Индийский поход. Атаман

Глава 1

Сикхи – это острый камень, рожденный рыхлой землей Пенджаба, обильно политой кровью. Это вызов исламу и индуизму, это суровые бойцы-язычники, объединившиеся в воинские сообщества мисали, это угроза Кабулу и Дели… Кто бы ни пытался мне объяснить, кто такие сикхи, неизменно запутывался в своих оценках. Само понятие сикхизм несло в себе столько противоречий, что десятилетия требовались, чтобы разобраться. Особенно если пытаться это сделать сквозь призму личности их вождя Ранджита Сингха – в рассказах его врагов, моих спутников, вырастала фигура гиганта-недомерка, полного всевозможных пороков, вроде пьянства и сладострастия, постоянно нарушающего главные заповеди всех гуру сикхского учения, но при этом сумевшего объединить тех, кто вдохновлялся личным самосовершенствованием и был исполнен религиозного рвения, тех, кто привык жить с меча. Они подчинились ему, склонили свои гордые головы перед его внутренней силой…

Как такое возможно?!

Я успокаивал себя мыслью, что вся эта путаница, эта непостижимость потенциального союзника привычными мне оценками – всего лишь часть одной огромной кометы по имени Индия. Она летела сквозь века – сверкающая, пряная, загадочная, ни на что не похожая, экзотичная для пришельцев, притягательная и отталкивающая. Мне было понятно, что постичь ее до конца мне не дано, что я так или иначе многое пойму неправильно, искаженно, что сикхи – это всего лишь одна грань многогранного индийского кристалла. Яркие одежды, странные захватывающие танцы, полные чувственности и эротизма, необычная еда, броская вызывающая эстетика, многообразие типажей, сочетание несочетаемого, блеск и нищета, спаянные воедино, сгорающие на кострах вдовы… Буйные краски природы словно наложили свой отпечаток на жителей Индостана, только здесь могло родиться такое безумие разных начал.

Все это ждало меня за Хайберским проходом – длинным извивающимся ущельем, то расширяющимся до размеров приличной долины, то превращающегося в узкую щель. Я, словно младенец, протискивался сквозь лоно, чтобы заново родиться, чтобы увидеть новый свет, новый сказочный ослепительный мир. Позади оставался старый, исламский – суровый, но понятный, отчасти примитивный, но логичный. Аскетичный, догматичный, фанатичный, со множеством ограничений и правил, с жестоким отношением к женщине, с неприятием кафиров – он был для меня если не открытой книгой, то, как минимум, постижим. Чего не скажешь об Индии, в которую я так стремился.

Хайбер… Зона племен, знакомая мне не понаслышке. Чистилище? Помниться, Махмуд-шах, напутствуя меня, обозвал его жителей, афридиев, жуткими разбойниками.

— Они никогда не убивают проезжающих через их земли, только раздевают догола, – рассказывал мне Абдурахман, командир отряда баракзаев, которые входили в мой эскорт. – Купцы об этом знают и приспособились к этой традиции. В землях Пешавара покупают клячу и лохмотья, едут через ущелье и безропотно дают себя ограбить до нитки, в то время как их товар следует в обход. Небольшие издержки, чтобы облегчить себе трудную дорогу.

Не убивают? Окружающая меня картина доказывала обратное. Как только мы въехали в самый проход, вдоль дороги пошли колья на небольших насыпях со страшным украшением – с отрубленными головами. С них свисали при жизни ухоженные, а сейчас напоминавшие банную мочалку бороды и настолько длинные спутанные волосы, что их кончики достигали земли, несмотря на высоту шестов. Жуткая мини-колоннада, этакие дорожные столбики, мимо которых я двигался не в силах отвести взгляда. Это зрелище мне показалось более впечатляющим, чем пирамида из отрубленных голов на Регистане Бухары.

— А вот и сайки (1)! – со смехом сообщил мне баракзай, указывая на “украшения” кольев.

— Почему у них такие длинные волосы и бороды? – нашел я в себе силы, чтобы задать вопрос.

— Ты не знаешь? – удивился пуштун. – И про их пять “К” не слышал?

— Нет, – хрипло выдавил я из себя, стараясь пореже дышать – здесь уже изрядно воняло мертвечиной, а на окружающих скалах расселись потревоженные нами стервятники.

Баракзай начал с удовольствием перечислять, пользуясь возможностью блеснуть знаниями:

— Кеш – нетронутые с рождения волосы, настоящие сикхи никогда не стригут волосы, усы и бороду. Кангха – особый гребень для укладки этих волос. Кара – стальной или железный браслет на правом запястье. Качх – штаны выше колен. Кирпан – ритуальный нож разного размера, от небольшого до длинного меча. Сайки считают, что без этим пяти неизменных атрибутов, а также без их тюрбана нельзя достичь Бога. Язычники, что с них взять!

Кирпан? Такой нож завалялся в моем багаже. Я не забыл совета мастера-булатника из Хивы постараться вернуть ритуальный кинжал семье, которой он принадлежал. Да только как это сделать? Не будешь же приставать к каждому сикху с вопросом: “простите, это не вы ножичек обронили?”.

— Смотрю ты, Абдурахман, неплохо знаком с нравами народа Пенджаба, – польстил я сотнику баракзаев.

— Сайки не народ. Скорее его часть. Те, кто принял учение и священную книгу. Да еще и вступил в один из их двенадцати орденов-мисали.

— То есть, сикхом-сайком может быть только воин?

Я сильно сжал колени и натянул повод – пугаясь запаха и голов, подо мной начал волноваться конь.

— Может, и крестьянин, но тут точно утверждать не буду. Сам понимаешь: мы с воинами только сталкивались. Вроде, у них есть еще деление на непосвященных и посвященных…

— Как я понимаю, вы, пуштуны, постоянно в набеги ходили на сикхов, отсюда и твои познания?

— В набеги? Бери выше! Мы на Дели ходили не так давно и не раз. И даже его захватывали. А кто владеет Дели, тот владеет Индией!

Абдурахман выдал очередную непонятную мне сентенцию, но я переспрашивать не стал. Меня отвлекли появившиеся на отвесных скалах прохода пуштунские воины с длинными ружьями-джезайлами. Вдвое тяжелее мушкетов, крупнокалиберные и дальнобойные, эти ружья отлично подходили для засад и обстрелов в горной местности, несмотря на примитивный фитильный замок. Видимо, это были те самые пуштуны-афридии, которые на всех плевали, занимались своим разбойным промыслом и сейчас неплохо пощипали сикхов, судя по впечатляющей коллекции отрубленных голов, выставленных на всеобщее обозрение. Наряженные в белые балахоны, в чалмах и простых тюбетейках, горцы, не мигая, безмолвно, недвижимо разглядывали проезжавший мимо отряд. Застывшие статуи. От которых можно ожидать чего угодно, когда отомрут.

Баракзай нервно оглянулся.

— Пусть твои нукеры, Пьётр-юзбаши, поплотнее тебя окружат. С этих безумцев станется пальнуть в тебя, а я не хочу отвечать головой перед Махмуд-шахом за твою смерть. Теперь понял, почему я настоял, чтобы ты надел чалму и халат?

Я действительно переоделся. Белая чалма с красивым пером украшала теперь мою голову вместо папахи. Точно такие же изменения претерпела экипировка урус-сардаров.

— Как думаешь, Абдурахман, сможет шах уговорить хозяев гор пропустить войско моего сипахсалара Платова? – спросил я, ничем не выдавая своего волнения. Его и не было. Можно подумать, мне впервой проезжать под нацеленными на меня стволами. Кесмет, будь что будет – отличная философия для воина, ежесекундно рискующего своей головой.

— Если твой сипахсалар готов заплатить, трудностей не будет, – уверенно отозвался баракзай. – Эти шайтаны за звонкую монету жену свою продадут.

“Не любишь ты хайберских горцев, Абдурахман”, – заключил я.

Мы углублялись все дальше и дальше в ущелье. Фигуры афридиев исчезли, но отчего-то тревога нарастала. В воздухе накапливалось почти физически ощущаемое напряжение. Колонна двигалась по руслу высохшей реки, вскоре нам предстоял привал в селении Али Масджид.

Неожиданный удар грома возвестил о приходе бури. Нет ничего более ужасного в горах, чем оказаться в тесном ущелье в такую погоду. С неба на нас обрушились потоки воды, она закипела под копытами наших коней, наполняя русло. Не сговариваясь, без отдельной команды, все пришпорили коней, стремясь вырваться из теснины, по склонам которой уже извергался настоящий потоп. Промокшие до костей, мы мечтали лишь об одном – найти место, где можно будет подняться повыше и переждать разгул стихии. В противном случае, нам грозила смерть или членовредительство в страшных потоках воды, которая все прибывала.

— Муса! – кричал я, нахлестывая коня и борясь с ветром и с разноцветными водопадами, падавшими со стометровой высоты. – Следи за Земаном! Не дай ему упасть с лошади!

Через несколько минут мы были спасены – вырвались на простор и смогли, взобравшись повыше, покинуть дорогу, превратившуюся в горную реку, чьи воды стремительно неслись к выходу из Хайберского прохода. Мокрые, дрожащие от холода всадники выжидали, когда поутихнет ярость природы.

“Что это было? – думал я, пользуясь вынужденной остановкой. – Кто-то на небесах распорядился смыть с меня пыль Центральной Азии, чтобы я вступил чистым в индийские просторы? Или то было грозное предупреждение о грядущих бедствиях, которые меня ждут? Вот так и превращаешься в философа, стоит оказаться на краю гибели”.

Внезапно все закончилось – ливень прекратился как по мановению волшебной палочки, воды, заполнившие ущелье, исчезали со скоростью брошенного камня, заклубились испарения. Не прошло и часа, как открылась возможность продолжить наш путь. Пыль была безжалостно смыта, дышалось легко и свободно, и, если бы ни влажная одежда, окончание нашего путешествия через проход можно было бы назвать даже приятным.

— Сайки! – с тревогой в голосе известил меня Абдурахман, указывая на строящийся перед выходом из ущелья форт.

Я стянул с головы промокший тюрбан, достал из хурджина и водрузил на законное место свою папаху, скинул и убрал тонкий халат, под которым пряталась черкеска. Мне совсем не улыбалось, чтобы сикхи приняли меня за афганца. Пусть я представлял Махмуд-шаха, но и от роли посланца атамана Платова никак нельзя было отказаться.

— Кто ты, незнакомец? – перевел мне Абдурахман вопрос командира небольшого конного отряда, который завидев нас тут же выметнулся из форта.

Как военачальник с интересом разглядывал мой наряд, так и я беспардонно пялился на его головной убор – настоящую башню, а не тюрбан, да еще украшенную металлическими кольцами и украшением в виде полумесяцев со скрещенными изогнутыми кинжалами (2).

— Юзбаши Пьётр, – по-военному отдал честь. – Я прибыл с далекого Севера, из страны Урус, чтобы засвидетельствовать свое почтение махарадже Ранджиту Сингху. Сообщите ему, что у меня к нему неотложное дело.

Сикх бесстрастно кивнул, его высокий синий тюрбан с легким звоном качнулся, а глаза, холодные, будто неживые, проникли, казалось, в самую мою душу. Меня прошиб холодный пот: мне был знаком такой взгляд – взор человека, готового умирать. И я понял, что в Пенджабе просто не будет.

— Махараджа Ранджит не здесь, – раздался скрипучий голос. – Он под стенами Пешавара. Следуйте за мной, незнакомцы. Но пуштунам придется вернуться в свою страну. Им здесь не рады. Как и гвардейцам шаха. Если они твой эскорт, в нем больше нет нужды. Если они хотят битвы, мы готовы.

Да, сикхи – это острый камень, рожденный Пенджабом. Мне сразу стало понятно: проще гипсовую статую уговорить станцевать, чем в чем-то убедить этого офицера.

— Прощай, Абдурахман, – обратился я к баракзаю, – твоя миссия закончилась, моя же только начинается.

***

Все-таки из бывшего полковника, а ныне казачьего сотника нормального дипломата не слепить. Даже при всем моем желании. Попал, что называется, пальцем в небо с первого же “залпа”.

— Светлый махараджа, мир тебе от бога Шивы и радость от богини Кали. Да будет этот век последним веком в твоей жизни, без повторного рождения в других телах, без реинкарнации, – обратился я Ранджиту Сингху, когда мы прибыли в огромный сикхский лагерь, разбитый на равнине под стенами Пешавара.

Мне этот текст подсказали в Кабуле знающие люди, как формулу, принятую при дворах индийских властителей. Вот тут-то и выяснилось, что сикхи – это нечто иное, чем я себе представлял. Лучше бы я с Абдурахманом посоветовался, он с ними по крайней мере воевал...

Махараджа, молодой маленький человечек, ростом примерно с метр шестьдесят, в желто-горчичной одежде и скромном тюрбане без украшений, с обезображенным оспой лицом и мертвым левым глазом, при моих пафосных словах весело расхохотался. Наплевав на дипломатический протокол, подбежал ко мне и крепко обнял. Я обалдел. Везде все эти шахи-эмиры-ханы требовали сложного церемониала, а тут вдруг такое панибратство...

Сингх взял меня за руку и отвел под фруктовое дерево, под которым лежал простой ковер.

— Садись, мой друг, – ответил он мне по-арабски без особой запинки. – Вынужден тебя огорчить. Исповедуй я индуизм, твое обращение могло бы порадовать мое сердце. Но я сикх. Мы не верим ни в переселение душ, ни во множественность Богов. Бог для нас всегда един, нам не нужны посредники для общения с ним, как и идолы, статуи или изображения, как в прочих религиях. Тем более, мы отвергаем паломничество, жертвоприношения, мистические практики, посты, обряды, ритуалы, аскетизм, умерщвление плоти и прочие несуразности, выдуманные в исламе и индуизме. Кажется, кое-что из мною названного замечено и в христианах? – уточнил он с лукавой улыбкой. – Чувствуй себя дорогим гостем, общайся со мной запросто, мне нужно об очень многом тебя расспросить.

Я коротко рассказал эпопею похода казачьего войска, и оказалось, что Сингху почти все известно. Надо думать, новости на юг летели быстрее, чем на север. Он даже знал титул Платова и без запинки произнес слово “атаман”, уточнив у меня, что оно означает. Ему понравился изначальный смысл тюркского “я ваш отец”.

Если он и сделал стойку на мое сообщение о приближении армии урус-казаков, то виду не подал. Он взял мои руки в ладони и засыпал меня тысячью вопросов довольно грубым и неприятным голосом, но на этот очередной его физический изъян я очень быстро перестал обращать внимание, как и на остальные – сила его личности завораживала. Его интересовало все – Индия, Россия, Европа, Бонапарт, британцы, императоры и короли, международная торговля, устройство европейских армий – он причмокнул губами от удовольствия, когда узнал, что я военный и в офицерском звании. Тут же он перешел к куда более общим вопросам – рай и ад, душа, бог, дьявол, теория переселения душ…

На последней теме я дернулся, он уловил нервную дрожь, ибо продолжал держать мои руки. Его глаза удивленно расширились, но он догадался, что я не хотел бы углубляться в суть вопроса.

А что я мог ему сказать? Смотри, махараджа, перед тобой живое подтверждение теории реинкарнации?

Утолив первый информационный голод, махараджа резко сменил пластинку – теперь он не спрашивал, а вещал сам.

— Когда мы вернемся в Лахор, я устрою в твою честь праздничный пир, урус-сахиб. Ты любишь охоту? Мы поедем с тобой на грандиозную придворную охоту! Танцы, тебе нравятся танцы? Лучшие девочки квартала развлечений столицы, мусульманские танцовщицы-таваиф будут к твоим услугам!

Он сыпал и сыпал предложениями и обещаниями, как будто ему непременно нужно было меня соблазнить, подкупить гостеприимством, побудить его сопровождать. Эээ… я как бы не против, к чему весь этот цирк? Или мне пытаются польстить особым вниманием, чтобы исподтишка выведать истинные мотивы моего визита? Непростой паренек, если так.

В какой-то момент я понял, что он одновременно и искренен. Сингх был впечатлен моим визитом, видел во мне огромный сундук знаний, до которых обязательно нужно добраться. Но в таком темпе… Ходячий энерджайзер – вот кем он был. Порой казалось, что он держался за мои руки, чтобы не вскочить и убежать, не в силах совладать с собственной энергией.

— Ваше величество! Я привез вам от Махмуд-шаха камень из Кабула, Кохинур, – нашел я момент, чтобы вклиниться в словесный поток махараджи.

Он замер, замолчал, отпустил мои руки. Зрачок единственного живого глаза расширился, взгляд скользнул куда-то вбок, в сторону осаждаемой крепости.

— Гора Света из Павлиньего трона, – мечтательно произнес махараджа. – Почему я так страстно желаю этот камень? Ты же видишь, на мне нет драгоценностей, наша религия вообще чужда нескромности… Но я его хочу, ничего не могу с собой поделать. Почему-то мне кажется, что, когда Кохинур окажется на моем запястье, мне сразу начнет сопутствовать удача. Где он?

Я коснулся пальцем мешочка на груди.

— Дай же мне его скорее! – задрожал от нетерпения Ранджит, совершенно преобразившись.

Получив от меня камень, он не успокоился. Напротив, он еле усидел на месте – слегка раскачиваясь, то поднимал камень к солнцу, чтобы оценить его прозрачность, то начинал его гладить, целовать, протирать полой своей желтой куртки. Он напоминал мне хоббита, только не с волосатыми ногами – такой же маленький, такой же восхищенный, такой же жадно-подозрительный... Он совершенно преобразился, Кохинур буквально свел его с ума. Сколько же граней в этом человеке?

Когда он немного успокоился и спрятал камень, я счел возможным продолжить:

— Светлый махараджа! У меня с собой также послание от Махмуд-шаха с предложениями мира...

