Индиана Джонс и эхо гиперборей

Глава 1

ПРОЛОГ. УЗЕЛ «АЛЕФ»

Из секретного отчета Императорской Академии наук, Санкт-Петербург, 1910 год (гриф: «Хранить вечно»).«30 июня 1908 года, в 7 часов 14 минут по местному времени, над обширной территорией Центральной Сибири в междуречье Нижней Тунгуски и Лены был зафиксирован пролет неустановленного объекта. Энергия последующего взрыва оценивается в 40–50 мегатонн в тротиловом эквиваленте, что в тысячи раз превышает мощность любого известного человечеству взрывчатого вещества. Сейсмические волны были зарегистрированы станциями в Иркутске, Ташкенте, Тбилиси, Йене и Вашингтоне. Барографы в Англии зафиксировали воздушную волну, дважды обогнувшую земной шар. В последующие ночи над всей Европой от Атлантики до Урала наблюдалось аномальное свечение неба — так называемые "белые ночи", позволявшие читать газеты в полночь без искусственного освещения.Парадокс явления заключается в следующем: несмотря на колоссальные разрушения (повал леса на площади свыше 2000 квадратных километров), на месте предполагаемого эпицентра не обнаружено ни ударного кратера, ни следов метеоритного вещества. Магнитное поле Земли в момент взрыва испытало возмущение, идентичное геомагнитной буре.Физик Никола Тесла в частной переписке высказал предположение, что тунгусский феномен имеет природу не космическую, а волновую, и связан с высвобождением колоссального объема так называемой "энергии эфира" из глубин земной коры…»

30 июня 1908 года.Российская империя, Енисейская губерния, бассейн реки Подкаменная Тунгуска.

Тайга не была тихой. Тот, кто называет северный лес безмолвным, никогда не бывал в нем в разгар короткого, душного сибирского лета.

Здесь царил постоянный, изматывающий гул. Гудели мириады комаров и мошки, висящие плотными серыми облаками над гниющими болотами. Хрустел под ногами сухой валежник, чавкала прогретая торфяная жижа, скрипели стволы столетних лиственниц, трущиеся друг о друга в попытках отвоевать у соседей лишний клочок бледного утреннего солнца. Воздух был тяжелым, влажным, пропитанным резким запахом прелой хвои, багульника и животного пота.

Намджек, охотник из рода эвенков, шел по следу уже третьи сутки.

Его лицо, темное и обветренное, как старая древесина, блестело от испарины. Он дышал ровно, экономя силы, двигаясь сквозь чащу с той текучей грацией, которая отличает хищника от жертвы. На его плече висела старая, видавшая виды кремневская «фроловка» — ружье тяжелое, ненадежное, но привычное. Намджек не доверял железу. Он доверял своим глазам, нюху и двум лайкам, которые сейчас трусили впереди, низко опустив головы к влажному мху.

Они гнали раненого сохатого. Зверь был крупный, старый, с широкими лопатами рогов. Намджек зацепил его пулей в бедро еще позавчера у Собачьего ручья, и теперь лось медленно истекал кровью, оставляя на папоротниках темные, уже свернувшиеся мазки.

Охотник остановился, опершись рукой о ствол шершавой сосны. Стянул с головы мокрую меховую шапку, вытер тыльной стороной ладони лоб. Что-то было не так.

Намджек не мог объяснить этого словами, но его тело — инструмент, настроенный на ритмы тайги десятилетиями выживания, — било тревогу. В воздухе висело странное напряжение. Такое бывает перед сильной летней грозой, когда небо наливается свинцом, а волосы на руках встают дыбом от статического электричества. Но небо над кронами деревьев оставалось чистым, пронзительно-голубым, без единого облачка.

— Карма, Серко... — тихо позвал он собак, издав гортанный щелкающий звук.

Лайки остановились. Обычно азартные, готовые рвать подранка зубами, сейчас они вели себя странно. Карма, крупная сука с серой волчьей шерстью, поджала хвост и припала животом к земле. Ее уши были плотно прижаты к голове. Серко сидел рядом, мелко дрожа, и смотрел не на след лося, а куда-то в сторону гнилого распадка, заросшего густым ольшаником.

Намджек принюхался. Запах крови лося пропал. Запах гниющей хвои пропал.

Воздух пах озоном. Так пахнет расколотый молнией ствол дерева. Резкий, металлический, кислый привкус на языке.

— Эй, — шепнул эвенк, снимая ружье с плеча и взводя курок. Громкий металлический щелчок разнесся по лесу, как выстрел. И в этот момент Намджек понял, что именно его так напугало.

Лес замолчал.

Исчез гул гнуса. Птицы оборвали свои трели на полуноте, словно кто-то невидимый набросил на тайгу звуконепроницаемый саван. Не было слышно даже шелеста листьев. Тишина была абсолютной, неестественной, ватной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя их неприятно ныть.

Серко внезапно заскулил — тонко, жалобно, как щенок. Пёс развернулся и, не оглядываясь на хозяина, рванул прочь, поджав хвост, ломая кусты. Карма осталась лежать, скуля и зарываясь носом в мох, словно пытаясь спрятаться от чего-то невидимого.

Намджек сглотнул вязкую слюну. Его дед, старый шаман, рассказывал сказки о Нижнем мире. О том, что иногда духи земли просыпаются, чтобы дыхнуть железным огнем. В такие моменты нужно бежать. Бросать добычу, бросать оружие и бежать, не оглядываясь, пока легкие не разорвутся.

Но любопытство — порок не только цивилизованного человека.

Осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки, Намджек двинулся в сторону распадка. Воздух здесь был другим. Он казался... плотным. Каждый шаг давался с трудом, словно охотник шел по пояс в воде. Кожу на открытых участках шеи и рук начало покалывать — миллионы крошечных иголок. Статическое электричество было настолько сильным, что волоски на волчьей дохе Намджека поднялись, превратив его в ощетинившегося зверя.

Он раздвинул жесткие ветви ольшаника и замер на краю обрыва.

Земля здесь провалилась. Огромная карстовая воронка, метров тридцать в поперечнике, зияла как рана на теле тайги. Края провала были свежими — черная торфяная почва еще осыпалась вниз, обнажая перерубленные корни деревьев, которые торчали в воздухе, как разорванные вены. Никакого следа падения метеорита, никаких обгоревших деревьев или взрытого грунта от удара сверху. Земля просто ушла вниз, обнажив то, что скрывалось под ней тысячелетиями.

В центре воронки, очистившись от многовековой грязи, возвышался шпиль.

Намджек не знал слова «геометрия», но его первобытный разум был ошеломлен совершенством формы этого предмета. Шпиль был гладким, безупречным, без единого шва или заклепки. Он поднимался из глубины земли метров на десять, сужаясь к вершине. Металл, из которого он был отлит, не походил ни на железо, ни на медь, ни на серебро. Он был темно-серого, почти свинцового цвета, но по его поверхности постоянно пробегали бензиновые, радужные разводы — словно металл был живым, дышащим существом.

Охотник сделал шаг вперед, завороженный.

Шпиль не был просто гладким. Теперь, когда глаза привыкли к тусклому свету в воронке, Намджек увидел узоры. Вся поверхность обелиска была покрыта тончайшей гравировкой. Это не были руны или рисунки. Это были переплетающиеся спирали, фракталы, сложные математические лабиринты, которые, казалось, уходили вглубь самого металла. Если смотреть на них слишком долго, начинала кружиться голова, а желудок подкатывал к горлу.

И тут Намджек услышал звук.

Это не был звук в привычном понимании. Он не воспринимался ушами. Скорее, это была вибрация, которая рождалась где-то глубоко в грудной клетке, резонируя с ребрами и заставляя зубы мелко стучать.

Гул. Низкочастотный, пульсирующий ритм. Семь герц. Инфразвук, который человеческое ухо не слышит, но тело воспринимает как сигнал к первобытной панике.

Охотника затошнило. Перед глазами поплыли темные пятна. Он опустил взгляд вниз. У края воронки была небольшая лужа, скопившаяся после недавних дождей. Поверхность воды в ней не была гладкой. Вода кипела, но не от температуры. Звуковые волны заставляли ее складываться в сложные геометрические узоры — идеальные концентрические круги, кресты и многоугольники, которые менялись каждую секунду, повинуясь невидимому камертону шпиля. Фигуры Хладни, проступающие в дикой сибирской грязи.

Шпиль просыпался.

По фрактальным линиям на его поверхности побежал свет. Сначала тусклый, бледно-голубой, похожий на северное сияние, он становился все ярче. Узоры наполнились пульсирующей люминесценцией.

Сзади раздался жуткий, сдавленный хрип. Намджек обернулся, превозмогая тошноту. Карма. Собака билась в конвульсиях на мху. Из ее пасти, ушей и носа толчками шла темная кровь. Инфразвуковой резонанс разрывал кровеносные сосуды в ее голове. Спустя мгновение животное обмякло, ее глаза побелели.

Ужас, наконец, пробил пелену завороженности. Намджек попятился, забыв о ружье. Он хотел закричать, но горло свело спазмом. Воздух вокруг шпиля начал искажаться, как над раскаленным костром. Гравитация в радиусе воронки сошла с ума.

Осыпающиеся комья земли перестали падать вниз. Они зависли в воздухе, медленно вращаясь. Сухие ветки, листья, капли воды из лужи — всё это оторвалось от земли и поднялось на уровень груди охотника, образуя медлительный, гипнотический хоровод вокруг светящегося синим обелиска.

Квантовая левитация. Узел древней «Машины Эфира», спавший тысячелетиями, пытался стабилизировать пространство вокруг себя после геологического сдвига. И он пытался найти Ключ. Интерфейс древних требовал подтверждения биологического вида.

Намджек сделал еще один шаг назад, но его нога зацепилась за корень. Он потерял равновесие и съехал по скользкому торфу прямо в воронку.

Его рука в кожаной рукавице инстинктивно выбросилась вперед и коснулась поверхности шпиля.

Металл оказался обжигающе холодным и одновременно горячим — как сухой лед.

В ту же секунду гул прекратился. Инфразвук сменился оглушительным, режущим визгом перегружающегося генератора.

Защитный механизм Гипербореи, не распознав в ДНК простого охотника нужного генетического кода строителей, классифицировал органику как угрозу. Включился протокол очистки.

Намджек попытался отдернуть руку, но не смог. Его ладонь намертво прилипла к металлу, словно примагниченная.

И тут начался ад.

Боли сначала не было. Было только чувство, словно миллионы ледяных муравьев ползут под кожей от пальцев вверх по руке. Охотник с ужасом смотрел, как его кисть меняется.

Кожа теряла цвет, становясь полупрозрачной. Мясо, кровь, сухожилия — вся сложная углеродная структура его тела начала перестраиваться на молекулярном уровне, подчиняясь эфирному резонансу. Клетки распадались и собирались заново, образуя жесткую кристаллическую решетку.

Пальцы Намджека превратились в граненый, светящийся изнутри голубоватым светом хрусталь.

Процесс пошел дальше, ускоряясь. Муравьи под кожей превратились в раскаленные иглы. Охотник открыл рот в беззвучном крике. Он видел, как сквозь его разодранный рукав проступает свечение. Кровеносные сосуды на предплечье вспыхнули синим светом, словно по ним пустили жидкий неон, а затем затвердели, ломаясь с сухим хрустом.

— А-а-а-а! — его голос прорвался сквозь паралич, но звук получился искаженным, металлическим.

Кристаллизация перекинулась на плечо, ключицу, грудь. Ткани тела затвердевали мгновенно. Намджек чувствовал, как его кровь закипает, как легкие превращаются в стеклянные губки, не способные втянуть воздух. Его сердце сделало последний, судорожный удар, разбрызгивая раскаленную плазму, и застыло монолитным куском кварца.

Его лицо, перекошенное маской первобытного ужаса, покрылось сетью трещин, сквозь которые пробивался невыносимо яркий синий свет. На долю секунды на краю воронки стояла не человеческая фигура, а анатомически точная статуя из светящегося голубого стекла, вмерзшая в древний обелиск.

А затем шпиль достиг критической массы.

Эфирный резонанс, не найдя выхода в правильной гармонике, перегрузил узел. Вся энергия, которую артефакт собирал из магнитосферы Земли последние десять тысяч лет, сжалась в точку размером с булавочную головку в центре шпиля.

Хрустальная статуя Намджека разлетелась на миллиарды атомов в облаке сверкающей пыли.

Спустя миллисекунду точка схлопнулась внутрь себя и взорвалась.

В небо ударил столб ослепительно-белого пламени, пробивая атмосферу и уходя в стратосферу. Свет был настолько ярким, что тени деревьев навечно отпечатались на камнях за сотни километров от эпицентра.

Звук пришел позже. Это был рев, от которого раскалывались небеса. Ударная волна эфирной плотности, сминающая пространство, разошлась во все стороны идеальным кругом. Она не просто ломала деревья. Она стирала их в труху. Тридцать миллионов лиственниц, сосен и кедров рухнули одновременно, укладываясь ровными рядами в виде гигантских крыльев бабочки.

В одно мгновение тайга превратилась в дымящуюся, раскаленную пустыню. Земля содрогнулась с такой силой, что стрелки сейсмографов на другом конце планеты сорвались со своих осей.

Эхо Гипербореи, спавшее подо льдами и землей целую вечность, прозвучало. Первый узел Машины был разрушен.

И кто-то в мире должен был этот сигнал услышать.

Глава 2

Глава 2. Наследие мертвеца

Ноябрь в Новой Англии никогда не приходит с миром. Он врывается с ледяными ветрами со стороны Атлантики, срывает последние ржавые листья с вязов и топит улицы в непроглядной, стылой серости.

Бостон 1934 года пах мокрым твидом, дешевым углем и надвигающейся безысходностью. Великая депрессия еще сжимала горло страны, и даже за толстыми, увитыми плющом стенами Маршалл-колледжа ощущалось тяжелое дыхание эпохи.

В кабинете профессора археологии доктора Генри Джонса-младшего царил полумрак, разрываемый лишь желтым конусом света от тяжелой настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром. Дождь бил по высоким витражным окнам с монотонностью пулеметной очереди.

Индиана Джонс сидел за своим массивным дубовым столом, откинувшись на спинку скрипучего кожаного кресла. Он устало потер переносицу, оставляя на пальцах следы чернил, и потянулся за стаканом. Бурбон плескался на самом дне, отражая тусклый свет лампы. Инди сделал глоток, поморщился от обжигающей горечи и со стуком поставил стакан обратно на стол.

Его кабинет представлял собой организованную катастрофу. Полки ломились от пыльных фолиантов на латыни и арамейском, на шкафах скалились гипсовые слепки мезоамериканских божеств, а сам стол был завален горами не проверенных студенческих эссе на тему «Влияние торговых путей на падение Микенской цивилизации». Большинство из них были откровенной чушью.

Индиана сдвинул стопку бумаг, чтобы освободить место для пепельницы. Под эссе обнаружился конверт из плотной кремовой бумаги.

Почтовый штемпель Венеции. Идеально ровный, почти каллиграфический почерк, выводивший: «Доктору Генри Джонсу-младшему. Коннектикут, Маршалл-колледж».

Инди замер. Его челюсть рефлекторно сжалась, а взгляд потемнел. Отправитель не указал обратного адреса, но Джонс узнал бы этот почерк из тысячи. Генри Джонс-старший.

Они не разговаривали с 1912 года. С того самого дня, когда юный Инди сбежал из дома, не в силах больше выносить холодную одержимость отца Святым Граалем и его полное, абсолютное равнодушие к живому сыну. С тех пор этот человек стал для него скорее неприятной концепцией, чем родителем. Время от времени письма находили его — в Лондоне, в Чикаго, теперь вот здесь, в Бостоне. Индиана никогда их не открывал.

Он сухо сглотнул, взял конверт двумя пальцами, словно тот был пропитан трупным ядом, и небрежно подсунул его под влажное дно стакана с бурбоном. Отличная подставка.

Инди потянулся за трубкой, набивая ее терпкой «Латакией», когда в дверь постучали.

Стук был неровным, торопливым. Так не стучат студенты, пришедшие клянчить оценку, и так не стучит уборщица.

— Закрыто! — крикнул Инди, чиркая спичкой. Огонек на мгновение осветил его лицо — резкие черты, глубокую морщину между бровями и свежий, еще не до конца заживший шрам на подбородке, привезенный из последней экспедиции на Гондурас. — Часы приема окончены в пять!

Ручка дернулась, и дверь распахнулась. На пороге стоял Маркус Броди.

Индиана замер со спичкой в руке, пока та не обожгла ему пальцы. Он выругался и стряхнул пепел на пол.

Куратор Национального музея и его ближайший друг выглядел так, словно только что заглянул в преисподнюю и встретился взглядом с самим дьяволом. На Маркусе был его обычный твидовый костюм-тройка, но сейчас он промок насквозь. Вода стекала с полей его шляпы, капала с побелевшего носа. Броди тяжело, с присвистом дышал, прижимая к груди небольшой сверток, обернутый плотной коричневой бумагой и перевязанный бечевкой.

— Маркус? — Инди поднялся из кресла, мгновенно сбросив усталость. — Господи, ты выглядишь так, будто тебя выловили из Гудзона. Что стряслось?

Броди переступил порог, нервно оглядываясь в темный коридор колледжа, словно ожидал, что из теней за ним кто-то крадется. Он закрыл дверь, повернул ключ в замке и задвинул тяжелую медную щеколду. Только после этого он привалился спиной к дубовым панелям двери и закрыл глаза.

— Он мертв, Инди, — голос Маркуса дрожал. Это был не старческий тремор, а животный, первобытный страх. — Я уверен, что они убили его.

— Кто мертв? Присядь, — Инди обогнул стол, схватил чистый стакан с полки и плеснул в него щедрую порцию бурбона. Он всучил стакан Броди, заставив того сесть в гостевое кресло. — Выпей. И объясни толком.

Маркус сделал глоток. Его зубы стучали о край стекла.

— Артур. Артур Пендлтон.

Индиана нахмурился. Пендлтон был их общим коллегой, блестящим специалистом по дошумерским культурам, который последние пару лет работал где-то в Европе. Немного эксцентричный, склонный к теориям заговора, но гениальный лингвист.

— Пендлтон? Он же был на раскопках в Баварии. Или в Австрии? Я не слышал о нем с весны.

— Это пришло сегодня утренней почтой, — Маркус дрожащими руками положил сверток на стол Индианы. Бумага была влажной от дождя, но сквозь нее проступали странные, темные пятна. — Прямо в музей. На мое имя, но внутри записка для тебя. Отправлено из Берлина пять дней назад. Инди… я открыл его в своем кабинете. Я не должен был этого делать.

Индиана Джонс не был робкого десятка. Он видел братские могилы Первой мировой, вскрывал гробницы, проклятые забытыми богами, и смотрел в дула револьверов чаще, чем ходил к стоматологу. Но что-то в тоне Броди заставило холодок пробежать по его позвоночнику.

Он подошел к столу и посмотрел на сверток.

Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым. Смесь запахов мокрой шерсти, табака и старой бумаги прорезал новый, резкий металлический аромат. Запах меди и железа. Запах бойни.

Инди достал из кармана брюк свой складной нож с костяной ручкой, щелкнул лезвием и аккуратно подрезал бечевку. Он развернул коричневую бумагу.

Внутри лежал толстый блокнот в кожаном переплете. И он был насквозь пропитан кровью.

Кровь давно высохла, превратившись в жесткую, ржаво-коричневую корку, намертво склеившую края страниц. Кожаная обложка покоробилась от влаги. Рядом с дневником лежал предмет, завернутый в промасленную ветошь.

— Боже всемогущий, — тихо произнес Инди.

Он взял со стола карандаш и осторожно подцепил обложку дневника, раскрывая его. Страницы захрустели, разрывая кровавую сцепку.

Почерк Пендлтона, обычно мелкий и аккуратный, здесь превратился в безумную кардиограмму параноика. Буквы скакали, слова налезали друг на друга, некоторые фразы были обведены по десять раз, прорывая бумагу. Весь текст был перемешан с чертежами.

Но это были не рисунки древних амфор или храмов. Это были схемы волн. Синусоиды, пересекающиеся под странными углами, формулы акустического резонанса и наброски фрактальных лабиринтов.

Индиана вчитался в текст на развороте, залитом огромным бурым пятном.

«Они не ищут миф. Это не магия, Маркус. Это физика. Физика, которую мы забыли до Ледникового периода. Гиперборея — не сказка Платона. Это станция. Они называют ее "Машина Эфира". Штраусс нашел способ активировать узлы. Он слушает частоту. Они слышат ее в земле. Если они запустят резонанс в Вевельсбурге, земная кора расколется. Я слышал крики в подвалах. Звук разрывает плоть изнутри. ГОНЧИЕ ИДУТ ПО СЛЕДУ. Нельзя отдавать им Ключ. Найди Джонса. Только он достаточно безумен, чтобы полезть в это дерьмо».

Индиана медленно поднял взгляд на Маркуса.

— Что за «Гончие»? Кто такой Штраусс?

— Карл фон Штраусс. Штандартенфюрер СС, — Маркус обхватил голову руками, его голос сорвался на шепот. — Оккультное общество «Туле». Я слышал о них от наших контактов в Лондоне. Это закрытая каста фанатиков внутри партии Гитлера. Они одержимы идеей превосходства арийской расы и ищут подтверждения этому в древних технологиях. Пендлтон был нанят ими как независимый консультант для перевода шумерских табличек, найденных в Ираке. Но, видимо, он нашел то, что не предназначалось для его глаз.

— Кровь на дневнике... — Инди прищурился.

— Это кровь Артура, Инди. Я уверен, — Маркус посмотрел на друга умоляющим взглядом. — Он прислал это мне, потому что знал, что за ним следят. Он мертв. А теперь эта вещь здесь. Индиана, я прошу тебя. Мы должны передать это полиции. Или в ФБР. Пусть Гувер разбирается с нацистскими шпионами. Музей не может ввязываться в международный политический скандал.

Индиана Джонс ничего не ответил. Академическое любопытство, помноженное на инстинкт охотника, уже проснулось в нем, заглушая голос разума. Он отложил карандаш и потянулся к промасленной тряпке, лежащей рядом с дневником.

— Инди, не трогай! — пискнул Броди.

— Успокойся, Маркус. Это всего лишь кусок металла, — Джонс развернул ткань.

На его ладонь лег странный предмет.

Это был цилиндр сантиметров двадцати в длину, раздваивающийся на конце, как тяжелый, массивный камертон. Он был невероятно тяжелым для своего размера — словно сделан из чистого свинца или обедненного урана. Но цвет металла был иным — темно-серый, матовый, с неуловимыми маслянистыми переливами.

Но поразило Инди не это. Вся поверхность цилиндра была покрыта гравировкой. Тончайшие, микроскопические линии складывались в узоры, которые не имели ничего общего с известными человечеству орнаментами. Это не были ни египетские иероглифы, ни кельтская вязь, ни геометрия майя. Узоры пульсировали логикой, которую человеческий мозг отказывался воспринимать. Фракталы, уходящие сами в себя.

Индиана почувствовал легкое головокружение, просто глядя на них. Металл был неестественно холодным, словно его только что достали из жидкого азота.

— Что это? — прошептал Инди.

— Не знаю, — Маркус встал, нервно поправляя галстук. — И знать не хочу. Инди, я принес это тебе только потому, что Артур умолял об этом в записке. Но я умываю руки. Слышишь? Это не археология. Это какая-то кровавая чертовщина. Я ухожу.

— Маркус, постой.

— Нет, Джонс! — Броди вдруг проявил неожиданную твердость. — Завтра утром я жду тебя в музее. И мы вместе идем в полицию. А пока... спрячь это. Куда-нибудь подальше.

Броди направился к двери. Он взялся за щеколду, затем обернулся. Его лицо в полумраке казалось старым и осунувшимся.

— Запри за мной дверь, Инди. И ради бога, будь осторожен. У меня очень, очень дурное предчувствие.

Щелкнул замок. Дверь закрылась, отрезав кабинет от остального мира. Шаги Маркуса гулко отдались в пустом коридоре колледжа и вскоре затихли.

Индиана Джонс остался один.

Тишину кабинета нарушало лишь монотонное тиканье напольных часов в углу и шум дождя. Инди подошел к окну и выглянул на улицу. Кампус Маршалл-колледжа был пуст. Одинокие газовые фонари бросали дрожащие блики на мокрый асфальт. Ни одной живой души.

Инди задернул тяжелые бархатные шторы, отрезая себя от ночи.

Он вернулся к столу. Бурбон больше не лез в горло. Он сдвинул в сторону письмо отца, освобождая центр столешницы, и положил металлический камертон рядом с окровавленным дневником.

Он сел, пододвинул к себе настольную лампу, опустив зеленый абажур пониже, чтобы свет падал только на страницы, и снова раскрыл дневник Артура.

Следующий час пролетел незаметно. Индиана погрузился в безумный мир Пендлтона. Он читал о экспедициях «Туле» в Тибет и Южную Америку. О теории полой земли. О том, что древние мифы о богах, метавших молнии и рушивших города криком, — это искаженные хроники применения волнового оружия.

«...Эфир — это не пустота, Инди, — писал Артур на полях, обращаясь прямо к нему. — Это натянутая струна Вселенной. И Гиперборейцы знали, как на ней играть. Линза преломляет энергию, Ядро удерживает ее, а Ключ... Ключ задает ритм. Если Штраусс соберет их вместе, он сможет вызвать землетрясение в Лондоне, сидя в своем замке в Баварии. Они убьют миллионы, Инди. Они уже начали эксперименты над людьми. То, что звук делает с человеческим телом... Боже, я не могу спать, я слышу хруст их костей...»

Индиана потер уставшие глаза. Пальцы пахли старой кровью. Всё это звучало как абсолютный бред умалишенного. Сказки из дешевых бульварных журналов, помноженные на послевоенную травму.

Он потянулся к металлическому цилиндру. Взял его в руку. Холодный. Безумно тяжелый.

Инди машинально ударил раздвоенным концом камертона по краю дубового стола.

Звука не последовало. По крайней мере, такого звука, какой ожидал услышать человек.

Вместо чистого звона по комнате прошла вибрация. Индиана почувствовал ее не ушами, а зубами. Пломба в левом нижнем моляре болезненно заныла. Волоски на его руках встали дыбом, а воздух в кабинете мгновенно пропах озоном, как перед грозой.

Вибрация длилась всего секунду, но ее эффект был поразительным. Бурбон в стакане пошел мелкой, идеальной рябью. Стопка студенческих эссе медленно, нарушая законы гравитации, поползла к краю стола.

Инди резко положил камертон обратно на сукно столешницы.

Рябь на поверхности виски исчезла.

— Какого черта... — прошептал доктор Джонс. Он не верил в магию. Он верил в факты, историю и стратиграфию. Но то, что он только что увидел, не укладывалось ни в один учебник физики, который он когда-либо открывал.

И в этот момент камертон на столе еле заметно завибрировал сам по себе.

Он издал низкий, едва уловимый гул. Металл начал тускло отсвечивать голубоватым светом по линиям фрактальной гравировки. Артефакт реагировал на что-то. Или на кого-то.

Индиана нахмурился, инстинктивно отодвигаясь от стола. Тиканье напольных часов вдруг показалось оглушительно громким.

Дождь за окном превратился в сплошной рев.

Внезапно тяжелые бархатные шторы дернулись.

КРАШШШ!

Стекло витражного окна взорвалось с оглушительным звоном. Осколки брызнули в комнату водопадом ледяных кинжалов, вонзаясь в книжные полки и корешки фолиантов. Ледяной ветер ворвался в кабинет, сметая бумаги со стола в кружащийся хаос. Письмо отца слетело на пол, затерявшись в ворохе проверочных работ.

Настольная лампа мигнула раз, другой, и с треском погасла. Лампочка лопнула.

Кабинет погрузился в абсолютный мрак. Только камертон на столе продолжал слабо пульсировать холодным, призрачным синим светом.

Индиана Джонс отреагировал с рефлексами человека, выжившего в окопах. Он мгновенно рухнул на пол за массивным дубовым столом, уходя с линии возможного огня. Его рука привычным движением скользнула под пиджак, к поясной кобуре, нащупывая рифленую рукоять револьвера «Уэбли».

Он затаил дыхание, вслушиваясь в темноту.

За разбитым окном завывал ветер. Но это было не то, что заставило сердце Джонса забиться быстрее.

В коридоре колледжа, по ту сторону дубовой двери, раздались шаги.

Это не была поступь охранника кампуса. Это были тяжелые, синхронные удары подкованных железом армейских сапог по паркету. Шаги были абсолютно ритмичными. В них не было человеческой суеты или осторожности. Так шагают механизмы. Или люди, которые абсолютно уверены в своей безнаказанности и силе.

Шаги остановились прямо у двери кабинета.

Индиана большим пальцем взвел курок револьвера. Сухой металлический щелчок во тьме прозвучал как приговор.

Медная ручка двери медленно повернулась вниз. Запертая изнутри щеколда не пустила.

Секундная пауза.

А затем последовал удар такой силы, что дубовая панель толщиной в два дюйма треснула пополам. Петли застонали, выдираясь из косяка с кусками штукатурки.

Они пришли. Гончие были спущены с цепи.

Индиана Джонс сжал рукоять револьвера и приготовился к встрече с демонами, в которых он еще десять минут назад отказывался верить.

Глава 3

Глава 3. Гончие спускаются с цепи

Дерево застонало, словно живое существо, которому ломают хребет. Секунду спустя массивные латунные петли, служившие верой и правдой с тех пор, как был построен Маршалл-колледж, с визгом вырвало из косяка вместе с кусками штукатурки и кирпичной крошкой.

Дверь рухнула внутрь кабинета, подняв облако пыли.

Индиана Джонс не стал тратить время на раздумья. Как только створка с грохотом ударилась об пол, он поднялся из-за укрытия, сжимая в руке «Уэбли» 455-го калибра. Тяжелый британский револьвер, прошедший с ним окопы Фландрии, был надежен, как кувалда.

В дверном проеме, сквозь оседающую пыль, проступили три силуэта.

Они шагнули в кабинет синхронно, как шестеренки единого, смертоносного механизма. На них были длинные, до самых щиколоток, черные кожаные плащи, мокрые от дождя. Никакой униформы, никаких знаков различия. Только глубоко надвинутые на лоб шляпы с широкими полями.

Но самым страшным было не их появление. Самым страшным была тишина.

Они не кричали, не отдавали команд. Лишь тяжелое, хриплое дыхание вырывалось из их легких, смешиваясь с запахом озона и промокшей шерсти. От этих людей разило чем-то еще — резким, химическим запахом, похожим на смесь аммиака, гниющей травы и жженого сахара.

— Стоять! — рявкнул Индиана, беря на прицел того, что шел по центру. — Следующий шаг будет последним в вашей жизни.

Центральный силуэт не сбавил шага. Он просто поднял руку, в которой блеснуло длинное, зазубренное лезвие траншейного ножа.

Индиана нажал на спусковой крючок.

В замкнутом пространстве кабинета выстрел из крупнокалиберного револьвера прозвучал как разрыв гаубичного снаряда. Вспышка дульного пламени на долю секунды выхватила из полумрака лицо нападавшего. Бледная, как мел, кожа. И глаза — абсолютно черные. Зрачки были расширены до такой степени, что радужка превратилась в едва заметный ободок.

Пуля 455-го калибра обладает чудовищным останавливающим действием. Она способна свалить с ног скачущую лошадь. Инди попал точно в центр груди.

Мужчину в кожаном плаще дернуло назад. Удар отбросил его на дверной косяк. На черной коже расплылось темное, влажное пятно.

Нормальный человек рухнул бы на пол с пробитым легким, захлебываясь кровью и крича от болевого шока.

Этот даже не издал звука. Он оттолкнулся плечом от косяка, выровнялся и, слегка прихрамывая, снова двинулся на Джонса. На его лице не было ни ярости, ни боли. Только тупая, механическая целеустремленность.

— Какого черта... — процедил Инди, и его сердце пропустило удар.

Первитин. Или что-то похуже. Наркотики, боевые стимуляторы. Немцы баловались этой химией еще в конце прошлой войны, пытаясь создать солдат, не знающих усталости. Но это... это было за гранью фармакологии. Это была смерть, поставленная на паузу.

Второй и третий нападающие бросились вперед, огибая стол с двух сторон.

Индиана выстрелил дважды. Бах! Бах!

Пуля раздробила ключицу левому «гончему». Его рука безвольно повисла плетью, но он просто перехватил дубинку в здоровую руку и продолжил бег. Третья пуля пробила бедро правому. Тот споткнулся, упал на одно колено, но тут же оттолкнулся здоровой ногой и прыгнул на Инди, как взбесившаяся рысь.

Стрелять было поздно. Дистанция сократилась до нуля.

«Гончий» с пробитым бедром сбил Джонса с ног. Они покатились по полу, сминая брошенные на ковер студенческие эссе. Револьвер вылетел из руки археолога и, лязгнув металлом, отлетел куда-то под книжный шкаф.

Враг оказался невероятно сильным. Мышцы под мокрой кожей плаща казались стальными канатами, сведенными вечной судорогой. Он навалился на Индиану сверху, занося нож.

Джонс успел перехватить его запястье обеими руками. Лезвие остановилось в дюйме от его левого глаза. Инди зарычал от натуги, чувствуя, как хрустят его собственные суставы. Он смотрел прямо в расширенные черные зрачки убийцы. В них не было ничего человеческого. Только пустота.

Слюна, смешанная с кровью из прокушенной губы нападавшего, капнула Инди на щеку.

Используя законы рычага, Джонс резко вывернул таз вправо, уперся коленом в живот врага и с силой отбросил его от себя. «Гончий» влетел спиной в стеллаж с древностями. Полка не выдержала. С оглушительным треском вниз посыпались глиняные таблички, шумерские черепки и тяжелый гипсовый бюст Плутарха, который рухнул прямо на голову убийцы, расколовшись надвое.

Человек рухнул среди осколков, дернулся и затих. Один готов.

Но времени на передышку не было.

Второй, тот самый, с простреленным легким, перепрыгнул через письменный стол, сметая на пол настольную лампу, окровавленный дневник Пендлтона и тяжелый гиперборейский камертон.

Он ударил Джонса сапогом в грудь. Инди отлетел к противоположной стене, больно ударившись затылком о деревянную панель. В глазах потемнело. Он едва успел уклониться от следующего удара дубинкой, которая с хрустом проломила дубовую обшивку в том месте, где секунду назад была его голова.

Кулаки здесь не помогут. Бить куском мяса по накачанному химией камню — бессмысленная трата сил.

Индиана нырнул под руку нападавшего, впечатал короткий, жесткий хук ему в печень — удар, от которого обычный человек сложился бы пополам, выблевывая внутренности, — но «гончий» даже не поморщился. Он просто развернулся и наотмашь ударил Джонса тыльной стороной ладони по лицу.

Вкус крови мгновенно заполнил рот. Инди отшатнулся, сплевывая на паркет красную слюну. Его оттеснили к дальней стене кабинета — туда, где висела его гордость. Частная коллекция древнего оружия.

Индиана бросил взгляд через плечо. Японская катана была слишком высоко. Турецкий ятаган — в застекленной витрине, нет времени бить стекло.

Его пальцы сомкнулись на рукояти, обмотанной старой, высохшей змеиной кожей.

Макуауитль.

Древнее оружие ацтекских воинов-ягуаров. Тяжелая плоская дубина из железного дерева, в боковые грани которой были намертво вклеены бритвенно-острые лезвия из черного вулканического стекла — обсидиана. Когда-то испанские конкистадоры с ужасом писали в дневниках, что одним ударом этой штуки индеец мог отрубить голову боевому коню.

«Посмотрим, как твоя химия справится с каменным веком», — зло подумал Инди.

Он сорвал макуауитль с креплений в тот самый момент, когда «гончий» с разбегу бросился на него, выставив вперед нож.

Индиана ушел с линии атаки круговым движением, используя инерцию тяжелого деревянного меча. Он вложил в удар всю свою массу, разворачивая корпус.

Черное стекло встретилось с плотью.

Обсидиан, превосходящий по остроте любую хирургическую сталь, с тошнотворным влажным хрустом прорубил кожаный плащ, мышцы и кость нападавшего. Инди ударил по ногам, подрубая врага под колено.

«Гончий» рухнул на пол. Нога была разрублена почти до середины, кровь хлестала толчками, заливая дорогой персидский ковер. Но он всё еще пытался ползти к Джонсу, цепляясь окровавленными пальцами за паркет, не издавая ни единого крика. Только жуткое, сиплое мычание вырывалось из его разорванного легкого.

Инди занес макуауитль для добивающего удара тупой стороной по затылку, чтобы просто отключить этот кусок живого мяса.

Но сделать этого не успел.

Воздух в кабинете словно стал вдвое плотнее. В дверном проеме, загораживая собой слабый свет из коридора, появилась новая фигура.

Этот человек был гигантом. Не просто высоким, а непомерно широким в плечах, словно вытесанным из гранитной глыбы. Кожаный плащ на нем трещал по швам. Когда он шагнул в разбитый кабинет, пол под его сапогами жалобно скрипнул.

В тусклом свете уличных фонарей, пробивающемся сквозь разбитое окно, Инди увидел его лицо. Оно представляло собой карту шрамов — грубых, глубоких рубцов, пересекающих щеки и лоб, словно кто-то пытался собрать его из кусков. Нижняя челюсть была неестественно массивной, квадратной. И те же самые черные, бездонные, расширенные зрачки.

Гюнтер Ранке. Командир «Гончих Туле».

Он окинул взглядом разгромленный кабинет, искалеченных подчиненных на полу, и его губы скривились в подобии жуткой, асимметричной улыбки.

Ранке не стал доставать оружие. Он медленно стянул с рук мокрые кожаные перчатки и бросил их на пол. На его правой руке тускло блеснул массивный стальной кастет.

— Доктор Джонс, — голос гиганта был похож на скрежет двух мельничных жерновов. Густой немецкий акцент царапал слух. — Вы упрямы. Это хорошо. Я люблю ломать упрямые вещи.

Индиана перехватил макуауитль поудобнее, тяжело дыша. Грудь горела огнем от удара сапогом, левый глаз заплывал.

— Вы ошиблись дверью, приятель, — хрипло бросил Инди. — Мясная лавка на соседней улице.

Ранке хмыкнул и ринулся вперед.

Для своих габаритов он двигался с пугающей, нечеловеческой скоростью. Расстояние в три метра он покрыл одним скачком.

Индиана рубанул ацтекским мечом с плеча, целясь гиганту в ключицу.

Ранке даже не попытался уклониться. Он просто выставил вперед левое предплечье. Обсидиановые лезвия с хрустом вонзились в его плоть, рассекая кожу и мышцы до самой кости. Кровь брызнула Джонсу на лицо.

Любой нормальный человек опустил бы руку с криком агонии. Но Ранке лишь хищно оскалился. Не обращая внимания на застрявшее в его кости оружие, он сделал резкий рывок вперед, сокращая дистанцию.

Его правая рука, утяжеленная стальным кастетом, описала короткую дугу и врезалась Индиане в скулу.

Мир взорвался сверхновой.

Инди отлетел назад, пробив спиной стекло книжного шкафа. Древние фолианты, свитки и осколки стекла посыпались на него дождем. Во рту появился резкий металлический привкус. Перед глазами заплясали черные мошки. Оружие выпало из онемевших пальцев.

Он попытался встать, отплевываясь от крови, но не успел.

Стальная хватка сомкнулась на его горле.

Ранке одной рукой поднял Индиану в воздух, отрывая его ноги от пола, и с чудовищной силой впечатал в дубовую панель стены. Инди судорожно вцепился обеими руками в запястье гиганта, пытаясь разжать пальцы, которые смыкались на его трахее, как гидравлический пресс.

— Где Ключ, Джонс? — прорычал Ранке прямо ему в лицо. От немца разило тем же сладковато-гнилостным запахом химикатов, но в сто раз сильнее. Зрачки монстра пульсировали. — Где дневник Пендлтона?

Индиана попытался ударить его коленом в пах, но с тем же успехом можно было бить бетонный столб. Воздух в легких заканчивался. Перед глазами начала сгущаться серая пелена.

«Ну вот и всё, Генри, — пронеслась в угасающем сознании мысль. — Какая нелепая смерть. Задушен фанатиком-наркоманом в собственном кабинете, среди не проверенных курсовых...»

Хватка на горле усилилась. Инди услышал, как хрустят хрящи в его собственной гортани. Мир сузился до черных глаз Ранке.

И тут в коридоре раздался звук, который разрезал тяжелую атмосферу убийства.

Стук каблуков. Резкий, уверенный, быстрый.

В разбитый дверной проем кто-то шагнул.

Индиана, чье зрение уже сузилось до размеров туннеля, скосил глаза.

В дверях стояла женщина. На ней был мокрый бежевый тренчкот, пояс которого был туго затянут на узкой талии. Темные волосы, выбившиеся из-под фетровой шляпки, прилипли к бледным щекам. Черты лица были резкими, породистыми, умными.

Доктор Илана Вебер. Бывший физик-теоретик Геттингенского университета. И, судя по всему, единственное, что стояло между Джонсом и моргом.

В ее руках не было револьвера.

Вместо этого она держала перед собой старую, громоздкую фотокамеру «Лейка», к которой был прикручен массивный рефлектор для магниевой вспышки. Илана держала аппарат не как турист, а как заряженный дробовик, целясь прямо в лицо гиганту Ранке.

Ее взгляд на секунду метнулся к Индиане.

— Закройте глаза, доктор Джонс, — ее голос прозвучал с холодным, жестким немецким акцентом, без малейшей дрожи.

Ранке, чьи рефлексы были затуманены первитином, медленно повернул свою массивную голову в ее сторону. Его расширенные, черные зрачки, адаптированные к темноте кабинета, вперились в женщину.

— Что ты... — начал было рычать немец.

Илана нажала на спуск затвора.

В тесном, темном кабинете вспыхнуло маленькое искусственное солнце.

Магниевый порошок в рефлекторе взорвался с сухим хлопком. Вспышка была чудовищной, ослепительно-белой. Она выжгла тени по углам, осветила каждую пылинку в воздухе, каждый мазок крови на стенах.

Для нормального человека в темноте это было бы болезненно.

Для «Гончих Туле», чьи зрачки были химически расширены до предела и не способны были сузиться, чтобы защитить сетчатку, это было сродни тому, чтобы посмотреть в упор на ядерный взрыв через телескоп.

Свет буквально выжег их зрительные нервы.

Ранке издал звук, похожий на рев раненого носорога. Это был первый раз, когда из него вырвался крик боли. Законы химии сработали: боевые стимуляторы отключали болевые рецепторы в мышцах и костях, но они не могли защитить обнаженные нервные окончания выжженных глаз.

Хватка на горле Джонса мгновенно разжалась. Гигант отшатнулся, закрывая лицо огромными ладонями, ослепший, дезориентированный, круша всё на своем пути. Второй выживший «гончий» рухнул на колени, воя и скребя ногтями по паркету.

Индиана рухнул на пол, жадно, с хрипом заглатывая холодный воздух. Его горло горело огнем, перед глазами всё еще плавали фиолетовые пятна от вспышки, несмотря на то, что он успел зажмуриться.

Илана переступила через скулящего на полу боевика, ловким движением подхватила с ковра оброненный Индианой револьвер и сунула его в карман своего тренча. Вторым движением она схватила сброшенный со стола окровавленный дневник Пендлтона. И металлический камертон, который по-прежнему тускло светился синим.

Она подбежала к Джонсу и рывком, за воротник рубашки, поставила его на ноги. Ее сила была удивительной для такой хрупкой на вид женщины.

— Бежим, доктор Джонс! — крикнула Илана, закидывая ремень фотокамеры на плечо. — Сетчатка сгорела, но у них восстановится слух через пару минут. Если мы задержимся, они разорвут нас вслепую!

Индиана кашлянул, сплюнул кровь на ботинок Ранке, который всё еще ревел, раскачиваясь из стороны в сторону, и кивнул.

— Куда? — прохрипел он, подбирая с пола свою верную фетровую шляпу, чудом не пострадавшую в драке, и нахлобучивая ее на голову.

— К черному ходу. Нас ждет мокрая крыша и очень долгий путь.

Они выскочили в темный коридор Маршалл-колледжа, оставив за спиной разгромленный кабинет, стонущих монстров и уютную, понятную академическую жизнь, которая для Генри Джонса-младшего закончилась в ту самую секунду, когда разбилось витражное окно.

Охота за Эхом Гипербореи началась.

Глава 4

Глава 4. По мокрым крышам

Воздух в коридоре Маршалл-колледжа казался после разгромленного кабинета невероятно чистым, хотя и пах привычной смесью мастики для паркета и старой пыли.

Индиана вывалился за дверь, тяжело привалившись плечом к дубовым панелям стены. Он судорожно втягивал воздух разорванным горлом. Каждый вдох отдавался режущей болью в трахее, словно он глотал битое стекло. Правая скула, куда пришелся удар стального кастета Ранке, уже начала пульсировать тупой, нарастающей болью, обещая к утру превратиться в роскошную черно-лиловую гематому.

Илана Вебер выскочила следом, на ходу сматывая ремешок «Лейки». Ее руки слегка дрожали, но движения оставались точными, выверенными. Из кабинета за их спинами доносился первобытный, нечленораздельный рев ослепшего гиганта и звук крушащейся мебели. Ранке в слепой ярости разносил остатки антикварной коллекции в щепки.

— Сюда! — прохрипел Инди, хватая Илану за рукав мокрого тренчкота и увлекая за собой по темному коридору к служебной лестнице.

Они успели пробежать половину пути до поворота, когда из ниши у окна вынырнула дрожащая фигура. Индиана инстинктивно вскинул руку, готовый нанести удар, но вовремя остановился.

Это был Маркус Броди. Куратор музея стоял, вжавшись в стену, сжимая в руках свой мокрый зонт так крепко, словно это был рыцарский меч. Его лицо при свете тусклой дежурной лампы казалось серого, землистого цвета.

— Инди! Господи помилуй... — выдохнул Маркус, глядя на окровавленное лицо друга, разорванный воротник рубашки и женщину, сжимавшую в руках дневник Пендлтона. До него донеслись звуки погрома из кабинета, и он вздрогнул всем телом. — Кто это? Что там происходит?!

— Твои худшие предчувствия, Маркус. Они материализовались, — Индиана толкнул Броди в сторону главной лестницы. — Слушай меня внимательно. Беги в кабинет декана, там есть телефон. Звони в полицию. Скажи им, что в колледже перестрелка, вооруженное ограбление, коммунистический мятеж — что угодно, лишь бы они прислали сюда половину департамента, и желательно с дробовиками.

— А вы? — голос Броди сорвался на фальцет.

— А мы уходим через чердак и пожарную лестницу. Нам нужно увести их отсюда, пока они не перебили всех ночных сторожей. Беги, Маркус!

Броди не стал спорить. Он кивнул, бросил последний, полный ужаса взгляд в сторону кабинета Джонса и со всех ног бросился вниз по парадной лестнице, смешно взмахивая зонтом.

— Сюда, доктор Джонс, — Илана уже стояла у узкой двери с табличкой «Служебный выход на крышу».

Она дернула ручку. Заперто.

Индиана отстранил ее, сделал шаг назад и одним коротким, выверенным ударом тяжелого ботинка вышиб замок из хлипкого деревянного косяка. Дверь распахнулась, открывая крутую, погруженную во мрак бетонную лестницу, ведущую наверх.

Они бросились по ступеням, перепрыгивая через одну. Эхо их шагов гулко металось в узком бетонном колодце.

Снизу, из коридора, донесся новый звук. Рев Ранке сменился отрывистыми, гортанными командами на немецком. Слепящий эффект магниевой вспышки начал проходить, или же гигант передал командование второму выжившему «гончему».

Затем раздался сухой, трескучий выстрел. Пуля пробила деревянную дверь внизу и с визгом срикошетила от бетонной стены всего в метре от ног Иланы, выбив сноп каменной крошки.

— «Маузер К96», — констатировал Инди, пригибаясь. — Тяжелая пуля, высокая начальная скорость. И ублюдки не собираются экономить патроны. Живее!

Они вылетели на верхнюю площадку. Инди навалился плечом на тяжелую железную дверь, ведущую на крышу. Ржавые петли поддались с неохотным скрежетом, и на беглецов обрушился ноябрьский шторм.

Ливень стоял стеной. Ветер со стороны Атлантики нес с собой ледяные капли, которые били по лицу, как мелкая шрапнель. Небо над Бостоном было грязно-оранжевого цвета от зарева уличных фонарей, отражающегося в низких тучах.

Крыша Маршалл-колледжа представляла собой сложный, многоуровневый лабиринт из двускатных крыш, покрытых сланцевой черепицей, почерневших от сажи кирпичных дымоходов, свинцовых водостоков и слуховых окон. Все это сейчас было покрыто слоем текущей, маслянистой от городской копоти воды.

Индиана захлопнул за собой железную дверь и огляделся в поисках засова. Его не было. Он схватил валявшуюся неподалеку ржавую чугунную трубу и просунул ее в ручку двери, заклинив ее поперек косяка. Это задержит их секунд на десять, не больше.

— Револьвер! — крикнул он сквозь шум дождя, протягивая руку.

Илана не задавала лишних вопросов. Она вытащила из кармана тренча тяжелый «Уэбли» и вложила его в ладонь Джонса. Дневник Пендлтона она уже успела спрятать за пазуху, прижав к груди, чтобы защитить от проливного дождя, а тяжелый гиперборейский камертон оттягивал карман ее плаща.

— Нам нужно добраться до пожарной лестницы на северном крыле! — крикнул Инди, указывая револьвером в сторону темного провала переулка. — Оттуда спустимся в подворотню. Харрис должен ждать в доках, это в трех кварталах отсюда. Держитесь за мной и ради бога, ступайте только туда, куда ступаю я. Эта сланцевая черепица сейчас скользкая, как рыбья чешуя.

Он шагнул на скат крыши. Ноги в кожаных ботинках тут же предательски заскользили.

Илана последовала за ним. Несмотря на хрупкое телосложение, она двигалась уверенно, балансируя руками. Ее аналитический мозг, казалось, даже здесь продолжал работать, автоматически просчитывая коэффициент трения мокрой резины каблуков о старый камень.

Они успели преодолеть первый, самый широкий скат и добраться до укрытия за широким основанием дымохода, когда железная дверь позади них содрогнулась от чудовищного удара.

Чугунная труба, служившая засовом, с противным лязгом согнулась дугой. Второй удар вышиб дверь настежь.

На крышу выскочил «гончий». Тот самый, которому Инди разрубил ногу макуауитлем. Он двигался странными, рваными рывками, волоча за собой окровавленную конечность, но скорость его от этого почти не падала. Стимуляторы в его крови гнали сердце со скоростью двести ударов в минуту, превращая человека в зомби, игнорирующего отказ плоти. В его руке длинным угловатым силуэтом чернел «Маузер» с примкнутой деревянной кобурой-прикладом.

Он повел стволом, выискивая цели сквозь пелену дождя.

Индиана высунулся из-за дымохода, положил ствол «Уэбли» на мокрый кирпич, взял упреждение и плавно нажал на спуск.

Бах!

Пуля 455-го калибра ударила «гончего» в правое плечо, раздробив сустав и заставив его выронить «Маузер». Пистолет заскользил по мокрой черепице и с плеском улетел в водосточный желоб. Но нацист не упал. Он лишь покачнулся, перевел безумный взгляд на дымоход, за которым прятался Инди, и, издав нечеловеческий хрип, вытащил левой рукой длинный траншейный нож. Он бросился прямо на них.

— Он что, терминатор? — в ужасе прошептала Илана, прижимаясь к мокрой кирпичной кладке.

— Нет. Просто труп, который забыл умереть, — процедил Инди. В барабане оставалось два патрона. Тратить их на эту зомбированную тушу было нерационально, тем более что пули в корпус его не брали, а попасть в голову бегущей в темноте под дождем цели было задачей для снайпера.

— Уходим! К коньку крыши! — скомандовал Джонс.

Они бросились вверх по крутому скату. Дождь заливал глаза. Пальцы отчаянно цеплялись за стыки черепицы. Ветер ревел в ушах, норовя сорвать шляпу, которую Индиана привычным рефлексом прижимал к голове свободной рукой.

Джонс и Вебер перевалили через конек в тот самый момент, когда «гончий» запрыгнул на скат.

Здесь, на другой стороне крыши, город предстал перед ними во всей своей мрачной, неоновой красе. Далеко внизу, в ущелье улицы, блестел мокрый асфальт, по которому проносились редкие автомобили. На стене соседнего здания ритмично мигала гигантская, красная неоновая вывеска «О'РУРК: СИГАРЫ И ВИСКИ». Красный свет заливал мокрую крышу колледжа, превращая лужи в озера свежей крови.

Индиана огляделся. Пожарная лестница была в двадцати метрах правее, но путь к ней преграждала сложная система свинцовых водоотводов и декоративных каменных горгулий.

«Гончий» перевалил через конек. Его глаза в красном свете неона казались двумя провалами в ад. Он бросился вниз по скату, занося нож.

Мокрая черепица сыграла против него. Его раненая нога подвернулась на скользком сланце. Нацист потерял равновесие и покатился вниз, прямо на Индиану.

Джонс не стал стрелять. Он убрал револьвер в кобуру, понимая, что в ближнем бою ему нужны обе руки.

Когда падающее тело «гончего» поравнялось с ним, Инди сделал шаг в сторону, уходя от летящего лезвия, и ударил ногой в челюсть врага. Удар был страшной силы, но нацист лишь мотнул головой и, не останавливая падения, вцепился левой рукой в лодыжку Индианы.

Джонс потерял опору. Мир перевернулся.

Он рухнул на спину, больно ударившись лопатками о камни. Инерция потащила их обоих вниз по крутому скату крыши. Прямо к краю. Прямо в пропасть.

— Индиана! — крик Иланы прорезал шум дождя.

Джонс отчаянно заскреб свободной ногой и руками по мокрой черепице, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Ногти срывались, оставляя кровавые следы на холодном камне. Край крыши стремительно приближался. Внизу — четыре этажа свободного падения на чугунную решетку ливневой канализации.

«Гончий» не пытался спастись. Его единственной целью было забрать Джонса с собой. Он подтягивался по ноге археолога, как по канату, занося нож для удара в живот.

Край!

Ноги Индианы соскользнули в пустоту. Он ухватился побелевшими пальцами за свинцовый желоб водостока. Металл жалобно застонал под весом двух взрослых мужчин. Джонс повис на краю крыши, болтаясь над бездной.

Нацист висел на его правой ноге, как тяжелый якорь. Дождь смывал кровь с его лица прямо на ботинки Инди. «Гончий» поднял нож, целясь Джонсу под колено, чтобы перерезать сухожилия.

Внезапно сверху, в красном свете неоновой вывески, появилось бледное лицо Иланы.

Она не стала кричать или паниковать. Доктор Вебер действовала с холодной, пугающей рациональностью. В ее руках был тяжелый, измазанный сажей кирпич, который она выворотила из полуразрушенной каминной трубы.

Она не стала бросать его — на таком расстоянии и в темноте легко было промахнуться и попасть по Инди. Илана легла животом на мокрый край крыши, перегнулась вниз, рискуя сорваться самой, и с размаху, держа кирпич обеими руками, обрушила его прямо на переносицу висящего нациста.

Раздался тошнотворный хруст ломающихся костей лица.

Даже химия «Туле» не могла заставить пальцы держаться, когда мозг получал прямой кинетический удар такой силы. Пальцы «гончего» разжались.

Он молча, не издав ни звука, полетел вниз, в темноту переулка. Спустя пару секунд снизу донесся глухой, влажный удар тела о брусчатку, от которого у Инди свело желудок.

— Дайте руку! — Илана протянула ладонь.

Индиана, сжав зубы от напряжения, подтянулся на застонавшем водостоке, ухватился за ее руку и перевалился через край обратно на скат крыши. Он тяжело дышал, лежа на спине под проливным дождем.

— Напоминание самому себе, — прохрипел он, сплевывая дождевую воду. — Никогда не спорить с вами на научных симпозиумах. Вы весьма убедительны в аргументации.

— Физика, доктор Джонс. Кинетическая энергия равна массе, умноженной на квадрат скорости, деленной пополам. Кирпич весил почти три фунта. Вставайте. Это еще не конец.

Она была права. Со стороны разбитой железной двери донесся грохот.

Инди поднялся на ноги. Сквозь стену ливня он увидел массивный силуэт. Гюнтер Ранке выбрался на крышу. Его лицо представляло собой жуткое зрелище. Глаза были плотно зажмурены — выжженная магнием сетчатка причиняла ему невыносимую боль на свету. Из-под век текли черные дорожки слез, смешанных с копотью. Он держал перед собой огромный револьвер, водя им из стороны в сторону, как слепой медведь, пытающийся учуять добычу.

Но слух гиганта, обостренный стимуляторами и потерей зрения, восстанавливался. Он уловил звук разговора Инди и Иланы.

Ранке поднял пистолет и выстрелил наугад. Пуля снесла каменную голову горгульи всего в полуметре от лица Иланы. Осколки камня брызнули ей в щеку, оставив царапину.

— Уходим! — скомандовал Инди, пригибаясь.

Они бросились к пожарной лестнице. Красный свет неона выхватывал их фигуры из темноты, делая идеальными мишенями. Ранке стрелял снова и снова, ориентируясь на шлепанье их шагов по лужам. Пули выбивали фонтанчики воды и крошили сланцевую черепицу прямо у них под ногами.

Они добежали до края северного крыла.

Индиана остановился как вкопанный, раскинув руки, чтобы остановить Илану.

Пожарной лестницы не было.

Вернее, она была. Но не здесь. Из-за плохой видимости и дезориентации Джонс ошибся на десяток метров. Пожарная лестница крепилась к стене соседнего здания — старого текстильного склада, который стоял вплотную к колледжу.

Между краем крыши, на которой они стояли, и спасительной железной площадкой зиял пролет. Глубокий темный колодец переулка шириной метров в шесть.

Для нормального прыжка с места по скользкой поверхности — это верная смерть. Внизу, в темноте, блестели мокрые булыжники мостовой и торчали ржавые пики чугунного забора.

Шаги Ранке по крыше становились все ближе. Хруст черепицы под его сапогами звучал как отсчет часового механизма.

— Мы в ловушке, — констатировала Илана. Ее голос впервые дрогнул. Она посмотрела вниз, в черную бездну, и инстинктивно отшатнулась.

Индиана огляделся. На той стороне, над площадкой пожарной лестницы, из кирпичной кладки торчала толстая, почерневшая от времени чугунная вентиляционная труба.

Расстояние — около двадцати футов. По прямой.

Индиана Джонс сунул руку под подол своей мокрой кожаной куртки и отстегнул с пояса свернутый кольцами кожаный хлыст.

Десять футов плетеной бычьей кожи, вымоченной в воске и жире, способной выдержать вес взрослого человека.

— Доктор Вебер, — тон Инди внезапно стал абсолютно спокойным, академическим. Тем самым тоном, которым он читал лекции студентам о ритуалах майя перед человеческими жертвоприношениями. — Подойдите ко мне. Вплотную.

Илана непонимающе уставилась на него, потом на хлыст.

— Вы собираетесь... Доктор Джонс, это безумие! Законы баллистики и маятника... Мы превысим предел прочности кожи, плюс мой вес...

— К черту Ньютона, Илана! Идите сюда! — рявкнул Инди.

Сзади раздался громоподобный рык. Ранке, наконец, различил их силуэты на фоне мигающего красного неона. Он тяжело зашагал к ним, отбросив пустой револьвер и доставая из-за пояса длинный тесак, похожий на мачете. Он был в десяти метрах.

Илана шагнула к Инди.

Джонс обхватил ее левой рукой за талию, прижимая к себе так крепко, что выбил воздух из ее легких. Она вцепилась обеими руками в лацканы его кожаной куртки, чувствуя под мокрой тканью бешеный стук его сердца. Дневник Пендлтона захрустел между их телами.

Индиана сделал шаг назад, к самому краю парапета. Он размотал хлыст. Правая рука взмыла вверх.

Свист.

Резкий, щелкающий звук разрезал шум дождя. Кожаная змея метнулась через черную пропасть переулка. С тяжелым, глухим стуком конец хлыста обмотался вокруг ржавой чугунной трубы над пожарной лестницей соседнего здания. Инди резко дернул рукоять на себя, затягивая петлю мертвым узлом. Труба жалобно скрипнула, но выдержала.

Ранке взревел и бросился на них, занося тесак. До него оставалось три метра.

— Держитесь за меня так, словно я ваша последняя надежда на спасение! — крикнул Инди прямо в ухо Илане.

— Вы и есть моя последняя надежда! — крикнула она в ответ, зажмурив глаза.

Индиана Джонс оттолкнулся от края крыши двумя ногами.

Они рухнули в бездну.

На секунду их охватило чувство абсолютной, леденящей невесомости. Желудок подкатил к горлу. Дождь бил снизу вверх. Темный переулок с его чугунными пиками стремительно летел навстречу.

Затем хлыст натянулся.

Рывок был такой силы, что Инди показалось, будто его правое плечо сейчас вырвет из сустава. Кожа хлыста заскрипела, растягиваясь до предела. Чугунная труба на стене издала глухой скрежет, из кладки посыпалась вековая пыль, но старый бостонский металл выстоял.

Их траектория изменилась. Из вертикального падения они перешли в гигантский маятник. Скорость была сумасшедшей. Красный свет неона слился в одну сплошную линию.

Индиана видел, как кирпичная стена текстильного склада неумолимо надвигается на них.

— Ноги вперед! — заорал он, группируясь в воздухе и пытаясь прикрыть Илану своим телом.

Удар.

Они влетели на железную площадку пожарной лестницы. Инди принял на себя основной удар, врезавшись спиной в ржавые перила. Металл жалобно прогнулся, но не сломался. Илана навалилась на него сверху, сбив остатки дыхания.

Они кубарем покатились по мокрой решетчатой платформе и замерли, запутавшись в руках и ногах друг друга. Дождь безжалостно хлестал их по лицам.

Индиана лежал, глядя в темное небо, и пытался заставить свои легкие снова работать. Каждый вдох приносил огонь. Рука, державшая хлыст, онемела от кисти до самого плеча.

— Вы живы? — хрипло спросил он, не пытаясь пошевелиться.

Илана медленно приподнялась на локтях. Ее шляпка осталась где-то в бездне переулка. Мокрые темные волосы облепили лицо. Она тяжело дышала, глядя на Джонса широко открытыми глазами. В них больше не было холодного академического высокомерия. В них был чистый, неразбавленный адреналин.

Она кивнула.

— Кажется, да. Законы маятника... сработали с допустимой погрешностью на растяжение кожи.

Индиана невольно усмехнулся, хотя от этого губа снова начала кровоточить.

— В следующий раз я позволю вам самой рассчитать траекторию, доктор Вебер.

Он с трудом сел, морщась от боли, и потянул за рукоять хлыста. Ослабленная петля послушно соскользнула с трубы, и кожаная змея змеей упала ему под ноги. Он быстро смотал ее и повесил на пояс.

Они посмотрели через пропасть.

Там, на крыше Маршалл-колледжа, в ореоле мигающего красного света стоял Гюнтер Ранке. Он замер у самого края, возвышаясь над городом, как жуткая горгулья. Его изуродованное лицо было обращено в их сторону. Он не мог их видеть своими сожженными глазами, но Инди был уверен: монстр точно знает, где они находятся.

Ранке медленно поднял руку с зажатым в ней мачете и указал острием прямо на Джонса. Это не было жестом ярости. Это было обещание.

— Он не отстанет, — тихо сказала Илана, проследив за взглядом Инди. — Они никогда не отстают.

— Значит, нам нужно двигаться быстрее, — Индиана поднялся на ноги, игнорируя протестующий стон каждой мышцы в теле, и подал руку Илане. — Вниз по лестнице. Харрис ждет нас в доках. И я очень надеюсь, что его колымага заправлена под завязку. Нас ждет долгий путь.

Они начали спуск по ржавым ступеням во тьму переулка, оставляя позади разбитую жизнь и вступая в игру, ставки в которой были слишком высоки, чтобы их мог осознать хотя бы один из них.

Глава 5

Глава 5. Билет в один конец

Ржавая пожарная лестница старого текстильного склада содрогнулась.

Индиана Джонс и Илана Вебер только начали спускаться во тьму переулка, когда крепления площадки, съеденные десятилетиями бостонской сырости и расшатанные их отчаянным маятниковым прыжком, издали протяжный, болезненный стон.

Два верхних анкерных болта с мерзким скрежетом вырвало из кирпичной кладки. Платформа резко накренилась вниз, превратившись в отвесную горку.

— Держитесь! — заорал Инди, хватаясь свободной рукой за прогнувшиеся перила.

Но мокрый, покрытый ржавой слизью металл не оставил им ни единого шанса. Опоры подломились окончательно, и многотонная чугунная конструкция начала рушиться в узкий колодец переулка, увлекая их за собой.

Они падали недолго. Удар был жестким, выбивающим остатки дыхания.

Они рухнули на покатую, крытую просмоленным толем крышу нижнего яруса складов, нависающую прямо над проезжей частью. Инерция падения швырнула их вперед. Индиана и Илана покатились по скользкому скату, судорожно пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь. Но крыша была гладкой, как мокрая галька.

Внизу, сквозь пелену проливного дождя, желтым пятном света приближался ночной бостонский трамвай. Его колокол тревожно лязгал, а стальные колеса высекали снопы искр из залитых водой рельсов.

Инди понял, что край крыши неумолимо летит навстречу. Внизу — брусчатка и верная смерть. Трамвай был их единственным билетом в один конец.

— Прыгаем на вагон! — крикнул он, перехватывая Илану за пояс тренчкота.

Они сорвались с карниза в тот самый момент, когда крыша трамвая проезжала прямо под ними.

Приземление было чудовищным. Индиана врезался плечом в деревянную обшивку крыши вагона, едва не вывихнув сустав. Илана рухнула рядом, больно ударившись коленями о вентиляционный люк. Вагон под ними качнулся, пружины подвески жалобно скрипнули от внезапного двойного удара, но трамвай продолжил свой путь, набирая скорость на прямом участке улицы.

Инди лежал плашмя на мокрой, покрытой городской сажей крыше, судорожно глотая ртом воздух, смешанный с ледяным дождем. Ветер ревел в ушах. Над их головами, всего в паре футов, с шипением скользил по контактному проводу штанговый токоприемник, рассыпая вокруг слепящие сине-белые искры электрической дуги.

— Вы целы? — прохрипел Джонс, подползая к Илане и придерживая ее за плечо.

Она медленно кивнула, прижимаясь щекой к мокрому дереву. Ее шляпка давно исчезла в недрах ночного города, темные волосы спутанными прядями липли к лицу, но в глазах горел упрямый огонь. Она судорожно прижимала к груди левую руку, под плащом которой был спрятан дневник Пендлтона.

— Моя физика... начинает давать сбои, — выдохнула она, пытаясь перекричать шум дождя и стук колес. — Человеческое тело не предназначено для таких перегрузок.

— Расскажите это парням из «Туле», — мрачно отозвался Инди, оглядываясь назад.

Трамвай вырвался из узкого каньона складов и вылетел на широкую, залитую неоновым светом улицу, ведущую в сторону портовых доков.

Индиана почти позволил себе расслабиться, когда глухой удар сотряс заднюю часть крыши вагона.

Джонс резко обернулся. Из темноты переулка, с той же складской крыши, с которой секунду назад скатились они, на трамвай спрыгнул человек.

Это был не Гюнтер Ранке. Это был третий «гончий» — тот самый, который получил тяжелым бюстом Плутарха по голове в кабинете Джонса. Химия в его крови, наконец, взяла верх над тяжелым сотрясением мозга, и он шел по следу, как одержимая гончая. Его лицо представляло собой жуткую маску из запекшейся крови и белой гипсовой крошки, зрачки были расширены до предела. В руке он сжимал тяжелый стальной разводной ключ, который, видимо, подобрал на пожарной лестнице.

— Они что, размножаются почкованием?! — вырвалось у Инди.

«Гончий» поднялся на ноги. Балансируя на несущемся сквозь шторм вагоне так, словно под ним был твердый асфальт, он медленно, неотвратимо двинулся к беглецам.

— Держитесь за вентиляционный люк и не вставайте! — бросил Инди Илане.

Он попытался выхватить «Уэбли», но револьвер, застрявший за поясом после того, как он забрал его у Иланы, зацепился курком за мокрую подкладку куртки. Времени на возню не было.

Нацист сделал резкий выпад, занося тяжелый гаечный ключ для смертельного удара в череп.

Индиана перекатился в сторону. Сталь со страшным хрустом обрушилась на деревянную обшивку крыши ровно в том месте, где секунду назад была голова археолога, пробив дыру.

Трамвай резко вильнул на повороте. Центробежная сила швырнула обоих мужчин к краю крыши. Инди заскользил по мокрой поверхности и едва успел вцепиться пальцами в узкий деревянный бортик. Его ноги повисли над мостовой, которая проносилась внизу со скоростью тридцати миль в час.

«Гончий» устоял. Его накачанные стимуляторами мышцы реагировали быстрее, чем вестибулярный аппарат. Он подошел к висящему Джонсу и занес стальной ключ, чтобы раздробить ему пальцы.

— Эй, Франкенштейн! — раздался звонкий женский крик.

Илана Вебер. Она не осталась лежать у люка. Приподнявшись на коленях, она швырнула в лицо нацисту то единственное, что у нее оставалось — тяжелую фотокамеру «Лейка».

Бросок был точным. Увесистый металлический аппарат врезался «гончему» прямо в переносицу. Удар не остановил его, но заставил инстинктивно дернуться назад и на долю секунды потерять равновесие на скользкой крыше.

Этой секунды Индиане хватило.

С рычанием, полным адреналина и боли, он подтянулся на руках, выбросил ногу вперед и ударил тяжелым ботинком под колено нацисту. Тот рухнул на крышу, выпустив из рук гаечный ключ, который со звоном улетел во тьму.

Индиана перевалился через бортик и вскочил на ноги. Ветер трепал его мокрую одежду, капли дождя летели в лицо, как иглы.

Нацист поднялся одновременно с ним. Теперь они стояли друг напротив друга на узкой, раскачивающейся арене. Сверху сыпал град синих искр от токоприемника, снизу ревели колеса.

«Гончий» бросился в рукопашную. Его удары были не техничными, но обладали чудовищной разрушительной силой. Инди блокировал первый удар предплечьем, чувствуя, как кость жалобно застонала, увернулся от второго и пробил жесткую «двойку» в корпус врага. С тем же успехом он мог бить кирпичную стену.

Нацист перехватил руку Джонса, резко рванул на себя и нанес удар головой прямо Инди в лицо.

Джонс пошатнулся, кровь горячей струйкой хлынула из разбитого носа, смешиваясь с дождевой водой. В глазах потемнело. Он попятился назад, к заднему краю вагона, скользя по мокрому дереву. Враг надвигался, методично, как поршень двигателя.

Трамвай с грохотом вылетел на мост, перекинутый через темные, маслянистые воды канала, ведущего в порт. Впереди, сквозь пелену дождя, Инди увидел низкую стальную ферму ремонтных лесов, нависающую прямо над путями. Расстояние стремительно сокращалось.

Индиана Джонс вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и внезапно хищно усмехнулся.

Он перестал отступать. Правая рука молниеносным движением скользнула к поясу.

Щелчок. Свист.

Мокрый кожаный хлыст развернулся в воздухе, как живая тень, и туго обвился вокруг левой лодыжки надвигающегося «гончего».

Нацист не обратил на это внимания. Он просто сделал еще один шаг, чтобы разорвать дистанцию.

— Ложись! — заорал Индиана во всю мощь своих легких и сам рухнул плашмя на крышу вагона, вжимаясь в мокрые доски. Илана, услышав команду, распласталась рядом с вентиляционным люком.

«Гончий» не понял. Его отравленный химией мозг был сфокусирован только на убийстве цели. Он стоял во весь свой немалый рост, когда трамвай на полном ходу влетел под ремонтные леса.

Низкая стальная балка, находившаяся всего в футе над крышей вагона, встретилась с грудью и головой нациста на скорости тридцати миль в час.

Глухой, тошнотворный звук удара перекрыл даже грохот колес.

Индиана резко дернул хлыст на себя. Ноги «гончего» подкосились, и его изломанное тело, словно тряпичная кукла, соскользнуло с заднего края трамвая. Оно перелетело через парапет моста и с тяжелым всплеском рухнуло в черную воду канала, мгновенно исчезнув в водовороте.

Джонс лежал, тяжело дыша, слушая, как бешено колотится сердце. Он медленно смотал хлыст, руки его мелко дрожали от отходняка.

— Вы гений, доктор Джонс, — донесся до него дрожащий голос Иланы. Она подползла ближе, пытаясь стереть с лица сажу и воду.

— Я просто лучше знаю законы Бостона, доктор Вебер. Габаритные ограничения мостов, например, — Инди сел, морщась от боли в ребрах. — Доки уже близко. Приготовьтесь прыгать.

Трамвай начал сбрасывать скорость, со скрежетом входя в крутой поворот у портовых складов. Запахло гниющими водорослями, солью, мазутом и сырой рыбой. Это был запах старого бостонского порта — места, где заканчивался город и начиналась дикая Атлантика.

Когда вагон притормозил перед развилкой, Инди и Илана скатились с крыши, спрыгнув на кучу размокшего картона и мусора в темной подворотне.

Они тяжело поднялись на ноги, прячась в густых тенях кирпичных стен. Дождь здесь казался еще более холодным, пробирая до самых костей. Вокруг возвышались массивные, похожие на спящих чудовищ ангары Пирса 14. Вода чавкала под ногами, смешиваясь с разлитым машинным маслом, образуя на лужах бензиновые радуги.

Эпоха Великой депрессии наложила на это место свой мрачный отпечаток. Вокруг не было ни души. Лишь вдали тускло горела одинокая лампочка над вывеской бесплатной столовой для безработных моряков.

— Куда теперь? — тихо спросила Илана, поеживаясь от холода. Ее зубы выбивали мелкую дробь.

— К третьему причалу, — Инди достал револьвер, наконец-то вытащив его из-под куртки, и проверил барабан. Два патрона. Не густо для начала мировой войны, но выбирать не приходилось. — Харрис должен ждать нас там.

Они двинулись вдоль кирпичной стены, перебежками преодолевая открытые, освещенные тусклыми фонарями пространства. Тишину порта нарушал лишь плеск волн о деревянные сваи, скрип швартовых канатов да гудение туманного горна где-то далеко в заливе.

Третий причал был скрыт пеленой густого морского тумана, который медленно полз с воды, смешиваясь с дождем.

Но звук они услышали раньше, чем увидели цель. Низкое, утробное рычание двух звездообразных двигателей Pratt & Whitney. Этот звук был музыкой для ушей Индианы Джонса.

Сквозь туман проступили очертания летающей лодки Grumman G-21 Goose. Самолет покачивался на темных волнах, пришвартованный к деревянному пирсу. Он выглядел потрепанным, краска во многих местах облупилась, обнажая дюралюминий, но Инди знал: этот старый гусь способен перелететь через ад и вернуться обратно, если за штурвалом сидит правильный человек.

