуположного конца.

— Поглядывай! Степняки, наверняка.

— Слушаюсь!

Последний обход совершил под утро. Степь за ночь окончательно остыла, прохлада стала пробирать до костей.

Сразу двинул к караулу, где попался бдительный часовой.

— Ну что там? Тишина?

— Кажись, выстрелы слыхать.

Я прислушался. Точно! Стреляют вразнобой.

— Я к полковнику, доложить!

Быстро добежал до нужного костра. Отчитался.

— Ты вот что, Петро, возьми два десятка казаков и пошукай, что там стряслось.

Эээ… Где мне казаков брать?

Полковник раскусил мою растерянность.

— Сотник! Нестреляев! Хорунжему малый деташемент составь (1). Пулей!

Завертелось. Посыпались команды. Не прошло и пяти минут, как мне подвели оседланного коня. Горячего жеребца. Отдохнул за ночь, готов скакать. И отряд построился, каждый уже верхом. Пики вверх торчат, глядят молодцами. Дисциплина!

Тронулись.

Чем ближе к месту, откуда доносилась стрельба, тем она все реже и реже. Кого-то явно добивали. Приказал ускориться, сменить походную легкую рысь на галоп. Сперва на горизонте заметили какую-то рябь. Приблизившись, разглядели мельтешивших на безбрежной равнине без единой балки, холма или кустов всадников, числом не меньше полусотни. Это были степняки. И они кружили вокруг чьей-то стоянки – вопили, размахивали кривыми саблями, время от времени стреляя из длинных ружей прямо с седла. Обороняющиеся отвечали редкими выстрелами, порой сбивавшими с лошади очередного неудачника. Нападавшие отвечали громкими криками.

На наших глазам смерть или ранение одного из них отключила инстинкт самосохранения у степняков. Они бросились со всех сторон на свою жертву.

Сейчас добьют. А вдруг наши? Нападем-ка мы с тыла, пока нас не заметили.

— В пики!

Казаки перестроились в плотный ряд, выставили длинные пики перед собой и начали вслед за мной набирать скорость. Молча. Без свиста и понукания лошадей. Послушные тренированные кони перешли на резвый галоп.

Ветер засвистел в лицо, рука привычно потянула из ножен шашку. Пистолет из седельной кобуры не доставал – черт его знает, как им пользоваться.

Проворонили нас степняки, увлеклись добиванием жертвы. Подставили нам спины в грязный халатах, за что и поплатились. Я, будто всю жизнь только этим и занимался, полоснул одного по нечесанной башке, другому ткнул в подмышку, когда он замахнулся. Скакавшие рядом казаки не зевали – враги валились снопами, вылетали из седел, сбитые точным ударом. Некоторые своей смертью отнимали у моих братьев пики, и тогда донцы хватались за пистолеты и шашки.

Точно враги! Ошибки нет!

На земле я увидел окровавленные тела в мундирах. В этой степи в военной форме можно встретить только русского.

Осадил коня, завертел головой в поисках живых. Казаки погнались за противником, разделывая банду под орех. Степняки уносились прочь, не помышляя о сопротивлении и позабыв, как маму звали. Под три десятка тел оставили в молодой траве. И еще неполный десяток принадлежал русским. Зеленые форменные кафтаны, пудренные парики, двууголки, карабины – видимо, драгуны. Все мертвые – кто зарублен, кто застрелен.

Слез с коня и двинулся на поиски живых.

— Корнет! – раздался слабый не то возглас, не то стон (2).

Я завертел головой, пытаясь понять, кому среди зеленых мундиров принадлежал этот голос. Чтобы добраться до его владельца, пришлось осторожно сдвинуть два тела.

Не жилец! Это я определил сразу, как только увидел рану лежавшего без движения на холодной земле человека. Зеленый мундир распахнут, на груди кожаная сумка, верхний угол которой пробит пулей из карамультука кочевника. Сделанное на коленке, с фитильным замком, такое ружье оставляло в теле страшную дыру. Если в районе легкого, шансов выжить в полевых условиях никаких.

— Вы драгун, офицер? – спросил я, наклоняясь к самому лицу несчастного мужчины.

Он захрипел, вытолкнул с трудом слова:

— Вас ввел в заблуждение мой мундир. Я императорский фельдъегерь… Приказ… Везу походному атаману Орлову важное письмо…

— Как же вас занесло так далеко к югу?

— Думал вы уже у Калмыковской… От Царицына по степи на восток… Искал…

Он говорил все хуже и хуже. Тонкая струйка крови потекла из края рта.

— Доставить… Сумка на груди… Атама…

Глаза его закатились. Через несколько мгновений он уже не дышал. За неимением зеркальца, поднес плашмя шашку к самому его рту. Дыхания не было.

Я подцепил лезвием ремень сумки. Он натянулся, но остро заточенная шашка легко справилась с яловой кожей. Сумка у меня в руках. Оттер ее от крови о землю, раскрыл.

Внутри плотный пакет, залитый кровью. Бумага слегка размягчилась, большая сургучная печать с выдавленным на ней двуглавым орлом с опущенными крыльями отклеилась. Чтобы спасти важный документ, вскрыл конверт и вытащил из него плотный свернутый дважды лист бумаги. Развернул. Глаза впились в текст, выхватывая отдельные фразы:

“Судьбам Вышнего угодно было поразить Россию роковым ударом… ЕИВ Павел I скоропостижно скончался… восшествие на престол нового императора, реченого Александром Первым… достигнем вознести Россию на верх славы… привести к присяге… Поход срочно прекратить… одарить казаков родительскими домами… хранить все в строжайшей тайне…”.

Я в полном обалдении смотрел на лист бумаги, дрожащий в моей руке. “Судьбам Вышнего угодно было” не поразить Россию роковым ударом – ничего божественного в ударе золотой табакеркой в висок Павла I я не усматривал. Этим судьбам было угодно вложить мне в руки судьбу индийского похода – безбожной авантюры или, в случае успеха, достижения, способного перевернуть ход мировой истории!

Оглянулся, как вор, чтобы убедиться, что свидетели отсутствуют. Кругом только мертвые. Вдали рассмотрел возвращавшихся казаков, гнавших небольшой табун захваченных лошадей. Моя рука, будто сама по себе, словно подчиняясь неведомой воле – то ли древней, казачьей, то ли моей, из двадцать первого века – не дрогнув, отправила письмо за ворот нательной рубахи.

Я быстро разрыл шашкой ямку в земле. Бросил туда сумку и прикопал.

(1) Деташемент – временное войсковое соединение, отряд.

(2) По указу Павла I от 22 сентября 1798 г. казачьи чины приравняли к армейским: войсковых старшин – к майорам, есаулов – к ротмистрам и капитанам, сотников – к поручикам, хорунжих – к корнетам, урядников – к унтер-офицерам. Промежуточный чин между сотником и хорунжим – квартирмистер; выборная должность, были старшие (полковые) и младшие (в сотнях). Помимо хозяйственной деятельности на них была возложена обязанность заниматься разведкой.

Глава 2

Для казака война не смертоубийство, а в первую голову доходный промысел. Потому я был совсем не удивлен, когда возвратившиеся назад после преследования станичники не хвалились геройством и удачной погоней, а горевали:

— Эх, сходили за зипунами, а воротились с драными халатами, – жаловались мне по очереди.

А глаза у всех такие честные-честные, особенно у одного, который, к моему удивлению, был вылитым татарином, хоть и носил синий чекмень. Будто я не видел, что привели с собой немало коней, и на них было что понавешено. И в карманах, поди, кое-что можно сыскать. Да и вокруг добра немало валялось.

Что делать с казенными лошадьми, оружием и формой? Откуда ж мне знать?

— Уважение к мертвым проявите! Девять русских служилых людей головы сложили. Проводим по-людски.

— Как ни проводить? Конечно, проводим по-походному. Отпеть некому, так хоть сами молитву прочтем, – потупили глаза казаки, избавляясь от боевого азарта.

— Кто на них наскочил, как себе меркуете?

— Да кто его в степи разберет? Азиатцы, все они на одно лицо. Может, калмыки балуют, или киргизы из Младшего Жуза, хотя они вроде нашу руку держат, а то и вовсе туркмены аль хивинцы могли так глубоко забраться. Отощали после зимы, – посыпались разные предположения.

— Ладно! Кто бы они ни были, все одно уже трупы. Добычу – на общий кош, – сказал всем, сурово сдвинув брови. – Драгунов раздевайте до исподнего и хороните, лошадей их и все армейское сдадим полковнику.

Казаки заворчали, но подчинились. Кто-то громко крякнул: “эх, пропали сапожки, бедны мои ножки”. Видать, положил глаз на драгунские сапоги.

— Вашбродь, – подкатил ко мне с предложением тот самый щуплый кривоногий татарин, на которого я обратил внимание. – А давайте на лучшего казенного коня сбрую от киргизов навесим и себе заберем.

Многие, расслышав, начали подначивать:

— Ты, Муса, как привык лошадей у немирных воровать, все не успокоишься.

— Шалишь, брат, клеймо не скроешь.

— Где это видано, чтоб у азиатцев рысак задоньской породы объявился? Как глаза не жмурь, все одно видать!

— А ну отставить разговорчики! – прикрикнул я, заставив всех подобраться. – Нам тут зимовать не с руки, полковник нас ждать не будет. Быстро за работу!

Казаки тут же прекратили зубоскальство и принялись за дело. Офицер сказал – надо исполнять. Бросили на землю несколько драгунских шинелей и начали на них грудой сваливать все, что находили. Отдельно аккуратно складывали казенное добро.

— Эй, как там тебя… Муса! Подойди, – окликнул я татарина.

Тот подошел, настороженный, насупленный. Разноса что ли ждал?

— Тебя как величать? Фамилия есть?

— Тахтаров я, Муса, – удивившись, ответил он.

— Видишь офицера? – показал я глазами на фельдъегеря. – Похоронить надо с честью. В форме. И хоть холмик небольшой сложить из камней, крест сладить. Возьми себе кого-нибудь в помощь.

Момент истины. Распознают казаки мою уловку или нет, поймут ли что я офицером обозвал посланца государя?

Муса не распознал. И бровью не повел, со всех ног побежал исполнять мое приказание. Привел молодого казака – кажется, того самого, кто вчера звал меня кулеша отведать – и принялся разрывать землю, используя дрянные клинки, подобранные после степняков.

Я присел рядом на валун, окинул командирским взглядом, все ли при деле, и ушел в свои мысли.

Скрыв курьерскую сумку и письмо – я, считай, уже повернул историю в другое русло. Пока нарочных хватятся в Питере, да пошлют новых, да те заново доскачут сюда… Это месяца два пройдет. А то и поболее. За это время армия уйдет далеко на юг, в степи. Пойди ее найди – тут все мигом зарастает травой. Особенно по весне. Выходит, что минимум – бухарский поход состоится. Ну а максимум… То, как двадцать тысяч человек могут перейти через памирские перевалы, мне представлялось с трудом. Ну да только взятие Бухары и Хивы уже будет огромным делом. Сколько вреда причинили кочевники под рукой этих государств нашей стране… Не передать.

Отдавать письмо или не отдавать? Я никак не мог найти правильного ответа и уже корил себя за то, что возомнил себя чуть ли не творцом мировой истории. А бумага за пазухой словна жгла грудь, не давала покоя… В голове бился самый важный вопрос русской литературы: “тварь я дрожащая или право имею?”. Если я попал в прошлое со всем послезнанием… То наверное, не просто так? Значит, я Игрок. Могу менять эту реальность в нужную сторону. Или не могу?

— Готово, Вашбродь! – вернул меня в степь голос Мусы.

Я тряхнул головой, освобождаясь от рефлексий, оценил работу, проделанную казаками. Могила для фельдъегеря была отрыта отдельно, он уложен в яму, руки скрещены на груди.

— Зови всех!

Пока татарин выкликал казаков, стоял у открытой могилы и мысленно просил прощения у служивого. Он исполнил свой долг до конца, можно сказать, подвиг совершил, добравшись так быстро до войска по весенней распутице, рискуя жизнью, переправляясь через вскрывшуюся ото льда Волгу, а я, как возомнил себя “Игроком”, вот возьму и не исполню его последнюю просьбу. Грех.

— Господин хорунжий! – обратился ко мне самый старый из казаков, из ветеранов, седой уже, с серебряной медалью «За отменную храбрость при взятии Измаила».

Такого бывалого воина нелишне и послушать.

— Есть что предложить, старинушка?

Казак одобрительно крякнул от уважительного вопроса.

— Урядник Никита Козин, из сотни Багаевской станицы, – представился он по всей форме. – Не стоит, вашбродь, над могилой ни холма земляного возводить, ни камней набрасывать, ни креста ставить. Разроют татары, осквернят.

Я хлопнул себя по лбу, вспомнив старый обычай Кавказской войны, вычитанный у Лермонтова.

— Точно! Не сообразил. Землю ровно утрамбуем и костер над могилой разведем. Всю басурманскую дрянь в нем сожжем. Скроем могилу. Трава в рост пойдет, зарастет земля. Будет лежать наш офицер спокойно, не потревожен.

Казаки одобрительно загудели, удивляясь, что хорунжий молод, но соображает.

Так и поступили с офицерской могилой. А над общей, солдатской, навалили трупов врагов, раздетых догола. Только прежде чем зажечь костер, прочли отходную молитву, а потом, по моему приказу, дали холостой залп. Я не знал, есть такой похоронный обычай у казаков или нет, мне было все равно: только там, по-моему, мнению, следовало провожать в последний путь погибших солдат. И судя по одобрительным понимающим взглядам, не ошибся.

— Вашбродь, – снова обратился ко мне бывалый урядник, протягивая не то саблю, не то шашку – гарды нет, но прилично изогнутый клинок миллиметров 850 имел мощную елмань . – Дуван собрали, нашли для вас бухарской работы меч. Доброе оружие. Не сочтите за хабар, от сердца предлагаем и по обычаю (1).

Я принял клинок, взвесил в руке. Необычное оружие. Со смещенным к острию центром тяжести. Не шашка, а настоящая секира в умелых руках. Но требующая долгих тренировок. Конечно, с коня такой рубить, особенно с оттягом, одно удовольствие.

Руки сами собой пробудились, потребовали ее испытать. Отступил от Козина на несколько шагов, перекинул из ладони в ладонь простую рукоять с небольшим клювом, привыкая к балансу, сделал пару восьмерок-колоброд в разных плоскостях. Мышечная память проснулась, похоже Петр Черехов был мастером фланкировки – несмотря на непривычный центр тяжести, крутки выходили у меня без особых проблем.

Казаки заулюкали, засвистели.

Я, вздохнув, протянул шашку обратно уряднику.

— В общий кош. Попробую весь дуван гамузом продать в полковую казну, деньгу поделим в равных долях. Если, конечно, лошадей не хотите на завод себе оставить.

Похоже, мне удалось заработать еще несколько плюсов у казаков. Татарин Муса аж громко крикнул, хлопнув себя по ляжкам от переизбытка восхищения:

— Как бы нам нажить такого командира!

— Оставляйте себе “бухарца”, господин хорунжий! Всем опчеством просим, – подвел итог ветеран-урядник и протянул мне обтрепанные ножны.

***

Мы возвращались обратно, а письмо все также не давало мне покоя. Я знал с абсолютной, леденящей душу уверенностью, что оказался на исторической развилке. Пакет, который может изменить все не только для двадцати тысячной армии Орлова, но и для всей страны, лежит у меня за пазухой. И одна мысль мучила меня. А точно ли я Игрок и могу менять реальность? Проверить это очень легко – просто улучить момент и бросить письмо в огонь.

И что из этого выйдет?

Я оглянулся на покачивающихся в седлах казаков и не мог не подумать: вот скрою письмо, и пропадет Дон! Столько будущих отцов собралось в этот подход – они не оставят после себя наследников (2). Как много ниточек оборвется, сколько узелков не завяжется! Стольких героев будущей войны с Наполеоном лишится Россия – и тех, чьи портреты висят в знаменитой галереи Зимнего Дворца, и тех, безымянных, без которых не вышло бы ни платовского рейда на Бородино, ни преследования до Березины Великой Армии, ни многих славных викторий европейского похода, ни купания коней в Сене. Ради чего? Чтобы отучить англичанку гадить по всему миру?

Почему собственно лишится? Если дойти до Бухары и на этом поставить точку, ничего принципиально не изменится, кроме существенного облегчения положения на наших степных границах. Вскрыть хивинско-бухарский гнойник – это дорогого стоит… Может даже побольше, чем вечный кавказский.

— Вашбродь!

Опять Муса. Крутится рядом на лошади, после того как я сунул ему свой пистолет и попросил зарядить, чтобы поучаствовать в похоронном залпе. Он моему приказу не удивился, все исполнил четко. А я пригляделся к процедуре. Теперь и сам могу зарядить.

— Что хотел?

— Возьмите меня к себе денщиком! У вас же своего нет?

Вот – удивил! А как же “каждый казак сам себе атаман”? Идти по своей воле, а не по приказу в услужение к офицеру, заниматься организацией его быта, зависеть от моего настроения?

Я внимательно на него посмотрел. Откуда взялся татарин среди казаков?

— Ты в Аллаха веришь?

— А как же! Пять раз в день намаз совершаю, если по службе получается.

Мусульманин среди православных, да не просто греческого вероисповедания, но старообрядческого?

— Из Татарской станицы я, из-под Черкасска. 11 станиц стоят на острове, и одна из них наша (3), – догадался Муса о подоплеке моего вопроса. Сообразительный и продувной казачина, к такому не грех и присмотреться.

Татары-казаки – звучит для непосвященного как оксюморон, но на самом деле, как я знал, много тюркоязычных воинов было включено в списочный состав Донского войска. Нагайбаки, мишари, черкесы, крымцы-перебежчики, тумы-полукровки… Да взять лишь старые казачьи фамилии! Половина, считай, имеет тюркские корни. Но, видимо, не все гладко по службе у Тахтарова. Третируют однополчане, оттого и просится ко мне?

— В сотне обижают?

Муса отвел глаза – выходит, догадка моя верна.

— Хорошего командира еще поискать! – дипломатично ответил татарин, хитро щуря раскосые глаза.

— Подумаю, – уклончиво ответил я, хотя тут же нашел несколько доводов в пользу положительного решения. С помощью Тахтарова многие вопросы моего вживания в незнакомую среду могут быть решены так, что не спалюсь. Да и бытовые проблемы с денщиком всяко легче преодолеть. И незнакомый мне огнестрел поможет быстрее освоить. Да много чего есть, в чем пригодилась бы мне его подсказка, совет. А то, что он пария среди казаков, так то лишь плюс…

— Кликни мне урядника Козина.

Ветеран подъехал, Муса, сообразив, что рядом будет лишним, тактично отстал.

— Что-то хотели, вашбродь?

— Спасибо, старинушка, за шашку.

— То не мне, то всех братьев надобно благодарить.

— Скажи-ка мне, Никита, что за казак Муса?

— Татаровя наши – добрые казаки, службу несут справно. А Тахтаров… Мутный он, как водица из бочага весеннего. Служил на Кавказской линии, так бают, имел дела с мирными ногаями и шастал с ними за Кубань лошадей у черкесов воровать.

— Конокрад? – расстроился я.

— Неее… – протянул Козин. – Молодечество в нем играло, все доказать хотел, что лихой казак.

— Но и про копейку лишнюю не забывал, – рассмеялся я, а урядник меня поддержал и смешком, и словом.

— Какой же казак от дувана откажется?

Мы замолчали. Впереди уже показался наш лагерь, но секретов не видно – молодцы, караульные, хорошо маскируются на местности. Сердце предательски сжалось – момент встречи с полковником, а значит, и момент принятия решения все ближе и ближе.

Козин откашлялся и сказал:

— И вам, вашбродь, за табун наш поклон. Пока Волгу переходили, грязь саратовскую, непролазную месили да голодали, коней-то теряли. Не все братишечки ноне одвуконь.

— На Волге, когда форсировали, много у вас коней потопло?

— Проскочили! Всех вывели к колонии Екатериненштадт. Потери позже пошли, когда в грязи по колено застряли. Нам-то, сказывают, повезло, а вот отряду генерал-майора Денисова досталось. Они же в последнем эшелоне шли. В смятении и ужасе казаки пребывали – река-то вскрываться уже начала. Да Бог миловал, перешли, ни людей, ни коней до смерти не утопив. Адриан Карпович – справный командир, я с ним Италию прошел.

Эх, жизнь казачья, жизнь походная – эка помотало по свету урядника. Наверняка, и Альпы с Суворовым переходил! Теперь новая напасть, да еще какая! Я, немного в прошлой жизни почитав про Индийский поход, никак не мог взять в толк, зачем атаман Орлов потащил на север к Саратову свою, разбитую на четыре отряда-корпуса экспедицию и так рвался к устью Большого Иргиза, а не двинул казаков напрямки через Царицын или Астрахань. Заблудился что ль? Выходил на прямую линию на Оренбург? В самое месиво людей завел, в такие весенние топи, что артиллерию пришлось на руках тащить и терять драгоценное время. Людей поморил, лошадей потерял немало. Будто специально хотел сорвать поход. Нет ответа, не нашли его историки. Так все завертелось со смертью императора Павла, что все концы в воду.

— А наш полковник, он какой командир, по-твоему?

— Емельян Никитич? О, весь в отца пошел, такой же герой. У батьки евонова за Измаил золотое оружие, а у сына, значица, Егорий за Италию.

Это удачно вышло! Ненароком выяснил, как полковника зовут. Еще бы фамилию узнать, но ведь в лоб не спросишь.

— Ты пошто, господин хорунжий, за Мусу антиресовался?

— Приглядываюсь. Командуй людьми, урядник, я к полковнику!

***

При ярком дневном свете я с огромным удивлением понял, что полковник не так стар, как мне показалось. Да, седина припорошила его усы, в глазах поселилась мудрость, а лицо прорезали морщины и жесткие складки – не от прожитых лет, а от суровой многолетней походной жизни, от яростных боев, в которых гибли побратимы. Я таких стариков в тридцать лет наведался на своих прошлых войнах. В штабах да в академиях их не встретишь, только в пограничных гарнизонах на самом опасном участке, в блиндажах, где сыпется песок от близких разрывов. Бывалый – вот какое слово сразу приходит на ум при взгляде на нашего командира. “С таким не пропадешь”, – так говорят солдаты.

— Докладывайте, хорунжий!

Я, поколебавшись несколько секунд, четко доложил:

— В степи отряд неизвестных степняков напал на наших драгун. Спасти их не удалось, к моменту нашей атаки все погибли. Что они делали в степи, спросить было не у кого. Степняков мы отогнали, большей частью побили. Захвачена добыча. Коней отдал казакам. Есть много разного оружия дурного качества – с вашего разрешения, хотел бы продать в полковую казну, железо всегда пригодится. Деньги отдам казакам.

— Себя-то не забыл, – стоявший рядом сотник Нестреляев выразительно кивнул на бухарскую шашку, висевшую у меня на боку. На его лице с правильными чертами, но густо покрытым оспинами, отразилось то ли зависть, то ли недовольство.

— Что с боя взято, то свято! – твердо ответил я, не повернув в его сторону головы и продолжая смотреть исключительно на полковника.

— Пошто моих казаков балуешь, хорунжий? – продолжал нагнетать сотник. – Не жирно им будет по коню получить? Весь лошадиный дуван – в полковую собственность, так повелось. А с прочего – половина Государю, а с остатной половины – две трети казакам.

— Отставить! Приказа по добыче еще по войску не было, никто не мог предвидеть, что у себя дома столкнемся с подобным. Опять же, первый дуван у полка, – одернул его полковник и вперил в меня тяжелый взгляд. – Железо, оружие сдайте, казначей рассчитается, заплатит вам из расчета, как сотник сказал. Теперь по коням. За утерянных казакам положена деньга. Так что те, у кого заводные лошади пропали, пусть забирают себе из пригнанного табуна. Остальных сдать в полк. Все понятно?

— Мы же еще драгунских лошадей привели и казенное оружие, – не сдавался я.

— Учтем при расчете вашей доли. Что позабыли драгуны так далеко в степи?

— Не могу знать, господин полковник. Но все их оружие, коней, снаряжение и обмундирование мы доставили в лагерь, – продолжал я гнуть свою линию, прекрасно зная, что как в армии устроено, и пытаясь выжать из командира по максимуму.

— Бумаги? – продолжал он сверлить меня взглядом.

Я прикусил язык и почувствовал, как тонкая струйка пота стекла по позвоночнику. Письмо на груди показалось горчичником.

— Не было ничего, – с трудом выдавил из себя.

— Караван, караван идет! – послышались громкие крики от секретов на востоке.

— Ужель дождались?! – позабыв про меня взволновано воскликнул полковник, подскакивая. – Айда к нему!

Денщики подвели коней, Муса, прилипший ко мне как банный лист и уже возомнивший себя моим денщиком, протянул мне поводья моего жеребца. Мы оседлали лошадей и помчались к приближающемуся каравану. Он состоял из большого отряда верблюдов, двугорбых, мохнатых, выше человека в холке, увешанных тюками. Их сопровождали пешие погонщики, драгуны с карабинами в руках и странная группа пестрых людей в чалмах, державшихся несколькими несмешивающимися друг с другом парами. Впереди отряда ехал кавалерийский офицер в овчинной безрукавке под светло-зеленым мундиром. В своей черной треуголке на фоне экзотического каравана и бескрайней просыпающейся после долгой зимы степи он казался лишним в этом мире, инопланетным. “Пришелец” направил коня нам навстречу.

Предоставив полковнику возможность в одиночестве принять доклад командира драгун, я поехал шагом к привлекшим мое внимание азиатам, чтобы понять, кто такие, отчего держаться врозь, нет ли от них какой опасности. Окликнул одного, второго – все изображали непонимание и переговаривались только между собой. Ухо уловило знакомые гортанные звуки арабской речи от парочки, сидевшей не на конях, а на верблюдах, да так ловко, будто с ними сроднились. Меж двух горбов пристроены попоны с седлами – наездники в недорогих халатах и повязках на головах, лишь отдаленно напоминавших тюрбаны, держались на них уверенно и смотрели на меня как на пустое место, с застывшими как маска лицами. Поздоровался с ними по-арабски, вызвав хоть что-то похожее реакцию.

— Бактрианы, – пояснил Муса. Видимо, подумал, что я спросил у азиатцев о породе верблюдов.

— Кто это такие? – показал ему на сопровождавших караван.