Он не дал мне договорить, прижав палец к моим губам. Через несколько ударов сердца, выдержав непонятную мне паузу, Сингх лукаво улыбнулся, наклонился и тихо сказал мне на ухо:

— Я ничего не слышал! – оценив мою, наверное, глупую реакцию на столь странное сообщение, он пояснил. – Об этом ты сообщишь мне завтра – нет, сегодня, но перед закатом. Прилюдно. И я тебя награжу. Выдам тебе "хилат", парадную одежду из пятидесяти предметов. Или... Ты воин, тебе положено оружие. Найду для тебя что-то подходящее...

Очередная порция шока. Я-то думал, что Гора Света и письмо о мире идут в комплекте. Тут явно какая-то интрига.

— Но…

— Ни слова больше! Сейчас мы отправимся смотреть одно представление. Посиди пока.

Я не был уверен, что понял его правильно, что он имел в виду именно “представление” как показ чего-то выдающегося. Но раз сказано сидеть – буду сидеть.

Ранджит заметался по двору, раздавая приказания. От него, как от упавшего в воду камня, начали расходиться круги энергии в виде посыльных. Вскоре вдали затрубили трубы, застучали барабаны.

— Садись на своего прекрасного коня, урус-сахиб. Мы поедем смотреть на штурм.

— Штурм? – удивился я. Этот маленький человек постоянно меня ставил в тупик. – Разве я не привез предложения о мире, ваше величество?

Сингх отвернулся, сделав вид, что не услышал. Лишь махнул рукой, чтобы я следовал за ним.

Мой личный эскорт из урус-сардаров остановили далеко на подступах к лагерю. С ними я оставил Мусу со слепым Земаном – на всякий случай, ибо полной уверенности в милосердии Сингха у меня не было. Я в полном одиночестве поскакал за махараджей, которого сопровождали несколько всадников в доспехах и забавных шлемах, напоминавших тюрбан, но с выступом-валиком сверху – не иначе как для того, чтобы поместился бублик из заплетённых длинных волос. На меня они оглядывались без всякой злобы, как будто удивлялись, что я отстаю. Я чувствовал себя полным идиотом – на шее в мешочке осталось письмо шаха, но вместо того, чтобы поскорее вручить его адресату, вынужден гарцевать в сторону строящихся для атаки отрядов кавалерии.

Конница? Иррегуляры? Они собрались атаковать крепость со щитами, прямыми мечами и ружьями в конном строю?

Я еще больше запутался.

Пешавар окружали кирпичные стены. По ним изредка стреляли пушки сикхов – без малейших признаков успеха. Да, иногда ядра выбивали кучу пыли и осколков, такие попадания вызывали прилив энтузиазма у нападавших, но не было главного – бреши, через которую можно было ворваться в город.

— Урус-сахиб! Подъезжай ближе, – окликнул меня Сингх.

Он был вооружен луком, на боку висел тальвар, но воевать он, похоже, не собирался. Не было вокруг него и толпы гонцов, которые могли бы передать штурмующим его приказы. В его войске все так четко устроено, что оно не нуждается в руководстве?

Сикхская кавалерия пошла в атаку. Мои ощущения, что я попал в театр абсурда, усилились. Подняв столбы пыли, всадники в тюрбанах разной расцветки и фасона доскакали до крепостного рва. Спешились. Полезли в ров. Кое-как его преодолев, бестолково заметались под самыми стенами. Теряя людей, исчерпав боевой запал, начали отступать. Сели снова на коней и убрались, прихватив с собой раненых и убитых, подальше от меткого, но редкого огня с городских бастионов.

Полное фиаско!

Сингх не выглядел удрученным. Напротив, он с веселой улыбкой меня спросил:

— Что скажешь?

— О чем?! – моим недоумением можно было торговать в оптовом магазине.

— Как о чем? О штурме.

— А это был штурм???

— Конечно!

— Ничего не понимаю, – развел я руками. – Мне показалось, что отсутствовал главный элемент любого штурма – пехота.

Сингх весело захохотал.

— Я не ошибся в тебе, Пьётр! Ты привез мне Кохинор, ты известен по обеим сторонам Гиндукуша. Ты нужен мне! Возглавь мою армию, я назначу тебя своим генералом!

НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОСТАВИТЬ 3-Й ТОМ В БИБЛИОТЕКИ! ПРОДА УЖЕ СКОРО...

(1) Сайки (сейки) – распространенное название сикхов в Азии в начале XIX века.

(2) Петр встретил воинов религиозного ордена ниханг или Дал хальса. Их тюрбан-башня называется дастар бунга. Высокий конус позволял, в частности, переносить острозаточенные кольца-чакрам, являвшиеся опасным метательным оружием.

Глава 2

“К нам едет ревизор!” – примерно так прозвучала реплика махараджи. Сперва непонятная комедия со штурмом, а потом завершающий штрих – его предложение сделать меня командующим. Далее немая сцена. Чувствовалась рука опытного режиссера.

Но, как я изначально предвидел, все, что меня ждало в Индии, имело свою внутреннюю логику, которую мне пока было трудно постичь. Сингх пришел мне на помощь и доходчиво растолковал иностранцу-фирангу суть того представления, свидетелем которого я оказался. Никто не собирался поручать мне руководство действующей армией – армией, продолжавшей являться кровью и плотью конфедерации мисалей. В яростной столетней борьбе за выживание сикхи создали 12 воинских орденов-мисалей, сообщества равных, каждое со своим войском и вождем-сердаром. В этом году 10 из них признали власть махараджи и создание сикхской державы со столицей в Лахоре, замену конфедерации на деспотию. Появилось центральное правительство, но армия осталась прежней – сборищем полупартизанских конных подразделений, чуждых дисциплине и порядку, этаких махновцев. Пехота как род войск отсутствовала – ни один сикх и помыслить не мог расстаться с конем. Если он его терял, то всеми правдами и неправдами старался купить или украсть нового, а попасть в пехоту для сикха – несмываемый позор. В общем, Ранджит хотел не много не мало, чтобы я создал ему армию нового строя с нормальной пехотой.

— Инглезы отказываются давать мне своих офицеров-инструкторов, а другие фиранги идут на службы к богатым князьям-маратхам, – пояснил мне махараджа свое затруднение. Мое появление, а также грядущее прибытие армии Платова открыло для него неожиданное окно возможностей – он и помыслить не мог, что все так удачно сложится, и решил ковать железо, пока горячо.

— Ваше величество, я не понимаю! – задумчиво спросил я, не сказав ни да, ни нет на прозвучавшее предложение. – Если все так плохо, почему в Кабуле все задрожали, услышав ваш ультиматум?

— Кто сказал “плохо”, Пьётр-сахиб? Недостаточно! Давай сперва перекусим, а потом я тебе растолкую.

Подбежавший босой полуголый слуга в один сикхских штанах до колена укрыл своего повелителя от солнца чем-то вроде зонтика-навеса на длинной палке. Другой притащил корзину, из которой аппетитно пахло фруктовым сладким запахом.

— Угощайся, сахиб, – гостеприимно предложил он разделить с ним походную трапезу.

Слуга протянул сперва махарадже, а потом мне скрепленные пальмовые листья, внутри которых лежал рис, сваренный на молоке и сахаре, и варенье из манго. Есть все это пришлось пальцами, да еще в седле – Ранджита такой прием пищи совсем не тяготил. Он вообще на коне, казалось, чувствовал себя комфортнее, чем на земле – быть может, на лошадиной спине он не так комплексовал из-за своего роста.

Покончив со своей простой, совсем нецарственной трапезой, махараджа отдал слугам импровизированный лоток из листьев, вытер руки поданным полотенцем и продолжил прерванный разговор.

— В чистом поле, мой друг, афганцы нам не соперники, даже когда численно преобладают. Несколько лет назад Земан-шах захватил Лахор. Мы заперли его в городе, лишили провианта и фуража – ему пришлось убраться восвояси, бросив несколько пушек. Но как сказано в Священной книге мусульман, “любая беда, постигающая тебя, приходит от тебя самого” – мы не можем брать города и крепости штурмом. Именно этот урок я пытался сейчас преподать сердарам. Результат ты видел.

Теперь мне стало более-менее понятно. Мало найти того, кто научит, нужно еще, чтобы было кого учить. Ранджит шел по пути Петра I, создавшего полки нового строя взамен дворянского ополчения. Но в отличие от неизвестного ему русского царя, махараджа предпочитал действовать не кнутом, а уговорами, хотя не обошлось без пролития крови. Показательный урок – вот что я должен был увидеть в ненужном штурме Пешавара. Чтобы он не сорвался из-за предложений афганцев о мире, Сингх вынудил меня отложить объявление о предложениях Махмуд-шаха.

— Сейчас мы вернемся в мою ставку. Будет совет с сердарами. Ты поприсутствуешь. В конце, по моей команде, вручишь мне письмо Махмуда.

— Как будет угодно светлому махарадже! – вежливо склонил я голову в поклоне.

Мы поскакали обратно к дому, во дворе которого уже ждали сердары. Суровые воины-ветераны, прошедшие не одну битву, увешанные оружием, в кольчугах, доспехах или куртках под цвет головных уборов. Одни в уже знакомых мне синих конусообразных тюрбанах со стальными кольцами, другие – в простых, шафрановых или бежевых, образующих угол по центру лба, или в куда более сложных, напоминающих корону с кольчужным козырьком по центру сложной конструкции из ткани. Чтобы намотать такой тюрбан, нужно потратить как минимум час, но зато он служил защитой голове. Оружие в руках воинов также отличалось разнообразием. Наряду с знакомым мне тальваром, встречались и широкие сабли, короткие копья, топорики, булавы, кинжалы-катары с двумя-тремя клинками. Держались эти воины независимо, гордо – в их системе ценностей играла роль не древность рода, а личные достоинства. Этакие бароны, для которых грабежи и убийства превратились в наследственное занятие.

“Ох, непросто будет Сингху приструнить эту вольницу, – подумал я. – Он им про Фому, а они ему – про Ерему: зачем нам твоя пехота, если и деды, и отцы с коня лупцевали афганцев, индусов и прочих моголов, кто приходил к нам с мечом?” – думал я, глядя на набирающее жаркий накал собрание вождей.

Все сидели под деревом, образовав круг. Ранджит ораторствовал на незнакомом мне языке, активно жестикулируя – маленький воин среди высоких, с прямыми спинами, убеленных сединами, покрытых шрамами бойцов, с тальварами в руках защищавших идею сикхского равенства и братства. Когда я оценил каждого, понял, что не уверен, что справлюсь один на один. Война была у них в крови, они из нее родились.

А Ранджит, их вождь? Ведь он такой же – его личная храбрость вознесла маленького сикха на вершину. Я вспомнил рассказ экс-шаха Земана, которым он меня удостоил однажды на привале по дороге в Пешавар – с трудом смог до него достучаться, с момента выезда из Кабула он пребывал в некоем отрешенном состоянии и постоянно бормотал молитвы. Афганец знал о Сингхе немало, воевал с ним, переписывался и даже готов был отдаться под его покровительство.

— Одноглазый уродец, пигмей, пьяница, сластолюбец – как только не называли его враги, – рассказывал слепой афганец. – Все правильно, он такой и есть – в детстве его обезобразила оспа, лишив зрения на левом глазе, ростом не вышел, любит приложиться к бутылке и танцовщиц из квартала развлечения Лахора… Все так… А много праведников в 13 лет открывают счет убитым врагам? Он открыл – своей рукой прикончил подосланного убийцу. Кто в 18 лет бросился, как снежный барс, во главе отряда из пятисот человек на десятитысячное войско моего генерала и справился с ним, дождавшись подкрепления? Кто в 19 лет вынудил меня уйти из Лахора, а через год забрал эту священную сикхскую столицу у недружественного мисали? Он, как комета Халлей, озарил небо Пенджаба, совершив немыслимое и объединив всех сайков под своей властью. Он! Тот самый пьяница и пигмей. А все почему? Возлюбленный сын счастья – он всегда все делал наперекор вековым устоям и выходил победителем. Мы воевали друг с другом, но никогда не были врагами. Прими мои благодарности, незнакомец, что ты везешь меня к этому светочу милосердия – в Пенджабе найду успокоение. Я твой должник.

— Ты говоришь так, словно им восхищаешься, – удивился я откровению экс-шаха.

— Посмотри на меня, – горько усмехнулся Земан. – Я все потерял, а Ранджит лишь вступил на дорогу, ведущую на самый верх. Непросто вам, урусам, будет убедить его играть под вашу дудку. Скорее это он заставит вас делать то, что ему выгодно.

“Наполеон! Махараджа Пенджаба – это Наполеон Индии! Они похожи – два недорослика, мечтающие о вершинах, другим недоступных, и плюющих на общепринятые правила», – думал я.

Так погрузился в свои мысли, что не услышал, как ко мне обратились.

— Ну же, руси-сахиб! – позвал меня Ранджит. – Закончи свою работу!

Я отмер, покраснел от смущения. Суетливо достал письмо Махмуд-шаха и передал его с поклоном махарадже.

Сердары, подобно тиграм в засаде, разглядывали меня с плотоядным интересом – наверное, как и я, прикидывали, сколько времени им понадобится, чтобы отправить меня на тот свет. Ответил им вызывающим взглядом, положив руку на рукоять камы. Мой жест вызвал одобрительные смешки.

— Посланец Севера, посол от руси, ты оказал нам неоценимую услугу! – возвестил Ранджит во всеуслышание. – Будь моим гостем, отправимся вместе в Лахор. И прими мои награды.

Сингх лично опоясал меня саблей в дорогих ножнах и вручил мне богато отделанное кремневое ружье с узким инкрустированным прикладом. Я сообразил, что получил переделку из британского ружейного долгожителя – из старушки «Браун Бесс», простоявшей на вооружении армии более столетия. Длинный и тяжелый мушкет какой-то умелец превратил в парадное оружие, украсив даже коричневый ствол вязью из золотой насечки и совершенно переделав ложе. Не уверен, что этим улучшились боевые характеристики ружья, но смотрелось, конечно, богато.

— Благодарю тебя, светлый махараджа! С радостью в сердце принимаю твое гостеприимство и покровительство!

Сингх довольно кивнул и вернулся к спорам со своими сердарами.

***

Инд! Я первым из нашего отряда достиг реки «Индус», как повелел покойный император Павел. Переправившись через эту великую реку у Аттока вместе с сикхами, мой крохотный отряд в составе большой колонны оказался на территории Пенджаба.

Позади остались просторные равнины Пешавара с их обильными фруктовыми садами и селениями, увешанными сохнущими на солнце, нарезанными кусочками плодами. Сикхи, покидая афганские земли, не упустили случая изрядно пощипать местное население, испокон веков производившее сухофрукты на продажу. Мстили за прошлое – афганцы с завидной регулярностью разоряли Пенджаб своими набегами.

Сикхское войско на марше выглядело весьма экзотично, особенно артиллерия. Слоны волокли тяжелые пушки. В те, что полегче, впрягали волов, применяли и верблюдов-зембуреков. Артиллерию так и делили – батареи слонов, батареи волов… Пушек пока было мало, но Ранджит надеялся исправить этот недостаток.

Все остальное войско было представлено одной лишь кавалерией – так называемой Дал Хальса. Ни дисциплины, ни подобия организации она не знала. Разной численности соединения сами заботились о своем снабжении, их командиры не желали подчиняться приказам. Толпа, орда – как они наводили страх на соседей? Как держали в повиновении сам Пенджаб, где составляли меньшинство среди мусульман и индусов? Если Сингх настроен создать подобие регулярной армии, его ждет поистине колоссальная работа.

Все эти и многие другие соображения я высказал махарадже, когда он пригласил меня присоединиться к нему на хоудахе – платформе с золотым резным ограждением, установленной на спине слона (1). Весь путь от Инда до Лахора я провел в обществе Ранджита. Мы о многом успели побеседовать – о политике, о возможном союзе с донцами, о судьбе экс-шаха. Нарисованная им картина политикума Северной Индии меня не порадовала.

— Смотри! – махараджа передал мне маленький фолиант с переплетом из полукожи с позолоченным корешком.

Я взял книгу в руки и с удивлением прочел название: «Atlas to Crutteell’s Gazetteer”, издано в Лондоне в 1799 году. Можно сказать, свежачок. Открыл ее в месте, из которого торчала закладка. Эта был карта Индостана, весьма подробная, но показывающая лишь территории, лежащие южнее линии Бомбей – озеро Чилка, и она буквально кричала об опасности (2). Огромное розовое пятно – таким цветом картограф выделил владения Ост-Индской компании – заполняло все пространство изображенной части Индостана за небольшими исключениями.

— Догадался? – пристально в меня вглядываясь, спросил Сингх.

— Это было несложно. Инглезы наступают.

— Все еще хуже, – яростно блеснул глазом Ранджит. – Видишь, пятно в середине с княжеством Майсур? – я ткнул пальцем в название. – Правильно, это оно. И его больше нет. Составитель карты не отобразил гибель княжества Султана Типу. Он, как и я, хотел создать империю и проиграл. Теперь в Центральной Индии нет никого, кто мог бы противостоять инглиси. Кто на очереди?

— Вы! – спокойно ответил я. – Они придут за вами, дай только срок.

Махараджа помрачнел, на его лицо набежала тень.

— Откуда ты можешь это знать?

— Об этом говорит вся Европа! – соврал я. Или не соврал? – Мы, руси, пришли сюда, чтобы этого не допустить.

— Чтобы занять их место? – с нескрываемым подозрением уточнил махараджа.

Словно испуганный его словами, слон слегка оступился, хоудах качнулся сильнее обычного, я схватился за резной бортик, чтобы не завалиться. Происшествие не помешало мне твердо возразить:

— У нас нет для этого возможности, нет сильного флота, чтобы создать здесь колонии. Но на суше мы непобедимы.

— Очень самонадеянно!

— В Хиве и Бухаре тоже так думали. А теперь…

— Верю, верю! – Сингх поднял ладони.