У трапа, укрываясь под широким брезентовым козырьком, стояла знакомая фигура.

Капитан Джек Харрис был одет в потертую кожаную летную куртку с овчинным воротником, изрядно засаленную на локтях, и мятую фуражку с полуоторванной кокардой. Он методично жевал незажженную сигару и то и дело прикладывался к плоской серебряной фляжке.

Увидев две промокшие, окровавленные фигуры, вынырнувшие из темноты, Харрис не выказал ни малейшего удивления. Он лишь лениво открутил крышку фляжки и сделал еще один глоток.

— Ты опоздал, Инди, — протянул пилот с легким южным акцентом, пряча фляжку во внутренний карман. — Я уже начал думать, что ты решил заночевать в библиотеке. И ты не говорил, что мы берем на борт даму. Тем более даму, которая выглядит так, будто ее только что прокрутили через мясорубку. Без обид, мэм.

— Это доктор Илана Вебер. И поверь мне, Джек, ее мозги стоят больше, чем весь этот самолет вместе взятый, — Индиана подошел к трапу, устало опираясь на деревянную сваю. — Запускай моторы. Нам нужно убираться из Бостона быстрее, чем ты успеешь сказать «сухой закон».

— Моторы прогреты, профессор, — Харрис сплюнул кусок табачного листа в воду. — Но мы никуда не полетим, пока ты не покажешь мне то, чем собираешься расплачиваться. Мой «Гусь» не летает на чистом энтузиазме. Авиационный бензин нынче дорог, а у меня долги перед половиной бутлегеров на Восточном побережье.

Индиана сунул руку в карман брюк, вытащил небольшой кожаный мешочек и бросил его пилоту. Харрис поймал его одной рукой. Внутри звякнуло. Он развязал тесемку, заглянул внутрь, и его лицо озарилось широкой, искренней улыбкой. Золотые испанские дублоны, поднятые Инди со дна Карибского моря пару лет назад, были универсальной валютой.

— Добро пожаловать на борт «Леди Удачи», — Харрис галантно, хоть и немного насмешливо, приподнял фуражку перед Иланой. — Занимайте места, пристегивайте ремни. Сервис у нас спартанский, зато мы летим...

Он не договорил.

Звук двигателей самолета внезапно перекрыл другой, гораздо более хищный и агрессивный гул.

Индиана резко обернулся.

Со стороны портовых складов, откуда они только что пришли, сквозь стену дождя и тумана прорезались слепящие снопы желтого света. Фары. Много фар.

Три черных автомобиля Ford V8, любимые машины грабителей банков и правительственных агентов благодаря их мощным моторам, с визгом тормозов вылетели на деревянный настил пирса. Они остановились веером, блокируя единственный выход к городу и освещая Индиану, Илану и самолет невыносимо ярким, мертвенным светом.

Двери машин распахнулись синхронно.

Из них начали выпрыгивать люди в длинных черных плащах. Их было не меньше десятка. И это были не те накачанные химией монстры, с которыми Инди дрался в кабинете. Эти действовали четко, слаженно, по-военному. Элита СС.

В свете фар зловеще блеснула вороненая сталь. Автоматы Томпсона с тяжелыми барабанными магазинами.

В тишине порта, прерываемой лишь шумом дождя и гудением моторов «Гуся», отчетливо и страшно прозвучал звук передергиваемых затворов.

— Дьявол, — только и успел выдохнуть Джек Харрис, роняя изо рта сигару.

Из центрального «Форда», не спеша, с пугающим достоинством, вышел человек в идеально сидящем, несмотря на погоду, кожаном пальто и фуражке с серебряной мертвой головой. Штандартенфюрер Карл фон Штраусс лично прибыл забрать то, что принадлежало Гиперборее.

— Доктор Джонс, — голос Штраусса, усиленный ручным мегафоном, разнесся над пирсом, перекрывая гул моторов. В нем звучало холодное, аристократическое превосходство. — Отдайте дневник и Ключ. И, возможно, я позволю вам и вашей очаровательной спутнице утонуть быстро.

Индиана Джонс переглянулся с Иланой. Ее лицо побледнело, но она крепче прижала к себе спрятанный под плащом артефакт. Он посмотрел на Харриса, который уже тянулся к кобуре под летной курткой.

Два патрона в револьвере против десятка «Томпсонов». Ставки были сделаны.

— Харрис, — тихо сказал Инди, глядя прямо в слепящие фары. — Дай полный газ.

— Что?! Мы не успеем отшвартоваться, Инди, они изрешетят нас!

— Дай полный газ, черт тебя дери! — рявкнул Джонс, бросаясь к толстому пеньковому канату, удерживающему гидросамолет у пирса.

Ночь над бостонским портом разорвалась грохотом автоматных очередей.

Глава 6

Глава 6. Леди Удача

Ночь над бостонским портом разорвалась грохотом автоматных очередей.

Трассеры, яркие и злые, как рой рассерженных светлячков, прошили стену дождя. Они ударили по деревянному настилу пирса, высекая фонтаны щепок размером с хороший кухонный нож. Одна из пуль с мерзким визгом срикошетила от чугунного швартовочного кнехта, обдав лицо Индианы ледяной крошкой ржавчины.

— В самолет! Живо! — рявкнул Джонс, пинком отправляя Илану к трапу.

Доктор Вебер не заставила просить себя дважды. Прижимая к груди бесценный дневник Пендлтона и стараясь не поскользнуться на мокрых досках, она взлетела по короткому трапу и нырнула в спасительный полумрак кабины «Груммана».

Джек Харрис не тратил времени на панику. Как ветеран, повидавший небо над Верденом, он знал цену каждой доле секунды. Пилот выплюнул сигару, которая с шипением погасла в луже, и одним слитным движением выхватил из-под летной куртки массивный армейский «Кольт М1911».

Он даже не стал целиться. Просто выставил руку из дверного проема гидросамолета и разрядил весь семизарядный магазин в сторону слепящих фар «Фордов», сопровождая каждый выстрел отборной портовой руганью.

— Жрите свинец, фрицы недобитые! — ревел Харрис, перекрывая гул моторов.

Его огонь не мог нанести серьезного урона элитному отряду СС, но заставил нападавших на пару мгновений пригнуть головы и сбиться с ритма. Одна из пуль Харриса с хрустом вынесла фару центрального автомобиля, немного убавив слепящего света.

Этого окна Индиане хватило.

Вместо того чтобы бежать к самолету, Джонс упал на колени прямо в ледяную воду, заливавшую пирс, и вцепился в толстый, разбухший от дождя пеньковый канат. Узел, завязанный каким-то параноидальным портовым грузчиком, намертво стягивал швартовочное кольцо. Пальцы Инди, скользкие от собственной и чужой крови, судорожно рвали грубые волокна.

— Инди! — заорал Харрис из кабины, сбрасывая пустой магазин на металлический пол. — Какого дьявола ты там копаешься?! Я не могу взлететь вместе с пирсом!

— Узел... заклинило! — прохрипел Джонс, отчаянно дергая канат.

Автоматчики на берегу опомнились. Возобновился шквальный огонь. Пули начали барабанить по фюзеляжу «Гуся» с таким звуком, словно кто-то высыпал ведро гравия на железную крышу. Дюралюминиевая обшивка стонала, покрываясь ровными круглыми отверстиями.

Индиана Джонс понял, что распутать канат он не успеет. Он выхватил из-под куртки свой верный, но почти пустой револьвер «Уэбли». В барабане оставалось два патрона.

Он прижал дуло вплотную к толстому натянутому канату и нажал на спусковой крючок.

Выстрел 455-го калибра в упор разнес пеньку в клочья. Ошметки каната разлетелись во все стороны. Гидросамолет, больше не удерживаемый привязью, резко качнулся на волне.

Индиана вскочил на ноги и в два прыжка преодолел расстояние до трапа. Он схватился за поручень в тот самый момент, когда Харрис, не дожидаясь, пока пассажир заберется внутрь, до упора выжал секторы газа обеих двигателей.

Два радиальных мотора Pratt & Whitney R-985 взревели, выплевывая из патрубков языки синего пламени. «Грумман Гусь» рванул с места, как ошпаренный кипятком.

Джонса едва не стряхнуло в ледяную черную воду. Он повис на одних руках, отчаянно болтая ногами над бушующим кильватером. В следующее мгновение чьи-то сильные руки вцепились в воротник его кожаной куртки и с невероятным для женщины усилием втащили его внутрь фюзеляжа. Илана тяжело рухнула на пол рядом с ним, задыхаясь от натуги.

Индиана пнул ногой люк, и тот с лязгом захлопнулся, отсекая их от ноябрьского шторма.

— Держитесь за что-нибудь! — донесся с пилотского кресла голос Харриса. — Сейчас будет немного трясти!

«Немного трясти» оказалось самым мягким преуменьшением года.

Гидросамолет набирал скорость, прыгая по крутым бостонским волнам. Каждый удар днища о воду отдавался в позвоночнике Инди так, словно его били кувалдой. Кабина наполнилась оглушительным ревом несинхронизированных моторов и свистом ветра, прорывающегося сквозь свежие пулевые отверстия.

Сзади, с пирса, продолжали стрелять. Несколько пуль прошили хвостовое оперение. Одна с мерзким визгом пробила обшивку прямо над головой Иланы, осыпав ее волосы алюминиевой стружкой, и застряла в шпангоуте.

— Джек! — заорал Инди, перекрывая шум. — Отрывай эту лоханку от воды, пока они не превратили нас в дуршлаг!

— Не учи отца делать детей, Джонс! — огрызнулся Харрис, бешено крутя штурвал и играя педалями. Лицо пилота было бледным, по лбу катились капли пота. — Мне нужна скорость! Еще пять узлов... Давай, девочка, давай!

За иллюминаторами проносились темные силуэты грузовых барж и кранов. Харрис вел самолет зигзагами, уклоняясь от трассеров, рискуя в любую секунду напороться на плавучий буй или затопленную сваю.

Наконец, когда звук выстрелов начал тонуть в реве двигателей, нос самолета задрался. Поплавки с влажным, чавкающим звуком оторвались от воды. «Грумман» тяжело, неохотно пополз в небо, унося их в чернильную темноту над Атлантическим океаном.

Индиана лежал на металлическом полу, прижимаясь щекой к холодному рифленому алюминию, и слушал, как бьется его собственное сердце.

Ритм постепенно замедлялся. Сумасшедший, животный адреналин, который последние несколько часов держал его на ногах, начал стремительно покидать кровь. А на его место, как и всегда в таких случаях, приходила боль.

Грудь горела огнем от ударов Ранке. Скула пульсировала, левый глаз почти перестал открываться из-за огромного отека. Но хуже всего было плечо.

Инди поморщился, попытавшись перевернуться на спину. В районе правой лопатки разливалась горячая, липкая тяжесть. То ли пуля одного из «гончих» чиркнула по касательной на крыше, то ли тот ублюдок с мачете в кабинете все-таки достал его. В пылу драки он этого даже не заметил. Теперь же кожаная куртка намокла изнутри и мерзко липла к телу.

Самолет сделал широкий разворот, ложась на курс. Болтанка немного улеглась.

— Ну вот и всё, дамы и господа, — голос Харриса из кабины пилотов звучал нарочито бодро, хотя в нем явственно проскакивала нервная дрожь. — Мы достигли крейсерской высоты. Погода за бортом отвратительная, ветер встречный, а навигационные огни я отключил, чтобы эти ребята в стильных плащах не попытались нас выследить с береговых батарей.

Харрис поставил самолет на триммеры, закрепил штурвал и, кряхтя, вылез из своего кресла в пассажирский салон.

Внутри «Гуся» было тесно. Салон, рассчитанный на шестерых пассажиров, был наполовину забит деревянными ящиками с контрабандным канадским виски, запчастями и свернутыми брезентовыми палатками. Пахло здесь потрясающе. Густой, мужской аромат: авиационный бензин, нагретое машинное масло, озон от работающих магнето, мокрая кожа и терпкий запах хорошего крепкого кофе.

Харрис щелкнул тумблером, и салон залило тусклое, желтоватое свечение двух плафонов.

Пилот окинул взглядом простреленный фюзеляж, покачал головой и присвистнул.

— Ты только посмотри на это, Джонс. Шесть сквозных дыр. И это только те, что я вижу! Одна прошла в дюйме от магистрали правого бака. Моя ласточка! Они испортили ей всю аэродинамику. Это обойдется тебе в лишнюю сотню дублонов. За моральный ущерб и кузовные работы.

— Запиши на мой счет, Джек, — прохрипел Инди, с трудом принимая сидячее положение и приваливаясь спиной к одному из ящиков. — Сразу после того, как выставишь счет Гитлеру.

Илана, которая до этого сидела на полу, обхватив колени руками и глядя в одну точку невидящим взглядом, наконец-то отмерла. Она моргнула, словно возвращаясь в реальный мир из какого-то сложного уравнения, и перевела взгляд на Джонса.

Ее глаза расширились.

— Доктор Джонс... вы истекаете кровью.

Она быстро поднялась, балансируя в покачивающемся салоне, и опустилась на колени рядом с Инди.

— Ерунда, — попытался отмахнуться он, но голос предательски дрогнул. — Просто царапина. Зацепился за гвоздь на крыше.

— Это не гвоздь, — Илана решительно отвела его руку. Ее тонкие пальцы ощупали прореху на его кожаной куртке. — Пальто насквозь мокрое. И пахнет железом. Харрис, у вас есть аптечка?

— Обижаете, мэм. У меня есть всё, кроме билета в рай, — пилот полез в рундук под сиденьем и вытащил оттуда потертый металлический ящичек с красным крестом. Попутно он извлек из другого ящика большой термос, который тут же начал источать божественный аромат свежезаваренного кофе, и металлическую кружку.

Он протянул аптечку Илане, а кружку, плеснув туда дымящегося черного напитка, сунул в здоровую руку Джонса.

— Пей, Инди. У тебя лицо цвета старой газеты. И, Джонс... я серьезно. Кто были эти люди? Я видел всяких головорезов. Я возил ром для Аль Капоне. Но эти парни с автоматами... от них веяло таким холодом, что у меня до сих пор мороз по коже.

Индиана сделал обжигающий глоток кофе. Напиток был черным как смола, горьким и крепким, как удар молотком. То, что нужно.

— Это «Туле», Джек, — ответил археолог, морщась, пока Илана стягивала с него мокрую, тяжелую кожаную куртку. — Элита Третьего рейха. Оккультное общество, которое ищет способы превратить древние мифы в оружие массового поражения.

— Оккультисты? С автоматами Томпсона? — Харрис нервно хохотнул. — Мир окончательно сошел с ума.

— Снимите рубашку, доктор Джонс, — скомандовала Илана, игнорируя их разговор.

Индиана послушно начал расстегивать пуговицы на своей насквозь промокшей, когда-то белой, а теперь грязно-бурой рубашке. Ткань присохла к ране. Когда Илана потянула ее, Инди непроизвольно зашипел сквозь зубы.

— Простите, — мягко сказала она. В ее голосе, до этого таком холодном и рациональном, внезапно прорезались почти материнские нотки. — Терпите.

Когда рубашка оказалась на полу, Илана внимательно осмотрела рану при свете тусклого плафона. На правом плече, ближе к ключице, зиял глубокий, рваный порез. Края раны были неровными.

— Это не пуля, — вынесла вердикт доктор Вебер. — Больше похоже на осколок сланцевой черепицы. Когда вы скатились с крыши колледжа и спасали нас от того зомби... Вы распороли плечо. Повезло, что не задета артерия. Но рану придется зашить. Иначе начнется заражение.

— Только не говорите мне, что вы, физик-теоретик, умеете накладывать швы, — Инди попытался пошутить, но вышло жалко.

— Мой отец был хирургом в Мюнхене, — сухо ответила Илана, роясь в аптечке Харриса. Она достала оттуда запечатанный пакет с иглой и кетгутом, ампулу с йодом и бинты. — Я ассистировала ему во время войны. Так что, доктор Джонс, расслабьтесь. Шить я умею лучше, чем вы — рассчитывать амплитуду маятника на кожаном хлысте.

Харрис фыркнул, отпивая кофе прямо из термоса.

— Она мне нравится, Инди. Оставь ее себе.

— Заткнись и следи за приборами, Джек, — буркнул Джонс, откидывая голову на деревянный ящик. — Куда мы летим, кстати? Я не успел заказать билеты.

Пилот пожал плечами, глядя на темные иллюминаторы, за которыми выл ветер.

— Прямо сейчас мы идем на северо-восток. Выйдем к Ньюфаундленду, там дозаправимся у одного моего знакомого контрабандиста. А потом — бросок через Атлантику до Азорских островов. Дальше — Европа. Я так понимаю, нам туда?

Инди кивнул на сброшенный в угол тренчкот Иланы, из кармана которого торчал краешек дневника Пендлтона.

— Венеция. Если верить записям Артура, там находится следующий ключ к местонахождению «Машины Эфира». Там, где спят розенкрейцеры.

— Розенкрейцеры, оккультисты, нацисты... — Харрис закатил глаза. — Инди, скажи мне, что в конце этого квеста нас ждет гора золота. Ну, или хотя бы ящик приличного бурбона.

— В конце этого квеста нас ждет шанс не дать этим маньякам разорвать Землю на куски с помощью инфразвука, — сказала Илана. Она достала из аптечки небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Капитан, у вас есть чистый спирт? Этот медицинский эфир никуда не годится для обеззараживания.

— В ящике, на котором сидит профессор, — ухмыльнулся Харрис. — Лучший канадский самогон тройной перегонки. 60 градусов. Убивает любые микробы, а заодно и мозговые клетки.

Илана ловко подцепила фомкой крышку ящика, достала квадратную бутылку без этикетки, вытащила зубами пробку и щедро плеснула пахучую жидкость на кусок ваты.

Она повернулась к Индиане. Ее лицо было серьезным.

— Будет больно, Индиана.

Это был первый раз, когда она назвала его по имени. Не "доктор Джонс", а просто Индиана. В этом было что-то глубоко интимное. Два человека, прошедшие через мясорубку, внезапно стерли академические границы.

— Я знаю, — Инди крепче сжал в руке металлическую кружку с кофе. — Лейте.

Илана прижала вату, пропитанную спиртом, прямо к открытой ране.

Боль была ослепительной. Она вспыхнула сверхновой в плече, расходясь по нервным окончаниям до самых кончиков пальцев. Индиана заскрежетал зубами. Кружка в его руке смялась, кофе выплеснулся на металлический пол, но Джонс не издал ни звука. Мышцы на его шее натянулись, как стальные тросы.

— Дышите, — тихо сказала Илана, ловко продевая нить в ушко изогнутой хирургической иглы.

Она начала шить. Ее движения были быстрыми, точными, без лишней суеты. Стежок за стежком, она стягивала края рваной плоти. Индиана закрыл глаза, сосредоточившись на гуле моторов и запахах кабины, пытаясь абстрагироваться от того факта, что кто-то прямо сейчас орудует иглой в его живом мясе.

— Вы хорошо держитесь, — заметила Илана, накладывая четвертый шов.

— Привычка, — прохрипел Инди, не открывая глаз. — Моя профессия предполагает постоянный контакт с острыми, тяжелыми и ядовитыми предметами. За последние десять лет меня кусали змеи, стреляли из луков, травили дротиками и пытались зажарить заживо. Так что швейный кружок на высоте трех тысяч футов — это почти отпуск.

Харрис рассмеялся с пилотского кресла.

— Он не врет, док. Однажды в Перу этот сукин сын умудрился свалиться в яму с тарантулами. Вы бы слышали, как он визжал! Я думал, у меня перепонки лопнут.

— Я не визжал, Джек! — Инди возмущенно открыл глаза. — Это был тактический боевой клич. И это были не тарантулы, а гигантские сколопендры!

— Да-да, конечно. Тактический визг на ультразвуке.

Илана улыбнулась. Улыбка преобразила ее лицо. Холодная, строгая маска физика-теоретика исчезла, уступив место живой, невероятно привлекательной женщине.

— Готово, — она аккуратно перекусила нить зубами, протерла шов остатками спирта и начала туго бинтовать плечо Джонса. — Восемь стежков. Шрам будет некрасивым, но, судя по вашей коллекции, он органично впишется в общую картину.

— Спасибо, Илана.

Она завязала концы бинта, собрала инструменты обратно в аптечку и села напротив него на свободный ящик.

Несколько минут они молчали, слушая ровный гул двигателей. Напряжение постепенно уходило, оставляя после себя сосущую пустоту и смертельную усталость.

Илана достала из кармана тренча металлический камертон, который তারা забрали из кабинета. Артефакт больше не светился синим, но по-прежнему казался неестественно тяжелым и холодным.

— Вы видели, что эта штука сделала с жидкостью в вашем стакане, Индиана? — тихо спросила она, вертя цилиндр в длинных пальцах.

— Видел. Рябь. Направленная вибрация.

— Это не просто вибрация. Это нарушение законов термодинамики, — Илана нахмурила свои идеальные брови. — Эта вещь, этот "Ключ" или как его там называл Пендлтон... он взаимодействует с пространством на квантовом уровне. Если древняя цивилизация, будь то Гиперборея или Атлантида, действительно обладала такими технологиями... и если Штраусс доберется до них...

Она замолчала, поежившись.

Индиана Джонс выдохнул, глядя на темное стекло иллюминатора, за которым простиралась бесконечная ночь над океаном.

— Он не доберется, Илана.

— Почему вы так уверены? У него ресурсы целого государства. У него армия монстров, не чувствующих боли. А у нас — простреленный самолет, два пистолета и старый хлыст.

Инди поправил перевязанное плечо, морщась от легкой боли, и слабо, но искренне улыбнулся. Его фирменная, нагловатая улыбка человека, который всегда выходит сухим из воды.

— Во-первых, у нас есть Джек Харрис, а этот парень может посадить самолет даже на спину киту, если ему пообещать бутылку виски. Во-вторых, у нас есть ваш гениальный мозг, который, как я подозреваю, еще не раз спасет мою шкуру. А в-третьих...

Джонс достал из кармана помятую, но всё еще целую фетровую шляпу-федору и аккуратно водрузил ее на голову, сдвинув на самые глаза.

— В-третьих, Илана, я ненавижу нацистов. А это, поверьте мне, отличная мотивация.

Харрис из кабины одобрительно постучал пальцами по штурвалу.

— Следующая остановка — Европа! — весело крикнул пилот. — Пристегните ремни, детишки. Держим курс на восток.

Самолет "Леди Удача", изрешеченный пулями, но упрямо режущий крыльями шторм, уносил их прочь от Америки, навстречу загадкам, которые спали под землей тысячелетиями.

Глава 7

Глава 7. Иголка и нитка

Два радиальных двигателя «Пратт-Уитни» ревели с монотонной, гипнотической яростью, перемалывая лопастями ледяной ноябрьский шторм.

Гидросамолет «Грумман Гусь» висел в чернильной пустоте над Атлантикой, словно крошечная алюминиевая щепка, брошенная в пасть урагану. За круглыми иллюминаторами не было видно ни звезд, ни океана — лишь сплошная, несущаяся с бешеной скоростью серая стена дождя и облаков. Внутри фюзеляжа было холодно. Ледяной сквозняк пробирался сквозь пулевые отверстия, оставленные автоматами «Томпсона» на бостонском пирсе, и гулял между деревянными ящиками с контрабандным грузом.

Индиана Джонс сидел на ребристом металлическом полу, привалившись спиной к ящику с надписью «Запасные части. Осторожно».

Его глаза были закрыты. Он слушал вибрацию самолета, пытаясь заставить свой пульс биться в такт с моторами. Но тело отказывалось подчиняться.

Адреналин — лучший природный наркотик, который эволюция подарила человеку для выживания, — стремительно выгорал из крови. А когда уходит адреналин, он оставляет после себя пепелище. И боль.

Инди медленно, с хриплым выдохом открыл глаза. Правая половина лица горела так, словно под кожу засунули раскаленный уголь — последствия встречи со стальным кастетом Гюнтера Ранке. Левый глаз заплывал лиловой опухолью. Но это были мелочи. Настоящая проблема скрывалась под промокшей насквозь кожаной курткой.

Правое плечо горело. Это не была тупая боль от ушиба; это была резкая, пульсирующая агония, которая накатывала волнами с каждым ударом сердца. Индиана попытался пошевелить пальцами правой руки. Они послушались, но движение отдалось в ключице такой вспышкой, что у него перехватило дыхание.

В тусклом свете единственного уцелевшего плафона салона он увидел Илану.

Доктор Вебер сидела напротив, на свернутой брезентовой палатке. Ее мокрый тренчкот был расстегнут, фетровая шляпка давно сгинула где-то в бостонских переулках. Темные волосы, обычно уложенные в строгую прическу, сейчас спутанными влажными прядями падали на лицо. Она прижимала к себе дневник Пендлтона, словно это был щит, и неотрывно смотрела на Джонса.

Ее взгляд — цепкий, аналитический взгляд физика-теоретика — скользнул по его лицу, опустился на грудь и замер на правом плече.

— Вы истекаете кровью, доктор Джонс, — ее голос прозвучал ровно, но в нем слышалось напряжение, перекрывающее гул моторов.

— Просто царапина, — Инди попытался выдавить свою фирменную нагловатую ухмылку, но разбитая губа тут же треснула, наполнив рот вкусом меди. — Зацепился за гвоздь, когда мы падали с крыши.

Илана не стала спорить. Она просто отложила дневник на соседний ящик, поднялась на ноги, балансируя в качающемся самолете, и подошла к нему. Опустившись на колени прямо на холодный металл палубы, она решительно потянулась к воротнику его куртки.

— Уберите руки, Джонс. И не смейте вести себя как капризный ребенок. Это не гвоздь.

Ее пальцы коснулись плотной кожи куртки, и Инди невольно вздрогнул. Куртка насквозь пропиталась ледяным дождем и горячей, липкой кровью.

— Харрис! — крикнула Илана, повернув голову к приоткрытой двери пилотской кабины. — Мне нужна аптечка! И что-нибудь, что горит. И много света!

— В рундуке под левым сиденьем, док! — донесся голос пилота. — А насчет того, что горит — в ящике рядом с профессором лучший канадский самогон тройной перегонки. Только не вылейте всё, у меня на него планы!

Илана быстро нашла металлический ящичек с красным крестом, выудила из-под обломков ящика квадратную бутылку без этикетки и вернулась к Индиане.

— Снимайте куртку. И рубашку тоже.

Индиана тяжело вздохнул. Спорить с женщиной, которая час назад выжгла магниевой вспышкой глаза гиганту-убийце, а потом спасла ему жизнь ударом кирпича, было глупо.

Он начал медленно, морщась от каждого движения, стягивать тяжелую, промокшую кожу. Левый рукав поддался легко. Но правый присох к ране. Когда он попытался сбросить его, боль резанула по нервам так остро, что перед глазами поплыли серые пятна.

— Дайте я, — мягко сказала Илана.

Она придвинулась вплотную. От нее пахло дождем, озоном и едва уловимым, тонким ароматом жасмина, который чудом пережил эту безумную ночь. Ее пальцы — длинные, тонкие, без единого кольца — осторожно подцепили край куртки и начали медленно, миллиметр за миллиметром, отделять ее от плеча.

Затем настала очередь рубашки. Ткань на правом плече превратилась в жесткую бурую корку.

— Я сейчас потяну, — предупредила она, глядя ему прямо в глаза. — Прикусите губу.

Рывок.

Индиана зарычал, откинув голову назад и ударившись затылком о деревянный ящик. Свежая кровь мгновенно хлынула по груди, смешиваясь с потом и дождевой водой.

Рубашка полетела на пол. В тусклом желтом свете плафона Илана склонилась над раной.

Порез был страшным. Сланцевая черепица, по которой они скользили на крыше, сработала как неровный мясницкий нож. Рваная рана длиной дюйма в четыре рассекла дельтовидную мышцу почти до самой кости. Края плоти разошлись, обнажая пульсирующие ткани.

Илана шумно втянула воздух сквозь зубы, но ее руки не дрогнули.

Она открыла аптечку Харриса. Извлекла оттуда запечатанный пакет с изогнутой хирургической иглой, моток кетгута, ножницы и кусок ваты.

— Только не говорите мне, что вы, физик-теоретик, собираетесь штопать меня в летящем гидросамолете, — Индиана попытался дышать ровно, наблюдая, как она зубами вытаскивает пробку из бутылки с канадским самогоном.

— Мой отец был хирургом в Мюнхене, — сухо ответила Илана, щедро поливая вату шестидесятиградусным спиртом. — В девятнадцатом году, когда улицы были полны фрайкоров и коммунистов, мы жили в постоянном страхе. Он принимал раненых прямо на кухонном столе. Я ассистировала ему с двенадцати лет. Так что, доктор Джонс, не переживайте. Шить я умею лучше, чем вы — рассчитывать массу и ускорение.

Она отложила вату и начала закатывать рукава своей влажной шелковой блузки, чтобы не испачкать их в крови.

Именно тогда Индиана увидел это.

На левом предплечье Иланы, чуть ниже локтя, бледную кожу пересекал жуткий, неровный шрам. Это не был след от ножа или случайного пореза. Это был грубый ожог, похожий на клеймо. Ткань была стянута в узлы, образуя уродливый, багровый след, словно кто-то прижег ее раскаленным железом или концентрированной кислотой.

Индиана, несмотря на боль, инстинктивно перехватил ее запястье здоровой левой рукой. Его пальцы легли чуть ниже шрама.

Илана вздрогнула и попыталась вырвать руку, ее глаза сверкнули смесью гнева и паники.

— Что это? — тихо спросил Джонс. Весь его сарказм мгновенно испарился. Он слишком хорошо знал, как выглядят следы пыток. Он видел их в турецких тюрьмах и в подвалах мексиканских картелей.

Илана секунду смотрела на его пальцы, сжимающие ее запястье. Затем ее взгляд стал холодным, как ледник.

— Это цена билета из Германии, доктор Джонс.

Она аккуратно, но непреклонно высвободила руку.

— Тридцать третий год, — заговорила она, не глядя на него, методично протирая хирургическую иглу спиртом. — Когда к власти пришел Гитлер, общество «Туле» вышло из тени. Они начали охоту за умами. Им нужны были не просто физики. Им нужны были те, кто мыслит за пределами евклидовой геометрии. Те, кто изучает электромагнитные аномалии, частоты, резонанс. Мои работы по теории эфирных волн привлекли внимание одного человека.

— Карла фон Штраусса, — догадался Инди.

— Именно, — Илана кивнула. Она взяла пропитанный спиртом кусок ваты. — Он пришел в мою лабораторию в Геттингене. В идеальном черном мундире, вежливый, как дьявол. Предложил мне возглавить новый исследовательский институт под крылом СС. Когда я отказалась, он не стал кричать или угрожать. Он просто улыбнулся. А на следующую ночь ко мне в квартиру вломились четверо в коричневых рубашках.

Ее голос был абсолютно ровным, отстраненным, словно она читала лекцию о законах термодинамики. И эта монотонность пугала больше, чем слезы.

— Они отвезли меня в подвал гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Штраусс хотел, чтобы я расшифровала для него дневники, найденные в Тибете. Тексты, описывающие акустические колебания, способные разрушать камень. Я сказала, что это антинаучный бред. Он ответил, что наука — это лишь инструмент в руках расы господ. И чтобы доказать мне свою правоту, он применил один из своих методов убеждения.

Она посмотрела на свой шрам.

— Концентрированная серная кислота. Капля за каплей. Пока я не согласилась работать на них.

Индиана молчал. Он чувствовал, как внутри него закипает глухая, тяжелая ярость.

— И как вы сбежали? — спросил он.

— Я не сбежала. Я сказала им то, что они хотели услышать. Выдала им серию фальшивых расчетов, основанных на ошибочных константах. Это дало мне три недели относительной свободы в их лаборатории. Достаточно, чтобы подкупить охранника отцовскими золотыми часами, сесть на поезд до швейцарской границы и раствориться в темноте. А теперь... приготовьтесь.

Без дальнейших предупреждений она прижала спиртовую вату прямо к открытой ране на его плече.

Мир взорвался.

Боль была такой, словно в плечо вонзили раскаленный гвоздь. Индиана задохнулся. Все его мышцы мгновенно свело судорогой. Он инстинктивно дернулся, но Илана навалилась на него всем своим весом, жестко прижимая его к деревянному ящику.

— Терпите! — прикрикнула она. — Я должна вымыть оттуда грязь!

Индиана до скрипа стиснул зубы. На его лбу выступила испарина, смешиваясь с грязью и кровью. Он тяжело дышал сквозь нос, глядя в потолок кабины, пытаясь сфокусироваться на заклепках в алюминиевой обшивке.

— Выпейте, — Илана поднесла к его разбитым губам горлышко бутылки с самогоном.

Инди сделал большой, жадный глоток. Жидкость обожгла горло не хуже спирта на плече, провалилась в желудок раскаленным шаром и тут же ударила в голову, слегка притупляя остроту боли.

— Хорошо, — выдохнула Илана, убирая окровавленную вату. — А теперь самое неприятное.

Она подняла изогнутую иглу, в ушко которой была продета прочная нить кетгута.

Первый прокол кожи прозвучал в тишине салона как хруст плотной ткани. Индиана вцепился левой рукой в край деревянного ящика так, что побелели костяшки. Игла прошла сквозь мышцу, стягивая разорванные края.

— Расскажите мне что-нибудь, — попросила Илана, делая первый узел. Ее лицо находилось в нескольких дюймах от его груди. — Говорите, Джонс. Это отвлекает.

— Что вам... рассказать? — выдавил Инди сквозь зубы, когда игла вошла во второй раз.

— Почему вы такой циник? Вы ведь археолог. Вы изучаете великие цивилизации прошлого. Египет, Грецию, Рим. Вы должны верить в прогресс, в величие человеческого духа. А вы ведете себя так, словно весь мир — это просто грязная подворотня, где каждый готов перерезать глотку другому.

Индиана издал хриплый смешок, который тут же перешел в гримасу боли.

— Величие человеческого духа? Илана, вы в каком мире живете? В мире своих уравнений?

Он перевел дыхание, пока она накладывала третий шов.

— Я изучаю историю, доктор Вебер. И история учит только одному: человечество не меняется. Мы строим красивые храмы, пишем поэмы, изобретаем колесо и порох, но в конечном итоге мы используем всё это только для того, чтобы найти более эффективный способ убивать друг друга.

Игла вонзилась в кожу. Четвертый шов. Инди дернул щекой.

— Египтяне строили пирамиды, опираясь на хребты миллионов рабов. Римляне несли цивилизацию на кончиках гладиусов, вырезая целые народы. А мы? Мы изобрели радио, аэропланы и хлорный газ.

Он посмотрел на нее сверху вниз. В неровном свете плафона ее лицо казалось высеченным из мрамора.

— Я был во Фландрии в шестнадцатом году, Илана. В бельгийских окопах. Я видел, как лучшая, самая просвещенная молодежь Европы — поэты, математики, философы — тонула в жидкой грязи, захлебываясь ипритом. Я видел, как люди с университетским образованием забивали друг друга саперными лопатками ради куска сухой земли. Вот вам и всё величие человеческого духа.

Илана сделала пятый стежок. Ее руки двигались с механической точностью.

— То, что вы видели — это не вся картина, Джонс. Это лишь искажение. Ошибка в системе.

— Ошибка? Штраусс и его фанатики, разгуливающие с автоматами в центре Бостона — это ошибка? — Инди усмехнулся, принимая бутылку, которую она ему протянула, и делая еще один глоток. — Они не исключение, Илана. Они — правило. Они нашли дневник Пендлтона. Они знают о Гиперборее. Вы думаете, они хотят построить новый дивный мир? Черта с два. Они хотят найти дубину побольше.

Шестой шов. Рана постепенно закрывалась, превращаясь в уродливый, стянутый нитками багровый рубец.

— «Машина Эфира» — это не просто дубина, Джонс, — голос Иланы внезапно стал жестким, полным страсти. Физик в ней брал верх над хирургом. — Вы не понимаете, о чем идет речь. Если Пендлтон прав, то эти так называемые боги до Ледникового периода открыли фундаментальный закон Вселенной.

Она перестала шить и посмотрела ему прямо в глаза.

— Представьте себе океан. Мы, люди, со всеми нашими радиопередатчиками и электричеством, лишь пускаем рябь по его поверхности. Мы даже не знаем, насколько он глубок. А они... они умели двигать сами тектонические плиты на дне этого океана. Эфир — это проводник. Если они могли генерировать направленный инфразвуковой резонанс, они могли влиять на гравитацию. Могли создавать материю. Могли давать безграничную энергию. Это ключ ко всему!

— И именно поэтому его нужно закопать обратно в землю как можно глубже, — жестко отрезал Индиана. — Вы сами сказали, Илана. Штраусс. Гестапо. Кислота. Они не будут давать человечеству безграничную энергию. Они превратят резонанс в оружие, которое разорвет земную кору. Они сметут Лондон, Москву и Нью-Йорк с лица земли, даже не объявляя войну.

Седьмой шов. Боль стала тупой, но постоянной, отдаваясь в шее и груди.

— Наука нейтральна, Джонс, — упрямо сказала Илана. — Это люди делают ее злой или доброй. Если мы уничтожим Ключ, если мы уничтожим эти знания только из страха, что ими воспользуются злодеи... мы предадим саму суть человеческого разума. Мы вернемся в пещеры. Мы должны изучить это. Понять. Сохранить для тех, кто придет после нас и будет мудрее.

Индиана долго смотрел на нее. На ее упрямый подбородок, на горящие фанатичным научным огнем глаза, на этот жуткий шрам, который должен был сломать ее, но лишь сделал тверже.

Он вдруг понял, что Пендлтон, отправляя свой дневник, выбрал идеальную команду. Он сам, Джонс — человек прошлого, циник, знающий, на что способны люди. И она — человек будущего, идеалистка, понимающая, как работают силы вселенной. По отдельности они бы проиграли.

Вместе у них был шанс.

— Восьмой, — тихо произнесла Илана. Она сделала последний узел, аккуратно перекусила нить белыми зубами и протерла свежий шов остатками спирта.

Затем она взяла бинт и начала умело перебинтовывать его плечо. Ее пальцы касались его обнаженной груди, холодной от пота, и в этих прикосновениях больше не было медицинской отстраненности. Была забота.

— Шрам будет некрасивым, — констатировала она, закрепляя конец бинта. — Но, судя по вашей коллекции отметин, он органично впишется в общую картину.

— Спасибо, Илана, — Индиана сказал это искренне. Он посмотрел на ее лицо, находящееся так близко к его собственному.

На секунду в кабине повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателей «Груммана» и шумом дождя, бьющего по обшивке. Воздух между ними словно наэлектризовался. Это было странное, тяжелое чувство — смесь адреналинового отходняка, физической боли и внезапного, острого осознания близости.

Она смотрела на его разбитые губы. Он смотрел в ее темные, бездонные глаза.

Самолет внезапно тряхнуло, попав в воздушную яму. Илана потеряла равновесие и рефлекторно оперлась ладонями о его здоровую грудь, чтобы не упасть. Их лица оказались в дюйме друг от друга.

Индиана почувствовал тепло ее дыхания. Он мог бы податься вперед, сократив это крошечное расстояние...

Дверь в пилотскую кабину с лязгом распахнулась.

— Эй, голубки! — голос Харриса разрушил магию момента с изяществом кувалды. Пилот, не оборачиваясь, кричал из своего кресла. — Если вы там закончили играть во врачей и пациентов, советую посмотреть в иллюминатор по правому борту!

Илана быстро, словно обжегшись, отстранилась от Джонса. Легкий румянец проступил на ее бледных щеках. Она отвернулась, поспешно убирая бинты и йод обратно в металлическую аптечку.

Индиана прокашлялся, чувствуя, как бьется сердце, и, игнорируя протестующую боль в плече, потянулся за своей окровавленной рубашкой, валявшейся на полу. Надевать ее не было никакого желания, но сидеть голым перед дамой, которая только что копалась в его мышцах, было глупо.

Он кое-как накинул рубашку и, опираясь на стенку фюзеляжа, подошел к круглому стеклу иллюминатора по правому борту. Илана встала рядом.

Шторм отступал. Черные, рваные тучи оставались позади, а впереди, над бесконечной, казавшейся свинцовой гладью Атлантического океана, начала пробиваться узкая полоска горизонта.

Светало.

Это был бледный, холодный, серый рассвет. Первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь мглу, окрашивали воду в кроваво-красные тона.

— Мы вырвались, — тихо сказала Илана, глядя на рождающийся день.

— Из Бостона — да, — ответил Индиана, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Его пальцы машинально нащупали в кармане брюк холодный, невероятно тяжелый металл гиперборейского камертона. — Но мы только что купили билет на войну, о которой этот мир еще даже не догадывается.

Он повернул голову и посмотрел на Илану.

— Следующая остановка — Венеция, доктор Вебер. Надеюсь, вы умеете плавать. Потому что если Розенкрейцеры спрятали свой секрет там, куда указывает дневник Пендлтона... нам придется здорово намокнуть.

«Леди Удача», оставляя за собой инверсионный след в холодном небе, неслась навстречу Европе, где в древних камнях просыпалось древнее зло.

Глава 8

Глава 8. Теория Эфира

Вторая ночь над океаном была еще чернее первой.

Позади осталась короткая, нервная посадка в ледяных водах Ньюфаундленда, где Джек Харрис, обмениваясь короткими фразами с угрюмыми канадскими контрабандистами, залил полные баки авиационного бензина в обмен на пару золотых дублонов. Теперь «Грумман Гусь» висел в абсолютной пустоте над северной Атлантикой, продираясь сквозь плотную облачность навстречу старой Европе.

Двигатели «Пратт-Уитни» гудели с монотонной, убаюкивающей тяжестью. Этот звук проник в самые кости, став естественным фоном их существования.

В пассажирской кабине царил полумрак. Индиана Джонс сидел, скрестив ноги, на свернутом брезенте. Его правое плечо, намертво стянутое тугой повязкой, пульсировало глухой, тупой болью. Самогон Харриса помог притупить острые края агонии, но теперь на смену ей пришла изматывающая лихорадочная слабость. Инди чувствовал себя так, словно его переехал грузовик, а потом водитель сдал назад, чтобы убедиться в результате.

На импровизированном столе — плоском деревянном ящике из-под винчестеров — лежал дневник Артура Пендлтона.

Илана Вебер установила над ящиком керосиновую штормовую лампу, приглушив фитиль. Желтый круг света выхватывал из темноты ее бледное, сосредоточенное лицо и страницы, покрытые бурой коркой засохшей крови.

— Вы уверены, что хотите заниматься этим сейчас? — Индиана поморщился, меняя позу. — Вы не спали больше суток, доктор Вебер. Ваш мозг сейчас работает на парах адреналина.

Она не оторвала взгляда от исписанного мелким почерком разворота.

— Мой мозг, Джонс, работает лучше всего именно тогда, когда ему бросают вызов. К тому же, сон сейчас — непозволительная роскошь. Штраусс и его «Гончие» могут отставать от нас всего на несколько часов. Если они воспользуются дипломатическими каналами Третьего рейха, то пересекут океан на дирижабле или скоростном эсминце быстрее, чем мы доковыляем до Азорских островов.

Она перевернула страницу. Сухой, ломкий звук разорванной кровяной сцепки заставил Индиану скривить губы. В этом звуке было что-то глубоко неправильное — словно они копались во внутренностях мертвого друга.

— Артур был гениальным лингвистом, — тихо произнес Инди, глядя на пляшущие в свете лампы строки. — Но здесь... этот почерк. Это почерк безумца. Он пишет так, словно за его спиной стоял дьявол с секундомером.

— Возможно, так оно и было, — Илана провела длинным пальцем по сложной формуле, набросанной на полях. — Индиана, вы знаете, что такое светоносный эфир?

Джонс усмехнулся, потирая небритый подбородок здоровой рукой.

— Я археолог, Илана, а не завсегдатай кафедры квантовой механики. Но даже я читаю газеты. Разве Альберт Эйнштейн не похоронил эту концепцию пару десятилетий назад? Считалось, что эфир — это некая невидимая среда, заполняющая Вселенную, через которую распространяются волны света, как круги по воде. Но потом доказали, что свет может путешествовать в вакууме. Конец эфира.

— Верно. Опыт Майкельсона-Морли, специальная теория относительности... Физический мир вздохнул с облегчением, избавившись от этой "магической" субстанции. — Илана подняла на него блестящие в полумраке глаза. — Но что, если мы отбросили не саму среду, а лишь неверно интерпретировали ее природу?

Она постучала ногтем по странице дневника.

— Посмотрите на эти расчеты Пендлтона. Он переводил шумерские таблички и аккадские клинописи, найденные экспедицией «Туле» в Уруке. Тексты старше египетских пирамид. И там описывается не просто космология. Там описывается физика.

Илана придвинулась ближе к лампе, ее лицо стало почти фанатичным.

— Древние описывали Вселенную не как пустоту, заполненную кусками материи. Они описывали ее как натянутую струну. Квантовое поле, пронизывающее каждый атом. Пендлтон называет это «полем резонанса». Оно не статично. Оно вибрирует. И материя — это не твердь, это просто узлы плотности на этих вибрациях.

— Звучит как буддийская философия, а не наука, — скептически заметил Инди.

— Грань между ними тоньше, чем вы думаете, — парировала она. — Суть в том, что Пендлтон нашел доказательства существования технологии, способной манипулировать этим полем. «Машина Эфира». Это не механизм из шестеренок и пара. Это глобальная сеть резонаторов, построенная цивилизацией, которая понимала природу гравитации и акустики лучше, чем мы понимаем работу паровоза.

Индиана подался вперед, игнорируя боль в плече. Загадки древности всегда были его слабостью.

— Гиперборея, — произнес он. Слово повисло в гудящем воздухе кабины, как древнее заклинание. — Греки верили, что далеко на севере, за владениями северного ветра Борея, лежит идеальная страна. Геродот писал о них. Страна вечного солнца, чьи жители не знают болезней и живут тысячелетиями. Нацисты из общества «Туле» одержимы идеей, что гиперборейцы были предками арийской расы, праотцами, обладавшими божественной силой.

— Мифы не рождаются на пустом месте, Инди.

— Согласен. В основе каждого мифа лежит историческое ядро, искаженное тысячелетиями пересказов, — Джонс взял одну из страниц дневника, которую Илана аккуратно отделила от переплета. — Шумеры называли их Аннунаками, «пришедшими с небес». В ведических текстах Индии описываются виманы — летающие города и оружие, способное испепелять армии светом и звуком. А вспомните Иерихон? Библейская история о том, как стены неприступного города рухнули от звука труб Иисуса Навина. Что, если это не метафора? Что, если они использовали акустический резонатор?

— Направленный инфразвук, — глаза Иланы расширились. — Если рассчитать резонансную частоту камня и подать инфразвуковую волну достаточной мощности... кристаллическая решетка минерала распадется. Камень превратится в песок. Стены рухнут сами в себя.

Она с ужасом посмотрела на окровавленный дневник.

— Боже мой. Штраусс... он не ищет философский камень или секрет бессмертия. Он ищет оружие.

— И он нашел его, — мрачно подтвердил Инди. — Вспомните того парня на Тунгуске в 1908 году. Взрыв, поваливший тайгу на тысячи километров, но не оставивший метеоритного кратера. Если Пендлтон прав, это был случайный запуск одного из узлов этой Машины. Земля просто сбросила излишки энергии эфира, как пар из перегретого котла.

Илана начала быстро перелистывать страницы, вчитываясь в неровные строки.

— «Машина разобрана», — прочитала она вслух, водя пальцем по строчкам. — «Строители поняли, что эфирный шторм уничтожит планету. Они разделили управляющий контур на три части. Ядро, содержащее источник энергии. Линзу, способную фокусировать гравитационные волны. И Ключ...»

Она замолчала и подняла глаза на Индиану.

— Ключ, который задает ритм. Камертон, — закончил за нее Джонс.

Он потянулся здоровой рукой в карман брюк. Металл скользнул в его ладонь, обжигая холодом. Инди вытащил тяжелый, покрытый фрактальной вязью гиперборейский цилиндр с раздвоенным концом и положил его на деревянный ящик, в центр круга желтого света.

При виде артефакта Илана инстинктивно отодвинулась. Металл поглощал свет штормовой лампы, не давая бликов. Он казался черной дырой, вырезанной в реальности.

— Это он, — прошептала она. — То, что светилось синим в вашем кабинете перед нападением.

— Пендлтон прислал его мне вместе с дневником. Спас самую важную часть головоломки, вырвав ее из рук Штраусса. Но без двух других деталей это просто очень тяжелый кусок... я даже не знаю, какого металла. Это не сталь, не свинец и не платина.

Илана склонилась над дневником, перелистывая его в самый конец.

— Здесь есть еще кое-что. Артур пишет: «Карта, ведущая к Линзе и Ядру, была разделена на фрагменты Орденом Розы и Креста в семнадцатом веке. Они нашли ее в архивах Ватикана и поняли, какую опасность она представляет. Я вычислил местонахождение первого фрагмента...»

Она перевернула страницу и нахмурилась.

— Что там? — Инди подался вперед.

— Ничего.

Страница была пуста. Вернее, она была пуста в центре. По самым краям пожелтевшего листа шли сложные геометрические рисунки — ряды чисел Фибоначчи, вписанные в спирали, и уже знакомые им фигуры Хладни, узоры звуковых волн. Но сам текст отсутствовал. Центр листа был лишь слегка заляпан кровью Артура.

— Вырвана? — предположил Джонс.

— Нет. Края ровные, переплет не нарушен. Он просто перестал писать.

Индиана взял дневник в руки, поднеся страницу ближе к лампе. Он понюхал бумагу. Пахло запекшейся кровью, пылью и чем-то еще. Чем-то кислым. Лимонный сок? Уксус? Хлорид кобальта?

— Симпатические чернила, — уверенно произнес археолог. — Старейший трюк шпионов и тайных обществ со времен Джорджа Вашингтона. Написано невидимым раствором, который проявляется при определенных условиях. Обычно — при нагревании.

Он потянулся к стеклянной колбе штормовой лампы, собираясь поднести к ней страницу.

— Стойте! — Илана перехватила его запястье. Ее глаза лихорадочно блестели. — Индиана, Пендлтон был гениальным шифровальщиком. Он знал, что если дневник попадет к нацистам, они прогладят утюгом или обработают реактивами каждую страницу. Обычные симпатические чернила — это слишком просто. Посмотрите на обрамление.

Она указала на узоры по краям страницы.

— Это фигуры Хладни. Визуализация звука. Артур оставил нам инструкцию. Ему не нужно было тепло от огня. Ему нужно было тепло от трения. От микроскопического трения волокон бумаги.

— Резонанс, — понял Инди, и по его спине, несмотря на усталость, пробежал холодок азарта. — Определенная звуковая частота заставит молекулы химиката в чернилах вибрировать, выделяя локальное тепло и меняя цвет.

Они оба медленно перевели взгляд на лежащий на столе гиперборейский камертон.

— Вы думаете... он настроен на нужную частоту? — спросила Илана. Ее голос дрожал от благоговения ученого перед открытием.

— Есть только один способ проверить.

Индиана взял тяжелый цилиндр. Он обхватил его пальцами, чувствуя неестественный холод древнего сплава.

Джонс поднял артефакт и с силой ударил его раздвоенным концом о край деревянного ящика из-под винчестеров.

Сначала ничего не произошло. В салоне по-прежнему гудели двигатели «Гуся».

А затем мир изменился.

Звук не пришел снаружи. Он родился внутри их голов. Это была низкая, рокочущая вибрация, которая мгновенно подавила шум авиационных моторов, словно кто-то набросил на самолет толстое звуконепроницаемое одеяло.

Воздух в кабине стал плотным, вязким. Штормовая лампа мигнула, пламя внутри нее вытянулось в идеальную, неподвижную струну.

Индиана почувствовал, как завибрировали его зубы, как задрожала жидкость в глазных яблоках. Камертон в его руке ожил. Фрактальные узоры на матовом металле начали наливаться холодным, пульсирующим индиговым светом. Артефакт не просто гудел — он пел. Это была «песня Эфира», гармоника, которая не принадлежала этому миру.

— Дневник! — крикнула Илана, но ее голос прозвучал как из-под толщи воды.

Индиана поднес вибрирующий камертон вплотную к пустой странице блокнота. Он не касался бумаги, удерживая артефакт в дюйме от нее.

Акустические волны, испускаемые древним сплавом, ударили в лист.

Прямо на глазах бумага начала меняться. В местах, где невидимые чернила впитали химический состав, молекулы начали бешено тереться друг о друга, подчиняясь резонансу гиперборейского ключа.

По центру листа с легким шипением начали проступать линии. Сначала бледно-желтые, они стремительно темнели, приобретая глубокий, насыщенный цвет сепии, а затем — сияющий синий оттенок, резонирующий в такт с камертоном.

Это было похоже на магию. Буквы словно прорастали сквозь бумагу, выжигаемые невидимым холодным пламенем.

Илана ахнула, зажав рот рукой. Индиана не мигая смотрел, как на пустом месте складываются слова, написанные твердым, еще не сломленным безумием почерком Артура Пендлтона.

Вибрация камертона начала затихать. Синий свет померк, и гул самолетных двигателей снова ворвался в реальность, оглушая их своим ревом. Инди с тяжелым вздохом положил остывший металл на ящик.

Они склонились над дневником, почти касаясь друг друга головами.

В центре страницы, обрамленная формулами акустических волн, светилась надпись на английском языке:

«Ключ поет только для тех, кто слушает. Первый фрагмент карты, указывающей путь к Линзе Эфира, спрятан под водами Сан-Барнаба, там, где вечным сном спят рыцари Розы и Креста. Остерегайтесь приливов. Вода хранит их тайны лучше камня».

— Сан-Барнаба, — прошептала Илана. — Церковь Святого Варнавы.

— Венеция, — Индиана откинулся назад, потирая лицо здоровой рукой. Усталость навалилась на него с новой силой, но в груди уже разгорался знакомый огонь охотника за древностями. — Орден Розенкрейцеров был известен своим увлечением алхимией, мистикой и хранением тайных знаний. Если в семнадцатом веке карта попала в руки Ватикана, то венецианские катакомбы — идеальное место, чтобы спрятать ересь от посторонних глаз.

— Венеция сейчас под контролем Муссолини, — напомнила Илана, и в ее голосе прозвучала тревога человека, который слишком хорошо знал, что такое фашистский режим. — Чернорубашечники, тайная полиция, доносы. Город кишит шпионами. Если Штраусс отправит туда своих людей, они найдут поддержку у местных властей.

— Значит, нам придется стать тенями, доктор Вебер.

Индиана с кряхтением поднялся на ноги. Он подошел к двери пилотской кабины, открыл ее и просунул голову внутрь.

Джек Харрис сидел за штурвалом, насвистывая какую-то джазовую мелодию и сверяясь с залитым тусклым светом компасом. За лобовым стеклом всё еще была непроглядная, мокрая ночь.

— Джек! — крикнул Инди, перекрывая гул моторов.

— Чего тебе, профессор? Опять нужно кого-то зашить или вы нашли в ящиках заначку с кубинскими сигарами?

— Меняй курс после Азорских островов. Мы не летим во Францию.

Харрис чуть повернул голову, подняв бровь.

— А куда изволит направляться наша туристическая группа?

— Италия, Джек. Бери курс на Адриатику, — Индиана мрачно усмехнулся, вспомнив пророчество Пендлтона о воде, хранящей тайны. — Похоже, нам суждено немного промокнуть в каналах Венеции.

Глава 9

Глава 9. Черные рубашки и мутная вода

Венеция встречала их не как романтическую открытку, а как старуха, кутающаяся в грязные, мокрые лохмотья.

Был конец ноября 1934 года. Великий город на воде тонул в густом, желтоватом тумане, который пах гниющими водорослями, сырой штукатуркой и выхлопными газами моторных лодок. Дождь здесь не лил стеной, как в Бостоне; он висел в воздухе мелкой, пронизывающей до самых костей водяной пылью, оседая на одежде ледяной росой.

Джек Харрис посадил своего потрепанного «Гуся» в безлюдной лагуне далеко за пределами Лидо, в тайной бухте контрабандистов, где вода была черной и спокойной. Оттуда Индиана и Илана добрались до города на старом, пропахшем рыбой и мазутом рыбацком баркасе, щедро заплатив угрюмому итальянцу с золотой фиксой.

Теперь они стояли на каменных плитах набережной Дзаттере, поеживаясь от холода.

Индиана поднял воротник своей изрядно пострадавшей кожаной куртки. Правое плечо, зашитое Иланой над океаном, дергало тупой, ноющей болью при каждом резком движении. Он надвинул федору пониже, скрывая заплывший левый глаз и ссадины на скуле. Илана, плотнее запахнув свой бежевый тренчкот, стояла рядом, напряженно вглядываясь в туман.

— Выглядит совсем не так, как на картинах Каналетто, — тихо произнесла она. Ее дыхание вырывалось изо рта белыми облачками пара.

— Реальность вообще редко похожа на живопись, доктор Вебер, — отозвался Инди, осматриваясь. — Особенно когда эту реальность перекрашивают в черный цвет.

Из тумана, чеканя шаг по мокрой брусчатке, вынырнул патруль.

Трое мужчин в черных рубашках, галифе и высоких начищенных сапогах. На их головах красовались черные фески с кисточками. Чернорубашечники — Milizia Volontaria per la Sicurezza Nazionale. Добровольная милиция Муссолини. На их портупеях висели тяжелые дубинки, а у старшего на поясе тускло поблескивала кобура с береттой.

Они прошли мимо, громко переговариваясь и бросая подозрительные, липкие взгляды на иностранцев. Илана инстинктивно отшатнулась, вжимаясь плечом в Индиану. Ее пальцы впились в рукав его куртки.

Джонс почувствовал, как ее трясет. Это был не холод. Это был первобытный страх человека, который однажды уже оказался в подвалах гестапо. Униформа здесь была другой, но суть режима — та же самая.

— Спокойно, Илана, — Инди накрыл ее ледяную ладонь своей здоровой рукой. — Мы просто туристы. Американский профессор архитектуры и его ассистентка, приехавшие изучать сырость. Дышите ровно.

Она судорожно сглотнула и кивнула, заставляя себя разжать пальцы.

— Простите. Просто... этот запах. Запах страха на улицах. Он одинаковый что в Мюнхене, что здесь.

— Я знаю. Пойдемте. Нам нужно убраться с открытого места. Джулия ждет нас через двадцать минут.

Они свернули с набережной и углубились в лабиринт узких, кривых улочек — калле. Венеция зимой казалась вымершей. Вода в узких каналах была мутно-зеленой, почти черной, и билась о покрытые слизью и ракушками ступени старинных палаццо с мерным, чавкающим звуком. На облупившихся стенах, поверх старых фресок, кричали свежие плакаты с профилем дуче: «CREDERE, OBBEDIRE, COMBATTERE» — «Верить, Повиноваться, Сражаться».

Кафетерий «Иль Гатто Неро» располагался в глухом тупике района Дорсодуро, вдали от помпезной площади Сан-Марко и глаз тайной полиции ОВРА.

Инди толкнул тяжелую дубовую дверь. Звякнул колокольчик. Внутри было тепло, накурено и темно. Пахло жареными кофейными зернами, чесноком и дешевым вином. В заведении было всего несколько посетителей — двое старых гондольеров, тихо играющих в карты в углу, да сонный бармен, протирающий стаканы.

Индиана выбрал самый дальний столик в нише, откуда просматривался вход и узкое окно, выходящее на канал. Они сели так, чтобы их лица оставались в тени.

— Два эспрессо и граппу, — бросил Инди подошедшему бармену на беглом итальянском.

Когда напитки принесли, Джонс одним глотком опрокинул в себя обжигающую виноградную водку. Она прокатилась по горлу огненным шаром, заставляя кровь бежать быстрее и немного разгоняя ледяную сырость, сковавшую суставы.

Илана обхватила маленькую чашечку с эспрессо обеими руками, пытаясь согреться.

— Кто она, эта Джулия Росси? — спросила она, не сводя глаз с двери.

— Архивистка, — Инди покрутил пустую рюмку в пальцах. — Одна из лучших в Европе специалистов по Ренессансу и тайным орденам Венецианской республики. Мы познакомились лет семь назад, когда я искал здесь информацию о первом крестовом походе. У нее энциклопедический ум и ключи от самых пыльных подвалов этого города.

— Очередное разбитое сердце, Джонс? — Илана изогнула бровь, и в ее голосе прозвучала слабая, но явная нотка сарказма.

Индиана усмехнулся, но улыбка вышла грустной.

— Нет. Просто хорошая подруга, которая спасла меня от венецианской полиции, когда я случайно поджег пару старых гобеленов в библиотеке дожей. Джулия любит этот город. Но то, что с ним сделали фашисты...

Колокольчик над дверью звякнул снова.

В кафетерий быстро скользнула женская фигура. Она была закутана в темное шерстяное пальто, на голову был небрежно наброшен шелковый платок, скрывающий волосы и часть лица. Женщина нервно огляделась, ее взгляд заметался по полупустому залу и, наконец, остановился на нише, где сидели Инди и Илана.

Она направилась к ним. Двигалась она быстро, но скованно, словно ожидая удара в спину.

Когда она подошла к столику и откинула платок, Индиана едва узнал ее.

Семь лет назад Джулия Росси была яркой, смеющейся итальянкой с копной непокорных смоляных кудрей и глазами, полными огня. Теперь перед ним стояла уставшая, изможденная женщина. Под ее глазами залегли глубокие тени, кожа приобрела нездоровый, пепельный оттенок. Но самым ярким, кричащим элементом ее облика был маленький эмалевый значок на лацкане пальто — фасции, символ Национальной фашистской партии.

Она посмотрела на значок, перехватила взгляд Инди и горько усмехнулась.

— Билет на выживание, Энрико, — тихо сказала она на английском, садясь на свободный стул. — Без этого куска металла тебе не дадут даже подметать улицы, не говоря уже о работе в Главном архиве.

— Рад тебя видеть, Джулия, — Инди мягко коснулся ее руки. Ее пальцы были ледяными. — Ты выглядишь...

— Как призрак, я знаю. А ты выглядишь так, будто тебя пережевала и выплюнула стая бродячих собак. Этот глаз... Господи, Инди, во что ты опять ввязался? И кто ваша спутница?

— Доктор Илана Вебер, — Илана сама протянула руку. — Физик.

Джулия ответила на рукопожатие, быстро, оценивающе оглядев немку.

— Физик? В компании археолога? Странный дуэт для поисков древних секретов в затопленных криптах, — архивистка нервно оглянулась на дверь, затем понизила голос почти до шепота. — Инди, твоя телеграмма с Азорских островов... ты хоть понимаешь, о чем просишь?

— О планах катакомб церкви Сан-Барнаба. И о ключе от старых железных ворот, которые ведут в крипту Розенкрейцеров. Я знаю, что он хранится в твоем отделе.

Джулия покачала головой, судорожно сжимая ручку своей потертой кожаной сумки.

— Сан-Барнаба закрыта. И я не о библиотеке на первом этаже, которая сейчас работает как обычный музей. Я о нижних уровнях. Катакомбы были запечатаны в 1812 году по приказу Наполеона. Вода поднялась, Индиана. Лагуна затапливает город. Нижний ярус — это не подвал, это смертельная ловушка. Там бушуют подземные течения.

— Джулия, это вопрос жизни и смерти. И не только нашей.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и Инди увидел в них неподдельный ужас.

— Ты не понимаешь. Ты просил меня найти информацию скрытно, но в архивах уже были люди. Вчера.

Индиана и Илана напряглись.

— Кто? Чернорубашечники? — спросил Джонс.

— Если бы, — Джулия судорожно вздохнула. — Немцы. Люди в длинных кожаных пальто. Они приехали в черных лодках в сопровождении офицеров ОВРА. Ими командовал высокий, аристократичного вида немец со шрамом на подбородке. Он вел себя так, словно Венеция принадлежит ему.

— Карл фон Штраусс, — выдохнула Илана. Ее лицо побелело так, что почти слилось с воротником тренчкота. — Они уже здесь. Они опередили нас.

— Не обязательно, — Индиана подался вперед. — Джулия, что они искали?

— То же, что и ты. Чертежи подземелий Сан-Барнаба и записи Ордена Розы и Креста. Они перевернули секцию шестнадцатого века вверх дном.

— Они нашли чертежи?

Джулия Росси внезапно улыбнулась. Это была нервная, слабая, но все же улыбка той самой гордой венецианки, которую Джонс знал раньше.

— О, Энрико... ты забываешь, кто здесь главный архивист. Я видела, что они ищут. Я слышала их разговоры с итальянскими прихвостнями. И я не собиралась отдавать наследие своего города нацистским мясникам.

Она расстегнула сумку, порылась в ней и вытащила небольшой сверток из плотной промасленной бумаги. Под столом, скрытая от глаз других посетителей кафе, она передала его Индиане.

Тот развернул бумагу.

Внутри лежал тяжелый, невероятно сложный по форме железный ключ, покрытый вековым слоем патины и ржавчины. А под ним — сложенный вчетверо пергамент.

Илана мгновенно перегнулась через стол, впиваясь взглядом в чертеж. Это был не просто план помещений. Это была сложнейшая инженерная схема, нарисованная тушью сотни лет назад.

— Боже мой, — прошептала физик. — Индиана... посмотрите на эти сечения. Это не просто крипта. Это гидростатический шлюз.

— По-человечески, доктор Вебер? — попросил Инди, рассматривая сеть пересекающихся тоннелей на пергаменте.

— Розенкрейцеры не просто выкопали подвал. Они использовали силу приливов лагуны. Видите эти круглые камеры? Это водонапорные башни наоборот. Они работают как гигантская гидравлическая помпа, приводимая в движение приливом. Если вы не знаете правильную последовательность открытия шлюзов, вода заполнит помещение за три минуты с давлением, которое раздавит вас о потолок. Это ловушка. Идеальный сейф для хранения чего-то невероятно ценного.

— Например, фрагмента гиперборейской карты, — Индиана сложил пергамент и спрятал его во внутренний карман куртки вместе с ключом. — Джулия, ты спасла нас. Но Штраусс поймет, что документы исчезли.

— Он уже понял, — голос Джулии дрогнул. — Утром меня вызвали к директору архива. Там был человек из ОВРА. Они задавали вопросы. Спрашивали о секции Розенкрейцеров. Я сослалась на то, что крысы съели каталоги еще в прошлом веке, но они мне не поверили. За мной установили слежку.

Она нервно оглянулась на мутное окно кафе. Туман за стеклом клубился, как живой.

— Я петляла по городу два часа, прежде чем прийти сюда. Ехала на вапоретто, переходила мосты, путала следы. Но...

Джулия осеклась.

Колокольчик над дверью звякнул снова.

Разговоры в кафе не прекратились, но атмосфера мгновенно стала на несколько градусов холоднее. Старые гондольеры уткнулись в свои карты, словно те внезапно стали самой интересной вещью на свете. Бармен перестал протирать стакан и замер.

В дверях стояли двое.

На них не было униформы чернорубашечников, но Индиана Джонс безошибочно узнал этот тип людей. Идеально скроенные серые костюмы, надвинутые на лоб фетровые шляпы, тяжелые взгляды исподлобья и характерная оттопыренность пиджаков под левой мышкой. Тайная полиция.

Они медленно обвели взглядом полутемный зал.

— ОВРА, — одними губами прошептала Джулия, вжимаясь в спинку стула. — Они выследили меня.

— Не смотри на них, — процедил Инди, натягивая свою федору пониже и кладя руку на рукоять револьвера под курткой. Два патрона. Всего два патрона в барабане. И два вооруженных агента. Шансы были паршивыми, учитывая, что у него за спиной сидели две женщины.

Один из агентов, мужчина с узким, крысиным лицом и усиками-щеточкой, заметил фигуру Джулии в нише. Он тронул напарника за локоть и кивнул в их сторону.

Они неспешно двинулись между столиками, раздвигая стулья.

— Так, дамы, слушайте меня внимательно, — голос Индианы был спокоен, как гранит, но каждая мышца в его теле натянулась как тетива. — Джулия, где здесь черный ход?

— Через кухню, за барной стойкой, — дрожащим шепотом ответила архивистка. — Ведет прямо к воде, там привязан мой старый баркас.

— Отлично. Илана, как только я скажу, вы берете Джулию и уходите через кухню. Заводите мотор. Ждите меня ровно тридцать секунд. Если я не появлюсь — уходите без меня и ищите Сан-Барнаба сами. У вас есть дневник и карта.

— Доктор Джонс... — начала было Илана, но он перебил ее ледяным взглядом.

— Не спорьте с физикой, доктор Вебер. Масса двух агентов с пистолетами больше, чем моя.

Агенты подошли к столику. Тот, что с крысиным лицом, криво ухмыльнулся, посмотрев на Джулию, а затем перевел тяжелый взгляд на Индиану.

— Синьора Росси, — произнес агент на итальянском, с сильным сицилийским акцентом. Его рука скользнула под пиджак. — Комиссар просил вас не покидать дом. У него появились к вам новые вопросы.

— Синьора пьет кофе с американскими друзьями, — ответил за нее Индиана, откидываясь на спинку стула и кладя левую руку на стол. Правая оставалась под курткой. — А мы, американцы, очень не любим, когда прерывают наш завтрак.

Агент перевел взгляд на Инди.

— А вы кто такой, синьор? Ваши документы.

— Мои документы? — Индиана обаятельно, широко улыбнулся. — Конечно. Они прямо здесь.

Он резко, как пружина, вскочил из-за стола, одновременно подхватывая левой рукой тяжелую керамическую пепельницу.

Действие заняло долю секунды. Пепельница с хрустом врезалась в переносицу «крысиного лица». Агент взвыл, его пистолет, так и не извлеченный из кобуры, выстрелил прямо сквозь ткань пиджака, всадив пулю в пол.

Второй агент отреагировал быстро, выхватывая свой «Беретта М1934», но Индиана уже сократил дистанцию. Он не стал стрелять — в закрытом помещении это вызвало бы панику и привлекло бы полицию со всей округи.

Джонс обхватил запястье с пистолетом своей левой рукой, выкручивая его вверх, а правой, зажатой в кулак, нанес короткий, жестокий удар в кадык итальянца. Тот захрипел, роняя оружие, и осел на пол, хватаясь за горло.

— Бегите! — крикнул Инди, опрокидывая тяжелый дубовый стол, чтобы создать баррикаду между собой и первым агентом, который уже приходил в себя, размазывая кровь по лицу.

Илана схватила оцепеневшую Джулию за руку.

— Вставай! Вставай же! — крикнула она по-немецки, дергая архивистку.

Они бросились за барную стойку. Бармен с визгом спрятался под раковину. Женщины скрылись за грязными распашными дверями кухни.

Индиана отступил на шаг. Первый агент ОВРА, выплевывая выбитые зубы, наконец-то вытащил револьвер.

Бах!

Пуля пробила деревянную столешницу перевернутого стола и просвистела в дюйме от уха Джонса, разбив бутылку с кьянти на полке позади него. Красное вино брызнуло на стену, как кровь.

Инди не стал дожидаться второго выстрела. Он выхватил свой «Уэбли».

Вместо того чтобы стрелять в человека, Джонс поднял ствол и выстрелил в тяжелую чугунную люстру, висящую под потолком прямо над агентом.

Пуля 455-го калибра перебила центральную цепь.

Люстра с десятком лампочек и килограммами пыльного железа с оглушительным грохотом рухнула вниз. Агент успел поднять руки, но металл обрушился на него, пригвоздив к полу в снопе искр и битого стекла. Кафетерий мгновенно погрузился во тьму, освещаемый лишь тусклым светом из окна.

Индиана Джонс не стал проверять, живы ли агенты. Он развернулся и бросился за барную стойку, пролетел через пропахшую чесноком и рыбой кухню и вышиб плечом заднюю дверь.

Он вывалился на узкий деревянный причал, скрытый в тумане заднего канала.

Джулия уже сидела за румпелем старого деревянного баркаса, лихорадочно дергая шнур стартера подвесного лодочного мотора. Илана стояла на носу, сжимая в руках подобранный на кухне тяжелый тесак для рубки мяса.

Мотор чихнул, выплюнул облако сизого дыма и, наконец, затарахтел с ровным, спасительным гулом.

Индиана в прыжке преодолел расстояние от двери до лодки, приземлившись на скользкое деревянное дно. Баркас опасно качнулся.

— Гони, Джулия! — крикнул он, пряча револьвер в кобуру. — Куда угодно, только подальше отсюда!

Архивистка дала полный газ. Лодка рванула с места, вспенивая мутную, зеленую воду канала. Они стремительно удалялись от кафетерия, растворяясь в спасительном, густом венецианском тумане.

Индиана тяжело опустился на деревянную скамью рядом с Иланой. Он дышал так, словно пробежал марафон. Правое плечо горело адским огнем — швы, наложенные Иланой, натянулись до предела, но, кажется, выдержали.

Илана Вебер, все еще сжимая кухонный тесак побелевшими пальцами, посмотрела на него. Ее волосы были растрепаны, на тренчкоте расплылось пятно от машинного масла, но в глазах больше не было страха. Был только адреналин и мрачная решимость.

— Вы сумасшедший, доктор Джонс, — сказала она, и в этот раз в ее голосе не было ни капли осуждения.

— Это профессиональное требование, доктор Вебер, — Индиана поправил федору и достал из-под куртки сложенный пергамент. Он развернул его на коленях. Туман начал оседать на старинной бумаге мелкими каплями. — А теперь давайте посмотрим, что за гидростатическую головоломку приготовили нам рыцари Розы и Креста. Сан-Барнаба ждет.

Глава 10

Глава 10. Склеп Розенкрейцеров

Бегство по венецианским каналам в густом ноябрьском тумане походило на путешествие через реку Стикс. Старый деревянный баркас Джулии Росси резал черную, маслянистую воду, оставляя за собой пенный след, который мгновенно растворялся в серой пелене.

Ни Индиана, ни Илана не произнесли ни слова, пока архивистка не заглушила мотор у ветхих, покосившихся деревянных мостков в районе Дорсодуро, недалеко от кампо Сан-Барнаба.

Туман здесь был настолько плотным, что казался осязаемым — густая, влажная вата, глушащая звуки и искажающая расстояния. Джулия, всё ещё бледная после стычки в кафетерии, лишь крепко сжала здоровую руку Индианы.

— Я уведу ОВРА по ложному следу, к Каннареджо, — прошептала она. — У вас есть пара часов, Энрико. Если вы не выберетесь оттуда до начала прилива... вас не найдут даже до Страшного суда.

Она оттолкнулась веслом от покрытой склизким мхом каменной стены, и баркас беззвучно растворился во мраке.

Индиана и Илана остались одни.

Венеция ночью, вдали от туристических маршрутов и помпезных фасадов Гранд-канала, сбрасывала свою роскошную карнавальную маску, обнажая истинное лицо — лицо древней утопленницы. Вода здесь была повсюду. Она с чавканьем лизала истертые мраморные ступени домов, капала с позеленевших медных карнизов, просачивалась сквозь щели в брусчатке. Запах стоячей воды, смешанный с ароматом соли, разлагающейся древесины и мокрой кирпичной пыли, тяжело оседал в легких.