— Толмачи. Или проводники, – пожал плечами Муса. – Вашбродь, это на каковском вы к ним обратились? По-персидски? Вроде, непохоже. Чуток его знаю, вон те, что слева стоят, на нем балакают. Стрекочут: мол, не пройдут урусы по степи.

Я не удостоил его ответом – мой взгляд оказался прикован к одной точке. К красной точке на лбу одинокого мужчины-оборванца, неловко сидевшего на низкорослой татарской лошади. Тилак – так называется такая точка, “третий глаз” для особой прозорливости и чтобы видеть скрытое от других. Такие знаки наносят себе индусы.

Моя рука сама собой коснулась груди – там, где под бешметом пряталось письмо. Я развернул коня и решительно поскакал обратно к полковнику.

Спрыгнул с лошади, выпрямил спину и твердым шагом приблизился к командиру.

— Емельян Никитич, дозвольте обратиться! Мне нужно сообщить вам важные сведения.

(1) Дуван – добыча, хабар – взятка, подношение, подарок, продать гамузом – продать общей кучей, на глаз.

(2) На сентябрь 1801 г. списочный состав войска Донского включал в себя 40023 человека. В поход отправилось 21651 казаков, то есть, более половины. В войско были также включены 563 калмыков, небольшой отряд гребенских казаков, 501 артиллерист – всего 23017 человек.

(3) Старый Черкасск во время половодья оказывался окруженным водой, что было удобно для обороны. С переносом границы на юг, военные соображения уступили место удобству, и столицу донских казаков перенесли в более подходящее место. Так появился Новочеркасск.

(бухарская шашка из собрания Эрмитажа)

Глава 3

“Полковник наш рожден был хватом”, – как про нашего командира написано Михаилом Юрьевичем. Все замечает, везде успевает, чуть меня не расколол. Меня! У которого таких полковников перед глазами прошло видимо-невидимо. И все же я решился немного сыграть.

— Емельян Никитич, не по службе, а из чувства долга. В Калмыковской крепости с гарнизонными казачками потолковал, толмачей, с караваном прибывших, поспрашивал. Нельзя нам в степи задерживаться. Отстаем сильно по времени. Уйдет вода, высохнут колодцы – и Хиву не возьмем, и людей погубим.

Полковник не мог не заметить, что я подъезжал к прибывшим с караваном, что-то у них спрашивал. Он улыбнулся по-отечески.

— Думал в Калмыковской тебя больше девки волновали. Отрадно, что о долге и службе не забываешь ни на секунду, несмотря на молодые годы. Я вот на службе с двенадцати годков, а на войне с 16-ти. Через три года получил первого своего Егория, – не удержался от похвальбы полковник. – Значит, думаешь не пройдем бухарскую сторону?

— Если поспешить, то пройдем, – я постарался, чтобы мой ответ прозвучал как можно убедительнее.

Емельян Никитич кивнул, словно я подтвердил его собственные мысли, но сказал иное:

— Беспокоит меня тот отряд, что вы разогнали. Не похожи они на барантщиков, те от солдат скрываются, а не нападают (1). А вдруг то разведка хивинская была? Мы вот что с тобой, Петр, сделаем. Сейчас я напишу своему командиру, генерал-майору Платову, письмо. Доложу, что караван прибыл, что замечены немирные степняки, что суждение имеется – нужно поспешать. Ты это письмо доставишь в отряд. Только людей с собой возьми, хоть тех, из коих твой деташемент составили. Раз появились азиатцы, нужно ухо востро держать. И задание у тебя будет ответственное, провалить его никак нельзя, понеже повезешь не только мое, но и письма оренбургского генерал-губернатора Бахметьева к походному атаману. На словах передашь, что прибыли они с караваном. Что в них, то мне неведомо, но соображаю, что важное. И про убитых драгун перескажи. Кто они? Откуда ехали? Не подведи.

— Разрешите исполнять?

— Пополдникайте, лошадей подготовьте, а я пока тут закончу и напишу бумагу.

Я отдал честь – не ладонью козырьком, а сорвав с головы черную смушковую шапку со шлыком и слегка склонив голову, как недавно на моих глазах поступил со своей треуголкой драгунский офицер,– развернулся и отправился к лошади. Муса держал ее под уздцы и хотел было подхватить стремя, но, заметив мой останавливающий жест, не тронулся с места.

— Эх, хорунжий, Петро! – окликнул меня Нестреляев. – Продай шашку татарскую. Хорошую цену тебе дам.

— Извиняй, сотник, первый мой дуван. Продам – не будем мне счастья в военной добыче, – необидно отказал я, хотя на самом деле не продал бы ему и ржавого гвоздя – он мне не нравился. Категорически. Такую завистливую породу чую за версту. И фамилия у него – неправильная, казаку не годится. И морда рябая.

Он что-то принялся бубнить насчет того, что я его сотню располовинил, что с таким, как я, казаки забалуют. Не слушая его нравоучений, вскочил в седло.

— Муса! Время не ждет. Нам снова в поход. Показывай, где ребята.

Повезло мне с татарином, вовремя он под руку подвернулся. Конечно, справился бы и без него, но с ним все вышло куда шустрее. И свою заводную разыскать, и к казначею заглянуть, и казачков предупредить о скором выступлении, и с ними горячего похлебать. Боялся, огорчатся, что часть лошадей придется отдать и что прибыток нам урезали, но мой отряд к таким перипетиям оказался готов и отнесся к ним философски.

— Не вышло польготиться – значица, не судьба, – мудро подытожил урядник Козин.

— Это все Нестреляев, – наябедничал Муса. –Вот же ж прорва ненасытная, все в свой курень норовит заграбастать. Нашими слезьми не побрезгует, дай ему случай.

— Не тужи, татарин! У нас ноне новый командир, – сказал Никита, обращаясь к всей честной компании. – Погнали что ль, односумы? (2)

***

Большая калмыцкая кибитка походного атамана Орлова и точно такая же его правой руки и командира первого корпуса Платова стояли не в центре бивуака, а как-то наособицу. Покрывавший их белый войлок прилично уже изгваздали, словно для масировки. Без провожатого, которого мне выдали, когда нас задержали дальние секреты казацкого лагеря, в жизни бы не сыскал.

До лагеря добрался за один дневной переход. Заметил его издали – степь без холмов и впадин, ровная как море без конца и края, на ней сложно что-то утаить. Под охраной пушек на углах раскинулись хаотичные ряды шатров, палаток, шалашей, возов. Между ними дымили костры – судя по характерному запаху и отсутствию пламени, казаки жгли не хворост, а кизяк, готовили себе кашу в котлах. Порядок соблюдался точно такой же, как на полковом бивуаке, который я покинул – сторожевые посты, табуны и обозы под охраной. Разве что много легких пушек в походном и боевом положении – в нашем передовом полку их не было.

Полог, закрывавший вход в атаманскую кибитку, был откинут, из шатра вырывались клубы дыма. И внутри было накурено так – хоть топор вешай. Если полог не открыть, можно угореть – пропитанный жиром войлок на обрешеченных изнутри стенах не пропускал ни дыма, ни воздуха. Стриженный под горшок Орлов с одутловатым болезненным лицом пыхтел трофейным турецким дорогим черешневым чубуком, отделанным костью и янтарем. А Платов, все еще мертвецки бледный после отсидки в Петропавловке, смолил корешковую трубку, способную и фунт табаку в себя принять.

О том, что в Индийский поход Платов отправился прямиком с тюремных нар, знает любой школьник, как и то, что Матвей Иванович – самый знаменитый донской казак, можно сказать, его бренд. Я во все глаза пялился на него, не замечая Орлова, хотя тот был в свое время не менее уважаем и почитаем донцами. Платов отметил для себя мой интерес, довольно усмехнулся в усы.

— С чем пожаловал, хорунжий?

— Донесение от полковника Астахова и письма от генерал-губернатора Бахметьева! – молодцевато гаркнул я, стараясь не закашляться. Хорошо, что фамилию своего полковника я уже знал – просто прочел на конверте, иначе бы вышел конфуз.

— А ну ка, давай сюда! – оживился Орлов, до этого дремавший с чубуком в зубах. – Сам-то кем будешь, корнет? – спросил, принимая письма и протягивая Платову предназначенное для него донесение Емельяна Никитича.

Я понял его вопрос и потому ответил без запинки:

— Петр я, сын войскового старшины Василя Черехова.

Орлов неожиданно вскинулся.

— Не старшины, а майора! Сколько можно вас учить?! Для чего я вам, бестолковым, уравнение в правах с армейцами выбивал? Вы теперь не голытьба, а дворяне.

— Не кипятись, Василий Петрович, – попытался успокоить его Платов. – Не шибко спешат наши казачки в дворян писаться, – повернулся ко мне. – Знаю твоего отца, Петро. Из доброй казацкой семьи ты.

Тем временем бритое лицо Орлова нехорошо покраснело, он принялся тереть виски.

— Выпил бы ты, господин генерал от кавалерии, моей любимой горчичной водки, вмиг полегчает, – участливо предложил Платов, кивнув на рюмку, стоявшую на низком круглом столике.

Орлов покачал головой и принялся за письма.

— А ты что носишься, как худой щенок? – обругал он меня, хотя я стоял на месте не шевелясь. – Падай на стул, пока письма просмотрю. Вопросы к тебе есть.

Как по мне, так лучше сбежать на свежий воздух, оба атамана буквально травили и себя, и меня своими трубками. Но не смея спорить, я осторожно присел на резной раскладной стул.

“Наверное, ногайской работы, как и кибитка. Достались казакам как добыча после Закубанского похода Суворова”, – предположил я (3).

Атаманы шелестели бумагами, вскрывая конверт за конвертом. Из одного выпала сложенная карта, но до нее пока дело не дошло.

— Пишет мне оренбургский генерал-губернатор, что подыскал нам драгоманов, способных объясняться на диалектах хивинских, бухарских, индейских и персидских, – зачитал Орлов отрывок письма. – А еще дописал, что путь в области Хивинскую и Бухарскую сопряжен не только с чрезмерным затруднением, но даже и совсем почесть невозможный, грозящий немалою потерей людьми и лошадьми.

Платов громко закашлял и принялся таращить глаза, намекая Орлову на мои уши.

— Не извольте волноваться, господин генерал-майор, – вдруг прорвало меня. – Я и индуса-переводчика в караване видел, и считаю возможным добраться до Хивы в этом году, если действовать стремительно, по-суворовски.

— Нет, ты только глянь, Василь Петрович, какая у нас юность пошла! Все-то они видели, все-то они знают. А мы уже старичье – выходит, на покой пора.

Орлов оторвался от бумаг и широко улыбнулся.

— Можно подумать, Матвеюшка, это не тебе было всего 20 лет, когда ты на всю Россию прогремел, победив крымцев в неравнейшем бою!

— Так то я! – подбоченился Платов и сурово на меня взглянул. – Может, ты, всезнайка, и путь на Аму-Дарью знаешь?

— Это которая за Аралом? – уточнил я, вызвав оторопь у обоих атаманов, и тут же их разочаровал. – Нет, не знаю.

— Вот и я не знаю, – рубанул краем ладони по столу Матвей Иванович. – А царю наврал, что у нас на Дону каждая девка знает, как туда добраться!

Он громко захохотал, грязно выругался и, схватив со стола наполненную рюмку, которую предлагал Орлову, лихо ее оприходовал. Видимо, все еще жила в нем обида за несправедливое заключение в крепость.

Василий Петрович укоризненно покачал головой, но от замечаний воздержался.

— Карту нам прислал государь император.

— Карту? – заинтересовался Платов. – А ну покажь ее, Петрович, этому умнику. Раз он про Аму-Дарью слыхал, можа, чё подскажет?

Орлов поманил меня пальцем. Развернул на столе карту Азии до Индийского океана. От Оренбурга в сторону юга шла тонкая красная линия, явно нарисованная от руки и наобум (и шла она, кстати, куда дальше Аму-Дарьи и Бухары – чуть не попалились атаманы). Меня от этой “карты” пробрало на смех, еле сдержался. По ней не то что до Индии – до Хивы не дойдешь, которая, кстати, никак не была обозначена. Стиль “на деревню дедушке”. Эдак армию тут похоронить – плевое дело.

— Ну что? – теряя надежду, спросили хором атаманы. Видимо, увидели мой скепсис.

Я развел руками, воздержавшись от критики карты.

— Нужно генералов на совет звать. И этого, ну который в стеклах… Как его там?... – запнулся Орлов.

— Ученого? Из Депо который? – уточнил Платов.

— Во-во, его самого.

***

Товарищ из депо, ожидаемо, оказался не железнодорожником, а коллежским секретарем, чиновником из серьезной организации под названием “Депо картографии” при службе генерал-квартирмейстера. Так он отрекомендовался с порога, вызывав у казачьих атаманов скорее смех, чем уважение. Ожидаемая реакция на долговязую жердь, обмотанную темным сукном форменного гражданского вицмундира без малейших средств хотя бы самозащиты. И сидел тот на нем мешковато. Лицо у него было покрыто веснушками, а блеклые ресницы скрывали, кажется, очень близорукие глаза, потому что первым делом, что он сделал, это поднял к ним свой лорнет – небольшой овальный кружок стекла в тонкой медной оправе на длинной ручке. Этим лорнетом он обвел присутствующих – Орлова, Платова, меня – словно рассматривал под микроскопом неведомые организмы. В руке он сжимал кожаный тубус.

— Волков. Федор Исидорович, – представился “депошный” и пригладил рукой густые рыжие волосы.

— А, вот и наш звездочет пожаловал! – грузно поднялся Орлов и указал на картографа, будто представляя диковинную зверушку. – Проходите, Федор Исидорович! Выпейте с дороги! Есть горчичная, а анисовой не держим!

Платов тут же протянул руку к заветной бутылке. Ученый тут же замотал головой:

— Не пью, господа! Только кофий или чай.

Наступила короткая пауза, которую нарушил смешок Платова.

— Вот те на! Как же ты, Василь Петрович, его в поход берешь? Его ж первым степняки заберут – подумают, баба переодетая!

Орлов засмеялся, тряся животом. Волков поморщился.

— Ну уж нет, Матвей Иваныч, он нам нужен! Его величество сам указали его прислать, как великого знатока земель восточных! А ну, Степаныч, покажи, что там у тебя в трубе? Карта небось?

— Погодь, атаман! Звездочет чаю жаждет. Прошка! Хоть сюдой. Чаю плиточного сваргань ученому человеку!

Забежавший в кибитку денщик понятливо кивнул и тут же скрылся. Мне же сия мизансцена осталась непонятной – то ли несчастный Волков уже привык к таким шуткам, то ли впервые предстал пред очи больших начальников.

Федор Исидорович, не смутившись, демонстрируя полнейшее хладнокровие, подошел к столу и аккуратно извлек из тубуса свернутый лист. Развернул его – это была действительно большая, подробная карта, тщательно прорисованная тушью, с обозначениями гор, рек, озер и даже, о чудо, населенных пунктов! Среди них четко выделялась точка с подписью: Хива.

— Вот, господа генералы, моя карта предполагаемого маршрута, составленная на основании сведений старых путешественников, торговых людей и последних геодезических изысканий, проведенных еще Географическим департаментом при кабинете ее императорского величества. К моему полнейшему расстройству, та карта, кою вижу на вашем столе, есть ни что иное, как 54-й лист “Атласа российской империи”, напечатанного типографией Академии наук в одна тысяча семьсот девяносто шестом году. Сколько я боролся против сего глупого изображения под названием “Киргиз-кайсацкая степь”! Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй – вот, что есть ваша карта! Моя же, многажды оплеванная учеными собратьями, есть нить Ариадны для вашей великой экспедиции.

Он снова применил лорнет, склонившись над картой, и стал объяснять маршрут. Говорил он хоть и тихо, но четко и по делу.

— От нынешнего нашего расположения, что недалеко от слободы Мечетная на реке Большой Иргиз, предстоит двинуться на юго-восток, через земли Младшего Жуза киргиз-кайсаков. Расстояние до Аральского моря или Арал-Тенгиз, как издавна именуют его местные народы, составляет около тысячи верст.

Орлов и Платов склонились над картой, прикидывая.

— Тысяча верст... – пробормотал Платов. – Это, коли гнать полки, дней двадцать. Если потихоньку, с привалами – месяц, пожалуй. С переправами… Тут не угадаешь.

— Вода в степи... сейчас, по весне, ее довольно, ручьи, лужицы... Пройти пока можно, – уточнил ученый, подняв на генералов свои блеклые глаза, отведя в сторону лорнет. – Но с каждым днем весеннее солнце высушивает почву. Если затягивать, то дальше придется идти от колодца к колодцу. А колодцы в этих землях скудны, их даже на один полк не хватает.

— На одну лошадь нужно два ведра в сутки, – тяжело вздохнул Орлов. – И полведра на каждого казака.

— Два ведра, ладно, пусть полтора... на тридцать тысяч коней... сорок с лишним тысяч ведер в день... – Платов считал быстро. – И нас, почитай, двадцать три тысячи душ. Еще одиннадцать с половиной тысяч ведер. Пятьдесят с лишним тысяч ведер в день! Где ж столько взять?

— Вот потому и говорю – спешить надо, пока степь не высохла. После Арал-Тенгиза путь пойдет вдоль русла высохшей реки Узбой, через пустыню Кызылкум. Или через плато Усть-Юрт. Еще верст пятьсот.

Платов застонал. Орлов развел руками, словно подтверждая свои слова: “А я что говорил?”

— Там самый тяжелый этап, господа атаманы, – подтвердил Волков. – Тут необходима тщательнейшая разведка. Каждый колодец нужно исследовать, узнать его дебет – то есть, сколько воды он дает в сутки. Идти придется по караванным тропам, которые связывают эти редкие источники. И главное – нагрузить верблюдов водой для лошадей. Без этого не обойтись.

— Верблюдов... – проворчал Орлов, все больше сникая. – Много их надо?

— Если на двадцать тысяч коней... и людей... – Федор Исидорович задумался. – Нужны тысяч пять, возможно, даже десять тысяч верблюдов.

— А где их взять? – генералы почему-то посмотрели на меня.

— Забирать у встречных караванов, – тихо ответил я.

Прошка, денщик Платова, словно специально подгадав, внес свой вариант ответа, на вопрос, где взять воды – калмыцкий чай. Его запах я узнал безошибочно и внутренне усмехнулся. Крепкий чай с молоком кобылицы и добрым кусочком курдюка. Атаманы, предвидя забаву, отвлеклись от карты и уставились на Волкова.

“Депошник” нас разочаровал. С поклоном принял чашку у денщика, внимательно исследовал ее содержимое, принюхался, сделал небольшой глоток, закатил глаза, с непередаваемым выражением естествоиспытателя отпил и вынес свой вердикт:

— Зело сие питие полезно для желудочно-кишечного тракта.

— Тьфу, ты! – не сдержался Платов и, склонвшись снова над картой, заспорил с Орловым об артиллерии.

— На каждую пушку нужно две лошади, не меньше. А это еще больше увеличивает расход воды, – подвел итог дискуссии походный атаман.

Решили тут же позвать на совет генерал-майоров Бузина, Бокова и прославленного Андриана Денисова, племянника первого графа из казаков, Федора Петровича. А также полковника Карпова, что возглавлял всю артиллерию войска.

— Путь по пустыне займет еще примерно двадцать дней. Заранее озаботьтесь водоподъемными средствами, – продолжил Волков, игнорируя препирательства, введенных в курс дела и подключившихся к диспуту генералов. – В конце пути утыкаемся сначала в крепость Хан-Хожа, а затем в оазис Кунград.

— Это еще до Хивы? – поинтересовался Орлов.

— Да. И там, и там, по имеющимся данным, есть военные отряды хивинцев. Сколько их точно – неизвестно. Надо разведывать.

Он закончил и снова поднял лорнет, обводя им лица присутствующих. Все смотрели на него. Молчание сгустилось. Описанный путь казался не просто трудным, а самоубийственным. Даже для казаков.

Походный атаман оглядел собравшихся.

— Итак, господа, – озадачил всех Орлов. – Какие будут суждения?

— Сам Суворов сказал: казаки везде пройдут! – пробасил Денисов, потрясая длинной, но редкой бородой. – Идем, как шли – четырьмя эшелонами. Впереди ты, Матвей, – 13 полков. За тобой Бузин – 8 полков. Дале Боков, наш вешенский станичник – 10 полков. И я замыкаю, отстающих, больных подбираю – еще 10 полков. Ежели кому воды не хватит на этапе – стоит, ждет. Вся надежа на тебя, Матвей Иванович!

Платов тоскливо выругался.

— Допустим, дошли мы до Кунграда, – рассуждал он. – Потеряли половину людей, три четверти коней. Артиллерия застряла в песках. Чем брать будем? Шашками? Хивинцы там засели за стенами! Покладут нас всех!

— Чем покладут? Копьями-стрелами? – взвился Денисов.

Орлов вцепился в карту, начал что-то уточнять у Волкова. А Платов выбил трубку в очаг посреди юрты, кивнул мне на выход.

Мы вышли. Я наконец-то вздохнул полной грудью.

— Вот что, Петр, Василя сын, – сказал Платов, понизив голос. – Приглянулся ты мне. Резвый. Да и с отцом твоим в свое время воевали... Кашеварили, бывало, вместе.

— Господин генерал-майор...

— Не перебивай. Слышал, что там эта ученая голова наболтала? Истинную правду говорит. Уже поспрашивали купцов. Сказывают – степь перед Аралом злая. А нам туда переть. И ведь верно – до Кунграда дойдем, а там стенка. А сил уже нет. Вот что я решил. Тебя пошлю вперед. С ученой головой этой. Парень ты шустрый и глазастый – это я с первого взгляды понял. И решительный. Такой мне сейчас и нужен, а не немогузнайка.

Я чуть не поперхнулся воздухом. С Волковым? В степь?

— Ваше превосходительство!

— Не боись. Плановщиком тебя сделаю, то бишь, квартирмистером (4). Забирай казаков, с которыми приехал, возьми этого Волкова, проводников толковых из каравана и давайте к Синему морю, Арал-Тенгизу то бишь. С заданием – трассировку пути армии сделать. Будете идти, колодцы описывать, их дебет замерять, пригодность для большого войска определять. Опасности отмечать – где засада может быть, где пески зыбучие. Искать лучшие места для переправ через реки, ежели попадутся. Все донесения мне лично, фурьерами сразу.

Он замолчал, глядя куда-то в темноту.

— Разведку полковую, конечно, тоже вышлю, но... – он повернулся ко мне. – Но главная надежда – это ты, Петро. А точнее – ученая голова Волкова. Он ведь все замеряет, все запишет, в астролябию свою поглядев. Нам нужна точность. Чтобы мы знали, где ждать воду, сколько ее там. Где можно стать лагерем, где нельзя. Каждая мелочь важна.

Он хлопнул меня по плечу.

— Полковнику твоему, Емельяну Никитичу, я сам сообщу. Снаряжайся.

(1) Барантщик – угонщик скота, член отряда, отправившегося в набег за барантой, то есть, за скотом-добычей. Казацкое выражение “слаще нет баранты” означает варево из отбитого у неприятеля скота.

(2) Односумы – однополчане.

(3) Закубанский поход 1783 года Суворова покончил с Ногайской ордой.

(4) “Плановщиком” атаман Платов всегда называл квартирмейстера, коего у казаков называли “квартирмистером” или сокращенно “квартирмистом”.

(вот, что имели к 1796 г. и на что ругался Волков)

Глава 4

Ночью я сжег мосты. Не фигурально выражаясь, а в прямом смысле: думал-думал, ворочаясь на кошме, закутавшись в бурку, изводя себя мыслями, доводами и контрдоводами – и в конце концов, встал, подошел к прогоревшему костру и сжег в нем письмо, которое мне случайно досталось от фельдъегеря. Мог сразу отдать его полковнику Астахову. Мог вчера, раскаявшись, поведать о нем генералам – на колени бухнуться на ковры в кибитке, склонить повинную голову, но выполнить последнюю волю царева гонца… И все! Обсуждения, как степь с пустыней побороть, свернуты, генералы вздохнули с облегчением и тут же начали бы судить-рядить, как домой будут возвращаться, где переправы через Волгу искать. Можно было так все обставить, что меня бы не стали ругать, а, наоборот, похвалили бы.

Когда Платов поставил мне задачу, я вдруг понял, что вот он рубикон – пути назад нет: решись я на признание, прослыл бы трусом в глазах этого действительно выдающегося человека. Такого живого, совсем не иконописного, а более чем земного – ругающегося как сапожник, пьющего водку, зло подшучивающего над ученым мужем, борющегося со своими внутренними демонами и одновременно решающего, как совершить Подвиг. Ну не мог я, хоть убейте, включить перед ним заднюю! Стоял перед ним – вокруг шумел лагерь, где-то вдалеке ржали лошади, поблизости раздавался мерзкий звук точильного камня, на котором правили саблю, до нас доносились обрывки разговоров, а я не мог вымолвить и слова. “Снаряжайся”, – сказал он мне, я отмер, кивнул и, не сказав ни слова, пошел готовиться к походу.

В итоге, сжег письмо, но так и не заснул. Думалось о разном. Например, о том ,что в арьергард отряда в слободе Мечетной может прибыть еще один фельдкурьер. Или из Оренбурга прискачет нарочный с известием о смерти Павла Первого. Или в крепостицах на Нижне-яицкой кордонной линии на реке Урал атаманам сообщат о воцарении Александра I. Ну сообщат и сообщат – мне что с того? Главное, чтобы не привезли приказ о прекращении похода. Не то лихо выйдет: мы в кайсацкую степь уйдем, а про нас забудут. Бррр…

Уснуть не давали и мысли о том, что брать с собой в поход, как вооружить своих казаков. Когда вернулся от атаманов, собрал в круг свой малый отряд – два десятка человек в разномастной, как все полки в лагере, одежде. Единой формы казакам еще не придумали, а потому каждый одевался кто во что горазд. Не очень-то и удобно для командира. Потому приказал всем повязать на руку белую тактическую повязку – как оно в степи дальше пойдет, поживем-увидим, а в многотысячном лагере всяко пригодится.