— Иногда нужно не дать своему врагу возвыситься настолько, – тяжело вздохнул я, – чтобы он не создал тебе бед в будущем.

— Это называется политика, – хмыкнул “индийский Наполеон”. – Не думай, что я не знаю, что происходит в мире. Вы не справились с французами.

Я не подал виду, что впечатлен его познаниями о европейских делах – чему удивляться, если он мне новейшую английскую книгу предъявил!

— С французами мы-то как раз справились. Наш великий полководец Суворов нанес им немало поражений. Но потом наш Император договорился с Бонапартом, и мы вместе решили преподать инглезам урок.

Сингх удовлетворенно кивнул и принялся рассуждать вслух.

— У меня есть две возможности. Я могу попытаться договориться с Компани Бахадур (3) или пойти с вами против нее. Что я от этого выиграю? Не получится так, что все сливки достанутся маратхам?

Маратхские князья, как я уже знал, были новыми властителями Индостана, пришедшими на смену Великим Моголам. Они постоянно конфликтовали между собой, испытывали давление афганцев и сикхов, и этим воспользовалась Ост-Индская компания. Когда англичане придут на север, я точно не помнил. Но в том, что они придут, я был уверен на все сто.

— Очень скоро, ваше величество, вы увидите красные мундиры на улицах Дели, если все будут сидеть сложа руки.

— Откуда ты знаешь? – с долей испуга спросил Ранджит. – Я только недавно получил сведения от своих шпионов, что инглиси вынашивают план наступления на маратхов.

Я пожал плечами, напуская на себя таинственность.

— Сикхам и индусам лучше объединиться и отправится вместе с нами в Калькутту. Нас ждет славная охота!

Ранджит снова ярко сверкнул глазом. В этом человеке удивительно сочеталась алчность с щедростью, граничащей с расточительностью.

— Обстоятельства благоприятствуют. Письмо от Махмуда, которое ты привез…

Мимо нашего слона пронесся конный отряд сикхов, поднимая пыль, бряцая сбруей и что-то весело напевая. Они радостно приветствовали своего вождя криком: “Шер-и-Пенджаб!”, “Лев Пенджаба”. Проводив их взглядом и подивившись их выправке, как и бодрости в испепеляющем зное, я пожал плечами:

— Мне не ведомо, что было в письмо, светлый махараджа!

Сингх недоверчиво на меня посмотрел.

— Он предложил мне вечный мир при условии, что я не буду вторгаться в Пешавар и не трону Кашмир. За это он обещал мне не допустить джихада против Лахора и в качестве гарантии своей честности отправил мне Кохинур. А также Земан-шаха как заложника. Хотя, конечно, заложник из него… так себе.

Мне оставалось лишь покрутить головой: ох уж этот Махмуд! Как все вывернул. Я рассказал свою версию событий.

— В чем твой интерес, руси-сахиб, в судьбе несчастного Земан-шаха? – задал непростой вопрос Ранджит.

— Простое человеколюбие – недостаточный мотив? – с вызовом ответил я. – Земан достаточно настрадался, чтобы провести оставшиеся ему дни в покое.

Сингх меня удивил. Он приложился к кувшину, из которого резко пахнуло алкоголем (как можно бухать в такую жару?!) и медленно произнес:

— Похвально и благородно, с твоей стороны, посланец Севера! Если бы ты принес еще нам немного прохлады, цены бы тебе не было…

— Увы, это не в моей власти.

— Ты похож на меня, – неожиданно признался Сингх. – Ты молод, но чист сердцем. Мне это нравится. Но немного понимания, как здесь все устроено, тебе бы не помешало. Многочисленные афганцы, проживающие повсюду в Пенджабе и дальше к югу, способны подрезать мне крылья. Земан-шах, как важная и влиятельная фигура, мог бы помочь их укротить. Или даже направить их энергию вовне – не обязательно для возврата ему кабульского трона. Я дам ему приют, окружу его заботой. И стану за ним приглядывать.

— Благодарю, светлейший, за откровенность, – поблагодарил я, удивляясь, как этот юнец с такой легкостью ткнул меня носом в лужу. Меня, старого пройдоху, а вовсе не юнца, каким он меня видит. Его слова открывали некие перспективы, о которых мне стоило бы подумать.

***

Дорога перед городскими воротами Лахора кишела народом – настоящее море разноцветных тюрбанов и женских покрывал. Все до единого бросились прочь при виде кортежа слонов махараджи – в основном, в неглубокий крепостной ров, заросший болотной травой. С высоты платформы это зрелище мне показалось стихийным коллективным помешательством – животные вели себя степенно, людям ничто не угрожало, никто на них не орал, не замахивался плеткой или мечом, но они разбежались кто куда. Факт остается фактом – въезд процессии в столицу никто не задержал ни на секунду. Мы пересекли городскую черту под приветственные крики толпы. Сингха тут явно любили. А может даже и боготворили.

Столпотворением встретили нас и улицы Лахора – длинные, зажатые высокими домами, извилистые и зловонные из-за сточных канав, проложенных посредине. Город украшали многочисленные памятники эпохи Великих Моголов – мечети из привозного красного песчаника, гробницы из мрамора, прекрасные сады с фонтанами, такие, как Шалимар, сад Шаха Джагана. Их величие, их красота были в прошлом, как и сама могольская эпоха, они пребывали в запустении, многие требовали срочного ремонта. Некоторые мечети и мавзолеи использовались сикхами как казармы – судя по всему, Ранджит не шибко жаловал мусульман.

Зато он жаловал мусульманских куртизанок-таваиф, оказывал им покровительство. Эти жрицы поэзии, танцев, музыки и чувственной любви проживали в Шехи Махал или “Королевском квартале”. Они совершенствовались в своем искусстве на балконах своих домов и при нашем появлении разразились радостными криками, приветствуя своего повелителя.

— Я мечтаю создать из этих прекрасных чернооких дев свой полк амазонок, да боюсь, не смогу его усмирить, – со смехом рассказал мне Ранджит. – Мы сразимся с этим воинством вечером, руси-сахиб, уверен тебе понравится.

Понравится, просто понравится?! Вечером в мою честь был устроен прием, завершившийся придворной оргией. Девушки с накрашенными золотой пылью веками танцевали до упаду, пели зажигательные песни, хлопая в ладоши, и… пили с нами вино и арак. Многих из них падали от изнеможения или перепив, но было весело, очень весело. «Джимми, Джимми, ача, ача» – детский лепет по сравнению с тем, как зажигали эти девчонки.

Проснулся я не один, а в объятьях пылкой красотки из Кашмира с черными блестящими глазами. И сильно жалел, что не смог утром повторить всю ту Камасутру, с коей меня познакомили в весьма нетрезвом состоянии.

Но что поделать? Меня ждала королевская охота.

***

Хоть и пили мы вчера много – охота началась без задержек. Никто не пропал, не качался в седле, Сингх вообще смотрелся бодрячком…

Чем дальше мы удалялись от Лахора, тем меньше оставалось следов цивилизации. Фруктовые сады с редкими хижинами и обширные поля с селениями вдали, сменились лесными вырубками и пустошами, а чуть дальше возникла стена леса, не густого, с просеками, с пробитой сквозь него дорогой.

Мы двигались небольшой кавалькадой из нескольких слонов и вьючных лошадей. Впереди степенным шагом ехал на красивом коне генерал Джод Сингх Атарвалла, немногочисленные слуги поспешили на своих двоих – как объяснил мне махараджа, нам предстояла не придворная охота с большим числом участников с загонщиками, ручными гепардами, соколами и гончими, а нечто особенное. Что именно, он рассказывать отказался.

— Лучше отведай моего ликера, Пьётр-сахиб, – предложил он, протягивая бутылку.

Я сидел с ним вместе, как и в прошлый раз по дороге из Пешавара, на площадке на спине его любимого слона. Под рукой у меня лежало подаренное им ружье, я также захватил с собой шашку, по его совету. Зачем шашка на охоте? Что только в голову не придет этому алкашу, который пьет крепчайший кукурузный самогон с добавлением опиума, мускуса, мясного сока и разных трав! Пробовать такое? Бррр… Я помотал головой на предложение выпить.

Наконец, мы въехали в лес. Сингх – будто и не принял на грудь сотню капель своего ликерчика – стал само спокойствие и сосредоточенность. Он не сводил глаз с веток деревьев, переплетенных между собой в замысловатых конструкциях. Наш хоудах покачивало, но махарадже тряска платформы на спине слона не мешала. Периодически тренькала тетива, стрела улетала в листву, в ее направлении бросался босоногий мальчишка-слуга и приносил очередную подбитую птицу. Пернатую дичь складывали в открытые корзины, висевшие на боках вьючных лошадей. Даже у этих трудяг охоты, не говоря уже о слонах, головы были украшены пышными султанами. Иногда животные ими укоризненно качали в воздухе – им не нравился усиливающийся запах крови, которая капала на землю сквозь плетенки.

Очередной выстрел – юный слуга полез за добычей в густые заросли высокой светло-бежевой травы Он выскочил обратно на обочину засыпанной листовой дороги, приплясывая и строя умильные рожицы, пытаясь передать свое восхищение. Птица в ярком оперении, пробитая стрелой насквозь, лежала у него на вытянутых руках, беспомощно взмахивая крылом. Что-то в ней было необычное, что привлекло всеобщее внимание. Джод Сингх Атарвалла тронул своего коня, выехал слуге наперерез и жестом попросил показать ему подранка. Слуга послушно шагнул в его сторону.

Тигр выскочил неожиданно, бесшумный как тень и готовый убивать. Его целью был юноша с птицей, но хищнику не повезло – так уж получилось, что совпали смещение намеченной жертвы к конному Атарвалле и прыжок из зарослей. Гигантская трехметровая кошка не растерялась. Промахнувшись по первой цели, она мягко приземлилась на четыре лапы и тут же взмыла в воздух, издав леденящий душу кашляющий звук. Вцепилась в круп лошади Атарваллы и мощным ударом сломала ей позвоночник в районе крестца. Дикое ржание несчастного коня, визг слуги, проворно спрятавшегося под брюхом слона, испуганный вскрик Джода, грозный атакующий рык – все слилось воедино, известив всю округу, что в считанные секунды охота обернулась трагедией.

Я схватился за ружье. Ранджит тут же ухватился за мою руку сильными пальцами. Мне не удалось высвободить ствол.

— Охота с участием тигра всегда непредсказуема и смертельно опасна, но она раскрывает силу духа, – спокойно объяснил мне махараджа, в то время как тигр вынудил лошадь завалиться набок практически к задним ногам нашего слона. – Без ружья, Пьётр, только клинки.

Атарвалла успел спрыгнуть раньше, чем рухнул конь – в его руках уже были длинный меч и небольшой круглый щит. От бесстрашно шагнул хищнику навстречу и ударил его тальваром, заставив дернуть хвостом. Щит сикху не помог – взбешенный ранением зверь отбросил Джода и вцепился ему в плечо, не дав упасть на землю. Вырвав клок человеческого мяса, тигр оставил свою жертву и решил скрыться – возможно, его напугала близость слоновьих ног или рана дала себя знать мучительной болью. С высоты хоудаха я видел, как под желто-полосатой шкурой перекатывались мощные мышцы, а его кровь разлеталась брызгами, пятная траву. В несколько длинных дерганных прыжок зверь скрылся в лесной траве. Ему вслед просвистела стрела Ранджита. Звук тупого удара и новый яростный кошачий рев подсказали нам, что эта полосатая машина смерти получила второе, очень обидное ранение.

— У зверя разрублено плечо! Его гордость посрамлена! – восторженно вскричал Ранджит. – Ступай, Петр, убей его саблей, а мы пока займемся ранами Джода.

Убить саблей?! Серьезно??

(1) Хоудах – площадка или башня на спине слона.

(2) Петр рассматривал “Атлас Индостана” 1799 года Джеймса Реннелла, помещенный в «Atlas to Crutteell’s Gazetteer”.

(3) “Компани Бахадур”, “Почтенная компания” – название британской Ост-Индской компании, принятое в Индии.

(более позднее изображение, когда у Сингха прибавилось пушек, но смысл транспортировки передает - слоны и волы)

Глава 3

Махоут, погонщик слона, заставил его опуститься на колени – не с первой попытки, животное нервничало. Я спрыгнул на землю и огляделся. Несчастный Атарвалла валялся в забытьи, истекая кровью, вокруг него суетились слуги. Его еще более несчастная лошадь упорно пыталась подняться, не понимая, что задняя часть ее тела ей больше не подчиняется. Стремительность, с которой крепкий мужчина превратился в калеку, а прекрасное животное, считай, погибло, отбивала всякую охоту лезть в этот чертов лес.

“Повезло Джоду, что тигр ему лишь вырвал кусок мяса из плеча. Мог ведь уволочь в чащу и сожрать”, – внезапно осенило меня.

— Ну я пошел? – с глупой бравадой спросил я, обращаясь непонятно к кому. Подавил горькое проклятье и вытащил бухарку из ножен.

— Пьётр-сахиб! – крикнул мне в спину Ранджит. – Обычно раненый зверь залегает недалеко от места, где был ранен. Ступай и заслужи наше уважение в честном единоборстве.

“В гробу я видел ваше уважение”, – так и хотелось ему ответить, но пришлось промолчать. Чем-то вся эта ситуация напоминала мальчишескую подначку на слабо, но в исполнении махараджи… Проверяльщик хренов! Придется идти в лес, как мне ни хотелось отказать.

Я не сомневался в том, что зверь скроется в зарослях, чтобы как бы раствориться на фоне желто-серой растительности, затаится, замрет и будет дожидаться момента, когда я окажусь на расстоянии прыжка. Он в своей стихии, у него преимущество, и одна надежда на полученное им серьезное ранение придавала мне сил. Если плечо разрублено достаточно глубоко, наши шансы уравниваются, а если я обнаружу его первым, то выйду победителем из схватки. При условии, что не буду спешить и буду действовать с осторожностью.

Неторопливо войдя в лес чуть в стороне от полосы из примятой травы, окропленной быстро подсыхающими яркими пятнами крови, я с бешено застучавшим сердцем вскарабкался на первое же подходящее дерево. Да, тигры куда лучше лазают по деревьям, чем человек. Но это здоровые тигры, а не раненые, так что есть варианты.

Атаки не последовало. Можно было внимательно оглядеться. Направление отступления тигра просматривалось сверху хорошо. Я забрался еще выше, почти до самого верха – передо мной раскинулась похожая на клумбу чаща с многочисленными проплешинами. Вот к их-то изучению я и приступил. Опыта выслеживания тигра – ноль целых, ноль десятых, так что молодое зрение Петра Черехова мне в помощь плюс навыки следопыта из прошлой жизни.

Я, мысленно разметив окружающее пространство, внимательно изучал квадрат за квадратом. Один за другим, не перескакивая к, казалось бы, перспективным местам. Дважды мне чудилось, будто что-то заметил. Но, нет, зверь был сама осторожность, в искусстве маскировки он мог дать мне фору.

— Ну же, покажись, тигра полосатая! Я из тебя коврик прикроватный сделаю! – бурчал я под нос раздраженно.

Зверь в коврик превращаться не желал. Осталось два варианта. Или сменить позицию, или заставить его выдать себя. Я выбрал второй. Начал отрывать сухие ветки и бросать их поочередно в очевидные места укрытий. Быть может, с земли они таковыми мне бы не показались, но позиция сверху обеспечивала неоспоримое преимущество для наблюдателя.

Все ж таки опыт не пропьешь даже адским дистиллятом Ранджита! В одной из мелких заросших травой прогалинок обозначилось шевеление после того, как туда прилетела палка. Внимательно вглядываясь, я сперва разглядел хвост, потом и всю тигриную вытянутую тушу. Вечно так – куда знаешь, куда смотреть, начинаешь себя корить: ну как же, вот же, все очевидно, куда твои зенки только пялились…

Я покинул дерево и беззвучными шагами двинулся вперед, вытянув перед собой бухарку. Приблизившись, призвал на помощь все свое мужество и занес шашку, напряженно вглядываясь в место, где должен был прятаться тигр. К моему величайшему удивлению, я разглядел в высокой траве своего противника, смотрящего прямо на меня с выражением страха и боли на морде. Он не мог прыгнуть – тальвар Джада нанес ему слишком глубокую рану, перерезав мышцы плеча до кости. Зверь молча широко разинул пасть, показывая страшные клыки, и, пошатнувшись, поднялся на три лапы. Только теперь я смог оценить, насколько он велик – стоя, он был выше моего бедра.

Больше ждать не было смысла. Я дернулся в сторону здоровой лапы, резко сместился в противоположную. Подшаг, в воздухе свистнула сталь. Шашка перебила зверю позвоночник. Тигр рухнул, перевернулся навзничь, попытался схватить меня зубами. Я отпрянул, он сделал попытку до меня доползти, демонстрируя несгибаемый характер и изумительную отвагу. Силы его покинули, он замер, хотя все еще был жив. Мощные мышцы под шкурой тряслись мелкой дрожью, ребра ходили ходуном, тело сотрясали конвульсии. Мне стало его жаль, и я подарил благородному зверю легкую смерть.

***

По возвращению с охоты быстро убедился, что махараджа ничего не делал просто так. Каждый его поступок, каким бы диким он не казался, был наполнен вторым, а то и третьим смыслом. Когда туша тигра была доставлена в лахорский дворец на слоне, сбежавшемуся на нее поглазеть народу было в красках поведано о моей выдающейся храбрости. Тут же, не отходя от моего трофея, Сингх наградил меня и несчастного Аттарваллу. Генерал получил 2000 рупий и нового коня, а мне были выданы золотые браслеты как знак особой доблести и обещано заказать портрет у придворного художника, который будет вывешен на видном месте. “Руси-сахиб убивает тигра”, – такое было выбрано рабочее название будущего шедевра. К моему несказанному облегчению, заставлять меня позировать никто не собирался – у местного живописца было хорошая фантазия. Да и не впервой ему такое рисовать...