— Идемте, — Индиана передернул плечами, пытаясь отогнать ледяной озноб, который пробирался под промокшую насквозь одежду. Его кожаная куртка потяжелела вдвое от впитавшейся влаги. — До площади Сан-Барнаба около трех кварталов. Держитесь в тени стен и смотрите под ноги. Брусчатка скользкая, как мыло.

Они двинулись вдоль узкого калле, стараясь ступать бесшумно. Но каждый их шаг, как бы осторожны они ни были, отдавался гулким, влажным эхом в узком каменном мешке улицы.

Илана шла следом, плотно запахнув свой бежевый тренчкот, подол которого уже был безнадежно испорчен грязью. Физик-теоретик, привыкшая к теплым университетским аудиториям и стерильным лабораториям, сейчас демонстрировала поразительную упрямую стойкость. Она не жаловалась на ледяной ветер, не вздрагивала от шорохов в темных подворотнях. Ее профиль, выхваченный тусклым светом редких газовых фонарей, казался высеченным из того же холодного камня, что и палаццо вокруг.

Индиана шел впереди, держа правую руку чуть согнутой, чтобы не тревожить свежие швы на плече. Адреналин от драки с тайной полицией уходил, оставляя после себя сосущую пустоту и ноющую боль. Два патрона в револьвере. И целая армия фанатиков, дышащая им в затылок. Шансы были астрономически малы, но именно в таких уравнениях Джонс всегда чувствовал себя наиболее живым.

Вскоре улочка расширилась, и они вышли на кампо Сан-Барнаба.

Площадь была абсолютно пуста. Ни единой живой души, ни одной бродячей собаки. Величественный неоклассический фасад церкви Святого Варнавы возвышался во мраке, как гигантское надгробие над забытой эпохой. Четыре массивные коринфские колонны поддерживали треугольный фронтон, казавшийся черным провалом на фоне свинцового неба.

— Нам не в парадные двери, — шепнул Индиана, заметив, как Илана инстинктивно посмотрела на главный вход, запертый коваными воротами. — Розенкрейцеры не любили привлекать внимание. Тем более в те времена, когда Инквизиция сжигала людей за гораздо меньшие прегрешения, чем изучение квантовой физики древних.

Он достал из внутреннего кармана сложенный пергамент, переданный Джулией, укрыл его полой куртки от моросящей влаги и чиркнул спичкой. Желтый дрожащий огонек вырвал из темноты сложную, нарисованную тушью паутину линий.

— Вход в катакомбы находится со стороны Рио-ди-Сан-Барнаба. Это боковой канал. Судя по чертежу, нам нужен заброшенный водосток прямо под малой апсидой.

Они обогнули массивное здание церкви, спустившись по скользким, покрытым зеленой слизью ступеням к самой кромке воды. Канал здесь был очень узким, зажатым между высокими кирпичными стенами, глухими, без единого окна на первых этажах. Вода выглядела как густой черный деготь, по которому лениво плыл городской мусор.

Индиана прошел вдоль стены церкви, внимательно ощупывая каменную кладку. Влажный, холодный кирпич покрылся коркой соли. Наконец, его пальцы, опущенные почти до уровня воды, наткнулись на толстую, покрытую многослойными хлопьями ржавчины чугунную решетку. Она была наполовину скрыта поднявшейся водой лагуны.

— Нашел, — выдохнул он.

Решетка закрывала низкую арочную нишу, ведущую под фундамент церкви. За ней царил абсолютный, непроглядный мрак.

Джонс достал тяжелый, замысловатый ключ, покрытый зеленоватой патиной. Замочная скважина, спрятанная за массивной чугунной бляхой в форме стилизованной розы, оказалась плотно забита грязью, илом и крошечными ракушками. Инди достал свой складной нож с костяной рукоятью, тщательно вычистил отверстие и вставил ключ.

Металл со скрежетом вошел в паз. Индиана навалился всем весом, пытаясь повернуть его. Замок, не открывавшийся с тех пор, как войска Наполеона опечатали венецианские подземелья больше века назад, сопротивлялся отчаянно.

Инди стиснул зубы. Правое плечо, стянутое кетгутом, взорвалось ослепительной вспышкой боли, когда он попытался приложить усилие. Он глухо зарычал, чувствуя, как под повязкой снова становится тепло и влажно.

— Позвольте мне, — Илана подошла вплотную, положив свои озябшие ладони поверх его напряженных рук на кольце ключа. — Законы рычага, Джонс. Вы давите, я тяну. На счет три. Раз. Два. Три!

Они налегли на ржавый металл одновременно.

Внутри древнего механизма что-то громко хрустнуло, скрежетнуло, словно ломались кости, и тяжелый ригель с протяжным стоном подался назад.

Индиана ухватился за прутья решетки и потянул на себя. Ржавые петли взвизгнули так громко, что этот звук показался выстрелом артиллерийского орудия в тихой венецианской ночи. Инди замер, вжавшись в стену и прислушиваясь. Но город спал. Лишь где-то далеко, на Гранд-канале, хлопнула деревянная ставня, да тревожно крикнула чайка.

— Дамы вперед, — Джонс сделал приглашающий жест в чернеющую пасть подземелья, стараясь скрыть за иронией сбившееся от боли дыхание.

— Вы неисправимы, доктор Джонс, — тихо ответила Илана и шагнула в нишу.

Инди зашел следом, с трудом притворив за собой тяжелую решетку. Она не закрылась на замок, но хотя бы не зияла черной дырой, способной привлечь случайный взгляд патруля.

Они оказались в кромешной, физически ощутимой темноте. Воздух здесь был совсем другим. Если на улице пахло просто осенней сыростью, то здесь стоял густой, тяжелый, почти удушливый смрад. Это был запах застоявшейся веками воды, гниющей земли, известковой пыли и старого склепа. Воздух был настолько влажным, что казалось, его можно пить.

Индиана достал из походной холщовой сумки, купленной Харрисом у канадцев, две небольшие медные керосиновые лампы. Он чиркнул спичкой. Серная головка вспыхнула, на секунду ослепив их, и он поочередно поджег фитили.

Теплый, золотистый свет нехотя разлился по узкому кирпичному тоннелю, отвоевывая у мрака лишь пару метров. Тени Инди и Иланы метнулись по стенам, принимая причудливые, ломаные, пугающие очертания.

Тоннель уходил вниз под пологим углом. Пол был залит водой.

— Похоже, сезон аква альта — высокой воды — в этом году начался рано, — констатировал Инди, освещая пол. Вода была черной, мутной, без единого блика, на ее поверхности медленно кружилась серая пена.

Он сделал первый шаг. Вода с громким чавканьем сомкнулась вокруг его кожаных ботинок, мгновенно проникая сквозь шнуровку и обжигая ступни ледяным холодом. Уровень доходил почти до щиколотки.

Илана последовала за ним, тихо охнув сквозь стиснутые зубы, когда ледяная жижа залилась в ее элегантные, но абсолютно не приспособленные для подземелий туфли. Бежевый подол ее тренчкота тут же намок, потяжелел и приобрел грязный, бурый оттенок.

— Идеальные условия для развития тяжелой формы пневмонии, — пробормотала она, высоко поднимая лампу и стараясь ступать как можно осторожнее.

— И для хранения тайн, — добавил Инди, скользя взглядом по стенам. — Розенкрейцеры были параноиками, но параноиками гениальными. Вода — это лучший замок, который когда-либо изобретало человечество. Ни один здравомыслящий вор или инквизитор не захочет лезть в затапливаемые катакомбы, рискуя захлебнуться в темноте.

Они медленно двинулись вперед, раздвигая ногами черную воду. Каждый их шаг отдавался гулким, неприятным всплеском, который многократно отражался от низких, давящих на психику сводчатых потолков. Стены тоннеля были покрыты толстым, скользким слоем зеленой водоросли и белесыми, похожими на проказу, потеками селитры. С потолка, словно каменные слезы, свисали редкие сталактиты, с которых с монотонным, сводящим с ума ритмом капала вода.

Кап. Кап. Кап.

Внезапно впереди, на границе света и тени, что-то громко плеснуло.

Илана замерла, как вкопанная, судорожно сжав ручку лампы. По поверхности черной воды прошла быстрая, зигзагообразная рябь, нарушая ее зеркальную гладь.

В следующее мгновение из темноты вынырнула крупная, размером с хорошую кошку, серая крыса. Она проплыла прямо перед ними, яростно гребя когтистыми лапками, ее длинный, лысый хвост отвратительно извивался на поверхности воды. Следом за ней, с тошнотворным многоголосым писком и шуршанием, из темной ниши в кирпичной стене высыпал целый выводок.

Десятки горящих в желтом свете ламп красных глаз-бусинок уставились на незваных гостей. Стая замерла, оценивая угрозу.

Индиана скрипнул зубами. Он до обморока ненавидел змей, но к крысам, особенно таким крупным, откормленным на многовековом венецианском мусоре и не знающим страха перед человеком, питал чувство глубокого, первобытного отвращения.

Он резко топнул ногой по воде, поднимая высокий фонтан грязных ледяных брызг, и взмахнул лампой.

— Пшли вон! — его голос эхом разнесся по подземелью.

Стая дрогнула и с мерзким писком метнулась в разные стороны, скрываясь в широких трещинах кладки и темных отверстиях старых водосточных труб. Раздался звук десятков когтей, царапающих мокрый камень.

— Очаровательные создания, — Илана передернула плечами, брезгливо отряхивая подол плаща от попавших на него брызг. Ее голос слегка дрожал, но она заставила себя сделать шаг вперед, прямо в ту воду, где только что плыли грызуны. — С точки зрения биологии, доктор Джонс, они идеальны. Они переживут и нас, и Третий рейх, и саму Венецию.

— Утешительная историческая перспектива, — хмыкнул Индиана. — Но я бы предпочел, чтобы они не пережили нас сегодня ночью. Идемте, нам нужно свериться с картой Джулии. Если мы будем бродить здесь вслепую, то станем для них отличным завтраком.

Тоннель постепенно расширился, переходя в просторную, но удручающе низкую подземную залу. Тяжелый кирпичный свод опирался на короткие, толстые романские колонны, изъеденные влагой. Вода здесь стала значительно глубже, поднявшись до середины голени. Холод перестал быть просто дискомфортом; он начал агрессивно сковывать мышцы ног, превращая их в бесчувственные деревяшки.

Индиана остановился у одной из массивных колонн, поставил керосиновую лампу на выступающий из воды каменный цоколь и осторожно развернул пергамент.

Илана склонилась над картой с другой стороны. Ее плечо слегка коснулось его руки. От нее исходило слабое, едва уловимое человеческое тепло, которое разительно контрастировало с ледяным, мертвым дыханием склепа.

— Мы здесь, — она ткнула бледным пальцем в пересечение тонких чернильных линий у самого края чертежа. — Это старый дренажный коллектор. Чтобы попасть в основной архив Розенкрейцеров, нам нужно пройти через систему шлюзов. Индиана, посмотрите на эти концентрические круги и перепады высот.

Джонс всмотрелся в выцветшую тушь, пытаясь разобрать сложную вязь линий в дрожащем свете фитиля.

— Это похоже на лабиринт Минотавра, только спроектированный сумасшедшим венецианским сантехником.

— Хуже. Гораздо хуже, — Илана провела ногтем по извилистой линии на карте. В ее глазах снова зажегся тот самый аналитический огонь, который Инди видел в самолете. — Это гигантский гидростатический механизм. Орден использовал естественную разницу давления во время приливов лагуны. Видите эти слепые камеры? Вода загоняется в специальные резервуары, сжимая находящийся там воздух до колоссальных величин. Если мы свернем не в тот коридор или откроем не ту дверь, сжатый воздух вытолкнет тысячи галлонов воды прямо в этот проход со скоростью курьерского поезда. Нас просто размажет по кирпичной кладке, как насекомых.

— Значит, мы не будем открывать не те двери, Илана, — философски, хотя и не без внутреннего содрогания, заметил Инди, сворачивая карту и пряча ее за пазуху. — Куда мы идем дальше?

— Прямо через эту залу, затем третий поворот налево. Вдоль канала, который на их латыни обозначен как Flumen Lethes. Река Лета. Река забвения. Поэтично, но не очень оптимистично.

Они двинулись вглубь залы. Тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Слышно было только их собственное шумное, прерывистое дыхание и ритмичное, гипнотическое хлюпанье воды, разрезаемой их ногами. Воздух становился всё более спертым, бедным на кислород. Индиане казалось, что над ними не фундамент церкви, а целый океан давящего камня, готовый обрушиться в любую секунду и похоронить их заживо.

Он шел впереди, держа лампу на вытянутой здоровой руке. Свет выхватывал из мрака глубокие ниши в стенах. Некоторые из них были пусты, зияя черными провалами. В других лежали истлевшие, почерневшие от сырости остатки деревянных гробов, стянутых ржавыми железными обручами.

В одной из таких ниш Инди заметил человеческий череп. Он лежал на боку, наполовину погруженный в воду. Сквозь его пустые глазницы проросли бледные, слепые корни какого-то подземного растения, ищущего влагу.

Орден Розы и Креста. Алхимики, мистики, гениальные инженеры и ученые своего времени, искавшие философский камень и скрытые механизмы мироздания. Они прятали здесь свои самые опасные, еретические знания. И, судя по всему, они очень не хотели, чтобы кто-то, кроме посвященных, смог добраться до их тайн.

Они дошли до конца залы и свернули налево, как указывала Илана, отсчитав третий узкий проход.

Этот тоннель оказался еще теснее предыдущих. Кирпичные своды сходились так низко, что Индиане пришлось пригнуть голову, чтобы не сбить шляпу. Идти приходилось гуськом. Илана дышала ему в спину.

Вода здесь внезапно стала глубже, дно пошло под уклон. Ледяная жижа поднялась почти до колен, пропитывая брюки Джонса.

— Осторожно, — предупредил он, нащупывая ногами скользкое дно. — Здесь ступени уходят вниз. Не оступитесь. Под водой могут быть провалы.

Спуск привел их в длинный, идеально прямой, как стрела, коридор. Вдоль стен, на уровне груди, шли две глубокие, ровные борозды, выбитые в камне. В них когда-то, вероятно, крепились тяжелые железные цепи или шестерни насосных механизмов.

— Температура падает, — заметила Илана, обхватывая себя свободной рукой. Ее зубы начали мелко, бесконтрольно выбивать дробь. — Мы спускаемся значительно ниже уровня лагуны.

— Держитесь, доктор Вебер. Мы уже близко. Я чувствую, как меняется сквозняк.

Они шли минут пятнадцать. В этом месте, где не было ни звуков внешнего мира, ни ориентиров, эти пятнадцать минут показались несколькими часами. Холодный пот смешивался на лице Индианы с испариной. Боль в зашитом плече перестала быть острой, она превратилась в монотонный, изматывающий фоновый шум, уступив место предельной, животной концентрации.

Наконец, тоннель уперся в глухой тупик.

Путь им преграждала сплошная, массивная стена из гладкого серого камня, плотно подогнанного без единого шва. Никаких дверей. Никаких замочных скважин. Никаких ручек или железных колец. Ничего.

Вода мягко билась о основание преграды.

— Тупик? — Илана устало привалилась спиной к мокрой кирпичной кладке боковой стены. В ее голосе прозвучали нотки отчаяния. — Карта врет?

Индиана подошел вплотную к преграде и поднял лампу выше. Золотистый свет скользнул по ровной, безупречно обработанной каменной поверхности.

— Карты такого уровня секретности никогда не врут, Илана, — тихо сказал он, изучая стыки между каменным блоком и боковыми стенами. — Они просто не говорят всей правды.

Он передал ей свою лампу.

— Посветите мне.

Джонс подошел вплотную к стене и начал методично, дюйм за дюймом, ощупывать холодный камень обеими руками. Стена была абсолютно монолитной. Ни малейшей трещинки, ни малейшего зазора, куда можно было бы просунуть даже лезвие бритвы. Вода у основания скрывала нижний край, не давая никаких подсказок.

Индиана закрыл глаза. В археологии зрение часто обманывает. В таком месте, построенном мастерами иллюзий и скрытых механизмов, нужно было доверять осязанию.

Он провел ладонями по камню. Холодный. Мокрый. Мертвый.

И вдруг он остановился.

Это было едва уловимо. Но кожа на его мокрых костяшках пальцев почувствовала легчайшее, почти фантомное дуновение. Микроскопический сквозняк. Воздух двигался сквозь невидимые поры в камне.

Архив, тайное хранилище Розенкрейцеров, был прямо за этой стеной.

Индиана открыл глаза и опустил взгляд примерно на уровень груди, в самый центр каменного монолита. Там, куда ложился слабый блик света от ламп Иланы, камень имел слегка иную фактуру.

Он уже собирался позвать ее и показать свою находку, собираясь достать камертон Пендлтона.

Но он не успел произнести ни слова.

Его инстинкты, отточенные годами выживания в диких джунглях, на полях сражений Фландрии и в смертельных ловушках древних гробниц, внезапно закричали об опасности. Волоски на затылке встали дыбом.

Вода.

Она плеснула.

Это не было мерное, ритмичное покачивание от их собственных затихающих шагов. Это не была сорвавшаяся с потолка тяжелая капля. Это не была крыса, метнувшаяся вдоль стены.

Это был четкий, выверенный, тяжелый всплеск. Всплеск, который издает тяжелый армейский сапог, когда человек пытается перенести вес с пятки на носок, ступая по затопленному полу.

И этот звук раздался не спереди, из-за глухой каменной преграды.

Он раздался у них за спиной.

Из того самого темного, прямого коридора, по которому они только что пришли.

Индиана мгновенно замер, превратившись в статую. Его левая рука рефлекторно, бесшумно скользнула под распахнутую куртку, нащупывая рифленую деревянную рукоять револьвера «Уэбли». Два патрона. Черт бы побрал этот день, всего два патрона в барабане.

Он медленно, стараясь не создавать ни единой лишней волны на поверхности воды, повернул голову.

Тоннель позади них тонул в абсолютном, непроницаемом мраке. Свет их двух керосиновых ламп выхватывал лишь ближайшие пять-шесть метров зеленоватых, покрытых слизью кирпичных стен и черную, маслянистую поверхность воды, по которой сейчас расходилась слабая рябь.

Тишина.

Давящая, неестественная тишина, в которой было слышно только гулкое, как удары молота, биение собственного сердца.

Может, показалось? Может, это упал кусок штукатурки со свода?

Индиана напряг слух до предела, почти перестав дышать.

Плеск. Еще один. Гораздо ближе. Тихий, осторожный шаг профессионала, который умеет убивать в темноте. Шаг человека, который не боится ни ледяной воды, ни проклятий венецианских подземелий.

Илана, стоявшая чуть позади Инди с поднятыми лампами, тоже услышала этот звук.

Она застыла на месте. Свет в ее руках предательски дрогнул. Она медленно повернулась к Индиане, ее глаза, огромные на бледном лице, округлились от первобытного ужаса. Она поняла всё без слов.

Одними губами, не издав ни звука, она прошептала:

— Гончие. Индиана медленно, едва заметно кивнул, не сводя суженного взгляда с границы света и тени в тоннеле. Он плавно вытащил револьвер из кобуры, прижимая локоть к телу, чтобы не плеснуть водой.

Счет шел на секунды. Ловушка захлопнулась. Они стояли в тупике, по колено в воде, освещенные собственными лампами, как мишени в тире. Агенты общества «Туле» добрались до Венеции и спустились в катакомбы гораздо, гораздо быстрее, чем они могли даже предположить.

Во мраке, ровно там, где заканчивался свет их керосиновых ламп, раздался тихий, сухой металлический щелчок.

Звук снимаемого с предохранителя пистолета-пулемета.

Глава 11

Глава 11. Фигуры Хладни

Сухой, лязгающий металлический щелчок в замкнутом пространстве каменного тоннеля прозвучал громче пушечного выстрела.

Это был звук затвора немецкого пистолета-пулемета MP-28, отводимого в заднее положение. Звук, который не сулил ничего, кроме неминуемой смерти свинцовым шквалом со скоростью шестьсот выстрелов в минуту.

Индиана Джонс и Илана Вебер застыли по колено в ледяной, черной воде, прижатые спинами к глухой каменной стене тупика. Свет их керосиновых ламп едва рассеивал кромешный мрак, выхватывая лишь зеленые потеки на кирпичной кладке и легкую рябь, бегущую по поверхности воды навстречу им.

Из темноты, скрываясь за границей света, донесся голос. Он был лишен эмоций, плоский и мертвый, как и глаза тех, кто служил Карлу фон Штрауссу.

— Бросьте оружие в воду, доктор Джонс. И потушите свет. Медленно.

Индиана чувствовал, как бешено колотится сердце Иланы — она стояла так близко, что их плечи соприкасались. Его собственное сердце отбивало глухую дробь о ребра. Два патрона в тяжелом британском «Уэбли». Два патрона против автоматического оружия в узком коридоре, где пулям даже не нужно целиться — они просто превратят весь объем тоннеля в мясорубку рикошетов.

— Я бы с радостью, приятель, — крикнул Индиана, стараясь, чтобы его голос звучал по-американски расслабленно, с легкой долей наглости. Он медленно, миллиметр за миллиметром, опускал правую руку с лампой ближе к воде. — Но видите ли, у меня боязнь темноты. И я терпеть не могу, когда мои вещи ржавеют. Сколько вас там? Двое? Трое? Штраусс не пришел лично посмотреть, как мы утонем?

— Господин штандартенфюрер ждет наверху. С ключом, который вы сейчас нам отдадите, — бесстрастно ответил голос из мрака. — Считаю до трех. Один.

Индиана скосил глаза на Илану. В неровном, подрагивающем свете пламени он увидел, что ее губы плотно сжаты, а в глазах вместо паники горит холодный, аналитический расчет. Физик внутри нее оценивала шансы, траектории и углы.

— Когда я скажу, ныряйте, — едва слышно, одними губами прошептал Джонс.

— Два, — эхо немецкого голоса многократно отразилось от сводчатого потолка.

— Эй, Ганс! — заорал Индиана. — Вы забыли сказать «пожалуйста»!

С этими словами он резким, размашистым движением швырнул свою горящую керосиновую лампу прямо в черный зев тоннеля, туда, откуда доносился голос.

Одновременно левой рукой он с силой толкнул Илану в ледяную воду и нырнул сам.

Тоннель взорвался.

Лампа, описав дугу, с хрустом разбилась о невидимую преграду в темноте. Керосин вспыхнул ослепительным желто-оранжевым шаром огня, на секунду осветив три фигуры в черных кожаных плащах, стоящие по колено в воде.

И тут же загрохотали пистолеты-пулеметы.

Грохот в замкнутом каменном мешке был физически невыносимым. Звуковые волны ударили по барабанным перепонкам с такой силой, что из носа Индианы брызнула кровь. Тоннель наполнился слепящими вспышками дульного пламени.

Свинец рвал воздух в клочья. Пули со злобным визгом крошили кирпичную кладку, высекая снопы искр и фонтаны каменной крошки. Вода вокруг барахтающегося Индианы вскипела от попаданий, словно в нее бросили горсть раскаленных камней.

Он лежал на спине, наполовину погруженный в ледяную, зловонную жижу, судорожно глотая воздух, пропитанный едким запахом кордита и жженого керосина. Правое плечо, недавно зашитое Иланой, кричало от боли — резкое движение разорвало пару стежков, и под курткой снова стала расползаться горячая липкая лужа.

Автоматная очередь стихла так же внезапно, как и началась. Огонь от разбитой лампы погас, поглощенный водой. Единственным источником света осталась лампа Иланы, которую она успела поставить на небольшой каменный выступ у самого тупика.

— Они перезаряжаются! — крикнул Инди, вскакивая на ноги. Он вскинул «Уэбли» и выстрелил в темноту дважды. Бах! Бах!

Звуки выстрелов крупнокалиберного револьвера слились с криком боли. Один из «гончих» рухнул в воду с тяжелым всплеском. Но два пустых щелчка бойка оповестили Джонса о том, что теперь он вооружен лишь куском дорогой английской стали.

— Илана! За мной! К стене! — рявкнул он, хватая ее за пояс тренчкота и рывком поднимая из воды.

Они вжались в гладкий каменный монолит тупика. Индиана дышал тяжело, со свистом. Враги были в десяти метрах. Как только они сменят магазины, от них двоих останется только кровавое решето.

Он отчаянно, до крови сдирая кожу на костяшках, заскреб пальцами по гладкой поверхности камня, пытаясь найти тот самый микроскопический сквозняк, который он почувствовал минутой ранее.

— Здесь ничего нет, Джонс! — Илана прижалась спиной к стене рядом с ним. Ее зубы стучали от ледяной воды и адреналина.

— Должно быть! — рычал Индиана. Его пальцы скользили по мокрому граниту. — Розенкрейцеры не строили тупиков. Они строили двери!

Его ладонь нащупала неровность примерно на уровне груди. Он судорожно смахнул слой вековой зеленой слизи и мокрой пыли.

В тусклом свете оставшейся лампы проступил диск.

Это была круглая металлическая пластина диаметром около двух футов, врезанная в каменный монолит настолько идеально, что зазоров не было видно вовсе. Металл не был ни ржавым, ни тусклым. Он блестел ровным, матовым блеском.

Но самым странным было то, что вся поверхность пластины была покрыта слоем мельчайшего, белого как снег порошка. Он походил на костяную золу или мелкий песок, который каким-то чудом не смыло сыростью подземелий.

Индиана попытался нажать на диск, повернуть его, найти замочную скважину. Ничего. Металл сидел в камне намертво.

— Чертовщина, — выдохнул он. — Ни ручки, ни замка. Если мы не откроем ее за десять секунд, нам конец.

Из темноты коридора раздался лязг присоединяемых магазинов и хруст взводимых затворов.

Илана бросила взгляд на металлический диск. Ее глаза, только что полные ужаса, внезапно расширились от совершенно иного чувства. От научного озарения.

— Индиана, стойте! Не трогайте песок! — она схватила его за руку, не давая смахнуть белый порошок.

— Илана, у нас нет времени на любование антиквариатом! Они сейчас откроют огонь!

— Это не антиквариат, Джонс! Это замок! — она придвинулась вплотную к диску, ее пальцы дрожали, указывая на тончайшие линии порошка. — Посмотрите на форму, в которой лежит этот песок. Он не просто рассыпан. Он лежит в узловых линиях.

Инди присмотрелся. Действительно, порошок образовывал хаотичный, но явно не случайный узор из кривых линий и овалов.

— Эрнст Хладни! — выдохнула Илана, и в ее голосе прозвучало благоговение. — Немецкий физик восемнадцатого века. Он насыпал песок на металлические пластины и проводил по краю смычком. Звуковые волны заставляли пластину вибрировать. Песок отскакивал от вибрирующих участков и скапливался в неподвижных узлах, образуя идеальные геометрические узоры. Фигуры Хладни! Звук, ставший видимым.

Индиана мгновенно всё понял. Мозаика сошлась воедино. Дневник Пендлтона. Узоры на страницах. Камертон из забытого сплава. Розенкрейцеры, одержимые акустикой и алхимией.

— Дверь не заперта механически, — проговорил он, чувствуя, как по спине бежит ток. — У нее акустические тумблеры. Внутри камня скрыты резонаторы. Чтобы механизм сработал и пластина отошла, нужно подать на нее вибрацию идеальной частоты.

— Частоты, которая превратит этот хаотичный узор в правильную фигуру, — подтвердила Илана. — Но если мы ошибемся частотой... замок заблокируется навсегда. Нам нужен идеальный источник звука.

В коридоре загремели тяжелые шаги. Вспыхнул яркий луч электрического фонаря, выхватывая их фигуры из мрака.

— Последний шанс, доктор Джонс! — проревел голос немца. — Ключ!

Индиана Джонс сунул руку в карман промокших брюк.

— У меня есть ключ, сукин сын, — прошептал он, вытаскивая тяжелый гиперборейский камертон. — Посмотрим, как вы умеете слушать.

Он поднял артефакт. Раздвоенный металлический цилиндр казался ледяным даже на фоне промозглой воды канала. Фрактальная гравировка на его поверхности ждала своего часа тысячелетиями.

Индиана крепко перехватил артефакт и с размаху, вложив в удар всю свою отчаянную надежду, ударил им по краю металлического диска, врезанного в стену.

Раздался звук.

Он не был громким. В нем не было агрессии пулеметной очереди или грохота взрыва. Но этот звук обладал такой плотностью и чистотой, что казалось, он имеет физический вес. Это была та самая нота, которую они слышали в летящем над океаном самолете — «песня Эфира». Низкая, пульсирующая вибрация, которая не просто резала слух, а проникала прямо в костный мозг, заставляя вибрировать саму ткань реальности.

Эффект был мгновенным.

Мрачный, сырой тоннель словно наполнился электричеством. Поверхность металлического диска в стене ожила.

Белый порошок, лежащий хаотичными линиями, внезапно подпрыгнул в воздух, словно живой рой крошечных насекомых. Он закружился в танце над вибрирующей пластиной. Секунда — и хаос сменился абсолютным порядком. Песок опустился на металл, сложившись в идеальный, математически безупречный паттерн.

Это была сложнейшая мандала из пересекающихся кругов и многоугольников — точная копия фрактальной гравировки, украшавшей сам камертон. Фигура Хладни, рожденная гиперборейской гармоникой.

Глубоко в недрах каменного монолита раздался тяжелый, утробный звук. Словно перекатывались гигантские каменные жернова. Акустический резонанс выстроил внутренние тумблеры в идеальную линию.

Монолит дрогнул. По центру глухой стены сверху вниз побежала тонкая трещина, из которой вырвался спертый, сухой воздух, пахнущий старым пергаментом и пылью столетий. Две половины гигантской каменной двери начали медленно, с величественным скрежетом, расходиться в стороны, открывая проход в абсолютную темноту архива.

И в эту же секунду ослепленные фонарем агенты «Туле» открыли огонь на поражение.

— Внутрь! — заорал Индиана, швыряя Илану в расширяющуюся щель.

Он нырнул следом, рыбкой бросаясь на сухой, пыльный каменный пол архива, в то время как пули защелкали по закрывающимся краям каменных створок, высекая снопы искр.

Они кубарем покатились по шершавому полу, поднимая облака вековой пыли, и тяжело замерли, жадно хватая ртом сухой воздух.

Индиана резко перевернулся на живот, готовый встретить преследователей. Он ожидал, что «гончие» бросятся в открывшийся проход. Но звук за их спиной заставил его кровь заледенеть.

Каменная дверь не остановилась. Механизм, тысячелетиями ждавший своей активации, не просто открыл проход. Он запустил цепную реакцию.

С оглушительным, сейсмическим грохотом, от которого затряслись своды архива, створки двери сошлись обратно с чудовищной силой, намертво отсекая их от затопленного тоннеля. Скрежет камня был таким, словно захлопнулась пасть гигантского левиафана. Автоматные очереди и крики немцев снаружи были отрезаны мгновенно, сменившись абсолютной, звенящей тишиной склепа.

Инди и Илана остались в кромешной темноте. Единственный свет исходил от керосиновой лампы, которую Илана чудом не выронила при падении. Она стояла на полу, отбрасывая длинные, дрожащие тени.

— Мы успели, — выдохнула Илана, приподнимаясь на локтях. Ее лицо было покрыто грязью и пылью, но в глазах светилось торжество. — Замок сработал. Физика не подводит, доктор Джонс.

Индиана поднялся на ноги, медленно обводя помещение взглядом.

В тусклом свете лампы перед ними предстало Главное хранилище Ордена Розы и Креста. Это был огромный, круглый зал с куполообразным потолком. Вдоль стен возвышались массивные бронзовые стеллажи, заставленные свинцовыми тубусами, деревянными ларцами и перевязанными кожаными ремнями фолиантами. Запах здесь был сухим, бумажным, с нотками воска и древних благовоний. Алхимические символы и карты звездного неба покрывали каждый дюйм фресок на потолке.

Это была сокровищница знаний, которую не видел ни один человек уже более двух столетий.

— Да, Илана. Физика не подводит, — Индиана подошел к захлопнувшейся каменной двери и провел рукой по идеальному, невидимому шву. — Проблема в том, что инженерия Розенкрейцеров тоже работает без сбоев.

— Что вы имеете в виду?

Индиана повернулся к ней, и его лицо в свете лампы выглядело мрачнее, чем когда-либо.

— Дверь не просто закрылась. Она загерметизировалась. Намертво.

Илана нахмурилась, отряхивая тренчкот.

— Логично. Это мера безопасности. Мы внутри, агенты Штраусса снаружи. У нас есть время найти нужный фрагмент гиперборейской карты.

— Вы не слушали собственную лекцию в тоннеле, Илана? — Джонс подошел к ней и забрал лампу, поднимая ее высоко над головой. Свет выхватил сложную систему толстых бронзовых труб и решеток, опоясывающих купол зала прямо под потолком.

— Что вы говорили о гидростатических шлюзах? О разнице давления во время приливов? — голос Индианы был напряжен как натянутая струна. — Эта дверь не замок. Это затычка в ванной. Активация камертона нарушила баланс. Замок открыл дверь, но механизм помпы уже запущен.

Илана побледнела. Она медленно подняла голову, глядя на бронзовые решетки под потолком. Ее гениальный мозг мгновенно просчитал уравнение, которое не сулило им ничего, кроме мучительной смерти.

— Прилив, — прошептала она. — Вода из лагуны... она загоняется в накопительные резервуары над нами. Воздух сжимается. И когда давление достигнет критической точки...

Глухой, мощный гул, доносящийся из-за каменных стен, прервал ее. Это был звук, с которым океан заявляет о своих правах. Грозный, неумолимый рев тысяч галлонов воды, несущихся по узким каменным артериям под давлением.

Стены круглого зала мелко задрожали. С бронзовых стеллажей посыпалась многовековая пыль.

Затем раздался металлический стон.

Десятки тяжелых бронзовых заслонок, скрытых за решетками под потолком, одновременно откинулись.

Вода ударила в архив не струйками. Она обрушилась на них настоящими водопадами, гейзерами ледяной, мутной жижи, вырывающейся из труб под колоссальным напором.

Струи воды толщиной с человеческое туловище ударили в каменный пол, мгновенно разлетаясь мириадами брызг. Рев потока оглушал, подавляя любые крики. Бесценные древние фолианты, свитки и ларцы смывало с полок, как мусор. Свинцовые тубусы с грохотом падали в стремительно растущую лужу.

Индиана схватил Илану за руку, оттаскивая ее от ближайшего водопада.

— Нам нужно найти карту! Быстро! — заорал он, пытаясь перекричать рев воды.

Вода поднималась с пугающей скоростью. За первые десять секунд она покрыла щиколотки. За двадцать — достигла колен. Водовороты, образующиеся от пересекающихся потоков, сбивали с ног. Ледяной холод мгновенно прошил насквозь, высасывая остатки тепла из их измученных тел.

Индиана бросился к ближайшему стеллажу, освещая полки слабеющим светом лампы.

— Где она?! Как она выглядит?!

— Я не знаю! — кричала Илана, отчаянно хватаясь за бронзовую стойку, чтобы не упасть под напором бурлящей воды. — Медный тубус? Шкатулка? Здесь тысячи рукописей!

Они метались вдоль полок, по колено, а затем и по пояс в ледяной бурлящей воде. Архивы Розенкрейцеров, хранившие мудрость веков, гибли прямо у них на глазах, превращаясь в раскисшую бумажную кашу, плавающую в водоворотах.

Инди сбросил на пол несколько деревянных шкатулок. Алхимические трактаты, рецепты ядов, астрономические таблицы — всё это исчезало в мутной пучине. Но нигде не было ничего похожего на древнюю карту Гипербореи.

Уровень воды достиг груди. Дышать стало тяжело. Сжатый воздух, вытесняемый водой, давил на уши. Керосиновая лампа, поднятая Индианой высоко над головой, мигала, грозя погаснуть в любую секунду от тысяч брызг.

— Индиана! — Илана указывала свободной рукой в самый центр зала.

Там, где секунду назад бурлила пустота, вода начала приподнимать тяжелую мраморную плиту на полу, выталкивая ее наверх гидростатическим давлением. Из-под плиты, словно гроб из разверзшейся могилы, медленно всплывал массивный свинцовый саркофаг, покрытый золотой вязью. Орден спрятал свою главную тайну не на полках. Они спрятали ее в самом сердце ловушки.

Вода достигла их шей. Оставалось не больше двух минут до того момента, как куполообразный зал превратится в гигантский аквариум без единого пузырька воздуха.

Индиана Джонс засунул лампу за пазуху Илане.

— Держите свет! — крикнул он.

Он набрал в легкие побольше воздуха и, оттолкнувшись от стеллажа, нырнул в ледяной, темный водоворот, навстречу всплывающему свинцовому саркофагу. Смертельная ловушка сомкнулась над ними, поглотив Главный архив Розенкрейцеров вместе с его тайнами.

Глава 12

Глава 12. Шестерни и утопленники

Холод ударил в лицо, словно бетонная стена.

Нырнув в водоворот, Индиана Джонс мгновенно лишился слуха и ориентации. Мрак под водой был абсолютным, физически плотным. Ледяная вода, смешанная с вековой пылью, растворенным пергаментом и грязью, забивала нос и жгла открытые глаза. Течения внутри круглого зала сталкивались, скручивались в тугие спирали и швыряли его из стороны в сторону, как тряпичную куклу.

Джонс отчаянно загребал здоровой рукой, чувствуя, как правое плечо горит адским огнем при каждом движении. Кетгутовые швы натянулись, готовые лопнуть. Легкие уже начинали гореть, требуя кислорода, которого в этом каменном мешке почти не осталось.

Вслепую шаря руками перед собой, он наткнулся на гладкий, неестественно холодный металл.

Свинцовый саркофаг.

Гидростатическое давление выталкивало его из шахты в полу. Инди ухватился за золотую вязь, покрывающую крышку, и подтянулся, скользя пальцами по барельефам. Его легкие сжались в судороге. Пора наверх.

Он мощно оттолкнулся ногами от тяжелого металла и рванулся к поверхности.

Его голова вынырнула из бурлящей жижи. Индиана судорожно втянул в себя влажный, спертый воздух. Вода в зале поднялась почти до самого свода купола. Плавать в классическом понимании здесь было невозможно — оставалось лишь цепляться за верхушки плавающих дубовых стеллажей, которые оторвало от пола мощью потока.

Илана, чудом удерживаясь за обломок книжной полки, подняла керосиновую лампу. Свет задрожал, выхватывая из кромешной тьмы апокалиптическую картину: бесценные труды алхимиков, рукописи и древние инкунабулы превратились в серую кашу, кружащуюся в ледяном джакузи смерти.

— Индиана! — крикнула она, выплевывая воду. — Саркофаг! Он закрыт!

Джонс собирался ответить, но в этот момент древний камень над их головами застонал.

Звук не имел ничего общего с шумом воды. Это был глухой, утробный треск ломающейся кладки. А затем сводчатый потолок архива взорвался.

Взрывчатка. Нацисты не стали разгадывать загадку дверей Хладни. Они просто пробили перекрытия верхнего яруса церкви, заложив динамит прямо над куполом хранилища.

Колоссальный взрыв разорвал каменный свод в клочья. Огромные блоки кирпичной кладки, куски мраморного пола верхней крипты и пылающие балки рухнули прямо в бурлящий бассейн архива.

Поднялась гигантская волна, швырнувшая Индиану на плавающий дубовый стеллаж. Удар выбил из него остатки дыхания. Вода хлынула в образовавшуюся пробоину, смешиваясь с падающим щебнем, и уровень затопления в зале парадоксальным образом резко упал — взрыв пробил не только потолок, но и повредил часть напорных резервуаров помпы.

Индиана оказался стоящим по грудь в ледяной воде, балансируя на застрявшем между колоннами массивном деревянном шкафу.

Сквозь рваную дыру в потолке ударили снопы ослепительно-белого света электрических фонарей.

Сверху, как черные пауки, прямо в водоворот начали спрыгивать люди. «Гончие Туле». Они падали в воду с тяжелыми всплесками, одетые в свои непромокаемые кожаные плащи, сжимая в руках пистолеты-пулеметы.

Один из них приземлился прямо на соседний плавающий стеллаж, всего в трех метрах от Джонса. Немец мгновенно вскинул MP-28 и нажал на спуск.

Но физика, о которой так любила говорить Илана, сыграла на их стороне. Вода, щебень и грязь мгновенно забили механизмы немецкого оружия. Автомат захлебнулся на втором выстреле, издав жалкое шипение вместо смертоносной очереди.

«Гончий» с рычанием отбросил бесполезный кусок металла, выхватил из-за пояса длинный траншейный нож и прыгнул на Индиану.

Началась первобытная, безжалостная бойня.

Индиана встретил летящего врага, перехватив его вооруженную руку. Они рухнули в ледяную воду, перекатываясь по неровной поверхности затопленных книг и обломков дерева. Вода заливалась в горло, слепила глаза. Нацист, накачанный первитином, не чувствовал боли от сломанных ребер, когда они врезались в каменную колонну. Он давил всей массой, пытаясь вогнать лезвие Джонсу под ключицу.

Инди зарычал, чувствуя, как его собственные мышцы отказывают от холода. Он уперся коленом в живот немца и, используя инерцию воды, резко перевернул его.

Он навалился на врага сверху, вдавливая его голову глубоко в черную, бурлящую жижу.

Это была не киношная драка, где злодей элегантно падает от одного удара. Это была жестокая, тошнотворная борьба за глоток кислорода. Индиана вцепился обеими руками в кожаный воротник плаща нациста, намертво прижимая его ко дну. Вода вокруг них вскипела от отчаянно бьющихся ног врага. «Гончий» хрипел, пускал кровавые пузыри, его пальцы судорожно рвали куртку Джонса, оставляя глубокие царапины на коже.

Индиана смотрел в расширенные, безумные глаза убийцы сквозь мутную толщу воды. Он не отпускал. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Конвульсии немца стали реже. Накачанные стимуляторами мышцы требовали колоссального количества кислорода, которого в воде не было. Хватка нациста ослабла, руки безвольно разжались, и он медленно пошел ко дну, пустив последний мутный пузырь.

Джонс вынырнул, судорожно хватая ртом воздух, отплевываясь от горькой воды и крови.

Но праздновать победу было некогда.

Архив превратился в настоящую мясорубку. Под водой, содрогая каменный пол, вращались исполинские бронзовые шестерни приливного механизма Розенкрейцеров. Водовороты, создаваемые ими, были настолько сильными, что затягивали в себя обломки мебели и тяжелые свинцовые тубусы, перемалывая их с тошнотворным скрежетом.

— Индиана!

Голос Иланы прорезал грохот падающей воды.

Джонс обернулся. Илана находилась в самом центре зала. Вода доходила ей до груди. Она балансировала на краю того самого всплывшего свинцового саркофага, удерживаясь одной рукой за золотую вязь. Ее вторая рука отчаянно тянулась к приоткрытой щели в тяжелой свинцовой крышке, которую сорвало гидростатическим ударом или падающим щебнем.

Сзади к ней, раздвигая воду мощной грудью, приближался второй «Гончий».

Индиана рванулся вперед, бросаясь вплавь. Его правая рука, окончательно онемевшая от холода и боли, действовала как сломанное весло.

Немец оказался быстрее. Он схватил Илану за волосы, грубо оттаскивая ее от саркофага. Она вскрикнула, но в ее руке, вынырнувшей из черной щели, блеснул потускневший медный тубус, запечатанный красным сургучом.

Карта!

Нацист занес нож, чтобы перерезать ей горло и забрать артефакт.

Индиана вылетел из воды, как разъяренный аллигатор. Он обрушился на немца со спины, обхватив его шею левой рукой и сжав ее в удушающем приеме. Они втроем рухнули в воду. Илана, вырвавшись, отплыла в сторону, крепко прижимая медный тубус к груди.

Джонс и немец сцепились в смертельном клубке. Они барахтались на краю стремительно вращающейся подводной воронки. Индиана чувствовал, как сила течения неумолимо тащит их в сторону вращающихся шестерней древней помпы. Звук перемалываемого под водой металла стоял в ушах монотонным гулом.

Немец ударил Инди локтем в челюсть, вырвался из захвата и развернулся. В его руке блеснуло лезвие. Он сделал выпад.

Индиана отшатнулся, и нож лишь вспорол мокрую кожу его куртки на животе. Отступая, Джонс поскользнулся на покрытом илом мраморном обломке и упал на спину.

Враг навис над ним, торжествующе оскалившись.

Но он не учел одного: физику подводных течений. Немец сделал шаг вперед, чтобы добить Джонса, и его тяжелый армейский сапог соскользнул в темный провал между разошедшимися плитами пола.

Туда, где с чудовищной скоростью вращался главный вал помпы.

Индиана увидел, как глаза нациста мгновенно расширились от ужаса. Стимуляторы не могли отключить инстинкт самосохранения перед лицом неизбежного.

Бронзовые зубья захватили ногу убийцы. Раздался леденящий душу влажный хруст ломающихся костей и рвущихся сухожилий. Немец страшно, не по-человечески закричал. Этот звук перекрыл даже рев падающей из пробитого потолка воды.

Древний механизм не знал пощады. Шестерни, приводимые в движение силой Адриатического моря, неумолимо затягивали человека вниз. Кожаный плащ намотался на вал. В считанные секунды вода вокруг водоворота окрасилась в густой, почти черный багровый цвет.

Крик оборвался резким бульканьем. Тело исчезло в перемалывающих недрах машины.

Индиана судорожно отполз назад, тяжело дыша, стараясь не смотреть на кровавую пену, всплывающую на поверхность.

— Доктор Джонс! — Илана добралась до него, ее лицо было белым, как мел. Она сжимала медный тубус побелевшими пальцами. — Я достала ее! Карта у меня!

— Отлично! А теперь нам нужно убираться отсюда, пока эта молотилка не переварила нас на десерт!

Вода продолжала прибывать. Взрыв разрушил потолок, но не остановил прилив. Уровень снова начал стремительно расти, заполняя зал до самых краев. Воздуха оставалось всё меньше.

Индиана огляделся. Дверь, через которую они вошли, была намертво заблокирована. Дыра в потолке находилась слишком высоко — до нее было не менее сорока футов, и гладкие кирпичные стены не давали ни малейшей зацепки. Агенты СС наверху, ослепленные взрывом и водой, тоже не спешили спускать веревки.

Оставался только один путь. Вниз.

— Сток! — Индиана указал на огромную чугунную решетку в полу, через которую втягивалась вода. — Там сбросной канал! Он должен вести прямо в лагуну!

— Но она закрыта! И механизм заклинило телом этого... человека! — крикнула Илана, стараясь перекричать гул.

— Шестерни вращаются в одну сторону. Если я смогу заклинить главный балансир, давление воды сорвет предохранительную решетку! Розенкрейцеры наверняка предусмотрели аварийный сброс, чтобы не затопить верхнюю церковь!

Индиана потянулся к поясу. Револьвера не было — он потерял его в драке. Но хлыст, свернутый кольцами, остался на месте.

Джонс размотал промокшую бычью кожу. В воде она стала тяжелой и скользкой, но сейчас это было его единственное оружие.

Он нырнул.

Темнота и кровь слепили глаза. Под водой шум механизма стоял сплошной, давящей стеной. Индиана подплыл к краю гигантского водоворота, сопротивляясь чудовищной силе всасывания.

В полутьме он разглядел огромную, трехметровую бронзовую шестерню, зубья которой медленно и неотвратимо перемалывали обломки дубовых стеллажей. Рядом находился массивный железный стопорный вал, контролирующий задвижку аварийного стока.

Индиана сделал мах рукой.

Хлыст, как подводная змея, скользнул сквозь мутную воду. Металлический утяжелитель на кончике захлестнулся за толстый кованый рычаг стопора. Индиана резко дернул рукоять на себя, намертво затягивая петлю.

Воздух в легких подходил к концу. Перед глазами плясали красные круги.

Он подплыл к вращающейся шестерне, рискуя быть затянутым внутрь. Выждав долю секунды, он просунул свободный конец хлыста с рукоятью между двумя огромными зубьями.

Механизм провернулся. Кожаный ремень натянулся как стальная струна.

Бронза потащила за собой рычаг стопора.

Многотонное усилие гидравлической помпы было направлено против самого механизма защиты. Раздался чудовищный подводный скрежет. Ржавый чугун не выдержал. Рычаг аварийного сброса с громким треском подался вперед, сорванный с мертвой точки.

Тотчас же гигантская чугунная решетка на дне зала с глухим ударом откинулась вниз.

Образовалась огромная, ревущая воронка.

Индиана не успел даже отпустить хлыст. Его закрутило, как щепку. Вода с колоссальной силой устремилась в сбросной тоннель, увлекая за собой обломки, книги, пыль и двух людей.

Индиана вынырнул на секунду, успев схватить проплывающую мимо Илану за воротник тренча.

— Вдох! — заорал он, прежде чем безжалостная воронка засосала их обоих в черную, ледяную кишку трубы.

Это был полет сквозь преисподнюю. Их несло по узкому, скользкому каменному желобу на бешеной скорости. Воздуха не было. Индиана сгруппировался, прижимая Илану к себе, принимая удары о каменные стены на свою многострадальную спину. Легкие горели так, словно в них залили расплавленный свинец. Сознание начало меркнуть.

Двадцать секунд. Тридцать. Сорок.

Когда инстинкт самосохранения уже был готов заставить его открыть рот и вдохнуть ледяную воду, тоннель внезапно расширился.

Их выплюнуло.

Они вылетели из широкой дренажной трубы, скрытой под каменным сводом набережной, и с тяжелым всплеском рухнули в ледяные воды Гранд-канала.

Холодный, пронизывающий ноябрьский воздух ударил в лицо.

Индиана вынырнул, судорожно, со всхлипом заглатывая кислород. Он закашлялся, выплевывая горькую соленую воду. Рядом из воды показалась голова Иланы. Она кашляла так сильно, что не могла говорить, но ее пальцы намертво вцепились в его плечо.

Они барахтались в черной воде, держась друг за друга. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь плеском волн о гондолы, привязанные к деревянным столбикам палаццо. Венеция спала, не обращая внимания на битву, которая только что отгремела в ее недрах. Сюда, на широкий канал, звуки взрыва в Сан-Барнаба не долетели.

— Сюда... — прохрипел Индиана, подгребая к ближайшим мокрым мраморным ступеням, ведущим к чьей-то закрытой террасе.

Он с трудом выбрался на берег, рухнув на холодный камень, и помог Илане. Они лежали бок о бок, насквозь промокшие, дрожащие мелкой, неконтролируемой дрожью, в лужах собственной воды.

Дождь кончился. Сквозь рваные тучи над Венецией проглянул холодный, бледный месяц.

Илана с трудом перевернулась на спину. Она тяжело дышала, ее лицо было мертвенно-бледным, но на губах играла слабая, торжествующая улыбка.

Она медленно разжала пальцы левой руки.

Там, спасенный от шестерней, нацистов и многовековой сырости, тускло блестел медный тубус Розенкрейцеров, запечатанный красным сургучом. Печать с крестом и розой была цела.

— Вы... вы сумасшедший, — прошептала она, глядя на Джонса.

— А вы, доктор Вебер, чертовски хороший пловец, — Индиана сел, привалившись к мраморной балюстраде, и потянулся к тубусу. — Посмотрим, ради чего мы чуть не стали кормом для венецианских крабов.

Он достал складной нож, чудом уцелевший в кармане, и аккуратно срезал старый, крошащийся сургуч. Крышка поддалась с легким хлопком.

Внутри, свернутый в тугую трубку, лежал старинный веллум — тончайший пергамент из телячьей кожи, который не боялся времени.

Индиана осторожно развернул его, стараясь не порвать хрупкий материал. В бледном свете луны проступили четкие, нарисованные тушью и киноварью линии.

Это была карта. Но не та, которую они ожидали увидеть.

Никаких песков Аравии. Никаких верблюдов или руин древнего Ирама.

Это была карта Европы. Вернее, ее центральной части. Сложные геометрические линии, очень похожие на лекцию Иланы о магнитных полях и частотах Эфира, сходились в одну точку. В место, где пересекались несколько древних силовых линий — лей-линий, как их называли мистики.

В центре этой точки был тщательно прорисован замок. Угловатая, мрачная треугольная крепость, стоящая на скалистом холме.

Над замком готическим, ломаным шрифтом семнадцатого века было выведено название.

Индиана прочитал его вслух, и холод, который он почувствовал в этот момент, не имел ничего общего с ледяной водой канала.

— Wewelsburg. Вевельсбург.

Илана медленно поднялась на ноги, придерживаясь за мраморные перила. Ее глаза расширились от осознания.

— Вевельсбург... Замок в Вестфалии, в Германии. Индиана, Генрих Гиммлер выкупил его в прошлом году. Это штаб-квартира СС. Это сердце ордена «Туле».

Джонс свернул пергамент и спрятал его за пазуху. Он посмотрел на темную воду канала, в которой отражалась холодная луна.

— Значит, строители Машины Эфира спрятали Линзу не в пустыне. Они спрятали ее там, где спустя тысячелетия Карл фон Штраусс обустроил свое логово.

Он поднял взгляд на Илану. Истерзанный, истекающий кровью, промокший до нитки археолог внезапно улыбнулся своей самой безрассудной, хищной улыбкой.

— Что ж, доктор Вебер. Похоже, мы купили билет в один конец. Прямиком в волчье логово.

Первый цикл охоты за Эхом Гипербореи завершился. Но настоящая война только начиналась.

Глава 13

Глава 13. Волчье логово

Ветер в Альпах не дул. Он резал.

Невидимые ледяные лезвия вспарывали плотную ткань походных курток, пробирались под свитера и вгрызались в самую кость. Температура застыла на отметке минус двадцать, но из-за штормовых порывов казалось, что воздух вокруг превратился в жидкий азот.

Индиана Джонс с трудом переставил ногу, утопая в снегу по самое колено. Под подошвой тяжело хрустнул наст. Каждый шаг на этом крутом склоне давался ценой неимоверных усилий. Разреженный горный воздух обжигал легкие, заставляя дышать со свистом, напоминающим звук рваных кузнечных мехов.

Позади осталась сытая, нейтральная Швейцария, где Джек Харрис высадил их на замерзшем высокогорном озере, пожелав удачи и пообещав ждать сигнала по радио. Впереди лежала граница Третьего рейха. Австрийские Альпы, где, согласно расшифрованной карте Розенкрейцеров, скрывался Альпийский редут общества «Туле» — секретный горный филиал, подчиняющийся напрямую штаб-квартире в замке Вевельсбург.

Инди обернулся, тяжело опираясь на альпеншток.

В пяти метрах ниже по склону, согнувшись почти пополам, упрямо карабкалась Илана. Доктор Вебер променяла свой элегантный бежевый тренчкот на плотную штормовку военного образца, шерстяные штаны и тяжелые горные ботинки, купленные на черном рынке в Цюрихе. Темные волосы были наглухо спрятаны под вязаной шапкой. Ее лицо побледнело от холода, щеки обветрились, но в движениях не было ни грамма покорности. Она двигалась ритмично, словно метроном, отсчитывая шаги, экономя скудные остатки кислорода.

— Как вы, Илана? — крикнул Индиана, пытаясь перекрыть вой ветра.

Она подняла голову, смахнув снежную крупу с ресниц.

— Законы термодинамики работают безотказно, доктор Джонс! Мое тело стремительно отдает тепло окружающей среде. Если мы не найдем эту базу в ближайший час, вы сможете сдать меня в музей как отлично сохранившийся экспонат эпохи плейстоцена!

Джонс хрипло рассмеялся, хотя смех тут же вызвал приступ кашля. Зашитое плечо отозвалось тупой, ноющей болью, но швы держали.

— Нам осталось недолго, — он указал рукой в толстой кожаной рукавице вверх и вправо.

Сквозь пелену кружащегося снега, на высоте около сотни футов над ними, во мраке ночи проступили неестественно ровные геометрические формы. Гора здесь не заканчивалась — она была срезана, выдолблена и укреплена сотнями тонн бетона и крупповской стали.

Это и была цитадель.

Волчье логово Штраусса. Архитектура Третьего рейха не пыталась вписаться в природу; она пыталась ее подчинить. Массивные, брутальные бункеры нависали над пропастью, словно вырубленные топором из цельного куска серого гранита. Из узких бойниц падал тусклый желтый свет.

Над самой высокой башней цитадели, разрезая метель, двигались два ослепительно-ярких луча зенитных прожекторов. Они медленно, методично ощупывали заснеженные склоны, выискивая любую аномалию.

— Ложись! — скомандовал Джонс, когда один из лучей мазнул по склону в их сторону.

Они рухнули в сугроб, зарываясь лицами в обжигающе холодный снег. Широкий столб белого света прошел всего в нескольких футах над ними, превратив снежинки в искрящуюся алмазную пыль. Как только луч скользнул дальше в ущелье, Индиана вскочил.

— Идем! У нас есть ровно тридцать секунд до следующего оборота!

Они рванулись вверх, работая руками и ногами, цепляясь за обледенелые камни. Адреналин разогнал стылую кровь. Сердце колотилось в горле.

Индиана вывел их к мертвой зоне — небольшому скальному карнизу, скрытому от прожекторов массивным бетонным выступом вентиляционной шахты. Из широкой решетки с гулом вырывался теплый, влажный воздух, пахнущий машинным маслом, озоном и жженым углем.

Джонс прижался спиной к обледенелому камню, переводя дух. Он вытащил из-за пазухи тяжелый револьвер. На черном рынке в Швейцарии он наконец-то раздобыл патроны, и теперь барабан его «Уэбли» был полон. Это давало иллюзию уверенности.

— Главный вход отпадает, — прошептал он, выглядывая из-за укрытия.

В пятидесяти метрах от них находились массивные стальные ворота, к которым вела расчищенная серпантинная дорога. У ворот горели фонари, и два часовых в длинных серых шинелях и стальных шлемах монотонно вышагивали от будки к шлагбауму. На их плечах висели автоматы, а рядом, на цепях, переминались с лапы на лапу две огромные немецкие овчарки.

— Собаки почуют нас раньше, чем мы сделаем шаг, — подтвердила Илана, прижимаясь к теплой решетке вентиляции, чтобы хоть немного согреть руки.

— Значит, мы войдем через черный ход.

Индиана проследил взглядом за толстым электрическим кабелем, тянущимся по скале от внешнего генератора к неприметной стальной двери, врезанной в камень чуть в стороне от основных ворот. Возле двери стоял одинокий часовой, прячась от ветра в небольшой нише, и то и дело прикуривал сигарету, пряча огонек в ладонях.

— Илана, — голос Инди стал жестким, лишенным эмоций. — Ждите здесь.

Он не стал дожидаться ее ответа. Доктор Джонс слился с тенями.

Он двигался с той пугающей, почти звериной грацией, которая просыпалась в нем в моменты смертельной опасности. Ни единого звука. Он не наступал на наст, ставя ботинки только на очищенный ветром голый камень. Ветер заглушал шорох его одежды.

Часовой у стальной двери затянулся в последний раз, отбросил окурок в снег и потянулся к винтовке «Маузер 98k», прислоненной к стене.

Он не успел дотронуться до холодного дерева приклада.

Из темноты вынырнула тень. Индиана Джонс не стал использовать револьвер. Выстрел поднял бы на ноги всю базу. Он шагнул из слепой зоны, одной рукой жестко зажимая рот немца, не давая вырваться крику, а другой нанося короткий, чудовищный по силе удар рукоятью револьвера в основание черепа, чуть ниже края стальной каски.

Раздался глухой хруст. Солдат обмяк, словно из него вытащили кости.

Джонс подхватил тяжелое тело в шинели, не давая ему с грохотом рухнуть на камни, и затащил вглубь ниши.

— Путь свободен, — тихо свистнул он в темноту.

Илана появилась спустя несколько секунд. Она посмотрела на распростертого на снегу солдата, затем перевела взгляд на Джонса.

— Он мертв? — спросила она.

— Будет спать до весны, — мрачно ответил Инди, склоняясь над телом. — Раздевайте его.

— Что?!

— То, что слышали, доктор Вебер. Нам нужна одежда. Вы же не собирались разгуливать по секретной базе СС в купленной на барахолке штормовке? Снимайте с него шинель и китель. Мне тоже нужен костюмчик.

В этот момент дверь с лязгом приоткрылась.

Индиана мгновенно отшатнулся в тень, прижав Илану к стене.

Наружу, зябко кутаясь в серый комбинезон технического персонала с эмблемой черного солнца на груди, вышел второй человек. В его руках был жестяной бидон. Он, видимо, собирался набрать снега или проверить внешний генератор.

— Ханс, у тебя есть прикурить? — бросил техник на немецком, шагая в темноту ниши.

Он увидел распластанное тело товарища и замер. Вдохнул, чтобы закричать.

Илана отреагировала быстрее, чем Индиана успел поднять револьвер. Ее рука, сжимавшая увесистый металлический фонарик, купленный у контрабандистов, метнулась вперед. Она ударила техника прямо в висок.

Мужчина издал сдавленный хрип, выронил бидон (Инди чудом успел поймать его в воздухе, не дав загрохотать по камням) и рухнул на колени. Джонс завершил начатое, добавив короткий хук в челюсть. Второй нацист лег рядом с первым.

Индиана посмотрел на тяжело дышащую Илану с откровенным уважением.

— Знаете, а у вас отличный хук справа, доктор Вебер. Физика в действии?

— Прикладная механика твердых тел, — она нервно сглотнула, вытирая пот со лба. — Давайте переодеваться. У меня кровь стынет в жилах от одной мысли о том, что будет, если нас поймают.

Следующие пять минут прошли в лихорадочной спешке. Они стащили с бесчувственных немцев униформу. Техник оказался примерно одной комплекции с Инди, так что серый комбинезон сел неплохо, хотя и жал в плечах. Джонс натянул на голову форменную кепку с козырьком.

Илане досталась шинель часового. Она была ей безнадежно велика, полы волочились по полу, а плечи висели, как на вешалке. Она кое-как подвернула рукава и стянула талию широким кожаным ремнем с пряжкой, на которой красовался девиз «Gott mit uns» («С нами Бог»). Стальной шлем, надвинутый на самые глаза, скрыл ее лицо в густой тени.

— Выглядите как юный новобранец, страдающий от недоедания, — констатировал Инди, осматривая ее. — Главное, не поднимайте голову и не разговаривайте. Если нас остановят — говорить буду я. Мой немецкий далек от идеала, но сойдет за баварский акцент.

— Мой немецкий идеален, Джонс, — сухо напомнила Илана. — Но я поняла. Я буду молчаливым и тупым солдатом, который сопровождает техника.

Инди сунул «Уэбли» во внутренний карман комбинезона, взял в руки жестяной бидон, словно это был очень важный инструмент, и толкнул тяжелую стальную дверь.

Они шагнули в чрево Левиафана.

Контраст между воющей ледяной пустошью снаружи и нутром цитадели был оглушающим.

Холод отступил, сменившись сухим, искусственно нагретым воздухом. Запах снега исчез. Здесь пахло аммиаком, кварцевыми лампами, оружейной смазкой и той специфической, больничной чистотой, которая всегда сопровождает места, где совершаются самые грязные дела.

Коридор, вырубленный прямо в гранитном массиве горы, был широким и высоким. Каменные стены были не просто грубо отесаны; они были покрыты слоем гладкого бетона. Под потолком тянулись толстые жгуты черных электрических кабелей, похожие на пульсирующие вены. Яркий, безжалостный свет ламп накаливания в проволочных плафонах не оставлял места для теней.

Шпионский нуар 1930-х годов здесь играл по самым высоким ставкам. Любая мелочь могла выдать их. Неуверенный шаг, неправильный взгляд, пятно грязи на сапоге.

Атмосфера была пропитана параноидальной эстетикой оккультного нацизма. На стенах, через каждые двадцать метров, висели огромные красные знамена с черной свастикой в белом круге. Но кроме нее, здесь повсюду встречались руны: Зиг, Одал, Тюр. И черное солнце — символ мистического центра мира, в который так отчаянно верили фанатики «Туле».

Вдалеке раздался ритмичный, гулкий звук. Лязг кованых сапог по бетону.

— Спокойно, — прошипел Инди сквозь зубы. — Идем уверенно. Мы здесь работаем.

Навстречу им вывернул патруль из трех эсэсовцев. Автоматы висели на груди, лица были непроницаемы.

Индиана не сбавил шага. Он шел, глядя прямо перед собой, небрежно помахивая бидоном. Илана, ссутулившись под тяжестью огромной шинели, семенила следом, вжав голову в плечи.

Патруль прошел мимо. Один из солдат мазнул по Индиане пустым взглядом, кивнул, приветствуя форму техника, и пошел дальше.

Джонс мысленно выдохнул, чувствуя, как пот струйкой стекает по позвоночнику.

— Куда мы идем? — едва слышно прошептала Илана из-под каски.

— Ищем акустическую лабораторию, — Инди читал таблички на немецком, висящие над тяжелыми стальными дверями. «Сектор 3. Склады», «Генераторная», «Казармы». — Нам нужно что-то, что потребляет колоссальное количество энергии и уходит вглубь горы.

Они свернули в более широкий коридор, пол которого был покрыт толстым слоем черной резины — чтобы гасить вибрации. Воздух здесь стал плотнее. Появился низкочастотный, едва уловимый гул, от которого начинали ныть зубы. Это был не шум вентиляции. Это работало нечто огромное.

Внезапно дверь слева распахнулась, и им наперерез вышел офицер в черном мундире СС. В отличие от рядовых, этот человек смотрел внимательно и подозрительно. Офицерская фуражка с серебряным черепом, бледное лицо, узкие губы.

Офицер остановился, перегородив им дорогу.

— Halt, — его голос был тихим, но в нем звучала власть. Он окинул взглядом Индиану, затем перевел взгляд на закутанную в шинель фигуру Иланы. — Что вы делаете в этом секторе? Персоналу технического обслуживания запрещено находиться в зоне Альфа во время калибровочных испытаний.

Индиана напрягся. Его пальцы внутри кармана комбинезона легли на рукоять «Уэбли». Он лихорадочно подбирал немецкие слова, готовясь выдать себя за туповатого электрика, но мозг, уставший от перегрузок, отказывался выдавать правильный баварский акцент.

В этот момент вперед шагнула Илана.

Она не стала извиняться или оправдываться. Она подняла голову, и хотя шлем по-прежнему скрывал половину ее лица, ее осанка мгновенно изменилась. Она больше не была испуганным рядовым. Из нее вдруг хлынула та самая ледяная, надменная академическая уверенность, которой славились прусские аристократы.

— Мы устраняем вашу некомпетентность, оберштурмфюрер! — голос Иланы хлестнул как удар хлыста. Ее немецкий был безупречен: резкий, идеальный хохдойч, без малейшего намека на акцент. Интонация была полна такого брезгливого превосходства, что офицер инстинктивно вытянулся по стойке смирно.

— П-простите? — офицер моргнул, сбитый с толку тем, что рядовой отчитывает его тоном генерала.

— Флуктуации в генераторном контуре третьей цепи! — продолжила Илана, чеканя каждое слово и наступая на офицера. — Частота падает на две сотых герца каждые пять минут. Если господин штандартенфюрер фон Штраусс узнает, что его акустическая камера потеряла резонанс из-за того, что какой-то офицер задержал техников в коридоре, он спустит с вас шкуру! Вы хотите взять ответственность за срыв проекта «Эфир» на себя?!

Офицер побледнел. Имя Штраусса подействовало на него как магическое заклинание. Он явно не разбирался в физике, но прекрасно понимал, что такое гнев его начальства. Никто в здравом уме не стал бы так нагло блефовать в сердце Альпийского редута.

— Нет, конечно нет, — он поспешно отступил в сторону, освобождая проход. — Продолжайте свою работу. Извините за задержку.

— То-то же. За мной! — Илана бросила эту команду Индиане, не оборачиваясь, и зашагала дальше по коридору.

Джонс, стараясь скрыть удивление, поспешил за ней, нелепо побрякивая бидоном.

Когда они свернули за угол и оказались вне поля зрения офицера, Илана привалилась к стене, тяжело дыша. Ее трясло от пережитого напряжения.

— Доктор Вебер, — прошептал Индиана, в его глазах читался искренний восторг. — Напоминание самому себе: никогда не злить немецких женщин-физиков. Это было гениально.

— Я просто скопировала тон моего научного руководителя в университете, когда кто-то путал постоянную Планка, — слабо улыбнулась она. — Но это не сработает во второй раз. Нам нужно убираться из этих коридоров.

Они двинулись по черной резиновой дорожке. Гул становился всё громче. Он уже не просто раздражал слух — он вибрировал в костях, вызывая легкую тошноту и головокружение. Индиана узнал это ощущение. Точно так же он чувствовал себя в тунгусской тайге, когда Пендлтон описывал работу Эфира.

В конце коридора они нашли тяжелую стальную дверь с табличкой «Observatorium» — Наблюдательная палуба.

Дверь не была заперта. Индиана медленно, стараясь не скрипеть петлями, нажал на ручку и заглянул внутрь.

Помещение оказалось пустым. Это был балкон, нависший над гигантской, вырубленной в толще горы пещерой. Внутри было темно, свет исходил только от десятков светящихся циферблатов, тумблеров и осциллографов, установленных на длинных пультах управления. Вдоль балкона тянулось толстое, в несколько слоев, пуленепробиваемое бронестекло.

Они проскользнули внутрь и подошли к стеклу.

То, что они увидели внизу, заставило Индиану сжать кулаки так, что ногти впились в ладони, а Илану — в ужасе прикрыть рот рукой.

Внизу располагался циклопических размеров гранитный зал. Архитектура здесь резко менялась: серый нацистский бетон уступал место гладкому, черному камню, испещренному серебристыми фрактальными узорами, точь-в-точь такими же, как на гиперборейском камертоне.

В центре зала возвышался механизм, который казался извращенным плодом союза древней магии и современного промышленного гения.

Крупповская сталь, медные трубы, трансформаторы Теслы и огромные, чудовищные по своим размерам латунные раструбы, направленные в центр помещения. Это была акустическая лаборатория. «Машина Эфира», собранная по крупицам украденных чертежей.

А в самом центре зала, там, куда были направлены слепые раструбы акустических пушек, находилась возвышенность. На ней, прикованные железными цепями к массивным металлическим стульям, сидели люди.

Их было пятеро. Изможденные, в полосатых лагерных робах, они выглядели как живые скелеты. Мужчины и одна женщина. Политические узники. Расходный материал Третьего рейха. Они дрожали от холода и ужаса, озираясь по сторонам.

На балконе, где прятались Инди и Илана, внезапно щелкнул репродуктор громкой связи, транслирующий звук из зала.

В поле зрения, прямо под балконом, появился человек.

Он шел неспешно, заложив руки за спину. Идеально сидящий черный мундир, серебряные погоны, высокие, начищенные до зеркального блеска сапоги. На его бледном, аристократичном лице с узким шрамом на подбородке играла легкая, почти снисходительная улыбка.

Карл фон Штраусс. Штандартенфюрер СС. Человек, который пытал Илану кислотой. Человек, который утопил архив в Венеции.

Он подошел к специальной бронированной нише, за которой стояла команда техников в наушниках и тяжелых защитных костюмах.

Голос Штраусса, многократно усиленный динамиками, раскатился по гранитному залу и ударил по нервам Индианы на балконе.

— Господа, — произнес Штраусс по-немецки, глядя на прикованных узников с таким выражением, словно перед ним были подопытные морские свинки. — История пишется не пером. История пишется силой. Сегодня вы послужите великой цели. Вы станете первыми, кто услышит шепот древних богов. Тот самый шепот, который вскоре заставит содрогнуться Лондон, Москву и Вашингтон.

Он повернулся к техникам в бронированной нише. Его лицо потеряло всякие эмоции, превратившись в холодную мраморную маску.

— Начать калибровку, — приказал Штраусс. — Поднять частоту до семи герц. Включить рубильник.

Индиана Джонс выхватил из-под комбинезона револьвер. Его сердце замерло. Эксперимент, о котором предупреждал Пендлтон, начался прямо у них на глазах.

Глава 14

Глава 14. Смертоносная частота

Наблюдательная палуба была погружена в полумрак. Индиана Джонс и Илана Вебер стояли за толстым, многослойным бронестеклом, вжавшись в холодный металл панелей управления, и смотрели вниз, в бездну гранитного зала.

То, что находилось в центре пещеры, подавляло своими масштабами. Это не было похоже ни на один механизм, созданный человеческими руками в двадцатом веке. Огромная, многотонная конструкция напоминала извращенный, гротескный орган, построенный для безумного бога. Вокруг центрального подиума из черного базальта извивались толстые медные трубы, переходящие в гигантские, направленные в одну точку раструбы. Эти акустические пушки были покрыты знакомой Индиане серебристой фрактальной вязью. Крупповская сталь и древняя геометрия Гипербореи сплелись воедино, опутанные змеиными кольцами толстых высоковольтных кабелей.

А в самом центре этой инженерной преисподней, на возвышении, к тяжелым железным стульям были прикованы пять человек.

Их лица были пепельно-серыми. Полосатые лагерные робы висели на них, как на вешалках. Одна из узниц, молодая женщина со стриженой наголо головой, безостановочно, беззвучно плакала, глядя на зияющие черные жерла раструбов, направленных прямо на нее.

Голос Карла фон Штраусса, многократно усиленный динамиками, всё еще висел под сводами пещеры холодным, металлическим эхом.

— Начать калибровку. Поднять частоту до семи герц. Включить рубильник.

Индиана почувствовал, как пальцы Иланы мертвой хваткой впились в его предплечье. Даже сквозь плотную ткань трофейного комбинезона он ощутил, как ее бьет крупная, неконтролируемая дрожь.

Она не смотрела на Штраусса. Глаза физика были прикованы к циферблатам и стеклянным колбам осциллографов внизу, в бронированной нише техников.

— Семь герц... — прошептала Илана одними губами. Ее голос дрожал так сильно, что Инди едва разбирал слова. — Индиана, они не просто хотят их убить. Это резонанс.

— Что это значит? — Джонс не отрывал взгляда от узников внизу. Его рука, сжимавшая револьвер, побелела от напряжения.

— Человеческое тело — это физический объект. У каждого органа есть своя частота собственных колебаний. У сердца, у печени, у мозга. Семь герц... это альфа-ритм мозга. И это резонансная частота кровеносной системы и внутренних органов. Если подать инфразвук такой частоты с высокой амплитудой... органы начнут вибрировать в такт. Они разорвут сами себя.

Внизу, в бронированной кабине, главный техник в тяжелых наушниках повернул массивный эбонитовый вентиль на контрольной панели и с силой опустил главный рубильник.

По залу пронеслась волна.

Индиана инстинктивно приготовился к оглушительному грохоту, к реву сирен или скрежету металла. Но звука не последовало. По крайней мере, такого звука, который могло бы уловить человеческое ухо.

Вместо этого пришла тишина. Неестественная, плотная, давящая тишина, которая мгновенно высосала все остальные шумы из пространства. Звук шагов охраны, гул трансформаторов — всё исчезло.

А затем Индиана почувствовал это.

Удар пришел не по барабанным перепонкам. Он ударил прямо в грудную клетку. Словно невидимая, мягкая, но непреодолимая сила толкнула его изнутри. Индиана задохнулся. Воздух в его легких внезапно стал тяжелым, как свинец. Желудок мгновенно скрутило спазмом жесточайшей тошноты, к горлу подкатил кислый ком.