Распорядился проверить снаряжение, сбрую и предъявить оружие к осмотру. Опять же таки – полное отсутствие стандарта. У кого шашка, у кого азиатская сабля – клыч или персидский шамшир, – ятаганы, кинжалы, ножи-переделки из палашей, пистолеты – набор такой, что хоть оружейную лавку открывай “Клинки и пистоли со всего мира”. У одного кавалерийский прусский пистолет, у другого – тульский, у третьего – “пукалка” турецкой работы с инкрустацией из собачьей полированной кости. Ружья… С ними все оказалось не так дурно: половина моих казаков оказалась вооруженной новейшими русским нарезным гусарским карабином образца 1798 года (1), а двое, включая Козина, побывавшие в итальянском походе, могли похвастать австрийскими кавалерийскими штуцерами с восьмигранным стволом. У унтера вдобавок имелся экзотический заграничный ствол, напоминающий обрез, которым он необычайно гордился. У оставшихся – длинные мушкеты низкого качества времен царя Гороха. По их признанию, свои ружья они использовали исключительно для подачи сигнала.

— Стреляй редко, да метко, пикою коли крепко. Поражай пикой в крестец и живьем бери в полон, – поведали мне на голубом глазу односумы свое понимание казацкого боя.

Да, пики, украшенные в трех местах медными бляхами, были у всех. А еще… дротики. Между прочим, страшное оружие, если им метнуть на полном скаку. Против густых толп конных степняков самое то. Вопрос лишь в том, будут ли хивинцы или киргизы атаковать нас или, как это принято у степняков, налетят и тут же бросятся наутек? Значит, возвращаемся к огнестрелу и желательно дальнобойному. Эх, мне бы пулемет! Но чего нет, того нет. По уверению казаков, владевших карабинами, они могли стрелять шагов на двести пятьдесят. Только перезаряжали очень долго – минут пять, что мне и было продемонстрировано. Причем, не на скаку – таким навыком они не владели, хотя имели опыт сражений с черкесами, которые такой финт проделывали запросто. Так что их привязанность к пике и дротику имела вполне прозаическое объяснение.

В моем же понимании, мы испытывали серьезный недостаток в огневой мощи, и я намеревался это исправить. Как? Все очень просто: притащили в свой табор первого встречного писаря, и тот за найденную мной в личных закромах мелкую ассигнацию записал все мои и отрядные хотелки. По пунктам. Карабинов столько-то, огневого припаса столько-то, провианту и овса столько-то, бурдюков для воды, упряжи запасной, подков, соли, кошм войлочных, топоров, пил, лекарств, менового товара для степняков…

— Куда вам столько?! – лупил глаза писарь.

— Пиши, давай, чернильная душа, – прикрикнул на него. – Еще и десяток верблюдов в конце добавь. Платову список завтра понесу.

— Так он вам и даст, – хмыкнул писарь, но замолк под моим гневным взглядом. Я бы с ним не стал связываться, только как писать атаману, ежели не знаешь всех этих “ятей” и “еров”?

Список получился солидным. Да только ночью я вспомнил, что забыл про воблу. Без соленой рыбки нам в жаркой степи быстро наступит амбец, соль с потом выходит, ее надо восполнять. Солевых таблеток еще не придумали – впрочем, в Советском Союзе до его распада, даже при наличии таких таблеток вобла была в почете и включалась в Стратегический запас страны.

“Интересно, есть в обозе вобла? Если нет, то, наверняка, можно ею разжиться у рыбаков на Яике. Главное не забыть”, – приказал я себе перед тем, как заснуть.

***

— Вставай, Муса, медведь пришел! – будил я пинками своего денщика, которого я вчера таки обрадовал, что он принят.

— Какой медведь, бачка-командир? – проговорился спросонья Тахтаров о своем происхождении. Так-то он по-русски вполне прилично шпрехал, казацким говором владел в совершенстве.

— С балалайкой! – сердито буркнул я и грозно прошептал, чтобы не разбудить остальных. – Подъем, мне твоя помощь нужна.

Забывшись в час волка коротким сном, проснулся на рассвете и понял, что снова не засну. Времени даром терять не хотелось – решил, что пришло время познакомиться с возможностями своего тела и, если позволит конституция, научить его кое-каким полезным навыкам. Так уж вышло, что я в своей прошлой жизни, до того момента, когда превратился в старую развалину, всерьез увлекался АРБ – армейским рукопашным боем, его как спортивной, так и прикладной разновидностями. Даже в Астрахань ездил тренироваться у Биймуразаева, выдающегося тренера и учителя. На подсознательном уровне мне ничего не стоит подать нужные сигналы в мышцы. Вопрос в том, смогут ли они выполнить желаемое? Требовалась контактная проверка, и в качестве мальчика для битья выбрал Мусу. Естественно, бить его не собирался – скрученную войлочную кошму-макивару подержит, а если случайно по рукам прилетит, переживет.

— Пошли–пошли, – сказал я, пихнув ему в руки подготовленную скатку.

Наша стоянка находилась на краю бивуака. Еще вчера запреметил рядышком небольшую степную балку – не тот байрак, как у нас на Дону, где можно сотню легко спрятать, а просто плавную ложбину. Туда и направился. Тут было тихо, кое-где виднелись кучки еще сохранившегося снега, но трава уже активно пробивалась. Яицкая степь пахла… степью – непередаваемым сочетанием ароматов пыли, солнца, чабреца, тимьяна и полыни. Пройдет немного времени, и все вокруг зацветет, плоская равнина превратиться в яркий ковер из множества оттенков…

Разделся, оставшись в шароварах, нательной рубахе и сапогах.

— Посиди пока, – приказал Мусе и приступил к “перепрошивке” тела хорунжего Петра Черехова, не привлекая лишнего внимания.

Оно было сильным и гибким, привыкшим к седлу, шашке и пике, ноги накачаны, и даже имелось подобие растяжки, руки сильные с развитыми кистями. Все бы ничего, но мышцы совершенно незнакомы с тонкостями современного мне рукопашного боя. За минувшие дни в этом теле я уже немного освоился, но все равно чувствовал, что мои мозги и мышцы с сухожилиями говорят на разных языках. Пора было это менять.

Начал с базовой разминки – вращения суставов, наклонов, поворотов. Чувствовал, как сопротивляются и тянутся непривычные мышцы. Затем перешел к более динамичным движениям – выпады, махи ногами и руками. Пытался вспомнить связки из армейского рукопашного боя, отрабатывая удары и блоки в воздухе. Лоу-кики, миддл-кики, хай-кики. Удары в корпус, в голову. Прямые, боковые, апперкоты. Блоки предплечьями, локтями. Резкие удары головой. Все это выглядело, наверное, странно – я двигался непривычно плавно для казака, низко приседал, резко выбрасывал конечности по неожиданным траекториям. Не было размашистых, силовых движений, к которым привыкли здесь, зато была скорость, точность и экономия сил. Муса только крякал или вскрикивал, когда ему казалось, что я сейчас упаду.

Падал, куда ж без этого. Тело порой сбоило, но все реже и реже. Подчинялось командам моего мозга, иногда откликаясь вспышкой боли.

Начал отрабатывать передвижения – "маятник", челночный бег. Шаги в стороны, назад, вперед. Представлял перед собой противника, уходил с линии атаки, контратаковал. В голову полезли воспоминания о спаррингах на полигоне, о запахе пота и резины татами в залах, о криках инструктора: "Ниже! Быстрее! Не застывай!" Казалось, я слышу их здесь, в этой бескрайней степи, где из звуков были только шорох ветра и далекое ржание лошадей.

Увлекся. Поставил в стойку Мусу со скаткой и стал по ней лупить. Перешел к работе на ближней дистанции – клинч, неожиданный удар коленом, удар с переворотом, имитация бросков, болевых приемов. Это было то, что меньше всего знали в этом времени. Татарин каждый раз громко гикал от удивления, от неожиданности. Ему привычно, когда дрались на кулаках, боролись "на поясах", рубились клинками. Борьба в партере, удушающие и болевые приемы были экзотикой, уделом разве что каких-то азиатских единоборств, о которых казаки слышали лишь смутные слухи. А ведь именно это было моим главным козырем. В современной мне армии учили не просто бить, но и выводить противника из строя максимально быстро и эффективно, не обязательно убивая. Вывихнуть сустав, лишить возможности дышать, заставить сдаться от боли – это был идеальный способ нейтрализовать противника, не проливая крови, что в условиях лагеря было куда предпочтительнее.

Я как раз отрабатывал выход на удушающий захват сзади, когда услышал громкое кряканье и смех.

— Ишь ты, какой! Собака в степи на задних лапах пляшет!

Я застыл в непривычной позе, выпрямился и обернулся. У края повозок стоял настоящий амбал. Гора мышц, облаченная в потертый чекмень, с широким, обветренным лицом и кустистыми бровями. Приземистый, с длинными руками и могучими плечами, он выглядел так, будто его вытесали из валуна. Таким хоть танк тарань. Он ухмылялся, видимо, сочтя мои упражнения за клоунаду.

Откуда он тут взялся? Неужели высмотрел из лагеря?

— Как к хорунжему обращаешься! – почему-то пустив петуха, выкрикнул Муса. – Петр Василич Черехов, мой командир!

— Черехов? Известная фамилия. Извиняюсь, господин офицер, что ты тут затеял? – басил амбал. Голос у него был низкий, словно бочка катится. – Или это ты так к Арал-Тенгизу готовиться думаешь? Степь, она кулачный бой уважает или борьбу богатыров, а не вот это все!

Он показал на мои ноги, которые я только что выбрасывал в ударах. Я усмехнулся и поманил его пальцем.

— Не связывайся с ним, командир! – жарко зашептал Муса. – это Кузьма Назаров. У нас под Черкасском принято на Масленицу сходится станицами на кулачный бой – часто и до смерти. Нам, татарам, особенно доставалось. Как-то раз позвали мы из Казани великого бойца Алабашку, чтобы в конце концов хоть раз победить. О нем вся Волга говорила с уважением. Но до тех пор, пока он с Кузьмой не встретился. Большой был бой, кровь лилась рекой. И Алабашка, и Кузьма повергли десятки противников, пока не встретились. Нет больше Алабашки, – вздохнул Тахтаров. – Голову ему Назаров проломил.

Мне стало интересно. А почему бы и нет? Это был идеальный шанс опробовать себя, понять, насколько навыки АРБ эффективны против традиционной казацкой удали, природной силы, против того, кого считают непобедимым. Заодно завоюю какое-никакое уважение – слух о таком бое непременно полетит по лагерю. Да и просто хотелось размяться по-настоящему.

— А что, хочешь проверить, кто кого больше уважает? – спокойно спросил я у Кузьмы.

Ухмылка сползла с лица амбала. Он явно не ожидал такого ответа от молодого хорунжего, которого застали за "бабьими плясками".

— Дерзкий! Нравится! – его глаза загорелись. – Ну давай! По-честному, на кулаках!

Он отбросил в сторону папаху, готовясь стянуть чекмень.

— Хорошо, – кивнул я. – Только не на кулаках. По-всякому. Бросать можно. Бить исподтишка. Куда угодно, как в настоящем бою. Без поддавков. Кто первый сдастся, тот и проиграл.

Амбал удивленно моргнул. Он-то думал, речь о классическом кулачном поединке или, в лучшем случае, о борьбе. "По-всякому" означало отсутствие правил, а это уже интереснее. Но он был настолько уверен в своей силе, что принять условия было делом чести.

— По-всякому, так по-всякому! Тогда не обессудь, – рявкнул он, сбрасывая чекмень и оставаясь в одной рубахе. Мышцы на его руках и груди так и играли.

Ни страха, ни даже волнения у меня не было. Была уверенность. Уверенность в том, что мои навыки – это не просто "флеш-рояль", это козырный туз, которого тут просто никто не видел, не испытал на себе. Никто не ждал, что против могучей силы можно выставить расчетливую слабость, уход от прямого столкновения, использование рычагов и болевых точек.

— Ну что, хорунжий? Готов? – Кузьма встал в центре воображаемого круга, обозначенного ложбиной, слегка расставив ноги, приготовившись к прямой силовой схватке. Он был похож на медведя, готового к яростной борьбе с соперником.

— Готов, – ответил я, принимая классическую боксёрскую стойку. Опять же, совершенно непривычную для него. Подвигал руками, привыкая.

Амбал ухмыльнулся, счел это за неуверенность. Защититься от его пудового кулака, огромного как молот? Он медленно двинулся на меня, раскачиваясь, явно намереваясь снести с пути одним ударом или захватить и смять. Я чувствовал резкий запах его пота, исходящую от него мощь, но она была… медленной. Предсказуемой.

Он сделал первый выпад – широкий, размашистый удар правой, направленный, судя по всему, в голову. Я легко ушел под него, сделав нырок и шаг в сторону. Удар прошел по воздуху.

— Эй, чего юлишь? Борец? – пробасил Кузьма, разворачиваясь.

Я не ответил, просто держал дистанцию, двигаясь по кругу. Он снова пошел вперед, на этот раз пытаясь сократить дистанцию, чтобы схватить. Я сделал несколько быстрых, легких ударов по его голеням. Несильно, просто чтобы почувствовать реакцию и показать, что могу достать. Удары были низкими, почти у земли, и это было то, чего он не ждал. Он привык защищать голову и корпус. Голени? Кто по ним бьет?

Кузьма остановился, недоуменно глядя на меня. Я воспользовался паузой и нанес еще пару ударов – один точно в низ живота, другой – по печени, когда он на секунду поднял руку. Это были не сокрушающие удары, скорее тычки, но они были точными и болезненными. Амбал крякнул, покраснел. Его лицо начало меняться – от шутливого превосходства к осторожности.

Кузьма решил сменить тактику. Он бросился вперед, пытаясь смять меня своей массой и широко разведя руки. Я отступил, уводя его за собой. Когда он потерял равновесие на секунду, я сделал резкий боковой шаг и ударил. На этот раз с силой. Лоу-кик в наружную часть бедра.

Это было неожиданно и больно. И мне, словно долбанувшему по бетонной колонне, но и ему. Амбал вскрикнул, его нога подкосилась. Он попытался ответить широким боковым ударом, но я уже был за его спиной.

Теперь время борьбы. Он был огромным, но я знал, как использовать его вес против него самого. Провел быстрый захват за пояс, сближаясь вплотную. Кузьма попытался выпрямиться, сбросить меня, но я уже перешел на бросок через бедро. Это был чистый, классический прием – я подставил свое бедро, смещая ему центр тяжести, и резким рывком опрокинул через себя. Проще было бы дуб свалить, но я справился. Чем его мама в детстве кормила?

Глухой удар. Амбал рухнул на землю, выбив из легких весь воздух. Муса ахнул. Кузьма пошевелился. Но я не отпустил. Сразу же перешел в положение доминирования, контролируя его руку. И применил болевой прием – захват на рычаг локтя. Аккуратно, чтобы не сломать, но достаточно жестко, чтобы стало понятно – любое сопротивление приведет к травме.

Кузьма задергался, пытаясь освободиться, но моя хватка была стальной. Боль пронзила его руку. Он понял.

— Сдаюсь! Сдаюсь, хорунжий! Пусти! – прохрипел он, задыхаясь.

— Ни чо себе! Глазам не верю! – стоящие вокруг казаки, непонятно когда здесь появившиеся, в том числе, из моего отряда, разразились удивленными и приветственными криками.

Кумир повержен. Да здравствует новый чемпион!

Я ослабил захват, но не полностью отпустил, держа его руку под контролем еще пару секунд. Потом освободил совсем и встал. Кузьма остался лежать на земле, тяжело дыша, потирая локоть и бедро. На его лице была смесь боли, шока и… уважения?

Муса, как и остальные случайные зрители, молчал, переваривая увиденное. Непобедимый амбал, казачий стенобоец из-под Черкасска, гроза Татарской станицы был повержен – его заставили сдаться какими-то странными, непонятными движениями, без единого прямого удара в лицо.

Я протянул ему руку.

— Вставай, брат.

Кузьма принял мою помощь, поднялся на ноги, все еще шатаясь. Посмотрел на меня, потом на свою руку, потом снова на меня.

— Лихо ты… Не видел такого отродясь. Что это за дьявольщина такая?

Я улыбнулся.

— Не дьявольщина. Это… особая борьба. Я ее сам придумал. Надоело огребать от таких, как ты.

— Сам, значит… – пробормотал он, словно пытаясь осознать. – Ну и дела… А я думал, все Череховы только шашкой махать умеют. Видать, ошибся. Крепко ошибся. Уважаю, Петро Василич. Серьезный ты боец. Не то что мы… Только и умеем, что стенкой друг на друга ходить да с коня рубить.

— И это тоже немало, Кузьма, – пожал я плечами. – Просто всякому делу свой подход нужен.

— Слушай, Петро Василич, – сказал Кузьма, все еще потирая ушибленную ногу. – А научишь? Не всему, конечно… Ну, хоть этому… – он показал на мое бедро. – Больно ты в ноги бьешь. И подсекаешь ловко.

— Почему бы и нет, – ответил я. В конце концов, мне предстоял долгий путь с этим войском. Свои люди, способные драться не только на шашках и пиках, но и в ближнем бою без оружия, лишними не будут. Да и учить кого-то – лучший способ самому закрепить материал. – Только потом не жалуйся, что ноги болят.

Кузьма широко улыбнулся.

— Ноги переживут! Главное – польза!

— Ты в каком полку служишь, детинушка?

Назаров помрачнел.

— Обозник я, фурлейт. Разве на такого дылду, как я, коня подберешь?

— А верблюд?

— Смеешься? Кто ж мне его даст..

— Вовсе нет. Мы идем туда, где без бактрианов никак. А пойдешь ко мне в отряд, пускай даже обозником? – неожиданно спросил я.

Назаров призадумался.

— Коли учить будешь своему ногодрыжеству, отчего ж не пойти?

— Тогда добро пожаловать в нашу кумпанию!

Кузьма вдруг покраснел, что выглядело пугающе.

— Слышь, Муса, земеля, ты только языком не трещи о том, что здесь случилось, хорошо? И вы тоже, – Назаров повернулся к казакам, грозно сдвинув брови. Те дружно кивнули.

— Кто? Я? Да не в жисть! – татарин говорил так, что можно было не сомневаться: часа не пройдет, как весь лагерь, весь первый корпус будет обсуждать итоги великой битвы!

— Ну, Муса… – вдруг жалобно протянул Кузьма.

Я засмеялся.

— Ученик! Запомни мое первое правило: поражение закаляет! Им нужно гордиться точно также, как победой.

Пунцовый великан серьезно кивнул головой:

— Я запомню, учитель!

Солнце уже полностью поднялось над степью, освещая лагерь. Утренний туман рассеивался. Близилось время завтрака и сборов. Моя разминка, перешедшая в неплановый спарринг, подошла к концу. И, кажется, я обзавелся не только денщиком, но и первым учеником в этом новом для меня мире.

(1) ТТХ гусарского карабина образца 1798 г.: калибр - 18,5 мм; нарезов – 8; длина ствола – 795 мм; длина карабина и вес – 1200 мм и 4 кг; цена – 7 рублей и 11 с четвертью копеек.

(примерно так мог выглядеть укороченный штуцер урядника Козина)

Глава 5

Как интересно порою над нами шутит жизнь: стоило мне предложить великану Кузьме оседлать верблюда, и получил наглядную демонстрацию, как это выглядит в натуре. Хорошо хоть не с человеком-горой меж двух горбов, а всего лишь с “оглоблей” – посредине нашего табора стоял бактриан, на котором устроился коллежский секретарь Волков. Когда я вернулся на базу в сопровождении кучки новых почитателей, моим глазам предстала забавная картина: невозмутимый “корабль пустыни”, меланхолично что-то жующий, а на нем столь же невозмутимая “ученая голова” в куцем паричке – не жующая, а глядевшая в сторону горизонта поверх голов зрителей с выражением полного пофигизма. Стоявшие рядом казаки о чем-то весело переговаривались, подначивали шпака, но он не реагировал, словно сфинкс, словно застывший в вечности памятник географическим исследованиям. Колумб степей и пустынь!

— Федор Исидорович, что вы тут делаете? – с оттенком недовольства спросил я. – Как вы нас нашли?

— Отвечаю по пунктам, господин хорунжий, – Волков голосом выделил мое звание, намекая, что в “Табели о рангах” сам-то приравнен к штабс-капитану. – Я прибыл к вам, понеже прикреплен к вашему отряду приказом походного атамана, генерала от кавалерии Орлова. Находить же все что угодно по определенным ориентирам – к примеру, ваш бивуак – это моя специальность.

— Коли нашли, отчего бы вам не слезть с верблюда?

— Исключительно по причине глупости ваших подчиненных.

— ?

— Нужно аккуратно потянуть за веревку, закрепленную в ноздрях этого великолепного животного – именно потянуть, а не дергать, как поступили присутствующие здесь казаки.

— И что, в итоге, выйдет?

— Вы показались мне более сообразительным, господин хорунжий, но сейчас вы меня разочаровываете. Очевидно же, что верблюд опустится на колени, я с него слезу, сниму свое оборудование, и мы сможем спокойно поговорить.

Я почувствовал легкое раздражение от нравоучительного тона Волкова и тут же отплатил ему его же монетой.

— А мне показалась весьма несовершенной ваша карта, которую вы нам вчера продемонстрировали. Но я не стал прилюдно кидаться упреками. Хотя мог. Отчего у вас не обозначены такие города, как Ургенч или древняя столица Хорезма, Гургандж?

Впервые я заметил признаки волнения в этом педанте. Он закрутился в седле.

— Снимите же меня отсюда, и мы продолжим наш диспут.

Казаки по моей команде опустили верблюда на колени.

— Аккуратнее с притороченными тюками! Не сломайте мою мензулу. И не дай вам Всевышний уронить октант!

Все дружно прыснули – коллежский секретарь изволил рассердиться:

— До чего темный народ. Мензула – это специальный столик для картографирования местности.

— Великовато тюков для одного столика, – подначил ученого наш урядник, но не на того напал.

Волков подбоченился и с видом абсолютного превосходства, с высоты своего роста перечислил, как отчеканил:

— Алидада для визирования предметов на окружающей местности и прочерчивания направлений. Ориентир-буссоль для установки планшета по сторонам света, отвес с вилкой для точной установки планшета над соответствующей точкой местности…

— И сам планшет, – закончил я.

— Вы знали или догадались? – немного растерянно спросил Федор Исидорович.

Я, храня на лице полную серьезность, добавил:

— Бумага, карандаши для черчения…

— Вы что-то понимаете в топографировании? – оживился Волков.

— Увы, – разочаровал его мой краткий ответ, а продолжение выбило из колеи. – Вы отдаете себе отчет, господин коллежский секретарь, что будете участвовать не в научной экспедиции, а в военном походе, перед которым стоят более чем приземленные задачи? Что у нас вряд ли найдется время на установку вашего столика и беготню с рейкой? Что вполне может сложится такая ситуация, что мы будем вынуждены неожиданно вступить в бой?

— Но я… Но интересы науки… – заблеял Волков, его руки дернулись, чтобы взлохматить по привычке волосы, но, наткнувшись на парик, замерли. Он так и остался стоять, как бы схватившись за голову, и неуверенно произнес. – Мы же всегда могли бы договориться. Вот найдете вы колодец, а как уведомить ваше начальство, где его искать? Хорошо, если рядом есть какой-либо ориентир. А если нет?

— Вряд ли атаману Платову поможет, если я сообщу координаты. У вас палатка есть?

Волков опустил руки и принялся растерянно теребить ручку своего подвешенного за веревочки лорнета, мучительно соображая, как прошибить такой медный лоб, как доставшийся ему в сопровождающие хорунжий.

— Палатка у меня есть, но я не понимаю, в чем тогда состоит моя задача и…

— Федор Исидорович, все обсудим, времени нам хватит. Давайте присядем, выпьем вашего любимого чаю… Муса, чайку нам организуй. И на что присесть.

— У меня есть раскладные стулья ,– задумчиво произнес коллежский секретарь.

“Не удивлюсь, если и ванна найдется”, – насмешливо подумал я, но троллить дальше ученого не стал. Но и потачки ему давать не собирался. Кто же не читал про профессора Паганеля, который ради своего научного интереса умудрился поиски капитана Гранта превратить в кругосветное путешествие? Никто не читал? Жюль Верн еще не родился? Но я-то знаю…

— Как вы попали в поход, господин Волков? – проявил я любезность, пока мы ждали стулья. В моем распоряжении не было ни кибитки, и захудалого шалаша. Пришлось нам общаться по-простому, на открытом воздухе.

— От Депо картографирования. Сказать по-правде, от меня просто избавились. Я получил магистерский градус в Московском университете, поступил на службу в Географический департамент Кабинета Ее императорского величества, к господину Вильбрехту. Но потом реорганизация. Нас включили в состав Депо, а это сугубо военная организация.

— Сочувствую.

— Вовсе нет нужды! Такая удача!

“Интересно, – подумал я, – ты, профессор, знаешь об Индии как о цели похода?” Но спрашивать не стал. Как раз подоспели стулья, и мы уселись.

— Давайте пока на словах, господин секретарь, обсудим будущий маршрут. Где мы будем переходить реку Яик? Что нас ждет на других реках?

— Тут я вас разочарую, милейший. Основной сток в реках Кайсацкой степи приходится на апрель-май, ибо питаются они снегом в горах. То есть нас ждут разлив и трудности переправы.

— Вы говорили об этом атаманам Орлову и Платову?

— Не только говорил, но и указал на необходимость захватить с собой переправочные средства. Впрочем, после Яика нас встретится лишь одно серьезное препятствие – река Емба или Гем-река.

— А дальше? Сколько до оазиса Кунград?

— Порядка семисот верст. И воду по дороге придется добывать с превеликими трудностями. Аральское море для питья непригодно. У его северной оконечности мы поднимемся на плато Усть-Юрт, где мы встретим еще большие испытания. Местное население с марта по октябрь его покидает.

— Я правильно понял: мы пойдем вдоль западного побережья Арала?

— Именно так! Восточное – это пустыня, это смерть!

Я тяжело вздохнул и собрался задать следующий вопрос, но меня прервали.

— Где хорунжий Черехов? – раздался звонкий молодой голос.

Я обернулся и понял, что у меня новые проблемы.

***

— Почему я должен вам подчиняться? Мы в одинаковых чинах!

Прапорщик …. мне сразу не понравился. Прилизанный столичный хлыщ с голубой кровью и родословной от Рюрика минимум, хоть и с сомнительной фамилией Рерберг. Хорошо хоть не фон и имечко русское – Антон Петрович.

— У вас от какой даты производство в чин? – наседал на меня обер-офицер, лишь недавно выпущенный из Императорского сухопутного шляхетского кадетского корпуса в Петербурге. – У меня полусотня под началом. Меня сам генерал Кутузов, герой Очакова, при выпуске напутствовал.

Аргументами так и сыпал, причем, большей частью пустыми. Как мне украдкой подсказал Волков, выпускником Рерберг был не выдающихся достижений, иначе получил бы чин повыше.