Шутки шутками, а новость о моем поединке с тигром понеслась по столице как степной пожар, и Ранджит тут же объявил, что я, как честный и выдающейся храбрости человек, теперь обязан, нет, не жениться, а немедленно приступить к тренировкам войска, составленном из наемников-горцев.

— Сам видел, Пьётр, – убеждал меня Сингх, – что пока нет надежды на то, чтобы сделать из моих сикхов пехотинцев. В качестве первого шага я нанял полтысячи жителей из предгорий Гималаев. Все хорошие бойцы, очень храбрые, да только учить их некому. Есть у меня несколько дезертиров из полков Компани Бахадур, но они то ли редкостные болваны, то ли врут, что умеют командовать. Иначе троим из них не вспороли кишки бы собственные подчиненные. К тебе же горцы отнесутся с почтением, как к победителю тигра.

Я и до этих слов не горел желанием взваливать на себя обузу, а теперь и вовсе расхотел лезть в эту историю.

Ранджит понял все по-своему.

— Нет урона твоей чести, храбрый руси, сделать из банды деревенщины отличный палтан, а то и кампу (1). Мне нужна регулярная армия – фаудж-и-эйн, я даже готов набирать в нее мусульман и индусов. Но нужен пример. Такое подразделение, чтобы все захотели в нем служить. Помоги мне, я хорошо заплачу. Хочешь, я присвою тебе звание генерал-атамана?

Вот только не хватало мне конфликта с Матвеем Ивановичем из-за таких вот званий!

Увидев мои поджатые губы, Ранджит продолжил уговоры:

— Давай так: ты – мне, я – тебе. Сделай мне зародыш будущей армии, а я приму твоего славного сипахсалара Платова со всем подобающим уважением и гостеприимством. Союз не обещаю – прежде нам нужно будет серьезно с ним поговорить. Но через Пенджаб руси-казаки пройдут, не встретив от нас противодействия. Конечно, если не будут обижать наших жителей и оскорблять нашу веру.

Это он меня хорошо подловил! От таких предложений отказываться нельзя. Да и чем черт не шутит: вдруг Платов и Сингх найдут общий язык, и тогда наша армия прирастет серьезной силой? Сикхи-кавалеристы – считай, те же казаки, только с дисциплиной проблемы. Англичане и их туземные войска-сипахи – не смазка для наших клинков, а серьезный противник. Каждый боец будет на счету, любая бородавка – телу добавка.

Опять же пехота, которой у нас нет… Сколько у меня времени? Месяц-два? Вполне достаточно для курса молодого бойца, но слаженное подразделение создать нереально – насколько я понимаю, задача не в том, чтобы научить держать строй, шагать в ногу и стрелять, не зажмурившись, из ружья. Все куда сложнее. Недостаток точности мушкетов в армиях этого времени искупался залповой стрельбой, созданием стены огня, которую сложно поддерживать без должной муштры, без вбитого в подкорку навыка эволюций на поле боя в условиях пересеченной местности. Как там у Суворова было? “Каждый солдат должен знать свой маневр”? Что я в этом понимаю?!

Так, стоп-стоп! У меня же есть урус-сардары, и половина из них служила в гарнизонных и линейных войсках. Ступин вообще то ли капралом, то ли сержантом был. То бишь, есть на кого опереться – да чего греха таить, есть на кого скинуть тягомотину плаца…

— Вижу по глазам, мой друг, что ты согласен! Клянусь, ты не пожалеешь! – дожимал меня Ранджит. – Деньгами не обижу. Лакх серебром!

Лакх – это до хрена, лакх – это сто тысяч рупий, но…

— Надо бы на людей посмотреть, – предпринял я последнюю попытку найти возможность для отступления, если все пойдет не так.

— О, уверен, горцы тебе понравятся. Не смотри на их маленький рост – звери, а не бойцы.

— Маленькие горцы? Уж не из Непала ли?

— Непал? Не знаю такой страны. Они из королевства Горкха.

Горкха? Вот это я попал!

***

Моя служба, условно говоря, по временному, но высокооплачиваемую контракту в сикхской армии началась с гуркхов и… мордобоя. Причем именно в такой последовательности – сперва я увидел толпу маленьких людей в белой домотканой одежде, сгрудившуюся на площади перед мавзолеем какого-то мусульманского святого, и с узнаваемыми большими изогнутыми вперед ножами-кукри за поясом, а потом отлупил негодяя, притворявшегося их командиром.

Лицезреть в Пенджабе в качестве наемников знаменитую “воинственную расу” Британской империи, слава которой дожила до моего будущего-прошлого, было, прямо скажем, неожиданно. И много стоило. Причем, лишь бросив короткий взгляд на подобие строя, я сообразил, что половина, если не больше, новобранцев скорее всего не гуркхи, а горцы других национальностей – уж больно отличались они нарядами и даже чертами лица (2). Гуркхи, ростом под стать Ранджиту, с монгольскими скулами, безбородые, с редкими усиками, были наряжены в странные шапочки с круглым вырезом в районе лба и висюлькой с красным камешком – наверняка, оберег от сглаза, – и в обтягивающие брючки до колена, в рубахи, стянутые в поясе красными кушаками с неизменными кукри в грубых ножнах. Остальные, сильно отличные лицом, нарядились кто во что горазд – и в шапочки иного фасона, и в чалмы в комплекте с длинными рубахами почти до пят. Несколько человек держали в руках настолько длинные ружья, что их стволы торчали на полметра над головами владельцев.

Долго разглядывать их у меня не вышло – слишком опасной выглядела ситуация для того, кто пытался изобразить из себя их командира... Для, мать его, английского солдата! Откуда только он тут нарисовался?!

Этот белобрысый любитель острых ощущений ничего лучше не придумал, как стоять перед толпой гуркхов, орать на них благим матом и даже замахиваться чем-то вроде короткого копья, увеченного трезубцем сложной формы. Его когда-то красный мундир от жаркого солнца и пота превратился в тускло-фиолетовый, воротник был оторван (3), но он по-прежнему смазывал русые волосы воском и убирал их сзади в кожаный мешочек, будто не дезертировал из королевской армии, в которой, по-видимому, служил сержантом. А как еще он мог здесь оказаться? Только встав на лыжи из доблестных рядов бенгальских полков Ост-Индской компании.

Мой английский был плох, я разобрал примерно следующее:

— Еще раз смалодушничаете на тренировке, познакомлю с моей старушкой, – он потряс в воздухе своей недопикой, – так отделаю, что мясо от костей отлипнет.

То ли он не ведал о трех зарезанных инструкторах, то ли в костный мозг навечно въелся стереотип британского армейского воспитания – лупцевать солдатушек за милую душу. Иначе сообразил бы, что еще минута – и его брюхо познакомят с кукри…

— Стоять! – заорал я по-английски, спрыгивая с лошади.

“Сержант” с недоумением уставился на нашу группу в необычных для местных краев нарядах. Хоть мы и сменили давно папахи на белые тюрбаны из-за убийственного солнца, но легкие черкески все также украшали наши фигуры.

— Не высоковато ли себя ставите? – процедил сквозь стиснутые зубы сержант. – Кто вы такие, чтобы мне указывать?

— Пасть захлопни! – вызверился я, слыша в своем голосе знакомые нотки – еще секунда-другая, и полетят клочки по закоулочкам.

Мне подобные армейские типы слишком хорошо знакомы: меняются времена и страны, но этот тип маленького тирана будет жить вечно. Убеждать его в чем-то, что с полночи камни ворочить. Просто бесполезно. Я в ту же секунду рванул к нему и мигом уложил на землю хорошей двоечкой. Англичанин упал, перекатился по земле, потеряв свою палку, и тут же с рыком вскочил. Бросился вперед и нарвался на прямой удар ногой в живот. А потом еще на одну двоечку в голову. Снова оказался на земле. На сей раз уже надолго. Однако крепкий! Второй раз я уже бил со всей силы, не сдерживаясь.

Пусть спасибо скажет: только что жизнь ему спас! А то я не видел, как руки у многих новобранцев уже тянули кукри из ножен!

Гуркхи с превеликим интересом загомонили, мои парни весело заржали, я повернулся к строю. И понял, что сержант все-таки смог встать второй раз. Ну-ка, чем он теперь меня порадует? “Лайм” ничего лучше не придумал, как выставить вперед свое копье и вместо “спасибо” угрожающе сделать выпад.

Хрясь!

Кто-то из новобранцев, стоя сбоку и увидев оружие, направленное на, как он посчитал, защитника горской чести, выхватил свой кукри и резким ударом перерубил древко командирского “гарпуна”. “Сержант” потерял дар речи и, пошатываясь словно пьяный, закрутил в руках обломок.

— Это же был мой спонтон! – вырвался из его уст горестный возглас.

Гуркхи покатились от хохота. Вот натурально – многие так смеялись, что попадали на землю от смеха. Не было мне печали! Но концерт с англичанином нужно как-то заканчивать.

— Паша! – окликнул я Зарубаева, самого сметливого из урус-сардаров, с кем еще в Хиве через подземный ход шли в неизвестность. – Товарищ не понял, требуется дополнительная порция отеческого внушения! Но без членовредительства!

Павло-Хамза хохотнул на “товарища” и деловито отозвался:

— Сей секунд, вашбродь!

Англичанин пялил на нас свои зенки, словно решил выиграть конкурс по пучеглазию – любят бритты всякие соревнования, этого у них не отнимешь.

— Вы кто такие??? — сдавленно прохрипел он.

— We are Russians! – радостно просветил его, чуть не брякнув: “мальчик, водочки, нам принеси”.

— Ааааа… – заверещал “сержант” не то от избытка чувств, не от того, что ему стало больно – очень больно, ибо Паша приступил к воспитательному процессу.

— Ты! – поманил я пальцем гуркха, так ловко располовиневшего спонтон нагла.

Рекрут набычился, необоснованно предчувствуя неприятности.

На мое счастье, махараджа выделил мне переводчика – трясущегося от страха пухляша с очень темной кожей, откликавшегося на имя Курух.

— Толмач, скажи храброму воину, что я назначаю его командиром… эээ… роты? … отряда?... Короче, назначаю командиром. Пусть идет сюда – совет держать будем.

Маленький горец несмело (!) приблизился, сообщил мне, что его зовут Рана (как по мне, не лучшее имя для бойца), получил от меня серебряную монету, тут же растаял, и пошла наконец-то нормальная работа по налаживанию связей с туземным воинским контингентом. “Контингент”, кстати, пребывал на грани косоглазия, пытаясь одновременно присматривать за воспитанием нагла и не упустить нюансов наших переговоров.

— Скажи-ка мне, Рана, вы хотите поразить махараджу Ранджита своими воинскими навыками?

— Очень хотим, сердар-сахиб! Нам обещали пять рупий в месяц – дураком надо быть, чтобы упустить такие деньжищи!

Я пока слабо соображал местные финансовые расклады, но даже мне было понятно, что речь шла о копейках – мне-то было обещано столько, что можно три с половиной года за эти деньги оплачивать услуги наемников-горцев. Но вида я не подал и продолжил расспросы.

— Вы готовы подчиняться моим приказам и делать все, что я скажу?

— Готовы так, как ты не можешь себе представить, сердар-сахиб, но есть три условия.

Я поощрительно улыбнулся.

Рана, простая душа, просиял и тут же начал рассказывать:

— Нельзя на нас поднимать руку и оскорблять. Нельзя трогать голову. И нельзя нас… смешить!

Это было неожиданно и… забавно? Неужели смешливость, как национальная черта, может побороть воинственность?

— Напрасно, руси-сахиб, вы удивляетесь, – шепнул мне Курух. – Инглез-сарджан вопил из-за того, что гуркхи увидели, как верблюд залез на верблюдицу, и отчего-то горцев это так рассмешило, что они полностью вышли из повиновения.

— Да? Значит, будем обходить кругами места случек верблюдов! – рассмеялся я.

Рана уже смотрел на меня влюбленными глазами после перевода моих слов Курухом.

— Ступин! Иван Григорьевич! – приступил я к выполнению командирских обязанностей. – Вот тебе Рана, толковый парень! Вот тебе Курух-драгоман! Приказываю! Разбить всю эту банду на пять рот примерно по сотне человек в каждой. Роты поделить на отделения по двадцать человек. В каждую назначить командиров. Ну а далее ты сам знаешь…

— Эээ… – растерялся старый урус-сардар.

— Не “эээ”, – передразнил я, – а рекрутская школа!

— Вашбродь! – заменжевался Ступин. – Нас же, когда были рекрутами молодыми, лупцевали как сидорову козу!

— Григорич! Оглянись вокруг! Что видишь? Живут в мечети вместо казармы, у каждого за поясом нож, которым голову можно волу срубить. Давай как-нибудь дипломатично, лаской… Если нарушают устав – штрафуй. Вычтем из оплаты. Для них это будет смерти подобно. А я пойду с англичанином потолкую. Сдается мне, он засланный казачок!

Как оказалось, ошибся. Стрелок Блант из 33-го полка оказался натуральным перебежчиком, о чем он мне сообщил, испуская последнее дыхание. Ну, перестарался я – с кем не бывает!

***

— Кафар хуну Бханда мурну рамро!

“Лучше умереть, чем жить как трус!” – орали мои “малыши”, весело дергая вверх ногами под треугольными темно-синими знаменами с сикхской символикой. Они внесли некий горский шик в маршировку – к ярости Ступина, который ничего с этим поделать так и не смог.

— Джаи Махакали, айо горкхали!

«Славься Великая Кали, идут гуркхи!» — надрывались ротные-субедары, размахивая длинными тальварами – вверх-вниз, вверх-вниз… Рана, Гхале, Тхапа, Рамбахадур и Буарагон, мои любимчики, мои глаза, уши и хвост, и ваши помощники-джамадари – без вас у меня ничего бы не вышло.

— Махакали и атаман! – весело отвечали им марширующие гуркхи-солдаты, легко, как выяснилось, таскающие часами груз в треть своего веса и любящие приказы.

Кричалка! Они славили Кали, богиню смерти, и меня, их субедара, атамана или еще не пойми кого. Превратили меня в божество…

Если бы не их выбранные командиры, хрен бы я за месяц с небольшим смог бы превратить банду горцев в подобие батальона, отвечавшего моим хотелкам, или, как мечталось Ранджиту, в полк – в гуркха кампу. Знамена, барабаны, кричалки, марш с ружьями на плече – наш “Петр Алексеевич” Сингх был в восторге. На его глазах формировалась армия нового строя, и уже парочка сводных батальонов из местных несикхского происхождения почти готова – набор вот-вот должен был завершиться. Наш пример оказался заразителен.

“Джаи Махакали!” Да, мои чертенята поклонялись богине Кали и даже меня ей посвятили. Вкопали столб посредине двора мечети-казармы, слегка его надрубили у самой земли, притащили тощего, ростом с большую собаку вола, снесли ему башку – Рана постарался одним ударом – и измазали мне все лицо кровью. Я теперь любимец богини смерти, от моего чиха разбегаются тигры, все женщины трепещут, меня вожделея, а враги, как суслики, прячутся в норы… Короче, я крут, как вареное яйцо, тем более что у меня есть подкинжальный ножик.

О, с этим ножиком забавная вышла история.

Рана как-то раз углядел у меня сей гаджет и разорался на всю казарму. “Ну все, писец! – подумал я. – Опять пойдут резать фанатиков-нихангов”.

Шастали тут такие парни в синем, называли себя бессмертными, пока мои гуркхи не объяснили им, что здесь вам не тут. Те кидались своими острозаточенными кольцами-чакрами, да только поди попади в моих недоросликов! Вырезали пару десятков, крику было на пол-Лахора – бежали неробкие ниханги! Ранджит очень веселился – его эти парни из Золотого храма самого до печенок достали своим беспределом.

Оказалось, что резня отменяется. Рана орал про другое. Про то, что мы одной крови. В смысле гаджетов. У гуркхов в ножнах не один кукри наличествовал – еще был маленький, но очень острый ножик для свежевания туш и еще один, тупой, игравший роль огнива. Как говорится, у дураков мысли сходятся, а у умных – приспособы. Меня с тех пор еще сильнее зауважали.

Бам-бам-бам! – лупили в барабаны приданные батальону дробильщики. Уи-уи-уи! – надрывались флейтисты.

Мы как-то незаметно обросли вспомогательными войсками – не только музыкантами, но и квартирмейстерами-фуриями, хранителями времени (теми, кто отбивал часы на гонге), джанда бадарами, ответственными за уход за знаменами, водоносами, халаси, смотрителями за палатками, поварами-лангри, сарбанами, приглядывавшими за батальонными верблюдами, бельдарами-пионерами, посыльными-харкарами… Короче, как я ни упирался, а вышел полноценный полк – пять боевых рот и масса обслуживающего персонала.

Ничего бы не получилось, если бы не ежедневный присмотр Ранджита. В лице моего гуркха кампу он нашел себе игрушку и объект ежедневного попечения. Английские мушкеты, порох, боеприпасы? Арсенал махараджи распахнул свои двери, и впечатляющий результат контрабанды – а что вы еще хотели? – был к нашим услугам. Заходи, дорогой, бери что душе угодно! Но не забывая, что кремни – жуткий дефицит, а патроны сами крутите, коль руси-казачки такие способные. Нужна единая форма, желательно зеленого или салатового цвета? Получите – распишитесь: белая домашняя холстина моих горцев за пару суток выкрашена в подобие хаки. Нужны барабанщики и дудочники? Вельми-понеже – вот вам конкурс стукачей и флейтистов, только выбирай! Вся мощь сикхского царства омывала нас теплой, ласкающей волной!

Глупость, конечно. Как можно за месяц создать боеспособное пехотное подразделение?

— Петр Василич! – чуть не рвал рубаху на груди замученный Ступин. – Ну как мне успеть, а? Захождение колонн, перестроение в каре, стрельба плутонгами, дистанция на марше? Годы! Века нужны мне, чтобы чернорожих чему-то обучить! Хорошо хоть со стрельбой и перезарядкой все неплохо – научил их нашему приемчику прикладом пулю прибивать (4).