Зубы начали мелко, бесконтрольно стучать друг о друга. Кости черепа завибрировали. Инфразвуковая волна, генерируемая гигантскими медными раструбами внизу, пробивала даже толстое бронестекло наблюдательной палубы.

— Господи... — простонал Джонс, хватаясь свободной рукой за металлический поручень. Илана рухнула на колени, зажимая уши руками, хотя это не имело никакого смысла — звук проникал сквозь плоть прямо в мозг.

Если им, защищенным бронестеклом и расстоянием, было так плохо, то то, что происходило в центре зала, было за гранью человеческого понимания.

Индиана заставил себя посмотреть вниз. То, что он увидел, навсегда выжглось на сетчатке его глаз.

Пятеро узников на подиуме бились в цепях. Их тела выгибались под неестественными углами, словно через них пропускали тысячи вольт электричества, но это был не ток. Это была акустика. Невидимые тиски инфразвука сжимали их изнутри.

Женщина с обритой головой запрокинула лицо к потолку. Ее рот был широко открыт в немом, бесконечном крике — голосовые связки не могли издать ни звука из-за парализующей вибрации, сжимающей гортань.

На глазах у Индианы капилляры на ее шее и висках начали вздуваться, превращаясь в толстые, пульсирующие фиолетовые жгуты. Человеческая плоть не была рассчитана на такие перегрузки.

Первым не выдержал пожилой мужчина, сидевший с краю. Кровь хлынула у него из носа и ушей густыми, темными потоками. Его грудная клетка ходила ходуном, словно внутри бился Чужой. Внезапно раздался влажный, тошнотворный треск, который каким-то образом пробился сквозь инфразвуковой гул — ребра узника не выдержали резонанса сердечной мышцы и сломались изнутри. Мужчина обмяк, повиснув на цепях, но его тело продолжало жутко трястись под воздействием волн.

У второго узника лопнули сосуды в глазах. Его белки мгновенно залило алым. Он дергался, разрывая кожу на запястьях о стальные браслеты, пытаясь вырваться из невидимого ада.

Штраусс стоял за бронированным стеклом своей ниши, сцепив руки за спиной. На его губах играла легкая, почти научная полуулыбка. Он наблюдал за тем, как человеческие тела превращаются в кровавое месиво, с таким же интересом, с каким энтомолог наблюдает за муравьями под лупой.

Илана, стоявшая на коленях рядом с Инди, отвернулась от стекла. Ее вырвало сухой желчью прямо на резиновый пол балкона. Она сжалась в комок, пытаясь спрятаться от проникающей в самую душу вибрации.

Индиана Джонс чувствовал, как внутри него что-то ломается.

Он был ученым. Историком. Человеком, который должен был оставаться в тени, фиксировать факты и собирать артефакты. Он понимал, что их главная задача — выкрасть чертежи, найти Линзу Эфира и не дать Штрауссу собрать Машину целиком. Рациональный, холодный рассудок кричал ему: «Не вмешивайся. Их уже не спасти. Выдай себя — и мы потеряем шанс спасти миллионы».

Но Индиана также был человеком, который помнил запах хлорного газа в траншеях Ипра. Он помнил лица мальчишек, задыхающихся в грязи, пока генералы в теплых кабинетах двигали флажки на картах. И он никогда, ни при каких обстоятельствах, не мог спокойно смотреть на то, как сильные истязают беззащитных.

Цинизм был его броней. Но эта броня треснула.

— Хватит, — прохрипел Индиана.

Голос прозвучал хрипло, но в нем была сталь.

Он резко отвернулся от бронестекла и окинул взглядом Наблюдательную палубу. С потолка, прямо над стеклом, спускалась массивная двутавровая балка. На ней, на тяжелых стальных роликах, висела промышленная цепная таль с огромным, весом не меньше полутонны, железным крюком. Очевидно, ее использовали для монтажа тяжелого оборудования через технические люки балкона.

Люк в полу, ведущий прямо в гранитный зал, к самому сердцу акустического генератора, был открыт — вниз уходила только пустота и гудящие кабели.

Индиана бросился к стене, где находился пульт управления талью.

— Индиана! Что вы делаете?! — Илана подняла голову, с трудом перекрикивая давящий на уши гул. Ее лицо было покрыто липким потом. — Мы не можем их спасти! Это самоубийство!

— Я знаю! — крикнул Джонс в ответ, срывая защитный кожух с ручного тормоза лебедки. — Но я могу сломать эту чертову игрушку!

Он обхватил тяжелый рычаг тормоза обеими руками. Боль в зашитом правом плече взорвалась сверхновой, ослепляя на долю секунды, но Джонс лишь зарычал сквозь стиснутые зубы и навалился на рычаг всем своим весом.

Ржавый механизм подался с пронзительным скрежетом. Стопорный клин выскочил из паза.

Многотонная цепь, больше не удерживаемая тормозом, со свистом устремилась вниз, в открытый люк.

Огромный железный крюк, размером с человека, рухнул с высоты пятого этажа прямо в центр гранитного зала.

Он летел с пугающей скоростью, набирая кинетическую энергию. И он летел точно туда, куда Индиана его направил — прямо в самое сердце медных катушек и стеклянных резонаторов первичного контура Машины Эфира, расположенного чуть позади подиума с узниками.

УДАР.

Звук был поистине апокалиптическим. Полтонны цельного железа врезались в хрупкие гиперборейские технологии, воссозданные нацистами.

Медные трубы смялись, как фольга. Стеклянные цилиндры разлетелись на миллионы сверкающих осколков. Цепь, продолжая падать, захлестнула высоковольтные кабели, вырывая их с корнем из бетонных гнезд.

В ту же секунду давящий, сводящий с ума инфразвуковой гул оборвался. Словно кто-то перерезал невидимую струну, натянутую до предела.

Вакуум тишины мгновенно заполнился хаосом.

Вспышка короткого замыкания ослепила зал. Электрическая дуга толщиной с человеческую руку прошила разрушенный генератор, перекинувшись на стальные конструкции. Раздался оглушительный взрыв. Во все стороны полетели куски расплавленного металла и горящей изоляции.

Помещение погрузилось в мерцающий, стробоскопический мрак. Взревели сирены тревоги. Красные аварийные лампы залили гранитный зал тревожным, кровавым светом.

Индиана отшатнулся от лебедки, тяжело дыша. Легкие снова могли нормально работать, тошнота начала отступать.

Внизу царила паника. Техники в защитных костюмах метались по залу, пытаясь потушить вспыхнувшее пламя огнетушителями. Узники, те из них, кто еще был жив, безвольно обвисли на цепях — инфразвук больше не разрушал их тела, но ущерб уже был колоссальным.

За бронестеклом командной ниши Индиана увидел лицо Карла фон Штраусса.

Аристократическая маска штандартенфюрера слетела. Его лицо исказилось от первобытной, неконтролируемой ярости. Он выскочил из ниши, выхватив из кобуры «Люгер», и посмотрел вверх, на Наблюдательную палубу.

На мгновение их взгляды встретились. Штраусс узнал человека, который только что уничтожил плод его многолетних трудов.

— Убейте их! — голос Штраусса, усиленный перебоями громкой связи, потонул в вое сирен. — Живыми не брать! Отрежьте им выход!

— Нам пора, — Индиана подскочил к Илане, рывком поднимая ее на ноги. — Конспирация отменяется. Переходим к плану «Беги как дьявол».

Они выскочили с балкона обратно в коридор с резиновым полом. Сирены выли так, что закладывало уши. Красные мигалки выхватывали из темноты бетонные стены. С разных сторон уже слышался тяжелый топот десятков кованых сапог. Охрана Альпийского редута сбегалась к эпицентру взрыва.

— Лифт? — крикнула Илана, на ходу вытаскивая из кармана шинели трофейный фонарик, готовая использовать его как кастет.

— Заблокируют в первую очередь! Нам нужно выше! К внешним уровням! — Индиана на бегу вытащил револьвер.

Они бросились к боковой лестнице. Инди сбил с ног выскочившего из-за угла ошарашенного техника в таком же сером комбинезоне, даже не став тратить на него пулю.

Преодолев два лестничных пролета, они вылетели в просторный коридор, застеленный дорогими коврами. В отличие от индустриального стиля нижних уровней, здесь царила роскошь. Дубовые панели, картины на стенах, хрустальные бра (сейчас истерично мигающие красным светом аварийных ламп). Это был административный уровень. Личная территория высшего командования «Туле».

Индиана бросил взгляд в конец коридора. Из-за поворота вывернул отряд эсэсовцев. Увидев беглецов, они немедленно вскинули пистолеты-пулеметы.

— В укрытие! — Инди схватил Илану за плечо и впихнул ее в ближайшую двустворчатую дверь, которая оказалась не заперта. Сам он нырнул следом за долю секунды до того, как свинцовый рой изрешетил деревянный косяк, разнеся его в щепки.

Джонс захлопнул тяжелые дубовые створки и задвинул массивный медный засов.

Они оказались в кабинете. И не просто в кабинете.

Это было просторное, обитое красным деревом помещение. Огромный стол из темного дуба, заваленный документами, папками и картами. На стене — колоссальных размеров знамя с черным солнцем. На подставке — настоящий средневековый тевтонский меч.

А за столом, во всю стену, располагалось панорамное окно. Вернее, стена из бронестекла, открывающая вид на ночные Альпы. За стеклом бесновалась снежная буря, хлопья снега бились о стекло, пытаясь прорваться внутрь.

Это был личный кабинет Карла фон Штраусса.

— Отличное место, чтобы умереть, — мрачно констатировала Илана, глядя на тяжелую дубовую дверь, в которую уже начали биться приклады автоматов. — Мы в мышеловке, Джонс. Отсюда нет выхода.

Индиана не ответил. Его взгляд лихорадочно метался по кабинету. Он подошел к столу Штраусса. Документы, приказы, списки заключенных. И прямо по центру — пухлая кожаная папка с тиснением в виде имперского орла. Из нее торчали краешки кальки со сложными инженерными чертежами.

Джонс безошибочно узнал почерк Артура Пендлтона. Это были те самые переводы шумерских табличек, схемы Линзы Эфира и расчеты координат, которые Штраусс собрал до того, как Артур успел отправить дневник в Бостон.

— Мы умрем, но не уйдем с пустыми руками, — Индиана схватил папку и сунул ее за пазуху комбинезона, застегнув молнию до самого горла.

БАХ! БАХ! БАХ!

Дубовая дверь содрогнулась. Эсэсовцы снаружи перестали бить прикладами и перешли к более радикальным мерам. Они прошивали дерево длинными автоматными очередями. Пули визжали в воздухе, разнося кабинет в щепки. Хрустальные графины на столике взорвались, заливая ковер дорогим коньяком.

Индиана и Илана упали на пол за массивным дубовым столом, закрывая головы руками от летящей щепы и осколков.

— Они выбьют замок через десять секунд! — прокричала Илана, перекрывая грохот выстрелов. В ее глазах не было слез. Был только ледяной ужас неизбежности.

Джонс поднял голову. Стол не спасет их от гранат, которые немцы обязательно бросят внутрь, как только дверь поддастся. Выхода в коридор нет. Вентиляционных шахт нет.

Его взгляд упал на панорамное окно. За бронестеклом выла альпийская ночь. Под ними была километровая пропасть. Отвесная скала, обледенелый гранит и смерть.

В углу кабинета, рядом с небольшой медицинской кушеткой (видимо, Штраусс любил проводить легкие допросы прямо на рабочем месте), стоял тяжелый, высокий стальной баллон, выкрашенный в синий цвет. Вентиль и манометр на горловине не оставляли сомнений. Сжатый медицинский кислород.

Индиана посмотрел на баллон. Затем на бронестекло. Затем на Илану.

Его губы растянулись в той самой безумной, безрассудной усмешке, за которую Маркус Броди готов был его придушить, а враги — ненавидеть вечно.

— Илана. Вы говорили, что законы термодинамики работают безотказно?

— Что?! Джонс, вы сошли с ума!

— А как насчет кинетической энергии расширяющихся газов? — Индиана по-пластунски рванулся из-за стола, уворачиваясь от пули, которая распорола ковер в дюйме от его носа, и добрался до кислородного баллона.

Баллон весил фунтов восемьдесят. Тяжелый, как чугунная чушка. Индиана, напрягая все мышцы, включая раненое плечо, рывком поднял его с пола и взвалил на руки, как таран.

— Вставайте! И подойдите ко мне! — заорал он.

Илана, не задавая вопросов, переползла к нему, вжимаясь в стену рядом с панорамным окном.

Дверь кабинета с жутким треском начала поддаваться. Медный засов выгнулся дугой. В образовавшуюся щель просунулся ствол МР-28.

Индиана Джонс отступил на три шага назад, прижимая баллон к груди.

— Наденьте капюшон и закройте лицо! Будет немного сквозняка!

Он с силой бросил тяжелый стальной баллон вперед. Но он бросил его не в стекло. Он бросил его так, чтобы вентиль оказался направлен прямо на него.

В ту секунду, когда баллон еще находился в воздухе, Индиана выхватил свой револьвер.

Он выстрелил.

Последняя пуля 455-го калибра ударила точно в хрупкий латунный вентиль летящего кислородного баллона.

Вентиль срезало начисто. Кислород, сжатый под давлением в сто пятьдесят атмосфер, вырвался наружу с оглушительным ревом, напоминающим визг турбины истребителя. Баллон мгновенно превратился в неуправляемую, тяжеленную стальную ракету.

Движимый реактивной тягой вырывающегося газа, баллон развернулся и с чудовищной кинетической силой ударил в центр панорамного окна.

Бронестекло, рассчитанное на попадание винтовочных пуль, не выдержало точечного удара восьмидесятифунтовой стальной торпеды. Раздался звук, похожий на раскат грома. По стеклу побежала паутина трещин, а в следующую миллисекунду оно взорвалось наружу, выплевывая миллионы стеклянных кинжалов в снежную бурю.

Кабинет мгновенно разгерметизировался.

Внутрь с воем ворвался ураганный альпийский ветер, сметая бумаги со стола и сбивая с ног. Воздух из теплого помещения с колоссальной силой начало вытягивать в пробитую дыру.

В этот самый момент дубовая дверь не выдержала и рухнула внутрь. На пороге показались эсэсовцы.

Индиана обхватил Илану за талию здоровой рукой.

— ПРЫГАЕМ! — заорал он во всё горло.

И они шагнули в разбитое окно, навстречу ревущей метели, ледяному холоду и бездонной черной пропасти, оставляя позади себя ошарашенных нацистов и Волчье логово.

Ветер подхватил их, швыряя в пустоту. Свободное падение началось.

Глава 15

Глава 15. Вертикальный предел

Свободное падение не оставляет времени на страх. Мозг просто не успевает обработать информацию о том, что тело летит в километровую бездну.

Выпрыгнув в разбитое панорамное окно кабинета Штраусса, Индиана Джонс ожидал лишь нескольких секунд свистящего ветра, а затем — финального, сокрушительного удара о скалы где-то далеко внизу, в альпийской ночи.

Но аэродинамика огромного замка, выстроенного на вершине горы, сыграла по своим правилам. Ураганный ветер, бьющийся о гранитные стены цитадели, создавал мощнейший восходящий поток. Этот поток подхватил их, как двух тряпичных кукол, смягчив падение и швырнув в сторону от отвесной стены.

Они падали всего около тридцати футов.

Удар был жестким, вышибающим остатки кислорода из легких. Индиана врезался спиной во что-то металлическое, покрытое толстым слоем льда и снега. Сверху на него обрушилась Илана, больно ударив коленом в живот. Они покатились по наклонной поверхности, отчаянно цепляясь за снежный наст, пока Джонс не врезался сапогами в чугунный бортик.

Они повисли на краю.

Индиана судорожно вдохнул ледяной воздух, который обжег гортань хуже кислоты. В глазах плясали черные круги. Он моргнул, пытаясь сфокусировать зрение сквозь стену бьющего в лицо снега.

Они находились на узкой технической платформе — решетчатом стальном карнизе шириной не больше ярда, опоясывающем внешнюю стену Альпийского редута. Платформа предназначалась для обслуживания внешних прожекторов и очистки вентиляционных шахт. Прямо под чугунным бортиком, в который упирались ботинки Джонса, зияла абсолютная, чернильная пустота.

— Не шевелитесь, — прохрипел Инди, намертво вцепившись левой рукой в рукав шинели Иланы.

Температура здесь, снаружи, была убийственной. Минус двадцать по Фаренгейту, помноженные на штормовой ветер, который буквально сдирал тепло с кожи. Влажная после затопленных венецианских катакомб и пота одежда начала мгновенно замерзать, превращаясь в ледяной панцирь.

Сверху, из разбитого окна кабинета, вырвался сноп света от ручных фонарей. Эсэсовцы светили вниз, в метель.

— Они сорвались! — донесся приглушенный ветром крик на немецком. — Туда им и дорога! Никто не выживет после такого падения!

Индиана прижался щекой к обледенелой стальной решетке, стараясь не дышать. Снег быстро заметал их фигуры, делая невидимыми сверху. Лучи фонарей пошарили по пустоте и исчезли. Нацисты были уверены, что беглецы мертвы.

— Доктор Джонс... — голос Иланы дрожал так сильно, что Инди едва разобрал слова. — Я не чувствую пальцев ног.

— Радуйтесь. Значит, они еще там, — мрачно отозвался он.

Инди осторожно, стараясь не создавать шума, перевернулся на живот и осмотрелся. Платформа тянулась вдоль отвесной скалы метров на пятьдесят, а затем упиралась в глухой гранитный тупик. Но на полпути к тупику в скале темнело технологическое углубление. Там, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в толстый тулуп поверх формы, стоял часовой — горный егерь. На его плече висел карабин, а к поясу был пристегнут длинный альпинистский ледоруб с тяжелой дубовой рукоятью и стальным клювом.

Егерь не смотрел вверх. Шум ветра заглушил звук их падения, а разбитое окно находилось за углом башни. Часовой просто пытался согреться, ритмично постукивая ботинками по решетке.

— Оставайтесь здесь, — одними губами произнес Индиана.

Он поднялся на четвереньки. Правое плечо пульсировало монотонной, тупой агонией — швы снова разошлись, кровь пропитала ткань комбинезона и теперь замерзала, стягивая кожу. Вытащить револьвер окоченевшими пальцами было бы слишком долго, да и грохот выстрела выдал бы их мгновенно.

Джонс пополз по обледенелой решетке. Ветер завывал, как стая голодных волков, скрывая шорох его движений.

Подобравшись к часовому на расстояние двух метров, Индиана медленно встал. Мышцы ног дрожали от перенапряжения и холода. Он сделал глубокий вдох, собирая в кулак все жалкие остатки своих сил.

Егерь, повинуясь какому-то животному инстинкту, внезапно обернулся. Его глаза под краем каски расширились. Он потянулся к затвору карабина, открывая рот для крика.

Индиана не дал ему этого сделать.

Джонс рванулся вперед, используя всю массу своего тела. Левой рукой он перехватил ствол винтовки, отводя его в сторону, а правым плечом — тем самым, раненым — с разбегу врезался егерю прямо в грудь.

Вспышка боли в ключице была такой силы, что Инди на секунду ослеп.

Удар отбросил часового на низкие перила. Старые, проржавевшие болты крепления не выдержали массы двух взрослых мужчин в зимней экипировке. Перила с хрустом подломились.

Егерь с воплем, полным первобытного ужаса, опрокинулся назад, в бездну.

Индиана успел упасть на живот, судорожно выбросив вперед здоровую руку. Его пальцы в кожаной перчатке сомкнулись на чем-то твердом.

Он поймал ледоруб, который в момент падения сорвался с пояса егеря.

Крик солдата стремительно удалялся вниз, пока не потонул в вое альпийской бури. Индиана лежал на краю пропасти, тяжело дыша. В его руке была тяжелая, идеально сбалансированная связка стали и дерева. Инструмент для выживания. Оружие.

— Илана! — крикнул он, поднимаясь на ноги. — Сюда!

Она добралась до него, с трудом переставляя негнущиеся ноги. Ее губы посинели, лицо стало матово-белым. Гипотермия уже начала свою разрушительную работу.

Джонс окинул взглядом скалу впереди. Техническая платформа заканчивалась. За ней лежали сотни ярдов отвесной гранитной стены, покрытой коркой многовекового льда. А дальше, за изгибом скалы, сквозь метель тускло светились желтые огни.

Это была промежуточная станция фуникулера, связывающая верхнюю цитадель с нижним лагерем в долине.

— Нам туда, — Инди указал ледорубом на огни.

Илана посмотрела на отвесную ледяную стену, уходящую в темноту. Угол уклона был почти девяносто градусов.

— Это невозможно, — ее голос был тихим, лишенным надежды. Сказалась не паника, а холодная констатация факта. — Коэффициент трения ботинок о лед стремится к нулю. У нас нет ни кошек, ни крючьев. Мы сорвемся через три метра. Это простая физика.

— Значит, придется нарушить пару законов физики, — Индиана расстегнул куртку и отцепил с пояса свернутый кольцами хлыст.

Бычья кожа на таком морозе задубела, превратившись в жесткий, негнущийся канат. Инди с трудом размял ее пальцами.

— Повернитесь, — приказал он.

Она послушно повернулась спиной. Индиана обмотал хлыст вокруг ее талии, прямо поверх громоздкой шинели, и завязал сложный, затягивающийся узел, оставив себе около шести футов свободной длины. Свободный конец он намертво намотал на свое левое запястье.

— Если сорветесь вы — падаю я. Если сорвусь я — падаете вы. Так что, доктор Вебер, постарайтесь не падать.

— Очень обнадеживает, доктор Джонс.

— Я пойду первым. Буду рубить ступени, — он взмахнул ледорубом, пробуя вес инструмента. — Ставьте ноги точно в мои следы. Руками цепляйтесь за всё, что кажется надежным. И ради бога, не смотрите вниз. Там нет ничего интересного.

Индиана шагнул с остатков платформы на отвесную скалу.

Он с силой вогнал стальной клюв ледоруба в ледяную корку. Металл со звоном вошел в гранитную щель. Инди подтянулся, нашел носком ботинка крошечный выступ и перенес вес.

— Пошли!

Следующие двадцать минут превратились в абсолютный, кристаллизованный ад.

Ветер безжалостно трепал их, пытаясь оторвать от спасительной скалы. Ледяная крошка секлу лицо в кровь. Индиана методично, удар за ударом, вырубал во льду неглубокие выемки для ног. Его правая рука, державшая рукоять ледоруба, работала на чистом упрямстве. Каждый замах отдавался в зашитом плече такой болью, что из глаз непроизвольно текли слезы, тут же замерзая на щеках.

Илана двигалась за ним, дыша хрипло и прерывисто. Кожаный хлыст, связывающий их, был натянут как струна. Она ставила ногу в вырубленную Инди ступеньку, вжималась животом в лед и ждала, пока он продвинется еще на метр.

Они преодолели около пятидесяти ярдов. Огни фуникулерной станции стали ярче.

И в этот момент над их головами вспыхнул свет.

Два мощных ручных прожектора ударили сверху, с парапета цитадели, выхватывая их фигуры на отвесной белой стене, словно мух на листке бумаги.

— Они на скале! Северный траверс! — разнесся в ночи усиленный мегафоном голос.

Это не была обычная охрана. Это были «Гончие Туле». Элита, личная гвардия Штраусса. Те самые люди, в чьих венах бурлил первитин, отключающий страх, усталость и боль.

Индиана поднял голову.

С парапета, метрах в ста над ними, в темноту со свистом полетели толстые альпинистские тросы. Черные фигуры в маскировочных халатах начали стремительно спускаться по веревкам. Они скользили вниз по отвесной стене с пугающей скоростью, отталкиваясь ногами, обутыми в стальные кошки.

— Ускоряемся! — заорал Индиана, с удвоенной яростью вгоняя ледоруб в скалу.

Но ускоряться на обледенелом граните без снаряжения было равносильно самоубийству.

Сверху раздался сухой треск автоматной очереди.

Стрелять на ходу, вися на веревке в метель, было сложно даже для «гончих», но плотность огня компенсировала неточность. Пули защелкали по скале вокруг Инди и Иланы. Куски льда и гранитной крошки брызнули во все стороны, как шрапнель. Один из осколков чиркнул Индиану по щеке, оставив глубокую кровоточащую борозду.

— Прижмитесь к камню! — крикнул он, вжимаясь в скалу.

Автоматный огонь прекратился. «Гончим» нужен был Джонс живым, или, по крайней мере, им нужна была кожаная папка с чертежами, которую он украл из кабинета Штраусса. Они решили брать их в рукопашную.

Первый нацист спустился на уровень Индианы всего в пяти метрах правее. На его ботинках хищно блестели стальные шипы кошек. В правой руке он сжимал длинный траншейный нож.

Он оттолкнулся от скалы, как маятник, раскачался на своем тросе и полетел прямо на Джонса.

Индиана успел лишь выдернуть ледоруб изо льда.

Нацист врезался в него всем телом. Стальные кошки лязгнули о камень в дюйме от бедра археолога. Немец замахнулся ножом, целясь Джонсу в шею.

Инди отбил удар древком ледоруба. Дерево жалобно хрустнуло, но выдержало. Враг висел на веревке, имея преимущество в маневренности. Индиана же стоял на крошечном уступе, удерживая равновесие только за счет левой руки, вцепившейся в скальный выступ.

Немец оскалился. Его зрачки были расширены, изо рта шла белая пена. Он нанес второй удар, полоснув Инди по предплечью. Куртка выдержала, но сила удара заставила Джонса пошатнуться.

Хлыст, связывающий его с Иланой, резко натянулся.

— Индиана! — Илана соскользнула с уступа. Ее ноги повисли в пустоте. Она болталась над километровой бездной, удерживаемая только кожаным ремнем на талии Инди.

Джонса рвануло вниз. Он заскрежетал зубами, чувствуя, как его левая рука, державшаяся за скалу, начинает соскальзывать. Еще пара секунд, и они оба улетят в небытие.

«Гончий» занес нож для добивающего удара.

Индиана Джонс не стал защищаться. Он сделал то, чего враг ожидал меньше всего.

Он отпустил скалу левой рукой, перенеся весь свой вес — и вес болтающейся внизу Иланы — на ноги. Используя этот жуткий баланс, он выбросил вперед правую руку с ледорубом.

Стальной клюв инструмента с тошнотворным хрустом вонзился не в тело нациста. Он вонзился в туго натянутый альпинистский трос прямо над головой немца.

Бритвенно-острый клюв ледоруба, подкрепленный отчаянной силой Джонса, перерубил нейлоновые волокна наполовину.

Веревка лопнула с резким звуком, похожим на удар плети.

Глаза нациста расширились. Он взмахнул руками в воздухе, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но было поздно. Гравитация вступила в свои права. Убийца полетел вниз, в бездну, исчезнув во мраке метели.

Индиана мгновенно развернулся, вгоняя ледоруб обратно в ледяную корку скалы, чтобы закрепиться. Его мышцы горели адским огнем.

— Подтягивайтесь! — прорычал он Илане.

Она не стала паниковать. Упираясь ботинками в гладкий камень, она использовала натяжение хлыста и с тихим стоном выкарабкалась обратно на вырубленную ступеньку.

Сверху спускались еще трое «гончих».

— Нет времени рубить ступени, — прохрипел Инди, глядя на станцию фуникулера, до которой оставалось не больше двадцати ярдов. — Бежим по карнизу.

Чуть ниже их позиции в скале виднелся узкий, засыпанный снегом естественный карниз, который вел прямо к стальным конструкциям станции.

Индиана прыгнул вниз, проскользив пару метров по льду, и жестко приземлился на карниз. Илана последовала за ним, страхуемая хлыстом.

Они бросились бежать. Это был отчаянный, неуклюжий бег по краю небытия. Снег под ногами проваливался, камни крошились. Сверху снова застучали выстрелы. Пули рикошетили от гранита, выбивая искры.

Они достигли стальной фермы, поддерживающей посадочную платформу фуникулера.

Индиана подтянулся на обледенелых ржавых балках, перевалился через парапет и втащил за собой Илану. Они рухнули на бетонный пол платформы, тяжело задыхаясь. Метель здесь была слабее, отсекаемая крышей станции.

Станция представляла собой открытую бетонную площадку, нависшую над пропастью. Гудели толстые стальные тросы, уходящие вниз, в долину. В самом центре платформы, освещенная тусклыми желтыми лампами, стояла кабина фуникулера — громоздкий, угловатый вагончик с панорамными окнами и эмблемой «Туле» на борту.

Кабина не была пустой.

Индиана поднял голову и почувствовал, как кровь стынет в жилах.

Двери вагончика уже закрывались. Внутри, в теплом, освещенном салоне, стояли четверо эсэсовцев. А перед ними, возвышаясь как ожившая статуя голема, стоял Гюнтер Ранке.

Его лицо было замотано грязными, окровавленными медицинскими бинтами, скрывающими выжженные магниевой вспышкой глаза. Но монстр не стал бесполезным калекой. Он стоял уверенно, опираясь на массивные стальные поручни, словно его обострившиеся слух и чутье полностью компенсировали слепоту. На его правой руке по-прежнему поблескивал стальной кастет.

Ранке, очевидно, спускался в нижний лагерь, чтобы поднять гарнизон по тревоге и перекрыть долину.

В механизме станции раздался глухой лязг. Огромные колеса лебедки провернулись. Трос натянулся, и кабина фуникулера дрогнула, медленно отрываясь от платформы. Она начала свой спуск в долину.

— Они уходят, — прошептала Илана, с трудом поднимаясь на колени и развязывая узел хлыста на своей талии. — Если они доберутся до низа первыми, нас встретит целая рота с пулеметами. Мы застряли здесь.

Индиана посмотрел на закрывающиеся двери станции. Сзади, по скале, к платформе уже подбирались те трое «гончих», которых они оставили на стене. Выхода действительно не было.

— Никто нигде не застрял, доктор Вебер.

Джонс поднялся на ноги. Он сжал в руке рукоять ледоруба и бросился по обледенелому бетону платформы прямо к обрыву, над которым сейчас медленно проплывала отчаливающая кабина.

— Доктор Джонс, нет! Это чистейшее безумие! — крикнула Илана, понимая, что он задумал.

— Это археология! — крикнул Инди в ответ.

Он добежал до края платформы, оттолкнулся ногой от бетонного бортика и прыгнул в пустоту.

Время замедлилось. Он пролетел над черной пропастью. Внизу, в тысяче футов под ним, клубилась тьма. Впереди удалялась спасительная металлическая крыша вагончика.

Удар.

Индиана врезался животом в заснеженную, скользкую крышу фуникулера. Инерция потащила его назад, к краю. Он отчаянно заскреб пальцами по обледенелому металлу, не находя зацепки. Его ноги уже соскользнули в пустоту.

В последнюю секунду он с размаху вогнал ледоруб прямо в тонкую металлическую обшивку крыши. Стальной клюв пробил железо с противным скрежетом и застрял намертво. Индиана повис, удерживаясь только на древке инструмента.

Кабина качнулась от внезапного удара, но продолжила свой спуск.

Индиана подтянулся, закинул ногу на крышу и тяжело перевалился на живот. Он был на борту.

Он поднял голову и посмотрел на платформу станции, которая стремительно удалялась вверх и назад. Илана стояла на краю, на фоне желтых фонарей. Позади нее, перелезая через парапет, уже появлялись черные фигуры преследователей.

— Илана! Прыгайте! — заорал Индиана, протягивая к ней свободную руку.

Кабина уже отошла на пятнадцать футов. Расстояние увеличивалось с каждой секундой.

Илана Вебер, ученый, посвятивший жизнь строгим законам логики и математики, не стала тратить время на вычисления вероятностей. Она закрыла глаза, сделала два коротких шага для разбега и оттолкнулась от края платформы.

Она летела, раскинув руки, как подбитая птица в своем нелепом сером солдатском пальто.

Ее траектория была слишком короткой. Она падала не на крышу вагончика, а прямо на его заднюю стенку.

Индиана рванулся вперед, до хруста в позвоночнике вытягивая руку за край крыши.

Его пальцы сомкнулись на толстом кожаном ремне ее шинели в тот самый момент, когда она уже начала скользить вниз, в небытие. Рывок был страшным. Индиана зарычал, чувствуя, как его раненое плечо просто отказывается работать. Но он не разжал пальцев.

Используя ледоруб, торчащий в крыше, как точку опоры, он потащил ее наверх. Спустя десять секунд отчаянной, хрипящей борьбы, Илана перевалилась через бортик и рухнула на заснеженную крышу рядом с ним.

Она дрожала, прижимаясь лицом к ледяному металлу, и не могла выговорить ни слова.

Индиана лежал рядом, глядя в черное, ревущее метелью небо.

Они находились на крыше металлической коробки, раскачивающейся на тросах над километровой пропастью. Температура падала. Ветер сдувал их. А прямо под ними, в салоне вагончика, находился слепой, но смертельно опасный гигант, который наверняка услышал удар двух тел о крышу.

В подтверждение его мыслей, тонкая металлическая обшивка прямо под грудью Индианы внезапно вздулась. Раздался оглушительный грохот, и пуля из пистолета-пулемета пробила металл насквозь, просвистев в дюйме от уха Джонса.

Они стреляли снизу вверх, вслепую, пытаясь превратить крышу вагончика в решето.

— Проклятье, — прохрипел Индиана, перекатываясь к краю крыши, подальше от пробитых отверстий. — Кажется, мы только что сменили сковородку на открытый огонь.

Кабина фуникулера, покачиваясь на ветру, неумолимо скользила вниз, в сердце тьмы.

Глава 16

Глава 16. Канатная дорога в ад

Пули рвали тонкую дюралюминиевую обшивку крыши с омерзительным, визгливым звуком, похожим на то, как консервный нож вспарывает жестяную банку.

Индиана Джонс и Илана Вебер перекатывались по обледенелому, заснеженному металлу, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то укрытие, которого здесь попросту не существовало. Крыша фуникулера представляла собой плоскую прямоугольную площадку размером десять на пятнадцать футов, подвешенную на стальных рычагах к массивному блоку ходовых роликов. И прямо сейчас эта площадка превращалась в решето.

— К краям! — проорал Индиана, перекрывая рев альпийской вьюги. — Они стреляют из центра салона! Рассредоточиться по краям, где каркас жесткости!

Он рванулся вправо, скользя животом по снежной корке. Очередная пуля калибра 9 миллиметров пробила металл ровно в том месте, где секунду назад находилась его голова. Острые, как бритва, края разорванного дюралюминия выгнулись наружу, словно металлические лепестки какого-то уродливого цветка.

Илана, путаясь в полах своей безразмерной шинели, отползла к противоположному борту. Она вжалась в невысокий технический парапет, тяжело и часто дыша. Ее лицо в тусклом свете желтых фонарей удаляющейся верхней станции казалось высеченным из мрамора.

Кабина фуникулера раскачивалась на ветру с пугающей амплитудой. Стальные тросы над их головами гудели, издавая низкочастотный стон, от которого вибрировали внутренности. Вагончик неумолимо скользил вниз, во тьму ущелья.

Стрельба снизу внезапно прекратилась.

Индиана не спешил расслабляться. Он знал эту тишину. Это была тишина смены магазинов или, что гораздо хуже, смены тактики.

В центре крыши, между двумя рядами вентиляционных решеток, находился квадратный технический люк, закрытый на массивные защелки. Сквозь рев ветра Инди отчетливо услышал тяжелый металлический лязг. Кто-то внутри кабины повернул запорный штурвал.

Люк с грохотом распахнулся, отброшенный мощным ударом снизу.

Из теплого, ярко освещенного нутра кабины в ледяной ад ночи высунулась голова и плечи эсэсовца. На нем не было каски — только кожаный шлемофон. В руках он сжимал пистолет-пулемет, уже готовый полоснуть длинной очередью по крыше.

Но нацист не учел одного: аэродинамики ураганного ветра. Как только он высунулся из люка, штормовой порыв ударил его в лицо с силой бейсбольной биты. Немец инстинктивно зажмурился и пошатнулся, пытаясь удержать равновесие на лестнице.

Этой заминки в полсекунды Индиане хватило.

Джонс, забыв о ноющей боли в зашитом плече, рванулся вперед, как бросается в атаку раненый леопард. Он не стал бить кулаком — это было бы слишком медленно и неэффективно. Вместо этого он использовал инерцию своего скольжения.

Тяжелый горный ботинок Джонса с размаху врезался прямо в лицо высовывающегося немца.

Раздался хруст ломающегося носа. Эсэсовец издал булькающий крик, его руки рефлекторно разжались, и автомат с глухим стуком упал на крышу, мгновенно соскользнув за борт. Сам солдат рухнул обратно в кабину, увлекая за собой кого-то, кто стоял на лестнице под ним. Из люка донеслись ругательства и стоны.

— Доктор Вебер! Оружие! — Индиана отполз обратно к краю, понимая, что люк теперь — идеальная бойница.

Илана судорожно пошарила в глубоких карманах своей солдатской шинели и вытащила тот самый трофейный «Маузер К96», который Джонс отобрал у часового на стене цитадели. Пистолет был тяжелым, громоздким, но смертоносным. Она бросила его Инди.

Оружие заскользило по льду, и Джонс чудом успел поймать его у самого края. Он мгновенно взвел курок, сняв пистолет с предохранителя, и взял люк на прицел.

Но вместо очередного солдата из освещенного квадрата люка высунулась рука. Огромная, похожая на ковш экскаватора рука, затянутая в черную кожу, на костяшках которой тускло блестел массивный стальной кастет.

Рука вцепилась в край люка так, что тонкий дюралюминий жалобно смялся под ее пальцами.

Затем в проеме появилась голова Гюнтера Ранке.

Слепой гигант поднимался на крышу медленно, неумолимо, словно оживший голем из древних пражских легенд. Медицинские бинты на его лице пропитались свежей кровью, зияя черными провалами на месте выжженных глазниц. Но его чутье, обостренное химией и потерей зрения, было безупречным. Он поворачивал свою массивную голову, словно радар, вслушиваясь в шум ветра, скрип металла и сбивчивое дыхание своих жертв.

Индиана Джонс выстрелил.

Две пули калибра 7.63 миллиметра ударили Ранке в грудь. Сила удара должна была сбросить гиганта обратно в кабину, но первитин в его венах превратил плоть в монолит. Ранке лишь слегка пошатнулся, глухо зарычав. На его черном кожаном плаще не было видно крови, но Джонс знал, что попал точно в цель.

Проблема заключалась в том, что «гончим» Штраусса было плевать на пробитые легкие.

Монстр окончательно выбрался на крышу. Он встал во весь свой пугающий рост, не обращая внимания на ледяной ветер, который трепал полы его плаща. В его левой руке блеснуло длинное, зазубренное лезвие траншейного ножа.

— Я чую твою кровь, американец, — голос Ранке прозвучал как скрежет жерновов, перемалывающих камни. Ветер разносил его слова, превращая их в зловещее эхо. — Она пахнет страхом и гнилью. Отдай чертежи, и я сброшу тебя вниз живым. Не отдашь — я буду отрезать от тебя по куску, пока мы не доедем до низа.

Индиана Джонс медленно поднялся на ноги. Гладкая, обледенелая крыша раскачивающегося фуникулера была худшим местом для рукопашного боя. Одно неверное движение — и ты летишь в пропасть.

— Знаете, Ранке, — прокричал Инди, сжимая в левой руке пустой «Маузер», а в правой — деревянное древко ледоруба, — я всегда говорил своим студентам: слепое следование приказам ведет к катастрофе. Вы — живое тому подтверждение!

Ранке издал звериный рев и бросился вперед.

Несмотря на слепоту и ранения, он двигался с пугающей, инстинктивной точностью. Он ориентировался на голос Джонса.

Гигант нанес сокрушительный удар траншейным ножом снизу вверх, метя Индиане в живот. Джонс парировал удар ледорубом. Сталь с лязгом встретилась с деревом. Тяжелая дубовая рукоять выдержала, но сила удара Ранке была такой, что Индиану отбросило на полтора метра назад. Его ботинки заскользили по льду, и он едва не рухнул за борт.

— Индиана! — крикнула Илана с другой стороны крыши.

Она попыталась отвлечь монстра, швырнув в него оторванный кусок дюралюминиевой обшивки, но Ранке даже не повернул головы. Его локатор был жестко зафиксирован на Джонсе.

Индиана понял, что в прямой схватке на истощение он проиграет. Его раненое плечо горело огнем, каждый взмах руки отдавался резкой слабостью. Ему нужно было использовать окружение. Ему нужна была физика.

Вагончик фуникулера в этот момент вынырнул из густого облака снежной пыли, и внизу, сквозь пелену метели, открылась панорама долины.

У Джонса перехватило дыхание.

То, что они считали «нижним лагерем», оказалось настоящей военной крепостью. У подножия горы, освещенные десятками прожекторов, раскинулись ряды бетонных казарм, ангаров и расчищенных плацев. Везде копошились люди, похожие с такой высоты на черных муравьев. По периметру лагеря были расставлены зенитные пулеметные точки, стволы которых сейчас хищно смотрели в небо. На расчищенной площадке урчали моторами броневики. Весь гарнизон был поднят по тревоге из-за взрыва в верхней цитадели.

Фуникулер спускался прямо в пасть этого бронированного левиафана.

Даже если они чудом убьют Ранке и остальных эсэсовцев в кабине, внизу их ждет расстрельная команда. Сдаться означало пытки в застенках гестапо и медленную, мучительную смерть.

«Мы не поедем в этот лагерь», — холодно и четко подумал Джонс.

Он бросил взгляд наверх. Вагончик фуникулера двигался не сам по себе. Он был намертво прикреплен сложной системой шкивов и мощных стальных захватов к главному несущему тросу — стальной змее толщиной в человеческую руку, которая тянулась от вершины горы в долину.

Впереди, выплывая из снежной мглы, показалась гигантская стальная ферма промежуточной опорной вышки. На ней трос перегибался через огромные направляющие колеса, изменяя угол наклона.

В голове Индианы мгновенно созрел план. Безумный. Невозможный. Смертельный. Но это был единственный план.

— Ранке! — заорал Индиана, привлекая внимание гиганта. — Твоя проблема в том, что ты не видишь дальше собственного носа! А теперь ты вообще ничего не видишь!

Он бросил пустой пистолет прямо в лицо нацисту.

Ранке рефлекторно отбил летящий кусок металла свободной рукой и ринулся на Джонса, занося нож.

Индиана не стал уклоняться или блокировать удар. Он сделал нечто совершенно нелогичное для рукопашного боя: он упал на спину, скользя по ледяной крыше прямо под ноги несущемуся гиганту.

В момент скольжения Индиана изо всех сил ударил ботинками по лодыжкам Ранке.

Слепой монстр, двигавшийся с огромной инерцией, потерял равновесие. Его могучее тело перелетело через лежащего Джонса. Ранке тяжело рухнул на крышу, едва не выронив нож, и заскользил к заднему краю вагончика.

Индиана вскочил на ноги. У него было всего несколько секунд.

Опорная вышка стремительно приближалась. Ее клепаные стальные балки уже нависали над кабиной, а огромные направляющие колеса со скрежетом перемалывали толстый стальной трос.

— Илана! Ко мне! Живо! — Джонс заорал так, что едва не сорвал голос окончательно.

Он отстегнул с пояса свой хлыст. Мороженая кожа по-прежнему оставалась жесткой, но сейчас Инди не собирался использовать ее как оружие.

Илана, поскальзываясь и падая на колени, добралась до него.

— Держитесь за меня! Обхватите за талию и не смейте отпускать, даже если мы будем падать в ад! — приказал он.

Она безропотно повиновалась, вцепившись в его кожаную куртку побелевшими пальцами, спрятав лицо у него на спине.

Ранке с ревом поднялся на ноги. Он понял, что его обманули, и теперь его ярость была абсолютной. Он шагнул к ним, готовый разорвать обоих голыми руками.

Индиана Джонс не смотрел на монстра. Он смотрел на механизм крепления фуникулера.

Массивный стальной захват кабины намертво сжимал несущий трос. Трос находился под колоссальным натяжением, удерживая вес многотонного вагончика и сопротивляясь гравитации.

Индиана перехватил ледоруб так, чтобы стальной клюв смотрел вниз. Деревянная рукоять уже треснула, но металл оставался безупречным.

Кабина фуникулера поравнялась с опорной вышкой. Вагончик слегка тряхнуло, когда захват прошел через систему выравнивающих роликов.

— Пора изучать физику материалов, — процедил Джонс сквозь стиснутые зубы.

Он шагнул вперед, прямо навстречу надвигающемуся Ранке, но в последний момент резко присел.

С нечеловеческим усилием, вложив в этот удар всю свою массу, весь свой гнев и всё отчаяние, Индиана Джонс вбил стальной клюв ледоруба прямо в узкий, критически важный зазор между зажимом кабины и несущим тросом. Он вогнал его в самое уязвимое место механизма — туда, где трос изгибался, проходя через направляющее колесо вышки.

Закаленная сталь клюва вошла в плетение троса, как клин.

Раздался звук, который невозможно описать словами. Это был не скрежет и не стон. Это был визг разрываемой на молекулярном уровне стали.

Огромная кинетическая энергия спускающегося вагончика, вес самого троса и сила гравитации встретились с непреодолимым препятствием — стальным клином ледоруба, нарушившим целостность плетения в самой напряженной точке.

Толстые стальные жилы троса начали лопаться одна за другой с оглушительным треском, похожим на выстрелы из крупнокалиберной винтовки. ПАХ! ПАХ! ПАХ!

Ранке замер. Даже его затуманенный химией мозг осознал, что происходит нечто непоправимое. Он открыл рот в немом крике, инстинктивно пытаясь схватиться за воздух.

Индиана Джонс не стал дожидаться финала.

Он размахнулся и швырнул свободный конец своего кожаного хлыста вверх и в сторону, целясь в толстую, клепаную стальную балку опорной вышки, мимо которой они проносились.

Кожаная петля, послушная многолетней привычке своего хозяина, идеально захлестнулась вокруг холодного металла и затянулась мертвым узлом.

Индиана мертвой хваткой вцепился в рукоять хлыста обеими руками, чувствуя, как Илана намертво вжимается в его спину.

В следующее мгновение несущий трос фуникулера лопнул окончательно.

Звук был похож на артиллерийский залп из главного калибра линкора. Ударная волна от разорвавшегося металла буквально сбила с ног всех, кто находился на крыше. Два конца оборванного троса, освобожденные от колоссального натяжения, хлестнули в разные стороны, как исполинские стальные бичи, срезая часть конструкции вышки.

Вагончик фуникулера мгновенно потерял опору. Он клюнул носом, на секунду завис в воздухе в состоянии невесомости, а затем гравитация безжалостно потянула его вниз.

Индиану и Илану рывком сорвало с падающей крыши.

Хлыст натянулся, заскрипев так, словно его сейчас разорвет пополам. Джонс почувствовал, как его суставы в плечах издали протестующий хруст. Из его груди вырвался рык боли. Их сбросило с падающего вагончика и швырнуло в пустоту. Они повисли, раскачиваясь маятником на десяти футах бычьей кожи, привязанной к стальной ферме опорной вышки.

Индиана болтался над бездной, судорожно сжимая рукоять хлыста. Ледяной ветер завывал, пытаясь оторвать их от спасительного металла. Илана кричала, вцепившись в него, как в спасательный круг.

Джонс посмотрел вниз, сквозь свои ботинки.

Огромная, многотонная стальная коробка фуникулера стремительно летела в пропасть. Он видел фигуру Гюнтера Ранке, отчаянно барахтающуюся на крыше вагончика в свободном падении. Слепой монстр махал руками, пытаясь зацепиться за пустоту, пока гравитация неумолимо тащила его в небытие.

Вагончик летел прямо к заснеженному склону горы, нависающему над нижним лагерем СС.

Это не было простое падение. Это был удар снаряда.

Многотонная кабина врезалась в крутой, покрытый многометровым слоем снега склон с чудовищной силой. Металл смялся, стекло разлетелось в пыль. Вагончик кувырком полетел дальше, пробивая глубокую траншею в девственном снежном покрове.

Звук удара раскатился по долине, отражаясь от скал многократным, гулким эхом.

Для гор, нагруженных миллионами тонн свежевыпавшего ноябрьского снега, этот удар стал детонатором.

Индиана Джонс, висящий на вышке, с благоговейным ужасом наблюдал за тем, как просыпается настоящий гнев природы.

Сначала склон горы, казавшийся монолитным, просто покрылся сетью глубоких, зигзагообразных трещин. А затем вся верхняя часть горы, огромный белый пласт шириной в милю, медленно и неотвратимо сдвинулась с места.

Тишина ночи взорвалась.

Зарождалась лавина.

Она начиналась как глухой, низкий рокот, который быстро перерос в оглушительный, всепоглощающий рев, от которого содрогались даже стальные опоры вышки. Белая волна, поглотившая искореженные остатки фуникулера и Гюнтера Ранке, стремительно набирала массу и скорость.

Она неслась вниз, в долину, превращаясь в стену кипящего, ревущего снега высотой с пятиэтажный дом. Миллионы тонн льда, камней и спрессованного снега сметали всё на своем пути, вырывая с корнем вековые сосны и стирая в пыль гранитные валуны.

В нижнем лагере СС началась паника.

Крошечные фигурки солдат метались по плацу в свете прожекторов. Броневики пытались развернуться, зенитки задрали стволы, словно пытаясь расстрелять надвигающуюся стихию. Завыли сирены, но их звук был мгновенно поглощен ревом лавины.

У природы не было политических пристрастий, и ее не волновали планы Третьего рейха на мировое господство.

Белая стена обрушилась на лагерь.

Это было похоже на то, как океанская волна смывает песчаный замок. Бетонные казармы были смяты и разорваны на куски в доли секунды. Грузовики и броневики подбрасывало в воздух, как детские игрушки, и перемалывало в снежной мясорубке. Зенитные вышки исчезли, поглощенные ревущим хаосом. Ослепительные лучи прожекторов гасли один за другим, пока долина не погрузилась в абсолютный, первозданный мрак и тишину, нарушаемую лишь гулом оседающей снежной пыли.

От элитного гарнизона, от перевалочной базы общества «Туле» не осталось и следа. Они были похоронены под сотнями футов плотно спрессованного снега и льда, стерты с лица земли в одно мгновение.

Индиана Джонс висел над этой белой могилой, раскачиваясь на ветру. Его дыхание вырывалось изо рта сиплыми облачками пара. Пальцы, сжимавшие рукоять хлыста, побелели и онемели от холода, но он не осмеливался ослабить хватку.

Илана медленно подняла голову, выглядывая из-за его плеча. Она посмотрела вниз, на гладкое белое море, поглотившее долину, затем перевела взгляд на стальную балку, за которую держался хлыст.

— Вы... вы только что уничтожили целый военный лагерь, — прошептала она, и в ее голосе смешались ужас и абсолютное, неверящее восхищение.

— Я ничего не делал, доктор Вебер, — хрипло, сквозь стиснутые зубы отозвался Индиана. Его мышцы горели огнем, правое плечо казалось вырванным с мясом. — Я просто использовал ваш любимый закон сохранения импульса. Природа сделала всё остальное.

Он тяжело сглотнул, чувствуя, как ледяной ветер пробирает его до самых костей.

— А теперь, если вы не против, Илана... не могли бы вы перестать дышать мне в шею и попытаться перелезть по мне на эту чертову стальную балку? Потому что если мы провисим здесь еще пять минут, мы станем первыми в истории ледяными сталактитами с высшим образованием.

Они висели над пропастью, изможденные, израненные, но живые. Тень Свастики над Альпами была разрушена, но Джонс знал, что это лишь отсрочка. Главная битва за Эхо Гипербореи еще ждала их впереди, в раскаленных песках пустыни.

Глава 17

Глава 17. Белое безмолвие

Холод перестал быть просто физическим ощущением. Он превратился в осязаемую, мыслящую сущность, хищника, который методично сдирал с них остатки тепла, пробираясь сквозь мокрую ткань прямо к костям.

Висеть над километровой пропастью на куске бычьей кожи — занятие, требующее не только крепких нервов, но и колоссальной физической выносливости. А когда твои мышцы уже выжжены дотла адреналином и недавней схваткой, каждая секунда превращается в изощренную пытку.

Индиана Джонс чувствовал, как пальцы его левой руки, мертвой хваткой вцепившиеся в рукоять хлыста, постепенно перестают ему принадлежать. Они превратились в бесчувственные, скрюченные деревяшки. Ветер, взбесившийся после схода лавины в долине, раскачивал их с Иланой, как маятник старых напольных часов, швыряя из стороны в сторону. Снежная крупа секлу лицо, оставляя на щеках кровоточащие микроскопические порезы.

— Илана! — прохрипел Инди. Его голос мгновенно потонул в реве альпийской бури, и ему пришлось крикнуть, повернув голову прямо к ней: — Вы должны перелезть на балку! Я не удержу нас обоих!

Она не ответила. Илана вцепилась в его кожаную куртку с силой предсмертной судороги. Ее лицо было спрятано у него на груди, а тело била крупная, неконтролируемая дрожь, от которой вибрировал даже сам Джонс. Она находилась в состоянии глубочайшего, парализующего шока. То, что она увидела внизу, в гранитной лаборатории Штраусса, сломало ту рациональную, выверенную картину мира, в которой гениальный физик-теоретик жила всю свою жизнь. Она видела, как частота в семь герц заживо разрывала людей. Ее наука, ее формулы стали орудием чистого, концентрированного зла.

Помощи не будет. Индиана понял это с кристальной, ледяной ясностью. Ему придется вытаскивать их самому.

Сжав челюсти так, что скрипнула эмаль зубов, он начал раскачиваться. Вперед. Назад. Навстречу обледенелой стальной балке опорной вышки, за которую петлей был зацеплен хлыст. Правое плечо, наскоро стянутое кетгутовыми нитями во время перелета через Атлантику, взорвалось свежей, пульсирующей агонией. Кровь снова проступила сквозь повязку и комбинезон, но на таком морозе она почти мгновенно превращалась в бурую корку.

— Давай же, Генри... — рычал он сам себе, задавая амплитуду маятника.

На третьем махе, когда порыв ураганного ветра швырнул их прямо к холодному металлу, Индиана разжал немеющие пальцы на рукояти хлыста и выбросил левую руку вперед.

Его ладонь в промокшей кожаной перчатке с влажным шлепком ударилась об обледенелую сталь. Пальцы отчаянно заскребли по инею, соскальзывая, сдирая кожу, отчаянно ища хоть какую-то зацепку. Ногти сорвались о заклепку, но в последнее мгновение он успел зацепиться за край двутаврового профиля.

Их общий вес дернул его левую руку так, что в суставе что-то зловеще хрустнуло. Индиана издал глухой, животный рык, заглушенный метелью.

Используя остатки первобытной силы, питаемой исключительно нежеланием умирать сегодня, Инди подтянулся. Он закинул ногу на балку, изогнулся всем телом и с тяжелым стоном перевалился на узкую, занесенную снегом железную площадку технического обслуживания вышки. Не разжимая хватки, он втащил за собой Илану.

Они рухнули на обледенелый решетчатый пол.

Несколько минут Индиана просто лежал на спине, раскинув руки, жадно, со свистом заглатывая колючий морозный воздух. Снег мгновенно залеплял глаза, таял на разгоряченном, несмотря на мороз, лице и тут же замерзал снова, стягивая кожу ледяной маской. Внизу, в долине, всё было кончено. Лавина поглотила лагерь СС, и теперь оттуда поднималось лишь гигантское облако снежной пыли, глушащее все звуки мира.

Джонс с трудом перевернулся на бок и сел. Он дотянулся до хлыста, медленно, непослушными, не сгибающимися пальцами ослабил узел на балке, смотал жесткую, замерзшую кожу и повесил на пояс. Это движение потребовало от него больше усилий, чем раскопки целой гробницы.

— Вставайте, Илана, — он потормошил женщину за плечо. — Нам нельзя здесь оставаться. Ветер сдует нас, или мы просто замерзнем насмерть через десять минут.

Она приподнялась на коленях. Ее глаза были широко открыты, но смотрели сквозь него. Зрачки сузились в точки, губы приобрели пугающий, синюшный оттенок. Она не произнесла ни слова. Ее разум сейчас находился где-то далеко, запертый в клетке из инфразвука и крови.

Индиана подхватил ее под мышки и рывком поставил на ноги. Станция фуникулера осталась позади, отрезанная разрушенными тросами, а впереди, куда уходила тропа обслуживания вышки, начинался пологий скалистый хребет, ведущий прочь от цитадели «Туле», вглубь диких, безжалостных австрийских Альп.

Они шагнули в белую мглу.

Снежная буря не просто дула — она пыталась физически стереть их с лица земли. Ветер ревел с такой яростью, что казалось, будто они идут сквозь турбину самолета. Видимость сократилась до расстояния вытянутой руки. Снег, сухой и жесткий, как битое стекло, сек открытые участки кожи, забивался за воротники, проникал в каждый шов одежды.

Индиана шел впереди, пробивая своим телом тропу в глубоком, местами доходящем до пояса снегу. Илана шла за ним след в след, механически, рефлекторно передвигая ноги. Она двигалась как сомнамбула.

Каждый шаг был маленьким, локальным сражением с гравитацией и стихией. Джонс чувствовал, как гипотермия начинает свою коварную, смертоносную работу. Это происходит незаметно. Сначала уходит острая боль от ран. Затем онемение от кончиков пальцев рук и ног медленно, неотвратимо ползет вверх, к сердцу. Мысли становятся вязкими, тягучими, как патока. В голове появляется обманчивое, невероятно сладкое желание: просто лечь в мягкий, белый сугроб, закрыть глаза хотя бы на одну минуточку, отдохнуть, и пусть весь мир подождет.

— Не спать! — рявкнул он сам себе, кусая до крови разбитую губу, чтобы резкой болью вернуть рассудку ясность. Сплюнул розовую слюну на снег. — Шевели ногами, Генри. Это еще не конец.

Он обернулся, чтобы проверить спутницу. Илана споткнулась о скрытый под снегом гранитный валун и рухнула лицом вперед.

Она даже не попыталась подставить руки. И, что было самым страшным, она не попыталась встать. Она просто осталась лежать в сугробе, покорно свернувшись клубком, в своей нелепой, промерзшей насквозь солдатской шинели, позволяя метели быстро и равнодушно заносить себя белым саваном.

Индиана с рычанием вернулся к ней. Он опустился на колени, схватил ее за лацканы и с силой встряхнул.

— Доктор Вебер! Откройте глаза! — он похлопал ее по ледяной щеке. — Нет! Вы не сдадитесь! Не после того, как мы выжили в венецианском коллекторе и на этой чертовой скале!

Ее ресницы дрогнули, но взгляд остался стеклянным.

Индиана понял, что слова здесь бессильны. Он грубо закинул ее правую руку себе на здоровое левое плечо, обхватил за талию и практически волоком потащил за собой, принимая на себя большую часть ее веса.

Они брели вслепую, ориентируясь только на уклон горы, стараясь держаться подветренной стороны скал. Час, может быть, два или три. В таких условиях время теряет свой смысл, растягиваясь в бесконечную, мучительную белую агонию. Сердце Индианы колотилось с перебоями, легкие горели, а перед глазами уже начали плясать яркие галлюцинаторные вспышки. Конец был близок. Человеческое тело не предназначено для выживания в эпицентре альпийского шторма.

Внезапно его правое плечо болезненно врезалось во что-то твердое, непреодолимое.

Джонс остановился, тяжело оседая на снег и увлекая Илану за собой. Он сморгнул заиндевевшими ресницами.

Прямо перед ним из белой пелены проступила стена. Это была грубая, неровная кладка из неотесанных горных валунов, наскоро скрепленных цементом.

Инди стянул перчатку зубами и ощупал стену голой, немеющей рукой. Камень. Угол. За углом — спасительный навес крыши, крытой почерневшим от влаги гонтом.

— Укрытие... — выдохнул он, и облачко пара сорвалось с его губ. — Пастушья хижина!

Летом эти крошечные высокогорные коши использовались местными пастухами, гонявшими отары овец на сочные альпийские луга, но с первыми сильными снегопадами их наглухо запирали и покидали до самой весны.

Индиана, черпая энергию из какого-то скрытого, последнего резервуара, потащил Илану вдоль стены. Его пальцы нащупали грубые, потемневшие от времени и непогоды доски двери. Она была заперта, но не на замок, а просто намертво примерзла к косяку из-за намерзшего льда.

Джонс отпустил Илану, позволив ей сползти по стене, отошел на шаг назад и навалился на дверь всем телом.

Удар. Лед хрустнул, но дверь не поддалась.

— Да открывайся же ты, сучья дочь! — взревел Индиана, ударив в доски тяжелым горным ботинком в район засова.

Гнилые железные петли издали пронзительный визг, деревянный косяк треснул, и дверь с грохотом распахнулась внутрь.

Они ввалились в непроглядную, пахнущую пылью темноту.

Индиана обернулся и с трудом, налегая всем весом и упираясь ногами в земляной пол, захлопнул непослушную дверь, задвинув тяжелый деревянный засов обратно в паз.

Рев бури мгновенно отсекло, словно кто-то выключил звук радиоприемника. Снаружи бушевал апокалипсис, но здесь, внутри, царила глухая тишина. В хижине было так же чудовищно холодно, как и на улице, температура воздуха стояла глубоко ниже нуля, но здесь не было того пронизывающего, убийственного ветра.

Воздух пах застарелым овечьим пометом, пересушенной землей, плесенью и мышами. Для Индианы Джонса в тот момент это был самый прекрасный, самый сладкий аромат на всем белом свете. Аромат жизни.

Илана без сил осела на пол, прислонившись спиной к шершавой каменной стене. Она подтянула колени к груди и инстинктивно обхватила их руками, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла. Ее била такая дрожь, что Индиана в темноте слышал громкий, ритмичный стук ее зубов.

— Сейчас... сейчас мы согреемся, Илана. Только не засыпайте, — пробормотал Джонс.

Он вытащил из глубокого кармана трофейного немецкого комбинезона зажигалку. Металлический корпус промерз настолько, что обжигал пальцы. Инди чиркнул зубчатым колесиком. Раз, другой, третий. Онемевший большой палец соскальзывал, не чувствуя давления. Зажигалка отсырела.

— Черт бы побрал эти дешевые механизмы, — процедил он, дыша на замерзшие руки.

На седьмой раз высеклась яркая искра, и крошечный желто-голубой язычок пламени, показавшийся Индиане ярче солнца, осветил помещение.

Хижина была крошечной, не больше десяти квадратных футов. В углу грудилась слежавшаяся куча прелого, потемневшего сена. Посередине стоял грубо сколоченный, шаткий деревянный стол и рассохшийся табурет с обломанной спинкой.

А у противоположной стены...

Индиана готов был упасть на колени и молиться всем забытым богам, чьи храмы и святилища он когда-либо раскапывал.

У стены стояла старая, заржавевшая, покрытая пятнами окисла чугунная печка-буржуйка. Ее жестяная труба, скрепленная проволокой, уходила прямо в пробитое в крыше отверстие.

Он подошел к печке, бережно прикрывая слабый огонек зажигалки ладонью. Рядом с буржуйкой лежал небольшой, аккуратно сложенный ворох сухих веток, оставленных неизвестным запасливым пастухом прошлой осенью, и три березовых полена. На столе нашлась смятая, пожелтевшая австрийская газета за 1932 год и ржавая жестяная кружка.

Индиана опустился на колени перед топкой. Его движения были медленными, пугающе методичными. Любая суета сейчас означала фатальную ошибку. Если он сломает зажигалку или потратит трут впустую — они трупы.

Он скомкал старую газету, аккуратно уложил ее на холодный чугунный колосник. Сверху крест-накрест, создавая правильную вентиляцию, уложил самые тонкие, похожие на паутинки, сухие ветки.

Затем он поднялся, подошел к столу, взял в руки тяжелый табурет и с размаху ударил им о каменную стену хижины. Рассохшееся дерево с громким треском разлетелось на куски. Индиана собрал острые, сухие щепки от сломанных ножек и соорудил из них второй, более плотный слой растопки поверх веток.

Поднеся дрожащий огонек зажигалки к краю скомканной газеты, он затаил дыхание.

Бумага занялась не сразу — она всё же успела впитать в себя часть зимней сырости. Инди осторожно, чтобы не задуть слабое пламя, подул на него. Огонек неохотно пополз по пожелтевшим краям, набирая силу, лизнул сухие ветки, и те, вспыхнув, издали веселый, спасительный треск. Огонь перекинулся на щепки.

Джонс прикрыл скрипучую чугунную дверцу, оставив лишь небольшую щель для тяги. Вскоре в жестяной трубе загудело, и по ледяной хижине начал медленно, робко растекаться первый горьковатый аромат древесного дыма. Воздух начал терять свою убийственную хватку.

Индиана поднялся с колен и подошел к Илане.

Она не смотрела на спасительный огонь. Она смотрела прямо перед собой, в никуда, сквозь бревенчатую стену. Губы ее были синюшными, а на ресницах всё еще висели нерастаявшие кристаллики льда, превращая ее лицо в посмертную маску. Шок от увиденного в лаборатории, помноженный на тяжелейшее физическое истощение, вогнал ее в состояние глухого оцепенения.

— Илана, — Индиана присел перед ней на корточки.

Он осторожно, стараясь не делать резких движений, расстегнул тяжелый кожаный ремень немецкого образца на ее шинели и стянул с нее ледяную, промокшую и задеревенелую на морозе солдатскую куртку. Под ней Илана была в плотном шерстяном свитере, но сейчас он не грел, а лишь сохранял сырость.

Джонс подошел к куче сена в углу. Покопавшись в ней, он обнаружил старое, грубой вязки овечье одеяло. Оно отвратительно пахло псиной, немытым телом и вековой пылью, но сейчас для них это было сокровище, превосходящее по ценности все золото инков.

Он хорошенько вытряхнул одеяло, подняв облако пыли, вернулся к Илане и плотно, в несколько слоев, укутал ее, подтянув колючие края к самому ее подбородку.

Она даже не шелохнулась, принимая его заботу абсолютно пассивно.

Затем Индиана взял ржавую жестяную кружку со стола, открыл дверь хижины, впустив на секунду рев метели, и зачерпнул чистого, нетронутого снега с порога. Вернувшись, он поставил кружку прямо на стремительно раскаляющуюся чугунную крышку буржуйки.

Хижина начала прогреваться. Законы термодинамики, которые так любила Илана, наконец-то работали на них.

Снег на одежде Индианы начал стремительно таять, превращаясь в холодную воду, стекающую за шиворот. Вместе с возвращающимся теплом приходила боль — невыносимая, жгучая, режущая резь в оттаивающих тканях пальцев рук и ног. Кровь, снова пробивающая себе путь по застывшим капиллярам, казалась расплавленным свинцом. Джонс до хруста стиснул челюсти, сдерживая стон, и сел на земляной пол рядом с печкой, протягивая к спасительному жару трясущиеся руки.

Пока снег в кружке таял, Индиана решил осмотреть хижину внимательнее. Пастухи, живущие в горах месяцами, редко оставляли свои жилища абсолютно пустыми. Всегда был шанс на тайник «на черный день».

Он методично простукал стены, заглянул под рассохшийся стол. В дальнем углу, под кусок отошедшей от пола доски, его рука нащупала нечто твердое.

Он вытащил на свет жестяную банку из-под английского печенья, покрытую пятнами ржавчины. Крышка поддалась с трудом.

Внутри, завернутый в промасленную бумагу, лежал кусок жесткого, как подошва старого сапога, вяленого мяса — сушеной говядины, обильно щедро пересыпанной солью и перцем. Рядом лежал небольшой бумажный кулек с выдохшимся, черным чаем и, что было настоящим чудом, початая плоская фляжка из темного стекла. Инди откупорил ее и понюхал. Местный австрийский шнапс. Терпкий, отдающий сивушными маслами и можжевельником. Эликсир жизни.

Спустя десять минут вода в жестяной кружке на буржуйке закипела, забулькав. Индиана бросил в кипяток щепотку чая, подождал пару минут, пока вода не приобретет грязновато-коричневый оттенок, и добавил туда щедрую порцию шнапса из найденной фляжки.

Он обернул горячую металлическую ручку кружки обрывком шинели и подошел к Илане.

— Пейте, — он мягко, но настойчиво прижал край горячей кружки к ее посиневшим губам.

Она слабо качнула головой, отказываясь, не открывая глаз.

— Пейте, Илана. Это приказ, — тон Индианы внезапно перестал быть заботливым, став жестким и командным. — Если вы сейчас умрете от переохлаждения и остановки сердца, мне придется тащить ваш заледеневший труп через все Альпы. Я не собираюсь оставлять ваши гениальные мозги в наследство Штрауссу. А у меня, к слову, дико болит плечо после того, как я висел на нем над пропастью. Так что окажите мне одолжение. Откройте рот и сделайте глоток.

Его грубоватый, отрезвляющий прагматизм сработал. Это была тонкая ниточка жесткой реальности, за которую ее плывущее сознание смогло инстинктивно зацепиться.

Илана приоткрыла губы.

Горячая вода, смешанная с горьким чаем и обжигающим алкоголем, полилась ей в горло. Она судорожно закашлялась, подавившись, но тепло, попавшее внутрь, мгновенно разбудило ее застывший организм. Дрожь усилилась вдвое, ее колотило так, что расплескался чай, но теперь это была правильная дрожь — тело боролось, мышцы сокращались, судорожно разгоняя разогретую кровь по жилам.

Она сделала еще несколько жадных глотков, обхватив горячую кружку своими озябшими, негнущимися пальцами прямо поверх овечьего одеяла.

Огонь в буржуйке весело гудел, с аппетитом пожирая сухие обломки табурета и толстые ветки. В крошечной хижине, освещенной лишь танцующими, уютными оранжевыми бликами пламени, пробивающимися сквозь щели в дверце печи, пахло горьким древесным дымом, мокрой шерстью и шнапсом. Снаружи, словно армия разъяренных призраков, выла и билась о незыблемые каменные стены метель, но здесь, в этом крошечном островке первобытного тепла, они были в безопасности. По крайней мере, на эту ночь.

Индиана подкинул в топку еще пару толстых поленьев из запаса пастуха. Он снял с себя промокшую насквозь куртку от серого нацистского комбинезона и повесил ее сушиться на ржавый гвоздь, вбитый прямо над печкой. Оставшись в одной нательной рубашке, покрытой пятнами засохшей крови, он сел на земляной пол, прислонившись спиной к прогревающимся камням возле топки, и с наслаждением вытянул гудящие от усталости ноги.

Он достал свой револьвер, вынул барабан, продул механизм от влаги и положил его сушиться на пол рядом с собой. Затем он вытащил из-за пазухи пухлую кожаную папку с имперским орлом, украденную со стола Карла фон Штраусса. Внутри находились чертежи, переводы Пендлтона и схемы Линзы Эфира. Ключ к тому, чтобы остановить надвигающийся апокалипсис. Папка, к счастью, почти не пострадала от снега.

Индиана откинул голову на камни и посмотрел на Илану.

Она больше не дрожала так сильно. Лед на ее темных волосах полностью растаял, превратившись во влажные пряди, прилипшие к щекам. Мертвенная бледность лица сменилась лихорадочным, нездоровым румянцем. Она смотрела на огонь сквозь щель в чугунной дверце буржуйки. Ее взгляд всё еще был потерянным, но оцепенение начало спадать.

— Вы когда-нибудь видели смерть, Джонс? — ее голос прозвучал тихо, надтреснуто, нарушив долгое молчание хижины. Она не смотрела на него, ее глаза отражали лишь пламя.

Индиана невесело, горько усмехнулся.

— Моя профессия в основном заключается в том, чтобы откапывать мертвецов, доктор Вебер. Я видел их больше, чем живых людей.

— Я не о пыли и костях, — Илана покачала головой, крепче кутаясь в жесткое овечье одеяло. — Я о настоящей смерти. О жестокости. О том моменте, когда человек берет нечто чистое, нечто, что должно служить созиданию... и превращает это в орудие убийства.

Она перевела взгляд на свои тонкие, бледные руки, сжимающие пустую жестяную кружку.

— Знаете, когда я училась в университете в Геттингене, физика была для меня религией. Она была поэзией мироздания, записанной на языке математики. Законы термодинамики, уравнения Максвелла, квантовые поля... В них была абсолютная, идеальная гармония. Порядок, извлекаемый из хаоса. Я искренне верила, что если мы познаем эти фундаментальные законы, мы сможем избавить человечество от страданий. Дать людям безграничную энергию. Свет. Смысл.

Ее голос дрогнул и сорвался. Слеза, первая за этот бесконечный день, выкатилась из глаза и прочертила чистую дорожку на испачканной сажей щеке.

— А сегодня... сегодня я видела, как частота в семь герц, которую я десятки раз рассчитывала на доске мелом, заставила закипеть кровь в венах живых, чувствующих боль людей. Я видела, как звук, простое колебание молекул воздуха, ломает им ребра изнутри. Штраусс не исказил физику, Индиана. Он применил ее идеально. Без малейшей ошибки. И это самое страшное. Моя наука, Джонс... моя прекрасная, чистая наука убила их. Разорвала на куски у меня на глазах.

Она поставила кружку на пол, закрыла лицо исцарапанными ладонями, и ее плечи затряслись от глубоких, беззвучных, рвущих душу рыданий. Это был прорыв плотины. Эмоциональный шок, сдерживаемый инстинктом самосохранения во время побега, наконец-то выходил наружу.

Индиана Джонс не стал подходить к ней. Он не стал говорить банальных, пустых утешений. Не стал похлопывать по плечу или говорить ложь о том, что "всё будет хорошо". Он слишком хорошо знал, что в такие моменты слова не имеют никакого веса.

Он смотрел на танцующее оранжевое пламя в буржуйке, слушал, как воет ветер за толстыми стенами их укрытия, и перед его внутренним взором вставали картины, о которых он предпочел бы забыть навсегда. На смену ледяным австрийским Альпам приходила жидкая, зловонная грязь, колючая проволока и запах смерти.

Джонс тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. Завтра они будут изучать чертежи. Завтра они будут искать Линзу. Завтра будет новая битва.

А сегодня ночью ему нужно было спасти душу Иланы Вебер от всепоглощающей тьмы, в которую ее столкнула реальность.

Глава 18

Глава 18. Призраки Соммы

Ветер за толстыми каменными стенами пастушьей хижины перешел с пронзительного воя на низкий, утробный гул, похожий на рокот океанского прибоя. Альпийская буря бушевала с первобытной яростью, занося их крошечное укрытие многометровым слоем снега, отрезая от всего остального мира, полного нацистов, древних механизмов и смертельных загадок.

Внутри хижины царил полумрак, согретый лишь пульсирующим оранжевым светом, пробивающимся сквозь щели ржавой чугунной буржуйки. Воздух наполнился густым, первобытным запахом горящих березовых поленьев, пыли и тающего на одежде снега.