Младший лейтенант, мальчик молодой… Были бы мы в советской армии, отвел бы тебя за угол казармы и хорошенько отбуцкал. Мигом сообразил бы, что здесь вам не тут. Но мы в степи, и с углами тут напряженка. А по мордасам лупят солдатушек офицеры, выясняя отношения между двумя благородными донами посредством дуэли. Так что пришлось включить соображалку и дипломатию.

Оглядел спорщика с головы до ног. Длинный зеленый мундир, галстук, напудренный парик, небольшая треуголка, горжет, узкие панталоны, высокие сапоги, офицерский шарф с серебряной кистью… Мой взгляд скользил сверху вниз и снизу вверх и не мог найти детали, за которую бы зацепиться. Настоящий павловский офицер, без малейшего, надо думать, отклонения от установленной формы. Покойный император так на ней помешался, что бывший кадет и думать не смел явиться ко мне без отглаженного бантика на косе парика. Но что-то меня в его облике цепляло, не давало покоя. Я так на него пялился, что Рерберг занервничал и принялся поправлять отложной воротник.

Сапоги!

На нем не кавалерийские сапоги!

— Господин Рерберг, почему вы прапорщик, а не корнет, как положено в кавалерии, к которой относятся казаки? Вы из пехоты?

Антон Петрович густо покраснел, как недоросль, застигнутый маменькой за разглядыванием пикантных картинок. Явно занервничал.

— Я… – он смешался, не найдя нужного ответа. Даже отступил на полшага назад.

Два седоусых унтера, маявшихся ожиданием, пока офицеры меж собой судили-рядили, сочли ретираду прапорщика достаточным основанием, чтобы мне доложиться.

— Подхорунжий Богатыршин! Привел в ваше распоряжение, вашбродь, сборную полусотню донцов.

— Урядник Гавриил Зачетов из Гребенского казачьего войска, станица Червленая. Со мной три десятка.

То, что Зачетов, суровый казак с окладистой пышной бородой, с Терека, было видно невооруженным глазом. На нем любезная моему сердцу черкеска, на узком поясе кинжал, а осанка такая горделивая, какая всегда отличала мужественных гребенцов, если верить историку Василию Александровичу Потто. Его книгу “Два века терского казачества” я зачитал до дыр.

Все понятно: Рерберг никакой не командир, а наглый узурпатор. Не люблю самозванцев, хотя сам такой (может, поэтому и не люблю?).

— Антон Петрович! Объяснитесь!

Прапорщик еще больше смешался, уронил голову:

— Отправлен в сикурс господину Волкову, ибо в старшей мушкетерской роте кадетского корпуса учился работать с картой, делать топографическую съемку местности. А в поход скомандирован еще в Петербурге вместе с несколькими молодыми офицерами. Простите.

— Мне в помощь? – вскочил со стула Федор Исидорович. – Насколько мне известно, кадеты в корпусе учили все что угодно, вплоть до драматического искусства, кроме того, что потребно знать человеку, выбравшему военную стезю.

Рерберг снова покраснел.

— Так было при директоре Ангальте, – поспешил он пояснить. – А когда явился его высокопревосходительство генерал от инфантерии Михаил Илларионович, из нас стали делать настоящих офицеров. Он так нам и сказал на окончание корпуса: “Господа, вы не полюбили меня за то, что я сказал вам, что буду обходиться с вами, как с солдатами. Но знаете ли вы, что такое солдат? Я получил и чины, и ленты, и раны, но лучшею наградою почитаю то, когда обо мне говорят — он настоящий русский солдат”.

— Похвально, что вы помните такие священные слова! – вмешался я. – Но совершенно не время предаваться воспоминаниям. Федор Исидорович, займитесь прапорщиком, он в полном вашем распоряжении. Я же с унтерам-офицерами, с вашего разрешения, пошепчусь.

— О, горе мне! Я не родился под сенью огромного родословного дерева! – патетично воскликнул Волков.

Ого, оказывается наш сухарь не чужд лицедейства и чувства юмора. Ведь он явно потешается над дворянской спесью прапорщика. Думаю, коллежский секретарь быстро скрутит Рерберга в бараний рог. Я надеялся, что бывший кадет послужит нянькой ученой голове, но, похоже, все будет наоборот.

— Федор Исидорович! Полагаю, вы быстро споетесь, – подытожил я и пошел знакомится с пополнением.

Прибывшие казаки принялись устраиваться на новом месте, знакомиться с моими казачками, а я устроил мини-совещание с унтер-офицерами. С донцами, ожидаемо, все оказалось точно также, как с моей первой командой – полный разнобой с точки зрения оружия. Я тут же увеличил количество запрашиваемых карабинов и про остальные пункты не забыл – отряд же теперь вырос втрое, до полной сотни.

А вот гребенцы порадовали. Были вооружены кавказскими ружьями мелкого калибра, но дальнобойными, и, что особо порадовали, они умели их перезаряжать на скаку. У дагестанцев-тарковцев научились, с которыми постоянно воевали. С надтеречными казаками вылезла другая проблема. Они привыкли воевать в лесах, степь их не то, чтобы пугала, но эффективность, как они честно признались, значительно падала. Я решил определить их в арьергард, на защиту обоза. Слава богу, меня поняли правильно – то было не умаление их способностей, но особое доверие, ибо степняки привыкли всегда нападать с тыла и именно на обоз. Он был самым уязвимым местом в степном походе.

Разобрался с оргвопросами и отправился к Платову отстаивать свои хотелки и получать последние указания. Пропустили меня к нему без задержек – судя по прибывшему пополнению, о глубоком степной рейде для разведки дороги знали все, кому положено. И со списком все получилось отлично – так всегда бывает, когда начальству что-то очень-очень нужно от своего подчиненного.

— Пойдешь, Петро, к корпусному квартирмистеру и все у него получишь, – обрадовал меня Матвей Иванович, подмахивая своей подписью мой запрос. – Выступай тотчас же. И слушай мой приказ.

Он выдал мне длинное наставление из многих пунктов, продублировав его бумагой. В нем о многом было сказано, любую мелочь постарались учесть. И о порядке следования на марше, и о стычках с противником, и даже о делах политических. Платов дописал пункт о тренировках с ружьями, раз уж я делал ставку на огневой бой: “Мишенной стрельбе обучать на привалах, за неимением досок стрелять в земляной вал”.

Об организации лагеря было сказано так:

“Поланки в поле на привале устраивать по примеру легких турецких ретраншементов (1). Секреты держать строго. Караульным в секретах наказать для вернейшего застреливания противных наездников стрелять когда хотят без приказу”.

Не забыл атаман и расписать мне тактику в будущих боях со степняками:

“Для притяжения противника, ежели он паче чаяния множествен, постовым казакам але пикетным заманивать его сколько можно длиннее, забавляя его и стрельбою, как и дротичным наездом с криком, а потом атаковать лавою, но не увлекаться – не забывать, что ретирада может быть ложной”.

В политических делах мне предписывалось соблюдать осторожность. Киргизов из Младшего Жуза не обижать, верблюдов и коней, равно и провиант не отнимать – они есть наши союзники. Изыскать возможность войти в сношение с их султанами и передать просьбу походного атамана генерала от кавалерии Орлова продать нам верблюдов, выделить проводников, а коли есть у них охота присоединиться к нашему походу, то скомандировать к нам отряды конницы без большого обоза. Особо просить помочь нашей переправе через Ембу, называемую киргизами Гем-рекой.

В общем, документ мне выдали обстоятельнее не придумать – вероятно, так было принято в это время. Несколько сумбурно, на мой взгляд, но видно сразу: Платов за нас серьезно боялся и понимал, что от нас зависит судьба похода.

— Это тебе, хорунжий, на непредвиденные расходы, – удивил меня атаман, скосив глаза пузатый мешок – с серебряными монетами, как потом выяснилось. – Ты уже, Петро, не выросток, смотри, головы не теряй (2). Приду вас проводить.

Попытался я тот мешок поднять, аж пупок еле не надорвал. “Непредвиденные расходы” оказались дюже тяжелыми.

***

Построившаяся в два ряда сотня ела глазами своего любимого атамана Платова – старые и молодые, бородатые ветераны и безусые юнцы, впервые участвующие в только в рейде, но и в большом походе. Коренастые, щуплые, долговязые, сутулые – разные. Никто бы не сказал по их виду: “вот они, чудо-богатыри!” И тем не менее, они таковыми были – их выносливость, непонятно откуда берущиеся силы для преодоления немыслимых трудностей, они поражали. Я был уверен в этих людях, в их стойкости, отваге и несгибаемом характере.

Об этом сказал и Платов перед строем, пожелав нам казацкой удачи и наказав слушаться своего командира, то бишь меня, коего он произвел в квартирмистеры. Повысил в чине своим приказом, можно сказать, авансом. Я теперь не простой хорунжий. Целая сотня мне доверена, а про важность задания и говорить не нужно.

Я стоял перед своими людьми, чувствуя на себе их взгляды, ощущая вес бухарской шашки на боку и, что важнее, "вес" принятого несколько дней назад решения. Письмо сгорело в костре, но его пепел стучал в моем сердце. В горле пересохло, но не от холода или пыли. От осознания того, что сейчас я собираюсь им сказать. Я, человек из другого времени, буду говорить им об их долге, об их истории и миссии.

Оглядел строй, стараясь запомнить каждое лицо. Вот урядник Козин, седой, надежный, с Измаильской медалью. Вот Муса Тахтаров, хитрый, с раскосыми глазами, теперь мой денщик. Рядом, у отрядной повозки с припасами и котлами, стоит задумчивый гигант Кузьма Назаров, которого я выпросил в качестве фурлейта. Сверлит меня признательным взглядом. На правом фланге подхорунжий Богатыршин, пока темная лошадка для меня (о нем мне Муса шепнул, что видел унтера у платовского шатра – не иначе как засланный казачок?). На левом – молодцеватый и строгий Зачетов, ходивший в персидский поход. Все они – настоящие. Часть этой земли, часть этого времени. И они ждали моих слов.

— Братья! Господа станичники! – начал я, и мое горло, словно вспомнившее команды из прошлой жизни, выдало нужную интонацию – ту, что заставляет слушать. – Донское Войско поднялось в поход не ради забавы и не по прихоти государевой, как может показаться тем, кто не смыслит в большой политике и делах нашего Отечества. Нет! Мы здесь не просто так оказались, в этой суровой, ветрами продутой степи. Наш приход сюда – это исполнение Долга. Долга, что лежит на плечах каждого из нас, долга перед Богом, перед Царем и перед Войском нашим!

Я сделал паузу, позволяя словам осесть. Увидел, как многие кивнули. К нам начали съезжаться другие казаки.

— Долг наш священен, братцы, и он двойной! Во-первых, это освобождение наших православных братьев, русских людей, что томятся в безбожном рабстве в зинданах Хивы да Бухары! Из поколения в поколение купцы наши, паломники, просто несчастные, заблудившиеся в степи, попадали в руки этих азиатских хищников! И что с ними ставалось? Продавались, как скот! Работали под плетьми до седьмого пота! Умирали в темницах, забытые Богом и людьми! А сколько женщин и детей попало в их поганые руки?! Это позор для всей России! Это рана на сердце каждого, у кого есть душа!.

Я повысил голос, и эхо разнесло мои слова над остывающей к вечеру степью. Увидел, как лица казаков стали жестче. Кто-то сжал кулак, кто-то погладил рукоять шашки. Рабство русских в Средней Азии – это была не отвлеченная угроза, а живая боль, история, которую многие слышали от тех, кому чудом удалось вырваться или кого выкупили из плена.

— И наш Царь-батюшка Павел Петрович, да хранит его Господь, не мог больше терпеть! Он поднял нас, Донское Войско, чтобы покончить с этой мерзостью! Чтобы вырвать наших братьев и сестер из лап неверных! Чтобы показать всему миру – русский человек не раб! И за каждого проданного, за каждого загубленного мы спросим по всей строгости!

Это звучало убедительно. Наверное, именно так им и говорили на сборах. Я видел, что эти слова находили отклик. Платов смотрел на меня с удивлением и явным одобрением. Не часто хорунжии выдают такие речи.

— Но есть и второй долг! – продолжил я, переходя к самой, пожалуй, болезненной для казаков теме. – Долг, что требует от нас не только милосердия, но и справедливого возмездия! Помните поход князя Бековича-Черкасского?.

Я видел, как темнели лица казаков при упоминании этой фамилии. Поход 1717 года, закончившийся страшной трагедией, был частью их коллективной памяти, их исторической обидой. У тех же гребенцов сгинуло 500 человек – и это при том, что в то время они с трудом полк могли собственный собрать.

— Как приняли его хивинцы с притворным радушием! Как клялись в дружбе и верности! А потом... потом погубили вероломно, не оставив в живых никого! Перебили почти весь отряд! С князя кожу живьем содрали, потом расчленили, а голову его отослали бухарскому хану! Это не просто война, братья! Это подлое предательство! Это позор, что лег на наше оружие! И за этот позор, за кровь наших предков, что осталась лежать в песках Средней Азии, мы не можем не отомстить!

Я видел, как многие казаки стиснули зубы. Урядник Козин, сжав кулак, кивнул. Муса Тахтаров, хоть и не нашей веры, тоже кивнул – он служил Войску, и обида Войска была и его обидой. Я почувствовал, как слова, которые я произносил, обретали собственную силу, подпитываемые их верой, их историей, их готовностью идти вперед.

— Недавние степняки, что напали на драгун... это такие же потомки тех, кто поднял руку на наших! Они считают, что мы не сможем дойти до их гнезд! Что степь остановит нас, как предала когда-то Бековича! Но они ошибаются!

Я обвел взглядом строй.

— Они не знают, кто такие Донцы! Они не знают, что казак не дрогнет перед трудностями! Что для нас нет непреодолимых препятствий, когда на то есть Божья воля и Царев приказ!

Это было странное ощущение – быть одновременно актером на сцене истории и режиссером, который эту пьесу ставит.

— Наш отряд... идет сейчас авангардом. Нас посылают вперед чтобы проложить путь! Разведать дорогу! Найти воду! Понять, что ждет главные силы Войска!

Я скосил глаза на Платова. Он все так же смотрел на меня в сильном удивлении. Бекович его впечатлил.

— Это дело не меньшей важности, чем сам штурм Хивы или Бухары! От того, насколько справно мы выполним свое задание, зависит судьба всего похода! Судьба тех тысяч русских людей, что ждут освобождения! Судьба славы Войска Донского!

Я чувствовал, как энергия перетекает от меня к ним и обратно. Холод отступил. В глазах казаков горел огонь. Они больше не выглядели просто ждущими приказов. Они выглядели готовыми.

— Степь примет нас жестко. Будет жажда, будет зной. Будут болезни, будут враги. Но казак не дрогнет перед трудностями! Клятва перед Богом и Царем сильнее любой усталости, любой раны! Мы – Донцы! Один кулак! Плечо брата – наша опора!

Я сделал глубокий вдох, обводя их всех взглядом.

—Так пойдем же, братья! С верой в сердце, с шашкой наголо, исполним наш священный долг! Освободим пленных! Отомстим за павших! Прославим Войско Донское!

Я закончил. Наступила короткая, звенящая тишина. Я видел, как Платов едва заметно кивнул мне. А потом, по строю прокатился глухой гул и тут же раздались крики: "Любо!"

Понравилась глава? А начало книги в целом? Почему бы не поставить лайк и не забыть добавить в библиотеку?

(1) Паланки и ретраншемент – временные земляные укрепления.

(2) Выросток – молодой казак 17-19 лет, еще не принявший присягу. На рубеже XVIII-XIX вв. выражение употреблялось, вероятно, для обозначения юноши, поскольку молодняк участвовал даже в войнах.

Глава 6

Пределы Отечества мой деташемент покинул 29 марта одна тысяча восемьсот первого года, переправившись через реку Урал между Калмыковской крепостью и Котельниковым форпостом. Зимой тут был разрешен переход по льду на нашу сторону казахам, которых все называли киргизами, а сейчас, по полной воде, нам пришлось воспользоваться помощью казаков-рыбаков. После того как я скупил у них всю оставшуюся с прошлого года сушеную рыбу, они стали нашими лучшими друзьями и речной переход организовали такой, что мы и ног не замочили (1).

— Далеко отсель до Ембы? – спросил я старшего артельщика, передавая тяжелый мешок с оставшимися шестьюстами двадцатью рублями Назарову.

Поручил ему следить за деньгами в оба, как только заметил пристальное внимание к мешку Мусы. Кису себе что ль завести с небольшой суммой? Пуд серебра за собой не потаскаешь, тяжеловат выйдет кошель – такой даже Кузьме великоват. С ассигнациями вышло бы толковее, да только вся Азия плевать хотела на бумажные деньги, ей одно серебро подавай.

— С верблюдями? – уточнил старый рыбак. На мой кивок пояснил. – В седьмицу уложитесь. Одвуконь могли бы и в трое суток добраться. Чего там позабыли? К Букею в гости? Аль вышел рескрипт о переселении?

Не дождавшись моего ответа, он поклонился, развернулся и пошел к своему баркасу-бударе, охая на ходу от ревматических болей в отекших ногах. Все-то эти кордонные казаки знают: я действительно имел поручение, помимо всего прочего, разыскать султана Букея. На него возлагались большие надежды как на самого верного русского союзника – он уже несколько лет ждал разрешения перекочевать на нашу территорию, занять земли ушедших в Джунгарию калмыков и создать собственное ханство. Такое разрешение вот-вот будет доставлено в Младший Жуз. Было бы оно у меня на руках, уговорить султана помочь труда не составит. Но бумага задерживалась, придется выкручиваться. Ладно, от обещал – никто не обнищал.

Я смотрел вслед старому казаку и напряженно соображал. В его словах скрывалась еще одна неоспоримая истина: верблюды, пусть и малым числом, нас тормозили. Да, они были неутомимы, могли шагать день и ночь, но не угнаться за идущей на рысях казацкой конницей. 40 верст в сутки – это их максимум, в то время как мы могли сделать на лошадях 80-100, а то и все 200. В этом я убедился в первый же день нашего похода, когда мы следовали в расположение полка Астахова. Старая арабская истина “скорость каравана определяется самым медлительным верблюдом” предстала предо мною в своей неприглядной красе. Была у меня даже мысль верблюдов тех бросить и двигаться только в конном строю, но тут же ее отбросил. Это у рек и в междуречье мы короли, но что будет ближе к Аралу, в гигантском безводном пространстве? Смогу ли я отобрать или купить верблюдов на границе Хивы? Сильно сомневаюсь. Короче, верблюды нужны. Все 11 штук, как и одна наша повозка, запряженная парой крепких лошадок.

Но до чего наглые скотины, эти бактрианы! Сами себе режиссеры! Устали, и бряк на пузо – хрен ты их поднимешь. А вопят – хоть покойников выноси! Опять же плюются… Кузьма Назаров решил последовать моему совету на третий день похода, еще на нашей “внутренней” стороне. Уж не знаю как, уговорил нашего Профессора – такая кличка прилепилась к Волкову с моего острого языка – и попробовал взгромоздиться на верблюда. Ох, как орала тварь. Весь лагерь на уши поставила. Мотала своей шеей-коромыслом и всему миру, всей Азии, всей степи жаловалась на наглого Назарова. Так и не встала на свои ходули – была б моя воля, прибил бы паскуду! Тормоза! Никто не понимал моего беспокойства. В этом степном мире все вязло в тумане безвременья – минуты, часы, сутки…

Но поспешать – необходимо. Платовский корпус дышал нам в затылок – после недолгой стоянки, потребовавшейся, чтобы люди и лошади отдохнули после перехода в распутицу, все четыре эшелона Индийского похода пришли в движение, словно стронувшийся с места камень в горной осыпи, постепенно набирая ход. А ведь мне еще нужно в казахскую орду заглянуть, выполнить поручение Платова…

Что же делать?

Я развернулся спиной к реке и вгляделся в степь. Обширное пространство без малейших ориентиров, пустынное, мрачное, монотонное, хотя сейчас, весной, постепенно превращающееся в цветочный ковер. Река Емба, до которой предстояло добраться, выступала по сути дела нашим главным навигационным якорем. Берущая начало в Мугоджарских горах, пересекала юго-западную часть Великой степи, Улы Дала, впадая в Каспийское море. Как не сбиться с пути следующим за нами полкам? Договорились, что от Котельникова форпоста и мы, и они будем четко следовать курсом юго-юго-восток. Постараемся оставить для них знаки в виде шестов с привязанными к ним полосками ткани, но кто знает, как поведут себя киргизы? Наверняка, часть шестов будет уничтожена. Тогда первому эшелону на помощь придут земляные валы, которыми мы станем на ночь, как гласил приказ Платова, огораживать свой лагерь. Их то поди не сроют – степняки не любят ковыряться в земле. Цепочка наших временных стоянок превратится в маяки для казацкого войска.

— Зачетов, ходи сюдой!

— Звали, Петр Васильевич? – командир гребенцов был тут как тут.

— Звал. Скажи мне, Гавриил, что если мы разделимся? Вас оставлю охранять верблюжий поезд, который пойдет за нами в своем темпе, а я с донцами помчу вперед на поиски султана Букея? Сразу предупреждаю: как меня уведомили в политической экспедиции атаманской ставки, в кайсацкой степи неспокойно, тут только закончилась борьба за ханский престол. Могут шайки шастать непокорных или просто грабителей.

— Нам, гребенцам, не привыкать с хищником бороться. Татарвы бояться? Ужо мы им зададим, коли сунутся. А погибнем, так на то мы и казаки: смерть на постели – не казацкая смерть.

— Помирать не нужно. Я вам еще Назарова с повозкой оставлю: он один десятка стоит.

— Добрый воин, того у него не отнять. Правда, ходит молва, что кто-то его повалял, – по-змеиному улыбнулся в свою бороду гребенский станичник.

— Меньше Мусу слушай, – буркнул я и начал раздавать указания.

Казаки, вытиравшие мокрых после переправы лошадей, засуетились, забегали. Принялись вязать торбы к заводным, проверяя каждый узел, наполнять водой пустые бурдюки – сотня готовилась к походу.

***

Утро первого привала после переправы через Яик пришло неспешно, как все в этой бескрайней степи, где время, казалось, текло по своим, особым правилам. Холодный, колючий ветер пробирался под одежду, поднимая с земли мелкую пыль и разгоняя редкие угольки догорающих костров. Небо на востоке только начинало светлеть, обещая скорый рассвет, но звезды еще висели низко над головой, яркие и равнодушные. Казаки поднимались с кошм, потягиваясь, кряхтя, растирая замерзшие конечности – от земли все еще тянуло промозглой сыростью. Воздух пах мокрой землей, лошадиным потом и предвкушением нового дня пути. Вчерашняя переправа, хоть и прошла успешно благодаря договоренностям с местными рыбаками, оставила ощущение усталости и напряженности. Мы вышли за пределы обжитых мест, оказались в неопределенности, которая ощущалась почти физически.

Я сам поднялся с трудом. Тело молодое, сильное, но непривычное к моему старому, измученному войной разуму. Каждое движение было в некоторой степени экспериментом. Потер лицо ладонями, пытаясь согнать остатки сна и странных, обрывочных снов о будущем, которое теперь, после сожженного письма, стало еще более призрачным. В горле пересохло. Потянулся к фляге с водой, лежавшей рядом.

И тут послышался человеческий крик. Не боевой, не истошный, а скорее удивленный и полный внезапной, острой боли. Он пронесся над тихим лагерем, заставив многих вздрогнуть и обернуться. Кричал Степан – тот самый молодой казачок, худой и стриженный под горшок, который будил меня в первую ночь в теле хорунжего. Он сидел, скрючившись, у своей поклажи, судорожно сжимая рукой голенище сапога. Лицо его, мгновение назад сонное и немного припухшее от холода, теперь было белым как мел, перекошенным от боли. Глаза широко распахнуты, в них смесь ужаса и непонимания.

— Укусило! Что-то... в сапоге! – прохрипел он, пытаясь отдернуть ногу, но сапог словно прилип.

Казаки вокруг заволновались. Некоторые, кто был поближе, бросились к Степану. Раздались голоса: «Что там? Паук? Скорпион? Змея?» В степи всего хватало.

Из сапога, который Степан наконец смог сдернуть с опухающей ноги, вывалилось темное, извивающееся тело. Гадюка. Весенняя, не самая крупная, но безошибочно узнаваемая по характерному рисунку на спине. Она еще не успела уползти, извивалась в грязи у ног казака, будто сама была шокирована произошедшим.

Некоторые шарахнулись. Змея в лагере – плохая примета. Змеиный укус – еще хуже.

Но не все. Муса, мой новоиспеченный денщик, оказался тут же. Проворный, как я уже успел заметить. Без лишних слов, без секунды колебания, он выхватил из-за пояса свой короткий кинжал, который, кажется, носил постоянно. Одно быстрое, рубящее движение – и голова гадюки полетела в сторону. Отделенное тело еще дергалось на земле, но угроза миновала. Прагматичный, решительный поступок. Казаки, привыкшие к таким сценам на Кавказе или в других диких местах, одобрительно закивали.

Муса тут же присел рядом со Степаном, который уже стонал, качаясь из стороны в сторону и сжимая укушенную ногу обеими руками. Нога опухала на глазах, синеватая окраска расползалась вокруг двух маленьких, кровоточащих точек укуса. Боль была сильной, это было видно.

— Гадюка, командир. По весне, оно конечно, яд еще не тот… – пробормотал Муса, осматривая рану. Его взгляд был цепким, опытным.

— Отсосать надо! – крикнул кто-то из подошедших казаков, очевидно, следуя старому, но бесполезному обычаю. Степан, услышав это, сам сделал движение, будто хотел приложиться губами к ране.

— Стоять! – рявкнул я, перебивая его. – Не смей! Не отсасывать! И не резать!

Все удивленно уставились на меня. Не отсасывать? Это же первое дело! Даже в их, казалось бы, простых медицинских представлениях, это было нормой.

Я присел рядом со Степаном, стараясь говорить спокойно, чтобы не усилить его панику, но и чтобы меня услышали.

— Весенняя гадюка, — повторил я слова Мусы, подтверждая их своим, чужим для них знанием, – яда набрала немного. Смертельного укуса не будет. Будет больно, очень больно. Нога распухнет. Но отсасывать — только хуже сделаешь. Яд попадет в кровь через слизистую рта, если там есть хоть малейшая царапина. А если у того, кто отсасывает, проблемы с зубами или деснами, вообще беда. Только распространишь его по организму.