Чернорожие... Прилепилось с Куруха-толмача – на самом деле, гуркхи были скорее желтолицыми, а про сикхов я вообще молчу. Иконописные лики этих парней Ранджита, если бы не бешенные глаза и темные-темные лики, напоминали скорее греческие профили. Порой они из-за своих длинных прямых носов казались мне потомками армии Александра Македонского…

Что же касается практического применения гуркхов, это был, что называется, камень преткновения. Ранджит хотел видеть в них образец, эталон. Мне же было понятно, что это лучшие егерские части, которые только можно вообразить. Гуркхи неожиданно оказались отличными стрелками. Из того дерьма, что называлось здесь ружьями. Но! Не знаю откуда, но махарадже занесли мусор в голову – в сражениях побеждают линейные батальоны. Вот вынь ему да положь идеальный строй! Из гуркхов?!

Мы спорили с ним до посинения, я видел нечто другое, чем он себе вообразил из странных, но правдивых рассказов о глупейших боях в Европе – зачем нужно сближаться на сто шагов и пулять-пулять-пулять? Пока кто-то не дрогнет. Я доказывал с пеной у рта, что можно бить врага на дистанции.

— Рус-Пьётр, – прервал меня Ранджит в разгар восхищавшего его парада и очередного нашего спора, – армия твоего атамана Платова стоит перед рекой Инд.

(1) Палтан – батальон, кампу – полк в сикхской армии.

(2) Британцы, а в нашем случае Петр, не отделяли гархвалов и кумаонов, жителей предгорий Гималаев, от непальских гуркхов, скопом записывая всех их в «гуркхи».

(3) Дезертиры из королевской армии первым делом отрывали от своего мундира высокий кожаный воротник, безжалостно натиравший шею – это был своего рода отличительный знак. Короткая пика с вилкой-трезубцем – это спонтон, отличительный знак сержанта с 1792 г., который пришел на смену алебарде. Использовался для выравнивания строя – как оружие был мало эффективен, хотя им и вооружали офицеров до 1786 года.

(4) Известный в профессиональных армиях второй половины XVIII – первой половины XIX способ перезарядки ружей. Вместо того, чтобы прибивать пулю шомполом, солдаты, сыпанув пороха в дуло и сунув туда патрон, били прикладом о землю, и пуля соскальзывала в положенное место.

(вот такие предки были у знаменитых на весь мир бойцов-гуркхов)

Глава 4

Я сидел в своей комнате в лахорском дворце и задумчиво крутил в руках причудливо изогнутый нож-кирпан, доставшийся мне как трофей в Куня-Ургенч. Играл его цепочкой и думал, что же мне с ним делать. Два дня назад показал его Куруху-толмачу, надеясь на подсказку, как найти семью, которой мог бы принадлежать этот священный для сикхов предмет. Пухляш лишь развел руками – кирпанами называли практически любое оружие, висевшее на боку правильного сикха. Обычно в этом качестве выступал тальвар – серьезного размера меч, а не та скромная железяка, которой я владел по праву победителя.

“Ну и что я мучаюсь? – рассердился я на себя. – Опасаюсь, что мне кто-то предъявит претензию? Да пошло оно все!”

Ничтоже сумняшеся, я прицепил кирпан к своему поясу за цепочку, скосил глаза, чтобы оценить, как смотрится, и вышел из комнаты, направляясь в гости к Сингху. Махараджа заметил мое новое украшение, но замечания мне не сделал. По-моему, в его взгляде даже просквозило одобрение: кирпан не делал из меня сикха, но мог намекать на нашу дружбу.

***

Петербург, маскарад в Дворянском собрании, 24 октября 1801 года.

Холодная питерская осень одна тысяча восемьсот первого года в столице началась с небольшого наводнения. Вода поднялась на метр выше привычной отметки, и все увидели в этом дурное предзнаменование.

Александр стремился к переменам, к обновлению, к искоренению ошибок, допущенных в прежнее, тягостное время. Ему представлялось, что с его воцарением начнется новая эпоха, пронизанная светом разума и гуманности, свободой и процветанием. Но прежде всего он жаждал покоя, а не буйства природы и людских пересудов. Покоя в душе, раздираемой тяжестью последних дней правления отца, и покоя в империи, уставшей от постоянных потрясений.

Сегодняшний маскарад в Дворянском собрании должен был стать символом этого нового начала, легкости, изящества, непринужденности, столь отличных от мрачной, прусской чопорности ушедшей эпохи. Александр, облачившийся в скромный, но элегантный домино из синего бархата и простую черную полумаску, прошел через вереницу парадных залов. Он двигался легко, почти незаметно, словно желая раствориться в толпе, ощутить пульс столицы, к которому был пока непривычен. Вокруг него все клубилось, шуршало, смеялось, переливалось. Все упорно делали вид, что его не узнают.

Воздух в залах Воронцовского дворца, стряхнувшего с себя мальтийские кресты, был напоен ароматами дорогих духов, табака, свежих цветов. Сотни свечей в массивных бронзовых люстрах и хрустальных бра бросали золотистые блики на позолоту стен, на мраморные колонны, на лица скрытых под масками дам и кавалеров. Шелка и атлас, парча и бархат, кружева и перья – все смешалось в причудливом, постоянно меняющемся узоре. Здесь были шуты и пастушки, рыцари и восточные красавицы, римские императоры и греческие боги. Слышались обрывки французской, немецкой, русской речи, перемежающиеся смехом, шутками, легким флиртом. Под сводами залов звучала музыка – то игривые контрдансы, то быстрые менуэты.

Александр невольно улыбнулся. Это было именно то, что ему было нужно. Дышать свободно, чувствовать себя не столько монархом, сколько человеком среди людей, танцевать, флиртовать с дамами. Он скользил взглядом по толпе, наслаждаясь этим калейдоскопом образов, этой игрой, что позволяла на время забыть о бремени короны.

И тут его взгляд за что-то зацепился. Сначала за одну фигуру, потом за другую, за третью. Маскарадные костюмы, столь разнообразные, вдруг явили неожиданный, тревожащий цвет и наряд, помпоны на черных смушковых шапках с алым шлыком. Все чаще и чаще в толпе мелькали синие чекмени. Не стилизованные, не театральные, а настоящие, казачьи – такие, кои он буквально на дня утвердил как единую форму для войска Донского. С характерной запашкой, с высокими воротниками и серебряными эполетами-погонами и красными лампасами на брюках. Некоторые были не по-уставному отделаны богато, с золотым шитьем и меховой оторочкой, другие – более простые, но безошибочно узнаваемые. И их было много. Десятки. Аристократы, столичные денди, высшие чиновники, офицеры гвардии – те, кого Александр хорошо знал, – разгуливали по балу в только-только недавно придуманных казачьих мундирах.

Легкая улыбка сошла с его лица. Сначала пришла легкая досада, затем недоумение. Откуда такая мода? К чему эта демонстрация? Казаки… Его раздражали казаки. Их независимость, их вольности, их необузданный дух... Отец их любил, слишком любил, оттого и пошли они на эту безумную авантюру, которую он, Александр, теперь не знал, как разрешить. Он и форму эту новую придумал, чтобы узду накинуть на своеволие донское, загнать его в уставные отношения, придать казакам подобие регулярности. Это была не награда, не царская милость – удавка. Даже высокий тесный воротник – своего рода символ, напоминание о том, что Петербург держит Дон за горло.

Император резко развернулся, отыскивая в толпе знакомую фигуру. Военный министр Сергей Кузьмич Вязмитинов. Его выдавал мундир, пусть и скрытый маскарадным плащом, но все же узнаваемый по характерному покрою и орденам. Вязмитинов, бледный, с растерянным взглядом, как раз направлялся к нему, явно что-то предчувствуя.

— Сергей Кузьмич, — голос Александра, хотя и был понижен, прозвучал резко, словно щелчок бича. — Что это за вызов?! Или я попал не на маскарад, а на… казачий круг? Кто разрешил?

Вязмитинов снял маску, открывая государю бледное и растерянное лицо.

— Ваше Императорское Величество… — начал он, нервно теребя край плаща. — Я… я полагал, что это лишь… безобидная мода. Донцы сейчас… весьма популярны в обществе.

— Популярны? — Голос Александра приобрел опасные стальные нотки. — И почему же, позвольте узнать? Неужто за их своеволие и ослушание царской воли? За то, что начали войну с Хивой и Бухарой, с которыми у нас был мир?

Вязмитинов сглотнул, пытаясь собраться с мыслями.

— Ваше Величество, я могу предположить, что дело в освобождении русских пленников. Тысячи наших соотечественников, что годами томились в рабстве, возвращаются в Оренбург. Эта весть… она буквально потрясла Петербург. Казаков, что их сопровождают, встретили как героев. Отсюда и… эта мода. Народ в восторге. И кстати, говоря, вас нынче тоже боготворят. Ведь о приказе... вашего батюшки... никто не знает. Все слава принадлежит дому Романовых!

Александр смотрел на него, его голубые глаза сузились. Освобождение пленников… Это, конечно, благое дело. Но какой ценой?

— Что же Орлов? — Голос его был ровным, почти безжизненным. — Слухи о его смерти подтвердились?

— Увы, да. За главного в войсках теперь Матвей Платов.

Министр сделал глубокий вдох, решившись на смелый шаг.

— Ваше Императорское Величество… возможно, это шанс. Шанс простить Платова. Он, кажется, не знал о Вашей воле. Он действовал… из лучших побуждений. Покойный генерал Орлов, по всей видимости, был истинным виновником. Он, как известно, отличался… горячим нравом.

Александр резко вскинул голову. Его взгляд пронзил Вязмитинова.

— Из лучших побуждений? — повторил он, и каждое слово прозвучало, как приговор. — Мои приказы не обсуждаются, Сергей Кузьмич. Они исполняются. Это не «лучшие побуждения». Это измена. Прямое, открытое неповиновение! А популярность Платова… она лишь усугубляет его вину. Атаман становится символом неповиновения!

Он сделал шаг ближе к военному министру.

— Я приказываю. Немедленно подготовить приказ об аресте всей семьи Платова. Его супруги, детей. И семей всех полковников, что пошли за ним. Всех, кто замешан в этом своеволии.

Вязмитинов отшатнулся. Арест семей? Это… это уже слишком. Это удар не только по Платову, но по всему донскому казачеству.

— Ваше Императорское Величество… — пролепетал он, пытаясь найти нужные слова. — Это может… вызвать бунт в войсках на юге. Платов… он очень популярен среди казаков. Его называют «батькой». И… и потом. Казаки, что ушли на Хиву – они ведь… не принимали присяги Вам, Ваше Величество. Они присягали покойному Императору Павлу. Формально измены нет. Это… это не предательство короны. Это лишь… неведение.

Александр взорвался.

— Неведение?! Это дерзость! Это чудовищное своеволие! Присяга Императору есть присяга России!

Он резко отвернулся от Вязмитинова, его синий домино закрутился в вихре.

— Мне… мне душно здесь. Я хочу… свежего воздуха.

Он быстрым шагом, почти бегом, двинулся прочь от пораженного министра, прокладывая себе путь сквозь толпу ничего не подозревающих масок. Вязмитинов, оловянный лоб, не понял главного: этот поход, его успехи – это живое доказательство правоты покойного батюшки, это личный вызов его преемнику, пришедшему к власти благодаря заговору, вдохновителями которого были англичане, желавшие предотвратить индийскую авантюру Павла Первого. Об этом уже открыто шептались и… смеялись! Чем дальше, тем больше. Британская марионетка, не имеющая ни сил, ни возможностей обуздать энергию подвластного ему народа! Так про него говорили в петербургских салонах.

***

Генерал-майора Платова на сикхском берегу встречала триумфальная арка. Снаружи она была покрыта красным сукном с золотой отделкой, а внутри обшита желтым шелком. Чтобы достичь павильонов, приготовленных для встречи, атаман и его свита проследовали сквозь живой коридор из всадников, неподвижно замерших шпалерами. Горячие кони стояли недвижимо – каждый был укрыт драгоценным тканым узорчатым одеянием от ноздрей до хвоста, лишь глаза сверкали сквозь вырезанные окошки. Их темноликие наездники в блестящих латах хранили грозное молчание, но тальвары оставались в ножнах, усыпанных самоцветными каменьями. Палатки царской ставки на холме были огорожены холщовыми щитами, вокруг замерли почти стройные ряды моих гуркхов и семьдесят слонов в великолепном убранстве – на их спинах возвышались резные золоченые башни, увенчанные острыми резными шпилями. Живописное и поразительное зрелище – Сингх не поскупился и решил пустить пыль в глаза руси-казакам и их предводителю, знаменитому атаману-сипахсалару Платову.

Как я ни жаждал обняться со своими, но меня попросили остаться в свите махараджи, рядом с любимым слоном Ранджита. При появлении атамана Сингх спустился на землю и обратился к моему вождю со всей восточной изысканностью, не дожидаясь, пока он покинет коня. Его речь переводили два толмача – невзрачный тип подле атамана и очень толстый купец из Лахора, увешанный таким количеством золота, что было удивительно, как он мог стоять на ногах. Сам же махараджа, одетый в зеленый атлас, сверкал Кохинуром на запястье, на его шее висело ожерелье из огромных жемчугов.

— В ту счастливую минуту, когда благоухающие зефиры веяли из садов дружбы и приносили моим чувствам приятные благовония цветов ее, прибытие вашей светлости уподобилось утренней розе, вновь распустившаяся на ветке почтения. Каждое мое слово приветствия есть пурпуровый плод на древе уважения.

При этих словах громыхнули, салютуя, пушки. Большая толпа сикхов, окружавшая ставку, громко закричала, как я научил, “Сикхи руси бхай бхай!”. Матвея Иванович моргнул и, слегка ошеломленный, обнялся с Ранджитом – для этого ему пришлось согнуться.

— Однако! – вырвалось у атамана, но он, держа покер-фейс, последовал за Сингхом под огромный навес из шелковой ткани перед шатром владыки Пенджаба, не удостоив меня и взглядом.

Это сооружение в стиле “дорого-богато”, блистало всеми возможными украшениями, сделанными из малинового бархата, желтого атласа и кашмирских шалей. Сингх и Платов зашли внутрь, а свита махараджи и атамана осталась снаружи, под навесом. И меня не пригласили в палатку. Я бочком-бочком сместился к нашим – к пятерке полковников с телохранителями.

— Здорово, братцы! – громко шепнул я, но встретил явно выраженное недовольство моей персоной.

— Здоровее видали! – ожег меня взглядом Дюжа, и я замер, предчувствуя неприятности.

Никто со мной обниматься не бросился. Что не так?! Чем я не угодил боевым побратимам? Казалось бы, меня качать должны на руках за ковровую дорожку, что я расстелил в Пенджабе войску Донскому. Но нет, на меня смотрели искоса, будто я у полковников свел со двора любимую корову. В иной ситуации я бы потребовал объяснений, но сейчас ничего другого не оставалось, кроме как напустить на себя равнодушный вид и ждать. Ждать непонятно чего! Как мне знакома эта ситуация, когда после сверхуспешной операции, когда ты ждешь благодарностей и наград, получаешь взамен начальственный втык.

Что не так?!

Я крутил и крутил в голове всю свою эпопею – от Бухары до Лахора – и не мог сообразить, в чем провинился. Единственное, что приходило в голову – это несанкционированное посольство к Ранджиту. Но разве у меня был выбор? И разве вышло худо?

Минуты складывались в часы, мы все стояли под желтым навесом, истекая потом. Переговоры Платова с Сингхом явно затянулись, и мои нервы уже звенели как натянутые струны.

Платов вылез, шатаясь, из шатра владыки Пенджаба явно нетрезвый. Покосился на нас и во всеуслышание объявил:

— Люблю писателей и Ранджита – все они пьяницы!

За ним семенил толстяк-толмач, звеня золотыми браслетами.

— Сюда, ваша высокочтимость! – он указал на павильон по соседству, приготовленный для руси-казаков.

— Геть за мной! – несколько развязно махнул нам Платов.

Я, не понимая до конца, следует ли мне идти, замер недвижим.

— Тебе особое приглашение нужно? – злобно окликнул меня атаман.

Делать нечего, потащился вслед за полковниками.

И с порога наткнулся на обвиняющий взгляд атамана, развалившегося на стуле – по моей просьбе сей малоизвестный в Пенджабе предмет был поставлен в гостевом шатре. Мне еще не доводилось стать объектом гнева Платова – лицо его мгновенно стало суровым, даже ужасным, морщины резко обозначились, глаза налились бешенством, он едва сдержал себя, чтобы не обрушить на меня все кары господни. Я слышал, что он легко заводился, мог наговорить резкостей, совершить непоправимое…

Почувствовал, как кровь запульсировала в висках – все происходящее было настолько несправедливо, начиная со стула, на котором сидел атаман, что хотелось громко заорать: “Да пошли вы!”

— Гарцевал наш Петро, гарцевал, да с коня упал, – насмешливо уронил Платов. – Чалму напялил. В одной суме да в одной каше – не забыл, казаче?

Промолчал. Но голову вздернул гордо, не чувствуя за собой вины.

— Ты кого нам в спутники пристроил? Твои горцы-афганцы такую резню затеяли на Хайберском перевале – еле ноги унесли!

Саланги? Неужто они схлестнулись с хайберскими афризиями? Я-то чем виноват?

— Пока шли землей авганской, только и разговоров – юзбаши Петр то, юзбаши Петр сё… Сотник! – возвысил голос атаман. – Ты часом берега не попутал? Не забыл, от какого корня произрастаешь?

— Я…

Платов не дал мне договорить.