Индиана Джонс сидел на корточках перед импровизированным столом. В его походной сумке, чудом уцелевшей во время падения и всех переделок, нашлась крошечная походная спиртовка из латуни — старый подарок одного французского археолога. Синее, почти невидимое пламя спирта лизало закопченное дно металлической кружки. Вода, смешанная с остатками контрабандного кофе Харриса и снегом, уже начинала закипать, наполняя тесное пространство густым, горьковатым ароматом, который казался запахом самой жизни.

Индиана медленно, со стоном, перенес вес на здоровую левую ногу. Его тело представляло собой сплошной сгусток боли.

В неровном свете огня он выглядел старше своих тридцати пяти лет. Лицо профессора Джонса превратилось в карту жестоких испытаний последних сорока восьми часов. Скула налилась тяжелым, иссиня-черным кровоподтеком от удара кастетом Гюнтера Ранке. Левый глаз заплыл, превратившись в узкую щель. На небритой, покрытой жесткой щетиной челюсти запеклась кровь из разбитой губы, а поперек лба тянулась длинная царапина от ледяной шрапнели. Его нательная рубашка, пропитанная потом и кровью из разошедшихся швов на плече, прилипла к торсу, очерчивая жилистые, натянутые как канаты мышцы. Он был измотан до предела, но в его глазах, отражающих пламя спиртовки, по-прежнему горел тот самый упрямый, несгибаемый свет.

Он снял кружку с огня, обернув горячую ручку обрывком ткани, и повернулся к Илане.

Доктор Вебер сидела на земляном полу в углу хижины, привалившись спиной к шершавым камням. Она была плотно, по самый подбородок, укутана в грубое, пропахшее овчиной пастушье одеяло.

Сейчас в ней было невозможно узнать ту блестящую, холодную интеллектуалку, которая отчитывала эсэсовского офицера в коридорах цитадели. Она казалась совсем хрупкой, почти сломленной. Темные, густые волосы, растрепавшиеся и влажные от растаявшего снега, тяжелыми прядями падали на ее бледное, изможденное лицо. Тонкие, аристократичные черты заострились, на высоких скулах залегли глубокие тени. Но самое страшное было в ее глазах. Темные, обычно полные живого аналитического ума, сейчас они напоминали две бездонные воронки, полные невыразимого ужаса и боли.

Оцепенение, сковавшее ее после побега из лаборатории Штраусса, начало спадать, и на его место приходило осознание.

Она плакала.

Это не была истерика или громкие рыдания. Это были тихие, тяжелые, безысходные слезы. Они беззвучно катились по ее перепачканным сажей щекам, оставляя светлые дорожки, и капали на грубую шерсть одеяла.

Индиана медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину, подошел к ней и опустился на пол рядом, вытянув гудящие от усталости ноги.

Он протянул ей горячую кружку.

— Выпейте, Илана. Это не кофе из венской кофейни, но он заставит вашу кровь бежать быстрее.

Она медленно высвободила из-под одеяла тонкие, дрожащие пальцы и обхватила раскаленный металл. Ее руки были покрыты ссадинами, ногти сломаны о ледяной гранит. Она сделала маленький глоток, зажмурилась, проглатывая обжигающую горечь, и снова открыла глаза, глядя на танцующее в печке пламя.

— Я ведь знала их, Индиана, — ее голос прозвучал тихо, надтреснуто, нарушив долгое молчание. — Людей, которые спроектировали для Штраусса эту акустическую камеру. Я видела их подписи на чертежах, когда мы изучали ту кожаную папку.

Она судорожно вздохнула, прижимая кружку к груди, словно ища в ней защиты.

— Когда я училась в Геттингенском университете, это было золотое время. Веймарская республика была в руинах, экономика трещала по швам, но в лабораториях... там царила абсолютная, кристальная чистота. Мы обсуждали квантовую механику, теорию относительности, волновые функции. Мы сидели в дешевых пивных до самого утра, рисуя формулы на бумажных салфетках. Мы верили, что наука — это величайший дар человечеству. Что она просвещает. Что математика не имеет национальности.

Она горько, надрывно усмехнулась, и этот звук полоснул Джонса по сердцу острее ножа.

— А потом пришел тридцать третий год. И мои блестящие, интеллигентные коллеги, те самые профессора, которые цитировали Гёте и спорили о природе света... они надели коричневые рубашки. Они начали выгонять еврейских преподавателей из аудиторий. А потом они взяли законы акустики Хладни, взяли уравнения эфирного резонанса и превратили их в бойню. Я видела это сегодня, Инди. Я видела, как частота в семь герц заживо разорвала кровеносные сосуды тех людей на подиуме. Моя наука... моя прекрасная, идеальная наука превратила их в кровавое месиво. Штраусс не исказил физику. Он применил ее идеально. И это самое страшное. Люди — это монстры, Индиана. Если дать им в руки божественный инструмент, они используют его только для того, чтобы эффективнее убивать.

Слезы с новой силой хлынули из ее глаз. Она отвернулась, пытаясь спрятать лицо в грубой шерсти одеяла, дрожа от холода и отчаяния.

Индиана Джонс поставил свою кружку на земляной пол. Он осторожно, кончиками грубых, покрытых мозолями пальцев, отвел влажную прядь волос с ее лица.

— Послушайте меня, Илана. Посмотрите на меня.

Она медленно повернула голову. В свете огня их лица находились в нескольких дюймах друг от друга.

— Наука не делает людей монстрами, — голос Индианы был глубоким, хриплым и невероятно спокойным. В нем звучала тяжелая, выстраданная мудрость человека, который видел бездну. — Инструмент не имеет морали. Жестокость — это всегда выбор. И поверьте мне, людям не нужны гиперборейские технологии или инфразвук, чтобы творить невообразимое зло. Им вполне достаточно того, что они придумали сами.

Он тяжело привалился затылком к каменной стене, глядя в темноту над печкой, словно видел там призраков, которых не могла скрыть даже альпийская ночь.

— Вы думаете, я всегда был таким циничным археологом, сдувающим пыль со старых черепков? — Индиана горько усмехнулся. — В тысяча девятьсот шестнадцатом году мне было семнадцать. Я был таким же идеалистом, как и вы в своем Геттингене. Мой отец был одержим поисками Святого Грааля, он видел в религии высший смысл, а я... я хотел увидеть реальный мир. Я хотел стать частью чего-то великого. Я сбежал из дома, пересек океан и оказался в Европе, которая горела в огне Великой войны.

Он закрыл глаза, и на его лицо легла тень давно минувших лет.

— Я был слишком молод для американской армии. Поэтому я назвался Анри Дефансом. Выдумал себе бельгийское имя, подделал документы и записался добровольцем. Я думал, что еду сражаться за свободу и цивилизацию. А оказался в грязной канаве, заполненной трупами, крысами и дерьмом.

Илана перестала плакать. Она затаила дыхание, вслушиваясь в его слова, завороженная той невыносимой, обнаженной честностью, которая внезапно открылась ей в этом жестком, саркастичном американце.

— Битва при Сомме, Илана, — тихо произнес Индиана. Одно это слово прозвучало как проклятие. — Вы когда-нибудь видели, как земля превращается в жидкую мясорубку? Миллион человек убитыми и ранеными за несколько месяцев. Мы сидели в траншеях, наполненных ледяной водой по самое колено. Над нами круглосуточно ревела артиллерия. Мы сходили с ума от звука разрывающихся снарядов. А потом... потом они применили газ.

Индиана судорожно сглотнул, его кадык дернулся.

— Иприт. Горчичный газ. Это ведь тоже было величайшим достижением науки, Илана. Блестящие умы, химики и инженеры в лучших университетах Германии и Британии, рассчитали формулу идеального убийства. Я помню этот желтоватый, тяжелый туман, который медленно полз по нейтральной полосе навстречу нашим окопам. Он пах чесноком и горчицей.

Его правая рука инстинктивно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь.

— Мой друг... парень из Брюсселя, с которым мы вместе делили паек... он не успел надеть противогаз. Замок на маске заело. Я пытался натянуть ее на него, но было поздно. Я видел, как газ сжигает его изнутри. Как на его глазах лопаются капилляры, как он выкашливает куски собственных легких в грязь. Он умирал в страшных муках прямо на моих руках, а я ничем не мог ему помочь. И знаете, что было самым страшным?

Индиана открыл глаза и посмотрел на Илану. В его взгляде была та самая бездна, которую она видела в глазах узников Штраусса.

— Самым страшным было то, что в этом не было никакой мистики. Не было злых богов, проклятий фараонов или гиперборейских артефактов. Это была чистая, механическая, расчетливая человеческая бойня. Наука подарила нам пулеметы "Максим", огнеметы и отравляющие газы. Люди использовали интеллект, чтобы превратить целое поколение в кровавое месиво ради нескольких ярдов перепаханной снарядами земли.

Он протянул руку и мягко, невесомо коснулся ее щеки, стирая мокрую дорожку от слез. Его пальцы, покрытые мозолями, ссадинами и грязью, были удивительно теплыми и нежными.

— Я понял тогда одну вещь, Илана. Мир — это темное, жестокое место. Технологии меняются, копья сменяются инфразвуком, но природа человека остается прежней. Зло существует. И оно всегда будет искать себе самое эффективное оружие.

Он наклонился ближе к ней.

— Но это не значит, что мы должны сдаться. Если бы я тогда, на Сомме, позволил отчаянию сломать меня, я бы остался гнить в той воронке. Но я выжил. Я решил, что если мир полон монстров, то кто-то должен уметь давать им отпор. Кто-то должен находить эти древние знания раньше, чем до них доберутся такие, как Штраусс, и прятать их так глубоко, чтобы ни одна мразь не смогла использовать их во зло.

Илана смотрела в его глаза, и ее собственная боль, ее чувство вины и ужас перед наукой начали медленно растворяться в этой глубокой, разделенной на двоих травме. Она увидела за маской циничного охотника за сокровищами глубоко израненного, но невероятно сильного мужчину. Человека, который прошел через ад, но не потерял способности защищать тех, кто в этом нуждается.

— Вы тоже выжили, Илана, — тихо сказал Индиана, скользя пальцами от ее щеки к линии челюсти. — Вы прошли через пыточные подвалы гестапо. Вы вынесли кислоту. Вы не сломались. Сегодня вы прыгнули за мной на крышу фуникулера. Вы — самый храбрый человек из всех, кого я встречал за последние годы. И я не позволю Карлу фон Штрауссу отнять у вас веру в себя.

Она судорожно вздохнула, и ее губы дрогнули в робкой, невероятно искренней улыбке.

Илана подалась вперед. Грубое овечье одеяло соскользнуло с ее плеч. Она подняла свои тонкие, исцарапанные руки и осторожно, боясь причинить ему боль, обхватила лицо Индианы ладонями.

В этом жесте не было дешевой мелодрамы или мимолетной страсти. Это было единение двух взрослых, разбитых, но сильных людей, которые нашли друг друга на самом краю бездны.

Она поцеловала его.

Сначала мягко, почти невесомо, касаясь его разбитых губ. А затем, когда Индиана обнял ее здоровой левой рукой, притягивая к себе, поцелуй стал глубоким, отчаянным, полным вкуса соли, крови и кофе. В нем было желание жить, желание доказать смерти, бушующей за стенами хижины, что они всё еще здесь. Что они дышат. Что их сердца бьются.

Индиана чувствовал тепло ее тела сквозь тонкий шерстяной свитер. Он зарылся пальцами в ее спутанные влажные волосы, прижимая ее к себе так крепко, словно она была единственным якорем в бушующем океане. Боль в простреленном и зашитом плече отступила куда-то на задний план, растворившись в захлестывающей волне адреналина совершенно иного рода.

Они оторвались друг от друга, тяжело дыша.

Илана уткнулась лбом ему в грудь, в то место, где под грязной рубашкой глухо и мощно билось его сердце. Индиана гладил ее по волосам, глядя, как оранжевые блики пламени из буржуйки танцуют на каменных стенах их убежища.

— Завтра мы откроем эту папку, Индиана, — прошептала она в полутьму хижины, ее голос звучал твердо и решительно. — Завтра мы найдем эту проклятую Линзу Эфира.

— Найдем, — тихо ответил Джонс, прижимая ее к себе. — И мы разобьем ее на такие мелкие куски, что ни один физик в мире не сможет собрать их обратно.

— Обещаете?

— Я археолог, Илана. Я специализируюсь на том, чтобы превращать вещи в руины.

Она тихо рассмеялась, и этот звук, первый искренний смех за эти долгие, страшные сутки, показался Индиане лучшей музыкой на свете.

Снаружи продолжала завывать альпийская буря, забрасывая хижину тоннами ледяного снега. Но здесь, внутри, окруженные каменными стенами и теплом друг друга, они наконец-то нашли свой покой. Призраки Соммы и Геттингена отступили, уступая место настоящему. Им предстоял долгий путь в раскаленные пески пустыни, но сейчас, в эту самую минуту, Индиана Джонс точно знал, ради чего стоит продолжать борьбу.

Глава 19

Глава 19. Утро после бури

Тишина наступила не сразу. Она вползала в пастушью хижину медленно, по капле вытесняя первобытный рев шторма, пока не заполнила собой всё пространство от земляного пола до прокопченной крыши.

Индиана Джонс открыл глаза.

Первым делом он понял, что не чувствует правую руку. От плеча до самых кончиков пальцев она превратилась в тяжелый, чужой кусок онемевшего мяса. Он заставил себя пошевелить кистью, и боль, острая и горячая, прострелила нервы, подтверждая, что рука всё еще на месте, а швы, наложенные Иланой, хоть и натянулись до предела, но выдержали ночной ад.

Он медленно, стараясь не скрипеть старыми суставами, сел.

Буржуйка остыла. От толстых березовых поленьев осталась лишь горстка мерцающих вишневым светом углей, подернутых серым пеплом. В хижине снова стало зверски холодно, но это был уже не тот убивающий, высасывающий жизнь мороз, а просто колючая, бодрящая стужа высокогорья.

Сквозь щели в рассохшихся досках двери пробивались ослепительно-яркие, тонкие, как бритва, лезвия света.

Буря закончилась.

Индиана посмотрел в угол. Илана Вебер спала, свернувшись в тугой клубок под грубым овечьим одеялом. Ее дыхание было ровным и глубоким. Следы вчерашней истерики, копоть и грязь всё еще покрывали ее бледное лицо, но сейчас, во сне, она выглядела пугающе умиротворенной. Мучительные морщинки между идеальными бровями разгладились.

Джонс невольно улыбнулся, вспомнив вкус ее губ и то отчаянное, спасительное тепло, которое они разделили прошлой ночью на самом краю гибели. Он знал, что этот момент останется между ними, запертый в этих каменных стенах, но он изменил всё. Они больше не были случайными попутчиками. Они стали чем-то гораздо большим.

Кряхтя, как старик, Индиана поднялся на ноги. Он накинул на плечи свою простреленную, задубевшую от высохшей крови и воды кожаную куртку и подошел к двери.

Она примерзла, и ему пришлось с силой ударить плечом, чтобы выбить ледяной замок.

Дверь со скрипом распахнулась, и Индиана зажмурился, ослепленный.

Альпы после шторма представляли собой зрелище невыносимой, жестокой красоты. Небо было пронзительно-синим, чистым, без единого облачка, словно его вымыли с мылом. Солнце, висящее над заснеженными пиками, заливало мир белым, искрящимся светом, от которого мгновенно начинали слезиться глаза.

Снег лежал нетронутым, идеальным ковром, скрывающим под собой все шрамы земли. Далеко внизу, в долине, там, где еще вчера пульсировал жизнью и лязгом оружия элитный гарнизон общества «Туле», теперь не было ничего. Только колоссальный, гладкий белый язык сошедшей лавины, похоронившей под миллионами тонн льда сотни людей и машин. Природа стерла их с лица земли небрежным взмахом руки.

Индиана набрал полную грудь обжигающе-морозного воздуха. Голова прояснилась. Адреналиновый угар, страх и животная ярость отступили, оставив после себя кристально-чистый, холодный рассудок.

Он зачерпнул полной кружкой чистого снега с порога, закрыл дверь и вернулся к печке. Раздув угли и подкинув последние оставшиеся щепки от разбитого табурета, он поставил кружку на огонь.

Шуршание сена заставило его обернуться.

Илана открыла глаза. Она несколько секунд непонимающе смотрела на бревенчатый потолок, затем перевела взгляд на Индиану. Воспоминания о прошлой ночи — о лаборатории, о побеге, о смерти узников и о том, что произошло между ними в этом самом углу — обрушились на нее лавиной.

Легкий румянец проступил на ее щеках, но она не отвела взгляд.

— Доброе утро, доктор Вебер, — мягко сказал Индиана, помешивая тающий снег в кружке ножом. — Если вы ждете доставку свежих круассанов и газету «Таймс», боюсь, обслуживание номеров сегодня запаздывает.

Илана села, поправляя растрепавшиеся волосы и кутаясь в одеяло. Ее глаза, вчера напоминавшие черные провалы, сегодня снова светились умом и решимостью.

— Я предпочла бы горячую ванну и антибиотики, Джонс, — ее голос был слегка хриплым после сна, но твердым. — Шторм утих?

— Солнце светит так, что можно ослепнуть. Долина погребена под снегом. Я не вижу никаких признаков поисковых отрядов или авиации, — Инди снял кружку с огня, бросил туда остатки заварки и протянул ей. — Допивайте. Это последняя жидкость в радиусе мили, не считая сугробов. Нам нужно собираться. Мы не можем долго здесь оставаться, если Штраусс решит послать патрули из других секторов.

Илана приняла кружку, согревая о нее озябшие ладони. Она сделала осторожный глоток и посмотрела на грубый деревянный стол.

— Вы достали ее? — спросила она.

Индиана кивнул. Он подошел к углу, где со вчерашнего дня лежал его трофейный серый комбинезон, и вытащил из-за пазухи пухлую кожаную папку. На матовой черной коже зловеще тускнел тисненый серебром имперский орел, сжимающий в когтях дубовый венок со свастикой.

Он бросил папку на рассохшийся стол. Звук удара показался неестественно громким в тишине хижины.

— Наше наследство от штандартенфюрера Карла фон Штраусса, — Индиана пододвинул к столу единственный уцелевший табурет, а сам остался стоять, опершись здоровой рукой о столешницу. — Пора понять, ради чего мы чуть не превратились в сосульки.

Илана отставила кружку. Одеяло соскользнуло с ее плеч, открывая грязный, перепачканный кровью и сажей шерстяной свитер. Но она больше не замечала ни холода, ни грязи. Физик-теоретик внутри нее проснулся, жадно почуяв загадку.

Она подошла к столу и осторожно, кончиками пальцев, словно папка была сделана из взрывчатки, откинула кожаную обложку.

Внутри лежала толстая стопка документов. Контраст между содержимым был поразительным.

Часть бумаг представляла собой идеальные, отпечатанные на машинке отчеты СС с красными грифами «Geheime Kommandosache» — Совершенно секретно. Ровные столбцы цифр, сметы на поставку меди и кварцевого стекла, списки «расходного материала» — заключенных из концентрационных лагерей Дахау и Маутхаузена.

А между ними лежали листы кальки, исписанные знакомым им обоим нервным, скачущим, параноидальным почерком Артура Пендлтона. Это были переводы, догадки и схемы, сделанные углем и карандашом.

— Какая педантичность, — с брезгливым отвращением произнесла Илана, откладывая в сторону сметы на строительство акустической камеры. — Они превратили мифологию в индустриальный процесс. Всё учтено, вплоть до стоимости киловатт-часа для убийства человека.

Она взяла в руки стопку глянцевых черно-белых фотографий.

Индиана склонился над ее плечом.

На фотографиях были запечатлены каменные барельефы и глиняные таблички.

— Это Урук, — уверенно констатировал археолог, указывая на характерную клинопись. — Южная Месопотамия. Древнейший город на Земле. А это... — он переложил следующую фотографию. На ней в свете магниевых вспышек виднелась гигантская статуя, вырубленная прямо в скале. — Тибет. Долина Спити или что-то рядом. Потрясающе. «Туле» разослали экспедиции по всему миру, собирая осколки одной и той же мозаики.

— Посмотрите сюда, — Илана вытащила из-под фотографий большой лист ватмана, развернула его на столе, придавив углы гильзами от патронов Индианы, чтобы бумага не сворачивалась.

Это был сложнейший технический чертеж.

Индиана прищурился. На ватмане был изображен в разрезе тот самый гранитный зал с акустической пушкой, который они уничтожили вчера ночью. Чертеж был испещрен немецкими терминами и формулами.

Но самым важным было не то, что на нем было нарисовано, а то, что было на нем написано красными чернилами поверх аккуратной немецкой графики. Почерк Артура Пендлтона.

«Глупцы! Они не понимают! Это только барабан, но без палочек и резонирующей деки!» — гласила надпись на полях.

Ниже шли более связные заметки Пендлтона, которые он, видимо, делал, сидя в этом самом замке, до того как осознал всю глубину надвигающегося ужаса и сбежал, отправив дневник в Бостон.

— Читайте, Илана, — тихо сказал Джонс.

Она начала читать вслух, переводя глаза с немецких формул на английский текст Артура:

— «Штраусс полагает, что Эфир — это просто источник бесконечной кинетической энергии. Он построил Камеру Резонанса (Ядро), основываясь на тибетских мандалах и аккадской акустике. Вчера они провели первый запуск без калибровки. Гора тряслась три часа. Он хочет использовать это как сейсмическую бомбу. Направить раструбы в землю и вызвать локальное землетрясение. Но он ошибается!»

Илана перевела дыхание, ее глаза жадно бегали по строчкам.

— «Машина Праотцов не была бомбой. Она была хирургическим скальпелем. Я перевел фрагменты из Урука. Без Линзы Эфира Ядро просто рассеивает инфразвук во все стороны, убивая всё живое вокруг себя. Но Линза... Линза — это фокус. Это кристаллический резонатор, способный сжать инфразвуковую волну в узкий, направленный луч. Если Штраусс найдет Линзу и установит ее в Камеру... он сможет передавать сейсмические удары сквозь мантию Земли в любую точку планеты. Ему не нужно будет лететь бомбить Лондон. Ему достаточно будет повернуть рубильник в Альпах, и Темза выйдет из берегов, а Биг-Бен рухнет».

В хижине повисла тяжелая, густая тишина.

Индиана Джонс вытащил из кармана брюк тяжелый металлический цилиндр с раздвоенным концом — Ключ, гиперборейский камертон, который был с ним с самого начала. Он положил его на стол рядом с чертежами. Металл тускло блеснул в свете пробивающихся сквозь щели солнечных лучей.

— Ядро мы вчера сожгли, — медленно произнес археолог. — По крайней мере, ту его часть, что они успели собрать. Камертон у нас. Остается Линза.

— Ядро можно отстроить заново, Индиана, — Илана покачала головой, глядя на масштабные сметы СС. — У Третьего рейха достаточно стали, меди и рабов. Они восстановят лабораторию за пару месяцев. И Штраусс знает, что Ключ у вас. Он будет преследовать нас до края земли. Но если мы найдем Линзу первыми...

Она лихорадочно начала перебирать оставшиеся в папке бумаги.

— Здесь должно быть что-то еще. Штраусс не мог просто сидеть и ждать. Он наверняка искал Линзу.

— Искал, — подтвердил Инди, вытягивая из самого дна папки плотный, сложенный в несколько раз лист желтоватой бумаги. — И, видимо, Пендлтон нашел ответ для него, но не успел или не захотел отдать.

Индиана развернул лист.

Это была карта.

Она не была похожа на современную топографию или морские навигационные карты двадцатого века. Это была копия какого-то невероятно древнего, почти доисторического портулана, перерисованная тушью.

Они склонились над ней.

Индиана нахмурился. Как человек, проведший половину жизни с компасом и картами в руках, он привык мгновенно распознавать очертания континентов. Но то, что лежало перед ним, вызывало лишь головную боль и глубокое раздражение.

— Это бессмыслица, — пробормотал он, проводя пальцем по причудливым, искаженным линиям. — Посмотрите на это. Если это Евразия, то почему она так растянута на восток? Африка сплюснута, как блин. А Аравийский полуостров... он вообще изогнут под немыслимым углом. Словно картограф был пьян или пытался натянуть глобус на пирамиду.

Он перевернул карту, ища на обратной стороне пояснения. Ничего.

— Штраусс наложил на это современную координатную сетку, — Инди ткнул пальцем в тонкие карандашные линии, пересекающие искаженные материки. — Смотрите. Он пытался вычислить точку, где находится Линза. Красный крест.

Крест был поставлен в пустом пространстве, которое на этой безумной карте находилось где-то между искаженной Аравией и гипертрофированной Индией.

— Он спроецировал эти координаты на современный глобус, — Джонс взял другой лист — распечатку немецкого генштаба. — И знаете, куда это его привело? В Индийский океан. На глубину в две тысячи морских саженей. Если Линза там, то пусть Штраусс покупает себе батискаф и катится к черту. Никто не достанет ее с такой глубины.

Илана не смеялась и не разделяла его иронии.

Она стояла, опершись обеими руками о стол, и неотрывно смотрела на искаженную древнюю карту. Ее губы беззвучно шевелились, глаза быстро скользили по кривым линиям, оценивая углы изгибов континентов.

— Доктор Вебер? — Индиана заметил ее оцепенение. — Что-то не так?

— Ошибка, — тихо, как в трансе, произнесла она.

— Штраусса?

— Наша. Штраусса. Всех, кто пытался читать эту карту последние несколько тысяч лет, — Илана медленно подняла голову. В ее глазах разгорался тот самый огонь научного озарения, который Индиана впервые увидел в кабинете бостонского колледжа. — Мы смотрим на нее неправильно, Индиана. Мы смотрим на нее глазами людей двадцатого века, привыкших к проекции Меркатора.

Она схватила обломок угля, выпавший из остывшей буржуйки, и прямо на шершавых досках стола, рядом с картой, начала рисовать.

Ее движения были быстрыми, уверенными, почти яростными. Уголь с хрустом оставлял жирные черные линии.

— Мы привыкли, что мир — это шар. Сфера. И мы пытаемся натянуть эту древнюю карту на евклидову геометрию нашего мира. Параллельные прямые не пересекаются, сумма углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам. Но строители Машины Эфира не мыслили такими категориями!

Она нарисовала на досках сферу. А затем, поверх нее, нарисовала нечто похожее на седло или вогнутую чашу.

— Если вы картографируете мир не по географии, а по магнитным меридианам Эфира... по силовым линиям, которые искажаются массами континентов и гравитацией... ваша карта не будет плоской. И она не будет сферической.

Индиана наблюдал за ее руками, чувствуя, как у него самого по спине бегут мурашки.

— Это гиперболическая геометрия, — прошептала Илана, оборачиваясь к нему, ее лицо сияло от возбуждения. — Геометрия Лобачевского! Пространство, имеющее отрицательную кривизну. Древние знали это! Они нарисовали карту не того мира, который мы видим, а того мира, который резонирует!

Она схватила карту с красным крестом, наложенную Штрауссом.

— Штраусс просто приложил линейку к бумаге. Он не учел кривизну пространства!

Илана начала бешено чертить формулы прямо поверх немецких документов. Синусы, косинусы, гиперболические функции. Ее мозг работал с пугающей скоростью, пересчитывая искаженные координаты древней картографии в понятные человеку двадцатого века цифры широты и долготы.

Индиана стоял рядом, не смея дышать, наблюдая, как гениальный физик взламывает шифр цивилизации, погибшей десять тысяч лет назад.

Спустя пять минут напряженного, лихорадочного скрипа угля Илана остановилась. Она тяжело дышала, ее пальцы были черными от сажи.

Она посмотрела на результат своих вычислений. Цифры, выведенные углем на деревянной столешнице.

— И где же это? — тихо спросил Индиана, вглядываясь в координаты.

Илана подняла на него взгляд. В ее глазах не было океанских глубин. В них был огонь.

— Это не Индийский океан, Индиана. Точка фокусировки, Линза Эфира... она на суше.

Она ткнула испачканным в угле пальцем в современную немецкую топографическую карту, лежащую рядом.

— Двадцать градусов северной широты, сорок шесть градусов восточной долготы.

Индиана Джонс склонился над картой, ища указанную точку. Его палец скользнул по Европе, пересек Средиземное море, миновал Египет и остановился в самом сердце Аравийского полуострова.

В месте, где на картах обычно не рисовали ничего, кроме сплошного желтого пятна.

— Пустой Квартал, — прошептал археолог. — Руб-эль-Хали.

Илана кивнула.

— Одно из самых жарких, безводных и мертвых мест на планете. Море песка размером с Францию, куда не рискуют заходить даже кочевники-бедуины.

Индиана медленно выпрямился. Боль в плече, холод Альп, усталость — всё это внезапно отступило на задний план. Запахло не морозом, а раскаленным песком, пылью древних гробниц и тайной.

— Бедуины рассказывают легенды о городе, который был поглощен песками за грехи его правителей, — произнес Джонс, и в его голосе зазвучал тот самый азарт, который гнал его в самые опасные уголки планеты. — Ирам многоколонный. Город тысячи столбов, построенный джиннами и забытый богом. Ученые считают его мифом, как Трою или Атлантиду.

— А мы только что нашли его точные координаты, — Илана стерла угольную пыль с рук. — Линза там.

— Значит, нам нужно торопиться, — Индиана начал быстро собирать бумаги обратно в кожаную папку Штраусса. — Если мы с вами смогли разгадать эту геометрию Лобачевского за полчаса в промерзшей хижине, то аналитики СС в Берлине, когда Штраусс притащит им эту карту, сделают это за пару дней. У нас есть фора. Небольшая, но есть.

Он застегнул молнию на комбинезоне, пряча папку и камертон, и посмотрел на Илану.

— Нам нужно спуститься в долину с другой стороны хребта, найти ближайшую швейцарскую деревню и выйти на связь с Джеком Харрисом. Надеюсь, его «Гусь» уже заправлен и готов к полету.

— Куда мы летим, Индиана? — Илана подняла с пола свой тренчкот, отряхивая его от сена.

Доктор Джонс подошел к распахнутой двери хижины и прищурился, глядя на ослепительно-белые снега Альп, которые казались теперь лишь декорацией перед настоящим испытанием.

— Мы летим туда, где солнце плавит камни, доктор Вебер. Мы летим в Аден. Нам нужны верблюды, много воды и хороший проводник. Добро пожаловать в ад.

Глава 20

Глава 20. Искривленное пространство

Древний гиперборейский пергамент, расстеленный на грубых, испещренных зарубками досках пастушьего стола, походил на бред сумасшедшего картографа, который пытался зарисовать мир в опиумном угаре.

Индиана Джонс оперся здоровой левой рукой о край столешницы, недоверчиво вглядываясь в желтоватый, невероятно плотный материал. Он казался теплым на ощупь, почти как тонко выделанная человеческая кожа. Линии на нем были выведены не выцветающими чернилами, а словно выжжены тончайшей лазерной иглой или вживлены в саму структуру волокон.

На карте действительно угадывались очертания континентов, но они извивались, вытягивались и скручивались в тугие, болезненные спирали, словно отражаясь в кривом зеркале гигантского луна-парка.

Африканский континент походил на истонченный, неестественно изогнутый серп, острым концом вонзающийся в Средиземноморье. Евразия сплющилась, завалилась набок и словно перетекала в Северную Америку странными, невозможными перешейками. Атлантический океан зиял зияющей пустотой, напоминающей водоворот или воронку, засасывающую в себя сушу.

Вся поверхность карты была густо покрыта сеткой координат, но эти меридианы и параллели вели себя в высшей степени неправильно: они не пересекались под прямыми углами. Вместо строгой сетки они изгибались, ломались и образовывали сложные, многомерные дуги, от долгого взгляда на которые начинала кружиться голова и подкатывала легкая тошнота.

— Это не Земля, — тихо, почти с благоговением произнесла Илана, нахмурив брови. Она осторожно провела бледным, перепачканным сажей пальцем по одной из изогнутых линий, обозначавших береговую черту. — Или, по крайней мере, не та планета, которую мы с вами знаем и которую преподают в школах.

Джонс потянулся к кожаной папке Карла фон Штраусса и вытащил оттуда несколько полупрозрачных листов кальки. На них были видны отчаянные попытки топографов из общества «Туле» наложить эту древнюю, безумную схему на стандартную проекцию Меркатора или классический школьный глобус.

На полях кальки пестрели злые, вдавленные в бумагу красные пометки, зачеркивания и размашистые комментарии на немецком: «Das ist unmöglich!» — «Это невозможно!», «Fehlerhafte Projektion» — «Ошибочная проекция», «Wahnvorstellungen!» — «Бред!».

— Штраусс зашел в глухой тупик, — констатировал Инди, с откровенным злорадством бросая кальку поверх гиперборейского пергамента. Полупрозрачная бумага легла на древние линии, наглядно демонстрируя полное географическое фиаско нацистов. — Его мясники умеют отлично пытать людей инфразвуком, ломать им кости и строить стальные бункеры. Но когда дело доходит до настоящей научной загадки, требующей гибкости ума, их прямолинейный, квадратно-гнездовой мозг пасует.

Он обвел пальцем расчеты эсэсовцев.

— Смотрите. Они пытались привязать эти координаты к современной широте и долготе. И если следовать их строгой, академической математике, то первая точка находится в мертвой зоне посреди Тихого океана, на глубине пяти миль. А вторая вообще указывает на точку в стратосфере, висящую где-то над Исландией. Они ищут Линзу Эфира либо на дне моря, либо на Луне.

— А разве мы с вами ищем что-то другое? — Илана подняла на него усталый, но проницательно-острый взгляд. В ее глазах не было насмешки, только чистое академическое любопытство. — Вы знаете, как прочесть это?

Индиана прищурился, вновь разглядывая искаженные, перетекающие друг в друга контуры континентов. В его памяти внезапно всплыли бесконечные, порой доходящие до крика споры в кулуарах кафедры геологии в Маршалл-колледже. Старые профессора, брызжа слюной, отстаивали непоколебимость земной тверди, пока молодые бунтари пытались доказать обратное.

— Доктор Вебер, вы слышали о профессоре Альфреде Вегенере? — спросил Джонс, обходя стол и становясь напротив нее. Огонь в буржуйке за его спиной весело трещал, отбрасывая на его лицо теплые блики.

— Немецкий метеоролог, — мгновенно отозвалась Илана, словно вытягивая карточку из гигантской картотеки своего разума. — Погиб в Гренландии пару лет назад. Да, конечно. Но при чем здесь метеорология?

— Двадцать лет назад он выдвинул теорию дрейфа материков, — Индиана постучал пальцем по искаженной Африке на древней карте. — Большинство академических старцев в Англии и Америке до сих пор поднимают его на смех, считая это ересью. Но, черт возьми, идея-то невероятно красивая в своей монументальной простоте! Вегенер считал, что миллионы лет назад все континенты не были разделены океанами. Они были единым, гигантским сверхматериком — Пангеей. А потом земная кора раскололась, и куски суши, как льдины по воде, расползлись в разные стороны.

Джонс обвел широким жестом всю карту, его глаза загорелись азартом исследователя.

— Посмотрите на эти контуры. Возьмите карту современного мира: восточное побережье Южной Америки и западное побережье Африки подходят друг к другу идеально, как два куска пазла. Что, если эта гиперборейская карта была создана до раскола Пангеи? Что, если строители Машины задокументировали наш мир таким, каким он был в доисторическую эпоху? Это абсолютно всё объясняет! Вот почему ничего не сходится с современными координатами. Мы пытаемся натянуть древний глобус на современный.

Илана замерла. Она посмотрела на древний пергамент, затем перевела взгляд на оживленное лицо Индианы, потом снова уставилась на карту. Ее губы беззвучно зашевелились. Джонс физически чувствовал, как шестеренки в ее гениальной голове закрутились с бешеной скоростью, просчитывая его геологическую гипотезу, анализируя временные отрезки и физические параметры.

Но спустя несколько долгих, напряженных секунд она решительно, почти с разочарованием покачала головой.

— Нет, Индиана.

Она произнесла это так твердо, что Джонс даже слегка опешил.

— Это очень красивая, поэтичная археологическая теория, — продолжила Илана, скрещивая руки на груди. — Но она рассыпается в пыль при первом же серьезном столкновении с константами и логикой. Геология и тектоника плит здесь совершенно ни при чем.

— Почему? — Инди слегка нахмурился. Уступать в споре было не в его правилах, особенно когда дело касалось истории планеты. — Карта идеально ложится в концепцию суперконтинента.

— Вегенер прав в своей теории дрейфа, я как физик не спорю с механикой литосферных плит, — Илана начала мерить шагами крошечное пространство хижины. — Но вы упускаете из виду фактор времени. Континенты двигаются на несколько миллиметров в год. На то, чтобы Пангея раскололась и приняла современные очертания, потребовались сотни миллионов лет! В ту эпоху на Земле не было не то что человечества — там даже первые млекопитающие едва-едва начали появляться, прячась по норам от гигантских ящеров.

Она резко остановилась и посмотрела на него.

— Вы серьезно предполагаете, что цивилизация, способная строить акустические генераторы, манипулировать гравитацией и использовать человеческую ДНК как биологический ключ к своим замкам, существовала в юрском периоде, вместе с диплодоками?

Индиана открыл рот, чтобы возразить, но закрыл его. Железная логика физика-теоретика разбила его доводы в пух и прах.

— Гиперборея невероятно древняя, — неохотно признал он, потирая ноющий подбородок. — Но мы говорим о десятках тысячелетий до нашей эры, возможно, о сотне тысяч лет. Период последнего оледенения. Но никак не о миллионах. Люди, похожие на нас, просто не могли существовать в эпоху Пангеи.

— Именно! — Илана хлопнула ладонью по краю деревянного стола. В ее глазах вспыхнул тот самый свет, который появлялся каждый раз, когда Вселенная приоткрывала перед ней свои тайны. — Ошибка Штраусса, его бездарных нацистских топографов, и ваша тоже, доктор Джонс, кроется в самом фундаменте вашего мышления. Вы смотрите на эту карту как географы. Вы ищете на ней землю, грязь, горы, реки и воду.

Внезапно она развернулась и бросилась к остывающей буржуйке.

Откинув раскаленную чугунную дверцу голой рукой, Илана даже не поморщилась, когда жар лизнул ее кожу. Она запустила руку прямо в серый пепел и вытащила оттуда толстый, почерневший кусок обугленного березового полена. Уголь еще слегка дымился.

— Илана, вы обожжетесь! — Индиана сделал шаг к ней, не понимая, что происходит.

Она не обратила на его слова ни малейшего внимания. Одним резким, нетерпеливым движением свободной руки она сгребла бесценные нацистские кальки, переводы Пендлтона и саму древнюю карту на край стола, освободив перед собой широкое пространство голых, шершавых сосновых досок.

— Строители Машины Эфира не мыслили категориями физической географии, Индиана! — голос Иланы зазвенел от чистого научного восторга. Усталость, боль, страх перед лавиной и преследователями — всё это мгновенно испарилось, выжженное пламенем ее интеллекта. — Они управляли гравитацией! Они манипулировали электромагнитными полями планеты. Зачем им картографировать береговые линии и горы, если для их технологии важны только энергетические потоки?

Она с силой прижала дымящийся уголек к столу и провела длинную, жирную черную прямую линию. Затем вторую, строго параллельную первой.

— Мы с вами, и нацисты Штраусса, привыкли мыслить в рамках классической геометрии Евклида, — Илана начала быстро, лихорадочно чертить графики прямо на досках столешницы. Скрип угля эхом разносился по тихой хижине, перекрывая треск догорающих поленьев. — В нашей повседневной реальности две параллельные прямые никогда не пересекаются. Сумма углов любого треугольника всегда равна ста восьмидесяти градусам. Это работает идеально, если вы рисуете план дома на плоском листе бумаги. И даже если вы рисуете обычный глобус!

Она быстрыми, отрывистыми движениями нарисовала сферу и наложила на нее треугольник, стороны которого изгибались по меридианам.

— А магнитное поле Земли... то самое «поле резонанса Эфира», о котором писал профессор Пендлтон, — Илана подняла на Инди горящие, неистовые глаза, — оно не просто огибает сферу ровными линиями! Оно искажается, прогибается, вытягивается и закручивается под воздействием мощнейших гравитационных аномалий, которые создавали гиперборейцы своими узлами! Масса и энергия меняют геометрию пространства! Альберт Эйнштейн только начинает это доказывать, а они знали это десятки тысяч лет назад!

Она с силой нажала на уголек, который с хрустом разломился пополам, и нарисовала рядом новую, странную фигуру. Она была похожа на гиперболоид — выгнутую поверхность, напоминающую песочные часы или лошадиное седло.

— Это не плоское пространство, Индиана. И даже не сферическое. Это гиперболическое пространство. То, что гениальный русский математик Николай Лобачевский описал почти век назад. Неевклидова геометрия! В этом пространстве параллельные прямые расходятся, а сумма углов треугольника всегда меньше ста восьмидесяти градусов. Пространство здесь имеет отрицательную кривизну!

Джонс потер заросший колючей щетиной подбородок, завороженно глядя на черные математические выкладки, обильно покрывающие старый пастуший стол. Его археологический ум отчаянно пытался угнаться за полетом ее физической мысли.

— Илана, — он осторожно подбирал слова. — Я копаюсь в мертвых городах. Мои познания в высшей математике заканчиваются на расчете угла обрушения каменного свода в гробнице, чтобы меня не расплющило во время раскопок. Объясните по-человечески: что всё это значит для нашей карты?

Илана отбросила остывший уголек. Он покатился по доскам, оставив черный след, а ее пальцы оказались густо перепачканы сажей. Она победоносно, почти с вызовом посмотрела на археолога.

— Это значит, доктор Джонс, что эта гиперборейская карта — не физическое изображение поверхности планеты. Это топологическая карта кривизны Эфира. Это карта гравитационных колодцев!

Она прижала перепачканный сажей палец к искаженному, спиралевидному центру пергамента.

— Гиперборейцы картографировали наш мир с учетом того, как их установки искривляли само пространство вокруг материков. Линии континентов здесь изгибаются не потому, что земля тогда имела такую форму. Они изгибаются потому, что само пространство-время вокруг них «прогибается» под колоссальной тяжестью энергетических узлов!

Она обвела рукой невидимый глобус в воздухе.

— Для нацистских топографов, мыслящих линейно и плоско, это выглядит как бессмыслица. Они пытаются читать ее как дорожный атлас. Но если применить к этим искаженным координатам формулы неевклидовой геометрии... если учесть коэффициент искажения... мы сможем "распрямить" эту карту обратно в привычную нам сферу. Мы сможем перевести их гравитационные координаты в наши географические.

Илана глубоко вздохнула, ее грудь тяжело вздымалась от интеллектуального возбуждения.

— Но есть одна фундаментальная проблема. Чтобы перевести гиперболические координаты Лобачевского в классические евклидовы, нам нужна точка отсчета. Нам нужен ключ к шифру. Математическая шкала искажения. Константа, которая покажет, насколько сильно изогнуто пространство в каждой точке.

Индиана Джонс не проронил ни слова. Он медленно перевел взгляд с раскрасневшегося, горящего энтузиазмом лица Иланы на край стола.

Там, среди смятых немецких бланков и пепла, лежал гиперборейский Ключ.

Тот самый тяжелый, матовый металлический камертон с раздвоенным концом, который они забрали из кабинета в Бостоне и который своей вибрацией открыл им двери в затопленный архив Розенкрейцеров в Венеции.

Инди потянулся здоровой правой рукой, морщась от боли в зашитом плече, и взял артефакт. Металл, как всегда, казался обжигающе ледяным, но сейчас Индиана смотрел на него совершенно иными глазами.

Он всмотрелся в тончайшую, филигранную серебристую гравировку, покрывающую всю поверхность цилиндра. Спирали. Пересекающиеся кривые линии. Фракталы, уходящие сами в себя и повторяющиеся в бесконечности. Узоры, которые раньше казались ему просто древним, психоделическим искусством.

— Пендлтон понял это, — благоговейным, хриплым шепотом произнес Индиана, медленно протягивая артефакт Илане. — Помните, что он написал красными чернилами на чертежах Штраусса? «Это только барабан, но без палочек и резонирующей деки». Этот Ключ — не просто тумблер для активации каменных дверей или акустических генераторов. Посмотрите на эту гравировку, Илана!

Илана Вебер осторожно, словно святыню, взяла тяжелый гиперборейский металл двумя руками. Ее расширенные зрачки впились в микроскопические узоры.

— Боже всемогущий... — выдохнула она. В ее голосе прозвучал настоящий религиозный трепет ученого, прикоснувшегося к абсолютной истине. — Это не орнамент. Это логарифмическая шкала.

Она провела ногтем по изгибам фракталов.

— Это математический код. Ключ к пересчету искривленного гиперболического пространства в наши, земные широты и долготы. Значения кривизны зашифрованы прямо здесь, в длине и пересечении этих спиралей. Индиана, вы гений.

— Я просто умею слушать умных женщин, — криво усмехнулся Джонс.

Она буквально искрилась интеллектуальной энергией. Илана схватила графитовый карандаш, выпавший из кожаной папки Штраусса, лихорадочно перевернула один из официальных бланков снабжения СС чистой стороной вверх и, присев на корточки у стола, принялась строчить ряды цифр.

Ее рука летала по плотной бумаге. Она выписывала сложные многоэтажные дроби, тензорные уравнения, интегралы и тригонометрические функции неевклидовой геометрии, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы поднести гиперборейский камертон ближе к солнечному свету, пробивающемуся сквозь щели, и считать очередную пропорцию с фрактальной шкалы.

Индиана молча стоял рядом, скрестив руки на груди, и наблюдал за ней.

В этот момент он видел перед собой не просто измученную беглянку в солдатской шинели с чужого плеча. Он видел ту самую блестящую ученую, для которой уравнения Вселенной были высшей формой искусства. Ее разум вскрывал тайну, спавшую десятки тысячелетий, с грацией и безжалостной уверенностью взломщика, вскрывающего сейф. Контраст между ее перепачканным сажей лицом, запекшейся кровью под ногтями и абсолютной, божественной красотой работающего интеллекта завораживал археолога сильнее, чем любой золотой идол, которого он когда-либо находил в джунглях Амазонки.

Прошло около часа. Тишину в хижине нарушал лишь бешеный скрежет грифеля о бумагу, завывание стихающего ветра за окном и прерывистое дыхание физика.

Наконец, ее рука замерла. Карандаш с тихим, сухим стуком упал на деревянный стол, оставив длинную черную черту.

Илана долго, не мигая, смотрела на итоговую строку цифр в самом низу исписанного листа, обведенную двойным жирным кругом. Ее грудь тяжело вздымалась.

— Сошлось, — прошептала она так тихо, словно боялась, что звук ее голоса может разрушить хрупкую математическую реальность, которую она только что создала.

— И где это? — Индиана подался вперед, опираясь ладонями о край стола. Боль в плече мгновенно отозвалась острой пульсацией, но он проигнорировал ее, полностью поглощенный результатом. — Куда спрятали Линзу Эфира?

Илана медленно подняла на него глаза. В них больше не было научного восторга первооткрывателя. Там плескалась тяжелая, холодная тревога, смешанная с первобытным благоговением.

— Нацисты искали в океанах и в стратосфере, — произнесла она, и ее голос дрогнул. — Но координаты, очищенные от эфирного искривления, не ведут ни в космос, ни на дно Марианской впадины. Они указывают на идеальную, физическую точку на поверхности Земли. Одно из самых древних, мертвых и враждебных мест на нашей планете.

Она развернула к нему исписанный лист, постучав пальцем по финальным градусам широты и долготы.

— Аравийский полуостров. Его южная часть. Координаты указывают прямо в сердце колоссальной территории, которую местные бедуины называют Руб-эль-Хали. Пустой Квартал.

Илана поднялась, глядя на Джонса.

— Индиана, это самая большая, самая безводная и самая жаркая песчаная пустыня в мире. Там нет ни дорог, ни оазисов, ни жизни. Только тысячи квадратных миль раскаленного, мертвого кварца и дюны высотой с небоскреб.

Индиана Джонс медленно выпрямился, чувствуя, как по спине, несмотря на ледяной холод хижины, стекает капля пота. В его академической памяти мгновенно всплыли старые, наполовину забытые легенды, которые он слышал от контрабандистов гашишем в каирских кофейнях, и обрывки переводов древнеарабских манускриптов из закрытых фондов Британского музея.

— Ирам многоколонный, — тихо, как заклинание, произнес он. — Потерянный город. Атлантида песков.

Он посмотрел на древнюю карту, которая теперь обрела для него смертельный, осязаемый смысл.

— Коран называет его городом нечестивцев, городом высочайших колонн, стертым с лица земли гневом Аллаха, — голос Индианы стал глухим. — Легенды гласят, что его поглотила великая, небывалая песчаная буря, и с тех пор его руины скрыты под тысячами тонн раскаленного песка. Многие пытались его найти. Британские исследователи, авантюристы... даже Лоуренс Аравийский был одержим поисками Ирама. Он называл его миражом. Но ни один европеец так и не смог указать его точное местоположение. Ни один не вернулся из Пустого Квартала с доказательствами.

— Потому что все они искали просто человеческий город, — Илана прижала испачканные руки к груди. — Они искали золото, храмы и колонны. А строители Машины Эфира спрятали там Линзу. Сердце своего апокалиптического оружия. И судя по тому, что мы знаем об их методах маскировки, Индиана... это место будет защищено чем-то пострашнее простых каменных дверей с акустическими замками.

Индиана подошел к щели в двери хижины, сквозь которую внутрь пробивался режущий глаза солнечный свет, и посмотрел на ослепительно-белые, скованные вечным льдом пики Альп.

Долина внизу была безмолвна, похоронена под мегатоннами снега лавины, которую они сами спровоцировали. Но Джонс слишком хорошо знал своего врага. Это спокойствие было обманчивым.

Карл фон Штраусс жив. Прямо сейчас он сидит в замке Вевельсбург, собирает новые ударные отряды СС и в бессильной ярости смотрит на пустой стол, с которого исчезли документы. Рано или поздно нацистские математики в Аненербе тоже додумаются до неевклидовой геометрии. Или Штраусс просто выбьет этот ответ из другого ученого в подвалах гестапо.

Время неумолимо работало против них.

Индиана решительно повернулся к Илане. На его разбитых, покрытых запекшейся кровью губах снова заиграла та самая кривая, нагловатая улыбка человека, который только что бросил вызов мощи целой империи и теперь наслаждается этой самоубийственной игрой.

— Надеюсь, вы не слишком сильно привязались к снегу и альпийскому холоду, доктор Вебер.

Он подошел к столу и одним широким, уверенным движением сгреб в кожаную папку СС бесценный гиперборейский пергамент, расчеты Иланы и тяжелый металлический камертон, после чего тщательно застегнул молнию до самого упора.

— Нам нужно спускаться в долину, обходя завалы. Джек Харрис ждет нашего условного радиосигнала на границе со Швейцарией. Нас ждет долгий, очень некомфортный полет на Восток.

— В Пустой Квартал? — Илана инстинктивно поежилась. Контраст между окружающим их ледяным альпийским адом и перспективой сгореть заживо, изнывая от жажды в Аравийской пустыне, был слишком резким.

— Именно туда, Илана, — Индиана надвинул на глаза свою помятую фетровую шляпу-федору и многозначительно похлопал по карману комбинезона, где лежал пустой револьвер. — Нам предстоит раскопать Атлантиду песков и украсть гиперборейскую Линзу прямо из-под носа у нацистской армии. И по пути, пожалуй, нам придется заглянуть на хороший черный рынок. В пустыне нам понадобятся не ледорубы, а кое-что потяжелее. Идемте. Пора заставить Штраусса глотать песок.

Глава 21

Глава 21. Анатомия Бога

Открытие Руб-эль-Хали повисло в тесном пространстве пастушьей хижины тяжелым, раскаленным маревом, несмотря на то, что за бревенчатыми стенами по-прежнему царил жестокий альпийский минус.

Индиана Джонс медленно опустился на скрипучий табурет. Его здоровое колено нервно, отбивая рваный ритм, дергалось под столом. Адреналин от математического прорыва Иланы всё еще бурлил в крови, но теперь, когда географическая цель была определена, перед ними вставал следующий, куда более пугающий вопрос.

Что именно они собираются там найти? И, что еще важнее, как эта штука работает?

— Хорошо, — Индиана сгреб в кучу черно-белые глянцевые фотографии экспедиций «Аненербе» и свои собственные путевые заметки. — Мы знаем, куда идти. Но прежде чем мы сунем головы в самую большую печь на планете, я хочу досконально, на пальцах понимать, как работает эта гиперборейская мясорубка.

Он посмотрел на Илану. Доктор Вебер стояла у остывающей буржуйки, грея онемевшие пальцы над последними мерцающими углями. Ее лицо, несмотря на грязь и копоть, светилось той пугающей ясностью, которая бывает только у фанатично преданных своему делу ученых, нащупавших истину.

Она развернулась, подошла к столу и вытащила из стопки чертежей тот самый большой ватман с разрезом гранитного зала, который они с таким трудом раздобыли в кабинете Штраусса.

— Вы историк, Индиана, — начала Илана, опираясь ладонями о стол. В ее голосе снова зазвучали лекторские, уверенные нотки. — Скажите мне, какое число чаще всего встречается в фундаменте древних мистических учений?

— Три, — не задумываясь, ответил Джонс. Он достал из кармана мятую, чудом уцелевшую сигарету — трофей, вытащенный из кармана вырубленного часового, — и закурил, выдыхая сизый дым в холодный воздух хижины. — Святая Троица в христианстве. Тримурти в индуизме — Брахма, Вишну и Шива: создатель, хранитель и разрушитель. Египетские триады. Кельтский трискелион. Число три в древности всегда симвозировало абсолютную завершенность. Баланс сил.

— Именно. Баланс, — Илана ткнула перепачканным в саже пальцем в чертеж нацистской акустической лаборатории. — Пендлтон был гениальным лингвистом, но он мыслил как гуманитарий. Он переводил шумерские метафоры буквально. Он назвал эту технологию «Машиной Эфира». Но это не машина в нашем, индустриальном понимании. Это не двигатель внутреннего сгорания. Это трехкомпонентная физическая система. Анатомия мертвого бога.

Она взяла кусок графита и нарисовала на свободном крае ватмана равносторонний треугольник.

— Вершина первая. Ядро, — Илана обвела верхний угол. — То, что Штраусс попытался воссоздать в горе. Генератор первичных колебаний. Если верить записям Пендлтона и тем фрескам из Тибета, гиперборейцы не сжигали уголь или нефть для получения энергии. Они использовали магнитное поле самой планеты. Ядро — это огромный резонатор, который улавливает естественный геомагнитный фон Земли и превращает его в направленную акустическую волну чудовищной плотности. Инфразвук.

Индиана поморщился, непроизвольно потерев виски. Фантомный гул из гранитного зала всё еще эхом отдавался в его черепе.

— Мы видели, как работает это Ядро, Илана. Оно сварило кровь в жилах тех несчастных узников.

— В том-то и дело, Джонс! Оно не должно было так работать! — Илана возбужденно ударила костяшками пальцев по столу. — То, что мы видели вчера ночью — это катастрофическая утечка энергии. Штраусс построил реактор, но не знал, как его контролировать. Он запряг лошадь позади телеги. Его установка просто излучала сырой, хаотичный инфразвук во все стороны, как разорвавшаяся граната. Это грубо. Это глупо. И это убивает самих экспериментаторов.

Она переместила графит ко второму углу треугольника.

— Вершина вторая. Ключ.

Илана кивнула на тяжелый гиперборейский камертон, лежащий между ними.

— Это не просто ключ зажигания. Мы выяснили, что на нем выгравирована шкала гиперболического пространства. Но его первичная функция — частотная модуляция. Это тюнер. Камертон задает идеальную гармонику, которая заставляет хаотичную энергию Ядра выстроиться в когерентную волну. Без Ключа Ядро просто ревет. С Ключом — оно поет.

— Допустим, — Индиана стряхнул пепел на земляной пол. — Значит, у Штраусса было Ядро — хотя мы его немного попортили, — и он отчаянно искал Ключ, который мы увели у него из-под носа. Но Пендлтон писал, что Машина разобрана на три части. Что насчет третьей?

Илана медленно перевела графит к последнему углу нарисованного треугольника и обвела его двойным, жирным кругом.

— Вершина третья. Линза Эфира. Та самая деталь, которая спрятана в раскаленных песках Руб-эль-Хали. И это, Индиана, самый страшный элемент во всей системе.

Она замолчала, словно собираясь с мыслями, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить археологу квантовую механику.

— Представьте себе солнечный свет, доктор Джонс. В обычный день он мягко согревает вашу кожу. Но если вы возьмете увеличительное стекло — линзу — и сфокусируете эти разрозненные солнечные лучи в одну крошечную точку...

— Точка загорится, — мрачно закончил за нее Индиана. В детстве он, как и любой мальчишка, сжег таким образом не один десяток муравьев и сухих листьев.

— Именно. Линза концентрирует энергию, многократно увеличивая ее поражающую способность. А теперь перенесем этот принцип на инфразвук, — Илана наклонилась над столом, ее голос упал до зловещего шепота. — Ядро генерирует сейсмическую волну. Ключ задает ей правильную частоту. А Линза... Линза собирает этот акустический шторм в один тончайший, сфокусированный луч.

Индиана замер. Сигарета в его пальцах начала тлеть, подбираясь к коже.

— Вы хотите сказать, что эта Линза превращает инфразвук в направленный сейсмический удар?

— Это больше, чем удар. Это хирургический скальпель, способный резать планетарную кору, — Илана выпрямилась. В ее глазах отражался неподдельный, экзистенциальный ужас физика, осознавшего масштаб разрушения. — Мы с вами находимся в Альпах. Горы — это результат столкновения литосферных плит. Напряжение в земной коре копится тысячелетиями. Если Штраусс восстановит Ядро, вставит в него Ключ и пропустит энергию через Линзу Эфира... он сможет ударить этим лучом в любой тектонический разлом на планете.

Она начала нервно ходить взад-вперед по крошечной хижине.

— Он направит луч вниз, сквозь мантию Земли. Он может вызвать землетрясение магнитудой в девять или десять баллов по шкале Рихтера в любой точке земного шара! Ему не нужны трансатлантические бомбардировщики. Ему не нужны миллионные армии. Ему достаточно знать координаты разлома под Лондоном, Вашингтоном или Москвой. Он повернет рубильник, луч Линзы ударит в нестабильный тектонический узел — и целые города просто уйдут под землю за считанные минуты. Это абсолютное, ультимативное оружие массового поражения.

Сигарета обожгла пальцы Джонса. Он выругался, бросил окурок на пол и растоптал его тяжелым ботинком.

Слова Иланы не просто пугали. Они идеально, с леденящей кровь точностью ложились на те мифы, которые Индиана изучал всю свою жизнь.

Он резко придвинул к себе кожаную сумку, вытащил оттуда свой потрепанный, перевязанный резинкой полевой дневник и начал лихорадочно листать страницы, исписанные его собственным неровным почерком и зарисованные карандашными набросками с раскопок.

— Вы говорите терминами физики, Илана. А я скажу вам терминами мифологии, — Индиана нашел нужную страницу и разгладил ее на столе. — История человечества полна рассказов об оружии богов. И знаете, что объединяет эти мифы? В них почти всегда фигурирует некий кристалл. Светящийся камень. Глаз.

Он постучал пальцем по наброску старинного кельтского барельефа.

— Ирландская мифология. Балор, предводитель демонов-фоморов. У него был один глаз, взгляд которого мог испепелять целые армии и разрушать каменные крепости. Глаз приходилось открывать с помощью специальных колец, продетых сквозь веко. Метафора фокусирующей линзы и механизма ее активации.

Джонс перевернул несколько страниц.

— Идем дальше на Восток. Индия. Эпос «Махабхарата». Оружие Индры — «Индрастра». Описывается как пылающий снаряд, который несет разрушения, сравнимые с падением солнца. А вот это... — он указал на кривой рисунок небольшого червя. — Иудейские легенды о царе Соломоне. Говорят, что при строительстве Первого Храма не использовались железные инструменты. Камни резали с помощью «Шамира». В поздних текстах Шамир описывался как магический червь, но в более ранних арамейских свитках — это зеленый камень, излучающий свет, способный раскалывать самые твердые породы базальта.

Индиана поднял взгляд на Илану.

— Вы называете это Линзой Эфира. Древние называли это Глазом Богов. Суть не меняется. Гиперборейцы создали резонатор невероятной чистоты. И он лежит где-то там, под песками Аравии.

— И если Штраусс его получит... — Илана не договорила, зябко обхватив себя руками.

— Если Штраусс его получит, Вторая мировая война закончится, так и не успев начаться. Третий рейх просто продиктует миру свои условия ультиматума на руинах уничтоженных столиц, — жестко завершил мысль Индиана.

Он захлопнул дневник и сунул его обратно в сумку.

— Мы должны забрать Линзу первыми. Или уничтожить ее на месте, если забрать будет невозможно.

— Легко сказать, Джонс, — Илана устало присела на краешек стола. — Пустой Квартал — это территория, на которой не выживают даже бедуины. Там нет воды. Днем песок нагревается до ста сорока градусов по Фаренгейту, ночью температура падает до нуля. Как мы вообще найдем там руины Ирама? Искать город в море движущихся барханов — это даже не иголка в стоге сена. Это песчинка среди других песчинок.

— Вы недооцениваете упрямство археологов, Илана. И мои связи на черном рынке, — Джонс криво усмехнулся. В его глазах вспыхнул знакомый азарт. Азарт человека, которому только что бросили вызов, назвав задачу невыполнимой. — Координаты, которые вы вычислили, дадут нам начальную точку. А дальше мы будем использовать старый добрый метод: слухи, подкуп и местные легенды. На юге Аравийского полуострова, в Адене, у меня есть один старый знакомый. Бедуинский шейх по имени Тарик аль-Фадль. Этот старый шакал знает пустыню лучше, чем морщины на собственном лице. Во время арабского восстания он скакал бок о бок с Лоуренсом Аравийским. Если кто-то и может провести нас в живое пекло Руб-эль-Хали, то только он.

Индиана начал быстро собирать вещи. Он сгреб в кожаную папку СС все чертежи, кальки и записи Пендлтона. Гиперборейский Ключ отправился во внутренний карман его куртки — туда, где он всегда будет под рукой.

— Что насчет Штраусса? — спросила Илана, наблюдая за его сборами. — Вы думаете, он не знает об Ираме?

— Уверен, что знает, — Джонс застегнул ремни на сумке. — Он потерял чертежи, но у него остался свой аналитический отдел. «Аненербе» работает как часы. Они вычислят координаты, если еще этого не сделали. Но у нас есть фора. Взрыв в лаборатории отбросил их назад. Им нужно время на восстановление связи и переброску экспедиционного корпуса в Аравию. У нас есть несколько дней. Максимум — неделя.

Индиана подошел к буржуйке, взял пригоршню талого снега из кружки и плеснул на тлеющие угли. Огонь с недовольным шипением погас, обдав их облачком едкого серого пара. Хижина мгновенно показалась более холодной и пустой.

— Нам пора уходить, Илана. Джек Харрис должен ждать нашего радиосигнала.

Она кивнула. Натянув на себя промерзшую, жесткую солдатскую шинель, Илана подошла к двери. Перед тем как выйти, она оглянулась на грубый деревянный стол, исчерченный углем математическими формулами неевклидовой геометрии. В этой грязной пастушьей хижине они только что раскрыли секрет, который мог уничтожить мир.

Индиана толкнул тяжелую дверь.

Слепящий свет утреннего альпийского солнца ударил им по глазам. Метель полностью стихла. Впереди, петляя между заснеженными скалами, спускалась едва заметная тропа, ведущая в обход уничтоженного лагеря, к нейтральным территориям.

Они шли молча. Адреналин от мозгового штурма постепенно уступал место ледяной реальности. Впереди их ждал изматывающий перелет, изнуряющий зной Аравии и встреча с врагом, который теперь не остановится ни перед чем.

Анатомия бога была вскрыта. Теперь им предстояло спуститься в ад, чтобы вырвать его смертоносное сердце.

Глава 22

Глава 22. Пустой Квартал

Спуск с Альп оказался едва ли не мучительнее самого подъема и ночного боя на обледенелой скале.

Когда адреналин окончательно покинул их тела, на его место пришла свинцовая, парализующая усталость. Каждый шаг по глубокому снегу отдавался тупой болью в натруженных мышцах. Солнце, ослепительно яркое, немилосердно отражалось от бескрайних белых полей, заставляя глаза слезиться и грозя снежной слепотой. Индиане пришлось оторвать полосу от своей нательной рубашки и разорвать ее пополам, чтобы сделать им с Иланой импровизированные повязки с узкими прорезями для глаз — старый трюк эскимосов, который спас им зрение.

Они шли молча, экономя скудные остатки кислорода в разреженном горном воздухе. Индиана двигался впереди, пробивая тропу своим телом. Правое плечо, наскоро зашитое кетгутом, превратилось в пульсирующий сгусток агонии. Он чувствовал, как под тяжелой кожаной курткой ткань комбинезона затвердела от засохшей крови.

Илана брела следом. В своей безразмерной, перепачканной сажей и грязью немецкой шинели, с замотанным тряпкой лицом, она походила на призрак солдата, отставшего от разбитой армии. Но она не жаловалась. Ни разу за эти долгие, изматывающие часы спуска она не попросила привала. Та искра, которая вспыхнула между ними в холодной пастушьей хижине прошлой ночью, словно придала ей внутренних сил. Между ними установилась тихая, тяжелая мужская солидарность — связь людей, которые вместе заглянули в бездну и выжили.

Они пересекли невидимую границу нейтральной Швейцарии ближе к полудню.

Контраст был поразительным. Если на австрийской стороне горы дышали паранойей, ощетинившись зенитками и патрулями СС, то здесь, в долине Энгадин, царила сонная, почти открыточная безмятежность.

Деревушка, раскинувшаяся у подножия перевала, встретила их запахом хвои, древесного дыма из каминных труб и горячего сыра. Узкие улочки, расчищенные от снега, были вымощены аккуратным булыжником. Мимо проехала деревянная повозка, запряженная флегматичной лошадкой; возница в тирольской шляпе бросил на измученных путников долгий, подозрительный взгляд, но ничего не сказал. В Европе тридцатых годов люди быстро учились не задавать лишних вопросов тем, кто спускается с гор со следами запекшейся крови на лицах.

Индиана стянул с лица импровизированную повязку, сморгнул слезы от режущего дневного света и тяжело привалился к бревенчатой стене ближайшего амбара.

— Мы на месте, — хрипло выдохнул он. Горло пересохло так, словно он наглотался песка.

Илана подошла к нему, опираясь рукой о стену. Ее губы потрескались, скулы заострились от истощения, но в глазах светилось непередаваемое облегчение. Она посмотрела на мирные домики с резными ставнями, на дым из труб, и судорожно вздохнула.

— Мне кажется, я попала на другую планету, Индиана. После лаборатории Штраусса... этот покой выглядит нереальным.

— Иллюзия безопасности, Илана. Война дышит им в затылок, они просто пока предпочитают ее не замечать, — Индиана оттолкнулся от стены, поправляя свою мятую, чудом не улетевшую в пропасть федору. — Нам нужен «Черный Медведь». Харрис говорил, что будет ждать радиосигнала или нашего появления именно там. И если я знаю нашего капитана, он сейчас наверняка проигрывает свои последние дублоны в кости какому-нибудь местному контрабандисту.

Трактир «Черный Медведь» (или «Zum Schwarzen Bären») нашелся на главной площади деревушки. Это было приземистое, основательное здание из темного камня и вековой древесины, с вывеской, изображающей вставшего на дыбы медведя.

Джонс толкнул тяжелую дубовую дверь.

Внутри было тепло, шумно и накурено. Воздух был густым от запахов жареных колбасок, кислой капусты, старого пива и крепкого табака. В огромном каменном очаге пылал огонь, освещая грубые деревянные столы, за которыми сидели местные жители, лесорубы и несколько угрюмых личностей явно теневой профессии.

Когда Индиана и Илана переступили порог, разговоры за ближайшими столиками стихли.

Они представляли собой жуткое зрелище. Джонс — в порванной, окровавленной куртке, с почерневшим кровоподтеком на половину лица и щетиной. Илана — в немецкой шинели, перепачканная сажей, с безумным блеском в глазах. Они выглядели как люди, восставшие из мертвых.

Бармен, дородный швейцарец с кустистыми усами, настороженно потянулся под стойку, где наверняка лежал обрез или тяжелая дубинка.

Индиана проигнорировал напряженные взгляды. Он обвел глазами полутемный зал и почти сразу заметил того, кого искал.

В самом дальнем углу, за столиком, освещенным оплывшей свечой, сидел капитан Джек Харрис. Перед ним стояли три пустые кружки из-под эля, тарелка с обглоданными костями и наполовину пустая бутылка местного шнапса. Пилот раскинулся на стуле, сдвинув на затылок свою потертую летную фуражку, и увлеченно рассказывал какую-то небылицу двум пышногрудым местным подавальщицам, которые заливисто хихикали.

Индиана медленно подошел к столику и положил грязную, покрытую мозолями и ссадинами ладонь прямо на центр столешницы.

Девушки охнули и попятились. Харрис замолчал на полуслове. Он медленно поднял взгляд на Джонса.

Улыбка на лице пилота дрогнула и растаяла. Он побледнел под своим вечным загаром, его глаза расширились. Он перевел взгляд с Индианы на Илану, стоящую чуть позади, и сглотнул.

— Матерь божья... — пробормотал Харрис, забыв о своих собеседницах. Он снял фуражку и провел рукой по волосам. — Инди? Доктор Вебер? Я... я слушал радиоперехваты на частотах швейцарских пограничников. Ночью на австрийской стороне сошла лавина. Говорили, что нижний лагерь гарнизона СС просто стерло в пыль. Я думал, вы там. Я уже мысленно выпил за упокой ваших упрямых душ.

— Твои поминки преждевременны, Джек, — голос Индианы был сухим, как наждачная бумага. Он выдвинул тяжелый стул и буквально рухнул на него, морщась от простреливающей боли. — Хотя мы были чертовски близки к тому, чтобы составить им компанию под снегом.

Илана молча села рядом. Она не сводила глаз с очага, впитывая тепло всем своим замерзшим существом.

Харрис мгновенно преобразился. Веселый кутила исчез, уступив место собранному, прагматичному наемнику. Он бросил бармену серебряную монету и крикнул на ломаном немецком:

— Эй, Ганс! Тащи сюда самого горячего супа, жареного мяса и лучшего бренди, что есть в этой дыре! И поживее, мои друзья немного замерзли!

Когда на столе появились дымящиеся глиняные миски с густым мясным рагу, Индиана и Илана накинулись на еду с первобытной жадностью. Они не ели больше суток. Горячая пища обжигала небо, проваливалась в пустые желудки и мгновенно возвращала к жизни. Харрис налил Джонсу полную кружку бренди. Инди выпил ее залпом, чувствуя, как алкогольный огонь смывает остатки альпийского холода.

Пилот закурил сигару, внимательно изучая их лица сквозь сизый дым.

— Ну? — не выдержал Харрис, когда темп работы ложками немного спал. — Я жду подробностей. Вы выглядите так, будто пропустили через себя стадо взбесившихся мулов. Что там было? Вы нашли то, что искал этот ваш британский профессор?

Индиана вытер рот тыльной стороной ладони и отодвинул пустую миску. Он оглянулся, проверяя, не греют ли уши соседи по столикам, и слегка наклонился вперед, понизив голос.

— Мы нашли лабораторию Карла фон Штраусса, Джек. В недрах горы. Они собрали Ядро — генератор инфразвука по древним гиперборейским чертежам.

Харрис присвистнул.

— И как? Работает эта древняя магия?

— Это не магия, капитан, — тихо, но жестко произнесла Илана. Она подняла на пилота свои темные глаза. — Это акустическая физика колоссальной мощности. И она убивает. Они пытали узников инфразвуком. Резонанс ломал им кости и разрывал сосуды изнутри. Если они достроят эту машину... последствия будут глобальными.

— Мы сожгли их первичный генератор, — продолжил Индиана, доставая из-за пазухи пухлую кожаную папку СС и кладя ее на стол. — И забрали вот это. Все их расчеты. Переводы Пендлтона. И самое главное — древнюю карту.

Харрис с сомнением покосился на черную кожу с имперским орлом.

— Допустим. Вы устроили фрицам локальный апокалипсис и украли их домашнюю работу. Отлично. Значит ли это, что наша экскурсия окончена, и мы летим обратно в Бостон пить виски и забывать всё это как дурной сон? Мой «Гусь» починен, залатан и заправлен под завязку. Я могу поднять вас в воздух через час.

Индиана горько усмехнулся, покачав головой.

— Это только начало, Джек. Штраусс жив. Ядро они могут восстановить за пару месяцев. У них есть ресурсы целого государства. Но у них нет двух важнейших деталей. У них нет Ключа... — Индиана похлопал по карману, где лежал гиперборейский камертон. — И у них нет Линзы Эфира. Фокусирующего кристалла, который превращает хаотичное землетрясение в управляемое тектоническое оружие.

— И где же эта ваша хрустальная лупа? — Харрис скрестил руки на груди, предчувствуя неладное.

Илана промокнула губы бумажной салфеткой. В тепле таверны, с горячей едой внутри, она снова стала той самой собранной, аналитичной женщиной, которая рассчитала неевклидову геометрию в ледяной хижине.

— Мы расшифровали древнюю карту, капитан, — сказала она ровным тоном. — Строители Машины мыслили иначе, чем мы. Они картографировали мир, опираясь на искажения магнитных полей. Когда мы пересчитали их координаты, используя геометрию гиперболического пространства и логарифмическую шкалу Ключа... мы получили точную физическую точку.

— Только не говорите мне, что это где-нибудь на Северном полюсе, — простонал пилот, потирая переносицу. — Я ненавижу холод.

— О, поверьте мне, Джек, холод — это последнее, о чем вам придется беспокоиться, — Индиана наклонился над столом так близко, что Харрис почувствовал запах дыма и крови, исходящий от археолога. — Координаты ведут в южную часть Аравийского полуострова.

Глаза Харриса расширились. Он поперхнулся дымом сигары и закашлялся.

— Аравия? Вы шутите? Вы хоть понимаете, что там находится, Инди?

— Я прекрасно понимаю, — кивнул Джонс, и его лицо окаменело. — Руб-эль-Хали.

На мгновение за столом повисла тяжелая тишина. Даже шумная швейцарская таверна вокруг них словно отошла на второй план.

«Пустой Квартал». Название этого места среди географов, авантюристов и бедуинов произносилось с первобытным, суеверным трепетом. Это была самая большая территория непрерывных песков на планете. Триста тысяч квадратных миль мертвых, красных, текучих барханов, высота которых достигала трехсот метров. Место, где дневная температура плавила мозги, а сухой ветер высушивал человека до состояния мумии за несколько часов. Там не было ни колодцев, ни караванных путей. Это была абсолютная, бескомпромиссная пустошь.

— И что мы там забыли? — севшим голосом спросил Харрис.

— Ирам, — тихо ответил Индиана.

— Ирам многоколонный? Атлантида песков? — пилот недоверчиво хмыкнул. — Инди, это же сказка! Миф из «Тысячи и одной ночи»! Город, который якобы поглотила буря тысячи лет назад за грехи его жителей. Лоуренс Аравийский искал его годами и ничего не нашел! Вы хотите потащить нас в раскаленную духовку ради миража?