Я окинул взглядом собравшихся. Лица удивленные, сомневающиеся. Мои слова шли вразрез с их представлениями.

— Нужно обработать рану. Чистой водой или, если есть, спиртом. Туго перевязать выше укуса, но не жгут, а так, чтобы ток крови совсем не перекрывать, только замедлить. Главное – полный покой. Движение ускоряет распространение яда.

Найти в походных условиях чистую воду или спирт было задачей. Но у меня, как у офицера, был некоторый запас. Муса тут же бросился к моей поклаже. Нашли штоф с водкой, я отмерил немного в ладонь и аккуратно промыл ранки. Степан взвыл от боли, но терпел. Наложили не слишком тугую повязку.

— Лежать тебе, Степан, пока опухоль не спадет. Ехать на лошади нельзя категорически, – сказал я, глядя на его синеющую голень.

Это была проблема. У нас разведывательный рейд. Скорость – наше все. А теперь один человек выбыл. Тащить его с собой на телеге? У нас всего одна повозка, нагруженная самым необходимым, но по максимуму. Посади в нее человека, и она сбавит темп, начнет отставать. Выбросить купленную вчера рыбу и лишить отряд важного подспорья в знойной полупустыне?

— Вашбродь, он… он не может ехать, – нерешительно начал урядник Козин, подойдя поближе.

Я знал это. И решение пришло само собой, единственно возможное в этой ситуации.

— Степан, – обратился я к казаку, который лежал, привалившись к скатке, тяжело дыша. – Слушай меня внимательно. Ты не сможешь идти с нами дальше в таком состоянии. Твоя нога… она потребует времени, чтобы восстановиться. Долгий переход по степи, тряска на лошади, только усугубят. Мы не можем тебя бросить, а сам ты до Урала не добредешь те сорок верст, что мы вчера отмахали..

Я посмотрел на урядников, на казаков, на Степана. Он выглядел несчастным. Перспектива остаться одному пугала, задержать отряд – позор.

— Не волнуйся, Степан, — сказал я, пытаясь придать голосу уверенность. — Это не дезертирство. Это вынужденная мера. Твоя служба еще впереди. Когда вернешься на Дон, расскажешь, как гадюку по весне в сапоге возил. А мы… мы должны идти дальше. Задача важнее. Оставлю с тобой пару человек.

Принятое решение было жестким, но прагматичным. Смерть от змеиного укуса в степи – это реальность. Но еще большая реальность – провал разведывательной миссии, если мы застрянем из-за одного человека. Его боль была видна, его разочарование – тоже. Но на войне, а мы уже были на войне с этой степью, приходится принимать такие решения.

— Вашбродь, господин квартирмист! Коней моих забирайте, мне они без надобности, да и поить их скоро будет нечем. И не нужно со мной никого оставлять, – Степан говорил, с трудом выталкивая из себя слова, но с его лица с каждой секундой уходила растерянность и появлялась решимость. – Сам справлюсь, дождусь наших.

— Мы оставим тебе еды и воду, – я принял его решение без колебаний – оно было правильным.

Я встал. Рассвет уже заливал небо перламутровым светом. В воздухе витал запах дыма и нагревающейся земли. Змеиное тело без головы все еще лежало у сапога. Неожиданное, болезненное напоминание о том, что опасности здесь подстерегают везде, даже в самых привычных вещах. И что мне, командиру, придется сталкиваться не только с врагами, но и с будничными трагедиями, принимая решения, от которых зависит не только жизнь одного казака, но, возможно, и судьба всего похода.

— За дело, братцы! – громко скомандовал я, стараясь перекрыть боль Степана и шепотки казаков. – Время не ждет! Степь нас уже испытала, но мы – Донцы, идем вперед не оглядываясь! Приступить к огневой экзерциции! Потом завтрак и в поход.

Муса, не дожидаясь моего приказа, отправился собирать поклажу для Степана, свободные от нарядов казаки вынимали из чехлов свои карабины, прилаживали к ним сошки, проверяли патронташи. У каждого был двойной комплект боевых патронов (по 30 штук), по 60 золотников пороха и по 2 с половиной фунта свинца. На поясах кожаные пороховницы с пулечницей, пороховая натрубка и медная смазница (2). Это неприкосновенный запас. Для тренировки они получат у Кузьмы боеприпас из нашего походного арсенала.

— На позицию! – громко выкрикнул хмурый подхорунжий Богатыршин, отойдя на 250 шагов от квадратного земляного вала, который мы накопали накануне, от его северной стороны.

Хмурый, потому что у меня с ним вышел спор – не из-за стрельб, а по поводу разделения отряда. Подхорунжий впервые показал зубки: мол, не дело ослаблять деташемент. Пришлось надавить авторитетом, и Богатыршин неохотно уступил. Полагаю, впоследствии Платов получит отчет, и этот момент будет особо отмечен. У меня не вызывало сомнений, что все так и будет – сам бы поставил доверенного человека наблюдать за действиями молодого командира и, если что не так, вмешаться, подсказать, поправить.

Да только откуда и атаману, и подхорунжему знать, что я далеко не мальчик и хорошо соображаю. что делаю! Включая ту же огневую подготовку, уже превращенную в традицию. И что у меня все продумано, даже организация стрельб. В лагере для безопасности никого не осталось: верблюжий караван, повозка Назарова, костры кашеваров – все было вынесено за его пределы. Степана устроили в безопасном углу, Волков с Рербергом отошли на двадцать шагов к востоку от вала и занялись вычислениями, установив менузлу.

Казаки трусцой побежали к унтер-офицеру, принялись устраиваться на земле. По команде подхорунжего произвели залп. Начали перезаряжать, поджидая, пока развеется белый пороховой дым. Я стоял в стороне, внимательно наблюдая. Результаты стрельбы меня не удовлетворили, особенно ее точность. Подошел поближе и принялся за наставления. Донцы слушали внимательно, мотали себе на ус. Второй залп вышел намного лучше. Третий, четвертый…

— Подъем! К повозке! Накрутить патронов в запас! – последовали указания от Богатыршина.

Опять же мое нововведение, наряду со стрелковыми тренировками. Несмотря на то, что в пехоте уже давно применялись бумажные патроны, казаки до моего назначения командиром заряжали по старинке: пороховой заряд, свинцовая пуля, бумажный или тряпичный пыж. Я упорно ломал стереотип, что наше главное оружие – это пика. С легкими на маневр хивинцами только грамотным огневым боем добьемся победы. И кажется, казаки прониклись моей идеей и экзерцировали с энтузиазмом.

Выдав последнее цэу, отправился переговорить с Волковым и Рербергом.

Ученый муж стойко переносил тяготы пути, хоть и выглядел порой как пугало на ветру. Его куцый парик постоянно норовил свалиться, а лорнет то и дело выпадал из рук. Он все время что-то записывал, измерял, сверялся со своим компасом и картой. С прапорщиком Рербергом они, как я и предполагал, быстро нашли общий язык – не в смысле сердечного согласия, а в смысле постоянных споров и выяснений, кто из них главнее и чьи знания вернее. Прапорщик пытался командовать "штабс-капитаном", тот парировал, ссылаясь на табель о рангах и ученость. Я их почти не трогал, предоставив возможность самим распределить обязанности, лишь поглядывал, чтобы не потеряли чего важного из своего громоздкого научного снаряжения. Волков действительно оказался весьма полезен – он точно определял наше местоположение, рассчитывал скорость движения, предсказывал изменения погоды. Его прогнозы по водоемам, впрочем, пока не радовали – степь, хоть и после снежной зимы, быстро теряла влагу.

— Природа ничего не создает напрасно, научитесь доверять ее подсказкам, – наставлял Федор Исидорович своего спутника. – Мы получили уникальный случай силой науки восторжествовать над ней, но не стоит ею и пренебрегать. Вы несколько упрямы – лишь на том основании, что видели, как поступают другие, не подозревая, что так называемые “известные вещи” есть лишь результат успешных опытов, проведенный по высочайшим законам науки.

— О чем спор, господа? – поинтересовался я у мрачного прапорщика, собиравшего инструменты в специальные ящики.

— Профессор утверждает, что ему был бы полезен выпускник навигационной морской школы, а не пехотный офицер-картограф.

— А как иначе? – воскликнул Волков, нисколько не возражавший против прилипшей к нему клички. – Оглянитесь вокруг: мы словно в море, здесь все изменчиво, все непостоянно. Эти плавные изгибы рельефа, они напоминают волны. Пройдет немного времени, поднимется трава – такая высокая, что скроет всадника. Именно моряк может оценить Великую степь и проложить в ней безошибочно правильный курс.

До нас долетел упоительный запах поспевшей каши, в желудке заквакали лягушки, и не только у меня одного.

— Кажется, мы заслужили небольшой кутеж! – весело молвил Профессор.

— Кутеж в виде подгоревшей каши? Да вы, Профессор, оригинал! – не удержался от подколки Рерберг. – Ах, где вы, паштеты из гусиной печенки и заливные из чухонской лососины?!

— Вы нуждаетесь, молодой человек, в правильной диэте для укрепления духа и дабы избежать тучности!

— Тучность мне не грозит, – взвился прапорщик.

— Федор Исидорович! – прервал я их пикировку. – Сегодня мы расстаемся, как вчера договорились. Я с большей частью отряда выдвинусь вперед. Вы будете следить за нашим маршрутом по оставшимся после нас ретраншементам. Урядник Зачетов за вами присмотрит, но бога ради, не задерживайте ваш караван. Не больше часа каждое утро на ваши вычисления.

Волков тяжко вздохнул:

— Я дам вам компас, чтобы соблюсти точность.

Он кивнул на тяжелую коробку – творение мастерской математических и физических инструментов при Морском Шляхетском кадетском корпусе. Пришел мой черед вздыхать: я уже успел убедиться в его несовершенстве – у двух компасов, имевшихся в распоряжении Волкова, разность составляла 4°. Вот такая у нас будет навигация! Вся надежда на проводника, которым я разжился в родном 4-м Донском. Да только беда в том, что этот сын шакала умудрится от нас сбежать на третьей ночевке в Кайсацкой степи.

***

Следующие несколько дней превратились в монотонное, выматывающее движение сквозь бесконечную степь и вечернюю ломоту, до кровавых волдырей на ладонях, с устройством лагеря. Небо, одинаково огромное и равнодушное над головой, меняло цвет от бледно-голубого до лилового, земля под ногами оставалась неизменно плоской и однообразной. Мы ходко двигались на рысях, останавливаясь порой минут на пять, чтобы дать роздых разгорячившимся лошадям и подтянуть подпруги. В день проходили верст 70-80. Вокруг нас широкая равнина, где редкие, еще не набравшие силу стебли травы робко пробивались сквозь прошлогодний сухостой. Ветер – вечный обитатель этих просторов – то ласково обдувал лица, то срывался в яростные порывы, швыряя в глаза пыль и заставляя устало пригибаться. Солнце с каждым днем становилось злее, иссушая землю и обостряя предчувствие будущих трудностей.

Степь казалась абсолютно безлюдной – ни кочевий, на табунов, ни пасущегося скота. Но я чувствовал, что за нами наблюдают. Вести разносятся по степи быстрее птиц, от стойбища к стойбищу или, как тут привыкли говорить, от аула к аулу. Где-нибудь в неприметной впадине мог скрываться наблюдатель, уложивший на землю своего скакуна. Стоит нам проехать мимо и скрыться вдали, он поднимет коня, вскочит на него и понесется с докладом к своему султану. Или затаившийся отряд барантщиков присмотрится к нашей силе и отступит – постоянные вылазки угонщиков скота, как ни странно, обычно проходили бескровно. Своего рода степная жестокая игра, в которой побеждал тот, у кого резвее конь, а не крепче рука или острее сабля. Обо всех этих подробностях я вызнал у яицких казаков на форпосте. Кто-кто, а они с повадками степных хищников были хорошо знакомы. Самый страшный враг, по их уверению, это отряды людоловов, которых науськивали хивинцы. Дух этого разбойничьего государства витал за тысячу километров от их оазисов и городов на берегах Аму-Дарьи. Меня не оставляла тревога за все более отстающий от нас верблюжий поезд. И за запасы воды, которой все меньше и меньше. Успеем ли мы добраться до Ембы, когда выпьем последний глоток?

На четвертый день пути, уже под вечер, когда солнце клонилось к западу, окрашивая небо в кровавые тона, а длинные тени ползли по земле, когда уже пришло время останавливаться и браться за лопаты, чтобы подготовить очередной лагерь, передовые дозорные подали сигнал. Тонкий свист, повторенный вдоль строя, означал "Вижу".

Я двинул вперед. Сквозь дрожащий от зноя воздух, на горизонте показалась легкая дымка. Небольшая, почти незаметная, но в безлюдной степи даже такой знак привлекал внимание.

— Дым, господин квартирмист! – доложил урядник, подъехавший ко мне.

— Заметил. Рассыпаться в цепь, тихо. Лошадей укрыть. Ружья зарядить. Ждите моего сигнала. Козин, с тобой вперед проедем, и десяток стрелков. Муса, и ты со мной.

Мы оставили основную часть отряда в небольшой лощине, где можно было укрыться от посторонних глаз, и двинулись вперед осторожно, держа дистанцию. Ветер дул в нашу сторону, что было на руку – наш запах и шум лошадей не доносились до источника дыма. Ехали шагом, внимательно осматриваясь по сторонам.

Вдали показалось пыльное облако, все больше и больше набирающее объем. Всадники, очень большая конная группа, и она неумолимо двигалась в нашем направлении.

(1) Рыбный промысел на Яике (с 1775 г. Урал) – старинная привилегия яицких казаков.

(2) Пулечница – емкость для хранения пуль, позволяющих быстро заряжать ружье, если закончились патроны. Натруска – пороховница для затравочного пороха.

Глава 7

— Тревога! – не выдержал Муса при виде вынырнувшей из пыли конной ватаги.

— Оставить! – одернул его Козин. – Вашбродь, мирные. Сабли в ножнах.

— Сам вижу. Стоим недвижимо!

Требовалось немалое хладнокровие, чтобы замереть при виде конницы, несущейся на тебя во весь опор. Время замедлило свой ход – минута-другая, и нас поглотит толпа всадников, закружит вокруг нас, замелькает…

Отряд, числом не менее пятисот человек, резко замер, не домчавшись до нас шагов тридцати. Еще клубилась поднятая им пыль, как вперед выдвинулся немолодой киргиз в богатом бархатном чапане, украшенном серебряной вышивкой и отороченным мехом чёрно-бурой лисицы. Он приветливо помахал нам рукой. На неплохом русском языке этот “колобок” произнес:

— Я аламан султана Букея, Бармак Муратов из туленгутского рода (1)! Приветствую тебя, посланец Белого царя, падишаха всех урусов! Мы ждали вас еще вчера – самые жирные бараны зарезаны, кумыс пенится в кувшинах, добро пожаловать в наши степи!

Если весь казахский отряд сидел на низкорослых, крепкой конституции лошадях, то под седлом Баймака плясал стройный аргамак-ахалтекинец, “небесный конь”, древняя лошадиная кровь, поражающая своей грацией и изяществом. Я буквально захлебнулся слюной при виде этого роскошного животного, цена которого составляла не меньше нескольких табунов традиционных казахских лошадок. Каково же было мое удивление, когда рядом с Баймаком возник всадник на еще более прекрасном коне. Золотой – так хотелось его назвать, он будто промчался сквозь самородную россыпь.

— Мынбасы, тысячник войска султана Букея, Джумальгедин, – представил мне новое лицо аламан. – Как обращаться к тебе, о добрый вестник?

— Петр Черехов, посланец походного атамана Орлова и его славных генералов, предводителей туменов – Платова, Денисова, Бокова и Бузина! Донское войско идет за мной следом, и гром его копыт сильнее поступи железных полков Судэбэй-богатура! – витиевато ответил я, но киргизы-бикеевцы прониклись. На их луноликих лицах проступила смесь страха и уважения. Кто среди киргиз-кайсаков, узбеков, туркмен, сардов и прочих кочевников не помнит прославленного полководца того, кто потряс весь мир?!

Великая степь все еще жила во времена Чингисхана. Здесь древние предания перекочевывали в реальность, а реальность порождала мифы. Ханствами правили исключительно чингизиды, звания правителей, военных и чиновников в точности копировали иерирархат Монгольской империи, но не было главного – той яростной пассионарности, что выплеснулась на просторы Азии из далеких-далеких степей. Моя мгновенная оценка боеспособности казахов говорила об одном – не воины! Эту полутысячу, такую страшную, когда мчалась нам навстречу, мы помножили бы на ноль своей неполной сотней, не особо напрягаясь. Нам ли бояться пастухов, конокрадов и барантщиков, возомнивших себя войском! Допотопные луки, плохенькие сабли, редкие ружьишки, способные лишь напугать волчью стаю, покосившуюся от голода на овечью отару, полное отсутствие дисциплины и правильного строя – даже лица стоявших перед нами всадников выражали некую растерянность. Что забыли здесь урусы, глядевшие на них свысока? Неужели в Степь пришла новая большая война?

Байрак Муратов и Джамульгедин думали о том же. Весть о подходе огромного по местным меркам войска вызвала у них оторопь.

— Мы, букеевцы, всегда были верными слугами русского царя. Чем мы заслужили немилость? – дрожащим голосом спросил аламан.

“Напугай их до колик при первой же встрече, сделай так, чтоб у них задрожали коленки, – напутствовал меня Платов, выдавая политическое напутствие. – Страх – вот лучшее оружие в переговорах с азиатцами”.

Собственно, это я сейчас и делал. Сидя на своем дончаке, таком неказистом на фоне великолепных аргамаков, в запыленной одежде, усталый, уступающий этим важным персонам и числом своего отряда, и знатностью рода, и прожитыми годами, смотрел на них свысока, как на тех, кому следует пасть передо мной ниц и отбивать поклоны. Большой начальник приехал, однако!

— Об этом я буду говорить только с вашим султаном! – грозным голосом ответил я, уподобившись директору, распекающему нерадивых учеников-хулиганов.

Предводители киргизов склонили головы, признавая справедливость моих слов.

— Мы проводим тебя, о славный батыр, к нашему повелителю Букею!

***

Казахский аул! О, это что-то с чем-то!

Когда произносишь вслух “аул”, в голове рождаются картины кавказских горных селений, уступами и пчелиными сотами взбирающихся на высокие горные кряжи. Какой аул, если вокруг непролазная грязь, гуляющие без присмотра жеребята, одинокие верблюды тупо жуют свою жвачку, босоногие голые ребятишки носятся между грязных кибиток, женщины в высоченных головных уборах или в тюбетейках, в безразмерных тулупах и простых длинных рубахах увязывают тюки, а сапоги джигитов утопают в навозе так, что не видно их узких, изогнутых вверх носков?! Стойбище – вот правильное определение! И ставка султана Букея ничем не отличалась от прочих киргизских селений, лишь большая белая юрта, украшенная орнаментной вышивкой, в центре, а вокруг – кибитки поменьше: к западу старшей жены, к востоку – младшей. И множество других, где жили его приближенные, слуги и рабы. Оседланный жеребец стоял около входа в шатер – всегда под седлом, чтобы повелитель мог без промедления отправиться в бой.

Жители готовились сняться с места. Все в движении: беспорядочно метались всадники не то для охраны, не то для потехи; их жены с усталыми лицами разбирали кибитки, вьючили верблюдов; дети путались под ногами, получая оплеухи и удары плетью от старших… Шум, гам, суета – одним словом, орда.

— На перекочевке всегда так суетно, – извиняющимся тоном прокомментировал Муратов, занявший место у моего правого стремени. – Барантщики ждут этого момента, чтобы напасть. Или женщин украдут, или что-то ценное.

— Они не боятся султана Букея? – удивился я.

— Народный обычай, – грустно поведал мне Байрак. – Мы отчасти поэтому хотим перекочевать за Яик.

Мы добрались до султанского шатра. Казаки держали строй, руки на рукоятках шашек и пистолетов. Но на нас никто не собирался нападать. Наоборот, нам уступали дорогу с опаской, а бравый вид моей неполной сотни вызывал уважительный интерес. Даже непоседливые дети держались в стороне, не говоря уже о взрослых.

Аламан спешился, крикнул, чтобы приняли мое стремя. Но я не двигался. Спрыгивать в полужидкое мерзкое месиво возле шатра не было никакого желания. Муратов понял, чего я хочу. Громко окликнул слуг, те притащили плотные кошмы и расстелили мне дорожку до шатра. Только тогда я соблаговолил сойти с коня и проследовать на аудиенцию у султана.

Нас явно ждали. В шатре уже был накрыт дастархан. На дорогих подносах с чеканкой, наверняка бухарской работы, лежали дымящиеся горы разного мяса и желтого риса, на обливных с узорами блюдах – курт, обжаренные потроха, нарезанная конская колбаса в кишке, надутые пузырями лепешки, в высоких медных кувшинах – кумыс.

Седой, сгорбленный старичок-султан принял меня ласково.

— Сперва поедим, потом разговоры.

Я не возражал. Давненько не видал подобного мясного изобилия. Особенно мне приглянулось разваристое тушеное баранье мясо на косточках. Муратов мне поведал о необычном способе его приготовления и о… культурно-кулинарном обмене у кочевников:

— Берем барана, свежуем и целиком запихиваем в его желудок. Бросаем в яму, в которой сутки жжем костер, засыпаем землей и так держим всю ночь. Калмыки научили. У них это блюдо называется кюр, а у нас “Iшек”. Очень удобно. Не нужно воды, когда готовишь.

Когда голод был утолен, выпит чай и съедено печенье жент, пришло время переговоров. Посреди юрты в очаге горел огонь, наши тени плясали на решетчатых стенках, круглые лица киргизов были полны желания услужить, за которым скрывалась обычная хитрость степняков, веры которым ни на копейку. Но не в данном случае. Султану не с руки ссориться с нами.

Из путаных разъяснений Букея, который позволил себе немного откровенности, как только узнал от меня, что казацкое войско идет на Хиву, я вынес несколько важных моментов. С одной стороны, он перевел дух, а с другой…

Влияние Хивы в Младшем Жузе было огромным.

— Наша безначальная и буйная молодежь бежит к хану на службу, – честно признался султан. – Уверен, его соглядатаи уже сторожат вас и могут подбить разбойников-адаевцев. Дерзость этого рода простирается так далеко, что они даже способны на вас напасть.

— Пусть рискнут, – усмехнулся я. – Но уверен, что когда услышат, что за нами идут два тумена, подожмут хвосты и забьются в дальнюю нору.

— Двадцать тысяч?! – ужаснулся султан. – Ты не обманываешь меня, о славный сардар (2)?

Я снова непочтительно хмыкнул.

— Больше, султан, больше. И не забудь про артиллерию. Скоро сам все увидишь.

— Такого войска, да еще с пушками, степь давно не знала! Со времен жестокосердного хромца Тимура.

Букей икнул, огладил жирными пальцами свою клочковатую бороденку, закатил глаза, подсчитывая возможные убытки или прибыль.

Я не стал тянуть и решил немного надавить.

— Хочешь ли ты, султан, доказать свою преданность Белому царю?

— Я жду его решения о нашем переселении с замиранием сердца. Чем я могу отплатить слугам великого падишаха урусов?

— Помочь с переправой через Ембу. Дать мне верных проводников через Усть-Юрт. Прикрыть мой отряд, особенно его арьергард в виде верблюжьего каравана. А когда придет великое Донское войско, способствовать его движению через степь вплоть до Арал-Тенгиза.

— Я пропал! – запричитал Букей. – Хивинцы мне не простят.

— Забудь о них, они трупы. Их кости развеет ветер, а плоть обглодают собаки. Никто не устоит против донских казаков.

Султан покачал головой, повздыхал. Я спокойно ждал решения. Уже знал, каким оно будет.

— Я дам тебе вожатых, – наконец, решился Букей. – За малой частью твоего отряда уже приглядывают мои люди. Раз ты просишь, я отправлю две сотни воинов защитить их на марше, хотя не думаю, что кто-то решится поссориться с моим родом, напав на гостей, следующих через наши земли. Вот ближе к Арал-Тенгизу – там другое дело. Это край удальцов, промышляющих на караванных тропах. Поэтому мы вас прикроем. Не беспокойся.

Не беспокоится? Султан меня принимает за глупца? Я с сомнением посмотрел на круглый как ядро, коротко стриженный затылок Джамульгедина, склоненный в низком поклоне – он принял слова султана за приказ. Букеевцы боятся даже за свое становище, хватит ли у них, нет, не сил, а мужества защитить моих людей? Последующие слова Букея подтвердили мои опасения.

— Мы не готовы поднять оружие против Хивы. Даже не упрашивай. Мне подчинены пять тысяч кибиток – как сам думаешь, много ли воинов я смогу выставить?

— Разве я об этом просил тебе, великий султан? Что скажешь о вашем хане?

— Большая заметня царила в Малом жузе последние пятнадцать лет. Старшина Сары Джатов из рода Байбакты поднял восстание против султанов и на долгие годы взбаламутил степь. Не так давно он убил хана Есима и сбежал в Хиву. Нынешний наш глава Айшуак-хан стар и боязлив, наша Орда не присоединится к вам.

“Не так давно” по казахским понятиям могло означать пять лет назад или месяц. Впрочем, раз главный возмутитель спокойствия исчез из киргиз-кайсацкой степи, оно нам на руку.

— Что с переправой всего войска через Ембу?

— Наши края бедны лесом. Мы подготовим много бурдюков. Надутые воздухом, они помогут перебраться через студеные воды Гем-реки. Больше ничем помочь не смогу. Разве что продать немного верблюдов и овец, – в его глазах блеснула жадность.

— Уже немало, – покровительственно заметил я. – Твои услуги, султан, будут по достоинству оценены. Тебя отблагодарят серебром и добрым словом, замолвленным у подножия престола Белого царя.

Султан так обрадовался, что решил подарить мне коня. Он поднялся с кошмы и позвал меня за собой. Мы вышли из юрты. Муса тотчас подал мне мою шашку, которую я снял перед тем, как вступить в султанские покои. Не успел я ее нацепить, как раздался тревожный вскрик Букея.

— Откуда она у тебя?

Я заметил его заметавшийся взгляд.

— Взята с боя.

— Это сабля доверенного человека безбожного Сары Джатова.

— Можешь про него забыть. Мы встретили его в своих землях, не так далеко от Калмыковской крепости.