— А что я слышу в сикхском краю?! У нас тут новый генерал-атаман объявился. Армия у него, понимаешь, своя! Хотел есаулом наградить – промашку дал! Ты у нас, оказалось, уже полковников перерос. Молокосос! – взревел он. – За старой головой как за каменной стеной, а за головой молодой как за оградкой навозной – ступай прочь, Петро!

— Слово хоть можно молвить? – задыхаясь от злости, спросил я.

— Слово? Тебе слово?! Сотню разбаловал так, что пришлось ей батогов всыпать!

Моим ребятам?! Кнута?!

Вспыхнув как порох, я развернулся и выскочил из шатра, чувствуя, что еще немного, и дело дойдет до сабель! Дюжа, уловив мой настрой, уже был готов обнажить шашку.

Я выскочил под навес и побежал вперед, ничего не различая, не разбирая, кто передо мной. Домчался до своего аргамака, вскочил в седло и понесся к реке. Туда, где шла переправа казачьего войска.

Боже, ну и короткая у атамана память! В одной суме и одной каше – он упрекнул меня в том, что я оторвался от казачества! После нашего разговора будущее представлялось мне в самом мрачном свете – походный атаман не тот человек, кто легко прощает или меняет свою точку зрения. Как у нас на Дону говорят: с богатым не судись, с сильным – не борись. Втемяшилось ему в голову, что я перешел рамки – теперь жди беды.

Поскакал, сломя голову, полыхая как факел и выискивая знакомые лица. Пролетел мимо своего туземного полка, не обратив внимания на приветственные клики. Сикхи-кавалеристы давно разрушили строй и носились туда-сюда – пришлось немного покружить, чтобы добраться до быстро формируемого казачьего стана. Друзья друзьями, но донцы в белых рубахах и в штанах с красными лампасами не забывали, что находятся в чужой стране – окапывались, ограждая себя валами и расставляя единороги по углам. Лодки с другого берега продолжали сновать туда-сюда.

Первым, кого встретил из знакомых, оказался Рерберг. Уже подпоручик, он беседовал с Волковым. При виде меня Женя радостно вспыхнул, но не посмел прервать нашего “звездочета”.

— Петр? – удивленно произнес Федор Исидорович, все такой же отстраненный, пребывающий в своем мире географических открытий и не желающий отвлекаться на постороннее. Он кивнул мне, будто не расставались на месяцы, и продолжил свою речь. – Принимая в соображение краткость времени, кое путешественник в проезд чрез чуждые страны может уделить наблюдению предметов, не относящихся прямо к его цели, имею сообщить следующее наблюдение: погоды нам благоприятствуют, период дождей завершился, реки не выходят из берегов, жара отступает, жизнь торжествует…

— Господин главный географ! – прервал его я. – Разрешите украсть вашего спутника на несколько минут?

Волков близоруко заморгал, дернул к носу лорнет.

— Петр? – повторил он, как будто в первый раз приветствовал меня на автомате. – Откуда вы? Какими судьбами?

— Все потом, Федор Исидорович. Мне нужен Рерберг, – излишне жарко ответил я.

— Не имею намерения вас сдерживать, юноши, – учтиво поклонился Волков и отошел в сторону, снова улетая в свои научные дали. По-моему, он пребывал в эйфории – Инд, Пенджаб, есть от чего закружиться голове.

Антон бросился ко мне с объятиями.

— Что с сотней? – резко бросил я, отстранившись и все еще пылая от ярости.

Рерберг смутился.

— Тут такое дело… Я был бессилен…

Я схватил его за грудки.

— Тоша, хорош юлить! Говори, как есть!

Подпоручик не стал возмущаться. Напротив, он погладил меня по плечу, пытаясь успокоить.

— Петр Василич! На сотню пытались поставить Нестреляева. Он сразу к Марьяне подкатил. Ну и…

— Что?!

— Цела Марьяна, цела. Нестреляеву голову проломили. За это всю сотню выпороли.

Зубами заскрипел так, что почувствовал во рту крошево. На меня будто вылили ушат холодной воды. Как-то я в своих странствиях отвлекся от действительности, где царили суровые нравы, где нагайка гуляла по спинам казаков, вызвавших гнев начальства, а солдат прогоняли через строй, наказывая шпицрутенами. Но это мои люди! Всё, Матвей Иванович, не будет у нас с тобой любви и консенсуса! Решили с наезда начать, чтоб я, значит, из-за сотни в контры не полез?

— Где? – прохрипел я.

Рерберг меня понял.

— Еще на том берегу. Ждут своей очереди на переправу.

— Черехов! Черехов! Кто видел Черехова? – раздался поблизости голос платовского ординарца и племянника по жене Василия Кирсанова.

Как мне ни хотелось огрызнуться или затаиться, откликнулся:

— Здесь я!

— Атаман зовет!

— Так он меня выгнал! – окрысился я, заиграв желваками.

— А теперь зовет, – ухмыльнулся подъехавший на буйном жеребце офицер.

— “Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь”, – процитировал я еще не написанные строчки Грибоедова.

— Но-но! – нагло ухмыльнулся Вася, но тут же спал с лица, увидев, как моя рука легла на рукоять черкесского кинжала. – Охолонись, сотник! Атаман зовет – изволь исполнять!

Ага, бегу и падаю, перо с чалмы б не потерять!

Я сплюнул с досады, но все же решил подчиниться.

Глава 5

За время моей недолгой отлучки обстановка в палатке атамана разительно переменилась. Денщики успели сколотить две лавки и подобие стола, заставить его присланными от Сингха бутылками и блюдами с фруктами. Полковники успели принять по чарке, кто-кто задымил, все благодушествовали, отдыхая после трудного похода, с интересом изучая и пробуя манго.

— Явился не запылился, – уже не так зло поприветствовал меня Платов. Его лицо разгладилось, глаза не метали молнии, но и дружеским взгляд атамана не назовешь.

Я встал у входа, все еще пребывая в напряжении. Матвей Иванович поманил меня пальцем.

— Проходи к столу, совет держать будем, как нам дальше поступать.

Остался на месте, лишь сверлил своего вождя суровым взглядом.

— Гляньте на него! – ехидно сказал Платов. – Обиделся. Охай, не охай, сотник, а вези до упаду.

И эту реплику оставил без ответа.

— Петр, – вмешался мой бывший командир Астахов. – Оставь свои обиды, вспомни, кто ты есть. Что за мальчишество, право?

— Мальчишество? – вдруг прорвало меня. – Что вы называете мальчишеством, Емельян Никитич? То, что моими усилиями вам дорожку подстелили аж до самой реки Инд? Продовольствие и фураж для всего Войска? Мелочь, да? Ни один клинок не покинул ножны при вашем появлении – это тоже ерунда?

— Никто твоих заслуг не умаляет, – вклинился в разговор Дюжа. – Но и вопросов к тебе многовато накопилось. Ты зачем в политику полез? Кто тебе разрешал? Переворот в Кабуле, здесь непонятные движения…

— Знаешь, как тебя называют? – резко поднял голову Платов, пребывавший до этого в задумчивости, разглядывая натюрморт на столе из фруктов.

— Разное слышал, – уклонился я от прямого ответа.

— Командиром своего отряда тебя называют, атаманом, – обиженно просветил меня Платов. – Ты у нас, оказывается, сам по себе.

— Неправда, – тряхнул я головой. – Все, что я делал, было направлено к одной цели – помочь Войску.

— И про себя не забыть, да? – подколол меня Матвей Иванович.

Я промолчал, чувствуя, что готов наговорить дерзостей.

— Тебе что было сказано? – возвысил голос Платов. – К столу подойди, доложишь все по форме. Чего застыл, как истукан?

— Истукан? Я вам кто, пешка? – прорвало меня с досады. – Почему так с моими людьми поступили?!

— Вот! Что я вам говорил?! – тут же снова завелся атаман, обращаясь к полковникам. – Ферзем себя возомнил. Мои люди… – передразнил он меня. – Не твои они, а казаки войска Донского.

— Знаете, что, Матвей Иванович? Говорить с вами буду только с глазу на глаз…

— Петр, гонор-то притуши, – попытался меня образумить Астахов, но не тут-то было: я упрямо мерился взглядами с атаманом, обида и злость управляли мною, несли на своих колючих крыльях – я был готов к самым нехорошим последствиям.

— Тет-а-тету желаешь? – козырнул Платов французским словечком, подхваченным, наверное, в петербургских салонах. – Будет тебе с глазу на глаз… – он укоризненно покачал головой. – Господа полковники, оставьте нас наедине.

В палатке присутствовала не вся верхушка отряда – кто-то остался на том берегу присматривать за переправой, кто-то руководил устройством лагеря. Лишь шестерку полковников Платов взял с собой на переговоры с Сингхом, да и те не пригодились. При словах Платова они молча встали и проследовали из палатки. Проходя мимо меня каждый меня чем-то попрекнул. Я стоял все также недвижим, быстро просчитывая варианты.

— Про секрет наш хотел мне напомнить? – свистящим шепотом уточнил Платов, не скрывая злобных интонаций.

— Да не собирался я вас запугивать! – так же тихо возразил я. – Зачем вы так со мной?

— Как заслужил!

— Нет, – упрямо тряхнул я головой, приближаясь к столу. – Если вы решили с меня начальственную стружку снять, то больно момент неподходящий избрали. Я вам не вол бессловесный, чтоб в стойло меня загонять.

— Так, значит, вопрос ставишь?

Атаман смотрел на меня уже с удивлением. Я ответил ему прямым взглядом, не собираясь уступать.

— Чудны дела твои, Господи! Нешто к махарадже решил перебежать? Смотри, Петр, от своих оторвешься, к чужим не прибьешься – так и будешь болтаться, как говно в проруби.

— Да что вы на меня накинулись? – не удержался я от попрека.

Разговор тут же скатился в какую-то бессмыслицу с взаимными обвинениями на повышенных тонах, хотя мы старались орать друг на друга очень тихо. Главный лейтмотив атамана – я слишком много воли взял, собрался отколоться от своих, мой – что его нападки несправедливы, что кто-то на меня наговорил.

Матвея Ивановича несло долго. В конце концов он схватился за бутылку, сделал большой глоток, скривился от вкуса напитка, закусил бананом прямо в кожуре.

— Ну и дрянь же пьет этот Ранджит! Надо его нашей горчичной угостить. В общем, так, Петр, тебе скажу – лучше без одежды, чем без надежды!

Вот же его на народные поговорки пробило… Я демонстративно взял банана, очистил и протянул генерал-майору.

— В сотый раз повторяю, Матвей Иванович: и в мыслях не держал войско покинуть. А теперь даже не знаю…

Платов устало вздохнул, отмахнулся от фрукта:

— Не прошел ты проверку, Петро.

Проверку? Это была проверка? Что за чушь взбрела в голову атаману?

Он продолжил:

— Хотел тебе новое дело поручить. Важное. А теперь не знаю…

Я промолчал. Ждал, что он еще скажет.

— Ты с обстановкой знаком к юго-востоку от земель сикхов?

— Наводил справки.

— Расскажи, – устало попросил атаман.

— Болото! Там такая каша, что черт ногу сломит. Маратхи эти, князья, никак между собой не договорятся. Умом понимают, что их главный враг – британцы, но каждый на себя одеяло тянет. Есть два лагеря – Холкар и Синдия, два владетельных княжеских дома. Глава первого, Яшвант Рао, надзирает за Дели и Великим Моголом, императором шахом Аламом Вторым. Держит его по сути в пленниках. Глава рода Синдия, Дуалет Рао, сидит в неприступном форте Гвалиор, а также в знаменитом красном замке Агры и все время интригует, пытаясь перехватить бразды правления у Холкара. У него самая большая армия. Пехота, пушки, конница – все есть. Остальные же князья бегают из лагеря в лагерь…

— Вот и мне нечто подобное рассказали, хотя там сам черт не разберет, что там у них да как, – согласно кивнул Платов. – Если мы хотим до британцев добраться, нужно нам меж струй дождевых проскочить, не замочившись. А еще лучше так все устроить, чтобы эти маратхи в союз с нами вошли. Да только как все это устроить, ежели у них война между собой? Посоветовал мне Сингх попытаться захватить Дели, освободить шаха Алама, добиться от него титула низама, то есть, вроде как вице-короля. В городе этом, сказывают, артиллерии довольно, но люди робкие и малосильные. Никак я не пойму одного: отчего все упирается в этот Дели?

Я решил, что дальше стоять глупо, придвинул скамейку и уселся без приглашения, по-хозяйски взгромоздив локти на стол. Атаман не возражал. Более того, поощрительно мне предложил высказать свое мнение.

— Сам, Матвей Иванович, сперва не понимал. Тут очень сложно, все на старых отношениях. Этот Алим-шах вроде как ничего не решает и в то же время все его именем прикрываются. Империи Великих Моголов как бы нет, и как бы она есть. И Дели, имперская столица, до сих пор всеми считается главным центром. Долго я не мог понять часто звучащую фразу “кто владеет Дели, тот владеет Индией”. Поспрашивал разных людей – говорят, что такова традиция. И всё! Оттого этот Синдия и хочет у Холкара делийский престол отобрать. Вернее, сделать Алам-шаха как бы своим господином.

Платов тоскливо вздохнул. Он оглянулся на двойные вентилируемые стены палатки, между которыми мог запросто прятаться шпион, наклонился к моему уху и горячо зашептал:

— Мы как в дверях игорного дома. Зайдем, сядем за стол, сделаем свою ставку. Да только игра эта не наша, и правил ее мы не знаем. Вмиг облапошат и без штанов оставят. Вот я и придумал один трюк.

Я заинтересовался. Что он придумал?

—Ты же слышал про наемников, коих здесь расплодились как блохи на Тузике?

Ого! Атаман-то наш не лаптем щи хлебает. Смотрю, у него с далекой разведкой все очень даже ничего! Умыл! Тему с наемниками я как-то упустил и честно признался, что вопросом владею плохо. Слышал лишь об одном, о генерале де Буане, но он уже покинул Индию (1)

Платов сразу подобрел, почуяв себя на коне.

— Видишь, Петя, возгордился ты не по чину, а сам-то многого и не знаешь! Европейцы, говорят, слетелись сюда как пчелы на мед – денежки у этих маратхов водятся в изобилии, а всё в местной речке такое мутное, лови – не хочу. Вот кое-кто и наловил… – Платов хохотнул, –... аж целое княжество. Есть тут такая мадам, Бегум Самру, вдова командира отряда наемников и княжна Сардханы. Очень влиятельная дама, ее столица всего в ста верстах от Дели, и на чью сторону она встанет, тот и царь, потому как имеет собственную армию из наемников…

Матвей Иванович сделал паузу и внимательно на меня посмотрел, как будто сомневался, стоит ли продолжать.

— Ты мне про этих воителей, Холкара и Синдию, в двух словах сказал. А Сингх на нашей встрече кое-что поинтереснее мне выдал. Этот Синдия необычайно усилился за последние годы, и Холкар против него уже не тянет. А Бегум заколебалась… Получил наш махараджа два письма – от Холкара и от княжны. Холкар просит помощи и сулит золотые горы. Бегум пишет, что готова встать на его сторону, если сикхи пришлют ей подкрепление.

Платов задумался, раскурил трубку. Выпустил несколько колец табачного дыма вверх. Я спокойно ждал. Все уже решено, чего нервничать.

— И вот что я хочу сделать, – продолжил атаман. – Сформируем деташемент не из казаков, а из горцев-афганцев, добавим к ним тех, кого ты тут обучал всяким воинским премудростям. И пошлем их как помощь – вроде как от Сингха, но под предводительством нашего человека. У этой Бегум всего 3000 солдат и сто европейцев в качестве офицеров. С нашим подкреплением получится внушительная сила….

— Что-то все сложно, – засомневался я. – Нам-то это зачем?

— А по-другому, Петя, с азиатцами нельзя. Они цари обмана и интриги. Но и мы сами с усами, – подмигнул мне атаман. – Пусть этот Холкар сцепится с Синдией, а пока они будут мериться, у кого меч длиннее, я к Дели подойду, и цап – шах у меня в кармане! А после буду уже индийцам диктовать условия.

— Без своей сотни не пойду, – выставил я свое требование, уже сообразив, что от меня ему нужно.

Платов довольно рассмеялся. Собственно, он к этому и вел – добиться от меня согласия, ничего не обещая взамен. Устроил публичный разгон, чтобы потрафить своим полковникам, сменил гнев на милость, намекнул, что я незаменим – так всю эту затянувшуюся сцену надо понимать? Или что-то еще осталось за скобками – что-то, чего я не понимал? А вдруг ему зачем-то понадобилось убрать меня из Лахора? Или он готов пожертвовать мною во имя неизвестных мне целей? Игра, начавшаяся с великого блефа, с обмана с утаенным приказом из Петербурга, приобретала все более и более сложный и запутанный характер, и я ничего с этим поделать не мог.

— Забирай, Петро, свою сотню, – махнул не глядя с барского плеча атаман. – И помни: мне не нужно, чтобы кто-то победил. Чем они дольше будут друг друга мутузить, тем нам лучше. Понял мою мысль?

Куда уж понятнее. Мне осталось только чертыхаться. Все мое естество, весь мой опыт военного требовал любой ценой побеждать, а не выкрутасничать на поле боя. В поддавки играть меня не учили. Ох и в тухлую историю меня решили втравить!

***

Моя сотня…

Эти люди, эти воины, прошедшие со мной пол Азии, стали мне семьей. По-другому уже не мог к ним относиться – родные, ближники, побратимы. Козин, Зачетов, Кузьма и десятки других – сколько раз мы прикрывали друг другу спины, сколько раз ели из одного котла и спали, укрывшись одной попоной? При расставании они назвали меня своим атаманом – разве есть еще более значимое слово в казацкой среде? Больший знак доверия, авторитета, признания?

Они стояли передо мной, за их спинами блестели воды Инда, а меня душили слезы – так я был рад их видеть! Живыми, хоть и с поротыми спинами. Хотелось обнять каждого – стиснуть в крепких мужских объятьях, расцеловать по-брежневски, похлопать по плечу.