— Это не мираж, Джек. И Штраусс тоже это знает. Если верить расчетам Иланы и дневнику Пендлтона, гиперборейцы спрятали Линзу именно там, глубоко под песками, в руинах этого города. Ирам был не просто городом. Это был бункер. Сейф. И нам нужно вскрыть его раньше, чем элитный экспедиционный корпус «Аненербе» высадится в Аравии с тяжелой техникой.

Харрис откинулся на спинку стула, задумчиво разглядывая потолок таверны. Он потер подбородок, взвешивая все «за» и «против». Он был наемником. Риск был его работой, но Пустой Квартал пугал даже его.

— Знаете, что я ненавижу больше всего на свете, Джонс? — медленно произнес пилот. — Песок. Мелкий, проклятый песок. Он забивается в карбюраторы, скрипит на зубах, стирает поршневые кольца моих моторов быстрее наждачки. Если мой «Гусь» сломается над Руб-эль-Хали, нас даже стервятники не найдут, потому что стервятники туда не залетают.

— Нам не нужно лететь вглубь пустыни, — Индиана перевел дух. — Мы полетим в Аден. Британский протекторат. На границе с песками. Там у меня есть старый друг, шейх Тарик аль-Фадль. Он воевал бок о бок с Лоуренсом. Если кто-то и знает тайные тропы бедуинов и умеет читать дюны, то это он. Он станет нашим проводником.

Илана перевела взгляд с Индианы на Харриса.

— Капитан, — тихо сказала она. — Штраусс не остановится. Если они получат Линзу, не останется ни безопасного Лондона, ни Бостона, ни Швейцарии. Они превратят весь мир в один гигантский концентрационный лагерь, диктуя условия под угрозой искусственных землетрясений. Мы — единственные, кто стоит у них на пути.

Харрис посмотрел в глубокие, полные убежденности глаза физика. Затем он перевел взгляд на измученного, израненного Индиану, в котором горел несгибаемый огонь. Пилот тяжело вздохнул и вдавил окурок сигары в деревянную столешницу.

— Дьявол бы вас побрал с вашим спасением мира. Вы умеете уговаривать, док, — Харрис мрачно усмехнулся. — Но бесплатного рейса в пекло не бывает. Мои двигатели нуждаются в запчастях, а нам потребуется уйма авиационного керосина, чтобы долететь до Адена. Не говоря уже о том, что для такой экскурсии нам понадобится снаряжение, которого в местных альпийских лавках просто нет.

Индиана Джонс медленно, не меняясь в лице, запустил здоровую руку в карман своих промокших брюк, под слоем комбинезона.

Он вытащил на свет тяжелый, прошитый грубыми нитками кожаный мешочек, который сопровождал его еще с Карибского моря. С глухим, приятным звоном он бросил его прямо на центр грубого дубового стола.

Мешочек развязался. Из него на грязное дерево высыпалась горсть тяжелых, старинных золотых испанских дублонов. Тусклый свет свечи заиграл на благородном металле.

Глаза Харриса мгновенно округлились. Прагматичный наемник внутри него взял верх над любыми страхами перед пустыней.

Индиана Джонс наклонился вперед, и его голос прозвучал с той самой железной решимостью, которая заставляла врагов отступать, а друзей — идти за ним на край света.

— Нам нужна одежда для пустыни, оружие и пара хороших верблюдов, Джек, — жестко произнес Инди. — Мы отправляемся в ад. И я хочу быть уверен, что мы будем там не с пустыми руками.

Глава 23

Глава 23. Смена декораций (Черный рынок)

Цюрих был городом, который возвел нейтралитет в ранг высшего искусства и самой прибыльной религии.

Спустя двое суток после того, как снежная лавина стерла с лица земли альпийский гарнизон общества «Туле», Индиана, Илана и Харрис шли по узким, вымощенным брусчаткой переулкам района Нидердорф. На первый взгляд, это была классическая, сытая Европа: в витринах сверкали дорогие хронометры, пахло горячим шоколадом и жареными каштанами, а респектабельные швейцарские бюргеры спешили по своим делам, кутаясь в шерстяные пальто.

Но капитан Харрис вел их не по парадным проспектам. Он уверенно нырнул в узкую, темную подворотню, где пахло сыростью и гниющей капустой, и остановился перед обшарпанной дверью с тусклой медной табличкой «Ремонт часовых механизмов Г. Циммера».

— Держите руки на виду и позвольте мне говорить, — бросил пилот через плечо, прежде чем постучать. Стук был ритмичным, сложным кодом. — Старина Циммер — параноик, каких поискать. Если ему что-то не понравится, он прострелит нам колени прямо через дверь.

Дверь приоткрылась со скрипом несмазанных петель. В узкой щели блеснул недобрый, водянистый глаз, оценивающе пробежавшийся по измученным лицам троицы. Взгляд задержался на тяжелом кожаном мешочке, который Харрис многозначительно подбросил на ладони. Звон испанских дублонов оказался лучшим паролем. Щеколда отъехала назад.

Внутри не было никаких часов. Вернее, они были, но лишь в виде груды разобранных шестеренок на переднем столе, служащем прикрытием. Настоящий бизнес герра Циммера располагался в обширном, сухом подвале, куда вела крутая каменная лестница.

Спустившись вниз, Индиана Джонс с облегчением вдохнул до боли знакомый, терпкий аромат нелегального арсенала: густой запах оружейной смазки «Баллистол», нафталина, промасленного брезента и старой кожи.

Подвал представлял собой настоящую пещеру Али-Бабы для наемников, контрабандистов и шпионов всех мастей, которые слетались в нейтральную Швейцарию со всей предвоенной Европы. Вдоль кирпичных стен тянулись стеллажи, уставленные деревянными ящиками с боеприпасами. На стойках тускло поблескивали воронеными стволами винтовки, автоматы и пистолеты. В углу грудились тюки с обмундированием.

— Харрис, сукин ты сын, — проскрипел Циммер, сгорбленный старик в кожаном фартуке поверх засаленной рубашки. Он стоял за длинным прилавком, протирая ветошью барабан какого-то огромного револьвера. — Я слышал, британцы объявили награду за твою голову в Каире. Что тебе нужно в моем тихом городе?

— Мне нужно одеть и вооружить небольшую экспедицию, Циммер. Для очень жаркого климата, — Харрис высыпал часть дублонов на прилавок. Золото тяжело и властно звякнуло о дерево. — Нам нужны патроны, тропическая экипировка, медикаменты и кое-какие запчасти для двигателей Pratt & Whitney. Мой «Гусь» сейчас выглядит так, будто им играли в бейсбол.

Пока Харрис торговался, яростно сбивая цену на канистры с авиационным керосином и детали для карбюратора, Индиана медленно прошелся вдоль стеллажей.

Его тело всё еще ныло от пережитых испытаний. Правое плечо, заново перевязанное и обработанное йодом в местной гостинице, пульсировало, но швы уже начали затягиваться. Джонсу нужно было восстановить свой арсенал. Без хлыста, навсегда оставшегося на стальной ферме разбитого фуникулера, он чувствовал себя почти голым.

— У вас есть патроны калибра .455 для британского «Уэбли»? — обратился Инди к лысому, покрытому шрамами помощнику Циммера, который бесшумно вырос из-за соседнего стеллажа. — И мне нужно кое-что специфическое. Не огнестрельное.

Помощник молча кивнул и ушел вглубь подвала. Через минуту он вернулся, неся в руках тяжелую картонную коробку с патронами и длинный, узкий деревянный ящичек, пахнущий кедром и воском.

Индиана открыл коробку с патронами, высыпал горсть тяжелых, тупоносых пуль на ладонь и удовлетворенно хмыкнул. Он достал свой верный револьвер, проверил барабан и с наслаждением загнал патроны в каморы. Тяжесть заряженного оружия приятно оттянула руку.

Затем он сдвинул крышку деревянного ящичка.

Внутри, на подложке из красного бархата, свернутый в тугие, идеальные кольца, лежал хлыст. Это был не обычный пастуший бич. Индиана бережно, почти с религиозным трепетом, взял его в руки.

Десять футов первоклассной, выделанной вручную кожи кенгуру, сплетенной в двенадцать полос. Плетение было настолько тугим и плотным, что хлыст казался выточенным из единого куска гибкого дерева. Рукоять, утяжеленная свинцовым сердечником, была обмотана шероховатой кожей, идеально ложащейся в ладонь.

Индиана сделал шаг в центр подвала, подальше от полок с взрывчаткой. Он размотал хлыст, позволив кожаной змее соскользнуть на каменный пол.

Джонс закрыл глаза, оценивая баланс. Хлыст — это не просто оружие, это продолжение руки, инструмент, подчиняющийся не столько силе мышц, сколько интуиции и законам физики. Он отвел здоровую левую руку назад, напряг кисть и сделал резкий, хлесткий взмах вперед и назад.

КРАК!

Щелчок преодолевшего звуковой барьер кончика хлыста громом раскатился по подвалу, заставив Харриса подпрыгнуть, а Циммера рефлекторно схватиться за обрез. Звук был сухим, чистым и невероятно громким — идеальным.

Джонс медленно смотал хлыст и пристегнул его к поясу. На его разбитых губах заиграла удовлетворенная ухмылка.

— Беру, — бросил он, поворачиваясь к прилавку. — Сколько?

— Для человека, который умеет так с ним обращаться — всего два дублона, — проскрипел Циммер, сгребая золото.

В этот момент заскрипела деревянная дверь примерочной, отгороженной от основного зала плотной брезентовой шторой.

Индиана и Харрис одновременно обернулись.

Оттуда вышла Илана. И на секунду оба мужчины потеряли дар речи.

От запуганной, травмированной женщины в безразмерной, грязной шинели мертвого эсэсовца не осталось и следа. Илана Вебер сбросила с себя символ своего плена вместе с немецкой формой.

На ней были светлые, песочного цвета тропические брюки из плотной саржи, заправленные в высокие, крепкие кожаные ботинки на толстой шнуровке. Светлая льняная рубашка, практичная и дышащая, была аккуратно заправлена за широкий кожаный ремень. Рукава рубашки она небрежно закатала выше локтей, открывая тонкие, покрытые мелкими заживающими ссадинами предплечья (шрам от кислотного ожога Штраусса был скрыт кожаным напульсником, купленным здесь же). Ее темные, густые волосы, наконец-то вымытые в гостинице, были туго стянуты на затылке практичным узлом. На шее болтались защитные пылевые очки-консервы, 필수чные для выживания в песчаных бурях.

Образ завершала небольшая кожаная кобура на правом бедре, из которой выглядывала рифленая рукоять компактного, но смертоносного «Вальтера ППК».

Илана шагнула в свет тусклой лампы, поправляя ремень. В ней появилась та самая грация хищницы, которая знает свои сильные стороны. Она больше не была просто теоретиком, рассчитывающим формулы на доске. Она стала полноправным участником экспедиции в ад.

Индиана Джонс присвистнул. Это был тихий, откровенно восхищенный звук.

— Знаете, доктор Вебер, — он сдвинул свою федору на затылок, — если бы в моем университете все физики выглядели так, я бы ни за что не перевелся на кафедру археологии.

Илана слабо, но искренне улыбнулась. Легкий румянец проступил на ее скулах, но она не отвела взгляд.

— Физика учит нас адаптации к окружающей среде, доктор Джонс. Если мы летим в самую большую печь на планете, я не собираюсь умирать там от теплового удара из-за дурацкой одежды. И, — она выразительно похлопала по кобуре с «Вальтером», — я не собираюсь быть просто балластом, когда нас догонят ваши друзья из СС.

Харрис хохотнул, забирая со стола связку купленных свечей зажигания для самолета.

— Вот это настрой, док! С такой командой я бы рискнул слетать даже в логово самого дьявола. Что ж, джентльмены и прекрасная дама, шоппинг окончен. Мой механик закончил клепать дырки в обшивке. Пора убираться из этого гостеприимного, но слишком холодного города.

Они покинули лавку герра Циммера, неся тяжелые вещмешки, набитые патронами, медикаментами, флягами для воды и провизией.

Спустя два часа они стояли на заснеженном причале у озера Цюрих, где, покачиваясь на темных, свинцовых волнах, их ждал «Грумман Гусь».

Гидросамолет выглядел как Франкенштейн от мира авиации. Его изрешеченный пулями фюзеляж был щедро, почти хаотично залатан прямоугольными листами блестящего алюминия. Заклепки выделялись на фоне облупившейся краски, но Харрис, с любовью похлопывая машину по поплавку, уверял, что аэродинамика пострадала не критично, а новые листы только добавили самолету брутальности.

Начался снег. Крупные, тяжелые белые хлопья медленно падали с затянутого серыми тучами швейцарского неба, оседая на плечах и шляпах. Погода портилась, намекая на то, что Альпы не желают отпускать их так просто.

Индиана забросил последний тяжелый брезентовый мешок со снаряжением в пассажирский салон и подал руку Илане, помогая ей подняться по металлическому трапу.

Внутри самолета пахло авиационным топливом, свежей смазкой и холодной кожей сидений.

Харрис быстро проскользнул в кабину пилотов, уселся в свое кресло и привычным движением натянул наушники. Он щелкнул серией тумблеров на панели над головой. Магнето ожили. Стартеры натужно завыли.

Сначала один, а затем и второй радиальные двигатели «Пратт-Уитни» чихнули сизым дымом и взревели, перемалывая лопастями винтов падающий снег. Озеро вокруг самолета покрылось мелкой, тревожной рябью. Гул моторов наполнил кабину той самой пульсирующей, спасительной вибрацией, которая означала движение вперед.

Индиана Джонс тяжело опустился в кресло позади пилотской кабины. Он расстегнул куртку, чувствуя, как тепло работающих двигателей начинает согревать замерзший салон. Илана села напротив него, пристегивая ремни безопасности. На ее коленях, крепко зажатая обеими руками, лежала черная кожаная папка Штраусса.

Джек Харрис обернулся к ним, ухватившись за штурвал. Его лицо освещалось тусклым зеленым светом приборной панели. На фоне заснеженных иллюминаторов он казался воплощением самого духа авантюризма тридцатых годов.

— Держитесь за шляпу, профессор! — прокричал Харрис, перекрывая нарастающий рев двигателей. Он широко, заразительно ухмыльнулся, обнажив белые зубы. — Мы оставляем зиму за бортом. Следующая остановка — Аден, Аравия.

Он подмигнул Илане, сдвинув сектор газа вперед.

— Надеюсь, вы любите песок, док. Потому что там, куда мы летим, его больше, чем здравого смысла во всем Третьем рейхе!

«Грумман Гусь» рванул с места. Гидросамолет разогнался по темной воде озера, поднимая фонтаны ледяных брызг, тяжело оторвался от поверхности и, пробив слой низких снеговых туч, устремился на юго-восток.

Холодные, безжалостные Альпы и их секреты остались позади. Впереди их ждало раскаленное солнце Аравии, безмолвные дюны Руб-эль-Хали и битва за Линзу Эфира. Гонка со временем началась по-настоящему.

Глава 24

Глава 24. Осколки Империи

После ледяного, высасывающего душу холода Австрийских Альп жара Адена ударила их наотмашь, как удар тяжелой кувалды, обмотанной раскаленным мокрым полотенцем.

Когда гидросамолет «Грумман Гусь» с натужным ревом двигателей приводнился в мутных, зеленовато-бурых водах Аденского залива, температура за бортом уже перевалила за сто десять градусов по Фаренгейту. Декабрь в этом забытом богом уголке Британской империи означал лишь то, что воздух из невыносимо горячего становился просто удушливым.

Индиана Джонс вывалился из люка самолета на дощатый, покрытый птичьим пометом и рыбьей чешуей причал и мгновенно покрылся липким потом.

Аден пах. Это была густая, сбивающая с ног какофония ароматов: терпкий запах сушеной гвоздики и кардамона, смешанный с вонью гниющей рыбы, кислым духом немытых тел, раскаленным мазутом портовых кранов и тяжелым, землистым амбре верблюжьего навоза. Над всем этим висело густое облако угольной пыли — город был важнейшей перевалочной угольной станцией для кораблей, идущих в Индию через Суэцкий канал.

Джонс стянул с головы фетровую шляпу и вытер мокрый лоб тыльной стороной руки. Правое плечо, заживающее после ранения на альпийском карнизе, глухо ныло под тонкой хлопковой рубашкой, но Инди не обращал на это внимания. Он втянул носом этот дикий, первобытный воздух Востока и скривил губы в подобии улыбки. Это был его мир. Мир грязи, тайн и опасностей, в котором он чувствовал себя гораздо увереннее, чем в стерильных университетских аудиториях.

— Если ад существует, Джонс, то мы только что пришвартовались в его предбаннике, — проворчал Джек Харрис, выбираясь следом. Пилот уже успел сменить свою теплую летную куртку на пропитанную потом майку, обнажив татуировки на мускулистых руках. Он мрачно оглядел порт, кишащий крикливыми арабскими грузчиками, британскими матросами и бродячими собаками. — Мои моторы нахватаются здесь песка быстрее, чем я успею сказать «Боже, храни короля». Я останусь у самолета. Мне нужно найти механика, который не попытается украсть свечи зажигания, пока я моргаю, и залить полные баки.

— Сделай это, Джек. И держи двигатели прогретыми. Мы не знаем, когда нам придется уносить отсюда ноги, — Индиана повернулся к трапу и подал руку Илане.

Доктор Вебер спустилась на причал, щурясь от безжалостного солнца сквозь темные стекла защитных очков, купленных на черном рынке в Цюрихе. Ее новая походная одежда — светлые брюки из плотной саржи и льняная рубашка — уже покрылась тонким слоем рыжеватой пыли, но, к чести Иланы, она держалась стоически. После пыточных подвалов Мюнхена, ледяной воды Венеции и смертельного холода Альп арабская жара казалась ей лишь очередной физической константой, к которой нужно было адаптироваться.

— Впечатляющий образчик колониального упадка, — констатировала она, оглядывая обшарпанные, выбеленные солнцем фасады домов из вулканического камня, над которыми лениво колыхались выцветшие британские флаги. — Куда мы идем?

— В старый город. В район Кратера, — Джонс надвинул шляпу на глаза. — Идти придется пешком. Местным таксистам я доверяю еще меньше, чем нацистским топографам.

Они прошли через порт, миновав контрольно-пропускной пункт. Скучающий британский сержант в мокрой от пота шортах и пробковом шлеме лишь мельком взглянул на американский паспорт Инди и махнул рукой, пропуская их в лабиринт узких, кривых улиц.

Аден кипел жизнью. Торговцы в грязных дишдашах хватали их за руки, предлагая ковры, кривые кинжалы-джамбии и сомнительного вида финики. Посреди улицы меланхолично жевали жвачку облезлые верблюды. Воздух дрожал от марева.

Индиана уверенно вел Илану сквозь эту толпу, срезая углы через темные, прохладные арки и переулки, куда солнце не заглядывало никогда.

— Вы говорили, что у вас здесь есть знакомый, — Илана старалась не отставать, перешагивая через сточные канавы.

— Тарик аль-Фадль, — кивнул Инди, уворачиваясь от проехавшей мимо тележки водоноса. — Бедуинский шейх. Последний из могикан. Он родился в седле и знает пустыню лучше, чем мы с вами знаем таблицу умножения. Во время Великого арабского восстания семнадцатого года он скакал бок о бок с Т.Э. Лоуренсом. Взрывал турецкие поезда на Хиджазской железной дороге. Человек старой закалки, прагматик до мозга костей.

— И вы думаете, он согласится вести нас в Пустой Квартал? В место, которого нет на картах?

— Я думаю, доктор Вебер, что у любого человека есть своя цена. Главное — найти правильную валюту.

Они вышли на небольшую, пыльную площадь, зажатую между высокими, глухими стенами домов из необожженного кирпича. В углу площади, под широким выцветшим тентом, располагалась кофейня «Аль-Макха».

Это место было предназначено не для туристов, которых в Адене и так почти не водилось, а для местных старожилов и утомленных жизнью британских офицеров, ищущих тишины. Внутри было сумрачно. Под высоким потолком с ритмичным, гипнотическим стуком вращались огромные лопасти старых потолочных вентиляторов, лишь перемешивая густой, горячий воздух, но не охлаждая его. В кофейне густо пахло крепчайшим арабским кофе, кардамоном, сладким яблочным табаком из кальянов и, как ни странно, терпким ароматом джина с тоником — наследием колониальной администрации.

Индиана остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.

За одним из столиков, в самой глубокой нише, вдали от окон, сидел человек.

На нем не было вычурных шелковых одеяний, какие любят носить городские торговцы, желающие казаться богаче. Он был одет просто и функционально: поверх традиционной белой дишдаши был наброшен выцветший, затертый до дыр британский армейский китель времен Первой мировой войны, с которого давно спороли все знаки отличия. На голове — классическая красно-белая куфия, перехваченная черным шерстяным икалем.

Но главное было не в одежде. Главное было в лице.

Оно походило на кусок старого, потрескавшегося на солнце красного дерева. Седая, жесткая клиновидная бородка не могла скрыть глубокий, уродливый шрам, пересекающий его левую щеку от уха до самого подбородка — память о встрече с турецким кавалерийским шамширом. Глаза бедуина, черные, как полированный обсидиан, были живыми, цепкими и невероятно холодными. Они смотрели на Индиану и Илану не мигая.

Джонс подошел к столику и, не спрашивая разрешения, отодвинул плетеный стул.

— Ас-саляму алейкум, Тарик, — произнес Индиана на чистом арабском, садясь напротив старика. — Ты всё еще пьешь эту черную смолу, которая растворяет желудок?

Бедуин не изменился в лице. Он медленно поднял крошечную фарфоровую чашечку, сделал микроскопический глоток и так же медленно опустил ее на медный поднос.

— Уа-алейкум ас-салям, Индиана Джонс. Или мне называть тебя Анри Дефанс, как в те дни, когда ты бегал по окопам Газы? — голос Тарика был похож на шуршание песка по сухому камню. Он перевел взгляд на Илану, которая осталась стоять за плечом археолога. — Ты привез в мой город женщину. Да еще и в брюках. Британцы окончательно развратили этот мир, если женщины Запада одеваются как солдаты.

— Это доктор Илана Вебер. И поверь мне, старый друг, у нее под ремнем пистолет, и она стреляет точнее, чем большинство твоих сыновей, — Индиана перешел на английский, зная, что бедуин владеет им в совершенстве.

Тарик хмыкнул, достал из кармана кителя четки из верблюжьей кости и начал медленно перебирать их узловатыми пальцами.

— Ты не приехал бы в Аден просто для того, чтобы показать мне европейскую женщину с пистолетом, Джонс. Ты пахнешь неприятностями. В последний раз, когда мы виделись, ты искал затерянный храм в Петре и чуть не обрушил на наши головы целую гору. Чего ты хочешь на этот раз?

— Мне нужен проводник, Тарик. И мне нужен транспорт. Надежный, не привлекающий внимания колониальных властей.

— Куда? — бедуин прищурился.

Индиана наклонился над столом, опираясь на локти.

— На север. В Руб-эль-Хали. В самое сердце Пустого Квартала.

Пальцы Тарика, перебиравшие четки, внезапно замерли. Ритмичный стук костяных бусин прекратился. Тишина за их столиком стала почти осязаемой, несмотря на шум вентиляторов и гул голосов в кофейне.

Бедуин медленно положил четки на стол. Его лицо окаменело.

— Ты безумец, Джонс. И всегда им был, — произнес Тарик, и в его голосе больше не было ни капли дружелюбия или иронии. Это был голос человека, который говорит о вещах, вызывающих у него суеверный ужас. — Там нет ничего. Только смерть. Раскаленный песок, который сжирает караваны целиком. Дюны, которые поют голосами джиннов, сводя людей с ума.

— Я знаю, что там есть, Тарик, — Индиана не отвел взгляда. — Мне нужен Ирам. Ирам многоколонный. Город Праотцов.

При звуке этого имени старый бедуин резко подался назад, словно Джонс ударил его ножом. Он быстро, рефлекторно сплюнул через левое плечо, отгоняя злых духов.

— Замолчи! — прошипел Тарик. Его глаза вспыхнули яростью. — Не произноси это имя! Это проклятое место! Аллах стер его с лица земли за грехи тех, кто возгордился и возомнил себя равными Творцу. Мой дед рассказывал мне, что пески там двигаются сами по себе, как живая вода. Тот, кто ищет Ирам, ищет свою собственную могилу. Я скакал под пулеметами турок, я смотрел в глаза смерти при Акабе, но я не поведу тебя в обитель джиннов! Найди себе другого глупца, американец.

Он начал подниматься из-за стола.

— Подождите! — Илана шагнула вперед, преграждая ему путь. Ее голос прозвучал резко и по-академически холодно. — То, что вы называете проклятием, уважаемый Тарик, — это всего лишь физика. Голоса джиннов — это акустический резонанс инфразвуковых частот, генерируемых древними механизмами. Движущиеся пески — это эффект псевдоожижения сыпучих грунтов под воздействием вибрации. Там нет магии. Там есть забытая технология. И эта технология прямо сейчас нужна нам, чтобы остановить катастрофу.

Бедуин посмотрел на Илану сверху вниз. Его изуродованное шрамом лицо скривилось в презрительной усмешке.

— Физика? — он выплюнул это слово так, словно оно было прогорклым фиником. — Вы, люди Запада, думаете, что можете измерить всё своими линейками и назвать непостижимое умными словами. Ты можешь назвать это «акустикой», женщина, но когда этот звук разорвет твои барабанные перепонки и заставит твой разум выть от ужаса в темноте, тебе не помогут твои формулы. Вы слепцы, идущие в пасть ифриту.

Он обогнул ее и сделал шаг к выходу.

— Нацисты уже высадились на побережье, Тарик, — голос Индианы, негромкий, но хлесткий, остановил бедуина на полпути.

Тарик замер. Он медленно повернулся.

— Отряд эсэсовцев из общества «Аненербе», — продолжил Джонс, оставаясь сидеть за столом. — Отборные мясники, вооруженные новейшим автоматическим оружием, радиостанциями и тяжелой техникой. И они едут туда же. В Ирам.

Индиана встал, заложив руки в карманы брюк.

— Ты помнишь турок, Тарик? Помнишь, как они вырезали целые деревни, потому что считали себя новой империей? Так вот, по сравнению с теми, кто сейчас едет в пустыню, турки были просто невинными детьми. Если немцы доберутся до того, что спрятано в Ираме, они не просто завоюют ваш полуостров. Они заставят весь мир гореть в таком огне, который не снился ни одному джинну. Грядет война. И она начнется не в окопах Европы, а здесь, в твоих песках.

Бедуин стоял неподвижно. Его черные глаза сузились, изучая Джонса, пытаясь найти ложь в словах американца. Но он знал Индиану слишком давно. Джонс был циником, авантюристом, искателем неприятностей, но он никогда не бросал слов на ветер, когда речь шла о глобальной угрозе.

Индиана Джонс вытащил из кармана тяжелый, прошитый грубыми нитками кожаный мешочек. Тот самый, в котором когда-то лежали испанские дублоны, поднятые со дна Карибского моря. Он бросил его на стол. Мешочек раскрылся, и в тусклом свете кофейни сверкнуло золото.

— Здесь половина того, что у меня есть, — жестко сказал Инди. — Вторая половина — когда мы вернемся. Мне не нужны твои сказки о призраках, Тарик. Мне нужен твой опыт выживания, твое знание колодцев на окраинах Руб-эль-Хали и транспорт, который пройдет там, где застрянут немецкие броневики.

Тарик аль-Фадль долго смотрел на золото. Затем его взгляд переместился на лицо Джонса, изрезанное глубокими морщинами усталости и недавними шрамами.

Бедуин медленно подошел к столу и одним неуловимым движением широкой, мозолистой ладони сгреб мешочек, спрятав его в недрах своего британского кителя.

— Ты принесешь гибель в мой дом, я садик, — проворчал старик, но в его голосе уже не было былого гнева. Только тяжелая, вековая покорность судьбе. — Немцы — это шакалы. А шакалов нужно убивать, пока они не сбились в стаю. Допивайте свою смолу. И идемте. Я покажу вам то, что перенесет вас через дюны.

Они вышли из душной кофейни обратно в раскаленный котел аденских улиц. Тарик повел их прочь от европейских кварталов, углубляясь в бедные, грязные районы города, где британский контроль был лишь номинальным. Здесь пахло жженой резиной и горячим железом.

Они подошли к глухому, высокому забору из глиняного кирпича, окружающему просторный внутренний двор. Тарик отпер тяжелые деревянные ворота и жестом пригласил их внутрь.

Во дворе, под широким навесом из пальмовых листьев, защищающим от безжалостного солнца, стояли два великолепных, поджарых беговых верблюда. Животные лениво жевали сено, надменно поглядывая на вошедших.

Но не верблюды приковали к себе взгляд Индианы и Иланы.

В самом центре двора, накрытый огромным, пыльным куском брезента, возвышался массивный металлический силуэт.

Тарик подошел к брезенту и одним сильным рывком сорвал его, подняв облако сухой арабской пыли.

Индиана Джонс невольно присвистнул.

Перед ними стоял настоящий сухопутный дредноут. Бронеавтомобиль Rolls-Royce Pattern 1920, ветеран Первой мировой и Арабского восстания.

Это был не просто антикварный автомобиль. Это был шедевр механического выживания, модифицированный человеком, который знал пустыню лучше инженеров в Англии. Тяжелые стальные листы брони, покрывающие двигатель и кабину, были выкрашены в матовый песочный цвет и выгорели на солнце до такой степени, что машина казалась вытесанной из самого песчаника. Роскошная хромированная решетка радиатора, когда-то бывшая гордостью британского автопрома, давно исчезла, уступив место толстым стальным жалюзи.

Вместо стандартных узких спицованных колес на броневике были установлены сдвоенные, невероятно широкие шины низкого давления, предназначенные для того, чтобы не вязнуть в сыпучем песке. Задняя часть автомобиля представляла собой открытую грузовую платформу, заставленную канистрами с водой и бензином, свернутыми брезентовыми палатками и ящиками с инструментами.

А на крыше бронированной кабины, в небольшой открытой турели, хищно чернел тяжелый пулемет «Виккерс» с водяным охлаждением ствола. Настоящая мясорубка калибра .303.

— Матерь божья, — Илана подошла ближе, с профессиональным восхищением физика оглядывая массивные клепаные швы на броне. — Это же музейный экспонат. Он вообще на ходу?

Тарик оскорбленно фыркнул. Он подошел к капоту и похлопал по раскаленному металлу так, словно гладил любимого скакуна.

— Это «Умм аль-Маут». Матерь Смерти, — с гордостью произнес бедуин. — Британцы бросили ее здесь в двадцать втором году, когда у них сломался карданный вал. Я выкупил ее за тридцать верблюдов и перебрал двигатель своими руками. Я установил двойные пылевые фильтры на карбюраторы, расширил радиатор и усилил рессоры. Под капотом у нее рядная «шестерка» на восемьдесят лошадиных сил. Она пьет бензин и воду ведрами, она трясется так, что у вас выпадут пломбы из зубов, и внутри нее жарко, как в печи кузнеца. Но она пройдет там, где завязнут эти хваленые немецкие игрушки.

Индиана Джонс провел рукой по нагретой броне, чувствуя под пальцами вмятины от старых турецких пуль. В этом куске железа была своя, первобытная, грубая романтика.

— Подойдет, — удовлетворенно кивнул археолог. — Харрису она точно понравится. Верблюды нам понадобятся?

— Пески Руб-эль-Хали коварны, Индиана. Броневик довезет нас до края дюн, но дальше, там, где начинается настоящее Море Песка, машина может провалиться в солончаки. Верблюды пойдут в разведку, — Тарик подошел к животным и начал деловито проверять подпруги на седлах. — Завтра на рассвете мы выступаем. Купите себе воды, патронов и молитесь своему богу, чтобы он был милостив. Потому что в Пустом Квартале бога нет. Там правят только солнце и смерть.

Индиана повернулся к Илане. В ее глазах, скрытых пылевыми очками, отражался тусклый блеск брони «Роллс-Ройса». Осколки империй, древние технологии и нацистский фанатизм сплетались в один тугой, смертоносный узел.

— Вы готовы к этому, доктор Вебер? — тихо спросил Инди.

— Я физик, доктор Джонс, — она расправила плечи, поправив кобуру на бедре. — А физика утверждает, что любой механизм, каким бы древним и страшным он ни был, можно сломать, если приложить правильное усилие. Мы найдем этот Ирам. И мы разберем их Линзу Эфира на атомы.

Индиана усмехнулся своей кривой, нагловатой улыбкой, сдвинул федору на лоб и посмотрел в сторону порта, где Харрис сейчас наверняка заливал полный бак в гидросамолет, готовясь перевезти их снаряжение поближе к кромке пустыни.

Экспедиция в ад была собрана. Гонка за анатомией бога началась.

Глава 25

Глава 25. Звезды Праотцов

Ночь не принесла в Аден долгожданной прохлады. Она лишь сменила слепящий, выжигающий сетчатку солнечный зной на тяжелую, влажную духоту, от которой одежда мгновенно прилипала к телу, а каждый вдох давался с усилием, словно приходилось дышать сквозь горячую мокрую шерсть.

Во внутреннем дворе Тарика аль-Фадля, скрытом от посторонних глаз высокими глинобитными стенами, кипела работа. В свете двух шипящих керосиновых ламп «Петромакс», подвешенных к балкам пальмового навеса, старый броневик «Роллс-Ройс» выглядел как доисторический зверь, которого готовят к последней битве.

Джек Харрис, перемазанный по локоть черным мазутом, с остервенением крутил гайки под капотом, тихо, но многоэтажно матеря британских инженеров, арабский песок и законы термодинамики. Тарик молча и методично увязывал на задней платформе тяжелые жестяные канистры с водой, укрывая их толстыми слоями верблюжьей шерсти для теплоизоляции.

Индиана Джонс и Илана Вебер сидели за низким, сколоченным из грубых досок столиком в углу двора. Между ними, придавленная гильзами и пустой кофейной чашкой, лежала развернутая карта Аравийского полуострова. Поверх нее были разбросаны исписанные убористым почерком листы с математическими выкладками Иланы и фотографии древних барельефов из папки Штраусса.

Илана отбросила графитовый карандаш. Звук удара дерева о стол потонул в лязге ключей Харриса, но Индиана безошибочно уловил в этом жесте крайнюю степень академического отчаяния.

— Мы никуда не поедем, Индиана, — ровным, безжизненным голосом констатировала физик. Она сняла свои пылевые очки, повесив их на шею, и потерла воспаленные от усталости и песка глаза.

Джонс, чистивший в этот момент барабан своего «Уэбли» куском промасленной ветоши, замер. Он медленно поднял взгляд на женщину.

— Доктор Вебер, я только что отдал половину своего состояния за этот ржавый кусок британского металлолома и двух верблюдов. Харрис уже мысленно похоронил себя в дюнах, а Тарик уверен, что мы едем прямиком в пасть к джиннам. Отменять экскурсию немного поздновато. В чем дело?

Илана придвинула к нему карту.

Ее бледный палец с коротко остриженным, обломанным о лед ногтем указал на красный круг, нарисованный ею прямо поверх белого, пугающе пустого пятна с надписью «Руб-эль-Хали».

— Дело в площади поверхности, доктор Джонс. Вчера в Альпах я пересчитала гиперболические координаты с древней карты в нашу евклидову геометрию. Я нашла точку, где пространственное искажение сходится в узел. Я нашла Ирам. Но... — она судорожно вздохнула, — математика не дает абсолютной погрешности при переводе систем счисления, разделенных десятками тысяч лет. Мои уравнения дали нам не конкретную точку на глобусе. Они дали нам сектор.

Индиана наклонился над картой, вглядываясь в нарисованный круг.

— И каков радиус этого сектора?

— Тридцать миль, — Илана подняла на него полный отчаяния взгляд. — Это почти тысяча квадратных миль чистейшей, смертоносной пустыни. Ирам — это не Вавилон и не Рим. Он не стоит на поверхности. По легендам, и по логике маскировки гиперборейцев, он скрыт глубоко под землей. Мы говорим о городе, занесенном миллионами тонн песка, который постоянно движется. Искать вход в подземный бункер на территории размером с Люксембург, не имея точного ориентира... это даже не иголка в стоге сена. Это песчинка среди барханов. Мы просто умрем там от жажды, наматывая круги, пока у броневика не кончится бензин.

Джонс отложил револьвер. Тишина за столиком стала вязкой, тяжелой.

Она была права. Пустой Квартал не прощал ошибок. Чтобы найти вход в древний комплекс, им нужны были точные координаты с точностью до нескольких десятков ярдов. Иначе пески просто поглотят их, как поглощали целые караваны до этого. Нацисты из экспедиции «Аненербе» наверняка столкнутся с той же проблемой, но у Штраусса есть преимущество: сотни солдат, которые могут прочесывать дюны цепью, авиаразведка и тяжелая техника для бурения. У Индианы был только один старый броневик и гениальный мозг физика, зашедший в тупик.

Археолог пододвинул к себе стопку черно-белых фотографий. Урук. Тибет. Фрагменты мезоамериканских стел. Идеальная резьба, изображающая богов, управляющих акустическими резонаторами.

Он тасовал снимки, как колоду карт, вглядываясь в мельчайшие детали. Его взгляд цеплялся за символы, пытаясь нащупать логику людей, которые жили задолго до того, как был написан Ветхий Завет.

— Они не строили вслепую, — Индиана постучал пальцем по фотографии базальтовой плиты из Урука. — Гиперборейцы, или как бы они себя ни называли, были инженерами абсолютного порядка. Они подчинили себе электромагнитные поля планеты. Такая цивилизация не могла просто воткнуть свою главную Линзу Эфира в случайную точку на карте и засыпать ее песком.

— Что вы имеете в виду? — Илана непонимающе нахмурилась.

— Посмотрите на эти фрески, Илана. Посмотрите внимательно на фон, позади фигур жрецов и самих акустических генераторов.

Она склонилась над фотографией, щурясь в неровном свете керосиновой лампы.

Фон барельефа был испещрен крошечными, глубоко вырезанными в камне точками. Они не образовывали сплошного узора, а группировались в отчетливые кластеры. Точки были соединены между собой едва заметными, тонкими линиями.

— Это... это похоже на созвездия, — неуверенно произнесла физик. — Звездная карта?

— Именно! — Индиана победоносно хлопнул ладонью по столу, заставив чашку с кофе подпрыгнуть. — Археоастрономия! Великие цивилизации древности — египтяне со своими пирамидами в Гизе, кельты в Стоунхендже, майя в Чичен-Ице — все они привязывали свои самые сакральные и мощные постройки к звездам! Они выравнивали шахты, алтари и входы строго по Сириусу, Ориону или Полярной звезде.

Джонс быстро перебрал остальные фотографии. На тибетской фреске над головами многоруких богов висел тот же самый кластер точек. На мезоамериканском осколке — те же самые линии.

— Они использовали небо как идеальную, вечную систему координат, — глаза Индианы горели азартом охотника, напавшего на след. — Звезды не заметает песком. Звезды не уничтожаются лавинами. Если мы поймем, на какое созвездие ориентирован Ирам, мы сможем вычислить точный пеленг входа, просто посмотрев в ночное небо над пустыней! Нам нужна точка отсчета на земле и угол наклона к нужной звезде. Эти две линии пересекутся ровно там, где зарыта Линза.

Илана выпрямилась. Ужас перед бескрайней пустыней в ее глазах сменился мгновенной, холодной вспышкой аналитического расчета.

— Да. С точки зрения геодезии это работает, — она кивнула, быстро прикидывая уравнения в уме. — Это метод триангуляции по небесным телам. Но, Индиана... чтобы произвести такие вычисления на местности, стоя посреди океана песка, нам нужен инструмент. Точнейший навигационный прибор. Современный секстант не подойдет, он откалиброван под современные морские карты и не даст нам нужных углов склонения, которые использовали древние архитекторы на суше.

— Нам нужен астролябиум, — Индиана Джонс медленно поднялся из-за стола, его лицо исказила жесткая, хищная ухмылка. — Древний, настоящий, аналоговый арабский астролябиум. Инструмент, созданный для того, чтобы читать небо так, как его читали тысячелетия назад.

Он снял со спинки стула свою кожаную куртку и набросил ее на плечи, скрывая кобуру с заряженным «Уэбли».

— Вы найдете такой в Адене? — Илана с сомнением огляделась на темные, неприветливые стены двора, за которыми шумел чужой, враждебный город.

— В Адене можно найти всё, от опиума до копья крестоносца, если знать, в какие двери стучать, — Индиана поправил шляпу. — У местного торговца антиквариатом, старого перса по имени Фарид, была потрясающая коллекция инструментов XII века. Если он еще не пропил ее в борделях Каира, я вернусь с нашим компасом.

— Джонс, вы с ума сошли! На улице ночь! Это Кратер, здесь режут глотки за медную монету! — вмешался Харрис, вытирая руки грязной ветошью. — Возьми меня с собой. Две пушки лучше, чем одна.

— Нет, Джек. Ты нужен здесь. Заканчивай с броневиком. Если нацисты перехватят наш след раньше времени, мы должны быть готовы сорваться с места в любую секунду. Тарик, глаз не спускай с доктора Вебер. Я скоро буду.

Не дожидаясь возражений, археолог растворился в густых тенях подворотни.

Район Кратера ночью представлял собой жуткое, гипнотическое зрелище. Построенный прямо в чаше потухшего вулкана, он хранил в себе дневной жар, словно раскаленная каменная печь. Узкие, извилистые улочки были погружены во мрак, лишь изредка разрезаемый тусклым светом масляных фонарей, свисающих у входов в чайные и курильни.

Воздух был густым от запаха немытых тел, специй и дешевого гашиша. Где-то вдалеке заунывно пел муэдзин, его голос искажался и ломался в лабиринте глинобитных стен. Индиана шел быстро, неслышно ступая в мягкой пыли, привычно держа правую руку поближе к отвороту куртки.

Лавка перса Фарида располагалась на самом дне Кратера, в квартале медников, где днем стоял оглушительный звон молотков, а ночью бродили только голодные псы и люди, которым нечего было терять.

Джонс свернул в глухой тупик. Над покосившейся деревянной дверью, украшенной облупившейся арабской вязью, тускло горел одинокий фонарь.

Индиана постучал. Три коротких удара, пауза, еще два.

Дверь приоткрылась со скрипом, обнажая цепь. В щели показался темный, блестящий глаз.

— Закрыто, — прохрипел голос с сильным фарси-акцентом. — Приходи завтра, я хаваджа.

— Открой дверь, Фарид. Или я расскажу британскому магистрату, кто именно продал племени Хашид те украденные винтовки Ли-Энфилд в прошлом месяце, — спокойно, без тени угрозы произнес Индиана на арабском.

Глаз моргнул. Цепь звякнула, и дверь открылась, впуская археолога внутрь.

Лавка Фарида была похожа на пещеру дракона, если бы дракон страдал патологическим накопительством. Стеллажи от пола до потолка ломились от медных кувшинов, потускневших серебряных блюд, стопок персидских ковров, проеденных молью, и ржавых османских ятаганов. Пахло сандалом, старой пылью и мышиным пометом.

Сам хозяин — тучный, лысеющий перс в засаленном шелковом халате — стоял за прилавком, нервно теребя кончик редкой бороды.

— Индиана Джонс. Ифрит во плоти, — Фарид криво усмехнулся, обнажив золотые коронки. — Ты всегда приносишь с собой запах смерти. Что тебе нужно в моей скромной обители посреди ночи? Я честный торговец.

— Оставим сказки для туристов, Фарид. У меня мало времени, — Индиана подошел к прилавку, положив на него тяжелый испанский дублон. Золото тускло блеснуло в свете свечи. — Три года назад ты хвастался мне исфаханским астролябиумом эпохи Сельджукидов. Тем самым, с полным набором тимпанов для южных широт и звездной картой Аль-Суфи. Скажи мне, что он всё еще у тебя.

Глаза торговца загорелись алчным блеском, но он тут же напустил на себя скорбный вид.

— О, хаваджа, это был великий инструмент! Произведение искусства! Но увы... времена тяжелые. Месяц назад его купил один толстый французский коллекционер. Заплатил жалкие гроши...

Индиана Джонс молча положил на прилавок второй дублон. Рядом с первым.

Фарид сглотнул.

— ...Но, хвала Аллаху, у меня остался еще один, даже лучше! — торговец мгновенно сменил пластинку. — Из личной коллекции султана Салах ад-Дина! Настоящая бронза, инкрустация серебром.

Он суетливо нырнул под прилавок, зазвенел ключами и спустя минуту вытащил на свет тяжелую, обитую бархатом деревянную шкатулку. Сдув с нее пыль, Фарид откинул крышку.

Индиана затаил дыхание.

Внутри, на красном шелке, лежал прибор невероятной, почти гипнотической красоты. Астролябиум представлял собой массивный бронзовый диск диаметром около десяти дюймов. Его поверхность была покрыта тончайшей, ювелирной гравировкой — куфической вязью, зодиакальными знаками и сложной сеткой координат. Поверх базового диска (матера) крепилась «паутина» — ажурная вращающаяся решетка, острые концы которой указывали на основные звезды. В центре находилась алидада — визирная линейка для измерения угла возвышения светил.

Инструмент был идеален. Он не был привязан к магнитному северу, который мог искажаться эфирными полями. Он читал только язык звезд.

Индиана осторожно вынул астролябиум из шкатулки. Бронза была прохладной и тяжелой. Он провел пальцем по выгравированным линиям, чувствуя восторг археолога, прикасающегося к живой истории.

— Это именно то, что нужно, — пробормотал он.

— Двадцать фунтов стерлингов золотом, хаваджа. Ни пенсом меньше, — Фарид скрестил руки на груди, готовясь к долгому, кровопролитному восточному торгу.

Но торга не последовало. Индиана положил в шкатулку еще три дублона, аккуратно закрыл крышку и сунул астролябиум в свою холщовую сумку через плечо.

— Сдачи не надо, Фарид. Считай это платой за молчание. Если кто-то спросит, куда я пошел — ты меня не видел.

Джонс развернулся и направился к выходу. Он коснулся ручки двери, когда его шестое чувство, обостренное до предела после Альп, внезапно завопило об опасности.

Тень в углу лавки дрогнула.

Индиана резко, не раздумывая, упал на колено.

В ту самую секунду, где только что находилась его шея, со свистом рассекая воздух, пролетело кривое, широкое лезвие джамбии. Удар был нанесен из-за спины, из темноты за дверью.

Фарид взвизгнул и мгновенно нырнул под прилавок, слившись с полом.

Индиана перекатился по грязному ковру, одновременно выхватывая из кобуры свой «Уэбли». Но стрелять в тесном помещении, полном бронзовой утвари и пыли, означало привлечь внимание всего Адена.

Нападавших было трое.

Это были не эсэсовцы Штраусса. Это были местные головорезы — оборванные, худые как скелеты, с лицами, скрытыми грязными куфиями. Очевидно, они следили за ним от самого порта, почуяв запах легкой добычи и золота, которое Инди так неосторожно засветил.

Первый убийца, промахнувшийся кинжалом, развернулся и прыгнул на Джонса, занося клинок для удара сверху вниз.

Индиана, всё еще стоя на коленях, резко выбросил вперед левую руку и схватил тяжелое медное блюдо, стоявшее на ближайшем стеллаже. Он с силой швырнул его прямо в лицо нападавшему.

Медь с глухим звоном врезалась в лоб араба. Тот хрюкнул, выронил джамбию и отшатнулся, хватаясь за окровавленное лицо.

Двое других бросились на археолога одновременно. У одного в руках блестел длинный, похожий на шило нож, у второго — тяжелая деревянная дубинка.

В тесной лавке не было места для маневра. Индиана засунул револьвер обратно в кобуру. Его правая рука, несмотря на пульсирующую боль в зашитом плече, молниеносным движением скользнула к поясу.

Щелчок застежки.

Смертоносная, тугая двенадцатиполосная змея из кожи кенгуру, купленная вчера на черном рынке Цюриха, развернулась в воздухе.

В замкнутом пространстве лавки взмах хлыста прозвучал как пистолетный выстрел. КРАК!

Свинцовый утяжелитель на конце хлыста с чудовищной скоростью обмотался вокруг запястья бандита с дубинкой. Индиана резко, с рычанием дернул рукоять на себя.

Араб взвыл от боли, когда кожа врезалась в плоть, дробя кости запястья. Дубинка вылетела из его руки и с грохотом обрушилась на полку с кувшинами. Инди использовал инерцию рывка, чтобы развернуть бандита и швырнуть его прямо на третьего нападавшего.

Они столкнулись, повалившись на пол в облаке вековой пыли и звоне падающей бронзы.

Первый бандит, пришедший в себя после удара блюдом, с ревом бросился на Джонса с голыми руками, пытаясь повалить его на землю.

Индиана встретил его жестким, коротким ударом левого колена в живот. Араб согнулся пополам, выплевывая воздух. Джонс перехватил рукоять хлыста обратным хватом и с размаху опустил тяжелый кожаный набалдашник на затылок противника. Тот рухнул на ковер, как мешок с картошкой, и больше не шевелился.

Двое оставшихся убийц барахтались на полу, пытаясь распутаться. Тот, что с ножом-шилом, наконец-то вырвался, вскочил на ноги и с диким криком кинулся на археолога.

Его глаза были расширены от наркотического опьянения ката. Он не чувствовал страха.

Индиана Джонс отступил на шаг, упершись спиной в тяжелую деревянную колонну. Взмахнуть хлыстом было негде.

Араб сделал выпад, целясь острием ножа в грудь Джонса.

Индиана перехватил его руку с ножом, блокируя удар, но вес нападавшего заставил его пошатнуться. Лезвие остановилось в дюйме от сердца Инди. Араб дышал ему в лицо вонью гнилых зубов и дешевого табака.

— Ты умрешь, франджи! — прошипел убийца, давя всем телом.

Боль в правом плече Индианы стала невыносимой, швы затрещали. Левая рука начала сдавать.

Взгляд Джонса метнулся в сторону. Рядом с ним, на стойке, стоял тяжелый, пузатый латунный самовар, используемый для украшения.

Не отпуская руку с ножом, Индиана резко ударил лбом в лицо араба. Классический, грязный уличный прием, так называемый «ливерпульский поцелуй». Раздался хруст. Бандит дезориентировался на долю секунды, ослабив хватку.

Этого хватило. Индиана вырвал свою руку, схватил латунный самовар за ручку и с чудовищной силой, вложив в удар весь свой гнев и усталость, обрушил его на голову нападавшего.

Металл гулко зазвенел. Араб закатил глаза и рухнул на пол, распластавшись рядом со своими товарищами.

В лавке повисла тяжелая, звенящая тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Индианы. Он стоял посреди разгромленного помещения, усеянного погнутой бронзой и телами. Пыль кружилась в свете единственной уцелевшей лампы.

Джонс медленно, морщась от боли, смотал хлыст и прицепил его обратно на пояс. Он поправил сбившуюся шляпу, стряхнул пыль с куртки и поднял с пола свою холщовую сумку с астролябиумом, чудом не пострадавшую в драке.

Фарид, дрожа всем своим тучным телом, медленно высунул лысую голову из-под прилавка.

— Клянусь Аллахом, Джонс... — пролепетал торговец, глядя на разгром. — Ты уничтожил мой магазин!

— Запиши это на мой счет, Фарид, — холодно бросил Индиана, перешагивая через стонущего бандита с переломанным запястьем. — И запомни: если кто-то спросит, кто купил астролябиум... скажи, что это был французский коллекционер.

Он толкнул скрипучую дверь и вышел обратно в душную, темную аденскую ночь.

Сердце колотилось о ребра, пот заливал глаза, но Индиана Джонс улыбался. У них был инструмент. У них был компас, который сможет прочитать звезды праотцов. Теперь у них был шанс найти иголку в самом большом, самом раскаленном стоге сена на планете.

Он растворился в тенях Кратера, направляясь обратно к броневику. Пустой Квартал ждал их.

Глава 26

Глава 26. Сдвиг Эпох

Индиана Джонс шагнул в освещенный керосиновыми лампами внутренний двор Тарика аль-Фадля словно призрак, соткавшийся из густой аденской ночи.

Он тяжело привалился плечом к глинобитной стене, тяжело и со свистом втягивая влажный воздух. На его скуле, поверх старого кровоподтека, красовалась свежая, кровоточащая ссадина. Куртка была покрыта густым слоем уличной пыли, смешанной с мелкими брызгами чужой крови.

Илана, сидевшая за столом над разложенными гиперборейскими чертежами, резко вскочила, опрокинув деревянный стул. Харрис вынырнул из-под капота броневика, сжимая в перемазанной мазутом руке тяжелый гаечный ключ.

— Дьявол, Инди! — выдохнул пилот, оглядывая потрепанного археолога. — Я уже собирался брать пулемет с крыши этой колымаги и идти прочесывать Кратер. Ты выглядишь так, будто прошел через мясорубку для верблюдов.

— Встретил пару... агрессивных ценителей древностей, — Индиана криво, морщась от боли в разбитой губе, усмехнулся. Он оттолкнулся от стены, подошел к столу и с глухим, тяжелым стуком бросил на него свою холщовую сумку. — Местный колорит. Ничего, с чем бы не справилась пара дюймов хорошей британской стали и кусок кенгуровой кожи.

Он развязал тесемки сумки и бережно, словно хрустальную вазу, извлек на свет тяжелую, обитую красным бархатом шкатулку.

Илана затаила дыхание. Она подошла вплотную, не обращая внимания на резкий запах пота и крови, исходящий от Джонса. Ее глаза расширились, когда Индиана откинул деревянную крышку.

В тусклом, желтом свете ламп «Петромакс» матово и благородно блеснула старинная бронза.

— Астролябиум, — прошептал Индиана. Он осторожно, кончиками пальцев, коснулся покрытого арабской вязью металла. — Двенадцатый век. Персия. Полностью аналоговый навигационный компьютер древности, способный читать небо в обход любых магнитных аномалий. То, что нам нужно, чтобы привязать ваши гиперболические координаты к реальным звездам.

— Это... это потрясающе, — Илана наклонилась над прибором. Как физик, она не могла не восхищаться математическим совершенством инструмента. Она осторожно коснулась «паутины» — ажурной верхней решетки с заостренными зубцами, указывающими на главные навигационные светила. — Идеальная сохранность.

— Давайте не будем тратить время на экскурсию в музей, — проворчал Харрис, вытирая руки грязной ветошью. — У нас до рассвета всего пара часов. Тарик уже напоил верблюдов. Если мы хотим свалить из Адена до того, как жара расплавит нам мозги, нужно заканчивать с вашими звездными картами.

Тарик аль-Фадль, сидевший на корточках у колеса броневика, молча кивнул, соглашаясь с американским пилотом. Бедуин курил длинную самокрутку, и его темные глаза внимательно следили за суетой европейцев. Он не верил в их математику. Он верил в песок. Но золото, спрятанное в его кармане, заставляло его подыгрывать этому безумию.

Индиана сбросил куртку и сел за стол. Илана устроилась напротив.

Они убрали всё лишнее, оставив на грубых досках только увеличенные фотографии древних барельефов из папки Штраусса, расчеты Иланы и сам бронзовый астролябиум.

— Итак, доктор Вебер. Ваш выход, — Индиана пододвинул к ней снимки. — На этих барельефах из Урука и Тибета гиперборейцы оставили нам звездные кластеры. Точки, соединенные линиями. Ориентиры для поиска Линзы Эфира. Нам нужно наложить эти кластеры на современную карту звездного неба, используя астролябиум, и высчитать азимут для Руб-эль-Хали.

Илана кивнула, мгновенно переключаясь в рабочий режим. Ее пальцы быстро и уверенно легли на алидаду — визирную линейку прибора.

— Если предположить, что центральная фигура на этом барельефе — Полярная звезда, — пробормотала она, вращая бронзовую «паутину» астролябиума, — то этот кластер точек справа должен соответствовать созвездию Кассиопеи. А этот нижний, вытянутый ромб — Большой Медведице.

Скрип бронзовых деталей в ночной тишине двора казался оглушительным. Илана сверилась со своими формулами, перевела углы и попыталась совместить зубцы прибора с расположением точек на тысячелетней каменной плите, запечатленной на фотографии.

Индиана смотрел на нее, затаив дыхание. От этого зависела их жизнь. Если они ошибутся хотя бы на полградуса, Пустой Квартал поглотит их без остатка.

Илана замерла. Ее тонкие брови сошлись на переносице. Она сбросила настройки прибора и начала крутить «паутину» заново, теперь уже быстрее, почти лихорадочно.

— Что такое? — Индиана подался вперед.

— Оно не сходится, — голос Иланы прозвучал напряженно. Она снова сверилась с фотографией. — Я беру за константу Полярную звезду, как вы сказали. Но остальные точки... они не ложатся на сетку.

— Возможно, масштаб другой? Попробуйте взять за основу Сириус.

Илана отрицательно покачала головой, ее пальцы судорожно крутили бронзовое кольцо.

— Я пробовала. Дело не в масштабе, Индиана. Дело в геометрии. Углы между светилами на древнем барельефе кардинально отличаются от того, что показывает астролябиум. Звезды на их камнях разбросаны... неправильно.

Она в отчаянии отпустила прибор и посмотрела на археолога. В ее глазах плескалась паника ученого, у которого рушится стройная, безупречная теория.

— Я не понимаю. Это бессмыслица. Если эти точки — звезды, то гиперборейцы либо были ужасными астрономами, либо рисовали небо другой планеты. Положение звезд в этих созвездиях не совпадает с нашим небом! Расхождение составляет целые градусы! На местности, в проекции на Руб-эль-Хали, ошибка в один градус уведет нас от входа в Ирам на сотни миль. Мы промахнемся мимо Линзы.

Харрис, стоявший у броневика, глухо выругался и пнул покрышку.

— Приехали. Потратили кучу золота на медную тарелку, чтобы узнать, что древние парни были слепыми. Что теперь, профессор? Будем искать Ирам методом научного тыка?

Но Индиана Джонс не слушал пилота.

Он не сводил глаз с астролябиума. Его разум, привыкший работать с пластами времени, измеряемыми тысячелетиями, начал стремительно прокручивать информацию. Илана мыслила как физик-современник. Она жила в здесь и сейчас. Индиана же знал, что история — это не только люди, но и сама планета.

Положение звезд не совпадает с нашим небом...

Слова Иланы эхом отозвались в его голове.

Индиана резко, порывисто встал из-за стола, едва не опрокинув керосиновую лампу.

— Боже мой. Илана, вы гений! — выдохнул он, и его лицо озарилось той самой безумной, искрящейся улыбкой.

Она непонимающе, почти оскорбленно уставилась на него.

— Индиана, у нас ошибка в расчетах, мы не знаем, куда ехать, а вы радуетесь?

— Ошибка не у нас. И не у гиперборейцев, — Джонс обошел стол и встал рядом с ней, тяжело опираясь кулаками о деревянные доски. Его глаза лихорадочно блестели. — Скажите мне, доктор Вебер. Земля — это идеальная сфера, неподвижно висящая в космосе?

— Нет, конечно. Это геоид, вращающийся вокруг своей оси, — Илана нахмурилась, не понимая, к чему он клонит.

— Именно! Вращающийся! — Индиана выпрямился. — Земля — это волчок. Гигантский, крутящийся волчок. А что делает любой волчок, если запустить его на столе и подождать некоторое время? Он не просто крутится вокруг своей оси. Его ось начинает медленно раскачиваться, описывая в пространстве конус.

Илана замерла. Физика процесса ударила ей в голову как разряд тока. Ее рот приоткрылся.

— Прецессия... — прошептала она.

— Прецессия земной оси! — торжествующе подтвердил Индиана, хлопнув ладонью по столу. — Во втором веке до нашей эры это открыл Гиппарх, но мы, археологи, знаем, что древние египтяне учитывали это задолго до него. Вентиляционные шахты в Великой Пирамиде Хеопса были направлены точно на Сириус и Тубан. Но сейчас, если вы посмотрите в эти шахты, вы не увидите этих звезд! Потому что за тысячи лет Земля изменила угол наклона своей оси.

Он схватил фотографию барельефа из Урука.

— Вы пытаетесь наложить эту звездную карту на небо тысяча девятьсот тридцать четвертого года, Илана! Но этот камень вырезали десятки тысяч лет назад! Небо, которое видели они, кардинально отличалось от нашего! Полярная звезда для них не была Полярной! Весь небесный свод был смещен!

В глазах Иланы вспыхнуло пламя. Пазл сошелся. Ошибка превратилась в ключ.

— Великий цикл прецессии, — заговорила она, переходя на сухой, пулеметный ритм цифр. — Полный оборот земной оси занимает примерно двадцать пять тысяч семьсот семьдесят два года. Это значит, что каждый семьдесят один год звездное небо смещается для земного наблюдателя на один градус.

Она выхватила у Индианы фотографию барельефа, бросила ее на стол рядом с астролябиумом и схватила карандаш.

— Индиана, скажите мне точно! Когда гиперборейцы создали эти карты? Насколько глубоко в прошлое мы должны заглянуть?

Джонс закрыл глаза, вызывая в памяти текст из окровавленного дневника Пендлтона.

«...до Ледникового периода. Эфирный шторм заставил их разобрать Машину...»

— Конец эпохи плейстоцена, — уверенно произнес археолог. — Раскол их цивилизации и демонтаж Машины Эфира совпал с глобальным катаклизмом. Это примерно десять, максимум двенадцать тысяч лет назад. До того, как отступили ледники.

— Двенадцать тысяч лет, — Илана начала лихорадочно строчить цифры на полях ватмана. Ее карандаш порхал над бумагой, оставляя густые черные следы вычислений. — Двенадцать тысяч делим на семьдесят один... это примерно сто шестьдесят девять градусов смещения! Почти половина небесного экватора!

Она отбросила карандаш и впилась пальцами в бронзовую «паутину» астролябиума.

Она не стала настраивать прибор на современную Полярную звезду. Илана, руководствуясь своими математическими выкладками, начала вращать диск назад. В прошлое.

Скрежет старинной бронзы казался Джону и Харрису звуком самой поворачивающейся истории. Илана откручивала назад тысячелетия. Мимо пролетали эпохи крестовых походов, падение Римской империи, расцвет Вавилона, строительство Стоунхенджа. Она остановила диск, сместив шкалу ровно на сто шестьдесят девять градусов.

— Готово, — выдохнула она. Ее грудь тяжело вздымалась. — Небо эпохи плейстоцена. Небо гиперборейцев.

Она снова взяла фотографию с древним барельефом и приложила ее к визирной сетке прибора.

Индиана наклонился над столом так низко, что чуть не обжег волосы о стекло керосиновой лампы.

Зубцы бронзовой «паутины» легли на высеченные в камне точки с пугающей, идеальной точностью. Ошибка исчезла. Древний код был взломан.

— Сошлось, — голос Иланы дрожал от первобытного благоговения. — Идеальное совпадение.

— Что это за созвездие? — хрипло спросил Индиана. — На что они указывали?

Илана провела ногтем по центральному, самому крупному кластеру точек на астролябиуме, который теперь находился совершенно не там, где привыкли видеть его современные астрономы.

— Орион, — ответила она. — Созвездие Охотника. А если быть точной... Пояс Ориона. Три звезды. Минтака, Альнилам и Альнитак. Посмотрите на чертеж.

Она указала на барельеф. Линии, исходящие от трех звезд Пояса Ориона, сходились в одну длинную, четкую стрелу, указывающую вниз, к земле. К точке, которую Илана ранее вычислила на карте Аравийского полуострова.

— Пояс Ориона, — Индиана выпрямился, и в его глазах отразилось понимание. — Три звезды. Три элемента Машины Эфира. Ядро. Ключ. И Линза. Как наверху, так и внизу. Классический герметический принцип.

Джонс повернулся к бедуину. Тарик всё это время сидел неподвижно, лишь поблескивая черными глазами из-под куфии. Для него эти разговоры о звездах были лишь подтверждением того, что чужеземцы играют с вещами, которые не в силах постичь.

— Тарик! — Индиана оперся о стол. — Если мы встанем на границе Пустого Квартала в координатах, которые вычислила доктор Вебер, и проложим вектор строго по азимуту на Пояс Ориона... куда он нас выведет?

Бедуин медленно поднялся с корточек. Он стряхнул пыль со своего британского кителя и подошел к столу. Его узловатый палец опустился на карту Руб-эль-Хали, прямо в центр красного круга, нарисованного Иланой.

— Врата Скорби, — прохрипел старик. Его голос был мрачным, как дно колодца. — Самый глубокий впадины в песках. Место, где барханы достигают высоты гор, а песок красный, как запекшаяся кровь. Бедуины обходят это место стороной. Говорят, что там под землей воет ветер, даже когда на поверхности штиль.

— Инфразвуковой гул от защитных генераторов, — кивнула Илана, переглянувшись с Инди. — Механизм Ирама всё еще активен.

— У нас есть вектор. Мы знаем, куда бить, — Индиана Джонс решительно свернул карту и сунул ее вместе с астролябиумом в свою сумку. — Харрис! Грузимся. Мы выступаем через час, до рассвета.

Капитан Джек Харрис не ответил.

Индиана обернулся. Пилота не было у капота «Роллс-Ройса».

Спустя несколько секунд из бронированной кабины машины послышался металлический лязг и отборная, многоэтажная ругань. Харрис вылез из боковой двери броневика. В руках он сжимал массивные армейские наушники и громоздкую черную коробку — коротковолновый радиоприемник, который он, очевидно, снял со своего гидросамолета и приспособил для связи в пустыне.

Лицо пилота было белее мела. Веселый наемник исчез. Перед ними стоял человек, только что услышавший свой собственный смертный приговор.

— Ты закончил с карбюратором, Джек? — спросил Инди, почувствовав, как ледяные когти тревоги сжимают его сердце.

— Карбюратор в порядке, Инди. В отличие от наших шансов на выживание, — Харрис тяжело оперся о пыльное крыло броневика, стягивая с головы кепку. — Пока вы тут играли в астрономов, я крутил ручки на этой шарманке. Пытался поймать сводку погоды от британского гарнизона в Адене. Но поймал кое-что другое.

Он бросил наушники на капот.

— Эфир забит под завязку, Джонс. И это не британские радиограммы. Это немецкий полевой шифр. Они даже не особо скрываются, используют стандартные частоты Люфтваффе, только слегка видоизмененные. Видимо, торопятся.

Индиана подошел к нему вплотную.

— Что ты услышал, Джек?

— Я не лингвист, профессор, но я достаточно налетал над окопами, чтобы узнать позывные и приказы о передислокации, — Харрис поднял на него мрачный взгляд. — Конвой СС. Они не едут из Европы. Они уже здесь.

Илана ахнула, закрыв рот рукой.

— Как это возможно?! — воскликнула она. — После взрыва в Альпах прошло всего двое суток! Они физически не могли перебросить экспедиционный корпус на Аравийский полуостров так быстро!

— Могли, если они уже были в пути, — мрачно констатировал Индиана. Мозаика в его голове сложилась в окончательную, смертоносную картину. — Штраусс не клал все яйца в одну корзину. Экспедиция «Аненербе» была отправлена в Аравию задолго до нашего прибытия. Они просто ждали точных координат Линзы, которые Штраусс пытался высчитать в своем замке. А теперь... теперь он просто приказал им прочесывать сектор.

— Это еще не самое худшее, Инди, — Харрис вытащил из кармана мятую пачку сигарет и закурил, его руки откровенно дрожали. — Я разобрал обрывки радиообмена. Они говорят о разгрузке тяжелой техники в тайной бухте к востоку от Адена. Шестиколесные бронированные вездеходы «Мерседес». Моторизованная пехота. Крупнокалиберные пулеметы. Это не просто археологическая экспедиция. Это полноценный карательный батальон.

Пилот затянулся, выдыхая дым в душный ночной воздух.

— И, судя по пеленгу их радиостанции, Индиана... они уже пересекли границу Пустого Квартала. Они идут по нашему сектору. И они идут туда не с кирками и лопатами.

Индиана Джонс посмотрел на Илану. Ее лицо было напряженным, но в нем больше не было альпийского отчаяния. Она была готова к бою. Он посмотрел на Тарика, который молча проверял затвор своей винтовки Ли-Энфилд, смирившись с тем, что сегодня ночью он поведет людей в пасть к джиннам.

Археолог поправил свою старую федору и потянулся к тяжелой стальной дверце «Роллс-Ройса».

Времени на раздумья больше не оставалось. Интеллектуальный штурм был окончен. Впереди ждали лишь раскаленные пески, рев моторов и безжалостный огонь.

— Заводи эту колымагу, Харрис, — процедил Индиана сквозь зубы. Его голос был холоден, как сталь. — Гонка началась. И мы не имеем права прийти вторыми.

Глава 27

Глава 27. Шаг в Пекло

Солнце над Аравийским полуостровом не взошло. Оно ворвалось на небосвод, словно отряд карателей, вышибающих дверь прикладами.

Не было ни нежных утренних сумерек, ни розовой дымки, ни прохладной росы. Едва бледная полоска на горизонте возвестила о конце ночи, как на землю обрушился безжалостный, слепящий, белый огонь. Температура подскочила на двадцать градусов за какие-то полчаса.

Индиана Джонс сидел на переднем пассажирском сиденье броневика «Роллс-Ройс», прищурившись глядя сквозь узкую смотровую щель в тяжелой стальной плите, заменявшей лобовое стекло. Они покинули негостеприимные, вонючие кварталы Адена еще в глубокой темноте, миновав сонные британские блокпосты благодаря поддельным путевым листам и паре серебряных монет, вовремя скользнувших в нужные руки.

Теперь цивилизация осталась позади. Позади остались телеграфные линии, грунтовые дороги, колодцы и закон. Впереди лежал Пустой Квартал.

Поначалу пейзаж за узкими окнами броневика не казался пугающим. Это была каменистая, покрытая сухой колючкой саванна — вади, изрезанная высохшими руслами древних рек. Харрис уверенно вел тяжелую машину по жесткому грунту, а двигатель мерно и мощно рокотал под толстым слоем брони.

Но к полудню мир изменился.

Каменистая пустошь начала плавно, незаметно переходить в песок. Сначала это были лишь редкие, наметенные ветром желтые волны, перекатывающиеся через черные базальтовые камни. Затем камней стало меньше. А потом они исчезли вовсе.

«Умм аль-Маут», Матерь Смерти, как любовно называл свой броневик Тарик, выехала на вершину пологого подъема, и перед героями открылась истинная картина ада.

Индиана невольно подался вперед, так что его лоб коснулся раскаленного металла смотровой щели.

До самого горизонта, насколько хватало глаз, простирался океан. Океан не из воды, а из мельчайшего, текучего, мертвого кварца. Цвет этого океана был не желтым и не золотистым, как в Сахаре. Он был густо-рыжим, переходящим в кроваво-красный. Словно вся эта бесконечная пустошь впитала в себя кровь тысяч караванов, сгинувших здесь за всю историю человечества.

Дюны не были просто холмиками песка. Это были настоящие песчаные горы. Некоторые барханы достигали в высоту тысячи футов, их склоны были изрезаны ветром в идеальные, бритвенно-острые грани, образующие гигантские геометрические фигуры, не поддающиеся осмыслению. Воздух над этой красной пустыней дрожал и плавился от невыносимого зноя, искажая перспективу и создавая жуткие, колышущиеся марева миражей.

— Добро пожаловать в Руб-эль-Хали, джентльмены, — глухо прохрипел Индиана, стягивая с шеи бандану и вытирая заливающее глаза лицо. — Самая большая песочница на Земле.

Харрис, сидевший за огромным деревянным рулем, сглотнул. Пилот, привыкший к бескрайним просторам океана и неба, впервые почувствовал приступ клаустрофобии на открытом пространстве. Эта пустыня давила. Она не предлагала никаких ориентиров. Ни деревца, ни скалы, ни облачка на выбеленном от зноя, беспощадном небе.

— Выглядит так, будто мы едем на Марс, — пробормотал пилот, переключая передачу с тяжелым металлическим лязгом. Сдвоенные широкие шины броневика с шуршанием вгрызлись в красный песок, оставляя за собой две глубокие колеи.

Впереди них, метрах в ста, плавно покачиваясь в такт шагам, ехал Тарик аль-Фадль.

Бедуин передвигался на своем беговом верблюде с такой легкостью и грацией, что казался неотъемлемой частью этого выжженного пейзажа. Старик был закутан в плотные слои белой ткани, защищающие тело от потери влаги, его лицо полностью скрывала куфия, оставляя лишь узкую щель для темных, непроницаемых глаз. Второй верблюд, навьюченный легкой поклажей и запасными бурдюками с водой, послушно трусил следом на длинном поводке. Животные ступали по мягкому, как пудра, песку почти бесшумно, их широкие мозолистые лапы не проваливались, в отличие от тяжелых колес «Роллс-Ройса».

Внутри бронированной кабины стояла жара, которую невозможно было описать терминами из учебников термодинамики. Это была жара, которая имела физический вес.

Толстые стальные листы обшивки, которые Тарик когда-то выкрасил в песочный цвет, нагрелись на солнце до такой степени, что к ним нельзя было прикоснуться голой кожей без риска получить ожог второй степени. Двигатель, отделенный от кабины лишь тонкой переборкой, изрыгал волны жара, превращая салон в настоящую духовку. Смотровые щели были открыты настежь, но ветер, врывавшийся в них, не приносил прохлады. Это был сухой, обжигающий фен, забивающий легкие мельчайшей красной пылью, скрипящей на зубах при каждом вдохе.

Илана Вебер сидела на узком заднем сиденье, окруженная ящиками с патронами и канистрами с водой.

Ей было хуже всех. Она расстегнула льняную рубашку на три пуговицы, закатала рукава до плеч, но это не помогало. Пот градом катился по ее лицу, смывая пыль и оставляя грязные дорожки на шее. Ее губы уже начали трескаться. Она судорожно сжимала в руках блокнот с пересчитанными координатами и медный астролябиум, словно эти вещи были ее единственным якорем в этой сводящей с ума реальности.

— Пейте, Илана, — Индиана, не оборачиваясь, протянул ей назад свою флягу, обернутую мокрой тканью. — Понемногу, но часто. Воздух здесь настолько сухой, что пот испаряется до того, как вы успеете его почувствовать. Вы можете умереть от обезвоживания, даже не заметив, что вспотели.

Она взяла флягу непослушными пальцами и сделала крошечный глоток. Вода была отвратительно теплой и отдавала привкусом козьей шкуры и йода, но сейчас она показалась ей нектаром.

— Законы физики здесь... не работают, — прохрипела Илана, возвращая флягу. Ее голос сел. — При такой температуре и отсутствии влажности человеческое тело должно отключиться через несколько часов. Белки начинают сворачиваться при ста семи градусах. Терморегуляция не справляется. Мы варимся в собственном соку.

— Значит, мы просто не скажем нашему телу, что оно должно умереть, — криво усмехнулся Джонс. Он снял шляпу, налил немного воды в ладонь и смочил волосы. — Тарик говорит, что его дед переходил Пустой Квартал трижды. Без машин. Только с верблюдами и верой в Аллаха. И мы пройдем.