— Все правильно. Сарымовцы живут напротив этой крепости в нашей части степи. Видимо, пошли в набег. Они тебе не простят. Считай, у тебя появились кровники как в Хиве, так и к северо-западу отсюда. Думаю, эту саблю заметили, и я почти уверен, что среди моих людей скрываются подсылы Джатова. Они сообщат.

Он произнес это таким тоном, будто отныне за мою жизнь не дал бы и гроша. Я отмахнулся от пустой угрозы. Куда больше меня волновало полученное знание, нужно было срочно готовить донесение Платову. Помимо информации об успешных переговорах, можно сообщить, что обеспокоившее всех нападение на драгунов скорее всего совершено разведывательным рейдом, отправленным хивинцами. Нас ждут на берегах Аму-Дарьи, и это печально. Хотя… Хотя все равно не получилось бы скрыть появление такого огромного войска, как Донское.

Я размышлял об этом, ворочаясь на кошмах в предоставленной мне кибитке, наконец-то спрятавшись от уже ставших привычными ночных звезд над головой. Не спалось, несмотря на то, что светившая над аулом луна давно всех разогнала по юртам, и стих людской шум, блеяние овец, ржание лошадей. Лишь из темноты раздавались пронзительные крики часовых.

— Караб-утырь (3)! – кричали они в ночи.

Отчего-то этот оклик стражников наполнял мое сердце тревогой.

***

Мой отряд воссоединился на берегах Ембы. Переправа вышла трудной, мы основательно продрогли, и было решено устроить дневку. Обсушиться, перевести дух, покормить гребенцов, Волкова и Рерберга отборной бараниной, дать роздых лошадям и верблюдам, коих у нас прибавилось.

Киргизы снабдили нас не только мохнатыми свежими бактрианами, но и несколькими юламейками – маленькими разборными кибитками. Большие шатры, называвшиеся в этой части степи туркменскими, нам никто не предлагал. И так султан Букей был настолько любезен, что согласился отправить десяток своих лучших нукеров с моим казаком, коему поручил доставить Платову мое подробное донесение (представляю, что скажет атаман по поводу моей грамотности!). И настолько же жадным: коня мне хоть и подарил, но не ахалтекинца, как я возмечтал, а хорошую киргизскую лошадь породы адай – буланой масти, очень выносливую и способную три дня обходится без воды, переносить холод и жару, резво двигаться без устали по пересеченной местности.

— Сможешь на ней за день добраться от моей стоянки до реки Чеган, что несет свои скудные воды у самого подножья Усть-Юрта или пересечь само плато от колодцев Касарма до урочища Урга (4).

260 верст за сутки по безводной пустыне? Это казалось невероятным.

Я уже кое-как ориентировался в предстоящем нам путешествии, в узловых его точках. Разобраться мне очень помогли два проводника, мне предоставил их султан. Один, Есентимир из рода есентемир, входившим в букеевкую орду, неплохо говорил по-русски, не раз водил караваны из Хивы в Астрахань, знал многих рыбопромышленников в Гурьевском городке. Второй, Мамаш из побочной ветки рода торе, состоявшего из потомков ханской династии, вызывал у меня подозрение. Что забыл чингизид, пусть даже из захудалой семьи, на караванных тропах? На русском он общался еле-еле, и, по моему мнению, был скорее не важатым, а обычным разбойником, не сопровождавшим караваны, а их грабившим. Заносчивый, гонористый, он командовал Есентимиром, но со мной был предупредителен, все время улыбался, щуря внимательные узкие глаза. За ним нужен особый пригляд – казалось, он только и ждал случая, чтобы украсть что-то ценное и сбежать.

Но с Волковым был необычайно вежив. Как мне пояснил Профессор, все рыжие в необычайном почете в степи, в них видят потомков Чингисхана. Пользуясь этим моментом, мы с Федором Исидоровичем насели на обоих проводников, но первым делом потребовали принести клятву на Коране. За неимением священной книги подсунули им «Пространное землеописание Российскаго государства, изданное въ пользу учащихся по Высочайшему повелению Царствующiя Императрицы Екатерины Вторыя», одолженное у Рерберга. И Есентимир, и Мамаш прониклись, не заподозрив обмана, приложили руку к книге и обещали честно служить. Рассказали без утайки, что нас ждет на переходах.

Первой точкой продолжения нашей разведки должны стать колодцы Арыс в 220 верстах от Ембы и речка Чеган. Будет ли в ней вода или нет, проводники не знали. Если стаявших снегов окажется мало, придется копать колодцы в ее русле. Далее начнется подъем на плато Усть-Юрт, в безводную глинистую пустыню. Хорошие колодцы нас ждали через 220 верст в урочище Касарма. Потом, через 4 дня пути – урочище Урга, собственно хивинские земли, где стояли два укрепления.

— Хан-Хожа? – поинтересовался Волков, сверяясь со своей картой.

Проводники удивленно переглянулись, пошептались.

— Почтенный хакким! Хан-Хожа – это крепость на другом берегу Каспия, в землях шамхала Тарковского. А у хивинских укреплений нет названия. Их называют, как и урочище, Ургой. Иногда Джан-Кала.

Профессор покраснел, бросив на меня виноватый взгляд. Он хорошо запомнил наш первый разговор, когда я указал ему на недостатки его карты, на отсутствие на ней старого и нового Ургенча. Кстати, проводники смогли показать их примерное местонахождение, а также много других городков и поселков на пути к Хиве. Все их сведения Волков аккуратно пометил на своем плане, но пока карандашом. Он был необычайно воодушевлен перспективой войти в мировое ученое сообщество как первый, кто составит правильный атлас земель вокруг Аму-Дарьи, которые хранили от путешественников степи, пустыни и хищничество племен, составлявших народ Хивы.

Получив четкое представление о предполагаемом маршруте, я оставил Волкова удовлетворять свой научный интерес, а сам пошел на тренировку с Кузьмой – уж очень он просил, и не он один. Слух о моем "ногодрыжестве" и поверженном амбале Назарове разнесся по отряду, вызвав смесь удивления, уважения и любопытства. Некоторые из казаков, в основном молодые и более пытливые, уже подходили к Кузьме и просили "показать, как вашбродь бьет", но тот, верный клятве, лишь отмахивался. Теперь же они, как и сопровождавшие нас в большом числе киргизы, смогли пронаблюдать это редкое зрелище в подробностях. Многие этапы нашей тренировки вызывали восхищенные крики, кто-то пытался нам подражать, а когда я несколько раз завалил Назарова, степняки, восседавшие на лошадях, устроили вокруг импровизированной площадки настоящую скачку. Не сказал бы, что мне подобное внимание сильно понравилось.

Правда, я заметил, что самый большой интерес у степняков вызвал мой ученик, а не его учитель. “Пахлаван, пахлаван Махмуд, святой пир!” Кого они имели в виду? Спросил у Есентимира, и он мне поведал интересное. Оказывается, в Хиве царил культ Пахлавана Махмуда, борца-гиганта, выходившего победителем из всех схваток в Средней Азии, Афганистане и даже в Индии. Живший во времена монгольских завоеваний, он отправился к делийскому султану, чтобы освободить проданных в рабство хорезмийцев.

— Когда он победил на состязании борцов, попросил в качестве награды у повелителя Дели отдать ему столько людей, сколько поместится на большом куске кожи. Тот согласился. Тогда Махмуд разрезал эту кожу на тысячи полосок, роздал их своим соотечественникам и вывел их из неволи. А потом начал писать стихи-рубай… не знаю, как перевести, это такие четверостишия, и стал одним из столпов суфийского течения «Жавонмардлик», что переводится, как «Отвага молодости».

— Борец, силач, поэт и философ? – усомнился я.

— Да, да! Верь мне! Его считают покровителем Хивы, в его честь названы восточные ворота в цитадель, а слава о нем живет и по ту сторону Гиндукуша. Своими ушами слышал.

Ого, как интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд! Наш проводник бывал в Индии? Полезный товарищ, а мне новый знак-напоминание о сожженном письме. Нужно с этим киргизом сойтись поближе. Например, через Кузьму, раз он так впечатлил Есентимира.

Я посмотрел на толпу, обступившую Назарова. Низкорослые степняки трогали его руками, восхищенно цокая языками. Они напоминая фанатов, нежданно-негаданно встретивших Рональдо, их восторг был неподдельным.

“Как бы не украли моего ученика”, – усмехнулся я, даже не подозревая, насколько близок оказался к истине.

(1) Аламан – советник султанов из Младшего Жуза по гражданским делам, по межплеменным спорам и дисциплине. Байрак Муратов – реальная историческая личность, очень заметная фигура при дворе султана Букея, будущего основателя Букеевского ханства в астраханских степях. Указ о разрешении на переселение был подписан Павлом I за день до смерти.

(2) Сардар – воин, которому хан может поручить отряд, войско или секретную миссию.

(3) Караб-утырь – эквивалент русского “Слушай!”, как кричали в России хожалые.

(4) Реки Чеган у Усть-Юрта сегодня не существует (не путать с правым притоком Урала, рекой Чаган), но она упомянута в записках арабских путешественников X века и в описании похода Оренбургского отряда 1873 г.

Глава 8

Чинки! Так назвались высокие обрывы, ограждающие со всех сторон плато Усть-Юрт, подобно крепостным стенам.

Мы добрались до них, в очередной раз разделив отряд у Ембы. Волков с Рербергом, продолжавшие свою съемку, гребенцы и увеличившийся обоз опять догоняли, двигаясь под охраной двух сотен киргизов под командованием мынбасы Джумальгедина. На такой сильный караван, как уверил меня тысячник султана Букея, никто не рискнет нападать.

У стремительно мелеющей речки Чеган мой отряд поднялись на плато и, немного углубившись, проехал в сторону Арала, не помышляя о спуске к нему. Чинки со стороны моря выглядели как система террас-ступенек. Когда мы немного освоились и продвинулись вглубь пустыни, моим глазам предстал уходящий за горизонт марсианский пейзаж – какое-то невообразимое нагромождение, чем-то напоминавшее разбитую вдрызг весеннюю грунтовку Черноземья, внезапно схваченную морозом. Глинисто-каменистые бугры, скальные выступы, изуродованные ветром, бездонные узкие провалы и неглубокие расщелины сочетались с абсолютно ровными как стекло участками, будто из-под катка – никакой растительности, только голый камень или известковая пыль. И вдобавок лютый холод, который, как мне объяснил проводник, мог смениться жарой, пронзительным ветром. Неужели здесь можно выжить, пройти десяткам тысяч людей, лошадей и верблюдов?

Вскоре мы обнаружили, что через каждый 20-30 верст есть крутые, очень неудобные спуски на среднюю террасу чинка или ниже, к самому подножию плато – там можно встретить озера и родники, пояснил мне Есентимир. Вдоль моря простирались песчаные пляжи, но насколько они проходимы? Нет ли там зыбучих песков? Вряд ли прибрежные источники воды смогут напоить все войско. Нужны дополнительные колодцы, а стало быть, придется на протяжении всего плато постоянно углубляться в каменную пустыню. И вот тут роль Волкова вырастет в разы, без этой ученой головы нам никак не справиться в этом лабиринте.

— Уходим! – приказал я, получив первое представление об Усть-Юрте и поняв, что дальнейшая разведка без Федора Исидоровича, без нанесения на карту точных координат обнаруженных колодцев – это глупая затея. Подойдет к Чегаму платовский корпус, встанет на дневку после тяжелого перехода, пусть тогда атаман сам решает, какими силами проводить поиск.

Отряд спустился с плато и двинулся навстречу каравану. Устроили очередной лагерь, рассчитывая его дождаться. Утром верблюжий поезд и обоз так и не пришли.

— Что-то я волнуюсь, – поделился с унтер-офицерами своей тревогой.

Богатыршин закатил глаза: мол, я же говорил!

— Поскакали назад!

Мы быстро понеслись по степи, благо сумели напоить лошадей в Чегаме. К полудню заметили впереди чью-то большую стоянку. Приблизившись, поняли, что это наш задержавшийся арьергард. Но что-то с ним было не так. Вместо того, чтобы двигаться к Усть-Юрту, он стоял на месте и в нем царила нездоровая суета. Казахи из охранения бестолково носились кругами, а верблюды отдыхали. И почему-то наша отрядная повозка стояла не запряженная лошадьми. Страх ледяными пальцами сжал мне сердце.

— Что случилось? Где Волков? Почему стоим? – прямо с седла обрушил я град вопросов на совершенно растерянного, непохожего на себя Зачетова, когда ворвался в лагерь.

Бледный урядник схватил мое стремя и уткнулся в потник непокрытой головой.

— Моя вина, Петр Василич! – глухо пробормотал он.

— Говори ж ты толком, Гавриил!

— Обманули!

— Да кто вас обманул, где ученый?!

— С Федором Исидоровичем все в порядке, – вскинул голову урядник и, запрокинув затылок, взглянул мне в глаза.

Я почувствовал, как от бешено стучащего сердца немного отлегло.

— Кто? – спросил уже тише.

— Кузьма и серебро, – шепотом ответил мне Зачетов.

— Назаров?! – мои брови взметнулись выше не бывает.

Из путанного рассказа Гавриила выяснилось следующее.

К каравану на второй день пути прицепился большой отряд степняков. Они кружили вокруг, требовали бакшиш за право проезда. Гребенцы выехали им навстречу, дали несколько залпов, остудив пыл и отогнав. Джумальгедин назвал их джеменеевцами, известными разбойниками из рода адаевцев, промышлявшими как на караванных тропах, так и морским разбоем на Каспии, где они нападали на рыбацкие лодки, захватывая русских в полон.

— Лучше с ними договориться, – посоветовал предводитель киргизов. – Иначе покоя от них не будет.

— Разбойники вихрем кружил вокруг нас, но видя нашу решительность, рассыпались как брызги, как вода от камня, стоило моим казакам показаться из-за киргизов, но все равно мешали нам продолжать движение, – продолжал рассказывать Зачетов. – Я сказал этому гаду, Джумальгедину, чтобы их предводители приехали к нам на переговоры. Они согласились. Прибыли какие-то замухрышки, испуганные, все время оглядывающиеся на основной отряд. Мне бы, дураку, сообразить, что дело нечисто, а я поехал с ними переговорить. Думал, заложники у нас в руках, не посмеют напасть, а они возьми, да как бросятся на повозку Назарова. Спеленали его сетями и утащили по траве. И похватали мешки из арбы – рыбу и, как назло, серебро. Под руку подвернулось.

Гавриил судорожно всхлипнул.

— Почему Джумальгедина гадом назвал?

— Так он сразу скрылся на своем аргамаке, как только нападение случилось.

— Думаешь, он с ними заодно?

— К бабке не ходи!

— А заложники?

— Да валяются под арбой связанные.

Я слез с коня, подошел к осиротевшей повозке, внимательно изучил пленников. Хищно ощерился, вынимая из ножен кинжал, присел перед ними на корточки и тихо зашептал:

— Не слыхали про полевой допрос? Сейчас познакомлю. Мне атаман за серебро голову снимет, а ученика своего в обиду не дам. Вы мне, басурмане, все-все расскажите: и где ваш вонючий аул, и сколько там бойцов, и с чего это вдруг мынбасы лыжи из каравана смазал.

Подставные “вожди” – видимо, разбойники выбрали как наживку самых ненужных – таращились на меня, пучили глаза, не понимая ни слова. Я бы мог им и про Байканур сейчас рассказать с равным успехом. Главное другое: от моего шепотка у них натурально кровь стыла в жилах.

— Гавриил, – повысил я голос, – зови сюдой Мамаша. Пусть переведет. Не стоит лишнего пугать Есентимира, у меня на него кое-какие планы. Да загороди все вокруг лошадьми, а лучше верблюдов кругом расставь и положи. И Волкова с Рербергом в сторонку отведи – ни к чему господам смотреть на непотребство.

— Все мигом исполню, Петр Василич! – куда бодрее откликнулся возвращающийся к жизни урядник.

***

Через час, когда солнце уже почти село, после бешеной скачки с заводными лошадьми мы вышли на гребень невысокой, почти незаметной гряды в часе быстрой езды от аула коварных джеменеевцев. Сюда нас привел самый сообразительных из трех захваченных заложников. Самопроизвольно обгадившись, после того как увидел, что я вытворял с первым пленным, запел как канарейка. Его желание сотрудничать меня порадовало, его рассказы привели в замешательство. Было чему удивляться.

И непроходимой тупости кочевников, возомнивших себя корсарами степей и считавших себя в полной безопасности, ибо все киргизы их боялись. Причем настолько, что люди сбежавшего Джумальгедина наотрез отказались присоединиться к карательному рейду. Если честно, то не больно и хотелось.

И сверхнаглости джеменеевцев, исполнивших нападение как по нотам, и их наплевательскому отношению к своим соплеменникам, которых они, по сути, разменяли на Кузьму, получив неожиданный и приятный бонус в виде тяжелого мешка серебра.

И неожиданной новости, что они выполняли приказ из Хивы активно противодействовать приближающимся урусам. Правда, выполнили они его весьма своеобразно. Понять их логику я не брался. Видите ли, приглянулся им Назаров своими статями силача и борца, они рассчитывали получить за него большие деньги в Кунграде. Чем лишение отряда такого силача помешает походу на Хиву? Дети степей, одним словом.

Решение ко мне пришло внезапно, жестко и окончательно. Так, как приходили решения в мою бытность полковником, когда времени на долгие раздумья не было. Нельзя оставлять их здесь. Они – глаза и уши Хивы. Они могут донести о нашем появлении, о корпусе Платова, о всем войске, о его численности, о направлении движения. Они могут и будут нападать на наши обозы. Они – прямая угроза. И упустить возможность нейтрализовать их сейчас, когда они уязвимы, даже в мыслях не допуская нашу ответку, было бы непростительной глупостью.

— Они не ждут нападения, потому что их намного больше, – рубил я словом, как шашкой, на совещании из унтер-офицеров, на которое позвал и Рерберга. – Пять сотен бойцов, но вся их сила не в обороне, а в быстром нападении. У нас сотня. Мы хорошо вооружены. И мы знаем, где они.

— Атаковать? – спросил Богатыршин, и в его глазах загорелся огонек несогласия. – Но... господин хорунжий... Мы же разведка. Нам приказано путь трассировать, а не...

— А я считаю, что это и есть часть трассировки! – отрезал я. – Мы устраняем потенциальную угрозу на пути следования основных сил. Мы добываем ресурсы – у них есть лошади, овцы, верблюды. Возможно, что-то еще. И главное – мы показываем им, что русские казаки могут появиться там, где их не ждут! Что Хива не может использовать степь как свой задний двор!

— Но... приказ… Волков… – начал было Рерберг, все еще растерянный от внезапной смены планов.

— Мой приказ! – жестко сказал я. – Я здесь квартирмистер! Немедленно выступаем. Атакуем на рассвете. Полной сотней. Быстро. Жестко. Не оставлять живых, кроме тех, кто не взялся за оружие. Особое внимание на стадо. Захватить по максимуму. Богатыршин будет с коневодами, коих с заводных оставим, охранять Волкова и Есентимира. Повозку и верблюдов оставим под присмотром киргизов. Украдут, разбегутся – плевать. В ауле добра хватит. Да и Мамаш мне пообещал, что никто с места не тронется. Он среди киргизов в авторитете. Очень он проникся, пока помогал мне с допросом.

“Джумальгедин – не чингизид, а босяк с черной душой. Обещания его – пыль, а я потомок ханов и султанов, слово свое держу крепко”, – так сказал мне Мамаш, и я не то чтобы ему поверил, но понадеялся.

Урядники переглянулись – дикие крики из-под повозки им о многом сказали. Прапорщик Рерберг, кажется, возбудился и рвался поучаствовать в первом своем боевом деле, хотя и остался ошарашенным. Это было не по уставу. Не по правилам. Разведка “докладывает”, а не “атакует”. Но все они видели мою решимость. Видели, что я не колеблюсь. И знали, что за мной Платов. А Платов, как известно, ценил инициативу и результат.

— Слушаюсь, господин квартирмистер! – первым ответил Козин, и по его лицу скользнула довольная ухмылка. Он, кажется, оценил авантюру.

— Слушаюсь! – подхватил Зачетов.

Богатырщиков, помедлив еще секунду, выдавил из себя:

— Так точно... господин квартирмистер…

Рерберг просто кивнул.

— Отлично. Урядникам – поднять людей. Тихо, без суеты. Снарядиться. Проверить оружие. Всем казакам поставить задачу и исполнять.

Я разошелся, чувствуя, как древняя, хищная энергия этого места, энергия, что веками обитала в степи, впитывается в меня, сливаясь с моей собственной. Нападение. Это то, что казаки делали веками. Внезапность, скорость, натиск. Это была их стихия. И моя, кажется, тоже.

***

На рассвете, едва на востоке забрезжила светлая полоска, на горизонте показались очертания поселения – белые и серые войлочные кибитки, хаотично разбросанные кучками по склонам широкой балки в отрогах Усть-Юрта. Немногочисленные кони дремали возле юрт, но за жилищами в глубине ущелья находились многочисленные табуны лошадей и разный скот, принадлежавший нескольким аулам адаевцев. Джеменеевцы, самое свирепое, самое отмороженное племя, охраняли стада рода, имея с этого свой верный процент. Вокруг царила тишина, лишь изредка слышен был лай собак, почуявших приближение нашего отряда.

Мы выбрали рассвет, как наиболее подходящее время. Аул спал, лишь старики-киргизы вылезали из юламеек с кунганами в руках. Эти кувшины для омовения подсказали нам, что старики спешили совершить утренний намаз.

Я приказывал отряду развернуться в боевую цепь, и ее тонкая линия мгновенно окружила стоянку. План был прост: даем несколько слаженных залпов, вспрыгиваем на коней и стремительной лавой врываемся в аул, никого не щадя.

— Огонь!

По взмаху моей руки урядники продублировали приказ. Громыхнуло. Пули полетели в аул, прошивая кибитки насквозь. Дико заржали кони в ауле и в глубине ущелья, старики закричали, многие из них простились с жизнью. В разбойничье гнездо, столетиями наводившее ужас на ембинские степи и северо-восточное побережье Каспия, пришло Возмездие.

Внезапность нападения ошеломила джеменеевцев. Они, заспанные, растерянные, но с оружием в руках выбегали из юрт и не верили своим глазам.

— Урус, урус! – понеслись по стойбищу дикие крики.

Им вторили женские вопли, визг и громкий плач детей, блеяние овец и стоны раненых.

Новый залп. Валятся на землю батыры.

— По коням! – командую я и сам прыгаю в седло.

В руке уже привычная мне тяжелая кривая шашка, пистолеты в кобурах заряжены. Мечтаю только об одном – встретить Джумальгедина, если он здесь, снести ему башку и забрать себе его золотого аргамака.

Казаки разворачиваются в лаву. Пики нацелены вперед, кони срываются с места. Громкое “Сарынь!” несется над степью, влетает в ущелье, и эхо вторит ему “рынь, рынь, рынь” – как похоронный плач над хищниками, посмевшими покуситься на нашего товарища, отнять доверенные нам деньги. Да только одного, что какая-то гнида решила на казака руку поднять, уже достаточно, чтобы втоптать ее в пыль.

Беспорядочная перестрелка вспыхивает по всему аулу. Ржут кони, звенит сталь, трещат пики, отбитые твердой рукой, свистят стрелы и дротики. Киргизы вооружены чем попало – длинными тонкими копьями, кривыми саблями, чеканами, допотопными ружьями и пистолетами с колесцовыми или фитильными замками, но главным образом толстой нагайкой-камчой, являющейся страшным оружием в умелых руках на открытом пространстве. В борьбе участвуют все обитатели стоянки – и стар, и млад высыпали на защиту своих жилищ. Они громко вопят:

— Ур! Ур!

Однако эта упорная борьба длится недолго. Дружный натиск казаков опрокидывает наскоро собранный заслон. Донцы и гребенцы уже скачут между кибиток, сражение распадается на множество одиночных схваток. Положение обороняющихся становится отчаянным: их поражают пулями, колют пиками, рубят шашками, забрасывают дротиками и топчут лошадьми. Тех, кто просит пощады, заталкивают обратно в кибитки, чтобы не путались под ногами – только женщин, детей и совсем дряхлых стариков. Остальным нет пощады. Лишь немногим удальцам удается вскочить на неоседланных лошадей и попытаться прорваться и бежать. Им вслед звучат выстрелы, они падают с коней, дно балки быстро заполняется ранеными и убитыми.

Мы рвемся дальше – к табунам, куда убежало немало воинов. Новая скоротечная жаркая схватка, в которой гибнут те, кому все же удалось пробиться. Трупы джеменеевцев беспорядочно лежат на тропинках и у стреноженных лошадей. Одиночный кони мечутся повсюду, некоторые возвращаются неспешной трусцой к привычному стойлу, туда, где сломанными куклами валяются на земле их хозяева.

***

Несколько десятков степных воинов–батыров, видимо, лучшая часть отряда, не дрогнули перед лавой. Сбившись в плотную группу, они встретили наш удар, защищаясь с отчаянием обреченных. Здесь уже не было беспорядочной пальбы, лишь хрипы, лязг стали и тяжелые удары. Пики ломались о крепкие щиты, застревали в халатах, шашки звенели, скрещиваясь с саблями и чеканами. Мои казаки работали слаженно, как учили – двое отвлекают, третий рубит или колет. Но степняки были искусны и яростны.

Я сам оказался в самой гуще боя. Мой конь, опытный в схватках, не подарок султана Букея, а дончак, с которым добрался сюда из оренбургской степи, повинуясь движениям ног, легко маневрировал, уворачиваясь от ударов. Шашка в моей руке – бухарский меч, подарок казаков – ощущалась живой. Она была тяжелой, но сбалансированной, идеально подходившей для рубящих ударов с коня. Непривычный центр тяжести поначалу мешал, но мышечная память тела хорунжего Петра Черехова быстро приспособилась. Я рубил и колол, крушил черепа, рассекал плечи, отбивал чужие удары.

Передо мной оказался настоящий исполин, похожий скорее на туркмена, чем на киргиза, с лицом, искаженным яростью. И одет он по-другому – на нем старый, потрепанный, но прочный кожаный доспех, поверх которого накинут пестрый халат. Хивинский посол, главный подстрекатель? В руке он держал камчу – ту самую толстую ногайку, усиленную свинцом на конце. Он был невероятно быстр для своей комплекции. Не пытался рубиться в открытую, а кружил, уворачивался от дротиков, смещался, нанося резкие, хлесткие удары камчой по моему коню, по рукам, целя по лицу, но достав меня по бедру, или закручивал ее вокруг себя так, что не подойти. Отскочил, увернулся, сделал выпад – батыр ловко отбил его ногайкой, рискуя собственной рукой. Удар камчой по морде коня – животное заржало, шарахнулось в сторону, едва меня не сбросив. Я успел выровняться, но упустил момент.