Их глаза сверкали от радости встречи. Видел, что сдерживали себя из последних сил – воинская дисциплина, вбитая в подкорку удерживала их, не давала смешать пеший строй, кинуться скопом мне навстречу. Я это видел!

— Здорово, орлы! – громко крикнул, подъехав к построенным в четыре ряда казакам.

— Сотня! – взвился голос Козина, видимо, по старшинству занявшего место старшего командира. – Шашки подвысь!

С легким шорохом клинки были извлечены из ножен. Казаки отдали мне салют.

— Благодарю за службу, казаки! – отсалютовал я им своей бухаркой.

Спрыгнул со своего аргамака, подошел ближе.

Козин и Зачетов смущенно переминались с ноги на ногу, отводили глаза.

— Никита, Гавриил, хорош девиц на выданье из себя изображать. Все уже знаю. За Марьяну впряглись – нет у меня к вам упрека!

Урядники радостно переглянулись и выдохнули.

— Обнимемся, братья? – я распахнул им свои объятья, и вся сотня радостно загомонила. Командир не сердится, командир их не забыл!

— Атаман! – урядники, прослезившись, кинулись со мной обниматься.

— Как спины? К походу готовы? – осведомился я после того, как мы вдоволь наобнимались.

— Да что нам сделается! Казачьему роду нет переводу! – откликнулся Зачетов.

— Где Марьяна?

Урядники смутились.

— В строю она, мы ее казачком нарядили, чтоб глаза чужим не мозолила.

— Ну и правильно, – я оглянулся на казачьи ряды, выискивая глазом девушку.

— Марьяша, покажись! – крикнул Зачетов и тихо мне шепнул. – Ждала она вас, вашбродь.

— Ох, Гавриил, не ко времени все эти бабские мечты, – крякнул я с досадой.

— Я ей говорил, – извиняющимся тоном ответил урядник. – Да только что ж с девицей поделать…

К нам подошел молодой казак в туго затянутом бешмете – Марьяну, спрятавшую свои длинные косы под папаху, и не узнать. Казачий наряд ей был к лицу: черкеска выгодно подчеркивала талию, ичиги – стройные ноги, небольшой кинжал на поясе превращал ее в амазонку.

— В сотне никак пополнение? – хмыкнул я.

Девушка несмело подняла на меня глаза.

— Что я тебе обещал при расставании? Помнишь? Сказал, что вернусь, вот и вернулся.

Марьяна вспыхнула, как маков цвет.

—- Неправда ваша, господин офицер. Это мы за вами гнались…

— Или сюда, дай обниму, – прервал я ее ершистость.

Она пылко бросилась мне на грудь. Я ласково погладил ее по спине.

— Из-за меня все пострадали… – начала она всхлипывать.

— А ну, казак, оставить слезы! За сестренку не грех и спину подставить!

— Только за сестренку? – промычала мне в грудь.

Ох ты ж! На дворе кол, на колу мочало, начинай все сначала…

***

Не знаю почему, но мне захотелось перед отбытием из Лахора навестить несчастного Земан-шаха, проживавшего в одном из флигелей старого дворца. По сведениям от местных прислужников, он сделался чрезвычайно набожным и проводил большую часть времени за чтением Корана и комментариев к нему, словно надеясь почерпнуть в священных текстах утешение в своей судьбе. Мне казалось, что сломившие его несчастья должны были отвратить принудительно ослепленного владыку от политической жизни, но это оказалось не так.

Он искренне обрадовался моему посещению, но еще большее удовольствие ему доставил приход вождя салангов Азмуддина-ходжи, который напросился пойти со мной в гости к экс-шаху. Почти тысяча его горцев стала значительной частью моего отряда. Другую, вполовину меньшую, если не считать вспомогательные части, составил гуркха кампу, щедро отданный мне на время Сингхом. Махараджа хотел проверить в бою новый полк – разумеется под присмотром его людей. Так что сотня сикхов-всадников от разных мисали также влилась в ряды моего деташемента. Уговор был такой: я обучаю самых толковых из этой сотни как будущих офицеров пехотной части, а гуркхи беспрекословно выполняют мои приказы, вплоть до участия в боевых действиях. Об этом без меня договорился Платов, мне пришлось принять эту сложную историю как данность.

— Владыка! – почтительно обратился к Земану Азмуддин после церемонии знакомства. – Печально видеть вас в столь угнетенном положении. Вас – человека, от имени которого приходили в ужас даже британцы в своих индийских провинциях.

— О, ходжа! – печально ответил Земан. – “Все пройдет”, – сказал царь Соломон и приказал выгравировать это изречение на своем кольце. Увы, ты видишь перед собой несчастного монарха, лишенного всего.

— Зачем вы отдались в руки ваши врагов, сайков, ваше величество? – спросил удрученный Азмуддин.

— Врагов? Нет, Ранджит мне не враг. Он даже не мешает мне устанавливать связи с афганцами, живущими в его краях и дальше к югу. Они шлют мне свои приветствия, хотя могли бы и вспомнить о той дани, что обязались мне платить. Я слаб, мои глаза слепы, глазницы воспалены, но уши слышат – меня подбивают побороться за кабульский трон, но этого мне не позволят. Да и я сам понимаю, что это безнадежное дело. Куда вы держите свой путь, славные воины?

— Мы отправляемся на юг, ваше величество, – честно ответил я.

— В Дели? Я тоже хотел туда дойти, но интриги врагов мне помешали. Вы идете с клинком или с оливковой ветвью?

— Пока сами не знаем и хотели спросить вашего совета.

— Дели… – мечтательно произнес Земан. – Красный форт… Дорого бы я дал, чтобы увидеть свой флаг на его стенах.

— Нет, ваше величество, – честно признался я. – Наша цель в другом. Индусы нам не враги. Сейчас они, как маленькие дети, ссорятся между собой, дерутся и не понимают, что над ними нависла страшная угроза в лице британцев. Но как их примирить?

— Только меч! – сказал как отрезал Земан. – Только силу понимают маратхи. Тебе, Азмуддин-ходжа, стоило бы связаться с нашими соотечественниками в Рохилкханде (2). Если под Дели вам станет тяжко, вспомни о них – и весь северный Индостан задрожит от ужаса. Мне в моем положении хорошо понятна боль Великого Могола, я даже был бы не против дожить в его обществе остаток своих дней, но и о славе афганцев не стоит забывать.

Слова Земан-шаха были непонятны, и я попросил его растолковать все подробнее. Он с удовольствием согласился и рассказал нам очередную невероятную историю, на которые была так богата Индия времен крушения империи Великих Моголов.

Жил да был Алам-шах Второй, занявший императорский престол сорок лет назад. Он хотел писать персидские стихи, однако не все могут короли – ему пришлось защищать свой трон, а не вирши слагать, но на воинском поприще он не преуспел. С каждым годом он терял земли и влияние и в итоге превратился в номинальную фигуру, которой маратхи вертели по своему усмотрению. Но прежде с ним случилось большое горе. В его доме воспитывался мальчик, сын мятежного афганского вождя, лидера пуштунов, осевших на делийских землях. Алам в нем души не чаял, относился как к родному сыну и даже писал в его честь стихи. Мальчик вырос в золотой клетке, добился важного положения и даже командовал шахскими войсками. А потом… потом он предал своего названного отца, захватил с примкнувшими к нему афганцами Дели и самого шаха. Результатом этого бесчестия стали ужасающее разграбление столицы Великих Моголов и ослепление Алама – подросший мальчик, которого звали Гулам Кадир, вырезал глаза своему благодетелю (3). Маратхи смогли его выбить из столицы, в конце концов поймали, жестоко пытали, отправляя Алам-шаху одну часть его тела за другой – уши, глазные яблоки, верхнюю губу. Не так давно все это случилось, лет тринадцать назад…

Жуть какая! Меня передернуло от этого рассказа, но я продолжал слушать как завороженный.

– Теперь вы понимаете, насколько делийцы бояться афганцев? А также то, что грабить Дели уже нет смыслы – вас опередили, – рассмеялся Земан.

Черт побери! Даже слепой, он оставался все тем же вождем, который вел в набеги своих пуштунов за добычей. Вон, у саланга Азмуддина-ходжи уже загорелись глаза. Но я знал, куда направить его энергию.

— До Дели нам нет дела. Зато Бенгалия, Калькутта…

Оба афганца восхищенно зацокали языками.

— В Калькутте золото можно будет ведрами черпать! – мечтательно произнес Земан. – Пьётр, Бегум Самру – ключ ко всему! Если она будет на вашей стороне, тогда сможете легко спуститься по Гангу прямо в гости к британскому льву. Если, конечно, у тебя хватит на это сил. В свое время Кадир не смог с ней договориться и закончил жизнь разделанный, как барашек, на кусочки, – засмеялся неприятным, дребезжащим смехом Земан.

Повинуясь внезапному импульсу и благодарный за сведения, я отстегнул от пояса кирпан и вложил его в руку экс-шаха.

— Мой подарок, пусть он напоминает вам обо мне.

Слепец ощупал нож, пощелкал, проверяя, как он выходит из ножен – на его лице появилась мечтательная улыбка, будто он уже придумал, кому он перережет глотку этим небольшим клинком.

(1) Генерал Бенуа де Буань – весьма колоритная личность. Он прожил настолько насыщенную жизнь, что про нее можно написать не один роман. Побывал на русской службе, завербовавшись в средиземноморский отряд графа Ф.Г. Орлова, и в рабстве у турок, долго скитался по Индии и, в конце концов, добился там выдающегося положения. Идеалист, он был приятным исключением среди мерзавцев, из которых состояли другие наемники, хотя и он сказочно обогатился – в основном, на торговле.

(2) Княжество Рохилкханд – обширная территория к северо-востоку от Дели, которую заселили пришедшие с севера афганцы, пуштуны и белуджи, их государство прекратило существование в 1774 г., но его жители-рохиллы еще долго восставали и терроризировали Дели.

(3) Согласно источникам, сумма разграбления Дели в 1788 г. составила 25 крор рупий (крор – это сто лакхов, то есть десять миллионов) или 37.5 млн золотых тилла (1 золотой афганский тилла = 4.9 гр золота). Подобных сумм не знали даже бюджеты государств всей Средней Азии. Для понимания масштаба: пехотинец в сипайских полках получал 7 рупий в месяц.

Глава 6

Перед самым нашим выступлением Сингх мне немного рассказал о том, с кем мне придется иметь дело.

Имя Бегум Самру можно было перевести как “мрачная госпожа” – о многом говорящее словосочетание. Правда, Алим-шах дал ей титул Зеб-ун-нисса – украшение среди женщин. Пойди – разберись! Она стала княжной, унаследовав княжество Сардхану. А то в свою очередь, можно сказать, захапал, торгуя мечом, ее муж – немец Вальтер Рейнхардт по кличке Сомбре из Рейнланд-Пфальца, дезертир и наемник, совершенно безнравственный тип, плевавший на законы чести, не знавший, что такое совесть, предававший с легкостью любого, если ему это было выгодно. Он менял хозяев как перчатки, поднимаясь все выше и выше, – французы, англичане, махараджи, шах. Он даже прослужил какое-то время губернатором Агры, а особую известность получил, когда лично вырезал 45 пленников-англичан и 200 сипаев в Патне. Удачливый беспринципный сукин сын, он выбил себе небольшое владение, которое вместе с его наемной армией досталось его юной вдове, бывшей то ли танцовщицей, то ли малолетней проституткой из мусульманской семьи.

Удивительно, но эта женщина, окруженная настоящими волчарами в человеческом обличье, сумела не только выжить, не только сохранить и приумножить достояние мужа, но и добилась серьезного-таки положения и влияния, имея под рукой профессиональную наемную армию. Вот к какой “мрачной госпоже” мне предстояло явиться, очаровать и сделать нашим союзником. Точнее союзником Холкара. Которого вместе с его противником Дуалетом в гробу видал Платов. Вот такой кучерявый расклад…

Мы покинули сикхское Пятиречье в первых числах ноября. Шли отяжеленные обозом, забитым провиантом, повозки тянули волы, часть груза тащили на себе гуркхи – как не пыжься, а больше 25 верст в день нам пройти не удавалось. Слева от нас виднелись величественные пики Гималаев – иногда розовые, как на картинах Рериха, иногда словно выкованные из серебра, или тонущие в сиреневых облаках, или почти черные, но неизменно впечатляющие своей суровой красотой. Их любил зарисовывать в свой блокнот Рерберг, которого я взял с собой как переводчика с французского. У парня обнаружился явный талант рисовальщика карандашом. Пейзаж справа его не привлекал – там простиралась монотонная равнина, усеянная полями, густыми зарослями кустарников и зелеными рощами. Никаких, слава богу, джунглей – главным нашим препятствием выступали многочисленные речки, которые приходилось переходить вброд.

Первым маратхским владением оказался Сахаранапур. Его губернатор, Гани Бахадур Банда, наивный как студент-первокурсник, ничего умнее не придумал, как потребовать от нас плату за проход, когда услышал, что мы направляемся в гости к княжне Бегум. То ли с головой не дружил и не разглядел, с кем я прибыл, то ли понадеялся на свою крепостицу, перекрывавшую проход. Я обещал подумать до утра. А ночью саланги, соревнуясь с гуркхами в скалолазании, взбирались на стены и перевязали весь гарнизон. Самого Гани притащили ко мне изрядно избитым. Приказал посадить его на осла задом наперед. Жестко? Я не забыл слов Земан-шаха, что с маратхами нужно говорить с мечом в руке, что они уважают только силу, о законе и порядке в маратхской конфедерации давно позабыли. Как себя с порога поставишь, так к тебе и будут относиться.

— Прокатится с нами до владений почтенной княжны. Нам недалеко осталось, две трети пути мы уже прошли.

Гуркхи, прозванные за форму “зелеными человечками”, долго хохотали, в результате потеряли час, пока отправились дальше.

Слава о нас, как о лихих ребятах, полетела на юг. Поэтому я совсем не удивился, когда на границе княжества Сардхана нас встретили развернутые войска в количестве четырех полков – драгуны в чалмах и красных мундирах, с ружьями за плечами, сипаи в синих мундирах и босиком, пикинеры в зеленом и изрядная худо-бедно организованная толпа воинов-меченосцев, похожих на бывших крестьян от сохи, которым от безвыходности раздали сабли и щиты. Их было ненамного больше нас, но у них были боевые слоны и пушки, а у меня всего двадцать зембуреков, которые я еле-еле выбил из Карпова. Впрочем, воевать я не собирался.

Отпустив несчастного губернатора Гани, приказал войскам развернуться в боевой порядок, а сам с небольшой свитой поскакал навстречу сардханцам, держа в руке белый платок. Куда двигаться, сообразить было несложно. К самому богато украшенному слону. Его спину венчала красивая кибитка с двумя малиновыми куполами, как у индуистского храма – настоящий миниатюрный домик-хоуди. Около этого великолепия отиралась группа офицеров в синих и красных мундирах и при шпагах.

Я остановил своего аргамака и лихо отсалютовал шашкой. Произнес заготовленную речь на английском. Мол, так и так, прибыл засвидетельствовать свое почтение княжне, прослышав про ее неземную красоту, и с приветом от махараджи Пенджаба. Офицеры хмыкнули, дверь кибитки приоткрылась, оттуда выглянула крошечная женщина в чалме и прозрачной косынке, которую она подвязала под подбородком. Ничего “неземного” в ней не было – она чем-то напоминала армянку своим большим носом и большими темными глазами. При виде меня она перекрестилась (!) и произнесла вслух на языке Вольтера:

— Дева Мария и святой Иосиф! Это кого же к нам занесло?

— Имею честь представиться, ваша светлость! – продолжил я свою домашнюю заготовку. – Командир собственного отряда Петр Черехов к вашим услугам! Прямиком из России!

— Russe??? – пораженно вскричал какой-то француз.

— А Russian? – нахмурился грозный тип-усач в треуголке с пером цапли, прикрепленной к шляпе с помощью большого рубина.

— Руси? – мило проворковала женщина и поманила меня пальчиком, приказав, чтобы подали лестницу.

***

— Вся эта история не стоит и выеденного яйца, – несколько развязно объявил мне последний фаворит Бегум Сумра, Джордж Томас, неистовый ирландец, на щите которого следовало бы написать девиз: “наглость – второе счастье”.

В обществе разноплеменных ландскнехтов княжества Сардхана, среди этих сухопутных корсаров португальского, голландского, французского, швейцарского и немецкого происхождения, он умудрился выделиться не по-детски. Бедняк, познавший в детстве и нищету, и голод, прискакал ко двору вдовой княжны, после того как дезертировал из Ройял Нэви, спрыгнув с борта корабля и вплавь добравшись до берега сквозь кишащий акулами залив и немного покуролесив на суше. Долго промышлял одним лишь разбоем, но, прослышав о княжестве “джентльменов удачи”, заявился сюда и предложил свою шпагу. На беду Бегум, она приютила скитальца, и он ей отплатил сполна за доброту и ласку. Поднял мятеж в рядах наемников, его люди под шумок прикончили очередного фаворита княжны, а Томас подстроил все так, будто спас жизнь правительницы. В награду он получил самую красивую одалиску из гарема давно почившего Сомбре и положение негласного правителя княжества. По крайней мере, в военных вопросах – в дела гражданские он не лез, и Бегум Самбру великолепно управлялась со своим княжеством, даря своим подданным покой и процветание, а наемникам – своевременную выплату жалования. Так было. Но это благополучие оказалось под угрозой из-за очередной свары маратхов.

— Что вы называете невыеденным яйцом, милейший? – перевел мои довольно вызывающие слова Рерберг.