Он вытащил из-за пазухи карту, развернул ее на коленях и сверился с тяжелым флотским компасом, который купил у Циммера.

Магнитная стрелка лениво покачивалась, реагируя на залежи железной руды где-то глубоко под многокилометровой толщей песка, но примерный вектор она держала.

— Джек, забирай на два румба левее, — скомандовал археолог. — Старайся идти по гребням барханов. Там песок плотнее, спрессованный ветром. Если мы спустимся в ложбины между дюнами, мы рискуем увязнуть в «феч-феч».

— Что еще за хрен-хрен? — проворчал Харрис, налегая на тугой, не имеющий усилителей руль. Вены на его предплечьях вздулись от напряжения. Вести пятитонный броневик по сыпучему песку было сродни попытке управлять груженым баржей в болоте.

— «Феч-феч». Арабское слово. Пылевидный песок. Он настолько мелкий, что ведет себя как жидкость. Внешне он выглядит как обычная твердая поверхность, но под тонкой коркой скрыта бездонная пудра. Если машина прорвет корку — она уйдет по самые ступицы, и мы будем откапывать ее до второго пришествия.

— Обнадеживает, профессор. Ты умеешь поднять настроение, — пилот вывернул руль, направляя тяжелую морду «Роллс-Ройса» на длинный, извилистый хребет красной дюны. Двигатель взревел, захлебываясь горячим воздухом, но двойные фильтры Тарика пока справлялись. Машина натужно поползла вверх.

Они двигались вглубь Руб-эль-Хали уже шесть часов.

За это время пейзаж не изменился ни на йоту. Всё те же бесконечные, застывшие волны красного песка. Отсутствие ориентиров сводило с ума. Казалось, что они едут на месте, а гигантские дюны просто проплывают мимо них, как декорации в дешевом театре. Единственным пятном, за которое мог зацепиться глаз, был крошечный силуэт бедуина на верблюде впереди.

Индиана чувствовал, как усталость от ночных приключений в Адене, недосып и ноющая рана на плече сливаются в один тяжелый, монотонный ком. Его одежда превратилась в жесткий панцирь из соли, пота и красной пыли. Он машинально потер грудь, где под рубашкой, рядом с сердцем, лежал холодный металлический гиперборейский Ключ.

Это была странная гонка. Они гнались не за золотом или славой. Они гнались за тем, чтобы остановить конец света. И прямо сейчас, в этом раскаленном аду, мысль о том, что где-то параллельным курсом по этим же пескам движутся шестиколесные «Мерседесы» Карла фон Штраусса, казалась почти сюрреалистичной. Нацисты, с их ледяным порядком и униформой, казались здесь чем-то совершенно инородным. Пустыня сожрет их точно так же, как сожрала бы и Индиану.

Внезапно ритм двигателя «Роллс-Ройса» изменился.

Мощный рокот перешел в надрывный, захлебывающийся кашель. Обороты начали стремительно падать.

— Держись! — заорал Харрис, бешено выкручивая руль и вбивая педаль сцепления в пол, пытаясь переключиться на пониженную передачу.

Но было поздно.

Они не успели достигнуть плотного гребня бархана. Броневик съехал чуть в сторону, на пологий, невинный с виду склон. И этот склон оказался тем самым проклятым «феч-феч», о котором Индиана говорил пять минут назад.

Тяжелые сдвоенные колеса Мамы Смерти прорвали тонкую ветровую корку с мерзким хрустом. Машина дернулась, словно налетела на невидимую бетонную стену, и клюнула носом.

Пять тонн британской стали ухнули в красную пудру. Песок взметнулся в воздух, как брызги воды. Задние колеса беспомощно взревели, выкидывая из-под себя фонтаны пыли, машина дернулась еще раз и намертво села на пузо, погрузившись в бархан по самые ступицы.

Двигатель чихнул, дернулся и заглох.

В наступившей тишине был слышен только тихий шелест осыпающегося песка и шипение кипящего антифриза в перегретом радиаторе.

— Приехали, — Харрис в сердцах ударил кулаком по деревянному рулю так, что тот затрещал. Он откинулся на спинку сиденья, по его лицу текли ручьи грязного пота. — Я говорил тебе, Джонс. Эта железная коробка слишком тяжелая для такой пудры. Мы сели. Крепко сели.

Индиана Джонс не стал тратить время на проклятия. Ругань в пустыне — это просто трата драгоценной влаги.

Он толкнул тяжелую стальную дверь, которая открылась с протяжным скрипом, и вывалился из кабины прямо в раскаленный красный песок. Он провалился в него по колено. Ощущение было таким, словно он ступил в теплую воду, но эта вода была тяжелой, сухой и стремилась затянуть его глубже.

Жара снаружи оказалась еще более беспощадной, чем внутри раскаленной кабины. Солнечные лучи отражались от миллиардов кварцевых песчинок, создавая эффект гигантской микроволновой печи. Воздух обжигал ноздри.

Харрис вылез с другой стороны, кряхтя и вытирая шею грязной тряпкой. Илана выбралась следом за Индианой. Ее ноги подкосились, когда она провалилась в сыпучий грунт, и она едва не упала, если бы Джонс не подхватил ее за локоть.

— Вы в порядке? — спросил он, вглядываясь в ее побелевшее лицо.

— Да, — она судорожно сглотнула, поправляя пылевые очки. — Я просто... никогда не видела ничего подобного. Это как другая планета. Она мертвая. Абсолютно мертвая.

— Она не мертвая, Илана. Она просто не любит гостей, — Инди отпустил ее и повернулся к машине.

Тарик аль-Фадль, ехавший впереди, заметил остановку. Он развернул своего верблюда и легкой, скользящей рысью направился к ним. Бедуин осадил животное, заставив его опуститься на колени с недовольным рычанием, и легко соскользнул на песок.

Старик подошел к увязшему броневику, критически окинул взглядом колеса, почти полностью скрытые красной пудрой, и покачал головой.

— Ты не слушал песок, хаваджа Харрис, — спокойно произнес Тарик, доставая из складок одежды небольшую деревянную трубку. — Ты гнал машину так, словно под тобой каменная дорога Адена. Песок не прощает суеты.

— Я пытался удержать ее на гребне, старик! — огрызнулся Харрис, обходя машину. — Эта колымага весит больше слона. Что теперь? Ждем, пока прилетит ковер-самолет и вытащит нас?

— Теперь мы берем лопаты, — Индиана подошел к задней платформе броневика, отстегнул брезентовые ремни и вытащил две тяжелые саперные лопаты с короткими ручками. Он бросил одну из них Харрису. — Если мы будем газовать, мы закопаемся до самого днища, и тогда нам понадобится кран. Нужно откопать колеса и подложить под них сандтраки.

Тарик молча кивнул. Он подошел к навьюченному верблюду и стянул с него два длинных, свернутых рулона тяжелой, прошитой тросами парусины — старинный бедуинский аналог современных стальных траков.

Началась работа, по сравнению с которой драка на обледенелой скале в Альпах казалась легкой разминкой.

Индиана и Харрис опустились на колени в раскаленный песок. Температура поверхности достигала ста сорока градусов. Песок обжигал кожу даже через плотные армейские штаны.

Они начали копать.

Это было похоже на попытку вычерпать воду решетом. Красная пудра «феч-феч» была настолько сыпучей, что как только они выбрасывали лопату песка из-под колеса, на ее место тут же осыпалось две новые лопаты со склона бархана.

Каждое движение лопатой отдавалось в зашитом правом плече Индианы Джонса ослепительной вспышкой боли. Швы, натянутые до предела, мокли от соленого пота, ткань рубашки прилипла к ране. Он чувствовал, как по его спине стекают реки, как пересыхает язык, прилипая к небу. Солнце било в затылок с беспощадностью кувалды.

Илана, понимая, что физически она не сможет помочь с лопатой, не осталась стоять в стороне. Она нашла на платформе кусок брезента, натянула его между крышей броневика и воткнутым в песок древком ледоруба, создав крошечный, спасительный островок тени. Затем она достала флягу и, методично обходя мужчин, заставляла их делать по глотку каждые десять минут.

— Если вы получите тепловой удар, Джонс, мы останемся здесь навсегда, — жестко сказала она, вливая теплую воду в его пересохший рот, когда он в очередной раз вылез из-под колеса, чтобы перевести дух.

— Спасибо, док, — прохрипел Инди, вытирая грязь с лица рукавом. — Я еще поборюсь.

Спустя час изнурительной, каторжной работы, от которой темнело в глазах, они наконец-то смогли расчистить достаточно пространства перед задними колесами. Тарик и Илана с трудом, увязая в песке, раскатали тяжелые парусиновые дорожки, подсунув их под самые скаты.

— Готово! — выдохнул Харрис, бросая лопату. Он шатался, его лицо приобрело опасный, багровый оттенок. — Если она сейчас не выйдет, я лично подорву ее гранатой.

Он забрался в раскаленную кабину. Стартер натужно завыл. Двигатель чихнул, выбросил облако черного дыма и, наконец, завелся с тяжелым, басовитым ревом.

Индиана, Тарик и Илана отошли в сторону, подальше от летящего из-под колес песка.

— Давай, Джек! Внатяг! — заорал Индиана, перекрывая шум мотора.

Сцепление лязгнуло. Сдвоенные шины броневика вцепились в парусиновые траки. Машина дернулась, зарычала, двигатель взвыл на максимальных оборотах. Из-под колес ударил настоящий красный гейзер.

Парусина натянулась, затрещала. Броневик медленно, по дюйму, начал выползать из своей песчаной могилы. Он прополз по тракам несколько метров и наконец-то выбрался на твердый, спрессованный ветром гребень бархана.

Харрис заглушил мотор и вывалился из кабины прямо на песок, раскинув руки в стороны.

— Мы сделали это, — прохрипел пилот.

Индиана Джонс воткнул лопату в песок и оперся на нее, тяжело, со свистом дыша. Его грудная клетка ходила ходуном. Правое плечо онемело, превратившись в один сплошной сгусток тупой боли.

Он посмотрел на свои перепачканные красной пылью руки, затем перевел взгляд на бескрайнее, раскаленное море дюн, простирающееся перед ними.

Никогда прежде, ни в душных джунглях Южной Америки, ни в промерзших траншеях Европы, ни даже на отвесной скале замка Вевельсбург, Индиана Джонс не чувствовал себя таким крошечным и уязвимым.

Руб-эль-Хали была не просто пустыней. Это был враждебный, живой организм, обладающий безграничной мощью. И они только что сделали лишь первый шаг в его владения.

Где-то там, под миллионами тонн этого раскаленного красного кварца, спали тайны Гипербореи. И где-то там, среди этих мертвых барханов, двигалась армия Карла фон Штраусса, вооруженная до зубов и готовая превратить мир в пепел.

Илана подошла к нему. Она стояла рядом, глядя на то же самое бесконечное марево горизонта. В ее глазах не было страха. Было лишь глубокое, леденящее осознание масштабов того, с чем им предстоит столкнуться.

— Индиана, — тихо произнесла она, и ее голос потонул в шелесте горячего ветра, пересыпающего песок. — Как мы вообще найдем там что-либо живое?

Джонс поправил грязную федору, стряхнул песок с куртки и посмотрел на нее. Его губы тронула фирменная, упрямая усмешка человека, который привык игнорировать слово «невозможно».

— Мы не ищем живое, Илана. Мы ищем мертвое. А мертвое всегда оставляет следы. Нам просто нужно дождаться ночи, когда заговорят звезды. А пока... — он хлопнул по бронированному борту «Роллс-Ройса». — Поехали дальше. Этот песок сам себя не переедет.

Шаг в пекло был сделан. Возврата не было.

Глава 28

Глава 28. Море Песка

Зенит в Пустом Квартале — это не время суток. Это состояние абсолютного, бескомпромиссного физического уничтожения.

Когда солнце зависло прямо над их головами, тени исчезли вовсе. Казалось, что светило не просто излучает свет и жар, а наваливается на них всей своей невыносимой массой, стремясь расплющить, вдавить в раскаленный красный песок и испепелить до состояния белой костяной золы.

Счетчик времени потерял всякий смысл. Индиана Джонс не знал, сколько часов они уже ползут сквозь это красное безмолвие. Час? Десять часов? Целую вечность?

Внутри бронированной кабины «Роллс-Ройса» стоял густой, едкий запах перегретого машинного масла, плавящейся изоляции проводов и закипающего антифриза. Жара перевалила за сто тридцать градусов по Фаренгейту и продолжала неумолимо расти. Металл корпуса раскалился так, что прикосновение к нему сквозь тонкую ткань рубашки оставляло на коже красный, зудящий ожог.

Индиана сидел, откинув голову на спинку сиденья, и смотрел сквозь смотровую щель.

Его мозг, измученный обезвоживанием, недосыпом и ноющей болью в зашитом правом плече, начал давать сбои. Воздух над капотом броневика дрожал, искажаясь в плотном мареве. Из этой дрожащей пустоты рождались призраки.

Сначала Индиане показалось, что прямо по курсу, среди мертвых красных дюн, раскинулось гигантское озеро, гладкое, как ртуть, в котором отражаются прохладные зеленые пальмы. Он моргнул, слизнув соленый пот с потрескавшихся губ, и озеро исчезло, рассыпавшись колючей пылью. Затем, на гребне соседнего бархана, он ясно увидел изломанные ряды колючей проволоки и серые шинели солдат, застывших перед газовой атакой на Сомме. Инди глухо зарычал, тряхнул головой, отгоняя наваждение, и сильнее вцепился левой рукой в металлический поручень.

— Миражи, — прохрипел Харрис. Пилот сидел за рулем, вцепившись в него побелевшими пальцами.

Глаза Харриса ввалились, лицо покрылось серой коркой из пыли и высохшего пота. Он не отрывал взгляда от приборной панели.

— Я видел там, слева, гребаный паб из Ист-Энда, — продолжал бормотать пилот, его голос срывался на свист. — С холодным пивом. И барменшей... Джонс, эта железная сука больше не тянет.

Стрелка термометра охлаждающей жидкости уже полчаса назад миновала красную черту и намертво уперлась в ограничитель. Из-под бронированного капота со зловещим шипением вырывались струйки белого пара. Двигатель натужно ревел, захлебываясь раскаленным воздухом, который был слишком разреженным, чтобы обеспечить нормальное сгорание топлива.

— Еще немного, Джек. Не глуши ее здесь, — Индиана с трудом ворочал пересохшим языком. — Если мы встанем в ложбине, мы больше не заведемся. Тяни до вершины.

«Матерь Смерти» застонала, перемалывая широкими скатами сыпучий песок, и медленно, со скоростью идущего шагом человека, поползла на крутой гребень исполинской красной дюны.

Когда они, наконец, перевалили за вершину и выехали на относительно плотный, спрессованный ветром наст, под капотом раздался громкий хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Из радиаторной решетки ударил густой, высокий гейзер кипящей воды и пара, мгновенно окутав лобовую броню белым облаком.

Двигатель булькнул, дернулся в предсмертной судороге и заглох.

— Твою мать! — Харрис ударил кулаками по рулю. — Клапан сорвало! Мы закипели!

Тишина, обрушившаяся на них после остановки мотора, была тяжелой, гнетущей. Слышно было только сердитое, громкое шипение выкипающего радиатора и шелест песка, который ветер гнал по броне.

Индиана с трудом толкнул тяжелую дверь и вывалился наружу.

Удар солнечного света был почти физически осязаемым. Джонс пошатнулся, провалившись ботинками в раскаленный песок, и едва устоял на ногах. Он обошел парящую машину. Харрис уже выскочил со своей стороны, намотав на руку толстую тряпку, и, грязно ругаясь, пытался открутить пробку радиатора, рискуя получить струю крутого кипятка прямо в лицо.

Илана Вебер выбралась из духоты заднего отсека.

Она выглядела пугающе. Ее льняная рубашка полностью пропиталась потом, а затем высохла, покрывшись белесыми соляными разводами. Лицо пошло красными пятнами, губы покрылись глубокими, кровоточащими трещинами. Она тяжело, со всхлипами втягивала в себя раскаленный воздух, словно выброшенная на берег рыба. Каждый вдох не приносил облегчения, а лишь обжигал легкие.

Илана сделала два неуверенных шага от броневика, ее колени подогнулись, и она тяжело осела на песок, обхватив голову руками.

— Дышать... нечем, — прошептала она. Ее грудь ходила ходуном. — Терморегуляция... отключается. Индиана... мне кажется, я сейчас потеряю сознание.

Джонс бросился к ней, забыв о кипящем радиаторе, но его опередили.

Тарик аль-Фадль, ехавший впереди, заметил аварию и развернул своего верблюда. Бедуин подъехал к застывшему броневику, заставил животное опуститься на колени и легко, без видимых усилий соскользнул на песок.

На старике не было видно ни капли пота. Его традиционная одежда — длинная белая дишдаша и многослойная куфия — создавала вокруг его тела идеальный микроклимат, воздушную подушку, защищающую от перегрева.

Тарик подошел к сидящей на песке Илане. Он посмотрел на нее сверху вниз своими темными, непроницаемыми глазами. В его взгляде не было жалости — пустыня не терпит жалости, — но было понимание.

— Твоя наука сильна, женщина, — произнес бедуин на ломаном английском, доставая из седельной сумки своего верблюда длинный кусок чистой, неокрашенной хлопковой ткани. — Но здесь твои формулы мертвы. Здесь правят законы песка. Ты дышишь ртом, как загнанная собака. Ты отдаешь пустыне свою воду. Пустыня жадная. Она выпьет тебя до дна и не скажет спасибо.

Он опустился перед ней на одно колено.

— Встань, — приказал Тарик.

Илана, с трудом фокусируя на нем помутневший взгляд, оперлась на руку Индианы и поднялась. Ее шатало.

Бедуин развернул кусок ткани.

— Смотри и учись, если хочешь увидеть завтрашний рассвет, — старик накинул ткань на голову Иланы, затем ловким, отработанным движением обернул длинные концы вокруг ее шеи, закрыв нижнюю половину лица, нос и рот, оставив открытыми только глаза, защищенные пылевыми очками.

Он туго закрепил ткань на затылке.

— Это куфия. Она не для красоты. Теперь дыши, — приказал Тарик. — Дыши медленно. Через нос.

Илана инстинктивно попыталась сорвать ткань, почувствовав приступ удушья, но рука Индианы мягко, но непреклонно удержала ее ладони.

— Слушайте его, Илана, — тихо сказал археолог. — Он знает, что делает.

Она заставила себя успокоиться. Сделала один вдох через ткань. Затем выдох. Влага из ее собственного дыхания начала оседать на плотном хлопке. Вскоре воздух, который она вдыхала обратно, проходя сквозь влажную ткань, стал казаться чуть более прохладным и, главное, влажным. Чувство, что легкие горят изнутри, начало медленно отступать.

— Твоя собственная вода спасет тебя, — Тарик кивнул, видя, как ее дыхание выравнивается. — Не открывай лицо до заката. И пей воду только тогда, когда я скажу. Если пить много зараз, ты вспотеешь, и ветер убьет тебя холодом, когда солнце сядет.

Илана молча кивнула, глядя на старого воина с глубокой, искренней благодарностью. Физик внутри нее мгновенно поняла принцип действия этого простейшего, но гениального теплообменника, который бедуины изобрели тысячелетия назад.

В это время со стороны капота раздался громкий, отчаянный вопль Харриса.

Индиана обернулся. Пилот, обмотав руки тряпками, наконец-то сорвал пробку радиатора. В небо ударил мощный столб перегретого пара, со свистом сбрасывая колоссальное давление. Харрис отпрыгнул назад, потирая обожженное предплечье, на котором уже начал вздуваться волдырь.

— Сучья жестянка! — ревел пилот. — Она выплюнула всю воду! Система почти пустая!

Индиана подошел к дымящемуся броневику. Жар от раскаленного чугунного блока цилиндров бил в лицо, как от открытой мартеновской печи.

— У нас есть запасные канистры на платформе, — Джонс указал на заднюю часть машины.

— Это питьевая вода, Инди! — Харрис посмотрел на него безумными глазами. — Питьевая! Нам ехать еще неизвестно сколько, а потом возвращаться! Если мы зальем ее в радиатор, что мы будем пить сами? Мочу верблюдов?

— Если мы не зальем ее в радиатор, мы вообще никуда не поедем, Джек. Мы превратимся в мумии прямо на этом бархане к завтрашнему утру, — жестко отрезал Индиана. — Мы отдадим машине ровно столько, чтобы она не сдохла. До Ирама, по моим расчетам, осталось меньше двадцати миль. Там должны быть древние цистерны или подземные источники. Строители Машины Эфира не могли обойтись без воды для охлаждения своих реакторов.

Харрис выругался, сплюнул на раскаленный песок, который мгновенно поглотил влагу с тихим шипением, и поплелся к кузову за тяжелой двадцатилитровой канистрой.

Следующие два часа они провели в мучительном ожидании. Двигатель должен был остыть хотя бы немного, иначе влитая вода разорвала бы раскаленный блок цилиндров от перепада температур.

Они сидели в узкой тени, которую отбрасывал броневик. Тишина Руб-эль-Хали была абсолютной, почти физически давящей. Здесь не было ни криков птиц, ни стрекотания насекомых. Только бесконечный, гипнотический шелест песка, перекатываемого обжигающим ветром.

Индиана сидел, привалившись спиной к тяжелому колесу, и смотрел на свои руки. Кожа на них покраснела и начала шелушиться. Он чувствовал, как с каждым ударом сердца правое плечо стреляет тупой болью. Антибиотики, купленные в Цюрихе, помогали бороться с инфекцией, но рана требовала покоя, которого у него не было.

Он посмотрел на Илану. Она сидела напротив, скрестив ноги по-турецки, с закрытым куфией лицом. Ее глаза были закрыты, но она не спала. Она ушла в себя, в свои внутренние чертоги разума, пытаясь отрешиться от физического страдания с помощью ментальной дисциплины.

Тарик сидел поодаль, в тени своего верблюда, и невозмутимо чистил затвор старой винтовки Ли-Энфилд. Казалось, эта жара вообще не доставляет ему дискомфорта.

Когда солнце начало клониться к западу, окрашивая и без того красные дюны в цвет свежей венозной крови, Харрис, обмотав руки тряпками, осторожно залил драгоценную питьевую воду в остывший радиатор. Металл недовольно заурчал, принимая влагу.

— Запускай, — скомандовал Индиана, поднимаясь с песка. Суставы хрустнули.

Броневик завелся с первой попытки, его двигатель зазвучал ровнее и спокойнее.

Они двинулись дальше.

С каждым часом солнце опускалось всё ниже. Тени от гигантских барханов удлинялись, превращаясь в черные, зловещие провалы. Пейзаж становился всё более инопланетным. В косых лучах заката дюны казались застывшими волнами гигантского, кровавого океана, который внезапно окаменел по воле безумного бога.

Вместе с закатом пришло резкое, пугающее падение температуры.

Пустыня, весь день работавшая как гигантская печь, не имела атмосферной подушки, чтобы удержать тепло. Как только светило скрылось за горизонтом, холод ударил по измученным телам с неменьшей яростью, чем дневной зной. Воздух остывал с катастрофической скоростью.

Индиана почувствовал, как его пропитанная потом одежда начинает превращаться в ледяной компресс. Его начала бить легкая дрожь.

Впереди, на фоне темнеющего неба, замаячил силуэт Тарика. Бедуин остановил верблюда на гребне высокой дюны и поднял руку, сигнализируя об остановке.

Харрис заглушил двигатель. В наступившей тишине слышно было только тихое потрескивание остывающего металла броневика.

Индиана вылез из кабины, чувствуя, как ледяной ветер пробирает до костей, и поспешил к старику.

Тарик стоял на краю глубокого, почти идеально круглого кратера — огромной песчаной впадины, зажатой между тремя исполинскими дюнами в форме полумесяцев. На дне этой чаши песок казался темным, почти черным.

— Впадина Аль-Манджа, — тихо произнес Тарик, указывая вниз своим узловатым пальцем. — Место спасения. Дюны защитят нас от ночного ветра, который к полуночи станет острым, как нож. Мы разобьем лагерь там.

— Вы уверены? — Индиана с сомнением посмотрел на крутые склоны. — Если мы спустим туда броневик, сможем ли мы завтра выехать обратно? Угол подъема слишком велик.

— Мы не будем спускать туда машину, хаваджа, — бедуин покачал головой. — Машина останется здесь, на гребне. Если придут шакалы в черных мундирах, вы должны быть на возвышенности, чтобы стрелять сверху вниз. Мы спустимся пешком.

Индиана кивнул, признавая тактическую правоту старика.

Они провели следующий час в тяжелой, изматывающей работе. В полной темноте, освещаемой лишь светом звезд и бледным, призрачным сиянием взошедшей луны, они перетаскивали в низину спальные мешки, брезентовые накидки, ящики с провизией и сухие ветки саксаула, которые Тарик предусмотрительно собирал по пути.

Харрис остался наверху, обустраивая пулеметное гнездо на крыше броневика. Он расчехлил тяжелый «Виккерс», проверил ленту и укрылся за стальным щитком, кутаясь в брезент.

Внизу, на дне впадины, Тарик быстро и умело развел крошечный, бездымный костер. Огонь был настолько мал, что его невозможно было заметить сверху, но он давал спасительное, локальное тепло.

Илана сидела у огня, плотно закутавшись в одеяло. Она уже сняла куфию с лица. На ее бледной коже резко выделялись темные круги вокруг глаз, но она больше не дрожала так сильно, как днем. Она пила горячий, крепкий чай, который заварил бедуин, и смотрела на пламя.

Индиана спустился к ним последним, проверив позиции Харриса. Он тяжело опустился на расстеленный брезент, морщась от боли в плече, и вытянул гудящие ноги к огню.

Они выжили. Первый день в Пустом Квартале не смог их убить.

Индиана поднял голову и посмотрел в небо.

Здесь, вдали от городской засветки, атмосферной пыли и влаги, небо над Руб-эль-Хали не было черным. Оно было ослепительно, пугающе ярким от миллионов звезд. Они казались настолько близкими, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Млечный Путь прорезал небесный свод гигантской, сияющей рекой из алмазной пыли.

И где-то там, среди этого ледяного великолепия, сияли три звезды Пояса Ориона — Минтака, Альнилам и Альнитак. Звезды праотцов. Тот самый ориентир, который они вычислили в Адене.

Джонс достал из сумки бронзовый астролябиум и тяжелый армейский компас. Он отодвинулся от света костра, чтобы пламя не сбивало настройки глаз, и начал методично, с ледяным спокойствием ученого, брать пеленг.

Он совместил зубцы прибора с созвездием, сделал необходимые поправки на прецессию и сверился со стрелкой компаса.

— Илана, — его голос прозвучал тихо, но в нем слышалась та самая струна нарастающего напряжения, которая всегда появлялась перед великим открытием.

Доктор Вебер повернула голову, отрываясь от созерцания огня.

Индиана убрал приборы и указал пальцем в темноту, прямо по курсу их завтрашнего маршрута.

— Мы на правильном пути. Если мои замеры верны, до эпицентра координат, которые вы вычислили, осталось не больше семи миль. Мы стоим на самом пороге.

Тарик, сидевший по другую сторону костра, перестал помешивать угли длинной палкой. Старый бедуин поднял на Индиану свой тяжелый, мрачный взгляд.

— Порог, ведущий в могилу, Джонс, — прохрипел старик, и его слова эхом отразились от крутых песчаных стен их укрытия. — Ирам близко. Я чувствую, как песок здесь пахнет старым проклятием. Завтра мы встретимся с джиннами. И я молю Аллаха, чтобы ваши пистолеты оказались громче их голосов.

Индиана Джонс ничего не ответил. Он потянулся к кобуре, проверил барабан револьвера, и его пальцы инстинктивно скользнули к карману, где лежал холодный, тяжелый гиперборейский Ключ.

Тишина ночной пустыни казалась абсолютной, но в глубине души археолог уже слышал этот далекий, пульсирующий гул. Машина Эфира ждала их.

Глава 29

Глава 29. Шепот Ирама

Пустыня не знает полумер. Она не терпит компромиссов, не предлагает плавных переходов и не дает времени на адаптацию. Она либо сжигает тебя заживо в горниле термоядерного полудня, либо пытается выморозить до самых костей, как только солнечный диск скрывается за горизонтом.

Ночь в Руб-эль-Хали обрушилась на них с безжалостностью падающей гильотины.

Температура, еще пару часов назад плавившая металл броневика, рухнула вниз на добрую сотню градусов. Воздух, лишенный малейших следов влаги, не мог удерживать тепло. Ледяной ветер, зарождающийся где-то на высоких плато центральной Аравии, с воем скатывался по склонам исполинских барханов, неся с собой мелкую, колючую пыль, которая проникала сквозь любую ткань и скрипела на зубах.

На дне глубокой песчаной впадины Аль-Манджа, защищенной от самых сильных порывов ураганного ветра высокими стенами дюн, горел костер.

Тарик аль-Фадль развел его с мастерством человека, который провел в этих мертвых землях всю жизнь. В ход пошли сухие, скрученные в тугие узлы ветки саксаула и верблюжьей колючки, которые старик бережно собирал по пути и хранил в седельных сумках. Дерево горело почти без дыма, отдавая скупое, бледно-синеватое пламя и резкий, смолистый запах, от которого слезились глаза.

Четверо людей сидели вокруг этого крошечного островка первобытного тепла, придвинувшись к нему так близко, что рисковали опалить обувь.

Индиана Джонс сидел, набросив на плечи поверх своей задубевшей кожаной куртки толстое шерстяное одеяло. Его лицо, изрезанное глубокими тенями от неровного света костра, казалось старше и жестче. Рана на правом плече превратилась в постоянный, изматывающий источник тупой боли, пульсирующей в такт ударам сердца. Он машинально подбрасывал в огонь мелкие сухие веточки, глядя на то, как они мгновенно обращаются в белый пепел.

Илана Вебер сидела напротив, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Она снова закутала лицо куфией, оставив открытыми лишь глаза, в которых отражались отблески пламени. После дневного теплового удара ее бил сильный, неконтролируемый озноб. Физическое истощение достигло той стадии, когда тело просто отказывалось согреваться изнутри.

Рядом с ней, тяжело дыша и тихо ругаясь сквозь зубы, возился Джек Харрис.

Пилот не смог долго высидеть на крыше броневика в качестве дозорного. Ветер наверху был слишком сильным, а холод — убийственным. Оставив тяжелый «Виккерс» зачехленным, он спустился во впадину, притащив с собой громоздкий, обитый кожей ящик, из которого торчала телескопическая антенна.

Это был коротковолновый радиоприемник «Маркони», модифицированный американскими военными. Тяжелая, неуклюжая ламповая аппаратура, работающая от громоздкой свинцовой батареи.

— Давай же, старая ты рухлядь, — бормотал Харрис, дуя на замерзшие пальцы и крутя эбонитовые ручки настройки.

Из небольшого динамика доносился лишь ровный, раздражающий треск статического электричества, похожий на звук рвущейся бумаги. Внутри приемника тусклым, уютным желтым светом светились стеклянные радиолампы.

— Оставь это, Джек, — устало произнес Индиана, не отрывая взгляда от костра. — Мы находимся в гигантской песчаной яме, окруженной тысячами миль минералов, насыщенных железом. Ты не поймаешь здесь ни Каир, ни Аден.

— Я должен попытаться, Инди, — Харрис упрямо щелкнул тумблером, переключая диапазон. Сквозь треск пробился высокий, жалобный свист, который тут же снова утонул в помехах. — Там, наверху, немцы. Штраусс. Если они общаются между собой, я смогу засечь их пеленг. Или, если нам повезет, поймаю джаз из клуба «Шеферд» в Каире. Мне нужно услышать человеческий голос, профессор. Эта тишина... она сводит меня с ума. Она слишком громкая.

Он был прав. Тишина Пустого Квартала не была просто отсутствием звука. Она была давящей, физически осязаемой субстанцией. В ней не было привычного фонового шума жизни: ни шелеста листьев, ни крика ночной птицы, ни журчания воды. Только бесконечный, гипнотический шепот песчинок, перекатывающихся по склонам барханов. Казалось, что пустыня живая, и она прислушивается к их сердцебиению, выжидая момент для удара.

Тарик аль-Фадль, сидевший по-турецки, не шевелясь, словно древний каменный идол, медленно поднял голову.

Его изуродованное шрамом лицо в свете костра казалось маской демона. Черные, бездонные глаза бедуина смотрели не на радиоприемник Харриса, а куда-то сквозь него, в темноту, сгустившуюся за границей света.

— Вы ищете человеческие голоса там, где людей нет и быть не может, — голос старика прозвучал тихо, сухо, как шорох змеиной чешуи по камню. Но в этой тишине он разнесся по впадине, заставив всех троих вздрогнуть. — Вы принесли свои железные ящики, чтобы говорить с небом. Но небо над Руб-эль-Хали глухо. Здесь говорит только песок. И те, кто спит под ним.

Харрис перестал крутить ручку настройки. Треск в динамике стал чуть тише.

— Брось, Тарик, — пилот нервно хмыкнул, доставая из кармана помятую сигарету и прикуривая ее от тлеющей ветки. — Мы все устали. Не нужно этих бедуинских страшилок на ночь. У меня и так нервы на пределе после того, как мы сегодня чуть не сварились заживо в броневике.

Но Индиана Джонс подался вперед. Археолог внутри него, человек, посвятивший жизнь отделению зерен исторической правды от плевел мифологии, всегда умел слушать.

— Расскажи нам, Тарик, — мягко, но настойчиво попросил Инди. — Что говорят ваши старики у костров? Что такое Ирам?

Илана тоже подняла голову. Она плотнее закуталась в одеяло, ее глаза, видные поверх куфии, сфокусировались на лице бедуина. Наука всегда начиналась с наблюдения, а древний фольклор часто был единственным доступным инструментом наблюдения за событиями, стертыми из официальной истории.

Бедуин долго молчал. Он достал свои четки из верблюжьей кости и начал медленно, ритмично перебирать их узловатыми пальцами.

— Ирам Зат аль-Имад. Ирам многоколонный, — наконец произнес Тарик, и его голос обрел глубокую, певучую интонацию сказителя. — Это не был просто город, я хаваджа. Это был вызов самому Аллаху.

Старик бросил горсть сухой пыли в костер. Пламя на секунду взметнулось вверх, осветив отвесные стены песчаной чаши, в которой они сидели.

— Легенда гласит, что городом правил царь Шаддад ибн Ад. Он был горд и безумен. Он услышал от пророков о Райских кущах, о садах Джанната, которые Творец обещал праведникам после смерти. Но Шаддад не хотел ждать смерти. Он решил построить свой собственный рай здесь, на земле. Рай, который превзошел бы небесный.

Тарик обвел их тяжелым взглядом.

— Он собрал лучших зодчих со всего света. Он приказал им найти место, где сходятся невидимые реки силы. Они строили Ирам сотни лет. Мой дед говорил, что колонны этого города не были сложены из камня, который можно добыть в горах. Они были вылиты из металла, который упал с неба, и из черного стекла, которое светилось в темноте. Они не знали ни болезней, ни старости в стенах этого города. Они заставили воду течь вверх, а тяжелые камни летать по воздуху, как пушинки. Они думали, что стали равными Всевышнему.

Индиана и Илана переглянулись. Сквозь поэтическую, религиозную вязь арабского мифа четко, как на рентгеновском снимке, проступали физические факты. «Металл, упавший с неба». «Вода, текущая вверх». «Камни, летающие по воздуху». Акустическая левитация, манипуляции с гравитацией, технологии Гипербореи.

— Но никто не может безнаказанно равнять себя с Творцом, — голос Тарика упал до зловещего шепота. — Гордыня Шаддада переполнила чашу терпения. Но Аллах не стал посылать на них армии с мечами или огонь с небес. Он послал на них ветер.

Бедуин воздел худую, жилистую руку к небу, указывая на россыпи равнодушных, ледяных звезд.

— Ветер «Сарсар». Ледяной, ревущий ураган. Он дул семь ночей и восемь дней без остановки. Это был не обычный ветер пустыни, несущий песок. Это был ветер, который высасывал саму жизнь. Он срывал плоть с костей тех, кто пытался бежать. Он заставил землю под городом закипеть и стать жидкой. Ирам, со всеми его дворцами, садами и светящимися колоннами, просто ушел на дно песчаного моря. Пустыня сомкнулась над ним, не оставив даже следа. И с тех пор Руб-эль-Хали стала мертвой. Это не песок, Индиана Джонс. Это прах тех, кто осмелился открыть двери, которые должны быть закрыты навсегда.

Тарик замолчал. Треск костра казался теперь неестественно громким.

Харрис зябко передернул плечами и затянулся сигаретой, выпустив густое облако дыма.

— Жуткая сказочка, Тарик. Но я предпочитаю верить в плохую погоду и землетрясения, а не в мстительных богов. Если этот ваш царь Шаддад и был, то его просто засыпало обычным песчаным штормом, потому что он был идиотом и построил город в самом глубоком кратере пустыни.

Но Илана стянула куфию с лица. Ее губы были искусаны в кровь, но глаза блестели от лихорадочного аналитического возбуждения.

— Это была не сказка, капитан, — тихо произнесла физик. — По крайней мере, не в том смысле, в каком вы привыкли их понимать.

Она посмотрела на Индиану.

— Доктор Джонс, вы понимаете, о чем он рассказал? «Земля под городом закипела и стала жидкой». Это не божественное вмешательство. Это детальное, пугающе точное описание эффекта псевдоожижения грунта.

Индиана нахмурился, потирая подбородок.

— Псевдоожижение? Вы имеете в виду зыбучие пески?

— Нет. Гораздо масштабнее. Песок — это твердое вещество. Но если пропустить сквозь песчаный массив мощную, непрерывную вибрацию определенной частоты... инфразвуковую вибрацию... силы трения между песчинками исчезают. Земля в буквальном смысле слова превращается в жидкость. Твердая опора перестает существовать. Любой объект, находящийся на поверхности — человек, дом, тяжелая колонна — мгновенно тонет в этой песчаной жидкости под собственным весом.

Илана нервно сглотнула, обхватив плечи руками.

— Ирам не был разрушен богом. Он был разрушен своей собственной защитной системой. Те, кто строил Машину Эфира, оставили ловушку. «Ветер Сарсар», который дул восемь дней — это метафора акустического удара колоссальной силы. Когда что-то пошло не так, или когда они решили законсервировать Линзу, они активировали Ядро на частоте разрушения грунта. Город просто погрузился в песок под собственным весом, как камень в воду. И песок сомкнулся над ним, законсервировав его на тысячелетия.

В хижине повисла тяжелая тишина.

Теория Иланы была безупречной. Она объясняла миф с пугающей, механической точностью. Индиана посмотрел на свой кожаный мешок, в котором лежал тяжелый гиперборейский Ключ. Если город был погружен в песок искусственно, значит, механизм, сделавший это, всё еще может быть там. Ждать своего часа.

— Значит, мы собираемся раскапывать бомбу с часовым механизмом, — резюмировал Индиана, доставая свою флягу и делая крошечный глоток теплой воды. — Если Штраусс доберется туда первым со своими буровыми установками и взрывчаткой, он может случайно активировать эту ловушку. Или, что еще хуже, он найдет способ отключить ее и забрать Линзу.

— Вы ученые, — внезапно с горечью произнес Харрис, глядя на них сквозь дым сигареты. — Вы оба, ты, Инди, и ты, Илана. Вы думаете категориями открытий и сохранения истории. Но давайте на чистоту.

Пилот наклонился вперед, опершись локтями о колени. В свете костра его лицо выглядело жестким и постаревшим.

— Если эта штука, эта Линза, способна делать то, о чем вы говорите... вызывать землетрясения, топить города и сносить континенты... какого дьявола мы вообще туда лезем? Почему бы просто не позволить песку хранить ее еще десять тысяч лет?

— Потому что нацисты не позволят ей там лежать, Джек, — жестко ответил Индиана. — Мы не в экспедиции от National Geographic. Мы на войне.

— Я понимаю! — Харрис повысил голос. — Но что вы собираетесь с ней делать, когда найдете? Отдадите британскому правительству? Отвезете в Вашингтон, чтобы парни из Пентагона смогли шантажировать весь мир? Да чем наши политики лучше Штраусса, когда дело касается абсолютной власти?!

Илана выпрямилась. В ее глазах вспыхнул тот самый упрямый, идеалистический огонь, который Индиана видел в ней над Атлантикой.

— Мы не можем уничтожать знания только из страха перед тем, как ими могут распорядиться политики, капитан, — в ее голосе зазвучала сталь. — Эта Машина — ключ к безграничной энергии. К пониманию гравитации. Квантового поля. Если мы сможем изучить ее, если мы сможем разобрать этот механизм и понять его физику, человечество сможет сделать скачок на тысячелетие вперед! Мы покончим с нефтяными войнами. Мы...

— Вы покончите с человечеством, доктор Вебер! — Индиана резко оборвал ее. Его голос прогремел в тишине впадины, заставив пламя костра метнуться в сторону.

Джонс смотрел на нее тяжело и мрачно.

— Джек прав, Илана. Вы судите о людях по себе и своим коллегам по лаборатории. Вы думаете, что мир готов к такому уровню силы. Но он не готов. Мы — те же самые дикари с дубинами, только дубины стали сложнее. Отдайте эту Линзу в руки любого правительства — немецкого, американского, советского — и через год мы будем жить в радиоактивном пепле или в руинах разрушенных материков.

Индиана наклонился ближе к ней, игнорируя протестующую боль в плече.

— Моя задача — не спасти эту технологию для будущих поколений. Моя задача — уничтожить ее так, чтобы никто, никогда больше не смог собрать ее воедино. Мы раскопаем Ирам. Мы найдем Линзу. И я лично разобью ее в пыль.

Илана открыла рот, чтобы возразить, готовая броситься в бой за свою идеалистическую науку, но слова так и не сорвались с ее губ.

Спор оборвался самым жутким и неестественным образом.

Радиоприемник «Маркони», стоявший у колен Харриса и тихо шипевший статическим электричеством на протяжении всего разговора, внезапно изменил тональность.

Треск радиопомех исчез. Словно кто-то невидимой рукой плавно повернул ручку настройки на нужную станцию.

Но из динамика не полился голос британского диктора из Каира. Не зазвучали аккорды трубы Бенни Гудмена.

Из металлической решетки приемника вырвался звук, который заставил кровь Индианы Джонса мгновенно превратиться в лед.

Это был глубокий, низкий, пульсирующий гул. Он был ритмичным, медленным и неотвратимым, как биение сердца исполинского механического зверя.

Вуууух... Вуууух... Вуууух...

Индиана физически почувствовал, как этот звук ударил его в грудную клетку. Это было не просто акустическое колебание. Это была та самая частота. Семь герц. Гул, который они слышали в Альпах, когда гигантские бронзовые раструбы Штраусса разрывали кровеносные сосуды узников.

Разница заключалась лишь в том, что сейчас звук был искаженным, пропущенным через радиолампы, но его природа оставалась безошибочной.

— Какого дьявола... — прошептал Харрис, отшатываясь от приемника, словно в ящике оказалась ядовитая змея.

Стеклянные радиолампы внутри «Маркони» начали пульсировать тревожным, ярко-голубым светом в такт жуткому гулу. Вода в фляжках, стоявших на песке рядом с костром, пошла мелкой, идеальной рябью, образуя геометрические фигуры Хладни.

Илана побледнела так, что ее лицо стало сливаться с белым полотном куфии. Она медленно перевела полный невыразимого ужаса взгляд на Индиану.

— Это не радиосигнал, — ее голос дрожал. — Это электромагнитное поле. Приемник работает как антенна для аномалии. Индиана... это «песня Эфира».

Индиана Джонс судорожно вскочил на ноги, его рука инстинктивно легла на рукоять револьвера. Он посмотрел на стену огромного бархана, нависающего над их впадиной в непроглядной ночной тьме.

— Ирам, — хрипло выдохнул археолог. — Он прямо под нами. И он включен.

Старый бедуин Тарик медленно поднялся, сжимая в руках винтовку. Его лицо выражало абсолютную покорность судьбе.

— Джинны проснулись, — произнес он, глядя в темноту. — И они знают, что мы здесь.

Глава 30

Глава 30. Право на Божественность

Пульсирующий гул в динамике радиоприемника «Маркони» не просто звучал — он проникал под кожу, резонируя с жидкостью в глазных яблоках и заставляя кости черепа мелко вибрировать. Семь герц. Частота страха. Частота, на которой Земля разговаривала со своими давно исчезнувшими хозяевами.

Слова старого бедуина о проснувшихся джиннах повисли в ледяном воздухе песчаной впадины, тяжелые и неотвратимые, как приговор.

Джек Харрис первым нарушил оцепенение. Пилот сдавленно выругался, рванулся к приемнику и с силой, едва не отломав эбонитовую ручку, повернул тумблер питания до щелчка. Тусклый желтый свет радиоламп внутри корпуса моргнул и погас.

Динамик умолк.

Но тишина, вернувшаяся в лагерь, оказалась обманчивой. Звук исчез, но ощущение осталось. Индиана Джонс опустил ладонь на песок рядом с костром и почувствовал это: земная твердь, миллионы тонн кварца под ними, продолжала едва уловимо, ритмично дрожать. Ирам, спящий глубоко внизу, работал.

— Вырубил, — тяжело выдыхая, констатировал Харрис. Он вытер пот со лба трясущейся рукой. — Не знаю, кто там поет на этих волнах, джинны или мертвецы, но я не собираюсь слушать этот концерт до утра. У меня от него зубы сводит.

Пилот поднялся на ноги, подхватил свою винтовку и поправил воротник летной куртки.

— Я пойду наверх. Проверю «Виккерс» на броневике и осмотрю периметр. Если эти немецкие ублюдки бродят где-то рядом в темноте, я хочу увидеть их раньше, чем они увидят нас.

Тарик аль-Фадль молча кивнул. Старик тоже поднялся, плавно и бесшумно, как тень. Он не стал ничего говорить, лишь перекинул ремень своего старого «Ли-Энфилда» через плечо и растворился во мраке на противоположном склоне дюны, слившись с ночью. Бедуин пошел искать следы, доверяя своим инстинктам больше, чем пулеметам.

У костра остались только Индиана и Илана.

Синеватое, скупое пламя горящей верблюжьей колючки выхватывало из тьмы их лица. Илана сидела неподвижно, всё так же обхватив колени руками. Ее взгляд был прикован к мертвому ящику радиоприемника. В ее глазах не было того животного, суеверного ужаса, который охватил Харриса или Тарика. В них горел совершенно иной огонь — жгучий, неистовый, почти фанатичный свет научного осознания.

— Вы только вдумайтесь, Индиана, — ее голос прозвучал тихо, но в нем звенела струна колоссального внутреннего напряжения. — Двенадцать тысяч лет.

Она протянула дрожащую руку и кончиками пальцев коснулась холодного металлического корпуса «Маркони», словно тот был святыней.

— Двенадцать тысяч лет этот механизм пролежал под миллионами тонн песка, в условиях абсолютной геологической изоляции. Без технического обслуживания. Без замены деталей. Без внешних источников топлива. Империи рождались и обращались в прах. Ледники наступали и отступали. А он... он всё еще работает. Машина всё еще генерирует электромагнитное поле такой мощности, что обычный военный приемник ловит наводку просто находясь над ней.

Илана повернула голову к Джонсу. Ее лицо раскраснелось, несмотря на ледяной ветер пустыни.

— Это не просто археологическая находка, доктор Джонс. Это доказательство того, что концепция вечного двигателя, или, по крайней мере, генератора нулевой точки, не является утопией! Гиперборейцы нашли способ черпать энергию непосредственно из эфирного поля планеты. Бесконечную, чистую, самовозобновляемую энергию.

Индиана Джонс мрачно смотрел на огонь, машинально потирая ноющее плечо. Энтузиазм Иланы вызывал в нем глухое, тяжелое раздражение. Он слишком устал, его тело было изломано, а на душе скребли кошки от предчувствия надвигающейся катастрофы.

— Эту «чистую энергию», доктор Вебер, Карл фон Штраусс вчера использовал для того, чтобы разорвать кровеносные сосуды живым людям, — сухо, как удар хлыста, произнес археолог. — И если завтра мы не разобьем Линзу вдребезги, он использует ее, чтобы расколоть земную кору под какой-нибудь европейской столицей.

Улыбка научного триумфа медленно сползла с лица Иланы. Ее спина напряглась, словно от удара.

— Вы опять за свое? — ее тон стал ледяным. — Мы уже обсуждали это в хижине. Штраусс — мясник. Он использует микроскопическую, искаженную часть этой технологии. Но это не делает саму технологию злом! Огонь может сжечь дом, но он же греет нас сейчас, не давая умереть от переохлаждения. Если мы уничтожим Линзу... если мы уничтожим этот источник знаний, мы совершим преступление перед будущим человечества!

Индиана резко подался вперед. Синеватые отсветы пламени превратили его лицо в жесткую, вырубленную из камня маску.

— Преступление? Вы говорите со мной о преступлениях, Илана? Посмотрите вокруг! — он широким жестом обвел бесконечные темные барханы, нависающие над ними. — Вы знаете, что это такое? Это не просто песок! Это могила!

Джонс понизил голос, но в нем зазвучал такой свирепый металл, что Илана инстинктивно вжалась в одеяло.

— Вы восхищаетесь их инженерией. Их генераторами нулевой точки. Но вы забываете, почему Ирам оказался под песком. Гиперборейцы, или как бы они себя ни называли, были настолько развиты, что могли искривлять пространство и левитировать скалы. Но их цивилизация мертва! Они уничтожили сами себя, Илана! Они создали оружие такой мощи, что эфирный шторм стер их с лица Земли! Если эти так называемые боги, с их невероятным интеллектом, не смогли совладать с собственной гордыней и уничтожили свой мир, то какие, к черту, шансы у нас?! У поколения, которое только-только научилось летать на аэропланах и травить друг друга ипритом?!

Илана вскочила на ноги. Одеяло соскользнуло с ее плеч на песок. Она стояла над костром, сжав кулаки, и ее глаза метали молнии.

— Вы рассуждаете как инквизитор! — выкрикнула она, забыв о маскировке и тишине. — Вы хотите сжечь Джордано Бруно на костре только потому, что боитесь того, что Земля вертится! Вы хотите запереть нас в интеллектуальном средневековье из страха перед неизвестным!

— Я рассуждаю как человек, который копается в руинах, Илана! — Индиана тоже поднялся, не обращая внимания на боль. Он шагнул к ней, оказавшись так близко, что чувствовал запах пыли и пота на ее одежде. — Я видел падение Рима. Я читал хроники майя. Я стоял в храмах кхмеров, которые утонули в джунглях, потому что их жрецы решили, что они равны солнцу. История — это бесконечное, кровавое колесо. А человечество — это стая макак, которой по нелепой случайности досталась граната с выдернутой чекой. И вы, доктор Вебер, предлагаете не отбирать у макак эту гранату, а дать им к ней инструкцию по эксплуатации!

— Знание нейтрально! — почти в отчаянии парировала она, упираясь двумя пальцами ему в грудь. — Это фундамент прогресса! Если бы мы всегда слушали таких прагматичных паникеров, как вы, мы бы до сих пор сидели в пещерах и молились грому! Мы обязаны изучить Машину! Мы обязаны понять, как работает эфирное поле. Это может избавить мир от войн за ресурсы! Если у каждого народа будет безграничная энергия, им не нужно будет убивать друг друга за уголь или нефть!

Индиана Джонс рассмеялся. Это был горький, хриплый, надтреснутый смех человека, который видел изнанку человеческой души.

— Вы действительно в это верите? Вы, гениальный физик, сбежавшая из нацистской Германии? Вы думаете, что безграничная энергия остановит войны?

Он резко, почти грубо перехватил ее руку, которая всё еще упиралась ему в грудь, и потянул вверх, рывком задрав рукав ее льняной рубашки.

В тусклом свете костра обнажился тот самый жуткий, уродливый шрам от ожога концентрированной серной кислотой, который Карл фон Штраусс оставил на ее предплечье.

— Посмотрите на это! — прорычал Индиана, его глаза сузились. — Посмотрите на то, что сделала с вами ваша хваленая «цивилизация»! Штрауссу не нужна была нефть. Ему не нужен был уголь. Ему нужна была абсолютная власть. Вы отдали ему часть формул, и он использовал их для пыток. Вы думаете, если вы принесете Линзу Эфира в Лондон или Вашингтон, Черчилль или Рузвельт скажут вам «спасибо» и построят бесплатные электростанции для бедняков?! Нет! Они спрячут ее в самом глубоком бункере и будут держать весь остальной мир в заложниках, угрожая тектоническим апокалипсисом!

Илана попыталась вырвать руку, но хватка Джонса была железной. Ее грудь тяжело вздымалась. По щеке, прочерчивая чистую дорожку сквозь пыль, покатилась единственная, злая слеза.

— Отпустите меня, — прошипела она сквозь зубы. В ее голосе была такая ледяная ярость, что Индиана инстинктивно разжал пальцы.

Она отступила на шаг, тяжело дыша.

— Моя пытка, Джонс, — сказала она с пугающей, звенящей четкостью, — это дело рук фашистов. А не физики. Наука не капала кислотой мне на кожу. Это делал человек с извращенной моралью. И я отказываюсь верить, что весь наш вид состоит исключительно из таких, как он. Я отказываюсь верить, что мы безнадежны.

Она наклонилась и подняла с песка свое одеяло, с силой стряхивая с него пыль.

— Если вы уничтожите эту Линзу завтра, Индиана... вы, конечно, спасете мир на ближайшие пару лет. Но вы украдете у нас звезды. Вы обречете человечество на медленное, удушливое гниение в фабричном дыму, на бесконечные войны за грязь, которую мы качаем из-под земли. Вы оставите нас в темноте. Вы отнимете у нас право на божественность.

Она отвернулась от него, плотно закутавшись в шерсть, и отошла на край света, отбрасываемого костром.

Индиана остался стоять у огня. Его тяжелое, прерывистое дыхание смешивалось с воем ледяного ветра, гуляющего над дюнами. Адреналин от спора начал медленно спадать, оставляя после себя лишь тупую, ноющую усталость и глубокий, пронизывающий холод.

Он посмотрел на ее сгорбленную, одинокую фигуру.

В глубине души, в той ее части, где археолог уступал место просто уставшему мужчине, он понимал, что она по-своему права. Илана была чистым разумом. Она видела в Машине Эфира симфонию Вселенной, гармонию квантового поля, способную возвысить человечество.

А он видел только кровь в траншеях Соммы, газовые облака Ипра и черные рубашки штурмовиков, марширующих по мостовым Европы.

Он видел грязь, а она видела звезды. И трагедия заключалась в том, что оба они смотрели на один и тот же мир.

Индиана тяжело вздохнул. Он опустился на колени у своего вещмешка, порылся в нем и достал старую, помятую фляжку. Ту самую, в которой оставалось еще немного швейцарского шнапса.

Он откупорил ее, плеснул немного обжигающей жидкости на чистый носовой платок и протер запекшуюся кровь на разбитой скуле. Затем подошел к костру, взял свою жестяную кружку, налил в нее на два пальца алкоголя и плеснул немного горячей воды из закопченного чайника, стоявшего на углях.

Джонс медленно, прихрамывая, подошел к Илане.

Она сидела на холодном песке, обхватив колени, и смотрела в черное, усыпанное мириадами ледяных звезд аравийское небо. Ветер трепал выбившиеся из-под куфии темные пряди ее волос.

Индиана молча сел рядом с ней, стараясь не тревожить больное плечо. Песок под ними всё еще едва уловимо вибрировал, напоминая о спящем под ними левиафане.

Он протянул ей теплую кружку.

Илана скосила на него глаза. В них всё еще читалась обида и гнев, но она слишком замерзла, чтобы отказываться от тепла. Она взяла кружку своими бледными, исцарапанными пальцами и сделала осторожный глоток. Горячий шнапс заставил ее судорожно выдохнуть и слегка закашляться, но краска начала возвращаться на ее бледные щеки.

— Извините меня, — тихо, но твердо произнес Индиана, глядя прямо перед собой, на гигантский черный силуэт бархана. — Я не должен был напоминать вам о Штрауссе. Это был удар ниже пояса. Вы правы. Я слишком привык видеть худшее в людях.

Илана помолчала, согревая руки о металл кружки. Гнев в ее груди начал растворяться, смываемый этой неожиданной, тихой уязвимостью в голосе обычно непробиваемого американца.

— Вы защищаете то, во что верите, Индиана, — ее голос прозвучал мягче. — И вы защищаете это жестко, потому что слишком много раз видели, как рушатся идеалы. Я... я тоже была неправа. Я физик. Для меня уравнение, дающее в ответе бесконечную энергию, — это абсолютное добро по умолчанию. Я забываю, что это уравнение будут решать политики и генералы.

Она сделала еще один глоток и передала кружку ему.

Инди принял ее, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ее кожа была ледяной.

Он молча размотал свое тяжелое шерстяное одеяло, которое набросил на плечи еще у костра, и одним широким движением накрыл им их обоих, придвигаясь чуть ближе. Ткань накрыла их, как купол, отсекая кусачий ветер. Под одеялом мгновенно стало теплее от смешения дыхания и тепла двух тел.

Илана не отстранилась. Напротив, она инстинктивно, почти бессознательно подалась к нему, ища защиты от пронизывающего холода Руб-эль-Хали. Ее плечо прижалось к его здоровой левой руке.

— Мой дед был пастором в маленьком городке в Огайо, — внезапно заговорил Индиана, глядя на россыпь звезд, среди которых ярко и равнодушно мерцал Пояс Ориона. — Он говорил, что Бог изгнал Адама и Еву из Рая не за то, что они съели яблоко с Древа Познания. А за то, что они попытались прожевать его, не дожидаясь, пока у них вырастут зубы мудрости.

Джонс усмехнулся, сделав глоток из фляги.

— Знание действительно нейтрально, Илана. Проблема в готовности. Вы правы, когда говорите, что человечеству нужны звезды. Но прямо сейчас, в тридцать четвертом году, Европа стоит на пороге самой страшной бойни в истории. Штраусс, Гитлер, чернорубашечники Муссолини... они не хотят звезд. Они хотят сжечь Землю. Если мы отдадим им, или даже нашим собственным политикам, технологию гиперборейцев сейчас... мы просто сунем младенцу в руки заряженный огнемет.

Он повернул голову и посмотрел на нее. В сумраке под одеялом их лица находились совсем близко.

— Я не хочу запирать нас в средневековье, доктор Вебер. Я просто хочу, чтобы наш вид дожил до того момента, когда он действительно будет готов принять это право на божественность. А для этого... завтра Ирам должен быть разрушен. Окончательно и бесповоротно.

Илана долго смотрела в его упрямые, уставшие, но полные глубокой, выстраданной мудрости глаза.

Спорить с ним было бесполезно. И, возможно, впервые с тех пор, как она прочитала дневник Пендлтона, она поняла, что и не хочет больше спорить. Научная чистота ее идеалов столкнулась с грязной, жестокой реальностью предвоенного мира. Индиана был щитом, грубым и покрытым вмятинами, но именно такой щит был нужен человечеству сейчас, чтобы не сгореть в пламени собственных открытий.

— Разрушить Ирам, — тихо, как эхо, повторила она. — Звучит как задача, достойная Геракла.

— Или пары сумасшедших ученых, которым нечего терять, — Индиана слабо улыбнулся.

Он почувствовал, как напряжение в ее теле спадает. Она тяжело, прерывисто вздохнула и опустила голову ему на плечо. Это было простое, человеческое движение — бесконечно далекое от гордыни древних богов и безумия нацистских фанатиков. Движение женщины, которая просто хотела немного тепла и безопасности на самом краю ада.

Индиана замер, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий момент покоя. Он осторожно, чтобы не тревожить рану, обнял ее за плечи поверх одеяла, прижимая к себе.

От нее пахло пылью пустыни, потом и тем самым едва уловимым, упрямым ароматом жасмина.

Впервые с момента прибытия в Аден Индиане Джонсу показалось, что ледяной ветер пустыни больше не имеет над ним власти.

Где-то наверху, за гребнем дюны, хрустнул песок под сапогами патрулирующего периметр Харриса. Где-то там, за горизонтом, шестиколесные немецкие вездеходы резали ночную пустошь лучами фар, неотвратимо приближаясь к их сектору. И где-то глубоко внизу, под миллионами тонн кварца, древняя Машина Эфира продолжала свой мертвый, пульсирующий счет.

Но здесь и сейчас, в глубокой песчаной впадине под чужими, враждебными звездами, два человека нашли свой собственный, тихий резонанс.

Завтра их ждал спуск в преисподнюю. Завтра они столкнутся с акустическими ловушками, фанатизмом СС и мощью, способной расколоть планету.

Индиана Джонс закрыл глаза, вдыхая запах волос Иланы, и позволил себе просто быть живым человеком хотя бы на несколько часов до рассвета. Право на божественность могло подождать. Сейчас им нужно было просто выжить.

Глава 31

Глава 31. Живой Песок

Рассвет в Руб-эль-Хали не крадется на цыпочках, как в благополучной, сырой Европе. Он вспарывает горизонт, словно раскаленный ятаган, безжалостно отсекая спасительную ночную тьму.

Всего за какие-то двадцать минут температура воздуха совершила немыслимый скачок от ледяного минуса до удушающих девяноста градусов по Фаренгейту, и это было только начало. Пустыня, словно колоссальная медная сковорода, начала жадно накапливать жар, готовясь поджарить всё живое, что посмело нарушить ее покой.

Индиана Джонс лежал на гребне исполинской дюны, нависающей над впадиной Аль-Манджа, и смотрел в тяжелый армейский бинокль. Линзы прибора уже нагрелись так, что обжигали кожу вокруг глаз. Ветер, не прекращающийся ни на секунду, нес мелкую, как пудра, красную пыль, которая забивалась в нос, скрипела на зубах и оседала на бровях густым рыжим налетом.

Рядом с ним, не шевелясь, лежал Тарик аль-Фадль. Старый бедуин сливался с песком в своей пыльной дишдаше, напоминая высохшую корягу, чудом зацепившуюся за склон бархана.

— Ты уверен в расчетах своей женщины, Индиана? — голос старика прозвучал сухо, как шорох змеиной чешуи. Он не отрывал взгляда от бесконечного моря мертвых красных волн впереди. — Мы вышли точно на азимут Пояса Ориона. Мы стоим в самом сердце Врат Скорби. Но здесь ничего нет. Только песок. И смерть.

Индиана медленно опустил бинокль, протерев покрасневшие глаза тыльной стороной руки.

Перед ними, насколько хватало зрения, расстилалась абсолютная, математически безупречная пустота. Гигантские барханы высотой в сотни футов перекатывались друг за другом, образуя идеальные серпы, вылизанные ветром. Ни единого намека на руины. Никаких торчащих из песка каменных блоков, остатков крепостных стен или разрушенных храмов. Пустой Квартал оправдывал свое название с издевательской буквальностью.

Джонс скатился по крутому склону вниз, во впадину, где их экспедиция готовилась к последнему броску.

«Матерь Смерти» стояла в глубокой тени, отбрасываемой нависающей дюной. Харрис, уже успевший пропотеть так, что его рубашка прилипла к телу, лязгал металлом на крыше броневика. Пилот методично, с мрачной сосредоточенностью профессионального убийцы, крепил тяжелый пулемет «Виккерс» на бронированную турель, проверяя ход брезентовой ленты с патронами.

Илана Вебер сидела на ящике с водой. На ее коленях был развернут затертый бланк СС, испещренный многоэтажными формулами гиперболической геометрии. Она в десятый раз пересчитывала константы, переводя взгляд с древней карты на бронзовый диск астролябиума.

— Ошибки нет, — Инди подошел к ней, тяжело ступая по вязкому песку. — Инструмент показал точный вектор. Расстояние выверено по дневнику Артура. Мы стоим прямо на крыше Ирама.

— Если мы на крыше, Джонс, то где, черт возьми, хотя бы каминная труба? — Харрис спрыгнул с броневика, вытирая промасленные руки о штаны. — Знаешь, я не хочу показаться пессимистом, но, может быть, за двенадцать тысяч лет эту вашу Атлантиду просто сдуло к дьяволу? Или закопало так глубоко, что нам понадобятся шахтерские буры и месяц экскаваторных работ?

Илана подняла голову. Ее губы потрескались до крови, но в глазах горел холодный, упрямый огонь человека науки, чью теорию подвергли сомнению.

— Гравитационные аномалии, о которых мы говорили ночью, никуда не исчезают, капитан Харрис. Если под нами действительно находится огромный подземный комплекс, генерирующий эфирное поле, он должен физически влиять на топографию поверхности. Песок — это текучая среда. Он подчиняется аэродинамике и гравитации.

Она встала, поправила тяжелую кобуру с «Вальтером» на бедре и указала рукой на длинную гряду барханов примерно в полумиле от их впадины.

— Посмотрите на те дюны, Индиана. Внимательно.

Джонс проследил за ее рукой. Сначала он не увидел ничего необычного. Просто очередная гигантская гора красного песка. Но затем его натренированный глаз археолога, привыкший искать геометрические аномалии в природном хаосе, уловил дисгармонию.

Обычно барханы имеют форму полумесяца или плавного, вытянутого хребта, покорно следуя направлению господствующих ветров. Но та гряда, на которую указывала физик, была странной. Песок там лежал неестественно ровными, почти прямоугольными волнами. Словно гигантский ковер из красного бархата небрежно набросили на гигантский куб. Воздушные потоки явно огибали невидимое, скрытое глубоко под тоннами кварца препятствие, формируя на поверхности строгие, ломаные грани.

— Аэродинамическая тень, — прошептал Инди. Его сердце забилось быстрее. — Ветер сдувает песок с плоских поверхностей, оставляя наносы по краям. Идемте!

Они двинулись цепочкой, вязнув в глубоком песке. Дышать становилось всё труднее. Каждый шаг требовал неимоверных усилий, словно они шли по колено в густой патоке. Тарик шел первым, прощупывая наст своим длинным деревянным посохом.

Когда они приблизились к странной гряде, солнце уже начало жарить в полную силу, превращая воздух в колышущееся, обжигающее легкие марево.

Внезапно старый бедуин остановился как вкопанный. Он поднял руку, призывая к абсолютной тишине. Его посох выскользнул из ослабевших пальцев и бесшумно упал на песок.

Тарик медленно, с первобытным, религиозным ужасом в глазах опустился на колени. Его губы зашевелились в беззвучной молитве.

Индиана Джонс сделал еще два шага вперед, поднялся на небольшую песчаную складку и замер, чувствуя, как по спине, несмотря на адскую жару, пробегает ледяной холод.

Ветер, дувший здесь в одном направлении тысячелетиями, в последние несколько дней, очевидно, сменил розу ветров из-за надвигающегося шторма. Этот каприз природы слегка оголил вершину геометрически правильного бархана.

Из-под рыжей, сыпучей массы, словно гнилые зубы похороненного заживо титана, торчали они.

Четыре верхушки гигантских колонн.

Они выступали из песка не больше чем на три фута, но даже этого было достаточно, чтобы лишить рассудка любого академического историка. Это был не песчаник, не гранит, не известняк и не мрамор, из которого строили древние египтяне, греки или римляне.

Это был абсолютно черный, матовый, поглощающий свет материал, похожий на оплавленный базальт или обсидиан. На нем не было ни единой трещины, ни малейших следов эрозии от песка и ветра, словно эти колонны выточили вчера на гигантском футуристическом станке. И они не были цилиндрическими. Колонны имели сложную, многогранную форму, грани которой закручивались в идеальные, математически выверенные спирали, уходящие глубоко в недра бархана.

— Ирам Зат аль-Имад... — прошептал Тарик, пятясь назад на четвереньках, не смея отвести взгляд от черного камня. — Ирам многоколонный. Это не сказка бедуинов. О, милостивый Аллах... мы стоим на крышке Джаханнама. На крышке Ада.

Индиана опустился на песок и медленно, словно боясь, что видение исчезнет, провел голой рукой по грани ближайшей колонны. Материал был обжигающе горячим от солнца снаружи, но стоило задержать ладонь на секунду, как изнутри камня начинал сочиться странный, пульсирующий, глубокий холод.

Между четырьмя колоннами ветер выкрутил глубокую, темную воронку, проваливающуюся куда-то во тьму. Это был ветровой колодец, не засыпанный до конца благодаря сложной аэродинамике закрученных спиралью пилонов, создающих эффект восходящего потока.

— Вот она, наша дверь, — Индиана заглянул в черную пасть провала. Оттуда тянуло мертвым, застоявшимся тысячелетиями воздухом, запахом озона и сухой известковой пыли. Он обернулся к пилоту, который догнал их, тяжело дыша. — Джек!

Харрис подошел, сжимая в руках винтовку и недоверчиво косясь на черные колонны.

— Вижу, Джонс. Радости мне это не прибавляет. Выглядит так, будто мы собираемся залезть в глотку мертвому богу. Каков план?

— План простой. Мы с Иланой спускаемся вниз, — Индиана начал сбрасывать с себя лишнее снаряжение, оставив только полную флягу, кожаную куртку, защищающую от возможных порезов, хлыст и револьвер «Уэбли». В холщовую сумку он сунул два мощных армейских фонаря, купленных у Циммера, моток прочной альпинистской веревки и тяжелый гиперборейский Ключ. — Вы с Тариком остаетесь здесь. Замаскируйте броневик во впадине брезентом так, чтобы он сливался с песком. Держи «Виккерс» наготове. Немцы где-то рядом. Если увидишь пыль на горизонте или услышишь моторы — стреляй на поражение, не дожидаясь, пока они покажут документы.

— А если вы не вернетесь? — мрачно, без тени улыбки спросил Харрис.

— Если через три часа мы не выйдем на поверхность, заводи машину, хватай Тарика и уезжай в Аден так быстро, как только смогут крутиться твои колеса. И не оглядывайся. Это приказ, Джек.

Пилот молча кивнул. Он протянул руку и крепко, по-мужски сжал предплечье Джонса. В словах наемника не было места для дешевых сантиментов, только суровый прагматизм людей, привыкших танцевать со смертью.

Индиана размотал альпинистскую веревку. Он надежно, двойным булинем обвязал один конец вокруг вершины гладкой черной колонны, проверил узел на разрыв, навалившись всем своим весом, и сбросил другой конец в темную воронку. Свободный край исчез во мраке, не издав ни звука. Глубина была приличной.

— Илана. Вы готовы? — он посмотрел на женщину.

Доктор Вебер сняла куфию с лица, поправила кобуру на бедре, натянула пылевые очки на самые глаза и решительно взялась за грубую пеньку веревки.

— Я не проделала весь этот путь от лабораторий Геттингена, через пыточные гестапо и альпийский лед до арабской пустыни, чтобы ждать снаружи и считать песчинки, доктор Джонс.

Они начали спуск.

Склон песчаной воронки был невероятно крутым и коварным. Красная пудра «феч-феч» текла под их жесткими ботинками, как вода, пытаясь утащить за собой. Если бы не натянутая веревка, они бы просто скатились кубарем во мрак, переломав кости. Слепящий солнечный свет исчез уже через двадцать футов спуска, поглощенный абсолютной, доисторической темнотой подземного храма.

Индиана нащупал ногами твердую опору. Он отпустил веревку и щелкнул тумблером мощного электрического фонаря.

Плотный, концентрированный луч света прорезал густую, насыщенную пылью тьму, и Джонс невольно перестал дышать. Рядом с ним тихо, потрясенно ахнула Илана, включив свой фонарь.

То, что они видели на поверхности, было лишь микроскопическими верхушками айсберга. Истинный масштаб Ирама подавлял человеческую психику.

Они стояли на широком, гладком карнизе, под которым разверзалась гигантская, циклопических размеров подземная зала. Помещение было вырублено (или, скорее, выжжено, судя по отсутствию следов инструментов) прямо в скальном основании, глубоко под нестабильными песками пустыни. Четыре колонны, оказавшиеся толщиной с хороший вековой дуб, уходили вниз на добрую сотню футов, теряясь во мраке. Потолок терялся где-то далеко вверху.

Архитектура не имела ничего общего с известной человеческой историей. Здесь не было ни привычных фресок, ни жертвенников, ни статуй звероголовых богов, ни гор золота, за которым обычно гонялись авантюристы вроде Беллока. Только чистая, пугающая, подавляющая неевклидова геометрия.

Гладкие стены из черного материала были испещрены фрактальными узорами, поразительно похожими на те, что покрывали их гиперборейский Ключ. Эти узоры не были высечены, они словно органично вросли в структуру камня, переливаясь в лучах фонарей призрачным свинцовым блеском. Пол далеко внизу был абсолютно ровным, засыпанным почти на метр красным песком пустыни, который веками просачивался сюда сквозь щели вентиляционной воронки.

— Потрясающе, — выдохнула Илана. Ее шепот эхом, многократно усиленным и искаженным, отразился от базальтовых сводов. — Индиана... это не город. Это один колоссальный, монолитный механизм. Вся эта зала спроектирована как идеальная резонаторная камера. Форма колонн, углы наклона стен — они нужны для того, чтобы многократно усиливать инфразвуковые волны и направлять их в нужный вектор!

— Разговоры потом, — Индиана вытащил револьвер, освещая путь. — Держим режим абсолютной тишины. Я не верю, что гиперборейцы оставили парадный вход без охраны.

Он осторожно начал спуск с карниза по широким, стертым ступеням, вырезанным прямо в монолитной стене. Ступени были слишком высокими для человека — сантиметров по сорок каждая, что косвенно намекало на рост тех, кто строил этот комплекс.

— Идите след в след, Илана. Если Тарик прав насчет ловушек, я хочу найти их первым. Ступайте плавно, старайтесь не шаркать.

Они спустились на занесенный мягким песком пол залы. Тишина здесь была еще более плотной и давящей, чем ночью в пустыне. Звук их собственных крадущихся шагов глушился толстым слоем красной пудры. Воздух отдавал тысячелетней стерильностью, он был абсолютно мертвым.

Индиана водил лучом фонаря из стороны в сторону, вычерчивая белые круги во мраке, выискивая центр гигантского помещения.

Вскоре из темноты выплыл массивный, ступенчатый постамент. В отличие от остального помещения, покрытого вековым слоем пыли и нанесенного ветром песка, этот алтарь был девственно чист. Ни песчинки, ни паутинки. Словно какое-то невидимое силовое поле или статический заряд постоянно отталкивали от него любую грязь.

На вершине постамента, вырубленного из единого куска того же черного материала, находилось углубление. А в самом углублении, зажатая в сложных, похожих на раскрывающийся механический цветок лепестках...

— Линза Эфира, — благоговейным шепотом произнес Индиана, опуская ствол револьвера.

Даже в холодном свете электрических фонарей она завораживала так, что перехватывало дыхание. Это был многогранный, идеально выточенный кристалл размером чуть больше человеческой головы. Он не был прозрачным, как алмаз или кварц. Он казался сотканным из застывшего, концентрированного звездного света, внутри которого медленно, лениво, словно живые организмы, переливались молочно-белые и глубокие синие дымки. Кристалл не отражал свет их фонарей, он его поглощал, трансформировал и возвращал обратно в виде мягкого, пульсирующего индигового сияния.