Батыр бросился к спешенному казаку из моей сотни. Молниеносный удар камчой по голове – глухой звук, и казак рухнул без чувств. Другой казак попытался подступиться – батыр встретил его градом ударов, не давая приблизиться, отбивая пику, метя в глаза.

"Дрянь!" – пронеслось у меня в голове. Этот один стоит многих. И он опасен не только для моих людей, но и для меня. Он не сдастся. Он будет биться до конца, забирая с собой столько жизней, сколько сможет.

Времени на джигитовку не было. В правой руке у меня была шашка, левая свободна. В седельной кобуре лежал мой тульский пистолет. Я рывком выхватил его. Однозарядный, дульнозарядный. Далеко не самое надежное оружие, но на такой дистанции...

Батыр как раз отвлекся на наскочившего на него Рерберга, попытавшегося сбить противника конем, но попавшегося на хитрую уловку, лишившую его сабли. Я навел пистолет, немного свесившись в седле – почти в упор, каких-то три-четыре шага. Прицелился собравшемуся добить прапорщика хивинцу в бок, в печень. Втопил спусковой крючок.

Раздался оглушительный хлопок, руку ощутимо дернуло вверх, из дула вырвалось облачко дыма. Батыр вздрогнул, выпустил из рук камчу, пошатнулся, пронзительно закричал. Несколько мгновений он стоял, глядя на меня с изумлением и непониманием, словно не веря, что какой-то "урус" осмелился использовать огнестрел в честном ближнем бою. Потом медленно, тяжело рухнул на землю.

Схватка с остальными разбойниками утихла быстро. Видя смерть своего вожака и бегство основной части племени, оставшиеся защитники дрогнули. Некоторые попытались бежать, другие, бросив оружие, начали молить о пощаде. Их срубленные головы летели на окровавленную землю – все помнили мой приказ воинов в плен не брать.

Наблюдая за кровавой потехой, я вспоминал слова из учебников, из записок старых военных. О тактике азиатов, степняков. Что в большой массе, в открытом поле, они действуют хуже, чем в одиночку или небольшими группами. Что их храбрость и энергия обычно исчерпываются в первом натиске, и если он не удается, они падают духом, а при виде своих раненых и убитых ими овладевает страх, и они бегут, почти не оказывая сопротивления. Это подтвердилось сегодня полностью. Они храбро защищали свои жилища, но не были готовы к организованному, стремительному удару казачьей лавы. И уж тем более не ожидали, что разведывательный отряд осмелится на полномасштабное нападение.

Картина после боя была страшной. Везде лежали тела убитых и раненых киргизов вперемежку с трупами животных. Казаки, не теряя времени, приступили к "дувану" – сбору добычи. Это была их основная мотивация, их "промысел", как сказал урядник Козин. Оружие, одежда, предметы быты, женщины… Из некоторых кибиток раздались пронзительные крики, насилие – печальная изнанка войны.

— Ищите Назарова! Ищите наше серебро! Никто не видел Джумальгедина? – надрывался я в крике, скача по заулкам аула и выискивая последних противников.

Но их не было. Победа была полной и достигнута легкой ценой – несколько легкораненых казаков и один контуженный, тот, кого приголубил камчой хивинец. Вспомнил о нем, и рука сама собой потянулась к занывшему бедру. Наверняка его украсил здоровенный синяк.

Казаки – те, кто сохранил голову на плечах, не поддался или уже вышел из горячки боя – стали собираться в группы, рассыпались по аулу, выполняя мой приказ.

— Нашли, нашли Кузьму! – послышался громкий возглас, и почему-то его сопровождал громкий смех.

— Я ваш должник, Петр, – подъехал ко мне Рерберг. Он тяжело дышал, глаза сумасшедшие, с его клинка капала кровь – первая кровь, взятая в бою. – Вы спасли мне жизнь.

— Пустое! – отмахнулся я. – На моем месте, вы сделали бы тоже самое.

— Вашбродь! Кажись, видали коня, что вам глянулся – за основным табуном, – доложил мне прискакавший из ущелья Зачетов.

— А всадник?

— Где-то прячется, собака. Разрешите должок вернуть?

— Нет, Гавриил, мне он живым нужен, – сказал я и вздохнул. – Будет наш подарок атаману Платову – золотой конь и важный “язык” – этот нехороший человек, мынбасы, хивинским подсылом оказался. И скажи нашим сорвиголовам, чтобы начали собирать табуны и отары.

— Там столько добра, на все войско хватит, да не на один день. И сами от пуза нажремся! Нет для казака ничего слаще баранты!

Я промолчал, хотя в душе порадовался. Провиант, кони, верблюды, кибитки, бурдюки – все это крайне ценно для похода. Спасибо хивинцам за столь ценный подгон. Смотрел на солнце, поднимающееся над степью, освещая поле битвы, и думал о том, что впереди – только неизвестность. Но путь к Аму-Дарье стал на шажочек легче и чуть безопаснее – я все правильно сделал, когда решился на атаку разбойничьего аула.

(Чинки Усть-Юрта, один из вариантов)

Глава 9

— Если б знать, сам бы в плен к киргизам напросился!

Все сотня как один казак ржала в полный голос, а бедный Кузьма не знал, куда себя деть. От расстройства чувств он даже сумел найти себе верблюда, способного его нести, и теперь, возвышаясь надо всеми почти на сажень, прятал красное лицо, задирая его к небу, словно просил у Бога прощения или поддержки. Причина веселья была понятной: казачки быстро выяснили, как фурлейт Назаров весело проводил время в плену. Джеменеевцы настолько прониклись его кондициями, что решили в срочном порядке… улучшить породу в своем племени. И парня просто заездил десяток горячих степных девушек. Этот жеребец-производитель еле выполз из кибитки, где его подвергала сексуальному насилию очередная Гюльчатай.

— Кузьма, – веселился Богатыршин, сменивший гнев на милость при виде великого дувана и переставший смотреть на меня волком. – Обратно домой будем возвращаться с добычей, а ты в свой курень притащишь капральство татарчат!

“Возвращаться домой” – слова подхорунжего стегнули меня хивинской камчой, моментально испортив настроение. Сколько донцов увидят родимый порог, а сколько сложат головы в походе? И вернется ли хоть один, если будет реализована идея Индийского похода? Я нахохлился, помрачнел, хотя должен был бы радоваться, и поэтому довольно резко одернул Богатыршина:

— Отстаньте от казака! Где были вы, его боевые товарищи, когда его в полон утащили?

— Так с тобой были, Петро Василич, – удивился Богатыршин моему наезду. – Его ж гребенцы проворонили.

— Нет отдельно гребенцов и отдельно донцов, есть одна команда, один отряд! – сердито ответил я.

— Не серчай, господин квартирмист, – по-своему понял меня старший унтер-офицер. – Признаю, был неправ. Не держи на меня зла.

— Да какое зло, Данила Иванович! Оглянись, как нам все это добро сохранить? – указал я, слегка покривив душой, на огромный дуван из лошадей, верблюдов и овец. – Набегут барантщики – и давай таскать. А полки придут, их кормить надо. И лошадьми снабдить тех, кто потерял заводного или боевого коня.

— Думаешь, тяжко полкам придется? – по-свойски спросил меня резко подобревший ко мне Богатыршин.

— Думаю, да, – вздохнул я.

И оказался прав на сто процентов. Через неделю ожидания подошли первые сотни, за ними полки, штаб и прочие. Казаки всю дорогу шли в режиме жесткой экономии воды, нормируя каждый глоток, заставляя лошадей довольствоваться малым. Еще и с кормом была беда: дончаки не адаи и не ахалтекинцы, им подножного степного корма мало. А много овса казаки увезти не смогли, да и из Оренбурга его прислали крохи. Падеж коней был страшенным, так что наша добыча оказалась очень кстати. Как и свежие верблюды, отдохнувшие, отъевшиеся, аж лоснящиеся под присмотром Назарова, который ни с того, ни с сего – быть может, от обиды на род человеческий – проникся к ним необыкновенной любовью.

Многие прибывшие донцы были похожи на тени. Там, где ложились бактрианы, а то и помирали, казаки упорно шли вперед. Сгибаясь под тяжестью груза, снятого с павшей заводной, или седла с боевого четвероногого друга, не выдержавшего тягот перехода. Питаясь одними сухими сухарями и утоляя жажду из первой попавшейся лужи. Под палящим солнцем и замерзая на ночных стоянках.

А многие не дошли. Умерших хоронили, и цепочка казачьих могил расчертила киргиз-кайсацкую степь. Заболевших оставляли на наших старых стоянках, которые неожиданно весьма пригодились.

— Как ты догадался, Петр, временные земляные крепостицы нам подготовить? – удивлялся и нахваливал меня полковник Астахов, прибывший одним из первых.

— Так мне в приказе было сказано: на ночь возводи легкие турецкие ретраншементы.

Емельян Никитич от души расхохотался и принялся меня поучать, хлопая себя по ляжкам от переполнявшего его веселья:

— Не было гроша, а тут алтын! Эх, Петя, Петя, не застал ты с турком войны, оттого и обмишурился. Турок, он как поступает? Хвороста нарубит, колючек и возведет из них засеки. В проходах ямы нароет, опасные места телегами загородит, а если их мало – небольшими окопами, называемыми ложемент. А то и проще поступит: лошадей, каких не жалко, выстроит на ночь в ряд, веревки между ними натянет и холстины набросает… А тут валы! Эх, молодо – зелено!

Упс! Вот это я дал маху, подражатель римским легионам. А ведь никто из казаков и слова не сказал. Приказал командир валами огородиться, знай себе копай да помалкивай.

— Ты смотри, Платову не сболтни про свою оплошку. Скажи, что действовал из лучших побуждений, – учил меня полковник, не в силах избавится от насмешки. – Как ни крути, а здорово нас выручил! И поиск провел великолепно! Такой царский подарок атаману, конь золотой, он оценит!

Не все, увы, командиры разделяли его мнение. Многие сотники завидовали богатой добыче. И первым средь них выступал Нестреляев. Все бухтел, кося взглядом на сотоварищей, обер-офицеров, что мы не по чину вознеслись и могли бы поделиться.

Ага, бегу и падаю! Мне этот дуван за неделю всю кровь выпил. Пришлось и пострелять, и нагайкой помахать, и за барантщиками по степи погоняться. Какая уж тут дальнейшая разведка на плато – свое бы сохранить, вернее, общевойсковое. Муса превратился в персонального охранника аргамака Джамульгедина, Назаров глядел в оба за верблюдами, а про овечьи отары я вообще молчу. Поделиться? Ищи дурака! Приходи кума любоваться!

Особенно меня вывели из себя старейшины Адаевского рода. Заявились к нам и стали требовать своей скот и лошадей, словно я не с боя все взял, а украл их в ночи, как последний конокрад. В итоге, я приказал парочку аксакалов засечь до полусмерти, и их словесные наезды прекратились, а ночные закончились, после того как мы перестреляли десяток самых шустрых охотников на чужое добро, плюс Кузьма проломил пару черепушек. И по степи пронесся слух: казаки шутить не любят, урусы – сильные батыры, и кто знает, а вдруг свернут голову хивинскому хану Авазу-инаку из рода Кунгратов. А слух в степи, что птица перелетная, коей никакое препятствие нипочем – ни голая степь, ни горы Алатау. И начали съезжаться к колодцам Арас киргизы, готовые присоединиться к победоносному войску Донскому, и один Господь знает, что мне стоило отбиваться от приглашений на пир к мелким султанчиками.

Я ждал Платова, как Болгария – Царя-Освободителя, и атаман наконец приехал.

***

Петербург. Зимний дворец. 8 апреля 1801 года.

Весна выдалась в Петербурге на удивление капризной не только на политическом Олимпе. Силы природы тоже пребывали в смятении.

Сквозь тонкую корку утреннего льда на Неве уже проглядывала темная, торопливая вода, обещая скорый ледоход, но порывистый ветер с залива приносил острые хлопья снега, заставляя кутаться в воротники и зябко ежиться. Внутри Зимнего дворца, однако, весна уже вполне вступила в свои права, если судить по обилию свежих цветов в вазах, оживлению прислуги и тому легкому, почти неуловимому духу перемен, что витал в его бесчисленных, отделанных золотом и мрамором залах и коридорах. Первый месяц нового царствования еще не закончился, а вся огромная государственная машина, замершая было в шоке и неопределенности мартовской ночи 12-го числа, уже вновь обретала привычный, пусть и немного лихорадочный ход.

К двум часам пополудни ко входу Зимнего дворца, ближайшему к проходу в кабинет Его Императорского Величества Александра Павловича, подъехала пара карет, вызвав легкое волнение среди гвардейцев, стоявших у входа. Из первой, массивной и основательной, выбрался высокий, хотя и заметно сутулящийся от возраста старик в парадном мундире, расшитом серебром и золотом по темно-зеленому сукну. Его лицо, испещренное глубокими морщинами, с седыми бровями, нависающими над умными, усталыми глазами, было хорошо известно всем в этих стенах. Князь Николай Иванович Салтыков, генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, один из столпов екатерининской и павловской эпох, шел на аудиенцию к новому императору. Рядом с ним, едва заметно нервничая, ступал человек несколько моложе, но также достигший немалых высот – Сергей Кузьмич Вязмитинов, генерал от инфантерии, обер-комендант Санкт-Петербургской крепости, которому в ближайшем будущем предстояло принять дела упраздняемой Военной коллегии и возглавить новое Военное министерство.

Их ждали. Двери распахнулись без задержки, и старый князь, ступая размеренным привычным шагом, вошел в кабинет, за ним внутрь, словно тень, скользнул Вязмитинов. Воздух здесь был теплым и насыщенным слабым ароматом фиалок. Мягкий свет лился из высоких окон, отражаясь в полированной мебели и позолоте. У письменного стола, заваленного бумагами и картами, стоял молодой император. Его изящная фигура, не высокая и не короткая, как у отца, казалась почти юношеской в строгом парадном темно-зеленом с красной подкладкой мундире Лейб-гвардии Преображенского полка. Этот мундир, изготовленный для коронации, ему очень шел. Лицо, бледное и сосредоточенное, осветилось легкой, благожелательной улыбкой при виде вошедших.

— Добрый день, Николай Иванович, Сергей Кузьмич, – мягкий голос Александра был тих, но звучал уверенно – надо признать, монарх быстро справился с потрясениями от событий в Михайловском замке. – Прошу вас, присаживайтесь. Оставьте формальности. Здесь мы можем говорить откровенно.

Салтыков и Вязмитинов отвесили глубокие, почтительные поклоны, но от предложения сесть отказались, предпочтя остаться стоять, хоть и без излишней напряженности, демонстрируя готовность к докладу.

— Ваше Императорское Величество… – начал Салтыков, держа в руке небольшую папку, перевязанную тесьмой. – Мы с Сергеем Кузьмичом прибыли доложить о ходе передачи дел из Военной коллегии в будущий… – он чуть запнулся на новом названии, – в будущее Военное министерство. Большая часть формальностей завершена. Архивы пересчитаны, имущество описано. Все готово к подписанию Вами соответствующих указов, когда сочтете нужным.

Александр кивнул, внимательно слушая. Его голубые глаза скользили с лица Салтыкова на лицо Вязмитинова и обратно.

— Это отрадно, князь, – мягко произнес он. – Я ценю вашу добросовестность и преданность службе. Вы долгие годы возглавляли это ведомство, и немало славных страниц вписано в историю нашей армии под вашим руководством.

Салтыков снова поклонился, на этот раз выражая благодарность за столь высокую оценку. Вязмитинов стоял прямо, сохраняя на лице выражение заинтересованного внимания.

— Однако, Ваше Величество… – Салтыков открыл папку, его пальцы, чуть подрагивая, перелистывали страницы. – Имеются и некоторые, скажем так, сложности. Связанные, как это часто бывает, с финансовой частью. Аудит расходов коллегии за последний год выявил… значительные несоответствия.

Вязмитинов при этих словах тяжело вздохнул. Он понимал, что эти "несоответствия" никуда не денутся и в новом министерстве. Вешать на себя грехи Салтыкова, сделавшего состояние на военных подрядах, никак не хотелось. Сумма отступного, предложенная светлейшим князем, владеющим целым островом в Петербурге, казалась ему слишком маленькой.

— Насколько значительные? – Александр поднял бровь, но его тон оставался спокойным.

— По первым подсчетам… – Салтыков пробежался глазами по бумагам, – Речь идет о суммах, исчисляемых десятками тысяч рублей. По ряду контрактов на поставку провианта и фуража, на ремонт казарм и крепостных сооружений, на закупку обмундирования – суммы, уплаченные подрядчикам, в полтора, а то и два раза превышают рыночные цены. При этом качество поставленного зачастую оставляет желать лучшего. По бумагам мы имеем в наличии… скажем, десять тысяч комплектов зимнего обмундирования, тогда как на складах их в лучшем случае семь-восемь тысяч, и часть из них уже непригодна. Ткань гнилая, сапоги расползаются...

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. Вязмитинов добавил, его голос был чуть более резким, словно он хотел поскорее выговориться:

— Также обнаружены… мертвые души, Ваше Величество. В некоторых полках, числящихся на полном довольствии, по списку значится на треть, а то и наполовину больше нижних чинов, чем имеется в реальности. Жалованье на них исправно выплачивалось, но… не доходило до тех, кто действительно служит.

Салтыков кивнул, подтверждая, будто это не он, а кто-то другой, кто разворовал или отвечал за воровство из военного бюджета. Его взгляд, казалось, уходил куда-то вдаль, за пределы этого кабинета, охватывая бескрайние просторы империи, где подобные "несоответствия" могли быть нормой.

— Кроме того, имеются факты… прямого хищения, Ваше Величество, – продолжил Салтыков. – Из полковых касс, из средств, выделенных на рекрутский набор в дальних губерниях, из казны на обмундирование казачьих частей, отправленных в поход… Доходит до смешного – в одном полку на южной границе обнаружена недостача пороха на тысячу рублей, которая прикрывалась фиктивными накладными на подковы для лошадей. При этом самого пороха в полку едва хватит на две стычки.

Он закрыл папку. В кабинете наступила тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием дров в камине.

Александр выслушал доклад, не перебивая, лишь изредка кивая. Выражение его лица не изменилось – он не выглядел шокированным или возмущенным. Скорее, в его глазах читалась легкая печаль и… удивительная, почти циничная осведомленность.

— Да… – протянул он, наконец. – Боюсь, Сергей Кузьмич, вам предстоит много работы на новом поприще. Сразу хочу сказать – не питайте иллюзий. В России… в России всегда воровали.

Он подошел к окну, глядя на заснеженные крыши дворца, на весенние "проплешины" кровли.

— Мой отец, покойный Император… он пытался бороться с этим. Слишком… рьяно, быть может. Слишком прямолинейно, по-прусски, – в голосе Александра прозвучала легкая горечь, но он тут же взял себя в руки. – Но упразднение Коллегий и создание Министерства – это первый шаг к большей прозрачности, к более строгому контролю. Новые люди… даст Бог, наведут порядок.

Он повернулся к ним, снова улыбаясь, на этот раз мягче.

— Я знаю, что вам, Николай Иванович, нелегко докладывать о таких вещах, подводя итог долгих лет службы. Но вы поступаете честно, и я это ценю. Не виню вас ни в чем. Это наше государственное устройство, князь. Сергей Кузьмич… – Александр перевел взгляд на Вязмитинова. – На вас ложится большая ответственность. Не пытайтесь искоренить все сразу. Начните с самых очевидных злоупотреблений. Приведите в порядок финансы. Установите жесткие правила расходования средств. Но будьте… разумны. Не создавайте панику. Не рубите с плеча.

Вязмитинов выпрямился.

— Я понимаю, Ваше Императорское Величество. Сделаю все, что в моих силах. Будем искоренять мздоимство постепенно.

— Именно так, – кивнул Александр. – Что ж, доклад о передаче дел я считаю принятым. Я подпишу необходимые бумаги в ближайшие дни. Можете быть свободны.

Салтыков и Вязмитинов приготовились к выходу, но старый князь вдруг снова открыл папку, словно вспомнив что-то очень важное, что он чуть было не упустил в череде официальных докладов.

— Ваше Императорское Величество… есть еще один небольшой вопрос. Но касающийся дел государственных, – тон Салтыкова стал чуть более напряженным.

Александр повернулся к чиновникам.

— Слушаю вас, князь.

— Речь идет о казацком корпусе генерал-лейтенанта Орлова, отправленном в Индийский поход вашим отцом…

— Я что-то такое припоминаю, – задумчиво произнес Александр. – В горячке мартовских ид, английский посол был очень настойчив… Нам удалось сделать то, о чем он попросил?

Салтыков замялся.

— По вашему приказу были посланы курьеры с предписаниями развернуть войска. Они должны были прибыть к Орлову самое позднее неделю назад, – голос Салтыкова обрел тревожные нотки. – Однако… от них нет никаких вестей, Ваше Императорское Величество. Все сроки вышли, а их нет. И вестей от самого Орлова тоже нет. Ни единой депеши с тех пор, как корпус миновал Саратов и переправился через Волгу.

Салтыков смотрел на Александра, и впервые за весь доклад в его глазах промелькнуло нечто, похожее на беспокойство. Вязмитинов, стоявший рядом, тоже напрягся. Недостача и воровство – это одно, привычное и ожидаемое зло. А пропажа государственных курьеров с важнейшим приказом, пропажа самого двадцатитысячного войска, ушедшего неведомо куда в степь – совсем другое.

Александр слушал, его лицо снова стало серьезным – ровно настолько, насколько может быть серьезным лицо кающегося отцеубийцы. Чтобы он не забывал об этой роли, его maman держал в своей спальне окровавленный мундир Павла. И каждое утро Александр заходил к ней, чтобы пожелать доброго утра. Это… скажем так, отвлекало от государственных забот.

Еще некоронованный император вернулся к столу, взял в руки перо, но не писал, лишь задумчиво вертел его в пальцах.

— Пропали курьеры… – медленно повторил он, – Действительно, странно и неприятно.

Он посмотрел в окно, за которым виднелся шпиль Петропавловской крепости и следы от саней, расчертивших невский лед.

— Князь, вы забываете о времени года, – спокойно произнес Александр. – Весна. Ледоход на Волге… он уже начался или вот-вот начнется. Вы сами сказали, что река уже вскрывается.

— Да, Ваше Величество, вскрылась, на неделю-две отрезало, но… – Салтыков попытался возразить.

— Курьеры, следующие из Петербурга или Москвы на юго-восток, неизбежно должны были пересечь Волгу где-то в районе Саратова или южнее, – прервал его Александр, его тон был рассудительным, уверенным, отметая всякую возможность для паники. – А ледоход на такой великой реке – это не шутка. Наверняка, они просто застряли на правом берегу, в ожидании, пока наведется понтонный мост или организуется лодочная переправа. А связь в таких условиях… затруднена.

Он отложил перо и строго взглянул на Салтыкова, который его на самом деле раздражал.

— Волноваться, я думаю, не стоит, – заключил Александр, с усилием возвращаясь к благожелательному тону. – Это временная задержка, вызванная естественными причинами. Как только переправа через Волгу наладится, мы получим все нужные вести.

Александр снова улыбнулся, уверенно и успокаивающе. Но в этой уверенности была не только наивность молодого монарха, плохо представлявшего себе бескрайность степей и трудности похода. Было в ней и нечто другое – возможно, желание немедленно пресечь любые тревожные слухи, любые признаки возможного кризиса, чтобы не допустить повторения той хаотичной атмосферы, что царила в последние месяцы правления его отца.

Покинувший кабинет Салтыков не мог избавиться от ощущения, что что-то упущено – по выходу из дворца его осенило: что если фельдъегерь и вправду пропал, кто теперь сможет прорваться через кайсацкие степи и хивинскую пустыню, если полки в них все ж таки занырнули? Впрочем, это теперь были трудности Вязмитинова. Пусть у него голова болит.

***

Атаман был сам не свой от переполнявших его чувств – конь, золотистый аргамак, на коем он сегодня объехал приходящие в чувства полки, был хорош. Да, великолепный скакун – Матвей Иванович фибрами души чувствовал трепет каждого казака, его желания заиметь такую добычу. Если не коня, равного атаманскому, то хотя бы забить торбу таким количеством золота, что не унести. Ходили, ходили слухи по казачьему войску, невесть как дошедшие из европейских газет, что солдаты английской Ост-Индской компании гуляют себе по далекой Индии, сгибаясь под тяжестью ранцев, доверху забитых алмазами и перлами из морей-океанов, слитками серебра и монетами золотыми, Вот оно, богатство Востока! Руку протяни, шашкой махни, пикой дай в крестец супротивнику – само в руки упадет.

На мой искушенный взгляд, Платов с блеском исполнил коронный номер вождя, воодушевляющего свои полки. Тем более, я дал ему для того все козыри. Казачество слово встряхнуло головой, избавляясь от напасти степного перехода, глаза зажглись на новые ратные подвиги. Трепещи Хива – Дон идет! Так сказал атаман!

— Докладай, Петро, на плато пошарил? – косил на меня хитро-влюбленным взглядом атаман после войскового смотра, и никто не смел ему возразить в шатре, где проходило совещание в узком кругу.

Все полковники знали, что Петр Черехов – казак хоть куда: и атаманов любимчик, и спаситель похода. Его дальний рейд дал бесценную обсервацию, и жратву, и воду, и тягловый скот, и лошадей. Седоусые командиры казачьих полков на меня смотрели с одобрением – мои малые годы их не волновали, можно подумать, они свои первые кресты взяли, когда песок из штанов посыпался.

Как бы не так!

Вот мой атаман – Емельян Астахов. Не за батьку он пацаном получил Егория, за отвагу, за Измаил.

Вот Дюжа, рубленный французскими кирасирами полковник – он принял от имени нашего казачества похвальную грамоту и белое знамя с вышитой надписью «Верноподданному Войску Донскому за оказанные заслуги в продолжение кампании против французов в 1799 году», а ныне в войске отвечал на всю разведку.

Вот Белый, страшный чернорожий казак с узкими татарскими глазами и носом, как у горца, рубивший ногаев в суворовском Закубанском походе, когда у него еще усы не проклюнулись, а в персидском походе 1776-го года поднявший флаг над Баку…

“Уже семнадцать полков под Платовым из сорока одного – дале как нам быть?” – такой вопрос читался в глазах набившихся в кибитку командиров.