Я поглядывал на это ничтожество Томаса с видом абсолютного превосходства. Руки так и чесались как следует его проучить. Он как был, так и остался пошлым плебеем, деревенщиной, хабальником, сколько бы золота и жемчугов на себя ни нацепил. Пыжился, изображал из себя сеньора, знатного вельможу – ага-ага, главная лягушка в местном пруду, громче всех квакающая, но плохо управляющаяся с вилкой. Бегум, похоже, его боялась и не знала, как от него избавиться. Вокруг него сплотилась целая банда трусливых негодяев, ему под стать – командиры собственных отрядов, чей интеллект и образование болтался где-то на уровне неандертальца и чья цель сводилась лишь к одному слову – “деньги”.

— “Если командир отряда наемников не сможет сколотить 8 лакхов рупий, значит, он идиот или горький пьяница”. Так сказал великий де Буань, а он нам не чета – весь из себя благородный дворянин, он вывез из Индии не меньше десяти миллионов ливров, – заявили мне эти романтики большой дороги. – Жаль только, он уехал в Лондон, сейчас такое время, кто можно и про крор рупий помечтать. Добраться бы до сокровищниц Агры…

Томас при моих словах набычился и запыхтел как разъяренный бык, дергая своими залихватски закрученными усами. К обращению “милейший” он не привык – ну же, сделай свой ход, придурок, я научу тебя ценить жизнь! Ирландец что-то прочел в моих глазах и стушевался. Но ненадолго – ирландская кровь взяла свое, он вскочил из-за стола, опрокинув несколько бутылок приличного анжуйского.

— Вы испортили мой костюм! – с вызовом сказал я, глядя ему прямо в глаза. Нас разделял не только стол, но целая вселенная.

Я проставлялся господам офицерам в местном клубе через несколько дней после прибытия в Сардхану – у них было нечто вроде своего места сборища поблизости от небольшого одноэтажного княжеского дворца в европейском стиле с впечатляющей лестницей, ведущей к парадному входу, и с окнами, отделанными в соответствии с греческими канонами. Что касается клуба, то колониальный стиль еще не восторжествовал, но что-то близкое к Европе они сумели создать – если не снаружи, то внутри: нас обслуживали слуги-официанты, на столе присутствовали неплохие французские вина, а еда не имела в своем составе сорок специй, из которых каждая вторая могла превратить человека в огнедышащего дракона.

Томас моргнул, не зная, как ему быть. Вот только-только он восседал во главе стола, как некоронованный местный король, и вдруг все изменилось, стоило ему бросить неосторожное слово. На его боку висел тяжелый шотландский палаш, и он умел им пользоваться, но мое холодное безразличие его пугало. Он держал в голове, что совокупно войска наемников превосходили мой отряд, но вот беда – если брать каждый отряд в отдельности, мой был наголову сильнее любого из сардаханских полков, да и не станет никто со мной воевать – княжна сразу объявила, что я прибыл как друг и союзник. Собственно, дурацкая реплика Томаса относилась к идее совместного похода на помощь Холкару – то, за чем я сюда прибыл.

— Ваша импульсивность не подобает благородному джентльмену, – продолжал я нагнетать, загоняя Томаса в угол.

— Господа, давайте успокоимся и продолжим пирушку! – воззвал к нашему благоразумию швейцарец Солер, командир пикинеров.

— Мой костюм испорчен, – гнул я свою линию. – Вы много видели в своей жизни черкесок, Жюль? Это уникальный кафтан, и вот он в красных каплях. Отчего? Всего лишь потому, что какой-то прощелыга возбудился, когда его назвали “милейшим”? Он привык, чтобы к нему обращались “ваша светлость”? Интересно, где он подцепил такую привычку? В портовом борделе Ливерпуля?

Ирландец взревел. Вытащил из ножен свою палаш и обрушил его на мою голову. Вернее, он так думал!

Медленно! Слишком медленно! Его клинок ударил в пустое место – меня там уже не было. Нырнув под стол, я вылетел ему в ноги и рубанул одну из них кинжалом, сокрушая кость. Джордж пронзительно закричал, заваливаясь набок. Но я был неудержим. Встав на колени над телом поверженного ирландца, принялся рубить его камой. Раз, другой! Красный мундир раскрылся как цветок, обнажая ребра и бьющееся сердце. Брызги крови летели в разные стороны, в том числе, на мою пострадавшую черкеску.

Через мгновение все было кончено. Великий Томас приказал долго жить.

Солера стошнило. Остальные офицеры потрясенно молчали. Рерберг невозмутимо тянул красное вино из тонкого бокала.

— Russian barbarian! Bucher! – вырвалось у одного красномундирника.

Я спокойно поднялся, встал на ноги, вложил каму в ножны.

— У кого-то остались какие-то вопросы? – обвел взглядом присутствовавших.

Все отводили глаза, догадавшись о том, что я сказал, словно мгновенно освоили великий и могучий русский язык.

— Антон! – попросил я. – Сделай милость, прикажи слугам здесь прибраться и скажи господам офицерам, что я был бы не против выпить за будущую победу. Надеюсь сей маленький инцидент не омрачит боевое братство защитников престола Великого Могола?

Наемники несмело зашумели. Какой-то француз громко крикнул нечто вроде “давайте пить!”. Хорошее предложение, вино тут подавали отменное. Тем более, у меня есть отличный повод поднять бокал за “все хорошее”. А разве случилось что-то плохое? Я выполнил просьбу княжны Бегум Самру, ведь это она попросила меня отомстить Томасу за смерть ее любовника, случившуюся десять лет назад. О, восточные женщины полны коварства и жестокости – они медленно греют свое блюдо под названием месть, но зато кормят им до отвала, когда приходит время. Эта “мрачная госпожа” – так еще штучка, доложу я вам.

***

Мы очень быстро, с момента первой встречи, нашли с княжной общий язык, несмотря на языковой барьер. Пришлось Рербергу повисеть на лестнице на боку у слона и переводить наш разговор – втроем мы бы не поместились в домике-хоуди с куполами. Но оно того стоило. В княжне было всего 140 сантиметров роста, но каждый дюйм ее стареющего тела содержал в себе кладезь мудрости. Меня она прочитала как открытую книгу, моя молодость ее не смутила, скорее привлекла – моментами поглядывала на мою накаченную тушку с откровенным интересом. Наверное, прикидывала, какой из меня выйдет любовник. Но кувыркаться с этой носатой? Ну уж нет, извините, подвиньтесь.

Впрочем, сексуальные мечты не мешали княжне вести дела в нужном для себя ключе, мы быстро договорились о взаимодействии – с чего бы ей возражать, если она сама просила Сингха прислать подкрепление?

— Называй меня Иоанной, милый Пьер, – она называла меня на французский манер, – я, вдохновленная подвигами Жанны Д`Арк, взяла себе это имя при крещении. Теперь я католичка, но это мне не мешает лично водить войска в бой, – я в восхищении закатил глаза. – Объясню тебе, зачем я обратилась за помощью к Ранджиту. Синдия долго упирался, не желая отказываться от кавалерии в пользу пехоты и артиллерии. Но генерал де Буань сумел его убедить, и до своего отъезда из Индии создал для Дуалета Рао бригаду в десять тысяч солдат. Холкара тоже консультирует европеец, француз Пьер Перрон. Раньше он был помощником де Буаня, но потом переметнулся к Яшвант Рао. Не могу сказать, что этот наемник преуспел в военных реформах. Объективно Синдия сильнее. Но теперь… Вместе у нас есть шансы.

— Скажите, Иоанна, а в чем ваш интерес?

— Мой? Я всегда поддерживала того, кто представляет Великого Могола. Это основа моей политики. Пусть ваши войска немного отдохнут, и через неделю двинемся в Дели на соединение с Холкаром.

В конце нашего разговора она намекнула, что есть одно маленькое препятствие.

— Пьер, ты видел у ног моего слона офицера в треуголке с дурацким пером?

— Такой большой дядя с усами?

— Именно он. Это Джордж Томас, один из главных командиров моей армии. Он против похода на Дели. Вам бы не помешало подружиться. Быть может, ты сможешь его убедить?

На следующий день, когда мы разместились на окраине города в наспех возведенном лагере, Бегум давала в своем дворце большой прием. Очень забавно было наблюдать, как по огромному красному ковру фланировали европейцы в сюртуках и мундирах под ручку с местным бомондом в чаламах и цветастых халатах – темноликие, белокожие, бородатые и бритые, настоящий вавилон. Княжна сидела на стуле, не выпуская из рук трубку огромного кальяна, вокруг нее постоянно дежурили шесть секретарей, постоянно что-то записывающих. Меня она встретила ласково, усадила рядом с собой на ковер и мило беседовала, расспрашивая о моих приключениях. Рерберг переводил. Хмурый Томас бросал на меня недовольные взгляды.

Прием завершился поздно, я собрался уходить, но не тут-то было – подошедший слуга сообщил мне на ломанном английском, что княжна желает меня видеть на личной аудиенции. Отправился к ней вместе с Рербергом. Проговорили до рассвета, подкрепляя силы кофе и кальянами, обо все на свете – я уже не видел ее большого носа, а был очарован ее умом и разносторонними интересами, сложными зигзагами ее судьбы, ее стойкостью. Взять хотя бы историю с Джорджем Томасом!

Когда первые лучи солнца проникли в приватные апартаменты, устланные коврами, княжна что-то тихо произнесла. Смущенный Рерберг перевел:

— Госпожа попросила об услуге. Она хочет голову своего обидчика-ирландца. Говорит, что такой воин, как вы, сможет легко все устроить, а обстоятельства сложились так, что никто не посмеет вмешаться.

Ну как отказать такой женщине! Собственно, поэтому она эту голову и получила, после того как я спровоцировал конфликт в клубе. Теперь ничто не мешало нам выступить в Дели.

***

Дели я так и не посмотрел. События внезапно ускорились, наши, соединенные с армией княжества Сардхана, силы ускоренным маршем выдвинулись в обход к юго-западу от столицы шаха. Обозы были быстро переброшены по рекам, и вот уже мы находились в нескольких верстах от бивуака Синдии в хаотичном, напоминающим базар в торговый день, лагере Яшвант Рао. Прямо по центру стоял большой полосатый шатер – главная ставка.

Там-то на военном совете я впервые увидел Холкара. Махараджа, темноликий, спортивный, с элегантно закрученными усами, но усталый от жизни, мечтал возродить славу конфедерации маратхов, но на его пути стоял Синдия, желавший точно того же, но с собой во главе. Яшвант Рао прошел очень трудный путь к вершинам власти, всего добился с мечом в руке, однако никак не мог достичь окончательной победы. Его можно было бы назвать симпатичным, но все портило пристрастие к бетелю. Он жевал его с утра до вечера, слуга-негр таскал за ним золотую чашу, чтобы было куда сплевывать.

— Почему не пришел сам Сингх? – спросил он меня при встрече, удивив странным провалом рта. Лишь потом я сообразил, что такой эффект вызван почернением зубной эмали из-за негашеной извести, входившей в состав бетельной жвачки.

— Я за него, – нахально улыбнулся в ответ.

— Уже слышал про вас, вы человек действия. Мне это нравится, – неожиданно выдал Холкар. – давайте я познакомлю вас с моим заместителем-французом.

Пьер Перрон, рано поседевший мужчина весьма благородной наружности, походил скорее на профессора, чем на военного. В нем чувствовался этакий французский снобизм, желание поощрять соотечественников. Он их активно продвигал – собственно этим его реформаторская деятельность в армии и ограничилась. Целая толпа “лягушатников” в офицерских мундирах толпилась около шатра махараджи – они возглавляли батальоны и роты. Меня немного напрягала информация о том, что Перрон перебежчик, но вокруг Индия – и этим все сказано. Тем более что сам Пьер был со мной безукоризненно вежлив и демонстрировал приличные манеры.

Выполнявший роль начальника штаба, он предложил простой план, изложив его в пространной академической манере. Холкар берет на себя центр, мы с Бегум зеркальные фланги, сам же француз останется в тылу с большим резервом, чтобы прийти на помощь туда, где станет особенно жарко. Действовать решили от обороны, предоставив Дуалету Рао атаковать.

Отчего-то мне слишком поздно сообщили, что пришла пора занимать позиции. Выдвигаться пришлось чуть ли не бегом, я вел гуркхов, а казаки, сикхи и афганцы уже умчались верхом вперед к месту, определенному нам по плану штаба.

Впереди, за небольшой баньяновой рощей, что-то происходило, по мере нашего приближения нарастал воинственный гул под аккомпанемент металлического стука.

— Сдается мне, что мы опоздали на пирушку, – вырвалось у меня против воли.

— Пушки молчат, вашбродь, – не согласился со мной Ступин. Его голос звучал бодро. – Без пальбы чернорожие не начинают, она у них заместо колоколов.

Казаки заспорили. Я усмирил взглядом возбужденных урус-сардаров, игравших роль моих телохранителей – после того, как я помножил на ноль Джорджа Томаса, Бегум предупредила меня, чтобы я остерегался покушения. Мы приближались к полю боя, и нельзя было исключать подлого выстрела из засады.

Выбранное место сражения открылось внезапно. Вдали в нескольких верстах виднелась темная стена джунглей, перед ней уже построились войска Синдии – пехотные батальоны и масса конницы на флангах. Артиллерия была выдвинута вперед, около пушек суетилась прислуга.

Я перевел глаза на нашу линию. Построение Богум на противоположном фланге не разглядеть, слишком далеко, а центр был как на ладони. Пользуясь небольшой возвышенностью, Холкар расставил на ее гребне свои пушки, зачем-то сковав их цепью. Пехотные отряды он поставил перед ними, смиксовав их с кавалерией в шахматном порядке – к чему такие сложности я до конца не понимал. Вообще, чувствовал себя не в своей тарелке – мне еще не доводилось командовать в таком большом бою столь крупными силами, да еще выступать частью еще большего целого.

— Григорич! Расставляй гуркхов. Как думаешь их построить?

— В две линии, вашбродь. Шереножного плотного строя они не освоили, штыков у нас нет, каре строить бессмысленно. Вся надежда на нашу конницу – если чернорожие верхами полезут, надо их будет отгонять, не допускать до пехоты. Хоть бы рогатки какие соорудили…

— Не бурчи. Гуркхи со своими кукри без всяких штыков управятся. Скажи Назарову, чтобы спрятал зембуреков в роще. И сам в случае, если будет жарко, отводи туда стрелков. Баньяновые деревья можно при желании в форт превратить.

— Слушаюсь!

Он побежал раздавать приказы. Гуркхи послушно строились, снимая чехлы со своих драгоценных “Браун Бесс”.

— Ружья к осмотру, – вопил, надсаживая глотку Курух, переводя слова Ступина, – проверка кремней.

С обеих сторон заговорили пушки – не утилитарные стволы европейцев, но настоящие произведения искусства. Большинство пушек, что я видел, были покрыты причудливо отлитыми узорами, фигурками слонов, а мортиры изображали тигров. Маратхи к артиллерии относились с уважением, но это не помогало ее точности. Откровенно говоря, вся эта пушечная экзерциция производила очень много шума и дыма, но мало способствовала поражению живой силы противника. Ядра летали, прыгали, катались как мячики, приземлившись на землю, вздымали фонтаны грязи – нужно было оказаться полным неудачником, чтобы тебя зацепил хоть один снаряд. Этот грохот был сродни колокольному звону, созывавшему паству на церковную службу – разве кого-то убили усилия пономаря?

После нескольких часов бесполезной траты ядер и пороха вперед двинулась – огромным четырехугольником – пехота Синдии под грохот больших барабанов-панбат и завывания рогов, с криками “Аллах Акбар” и “Гопал, Гопал!”. Он решил атаковать центр. На моих глазах разворачивалась странная битва – словно сошедшая с исторического полотна прошедших столетий. Кольчужная конница понеслась вперед, нацеливая на врага длинные бамбуковые пики, их встречала плотная формация солдат Холкара, выставившая вперед тяжелые копья поменьше, зато целиком из металла. За ней толпились бойцы со щитами и тальварами. сабельщики-шамшербазы, и небольшие группы солдат с фитильными ружьями. Делийцы меня уверяли, что их пристрастие к этим длинным стволам, превышающим рост среднего индуса, объясняется особенностями климата – мол, кремни ненадежны. Как по мне так полная ерунда – скорее проблема была в другом, в отсутствии массового производства кремней, которые требовали специальной обработки. И уж тем более никто не мог мне объяснить, зачем приделывать ружьям-торадорам грубые, прямые и очень массивные приклады. Эффективность их массового применения оставляла желать лучшего, в чем я очень быстро убедился.

Чтобы ничего не упустить, вернулся в баньяновую рощу и влез на дерево. Его вертикальные корни, свисающие вниз как лианы, были очень удобны для лазанья. Устроился на ветке, убедился, что наш фланг пока оставили в покое, и стал наблюдать за сшибкой пехотных частей противоборствующих сторон.

Люди Синдии смогли удивить – они не только смогли бегом перестроиться в линии, но и притащили с собой странные конструкции из соединенных вместе шести мушкетов, установили их в 100 шагах от линии Холкара, и произвели из них залпы одновременно с выстрелами первой шеренги. Ряды средневекового воинства Яшвант Рао заколебались, через просветы в строю синдийцев бросилась кавалерия. Ей навстречу помчалась наша конница, все смешалось в узкой полосе между двумя противостоящими линиями в жаркой схватке холодным оружием, а пехота Синдии хладнокровно продолжала вести огонь по мечникам и копейщикам, бесполезно стоявшим напротив. Будь у них наши ружья, а не торадоры, они бы в считанные минуты не оставили от оппонентов и мокрого места.

— Какого черта Перрон засунул в резерв почти все отряды с огнестрелом? – невольно вырвалось у меня. – Ведь сейчас пехоту со щитами расстреляют как утят в тире!

Схожая мысль пришла в голову батальонам, попавшим под мушкетный огонь, они начали отступать за линию пушек – пока организовано, но могли в любую секунду побежать. Напрасно Холкар со спины своего слона призывал остановиться. Еще немного, и орудия будут потеряны, центр опрокинут, а битва – проиграна. Что же делать мне-то?!