— Докладываю! – твердым голосом произнес я. – Разведку провели на сто двадцать верст вглубь Усть-Юрта. Противник не обнаружен. Вообще никто не обнаружен – полное безлюдье. Я не знаю, господа полковники, как вы донесете своим людям, что их ждет – мне плато представляется нижним кругом ада, не иначе. Сперва нас встретил жуткий холод с сильным ветром, засыпавшим нам глаза песком и известковой пылью, а потом температура резко сменилась на жару и, по уверению моих проводников, она будет только расти. Господин Волков выдал прогноз: нас ждет 45–50° по Реомюру (1).

— Ты, Петро, не нагнетай, – снисходительно поправил меня атаман. – Говори, что с водой.

— С ней картина следующая. Вода есть озерная, родниковая и колодезная. Очень разная по качеству: в одних источниках она до того солона, что пить ее не станут и животные, в других же значительно преснее, но отдает гнилью. Нам попались только раз или два родники с совершенно пресною и холодною водой.

Была у меня идея сделать походный фильтр. Но где возьмешь активированный уголь, да даже просто мох?

— А если кипятить? – спросил меня незнакомый полковник.

— Ни деревца, ни кустика не найдем. Да и пробовали мы ее кипятить – толку мало: люди непременно начнут маяться поносом.

— А дебет? – спросил помрачневший Платов.

— Плохо все, – честно признался я. – Придется корпус делить эшелонов на семь. И пить что придется. Только выбора у нас нет, тут оставаться нельзя. К концу мая колодцы Арас пересохнут.

Атаман был категоричен:

— Значит, остается одно: если тут лишь от родной сестры триппер подцепишь, то только вперед, и никак иначе!

Полковники зашумели – скорее по-деловому, а не отрицательно.

— Что с маршрутом? Как построить движение?

— Недолгая разведка показала, что большой массе войск пройти с севера на юг узким коридором вдоль Арала вряд ли получится из-за скудности источников. Каменистые бугры, трещины, тянущиеся параллельно морю, делают совершенно невозможным прохождение артиллерии и обоза. Придется отдельным колоннам заходить глубже в пустыню и использовать те немногие колодцы, кои удастся там обнаружить. Мало разделить основную часть корпуса на эшелоны – каждому предстоит вытянуться в тонкую нитку и двигаться в таком уязвимом порядке.

— Ну что, господа полковники, жребий бросим, кому в ад, а кому через его приемную? – тяжело вздохнул похожий на черта Белый.

— И что получится? Тем, кому выпадет адово пекло, самим воду искать? – резонно уточнил Дюжа.

Вот тут и пришел мой черед хвалиться. Я вытащил кроки с двухверстной съемкой, которые мы с Волковым уже успели замусолить.

— На этой карте, господа, вы найдете все источники, кои мы смогли обнаружить, углубясь до пятидесяти верст от Арала в пустыню. Со всеми ориентирами!

Военачальники склонились над картой.

— До Урги, за которой нас ждет обилие воды, почитай все триста верст, а съемку вы провели на сто двадцать, – резонно заметил Дюжа.

Я пожал плечами:

— Продвинемся дальше и, опираясь на передовой отряд, продолжим разведку.

— Молодец, планщик! – похвалил меня Платов. – Бог не выдаст, свинья не съест. Прорвемся. Давай, Дюжа, теперь ты. Доложи нам, что нас ждет от хивинцев.

Полковник встал, одернул мундир и принялся негромко рассказывать:

— По показаниям важного пленного, тысячника султана Букея, хивинское войско представляет собой такую картину…

(1) 45–50° по Реомюру – это 56.25 – 62.5 Цельсия. Именно с такой температурой в 1873 г. столкнулся во второй половине апреля Оренбургский отряд, когда двигался по плато Усть-Юрт на Хиву.

Глава 10

Плато Усть-Юрт только кажется безжизненным, мертвым – скелеты верблюдов и лошадей, редкие человеческие черепа, киргизские могилы, отделанные плиткой. Но если приглядеться, можно обнаружить жизнь. Правда, населяющие пустыню твари вызывали лишь ужас и отвращение. Полчища скорпионов под любым камнем, многоножки, змеи, тарантулы с детенышами на спине – все спешили убраться с нашего пути.

В поисках воды мы глубоко уклонились на запад, чтобы добраться к колодцам Бейте. Воды не обнаружили, зато нашли нечто удивительное – разбросанные в беспорядке разбитые каменные изваяния воинов-мужчин. Одни достигали четырех метров, но больше было средних, вернее, их фрагментов – головы, торсы с узкой талией и широкими плечами, мечи и кинжалы, грубо вытесанные в известняковых плитах. Кого они изображали? Кем были создатели этих скульптур? Из какого века? Бесплодная пустыня столетиями хранила их тайну. Давным-давно разграбленный курган около поверженных монументов не давал подсказки, Есентимир только пожимал плечами в ответ на мои вопросы. Как-то не верилось, что здесь, в этой страшной пустыни с ее безумными перепадами температуры, когда-то кипела жизнь, текли реки, цвели сады и шелестели листвой деревья.

“Не мы первые совершаем такой безумный поход, – думалось мне на обратном марше, – но эти безвестные воины явно не предки хивинцев”.

Я вспомнил, как на совещании у Платова полковник Дюжа как припечатал:

— Доспех хивинца – его быстрый аргамак, его стены – непроходимая, как он считает, пустыня. Весь его род занятий сводится к одному – к грабежу и хищничеству. На этом построена вся их тактика, подобрано оружие. Быстрый наскок, и сразу отступление. Ружей мало, да и теми лишь со стен пулять. Луки? Давно утеряно искусство добрые луки создавать. Стреляют они на треть привычной нам дистанции. Сабли хороши, хорасанская работа, применяют и доспех – панцирь и шишак. Копья тонкие, навроде камышовых, в полторы сажени. Пушки только приучаются лить, наших пленных заставляют. Однако же толпищами своими они запугали соседей, киргизов нередко разграбляют, на персиян ходят в набеги, но Бухары боятся. Хивинские узбеки менее искусны, как воины, самые отважные – это туркменские племена. Они кочуют вдоль Аму-Дарьи и часто между собой враждуют, самого хана в грош не ставят и считают себя в ханстве чуть ли не почетными гостями. В городах живут сарты – воевать не хотят, живут хитростью и обманом в торговле. Рабов много, обращаются с ними как со скотом…

Вывод из доклада Дюжа был простой: хивинцы – нам не противник, главное – плато пересечь и живыми остаться.

— Богатыршин! Пустых бурдюков много?

— Хватает, Вашбродь!

— Давайте к последнему источнику, в котором была неплохая вода. Наберем про запас – не себе, а для полка Белого. Чует мое сердце, трудно казачкам придется с непривычки!

***

Полк Белого, пустыня Усть-Юрта, 21 апреля 1801 г.

Корпус Платова готовился к подъему на Усть-Юрт. Запасали воду в бурдюках, на верблюдов, отнятых у киргизов, вешали по 15-20 пудов, а на тех, что пришли из оренбургских степей, хорошо если 2-3 пуда – на них уже смотрели как на мясо. Первый эшелон из 4-го Донского Астахова, Атаманского и Мироновского полков, как те, кто первым доберется до воды, двигаясь по аральскому коридору, и меньше всех пострадает от жажды, взяли с собой продовольствия на месяц, с расчетом поделиться со вторым эшелоном. Овса везли на восемь дней – именно за столько рассчитывали добраться до камышей у Урги. Часть продовольствия и других грузов вывезли вперед, не дожидаясь, пока корпус тронется с места, и оставили под прикрытием казацкой сотни у неплохого колодца с отличным дебетом воды. Памятуя о предупреждениях разведки, все прихватили с собой для ночевок бурки и шинели, несмотря на жару, с коей столкнулись еще на подъеме на плато. С перегревом у людей решили бороться купаниями в море, если спуски с чинков позволят выйти на пляж.

— У нас освежиться не выйдет, выпала нам дорога самая трудная, через пустынь, – честно признался полковник Белый, инструктируя своих сотников. – Ну да ничо! Мы усть-бузулуцкие, нас Усть-Юртом не напугать, мы прорвемся!

Выступили с развернутыми знаменами и песенниками впереди строя – до второй стоянки. После третьей, у первого водоема в виде ямы с застойной водой, песни смолкали сами собой, а знамена убрали в чехлы. На следующих привалах сотники воодушевляли подчиненных, напоминая им слова из приказа Платова: «Мы идем за святое дело – выручать из неволи неверных наших братий, а Христос сказал: нет выше любви к ближнему, как положить за него душу свою». Казаки слушали внимательно, хотя уже начали страдать. С трудом заставили себя попробовать горько-соленую воду, кого-то вырвало, и все поголовно начали маяться животом. Пугало и то, что на первом, самом легком дневном переходе, потеряли трех верблюдов, а несколько лошадей сломали ноги, провалившись в раскопанные землеройными тварями туннели и норы. Пришлось оставить часть провизии – крупу и соль, пригодится второму эшелону.

Вечером стало полегче – не так пекло, и местность для движения выпала самая подходящая, прошли верст десять совершенно незаметно. Когда стемнело, верблюды стали отказываться двигаться дальше, просто ложились, и никто их не мог сдвинуть с места. Разъезд из бокового охранения доложил, что заметили в стороне, в верстах 15-ти, лужу, из которой можно набрать дурной воды на две сотни. Белый приказал напоить из нее заводных лошадей.

На ночевке у колодца, найденного разведкой Черехова, людям раздали воду. Ее показалось так мало, что жажду утолить не вышло. Казакам не спалось, слышались стенания и печальные разговоры.

С первыми лучами солнца все поняли, что полку выпадет очень жаркий день. Белый ругал себя, что не воспользовался предрассветной прохладой – и тут же сделал вывод: важна каждая взятая у пустыни верста. Несколько казаков с безумными глазами отрыли себе у колодца подобие могил, залезли в них и попросили товарищей засыпать их влажной землей, чтобы выдержать дневной зной. Десяток искусали скорпионы, тарантулы и змеи – пострадавшие теряли сознание, их рвало, они жаловались на адскую головную и жгучую в местах укусов боль.

— Присталых ждать не будем, так и объявите в сотнях, – распорядился полковник и повел вперед тех, кто мог переставлять ноги, ведя в поводу своих лошадей.

К вечеру полк лишился трети состава – всю ночь к бивуаку все шли и шли отставшие. Очередная лужа в стороне от маршрута – или полувысохшее озерцо? – была проигнорирована. Ни у кого не было ни сил, ни желания туда тащиться.

Следующий день стал самым страшным, как позже признали участники похода. Попробовали сделать переход в темноте, верблюды падали на каждом шагу, лошади – через три-пять. Когда выкатилось безжалостное солнце, стало совсем невмоготу. Укрыться от него было негде – казаки изобретали самые фантастические способы спасения от палящих лучей: от огромных тюрбанов из бешметов до передвижных навесов из пик и попон. Подножие первых встреченных обветренных скал, торчащих вверх в виде уродливых цветков и дающих малейшую тень, немедленно заполнялось самыми шустрыми. Захваченная с собой вода, вопреки приказу, была выпита до донышка. Казацкие фляги опустили, как и полковые бурдюки. В глазах казаков, даже у самых стойких, поселился страх.

Положение достигло критической точки ближе к трем пополудни. Везде валялись верблюды, брошенная поклажа, павшие кони и скрючившиеся в приступе кишечной боли люди. Белый отправил полусотню к той луже, которой вчера побрезговали. Вернулись водовозы с ведрами белой грязи – после ее отстоя удалось напоить мутной жижей самых страждущих, но полковник с содроганием понял: до следующего источника не дойдем.

Его смуглое лицо, еще больше почерневшее за последние дни, исказила внутренняя боль – он решился на отчаянный шаг, на такой, который ему могли не простить. Полоснул своего коня по жиле на шее и припал губами к потоку теплой крови.

— Уж лучше мочу свою выпить! – потрясенно молвил кто-то рядом.

В казаках всегда жило резкое предубеждение к сыроядцам – скорее всего, один из фрагментов коллективной памяти о Батыевом нашествии. Святотатство, совершенное полковником, было встречено глухим ропотом – очень слабым, почти беззвучным, сил на большее ни у кого не осталось. А несколько десятков самых резких, отмороженных на всю голову воинов повторили поступок своего командира.

— Двигаемся дальше, – хрипло выдавил из себя Белый, зажимая окровавленными пальцами надрез на шее коня. – Нам бы еще пару верст продвинуться вперед.

— Не можем, батько! – с надрывом вырвалось у седобородого воина с тельником-крестом на груди.

— Можешь! Ты сможешь, Семен! Ты Альпы прошел!

— Мочи нет! Изнурился! – всплакнул казак.

“Если даже такие несгибаемые, как Сеня, покорились, чего же требовать от остальных?” – подумал Белый, падая духом.

— Воды! Воды! – твердил как молитву, раскачиваясь из стороны в сторону, молодой станичник, живший в доме по соседству с полковничьим в Усть-Бузулукской. Он повалился набок, глаза закатились.

— Солнечный удар, – выкрикнул в сердцах Семен, сердясь то ли на солнце, то ли на парня, то ли на чертово плато, то ли на командира.

Полковник в отчаянии вгляделся вперед. Раскаленный дрожащий воздух обманывал, как джин пустыни, рисуя картины бегущих ручьев и приближающихся всадников. Он потянул шашку из ножен:

— Хивинцы!

Казаки обнажили оружие – немногие, у кого достало сил.

— Не стреляйте, это охотники! – Белый узнал квартирмистера Черехова по его низкорослому коню и по приметным белым повязкам на рукавах у его людей.

Вся разведка, не только Петр, пересела на киргизских степных. Удачный выбор для тех, кто в поиске в безводной пустыне. И на боках этих выносливых коняшек висели полные бурдюки!

— Вода!

Это слово подняло на ноги самых обессиливших. Люди потянулись из последних сил в голову колонны.

— Здорово дневали, Петро!

— Не вижу, чтоб “здорово”, – ответил на удивление свежий казак.

— Воду только тем, кто может выполнять приказ! – прохрипел Белый, догадавшись, что разведчики привезли спасительное питье.

— Моя вода – кому хочу, тому даю! – нагло ответил Петр и, спрыгнув с коня, направился к молодому казаку, лежащему без сознания на земле. – Помогите мне! – позвал своих людей.

К нему тут же бросился татарин. Вдвоем они с трудом разжали парню сцепленные зубы, расправили черный, завернутый кверху язык. Офицер принялся лить воду в глотку, как в воронку.

— Жить будет!

Черехов принялся поливать голову страдальцу, а подползший к нему Семен – слизывать стекающие капли.

— Казаки! – громко крикнул Петр, закончив с лечением. – Полторы версты осталось. Скачите, бредите, хоть ползите – впереди вас ждет вода. Мы вам будем ее понемногу подтаскивать, кони у нас еще могут скакать. И на будущее: камешек мелкий в рот – так будет легче.

— Слыхали, что Черехов сказал?! – крикнул прямо с коня Белый, успевший промочить горло. – Впереди – спасение. Здесь – смерть!

Полковник еще не знал, что фраза “Черехов сказал” скоро превратится в формулу спасения, в маяк надежды, способный поднять на ноги самых отчаявшихся.

***

Солнце, стоявшее в зените, безжалостно выжигало остатки влаги из измученных тел моих людей. Серо-желтая корка под копытами наших лошадей потрескивала под его натиском, лишь воздух дрожал над нагретой, как кухонная плита, поверхностью, искажая редкие силуэты мелких песчаных барханов и причудливых рыхлых каменьев с фрагментами слюды. Пыль, летевшая из-под копыт, оседала на лицах, пропитывала одежду, скрипела на зубах, усугубляя невыносимую жажду, которая с каждым часом становилась все сильнее. Кони шли понуро, опустив головы, их бока тяжело вздымались, а шерсть покрылась пятнами от засохшего пота. Люди молчали, сберегая силы и влагу, посасывали, как я приказал, кусочки сухой рыбы, изредка слышались короткие, обрывистые команды или негромкое ругательство. Наш отряд – двадцать шесть казаков, подхорунжий Богатыршин, проводник Мамаш и коллежский секретарь Волков – двигался вперед, словно пылинка, затерянная в бескрайнем, равнодушном пространстве.

Прошло уже трое суток с тех пор, как мы расстались с основной частью сотни, отправив ее с урядниками Зачетовым и Козиным восстановить силы, а заболевшего Рерберга подлечиться. Эти счастливцы, наверное, сейчас купаются в Арале или хлебают горячее варево, воссоединившись с отрядной повозкой, а мы все прем и прем вперед, нарезая круги, чтобы проложить дорогу полку Белого и следующим за ним эшелонам.

За это время пустыня успела показать свой нрав. Чуть не расправившись с усть-бузулукцами, они и нас здорово измотала. Родники пересыхали на глазах, колодцев попадалось все меньше и меньше. Хороших не было вообще. Запасы воды в бурдюках подходили к концу. Мы шли от рассвета до заката, надеясь на удачу. И вот проводник, ехавший чуть впереди на своем низкорослом казахском коне, поднял руку, подавая знак.

— Вашбродь! – обернулся он, обратившись ко мне, как научился у казаков. Его смуглое лицо, обветренное ветрами и выжженное солнцем, было непроницаемым. – Колодец! Шах-Сенем!

Словно электрический разряд прошел по рядам. Измученные кони оживились, казаки выпрямились в седлах, в глазах вспыхнула искра надежды. Одинокое, невзрачное углубление в земле, обложенное кое-как камнями, казалось самым желанным зрелищем на свете. Рядом с ним стояли два покосившихся деревянных столба с перекладиной – остатки журавля или ворота, над которым когда-то висело ведро.

Мы спешились. Тяжело ступая по земле после долгой езды, подвели коней. Они тут же потянулись к колодцу, фыркая и пытаясь дотянуться до спасительной влаги. Но вода была глубоко.

— Тихо! Тихо! – прервал я нетерпеливый гул. Жажда была всеобщей, но бросаться к воде бездумно – верх безрассудства в этих местах.

Пока казаки сдерживали коней, я обошел колодец. Каменистая земля была кем-то заметена, но я разглядел недавние следы от копыт. Мамаш подошел, присел, внимательно изучая отпечатки.

— Не торговцы, вашбродь, – его голос стал тише, настороженнее. – Хивинцы или туркмены. Быстрый отряд, не караван. Следов мало-мало для караван. Несколько дней назад здесь стоять.

Напряжение повисло в воздухе. Хивинцы. Враги. Что они могли здесь делать? Не ждали ли кого-то? Или, наоборот, что-то оставили?

— Муса! Возьми ведро с бактриана Волкова.

Денщик, быстроногий и исполнительный, мигом сбегал к верблюдам. Федор Исидорович, сидя в седле как на троне, уже разворачивал свои измерительные приборы, совершенно не обращая внимания на кипящие страсти вокруг колодца. Он был в своем мире, где главными проблемами были погрешность измерений и дебет источника, а не отравленная вода и враги.

Муса вернулся, неся с собой брезентовое складное ведро – одно из многих, что мы взяли для нужд квартирмистерской службы. Аккуратно, соблюдая осторожность, привязали к нему веревку и спустили в колодец. Удар о воду донесся снизу. Вытянули. Вода была мутной, привычно вонючей, в ней не плавало ничего подозрительного.

— Подведите коня, – приказал я. – Пусть он сначала попьет.

Крепкий казак подвел каурого коня к ведру. Жеребец, тяжело дыша, склонил голову, потянулся к воде. Секунда, другая… и он вдруг резко дернул головой, отпрянул от ведра, фыркнув с силой. Воротил морду, глаза округлились, ноздри раздулись. Попятился, словно увидел в воде что-то страшное.

— Ждать! – твердо сказал я, хотя жажда внутри буквально разрывала. Нужно было понять, что не так. Животное инстинктивно чувствует опасность.

— Петр, позвольте, – Волков наконец слез с верблюда и, держа в руках лорнет, подошел ко мне. Его лицо было озабоченным, но не из-за вражеских следов. – Согласно моим расчетам, основанным на изменении высоты солнца и магнитном склонении, мы находимся в точке с координатами…

Ученый потянул меня в сторону, к невысокому бархану, который скрыл нас от глаз казаков. В руке у Волкова был его кожаный тубус, в нем – наша самая подробная карта.

Мы поднялись на вершину, осматривая монотонный, бескрайний пейзаж. Волков аккуратно достал карту, развернул ее, приложил компас, сделал замеры. Его движения были точными, профессиональными. Он говорил тихо, указывая на тонкие линии, обозначения:

— Вот наше предполагаемое местоположение, согласно вчерашним расчетам… А вот, скорректированное сегодня… Расстояние до ближайшей точки на Урге… Возможности прохода…

Я слушал его вполуха, мой мозг работал над другой проблемой. Колодец. Что может быть в воде, что отпугнет животное, но не видно глазу? Яды? Некоторые яды не имеют запаха и вкуса, но животные их чуют. Или… что-то другое?

Вернулись к колодцу. Открывшаяся сцена заставила меня застыть. Двое казаков, молодого возраста, один из моего первоначального отряда, из 4-го Донского, второй из прибывшего пополнения, стояли на коленях у ведра, жадно лакая воду прямо из брезентового сосуда, помогая себе руками. Рядом стоял каурый, все так же воротящий морду от ведра, беспокойно переступая копытами.

— Что вы делаете, черт вас возьми?! – вырвалось у меня, несмотря на стремление к спокойствию. – Я же приказал ждать!

Казаки вздрогнули, подняли на меня мутные, покрасневшие от жажды глаза.

— Вашбродь… силы нет… Все рыба проклятущая, – просипел один.

— Думали, конь просто устал… – добавил второй, вытирая мокрые усы.

Злость обожгла меня, но я сдержался. Ругаться сейчас было бессмысленно. Нужно было действовать.

— Ведро! Подведите коня еще раз! – приказал я.

Подвели. Результат тот же – жеребец отпрыгнул, прядая ушами. А двое казаков, напившихся воды, уже заметно побледнели. Один из них вдруг резко согнулся пополам, издав странный звук. Его рвало. Другой задрожал, обхватил себя руками, будто ему стало холодно.

— Плохо… – пробормотал Муса, с тревогой глядя на товарищей.

— “Кошка”! – приказал я, обращаясь к одному из казаков. – Живо!

Казак принес увесистую приблуду с несколькими крючьями, привязанную к толстой веревке.

— Бросай в колодец! Цепляй, что там на дне!

Бросили. Первый раз – мимо. Пусто. Второй раз – почувствовался зацеп.

— Тяни! Все вместе!

Несколько казаков навалились на веревку. Шла туго. Что-то тяжелое, сопротивляющееся медленно поднималось из глубины. Мутная вода стекала с веревки и “кошки”. Наконец, из жерла колодца показалось нечто. Коричневое, слизкое, спутавшееся в веревках.

Вытянули на поверхность. Запах ударил в ноздри. Сладковатый, гнилостный. На конце веревки висел… мертвый козел. Животное уже начало разлагаться, его мех слипся, глаза вытекли. Несчастное существо было явно брошено в колодец намеренно.

Меня передернуло. Колодец отравлен. Это была ловушка. Хивинцы или независимые туркмены.

Тем временем двое казаков, напившихся воды, уже лежали на земле. Их била дрожь, лица покрылись пятнами, их попеременно рвало. Они тяжело дышали, стонали.

— Я же говорил… ждать… – прошептал Богатыршин, его красное потное лицо стало жестким, пальцы стиснули нагайку, которую он мечтал пустить в ход.

Прошел час. Состояние заболевших только ухудшилось. Жажда, которую они пытались утолить, обернулась мучительной пыткой. Рисковать жизнями остальных, оставаясь здесь, было нельзя. И вести с собой двоих тяжелобольных, которые в любую минуту могли умереть, было слишком опасно и замедлило бы движение.

— Подхорунжий! Выдели четырех казаков. Двух здоровых, двух из тех, кто хуже себя чувствует, но еще на ногах. Двух лошадей для больных. Пусть их ведут. Этим двоим, – я указал на лежащих, – нужна помощь. Отправь их назад, к Зачетову. Пусть лекарь ими займется. Им – самая малая порция остатной воды, только чтобы дотянуть. И больше ни глотка из этого колодца! Понял?

— Слушаюсь, вашбродь! – Подхорунжий кивнул, без лишних вопросов приступив к выполнению приказа. Он выбрал казаков, помог погрузить отравившихся на лошадей.

— Муса! – подозвал я денщика. – Помоги им собрать необходимое.

Глядя на удаляющийся отряд, чувствовал тяжесть ответственности. Две души на моей совести. Не послушались. А я не настоял. Мог бы быть жестче. В этих местах нужно быть не только командиром, но и немного отцом, братом. А с другой стороны, послать их назад – это еще один риск. Но другого выхода не было.

Мамаш, стоявший рядом и с невозмутимым видом наблюдавший за происходящим, покачал головой.

— Худо, Вашбродь. Но не самое худо. Если бы собака мертвый, совсем пропадай. Собака – нечистое животное, по нашей вере. А козел… Через два дня вода – можно пить (1).

Его слова прозвучали как холодный душ. Нас ждут собаки в колодцах? Это добавляло еще один пласт вражды – религиозный. Хивинцы не просто отравляли воду, они оскверняли ее. Тонкий, злой расчет.

— Что ж, – сказал я, повернувшись к оставшимся казакам. – Идем дальше. До оазиса еще идти и идти. Вода у нас есть, немного, капли, но есть. Сберегайте. И помните: без приказа ни шагу!

Удалившись на безопасное расстояние от проклятого колодца, бросили на него последний взгляд. Еще одно пятно смерти и болезни в выжженной солнцем пустыне – следы на песке и горький урок.

— Баюшки свет, что это? – севшим голосом произнес Богатыршин.

Я посмотрел, куда он показывал, в груди похолодело. В отдалении, различимая в мельчайшим подробностях, стояла многотысячная неприятельская армия. А за нашей спиной в полдне пути несколько растянувшихся в тонкую нитку полков, совершенно не готовых к бою. Измученных переходом. Лишившихся отставшей артиллерии

(1) Мамаш сильно преувеличил причины отравления колодца. В описаниях военной экспедиции против Хивы 1873 г. упомянуто, что подгнившие трупы козлов и собак, брошенные в колодец, не мешали лошадям и верблюдам пить такую воду. Да и люди не брезговали. Значит, проблема с колодцем сложнее?