Илана, забыв об осторожности и инстинкте самосохранения, сделала резкий шаг вперед, завороженная абсолютным физическим совершенством объекта.

— Стоять! — Индиана жестко перехватил ее за локоть и дернул назад с такой силой, что она едва не упала на песок.

— Что вы делаете?! — раздраженно прошипела она, пытаясь вырвать руку. — Она прямо там!

— Вы ученый, доктор Вебер. Думайте головой, а не эмоциями! — Индиана непреклонно оттащил ее на три метра от постамента. — Гиперборейцы бросили здесь деталь, способную расколоть земную кору, снести континенты и превратить гравитацию в игрушку. И вы серьезно думаете, что они оставили ее лежать на открытом постаменте, даже не заперев дверь, надеясь только на то, что ее засыплет песком?

Он опустился на колени, не выпуская револьвера, зачерпнул свободной рукой горсть красного песка с пола и с силой швырнул ее в сторону постамента.

Красное облако пролетело над ступенями алтаря, ударилось о черный базальт и... просто осыпалось. Никаких скрытых пружинных клинков, вылетающих из стен. Никаких огненных вспышек фосфора. Никаких падающих многотонных плит или отравляющего газа.

Ничего не произошло. Тишина храма осталась нерушимой.

— Может быть, они считали, что сотни миль мертвой пустыни, экстремальные температуры и полное отсутствие воды — это достаточная защита? — Илана неуверенно переступила с ноги на ногу, всё еще сжимая в руке «Вальтер». — Это логично с точки зрения изоляции.

— Я не верю в совпадения и беспечность тех, кто строил такие штуки, — Индиана передал ей свой фонарь, повесил револьвер обратно в кобуру на пояс и расстегнул холщовую сумку.

Он достал гиперборейский камертон.

Как только древний металл лег в его ладонь, Ключ слабо, едва заметно завибрировал, реагируя на близость Линзы Эфира. Фрактальные узоры на его поверхности начали наливаться тем же синим светом, что пульсировал внутри кристалла на постаменте. Резонанс был установлен.

Джонс сделал осторожный, скользящий шаг к алтарю. Второй. Третий.

Он напряг все свои чувства, ожидая щелчка нажимной плиты под ботинком или изменения плотности воздуха, но пол оставался твердым.

Индиана подошел к постаменту вплотную. Лепестки, удерживающие кристалл, были намертво сжаты, образуя неразрушимую клетку. Сбоку, у самого основания алтаря, археолог увидел узкий, глубокий паз. Его форма — две расходящиеся щели — идеально, до миллиметра повторяла раздвоенный конец гиперборейского камертона.

— Вот он, замок, — Индиана тяжело вздохнул, стирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Ну, с богом. Или с кем там эти парни заключали сделки.

Он вставил гиперборейский Ключ в паз. Металл вошел без малейшего сопротивления, не издав ни единого скрежета, словно лезвие, скользнувшее в теплую кровь.

Индиана сжал челюсти и с силой ударил основанием ладони по выступающей рукояти артефакта, загоняя его до щелчка.

Резкий, пронзительно-чистый звон разорвал тысячелетнюю пыльную тишину мертвого храма. Камертон запел.

Акустическая вибрация мгновенно передалась на постамент. Черный базальт ожил. Сложные механические лепестки, удерживающие Линзу Эфира, с тихим, змеиным шипением начали плавно, синхронно расходиться в стороны, утапливаясь в тело алтаря. Внутри кристалла вспыхнуло яркое, слепящее синее сияние, залившее мертвенным светом половину огромного зала и осветившее напряженные лица археолога и физика.

Индиана протянул руку, чтобы схватить кристалл, вырвать его из гнезда и бежать.

Но его покрытые шрамами пальцы не успели коснуться гладкой, теплой поверхности артефакта.

Резкий, тошнотворный, выворачивающий внутренности гул ударил по их ушам. Звук шел не из постамента. Он шел снизу, из-под земли, прямо из-под их ног.

Это не была тонкая, гипнотическая «песня Эфира», которую они слышали из радиоприемника. Это был агрессивный, грубый, механический рев инфразвука на колоссальной мощности. Частота в семь герц ударила по телу с такой силой, что у Индианы потемнело в глазах, а желудок скрутило жесточайшим спазмом тошноты.

— Индиана! — Илана отшатнулась от постамента, выронив фонарик. Ее голос сорвался на панический, неконтролируемый визг. — Пол!

Джонс опустил взгляд.

Слой слежавшегося красного песка, покрывающий каменный пол храма на метр в глубину, больше не был неподвижной твердью.

Он закипел.

Без малейшего присутствия тепла, без выделения пара, песок начал бурлить, пузыриться и перекатываться крупными волнами, словно густая красная похлебка в гигантском котле ведьмы. Мощнейшие инфразвуковые резонаторы, скрытые глубоко в фундаменте комплекса гиперборейцев, активировались от резонанса Ключа. Защитный протокол Ирама, дремавший тысячелетиями, был запущен.

Колоссальная направленная вибрация в долю секунды уничтожила силу трения между миллиардами песчинок.

Псевдоожижение грунта.

То, о чем Илана рассказывала вчера ночью у костра как о теоретическом концепте, стало смертельной реальностью. Твердая земля под их ногами в одно мгновение перестала быть землей. Она стала жидкостью. Тяжелой, безжалостной, сыпучей жидкостью, плотность которой была ниже плотности человеческого тела.

Индиана почувствовал, как опора под его подошвами просто... исчезла.

Он ухнул вниз. Песок мгновенно сомкнулся вокруг его тяжелых ботинок, икр, коленей. Он рефлекторно попытался сделать шаг вперед, оттолкнуться, но это было всё равно что пытаться бежать, будучи по горло в чане с жидким бетоном. С каждым судорожным, паническим движением мышц он лишь раздвигал песчинки, позволяя силе тяжести тянуть его глубже.

— Илана! — заорал он, вскидывая руки вверх, пытаясь ухватиться за край спасительного постамента. Но алтарь с Линзой находился в двух метрах от него. Слишком далеко.

Илана Вебер провалилась в кипящий песок в трех метрах правее, громко вскрикнув. Плотный бежевый тренчкот мгновенно потянул ее на дно. Она отчаянно замахала руками, взбивая тучи красной пыли, пытаясь "плыть" в этой сухой субстанции, но это только усугубило ситуацию. Зыбучий песок, активированный инфразвуком, засасывал ее с пугающей, механической скоростью.

— Не двигайтесь! Замрите! — крикнул Джонс, перекрывая гул резонаторов, хотя сам уже ушел в бурлящую красную жижу по самую грудь.

Давление на грудную клетку было колоссальным. Песок, тяжелее воды в несколько раз, неумолимо сдавливал легкие, не давая сделать полноценный вдох. Каждый выдох приводил к тому, что песок заполнял освободившееся пространство, сжимая ребра всё сильнее.

— Если будете барахтаться, утонете в три раза быстрее! Распластайтесь! Попытайтесь увеличить площадь поверхности тела! Откиньтесь на спину!

Илана попыталась откинуться назад, раскинув руки в стороны, как учил ее Джонс, но паника брала свое.

— Индиана! Он... он тянет вниз! Как магнит! — она захлебывалась сухой пылью, которая летела ей в нос и рот. Ее глаза были безумными от животного ужаса. — Вибраторы под полом! Пока Ключ вставлен в гнездо, цепь замкнута! Мы не сможем выбраться, эта жидкость слишком разреженная!

Индиана скрипнул зубами, выплевывая рыжую грязь. Он попытался еще раз дотянуться до черного постамента, чтобы выдернуть гребаный камертон, но расстояние было непреодолимым. Еще один резкий рывок — и песок сомкнулся вокруг его шеи, обжигая кожу. Дышать стало физически больно.

«Погребение заживо, — пронеслась в его мозгу отрешенная, холодная мысль. — В кипящей, сухой могиле, созданной существами, чьих имен мы даже не знаем».

Инстинкт самосохранения взвыл, требуя биться, рваться, махать руками, но Индиана подавил его железной волей. Биться в зыбучих песках — значит ускорить свой конец. Нужно было найти точку опоры. Вне этого кипящего моря.

Он с трудом задрал голову назад, освещая потолок лучом фонаря, который всё еще судорожно сжимал в поднятой вверх правой руке. Боль в разорванном плече давно растворилась в океане адреналина.

Прямо над ними, на высоте пятнадцати футов, из гладкой черной базальтовой стены выдавалась массивная каменная деталь. То ли горгулья, то ли стилизованная голова какого-то хищного пустынного ястреба — очевидно, элемент сложной системы акустических отражателей храма.

У Индианы была всего одна попытка. Одна. Если он промахнется, он не сможет замахнуться второй раз. Песок просто раздавит его грудную клетку, остановив сердце.

Его левая рука, находившаяся под слоем песка, с нечеловеческим усилием, преодолевая сопротивление тысяч килограммов сыпучего кварца, рванулась к поясу. Песок сжимал запястье, как тиски, сдирая кожу, но Инди пробился к кожаной кобуре. Пальцы нащупали рукоять хлыста, отстегнули медную застежку.

Он вырвал свернутую кожу кенгуру из песчаного плена.

Джонс максимально откинулся назад, запрокидывая голову, насколько позволяла засасывающая его красная масса. Он занес левую руку с хлыстом, сконцентрировав весь свой многолетний опыт, всю свою животную злость и нежелание умирать здесь в одном коротком, резком движении кисти.

Хлыст взметнулся вверх. Десять футов плетеной кожи со свистом рассекли пыльный, вибрирующий воздух древнего храма.

Свинцовый утяжелитель на конце обмотался вокруг каменной шеи базальтового ястреба на стене. Кожа сухо щелкнула и намертво затянулась мертвым узлом.

Индиана вцепился в рукоять хлыста обеими руками в тот самый момент, когда кипящий песок сомкнулся над его подбородком, стремясь заполнить рот.

— Илана! Держись! — он захрипел, выплевывая песок, и потянул свое тело вверх.

Опора появилась. Жесткая, не зависящая от жидкого грунта. Вектор тяги сменился с бессмысленного горизонтального барахтанья на строгий вертикальный.

Мышцы его рук вздулись, натянувшись под рубашкой. Сухожилия на шее затрещали. Он начал медленно, мучительно, миллиметр за миллиметром, вытаскивать свое собственное тело из бурлящего ада, используя хлыст как канат.

Песок сопротивлялся, как живое, голодное чудовище, не желающее отдавать свою законную добычу. Вакуумный эффект засасывал его ботинки с силой гидравлического пресса.

С громким, отчетливым треском лопнули кетгутовые швы на его правом плече. Свежая, горячая кровь хлынула по руке, пропитывая рукав и делая хватку на кожаной рукояти хлыста пугающе скользкой.

Индиана взвыл от обжигающей боли, но пальцы не разжал. Он вырвал грудь из песка с громким, чавкающим звуком. Затем бедра. Наконец, его тяжелые армейские ботинки освободились от смертельной хватки псевдоожиженной субстанции.

Он повис на натянутом, как стальная струна, хлысте, тяжело и страшно раскачиваясь над кипящим красным морем. Его левая рука, державшая фонарь, осветила пространство внизу.

Он бросил взгляд туда, где секунду назад была Илана.

Ее не было.

На поверхности бурлящего, вибрирующего песка, освещенной лишь мертвенным синим светом Линзы, не было ни человека, ни тренчкота. Только ее бледная кисть руки, торчащая из красной жижи, отчаянно и беспомощно скребущая по воздуху пальцами в последней агонии удушья.

— Нет! Илана! — взревел Джонс.

Он не мог спуститься за ней — его бы затянуло снова, и на этот раз навсегда.

Индиана сильно раскачался на хлысте, забросил тяжелые ботинки на узкий, свободный от песка нижний край постамента с Линзой, и мощно оттолкнулся от черного базальта.

Он перелетел через кипящее море, подтянув тело к потолку на одних руках, и с глухим стуком рухнул на широкий каменный карниз, венчающий основание одной из несущих колонн. Он тяжело ударился ребрами о камень, вышибив из себя остатки дыхания.

Не теряя ни единой драгоценной доли секунды, он сорвал со своего плеча моток альпинистской веревки. Пальцы, скользкие от собственной крови, работали на чистом автоматизме. Он быстро, вслепую, завязал на конце надежную спасательную петлю-булинь.

— Илана! Хватай! Ради бога, хватай!

Он швырнул веревку с петлей прямо в центр бурлящей воронки, туда, где только что скрылась ее рука.

Веревка упала на жидкий песок и начала медленно тонуть.

Индиана лежал на животе на карнизе, вглядываясь в кроваво-красное кипящее месиво внизу. Секунда. Две. Три. Время остановилось, превратившись в вязкую смолу. Он почувствовал, как его сердце пропускает удар, а внутри разрастается холодный, липкий ком безысходности. Она задохнулась. Песок заполнил ее легкие.

Внезапно веревка дернулась.

Рывок был слабым, почти незаметным, но он был. Кто-то там, в темной, удушливой, песчаной глубине, борясь с агонией, сумел нащупать спасительную пеньку и вслепую просунуть кисть в петлю.

— Попалась! — Индиана мгновенно обмотал свободный конец веревки вокруг толстой базальтовой колонны, используя идеально гладкий камень как блок.

Он уперся ногами в край карниза, обмотал веревку вокруг кровоточащего предплечья и потянул со всей оставшейся у него первобытной силой, используя мощь ног и спины.

Веревка натянулась, заскрипев. Вес человеческого тела, многократно умноженный сопротивлением и плотностью зыбучего песка, был колоссальным. Индиана чувствовал, как грубая пенька сдирает кожу с его ладоней до самого мяса, оставляя кровавые борозды. Он стиснул челюсти так, что на губах выступила кровь, и откинулся назад всем телом.

Песок внизу забурлил сильнее. Из красной жижи показалась бледная, перепачканная рука, намертво, до побелевших костяшек вцепившаяся в веревку. Затем плечо.

Илана вырвалась на поверхность с отчаянным, булькающим звуком.

Ее лицо было маской ужаса. Глаза были безумными, вытаращенными. Рот судорожно, со всхлипами хватал спасительный воздух, выплевывая комки влажной, пропитанной слюной красной пыли.

— Давай! Еще немного! Я держу тебя! — Индиана перехватил веревку, намотал ее на руку еще раз и сделал еще один, решающий мощный рывок.

С громким, отвратительным чавкающим звуком инфразвуковая ловушка неохотно отпустила свою жертву.

Илана буквально вылетела из воронки, как пробка из бутылки шампанского. Индиана быстро подтянул ее к уровню карниза, схватил за мокрый, грязный воротник тренчкота и одним жестоким рывком втащил на безопасный базальт.

Они оба рухнули на холодный, твердый камень, переплетясь изломанными, дрожащими телами, тяжело и хрипло задыхаясь. Их одежда, волосы, кожа — всё было покрыто густым слоем въедливого красного песка, который на воздухе мгновенно становился сухим и начинал осыпаться.

Внизу, под ними, продолжал бушевать инфразвуковой ад. Пол храма кипел, издавая тот самый тошнотворный гул в семь герц.

Индиана с трудом приподнялся на локтях. Он кашлял так, что едва не выплюнул собственные легкие. Каждое движение грудной клетки отзывалось режущей болью. Он посмотрел на Илану.

Физик лежала на боку, свернувшись в позе эмбриона. Ее колотила такая сильная дрожь, что зубы стучали громче, чем гудели резонаторы. Она всё еще выкашливала красную пыль, но грудь ритмично вздымалась. Она была жива.

Джонс тяжело перевел взгляд на центр гигантского зала.

Постамент возвышался над кипящим красным песком, как одинокий, неприступный остров посреди смертоносного моря. Гиперборейский Ключ продолжал вибрировать в пазу, поддерживая замкнутую цепь ловушки, а в раскрытых черных лепестках алтаря маняще, холодно и невероятно красиво сияла синим светом Линза Эфира.

— Я... я ненавижу вашу чертову физику, доктор Вебер, — прохрипел Индиана, вытирая кровь и песок с лица дрожащей рукой.

Илана ответила ему слабым, измученным кашлем, попытавшись стереть грязь с глаз, и выдавила из себя слабую, кривую улыбку.

— Это... взаимно, доктор Джонс.

Они выжили в первой, самой очевидной ловушке Ирама. Изобретательность гиперборейцев едва не стоила им жизни. Но самое сложное было еще впереди — им нужно было как-то забрать Линзу Эфира с этого проклятого островка, окруженного непреодолимым морем живого, засасывающего песка. И времени у них оставалось всё меньше. Штраусс шел по пятам.

Глава 32

Глава 32. Рой

Кровь стучала в висках оглушительным, монотонным набатом.

Индиана Джонс лежал плашмя на твердом, невероятно холодном базальте карниза, свесив голову вниз, в ту самую преисподнюю, из которой они только что чудом выкарабкались. Илана Вебер, свернувшись тугим клубком рядом с ним, всё еще содрогалась от судорожного, рвущего гортань кашля. Она выплевывала на черный камень остатки красной кварцевой пудры, смешанной со слюной, ее плечи ходили ходуном под грязным, промокшим от пота тренчкотом.

А внизу, на глубине каких-то пятнадцати футов, продолжал бушевать персональный филиал ада. Море живого песка.

Инфразвуковые резонаторы, вмонтированные гиперборейцами в фундамент Ирама десятки тысяч лет назад, работали с пугающей, нечеловеческой безупречностью. Поверхность гигантского зала внизу не просто кипела — она закручивалась в смертоносные, тяжелые водовороты, образуя идеальные фрактальные спирали вокруг центрального алтаря. Густой, вибрирующий гул на частоте семи герц давил на психику тяжелым бетонным блоком. Вибрация проникала сквозь камень карниза прямо в кости, заставляя жидкость в глазных яблоках дрожать, вызывая стойкое, навязчивое чувство тошноты и иррациональной, животной паники.

Там, в самом центре этого красного, перемалывающего всё на своем пути котла, на неприступном черном постаменте возвышалась Линза Эфира. Многогранный кристалл переливался глубоким, мертвенным индиговым светом. Он манил к себе, словно пульсирующее сердце мертвого бога, обещая абсолютную власть над законами Вселенной, но путь к нему был надежно отрезан.

— Мы... мы не сможем туда вернуться, — прохрипела Илана, с трудом приподнимаясь на локтях. Ее глаза, воспаленные, покрасневшие от едкой пыли, с нескрываемым ужасом смотрели на бурлящую красную жижу. — Эта ловушка не имеет таймера, Индиана. Я понимаю принцип. Пока гиперборейский Ключ находится в замке алтаря, электрическая цепь замкнута. Вибрация не прекратится ни через час, ни через тысячу лет.

Индиана сдавленно зарычал и с неимоверным усилием сел, привалившись спиной к массивной базальтовой колонне. Правое плечо, на котором во время подъема по веревке с треском лопнули наложенные ею кетгутовые швы, превратилось в один сплошной, пульсирующий очаг раскаленной боли. Правый рукав кожаной куртки пропитался кровью насквозь, став тяжелым и липким.

Он устало, тяжело перевел взгляд на алтарь.

Расстояние от края их карниза до центрального постамента составляло около сорока футов. Прыгнуть туда было физически невозможно даже для олимпийского чемпиона. Переплыть это море псевдоожиженного грунта — верная, мучительная смерть от удушья, они оба только что убедились в этом на собственной шкуре. Песок затянет их на дно быстрее, чем вода.

Джонс медленно опустил глаза. В его израненной левой руке всё еще была зажата рифленая рукоять.

Десять футов первоклассной бычьей кожи, вымоченной в воске. Хлыст, купленный на черном рынке Цюриха. Сейчас он был мокрым от его собственного пота, крови и аравийской пыли, но кожа оставалась крепкой. Свинцовый набалдашник на конце тускло блеснул в слабом свете оброненного на карниз электрического фонаря.

— Доктор Вебер, — произнес Индиана. Его голос был хриплым, как звук рвущегося пергамента, но на разбитых губах внезапно появилась кривая, недобрая, абсолютно безрассудная усмешка человека, которого загнали в угол, но который еще не разучился кусаться. — Вы когда-нибудь задумывались, почему я, профессор археологии, предпочитаю хлыст тяжелому автоматическому пистолету?

Илана непонимающе моргнула, вытирая грязное лицо рукавом. Ее научный мозг, всё еще находящийся в состоянии шока, попытался найти логический ответ.

— Потому что... у него не заканчиваются патроны?

— Потому что пистолет может только убивать, Илана. А хлыст — это идеальный рычаг, — Джонс сжал челюсти. — И инструмент для дистанционного взаимодействия с тупыми механизмами.

Индиана поднялся на ноги. Суставы протестующе хрустнули, раненое плечо взорвалось новой вспышкой боли, но он проигнорировал всё это, задвинув физические ощущения на самый дальний план сознания. Он подошел к самому краю узкого каменного карниза, балансируя носками ботинок над ревущей, кипящей красной бездной.

Он неспешно размотал хлыст. Кожаная лента с тихим шелестом легла на базальт.

Индиана прищурился, сквозь поднимающуюся песчаную пыль оценивая расстояние до постамента. В тусклом, мертвенно-синем свете пульсирующего кристалла и белого луча своего фонаря он четко видел тяжелый металлический цилиндр — гиперборейский камертон, торчащий из узкого паза в самом основании черного алтаря.

Если он промахнется... если хлыст соскользнет и упадет в жидкий песок, его тут же засосет внутрь, намотает на невидимые подземные вихри и вырвет из рук вместе с суставом. Попытка была только одна. У него просто не останется сил, чтобы подтянуть хлыст обратно из этой жижи.

Джонс отвел левую руку далеко назад. Он глубоко, медленно вдохнул спертый, пахнущий озоном воздух мертвого храма. Он заставил себя забыть о гуле семи герц, разрывающем голову. Забыл о немцах, спешащих сюда на вездеходах. Забыл о боли. Мир вокруг него сузился до одной-единственной точки — тускло светящейся металлической рукояти Ключа.

Короткий. Резкий. Идеально акцентированный взмах кистью.

Хлыст со свистом, напоминающим крик хищной птицы, рассек вибрирующий, плотный воздух древнего храма. Десять футов сплетенной кожи метнулись над бурлящим красным морем, прорезав синее свечение, и с пугающей, хирургической точностью захлестнулись вокруг выступающей из паза части гиперборейского камертона.

Щелк. Свинцовый наконечник сделал петлю.

— Есть! — выдохнул Индиана сквозь зубы.

Он знал, что тянуть плавно бессмысленно. Ключ вошел в паз плотно, до упора, активировав внутренние контакты. Нужен был резкий, сокрушительный ударный импульс, чтобы вырвать его из тысячелетнего плена.

Джонс быстро, в пол-оборота намотал рукоять хлыста на запястье, намертво зафиксировав ее. Он уперся тяжелым армейским ботинком в острый край базальтового карниза, отклонил корпус назад и рванул левую руку на себя, вложив в этот рывок весь вес своего тела.

Кожа натянулась как басовая струна рояля. С дальнего конца гигантского зала, от постамента, раздался громкий, лязгающий металлический скрежет — словно лопнула гигантская, перетянутая сверх меры часовая пружина.

Тяжелый цилиндр камертона с силой вылетел из замка.

Инерция натянутого хлыста потащила его за собой по воздуху, как выпущенный из пращи снаряд. Индиана инстинктивно подался вперед, выставив левую ладонь, и холодный, покрытый фрактальной вязью гиперборейский металл с глухим, болезненным стуком врезался ему в руку. Джонс едва устоял на ногах, перехватив драгоценный артефакт.

И в ту же самую миллисекунду мир изменился.

Инфразвуковой гул оборвался. Он не затих постепенно, он исчез так резко и грубо, словно кто-то невидимым топором перерубил акустический силовой кабель. Ужасающая вибрация, сводившая с ума внутренние органы, давившая на барабанные перепонки, пропала, оставив после себя оглушительную, звенящую пустоту мертвого камня.

Кипящее красное море внизу замерло.

Переход из жидкого состояния в твердое произошел мгновенно. Это выглядело так, словно кто-то нажал на паузу в кинопроекторе. Песок, лишенный разжижающей его невидимой вибрации, под собственным колоссальным давлением спрессовался в доли секунды. Он превратился в монолитную, плотную поверхность, твердую, как застывший бетон. Огромные песчаные волны и спиралевидные воронки, застывшие в момент отключения энергии, образовали на полу зала причудливый, застывший лунный рельеф.

Ловушка была деактивирована. Ирам снова уснул.

Илана потрясенно выдохнула. Она медленно поднялась на ноги, держась за стену, и неверяще уставилась на застывший пейзаж.

— Вы... вы просто выдернули вилку из розетки, — прошептала она. В ее голосе, привыкшем к сложным многоступенчатым решениям, сквозило потрясение перед простотой физического насилия.

— Иногда самые сложные, совершенные квантовые механизмы решаются простым грубым рывком, доктор Вебер. Главное — точно знать, за что именно нужно дергать, — Индиана сунул тяжелый Ключ в глубокий карман куртки, быстро смотал хлыст и подобрал с карниза свой фонарь. — Идемте. У нас катастрофически мало времени. Мы должны забрать Линзу до того, как Штраусс приедет сюда и найдет способ включить эту шарманку обратно.

Они не стали искать лестниц. Инди и Илана просто спрыгнули с невысокого карниза прямо на застывший песок.

Поверхность действительно была твердой, как асфальт. Их ботинки больше не проваливались, оставляя лишь легкие, едва заметные отпечатки пыли на окаменевших красных волнах.

Они быстро, почти бегом, пересекли огромное расстояние до алтаря, лавируя между застывшими песчаными воронками, и поднялись по гладким базальтовым ступеням.

Линза Эфира лежала перед ними. Вблизи она казалась еще более чужеродной и невообразимой. Кристалл не имел идеальной геометрической формы — его грани были асимметричными, словно сколотыми вручную, но в этой асимметрии крылась какая-то пугающая, математическая, нечеловеческая гармония. Синий свет внутри камня медленно пульсировал, словно отмеряя ритм неизвестного, древнего сердца. Свет этот был абсолютно холодным, но воздух вокруг кристалла заметно искажался, преломляясь, как над раскаленной жаровней в полуденной пустыне. Микроскопическая гравитационная аномалия, искривляющая световые лучи.

Индиана Джонс не стал медлить или благоговеть. Он протянул левую руку и схватил кристалл.

На ощупь Линза оказалась неожиданно тяжелой — фунтов пятнадцать, не меньше, плотность материала превышала свинец. Но самым странным было то, что кристалл казался на ощупь теплым, почти горячим, как живая, дышащая плоть.

Как только Джонс оторвал Линзу от раскрытых механических лепестков черного алтаря, синий свет внутри камня несколько раз тревожно мигнул, потускнел и погас. Артефакт словно впал в кому, оторванный от своего источника питания в фундаменте.

Храм Ирама мгновенно погрузился в абсолютный, первозданный мрак, разрезаемый лишь двумя узкими белыми лучами их ручных электрических фонарей.

— Готово. Уходим. Живо! — скомандовал Инди.

Он сунул тяжелый кристалл в холщовую сумку на плече. Линза заметно оттянула ремень, больно впившись в бок.

Они развернулись к выходу, намереваясь быстро пересечь застывшее песчаное поле, добраться до карниза и подняться по свисающей веревке обратно на поверхность, к палящему солнцу и спасительному броневику Харриса.

И в этот самый момент тысячелетнюю тишину мертвого храма нарушил звук.

Это не был инфразвуковой гул машин. Это не был лязг гиперборейских механизмов. Это был звук органический. Живой. И от этого он казался в тысячу раз страшнее.

Клик-кляк... Шурх... Клик-кляк...

Сначала тихо, на границе восприятия. Звук напоминал сухой шелест тысяч старых пергаментных страниц, быстро трущихся друг о друга, смешанный с влажным, ритмичным, костяным постукиванием. Он доносился отовсюду сразу — из темных, теряющихся во мраке ниш под невероятно высоким потолком, из квадратных вентиляционных шахт в углах зала, прямо из фрактальных узоров на черных базальтовых стенах.

Индиана замер на верхней ступени алтаря. Он медленно поднял фонарь, направляя луч на ближайшую к ним глухую стену.

Илана, проследившая за направлением узкого снопа света, издала сдавленный, полный первобытного отвращения писк и инстинктивно, ища защиты, вжалась в спину Джонса.

Стена двигалась.

То, что они при скудном освещении приняли за сложную фрактальную, выпуклую гравировку на черном камне, оказалось сплошным живым ковром.

В луче электрического света копошились существа.

Это были насекомые. Но насекомые, извращенные десятками тысячелетий эволюции в замкнутой, мертвой экосистеме, пропитанной излучением Эфира. Гигантские, размером с хорошего, откормленного бультерьера, скарабеи. Их панцири не были привычно хитиновыми — они блестели матовым, тусклым металлическим блеском. Словно эти твари на протяжении поколений питались минералами, ассимилировав в свою физиологию железо, руду и базальт из стен храма.

Их были сотни. Возможно, тысячи. Весь свод зала был усеян ими.

С жутким костяным скрежетом они начали отрываться от отвесных стен и тяжелыми комьями падать на застывший песок. Шмяк. Шмяк. Шмяк. Звук падения тяжелой плоти и металла о камень сводил с ума.

Они приземлялись на шесть суставчатых, мощных лап, покрытых бритвенно-острыми, зазубренными шипами, и мгновенно, с пугающей координацией, разворачивались в сторону алтаря. В белом свете фонарей хищно блеснули их огромные фасеточные глаза, налитые мутным, мертвенным красным светом.

Но самым страшным в их облике были жвалы — огромные, клещевидные зазубренные челюсти. С них капала густая, тягучая желтоватая слизь. Капли этой слизи тяжело падали на застывший песок и каменные ступени постамента, и камень с громким шипением начинал пузыриться, проедаемый насквозь. Кислота. Идеальный, тысячелетиями оттачиваемый механизм пищеварения, способный растворять и переваривать всё — от случайных костей до твердого базальта.

Линза Эфира, как внезапно с леденящей ясностью поняла Илана, служила не только оружием гиперборейцев и ключом к энергии. Ее пульсирующее гравитационное поле было еще и щитом. Оно удерживало этих чудовищных мутантов в состоянии анабиоза в их нишах, или просто отпугивало их от алтаря, защищая центральный узел.

Стоило Индиане забрать кристалл и разорвать цепь, как хрупкая экосистема храма рухнула. Защитный силовой барьер исчез. Древние падальщики, слепые стражи Ирама, проснулись, почуяв тепло и сладкий запах свежей, живой крови. И они были очень, очень голодны.

— Индиана... — прошептала Илана. Она не могла оторвать взгляд от шевелящейся черной массы, которая уже начала широким кольцом сжиматься вокруг постамента, отрезая им путь к карнизу и веревке. — Их панцири... это ферромагнетик. Они буквально состоят из железа и камня. Они неуязвимы.

Один из скарабеев, самый крупный, чья спина была покрыта ржавыми шрамами, с отвратительным, влажным шипением рванулся вперед. Он быстро, как гигантский паук, перебирал своими шипастыми суставчатыми лапами по нижним ступеням алтаря. Тварь двигалась невероятно быстро.

Индиана Джонс выхватил свой «Уэбли». В тяжелом барабане оставалось всего два патрона после ночной бойни в переулках Адена. Два шанса.

Джонс вскинул револьвер, целясь в центр надвигающейся массы.

Бах! Выстрел громом раскатился под сводами зала. Пуля 455-го калибра, кусок свинца, способный с легкостью пробить блок цилиндра легкового автомобиля, ударила скарабея прямо в центр блестящего, выпуклого панциря.

Раздался громкий, пронзительный металлический лязг, словно кувалда ударила по наковальне. Яркий сноп желтых искр брызнул во все стороны, осветив красные глаза мутанта. Пуля с мерзким визгом срикошетила от спины твари, расплющившись, и улетела в непроглядную тьму под потолком. Скарабей лишь слегка пошатнулся от кинетического удара, злобно, оглушительно застрекотал жвалами, разбрызгивая кислотную слюну, и продолжил свой неумолимый бросок вверх по ступеням.

— Они пуленепробиваемые! — заорал Инди, в животном ужасе отступая на шаг назад, едва не споткнувшись о гнездо Линзы. — Бежим!

Он грубо схватил Илану за руку и рванул в противоположную от наступающей с фронта волны сторону, надеясь прорваться там, где кольцо было еще неплотным.

Они спрыгнули с тыльной стороны черного алтаря, тяжело приземлившись на застывший волнами песок, и бросились бежать к далекому спасительному карнизу, откуда они спустились.

Рой отреагировал на движение мгновенно. Черная, блестящая масса сорвалась с места как единый организм. Шуршание тысяч их железных лап по твердому песку слилось в один монолитный, оглушительный рев, похожий на приближение горного обвала. И они были быстрее людей. Гораздо быстрее.

Индиана бежал, задыхаясь от боли и спертого воздуха, волоча за собой спотыкающуюся Илану. Луч его электрического фонаря метался впереди, выхватывая во мраке спасительную, тонкую линию альпинистской веревки, сиротливо свисающую с высокого карниза. До нее оставалось не больше тридцати метров.

Двадцать. Пятнадцать.

Сзади раздалось гудение. Густое, низкое, тошнотворное.

Тварь не просто бежала. Она прыгнула.

Один из скарабеев, отделившись от основной преследующей массы, мощно оттолкнулся задними лапами и взмыл в воздух. Он с треском раскрыл тяжелые, похожие на рыцарские щиты жесткие надкрылья, из-под которых вырвались широкие, прозрачные кожистые крылья.

Мутант обрушился прямо на спину бегущего Индианы.

Удар был такой колоссальной силы, что Джонса сбило с ног и швырнуло лицом прямо в твердый, спрессованный песок. Тяжелая холщовая сумка с пятнадцатифунтовой Линзой больно ударила его под ребра, выбив остатки кислорода из легких. Тяжелая, холодная, воняющая металлом и гнилью туша гигантского насекомого мертвым грузом придавила его к земле.

Инди почувствовал, как острые, как бритва, хитиновые шипы на суставчатых лапах твари с треском прорывают его старую кожаную куртку, безжалостно впиваясь в плоть спины. Омерзительный запах разложения и едкой кислоты ударил в нос, вызывая рвотный рефлекс.

Огромные жвалы твари с громким влажным щелчком сомкнулись в каком-то дюйме от беззащитной шеи Джонса, промахнувшись лишь чудом. Крупная капля густой, желтой кислотной слюны капнула на воротник его рубашки. Хлопковая ткань мгновенно начала дымиться, чернеть и расползаться, обжигая кожу.

Индиана отчаянно забился под тяжестью монстра, пытаясь достать револьвер или хотя бы нож, но тварь придавила его руки.

— Индиана! — крик Иланы был полон ужаса.

Она не убежала к веревке. Доктор Вебер, физик, ненавидевшая насилие, развернулась на каблуках. Она выхватила из набедренной кобуры свой вороненый «Вальтер ППК». Она не стала стрелять в непробиваемый ферромагнитный панцирь. Научный расчет сработал даже в состоянии паники.

Илана шагнула вплотную к бьющемуся чудовищу, приставила ствол пистолета почти вплотную к его мерзкой морде и хладнокровно всадила три пули калибра 7.65 миллиметра прямо в фасеточные, красные глаза твари.

Глаза не были защищены броней. Они были ее единственным уязвимым местом.

Мелкокалиберные пули с чавканьем пробили хрупкие линзы фасеток, проникая в мозг насекомого и обильно разбрызгивая вокруг густую, зловонную зеленую гемолимфу.

Скарабей издал пронзительный, ультразвуковой визг, от которого едва не лопнули барабанные перепонки. Он судорожно разжал кислотные жвалы и закрутился на месте волчком, ослепленный болью и умирающий.

Индиана с яростным рыком сбросил с себя бьющуюся в предсмертных конвульсиях тушу. Он вскочил на ноги, тяжело дыша, и одним отчаянным прыжком преодолел оставшееся расстояние до свисающей со стены веревки.

Основной рой был всего в пяти метрах позади них. Сотни блестящих металлических панцирей, лязгающих, как лезвия гильотины, челюстей и горящих красных глаз. Неотвратимая черная волна смерти, готовая поглотить их.

— Наверх! Живо! — Индиана подсадил Илану, мощным толчком помогая ей ухватиться за пеньку повыше, и сам мертвой хваткой вцепился в канат чуть ниже.

Но они бы не успели. Рой был слишком близко, а подъем слишком долгим.

Первые скарабеи-авангардисты уже с разбегу начали запрыгивать на отвесную стену. Они быстро и ловко карабкались по гладкому базальту, удерживаясь на нем благодаря выделениям своей кислоты, разъедающей камень, и бритвенным когтям на лапах. Они лезли прямо к ногам Индианы.

И внезапно абсолютную темноту высоко над их головами разорвала ослепительная, длинная, пульсирующая желто-оранжевая вспышка.

А затем своды храма Ирама содрогнулись от звука, который мгновенно перекрыл и шуршание хитинового роя, и даже воспоминания о гуле инфразвуковой ловушки. Это был раскатистый рокот разверзшихся врат рукотворного ада.

ТРА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!

Крупнокалиберный станковый пулемет «Виккерс» калибра .303, оснащенный массивным кожухом водяного охлаждения ствола, установленный на тяжелой латунной треноге прямо на самом краю карниза, открыл шквальный, непрерывный заградительный огонь.

Сплошной свинцовый дождь обрушился на наступающий по полу рой с убийственной, подавляющей плотностью. С такого близкого расстояния, стреляя почти в упор сверху вниз, даже бронированные, впитавшие железо ферромагнитные панцири мутантов не выдерживали. Тяжелые британские винтовочные пули, летящие со скоростью две с половиной тысячи футов в секунду, с влажным треском рвали скарабеев на куски. Зеленая кровь, острые осколки разорванного хитина и базальтовая крошка от рикошетов брызнули во все стороны кровавым фейерверком.

Рой на мгновение остановился, буквально смятый и прижатый к полу колоссальной кинетической силой пулеметного обстрела. Авангард тварей превратился в бьющееся, визжащее месиво из оторванных лап и пробитых панцирей у самого подножия стены.

Индиана задрал голову, жмурясь от ослепительного дульного пламени, бьющего сверху.

За гашеткой пулемета, намертво вцепившись в вибрирующие деревянные рукоятки и вдавливая гапидон большими пальцами, сидел Тарик аль-Фадль.

Лицо старого бедуина было бесстрастным, высеченным из камня, как посмертная маска древнего фараона. Белая куфия давно слетела с его головы, обнажив седые, редкие волосы, которые яростно развевались от горячих пороховых газов, вырывающихся из казенника. Глаза Тарика, обычно черные и по-восточному спокойные, сейчас горели первобытным, неистовым огнем воина, который, наконец, встретился со своим главным врагом из страшных сказок.

Стреляные латунные гильзы звенящим золотым водопадом сыпались на каменный карниз. Длинная брезентовая лента, уложенная в зеленый короб рядом с треногой, стремительно, как змея, уходила в лязгающий механизм «Виккерса».

Рядом с Тариком не было Джека Харриса. Старик, вопреки всем законам физики, спустил этот тяжеленный, весящий больше сорока фунтов вместе со станиной станковый пулемет по крутой песчаной воронке в одиночку. Им двигал какой-то свой, глубокий, фаталистичный бедуинский инстинкт, который подсказал ему, что джиннам нельзя отдавать эту победу.

— Я слышал, как проснулись джинны! — прокричал Тарик во всё горло, не отрывая напряженного взгляда от прицела и продолжая поливать свинцовым огнем наступающую стену чудовищных насекомых. Голос старика был твердым, зычным, в нем не было ни малейшей тени стариковской немощи или страха. Он легко перекрикивал грохот выстрелов. — Ползите вверх, Индиана Джонс! Ползите! Уносите проклятый камень из моей пустыни!

Индиана и Илана, пользуясь мощнейшим огневым прикрытием, которое буквально сметало тварей со стен, отчаянно, из последних сил карабкались по жесткой пеньковой веревке. Мышцы рук горели огнем, порванная рана на плече Джонса пульсировала, грозя скорым болевым шоком и потерей сознания, но животный инстинкт выживания неумолимо толкал их вверх.

Они тяжело перевалились через острый край карниза, упав на живот рядом с раскаленным пулеметом. От рифленого водяного кожуха «Виккерса» в холодном воздухе пещеры валил густой белый пар — вода внутри закипала от непрерывной стрельбы. Воздух на карнизе густо пропах сгоревшим кордитом, раскаленной латунью, озоном и зеленой кровью мутантов.

— Отходим, Тарик! Бросай его! — Индиана вскочил на ноги, хватая бедуина за плечо старого британского кителя. — У тебя заканчивается лента! Они лезут по стенам за пределами сектора обстрела! Ты не сможешь сдержать их всех!

Рой действительно не собирался отступать. Перегруппировавшись после первых потерь, ведомые первобытным голодом, скарабеи разумно обтекали зону пулеметного обстрела. Они взбирались по соседним колоннам и дальним участкам отвесных базальтовых стен, карабкаясь вверх, как огромные металлические пауки, готовясь спрыгнуть на карниз сверху. Их злобное, стрекочущее шипение сливалось в единый, оглушающий гул, от которого стыла кровь.

Тарик аль-Фадль не сдвинулся с места ни на дюйм. Он не отпустил гашетку. Он лишь медленно скосил глаза на руку Джонса, лежащую на его плече.

— Я не пойду, я садик, — сказал старик. На его потрескавшихся, изрезанных глубокими морщинами губах внезапно появилась слабая, абсолютно умиротворенная улыбка. Улыбка человека, который завершил свой долгий путь.

Он медленно опустил взгляд на свою левую ногу, вытянутую вдоль треноги.

Индиана проследил за его взглядом, и в следующее мгновение почувствовал, как его собственный желудок сжимается в тугой ледяной комок.

Широкая штанина бедуина была прорвана и пропитана темной кровью. К худой икре старика намертво, глубоко вонзив жвалы, прицепился один из скарабеев — относительно небольшой, пробравшийся сюда еще до начала пулеметной очереди. Его клещи были глубоко, до самой кости, погружены в плоть Тарика. Густая, вонючая желтая кислота, выделяемая тварью, уже прожгла мышцы. Ткань и плоть вокруг укуса почернели, дымились и буквально растворялись на глазах.

Старик даже не морщился. Его нервная система, судя по всему, уже была полностью парализована мощнейшим токсином, который мутанты впрыскивали жертве перед перевариванием.

— Они впрыснули свой яд мне в кровь, когда я только спустился, — Тарик снова перевел немигающий взгляд на бурлящее внизу море насекомых, которые уже подбирались к самому краю их карниза, готовясь к прыжку. — Мои ноги уже мертвы, Индиана. А моя кровь внутри горит, как грязное масло в дешевой лампе. Я не дойду даже до веревки.

Он посмотрел на Джонса снизу вверх.

— Я сын этих песков, американец. И я останусь здесь, с песками. Бери свою женщину. Бери проклятый камень. Иди к капитану. Он ждет у машины с заведенным мотором. Бегите!

— Я не оставлю тебя здесь умирать, упрямый ты старый осел! — заорал Инди, срывая голос. Он попытался обхватить старика подмышки, чтобы силой оторвать его от пулемета и взвалить на себя.

Но Тарик, мобилизовав последние крохи сил в отмирающем теле, оттолкнул его руку с неожиданной, пугающей жесткостью.

— Иди! — рявкнул бедуин. Черные глаза старика сверкнули яростью патриарха, чьему приказу посмели ослушаться. — Не смей лишать меня чести умереть воином с оружием в руках, превращая в кусок обузы и гниющего мяса! Забирай Ключ! И закрой эту проклятую дверь снаружи так, чтобы ее никто не открыл!

Первые скарабеи с противным щелканьем когтей перевалили через дальний край карниза, направляясь к пулеметному гнезду.

Тарик нажал на гашетку. Очередь из «Виккерса» в упор, с расстояния в два метра, разорвала в кровавые клочья трех передовых мутантов. Их густая зеленая гемолимфа брызнула прямо на лицо и грудь старика, заливая старый британский китель.

Он смеялся. Хрипло, страшно, выплевывая на камень собственную кровь. Это был безумный, счастливый смех человека, который всю жизнь боялся джиннов, а теперь встретил своих демонов лицом к лицу и забирал их с собой в ад.

Илана с отчаянием схватила Индиану за здоровую руку и изо всех сил дернула на себя.

— Инди, мы не можем ему помочь! Токсин уже в сердце! Он мертв! Уходим! — по ее покрытым сажей и пылью щекам текли горячие слезы, оставляя светлые дорожки, но она с недюжинной силой тянула археолога к крутому песчаному склону воронки, ведущему наверх, к свету.

Джонс сжал челюсти так сильно, что едва не сломал зубы. Он бросил последний, долгий взгляд на старого бедуина. На человека, который когда-то воевал вместе с Лоуренсом Аравийским за свободу этих земель, а теперь отдавал свою жизнь в безымянном подземном склепе, чтобы остановить армию древних монстров.

— Прощай, Тарик, — глухо прошептал Инди.

Он резко развернулся, подхватил тяжелую сумку с Линзой и побежал за Иланой вверх по крутому, сыпучему красному песку воронки. Он толкал ее вперед, помогая карабкаться, проваливаясь по колено в мягкую пудру «феч-феч», задыхаясь от нехватки кислорода и пыли.

Сзади, в бездонном, зловонном мраке храма Ирама, не умолкая ни на секунду, продолжал грохотать тяжелый британский пулемет. Желтые вспышки выстрелов ритмично озаряли темноту подземного зала, отбрасывая на стены длинные, пляшущие, демонические тени сражающегося старика и наседающего на него роя.

Инди и Илана преодолели последние, самые крутые футы песчаного подъема и вывалились из края воронки на поверхность, прямо под слепящие, безжалостные вертикальные лучи раскаленного аравийского солнца.

Воздух здесь, на поверхности Руб-эль-Хали, нагретый почти до ста сорока градусов, показался Индиане самым чистым, сладким и прохладным нектаром из всего, что он когда-либо вдыхал в своей жизни. Они отползли на пару ярдов от края черного провала и бессильно рухнули на горячий, обжигающий песок, жадно, со всхлипами заглатывая кислород.

Внизу, глубоко под землей, монотонный грохот «Виккерса» внезапно оборвался. Лента в двести пятьдесят патронов закончилась.

Раздался одиночный, короткий, леденящий душу человеческий вскрик, который тут же потонул в многотысячном, мерзком сухом хитиновом шелесте и клацанье кислотных челюстей.

А затем из недр воронки поднялась абсолютная, глухая, мертвая тишина. Рой поглотил свою жертву целиком.

Илана закрыла лицо грязными руками и беззвучно зарыдала, содрогаясь всем своим хрупким телом, уткнувшись лбом в раскаленный песок. Индиана сидел рядом с ней на коленях, тяжело дыша. Его кулаки были сжаты до побеления костяшек. Они спустились в Ирам, они вырвали Линзу Эфира прямо из холодного сердца ада, но цена этого трофея оказалась слишком, невыносимо высокой.

— Инди! Инди, мать вашу! — истошный крик Харриса прорезал звенящую тишину пустыни, заставив их вздрогнуть.

Пилот бежал к ним по гребню бархана со стороны замаскированного броневика, отчаянно размахивая руками. Он спотыкался в песке, его лицо было искажено чистейшей паникой.

— Где Тарик?! — Харрис с трудом затормозил перед ними, тяжело опираясь на колени. Он перевел дикий взгляд с окровавленного, перемазанного песком Джонса на рыдающую на песке Илану. — Где старик?!

— Тарик остался там, внизу, — сухо, мертвым голосом ответил Индиана. Он медленно поднялся на ноги и поудобнее перехватил ремень тяжелой холщовой сумки, в которой теплым грузом лежал проклятый синий кристалл. — Он купил нам время, ценой своей жизни. И мы не имеем права тратить его впустую. Мы должны уходить. Живо к машине! Заводи мотор!

— Боюсь, уходить будет немного сложнее, чем ты думаешь, профессор, — Харрис нервно сглотнул, вытирая пот со лба, и дрожащей рукой указал за спину Джонса, на северный горизонт.

Индиана Джонс медленно повернул голову.

Там, на севере, откуда они сами приехали несколько часов назад, над грядой красных дюн поднимались три густых, высоких, непроницаемых столба желтой пыли. Они стремительно приближались. Сквозь дрожащее марево пустыни до них уже долетал низкий, агрессивный рев мощных форсированных бензиновых моторов, который был ясно слышен даже на таком огромном расстоянии.

Сквозь поднимающуюся пыль Индиана с кристальной ясностью разглядел угловатые, тяжелые хищные силуэты новейших немецких шестиколесных армейских вездеходов Mercedes-Benz G4. На их открытых турелях хищно топорщились длинные стволы крупнокалиберных пулеметов MG-34, а над антенной головной, командирской машины зловеще, нагло развевался красно-бело-черный флаг со свастикой.

Штандартенфюрер Карл фон Штраусс и его элитный экспедиционный корпус «Аненербе» прибыли к распахнутым вратам Ирама.

Они не опоздали. Нацисты приехали ровно к финалу, чтобы забрать готовый трофей. И теперь, когда их цель была так близко, у них не было абсолютно никаких причин оставлять кого-либо из конкурентов в живых.

— В машину! Бегом! Если мы не доберемся до брони, они расстреляют нас как куропаток! — заорал Индиана, с силой хватая Илану за руку, отрывая ее от песка, и бросаясь вниз по крутому склону бархана к замаскированному во впадине «Роллс-Ройсу».

Смертельная гонка на выживание по раскаленной, безжалостной сковороде Руб-эль-Хали началась. И в этот раз прятаться было негде.

Глава 33

Глава 33. Линза и Свастика

Три столба желтой пыли, поднимающиеся над горизонтом, неотвратимо превращались в отчетливые, хищные силуэты.

Оптические иллюзии, порожденные раскаленным маревом Руб-эль-Хали, искажали их пропорции, заставляя машины казаться гигантскими стальными скорпионами, плывущими по морю красного песка. Но Индиана Джонс не нуждался в бинокле, чтобы понять, с чем они столкнулись.

Это были тяжелые трехосные внедорожники Mercedes-Benz G4. Вершина немецкой инженерной мысли, выкрашенная в матовый песочный (Dunkelgelb) камуфляж. Огромные, широкие шины с агрессивным протектором легко сминали сыпучие барханы. На передних крыльях машин трепетали на горячем ветру вымпелы с черной свастикой в белом круге.

Экспедиционный корпус «Аненербе» не просто приехал в пустыню. Он приехал на войну.

В головной машине, возвышаясь над лобовым стеклом в открытой кабине, стоял человек. Даже с расстояния в полмили Индиана узнал эту идеальную, выверенную осанку и фуражку с высокой тульей. Штандартенфюрер Карл фон Штраусс. Он смотрел в цейссовский бинокль, и линзы его оптики прямо сейчас были сфокусированы на двух крошечных, перемазанных грязью и кровью фигурках, застывших на краю провала.

— Бежим! — голос Джонса сорвался на хриплый, отчаянный рык.

Он рванул Илану за рукав тренчкота с такой силой, что ткань жалобно затрещала. Они бросились вниз по пологому склону бархана, в спасительную впадину Аль-Манджа, где под маскировочной сетью и брезентом был спрятан их старый «Роллс-Ройс».

Бежать по жидкому, рассыпчатому песку вниз по склону было сродни попытке бежать в кошмарном сне. Ноги проваливались по колено. Красная пудра засасывала ботинки, гася инерцию каждого шага. Тяжелая холщовая сумка с Линзой Эфира, висевшая на плече Индианы, превратилась в пушечное ядро. Пятнадцатифунтовый кристалл с каждым прыжком жестоко бил археолога по ребрам, вышибая остатки дыхания. Разорванное правое плечо горело так, словно в рану плеснули кислоты.

Над их головами воздух внезапно и страшно разорвался.

ТРРР-РР-РР-РР!

Звук немецкого единого пулемета MG-34, известного своей безумной скорострельностью в девятьсот выстрелов в минуту, ни с чем нельзя было спутать. Это был не ритмичный стук британского «Виккерса», из которого час назад стрелял погибший Тарик. Это был сплошной, тошнотворный звук рвущегося брезента.

Стрелок-эсесовец во втором «Мерседесе» открыл огонь на подавление.

Пули калибра 7.92 миллиметра ударили в бархан всего в нескольких ярдах правее беглецов. В пустыне пули не визжат, рикошетя от камней. Они с глухим, чавкающим звуком вспарывают песок, поднимая в воздух метровые фонтаны обжигающей красной крошки. Целая цепочка таких фонтанов прошила дюну, отсекая им путь к отступлению.

— Пригнитесь! Зигзагами! — заорал Индиана, падая на песок и увлекая за собой Илану.

Они покатились кубарем по крутому склону, глотая горячую пыль. Очередная очередь вспорола гребень бархана ровно в том месте, где они стояли секунду назад.

Внизу, на дне песчаной чаши, царил хаос.

Маскировочный брезент был уже сорван. Джек Харрис сидел в раскаленной бронированной кабине «Роллс-Ройса» и с остервенением, похожим на припадок, дергал рычаг стартера. Двигатель, не успевший остыть после вчерашнего перегрева, отказывался заводиться. Он кашлял, плевался сизым дымом из выхлопной трубы, но обороты не схватывали.

— Давай, старая ты сука! Заводись! — ревел пилот, с силой колотя кулаками по деревянному рулю. По его лицу катился градом пот, смешиваясь с машинным маслом.

Индиана и Илана скатились на твердое дно впадины. До броневика оставалось около двадцати метров.

Над краем воронки, закрывая собой слепящее полуденное солнце, с хищным ревом моторов выросли силуэты немецких вездеходов. Они взяли впадину в клещи. Три машины рассредоточились по гребню, блокируя выходы.

Из кузовов начали выпрыгивать солдаты экспедиционного корпуса. Они были одеты в тропическую униформу Люфтваффе песочного цвета, их лица скрывали плотные пылевые очки и замотанные куфии. У каждого в руках была короткая, смертоносная сталь пистолетов-пулеметов МР-28 и винтовки «Маузер».

Штраусс, стоявший в центральной машине, поднял руку в черной кожаной перчатке. Пулеметный огонь мгновенно прекратился.

Тишина, рухнувшая на раскаленную впадину, была страшнее грохота. Слышно было только прерывистое, хриплое дыхание Индианы и натужные стоны стартера британского броневика.

— Доктор Джонс! — голос Карла фон Штраусса, усиленный портативным мегафоном, обрушился на них сверху. В нем не было ни ярости, ни триумфа. Лишь холодное, абсолютное превосходство человека, чья ловушка захлопнулась идеально. — Какая ирония. Вы прошли через половину земного шара, преодолели ловушки Праотцов, чтобы выполнить за нас самую грязную работу. Я ценю ваше усердие.

Индиана медленно поднялся с колен. Он отряхнул песок с брюк, тяжело дыша. Левая рука инстинктивно легла на сумку с Линзой Эфира. Илана стояла за его спиной, сжимая в обеих руках свой маленький вороненый «Вальтер».

— Штраусс! — крикнул Индиана, запрокинув голову. Солнце слепило глаза, и он сдвинул окровавленную федору на лоб. — Рад видеть, что ты выбрался из своего замка и решил немного позагорать! Как там твои друзья-мутанты в подвале? Мы оставили им немного швейцарского сыра!

На лице Штраусса, видимом сквозь оптику, не дрогнул ни один мускул.

— Вы стоите в могиле, американец. Мои люди окружили кратер. Бежать некуда. Ваш старый драндулет не заведется. Бросьте сумку с Линзой на песок. Бросьте оружие. Илана Вебер поднимется к нам, она еще нужна Рейху для завершения расчетов. Вы и ваш пилот останетесь здесь. Я даже оставлю вам флягу с водой. Такова моя милость.

— А как же Ключ? — Индиана хищно усмехнулся, медленно пятясь к броневику, до которого оставалось всего десять метров. — Без него твоя лупа — просто кусок красивого стекла!

— Ключ в вашем левом кармане. Я вижу его очертания, — холодно парировал штандартенфюрер. — Считаю до трех. Если сумка не окажется на земле, пулеметчики превратят вас в решето, а Линзу мы достанем из того кровавого месива, которое от вас останется. Кристаллу пули не страшны. Один!

— Харрис! — прошипел Инди сквозь зубы.

— Не схватывает магнето, Инди! Катушка перегрелась! — в панике откликнулся пилот из кабины.

— Два! — эхо голоса Штраусса ударилось о песчаные стены.

Эсэсовцы на гребнях вскинули оружие, ловя беглецов в прицелы. Щелчки взводимых затворов прозвучали как треск рвущегося позвоночника.

Индиана Джонс посмотрел на Илану. Женщина, которая сутки назад плакала от осознания жестокости мира, теперь стояла с прямой спиной, сжимая пистолет. В ее глазах не было готовности сдаться. Она скорее застрелится, чем снова вернется в лабораторию Штраусса.

Индиана опустил левую руку в сумку.

— Хорошо, Штраусс! Ты победил! — крикнул Джонс. — Я бросаю!

Он сделал резкое, широкое движение рукой.

Но из сумки вылетела не бесценная светящаяся Линза Эфира.

Индиана метнул в сторону бархана тяжелый, покрытый копотью и кровью запасной стальной трак, валявшийся на песке.

Движение сработало как спусковой крючок для перенапряженных нервов немецких пулеметчиков. Обученные реагировать на любое резкое движение цели, они инстинктивно вжали гашетки.

ТРР-РР-РР!

Сразу два MG-34 выплюнули снопы огня. Но пули, предназначенные для Индианы, ударили в песок в метре от него — Джонс рухнул на живот еще до того, как пальцы эсэсовцев дернулись.

— В машину! — заорал он, вскакивая и толкая Илану вперед.

Счет шел на миллисекунды. Немецкие пулеметчики, осознав ошибку, начали корректировать огонь, переводя трассеры прямо на них.

В этот момент, словно ответив на отчаянные молитвы Харриса, рядная британская «шестерка» под капотом «Роллс-Ройса» издала громкий, похожий на пушечный выстрел хлопок. Из выхлопной трубы вырвался язык черного пламени, и двигатель взревел с оглушительной, низкочастотной мощью.

Матерь Смерти ожила.

— Запрыгивайте! — завопил Харрис, выжимая сцепление и втыкая первую передачу.

Тяжелая бронированная дверь со стороны пассажира была распахнута. Индиана в два гигантских прыжка преодолел оставшееся расстояние.

Пули забарабанили по стальной броне машины, высекая фонтаны искр. Звук внутри был таким, словно они оказались внутри гигантского колокола, по которому били десятком кувалд.

Илана первой заскочила на высокую подножку. Индиана, не останавливаясь, буквально втолкнул ее внутрь раскаленной кабины, всем своим весом бросаясь следом.

Он не успел закрыть дверь, когда Харрис бросил сцепление.

Пятитонный броневик, взревев мотором, рванул с места с грацией разъяренного носорога. Огромные сдвоенные шины низкого давления вгрызлись в песок, выбрасывая из-под себя красные фонтаны.

Тяжелая стальная дверь, подчиняясь инерции, с лязгом захлопнулась сама, едва не отрубив Индиане ногу. Он втянул ее внутрь в последнюю долю секунды, рухнув на рифленый железный пол поверх коробок с патронами.

— Держитесь! — заорал Харрис. Его лицо исказила маска безумной, самоубийственной радости человека, получившего в свои руки штурвал.

Вместо того чтобы пытаться выехать по пологому склону впадины, где их бы легко расстреляли в спину, пилот резко выкрутил деревянный руль вправо.

«Роллс-Ройс» на полном ходу помчался вдоль крутой стены кратера, набирая скорость по спирали. Центробежная сила вжимала тяжелую машину в песок, не давая ей опрокинуться. Харрис использовал впадину как гигантский автодром, разгоняя броневик до максимума перед прыжком наверх.

Пули продолжали барабанить по крыше и бортам. Несколько болванок пробили смотровые щели, со свистом пронеслись по кабине и застряли в задней переборке, осыпав Илану снопом раскаленной стальной крошки.

— Они прошивают броню! — крикнула она, закрывая голову руками.

— Это старое британское железо, док! Оно выдержит! — рычал Харрис. — Идем на прорыв!

Машина описала полный круг по впадине и на максимальной скорости вылетела на самый пологий участок склона, ведущий наверх.

Один из немецких вездеходов стоял прямо на их пути, перекрывая выезд. Пулеметчик на турели лихорадочно пытался опустить ствол MG-34 ниже, чтобы прошить двигатель поднимающегося из ямы броневика.

— Джек, тарань его! — Индиана вскочил на ноги, одной рукой держась за поручень, а второй выхватывая свой «Уэбли» и просовывая ствол в узкую бойницу.

— С удовольствием, профессор!

Харрис не стал сбрасывать скорость. Пять тонн британской клепаной стали с ревом врезались в легкий, открытый кузов трехосного «Мерседеса».

Удар был страшной силы. Индиану и Илану швырнуло на переднюю панель. Лобовая броня «Роллс-Ройса» смяла немецкую машину, как картонную коробку из-под обуви. Вездеход отбросило в сторону, он накренился и с жутким скрежетом перевернулся на бок, скатываясь вниз по склону бархана. Пулеметчика выбросило из турели, как тряпичную куклу.

Матерь Смерти, лязгая смятыми крыльями, вырвалась из кратера Аль-Манджа на бескрайние, залитые солнцем просторы Руб-эль-Хали.

Они были на поверхности. Они вырвались из ловушки.

Но торжествовать было слишком рано.

Два оставшихся невредимыми немецких вездехода, подняв тучи пыли, мгновенно развернулись и бросились в погоню. Мощные, специально разработанные для бездорожья двигатели «Мерседесов» быстро набирали скорость.

Началась гонка.

Внутри броневика царил ад. Температура воздуха достигала ста сорока градусов. Запах раскаленного масла, сгоревшего пороха и пота смешался в густой, удушливый коктейль. Двигатель выл на пределе своих восьмидесяти лошадиных сил, изрыгая клубы черного дыма.

Индиана Джонс прильнул к задней смотровой щели.

Немцы не отставали. Они шли параллельным курсом, метрах в пятидесяти позади, пытаясь взять британский броневик в «коробочку». Штраусс стоял в ведущей машине, невозмутимо держась за поручень. Он лично отдавал приказы пулеметчикам.

Трата-та-та-та!

Очередная длинная очередь прошила заднюю часть «Роллс-Ройса». Пули с грохотом разорвали несколько канистр с водой, закрепленных на платформе. Драгоценная влага хлынула на раскаленный песок, мгновенно испаряясь.

— Они пробили воду! — крикнула Илана, глядя в щель. — Если они пробьют бензобак, мы взлетим на воздух!

— Харрис! Уводи нас в дюны! Нам нужно сбить им прицел! — скомандовал Джонс.

Пилот резко вывернул руль. Тяжелый броневик накренился, съезжая с плотного наста в рыхлый, волнистый песок. Машину начало немилосердно трясти.

Один из немецких внедорожников, пытаясь повторить маневр и срезать угол, на полной скорости влетел в глубокую яму, скрытую под ветровой коркой. Машина клюнула носом, взметнув фонтан пыли, ее задние колеса оторвались от земли. Водитель ударил по тормозам, вездеход закрутило, и он отстал, безнадежно увязнув в песке.

— Один готов! — крикнул Индиана с мрачным удовлетворением.

Но машина Штраусса продолжала преследование. Опытный немецкий водитель не стал рисковать, он удерживал вездеход на жестких гребнях барханов, неотвратимо сокращая дистанцию.

Грохот пуль по броне стал почти непрерывным.

Внезапно с крыши «Роллс-Ройса» донесся громкий, металлический удар, за которым последовал сдавленный вскрик.

Индиана мгновенно всё понял.

Защитный стальной щиток верхней турели, за которым прятался механизм пулемета «Виккерс», не выдержал сосредоточенного огня. Замок сорвало, и тяжелый щиток захлопнулся, заклинив доступ к оружию. Они остались без своей главной огневой мощи. Мышеловка захлопывалась.

— Индиана! Посмотрите туда! — голос Иланы внезапно сорвался на испуганный визг.

Она указывала дрожащей рукой через боковую смотровую щель прямо по курсу их движения.

Джонс прильнул к металлу, щурясь от яркого солнца.

То, что он увидел, заставило его забыть и о Штрауссе, и о пулях, барабанящих по броне.

Впереди, на южном горизонте, небо исчезло.

Вместо привычной выцветшей, слепящей синевы там возвышалась сплошная, непроницаемая стена. Она была колоссальной — высотой не меньше мили, простирающаяся от края до края. Стена была цвета старой, запекшейся крови. Она клубилась, бурлила и закручивалась тяжелыми, зловещими валами, медленно, но неотвратимо надвигаясь на них.

Это было похоже на то, как если бы сама земля решила восстать и поглотить небосвод.

Солнечный свет померк, приобретя жуткий, марсианский медный оттенок. Ветер, до этого бывший просто горячим, внезапно усилился, превратившись в воющий, обжигающий шторм.

— Хабуб... — прошептал Индиана. В его голосе смешались благоговение и первобытный ужас.

Великая песчаная буря Аравии. Одно из самых разрушительных природных явлений на планете. Фронт бури несет в себе миллионы тонн статического электричества, песка и пыли, способных содрать краску с металла догола и задушить человека за пару минут.

Они мчались прямо в ее пасть.

— Харрис! Разворачивай! — крикнула Илана, хватаясь за спинку пилотского кресла. — Это хабуб! Нас похоронит заживо!

Пилот бросил короткий, дикий взгляд на надвигающуюся стену тьмы. Его лицо побледнело, но он лишь сильнее вцепился в руль, побелевшими костяшками вжимая его в себя.

— Разворачивать?! Куда, док?! Навстречу пулеметам Штраусса?! — проревел Харрис, его глаза горели фанатичным огнем безумца. — Я лучше рискну станцевать с природой, чем сдамся этим фашистским ублюдкам! Держитесь за что-нибудь! Мы въезжаем в ад!

Индиана Джонс не стал спорить. В словах Харриса была железная, суицидальная логика. Назад пути не было. Позади была смерть от пули и передача Линзы в руки маньяка. Впереди была лишь неизвестность. И шанс на выживание, пусть и микроскопический.

Он крепче прижал к себе сумку с Линзой Эфира и обхватил Илану за талию, прижимая ее к полу кабины, подальше от смотровых щелей.

Штандартенфюрер Карл фон Штраусс в преследующем их вездеходе тоже увидел бурю. Но азарт охотника и близость абсолютной власти лишили его рассудка. Он не отдал приказ об остановке. Он лишь яростно махнул рукой водителю, требуя прибавить скорость, стремясь перехватить броневик до того, как его поглотит пыльная тьма.

Обе машины, ревя моторами на пределе своих возможностей, неслись по раскаленным барханам прямо навстречу апокалипсису.

Кроваво-красная стена хабуба нависла над ними, заслонив остатки солнца. Температура резко упала, но воздух стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Внутри стены бури вспыхивали беззвучные, слепящие голубые молнии статических разрядов.

И в следующее мгновение тьма проглотила их.

Свет исчез. Звуки выстрелов и рев моторов потонули в оглушительном, всепоглощающем вое урагана, который тысячами тонн песка ударил по стальной броне «Роллс-Ройса». Смертельная гонка перешла в новую, самую жуткую фазу.

Глава 34

Глава 34. Гнев Хабуба (Кульминация)

Переход от ослепительного, выжигающего глаза аравийского полдня к абсолютной, первозданной тьме занял меньше секунды.

Когда броневик «Роллс-Ройс» прорвал фронтальную стену хабуба, Индиане Джонсу показалось, что они на полном ходу влетели в гигантскую стену из плотного, шершавого черного бархата. Свет исчез. Солнце было стерто с небес, словно его никогда и не существовало.

В следующую секунду на тяжелую британскую сталь обрушился звуковой и физический ад.

Песок, поднятый ураганным ветром на высоту в милю, не просто летел по воздуху. Он бомбардировал машину с кинетической энергией миллионов крошечных пуль. Грохот по броне стоял такой, что барабанные перепонки мгновенно вдавило внутрь. Звук напоминал непрерывный, оглушительный рев реактивного двигателя, помноженный на визг циркулярной пилы, режущей металл. Мельчайшая, как пудра, кварцевая пыль мгновенно проникла в кабину сквозь закрытые смотровые щели, забивая нос, скрипя на зубах и оседая в легких тяжелым, удушливым осадком.

— Ничего не вижу! Ни черта не вижу! — донесся до Индианы дикий, сорванный крик Харриса.

В кромешной темноте кабины пилот был лишь неясным силуэтом, вцепившимся в деревянный руль так, что трещали суставы. Он включил фары, но это была фатальная ошибка. Мощные галогеновые лучи уткнулись в плотную, кружащуюся стену красного песка всего в двух метрах от капота, создав слепящую, непроницаемую желтую стену, отбрасывающую свет обратно в глаза.

— Выключи свет, Джек! Он нас ослепляет! — заорал Индиана, перекрывая рев урагана. Он подтянул Илану ближе к себе, накрывая ее голову полой своей кожаной куртки, чтобы защитить от секущей пыли. Одной рукой он намертво прижимал к груди тяжелую холщовую сумку с Линзой Эфира.

Харрис ударил по тумблеру. Фары погасли. Они неслись вслепую, на скорости около шестидесяти миль в час, вслепую рассекая взбесившуюся пустыню.

Спидометр дрожал, стрелка тахометра билась в красной зоне. Восьмидесятисильный двигатель «Роллс-Ройса» завывал, захлебываясь пылью, но двойные фильтры, установленные погибшим Тариком, пока чудом спасали карбюратор от неминуемой смерти. Броневик подбрасывало на невидимых барханах. Каждое приземление отзывалось лязгом рессор и ударом, выбивающим дух.

— Мы разобьемся! — крикнула Илана из-под куртки Джонса. — Мы врежемся в дюну! Скорость слишком велика!

— Если я сброшу газ, песок нас похоронит заживо за пять минут! — проревел Харрис, маниакально крутя руль, пытаясь удержать тяжелую машину в равновесии по показаниям авиационного компаса, который он прикрутил изолентой к приборной панели. — Эта буря двигается! Мы должны проскочить ее насквозь! Держитесь!

Внезапно сзади, сквозь вой хабуба, прорвался другой, куда более зловещий звук.

Глухой, металлический скрежет и надсадный рев чужого многолитрового мотора.

Индиана резко обернулся, пытаясь вглядеться в заднюю смотровую щель. Тьма за броней бурлила. И вдруг в этом красном, вращающемся хаосе вспыхнули два ярких желтых глаза.

Немецкие вездеходы не остановились. Карл фон Штраусс, одержимый Линзой, погнал своих людей в самый эпицентр бури. И теперь, ориентируясь на выхлоп и рев двигателя британского броневика, один из шестиколесных «Мерседесов» догнал их.

— Они на хвосте! — рявкнул Джонс.

В ту же секунду «Роллс-Ройс» содрогнулся от чудовищного удара.

Немецкий водитель, ослепший в буре, просто пошел на таран. Тяжелый стальной бампер «Мерседеса» с хрустом въехал в заднюю грузовую платформу Мамы Смерти. Искры, высеченные металлом о металл, на мгновение осветили красную мглу за окном. Броневик Индианы вильнул, едва не перевернувшись. Харрис с невероятным усилием выровнял руль, выжимая из мотора последние капли мощности.

— Ах ты ж фашистская мразь! — взвыл пилот. — Моя машина! Я тебе сейчас покажу, как танцуют в Техасе!

Харрис резко ударил по тормозам.

Пятитонный броневик клюнул носом, его колеса заблокировались, поднимая волну песка. Немецкий вездеход, не ожидавший такого маневра в нулевой видимости, с оглушительным грохотом врезался в них во второй раз, смяв собственную решетку радиатора. От удара у Индианы клацнули зубы, а Илана вскрикнула, ударившись плечом о железный борт.

Но Харрис не остановился. Он тут же бросил сцепление, и «Роллс-Ройс» рванул вперед, оставив дезориентированного преследователя позади.

Но радость была недолгой.

Из ревущей мглы справа от них вынырнул огромный, угловатый силуэт второго «Мерседеса». В этом находился сам Штраусс. Машина поравнялась с ними, двигаясь борт о борт. Расстояние между внедорожниками составляло не больше полутора метров.

Сквозь узкую бойницу Индиана увидел, как в открытом кузове немецкой машины солдат СС, привязав себя ремнем к турели, пытается развернуть ствол пулемета в их сторону. Ветер рвал с него очки и куфию, песок сек лицо в кровь, но фанатик упрямо пытался навести оружие на кабину броневика.

В этот момент Индиана почувствовал нечто странное.

Его левая рука, которой он держался за металлический поручень двери, внезапно онемела, а затем ее пронзила острая, колючая боль.

ЩЕЛК.

Яркая сине-белая искра статического электричества длиной в два дюйма сорвалась с металла и ударила его прямо в ладонь. Джонс выругался и отдернул руку. Волоски на его предплечьях встали дыбом. Воздух в кабине внезапно наполнился резким, удушливым запахом озона, перекрывающим даже вонь машинного масла.

— Какого дьявола... — пробормотал Инди, глядя на свои руки.

Илана, сбросив с головы куртку, посмотрела на приборную панель. Тумблеры, металлические рамки циферблатов, даже ключи в замке зажигания — всё это начало светиться в темноте слабым, призрачным фиолетовым свечением, известным морякам как Огни святого Эльма.

— Индиана, не касайтесь металла! — голос Иланы перекрыл вой бури. В ее глазах, скрытых за толстыми стеклами пылевых очков, зажегся свет внезапного, пугающего озарения. — Трибоэлектрический эффект!

— По-русски, док! Или по-английски, мне плевать, только проще! — заорал Харрис, уворачиваясь от очередного толчка немецкого внедорожника, который с мерзким скрежетом потерся о бронированный борт «Роллс-Ройса». Сноп искр брызнул в смотровую щель.

— Песок! — Илана перекрикивала шторм, ее голос дрожал от физиологического возбуждения. — Миллиарды сухих кварцевых песчинок трутся о бронекорпус нашей машины на скорости в шестьдесят миль в час! Это гигантская, безумная электростатическая машина! Мы изолированы от земли толстыми резиновыми шинами. Заряд не может уйти в почву! Броневик прямо сейчас накапливает на своей поверхности статическое электричество в миллионы вольт! Мы сидим внутри гигантского конденсатора!

ЩЕЛК!

Еще одна толстая синяя искра проскочила между металлическим каркасом сиденья и коробкой передач, едва не ударив Харриса в колено.

— Если этот заряд пробьет внутрь кабины, на топливную магистраль или бензобак, мы испаримся! — крикнула физик.

Индиана Джонс посмотрел на Илану. Затем перевел взгляд на смотровую щель, за которой, в ревущем красном аду, бок о бок с ними мчался немецкий вездеход.

Он увидел пулеметчика, который наконец-то смог повернуть тяжелый ствол MG-34. И он увидел кое-что еще.

Справа от кабины немецкого «Мерседеса», у самого капота, высоко в воздух уходила длинная, гибкая штыревая антенна мощной армейской радиостанции. Она отчаянно раскачивалась на ветру, как стальной прут. Немецкая машина, в отличие от старого британского броневика, имела совершенно иную конструкцию. Ее металлические детали были заземлены иначе, а мощная радиостанция и двигатель представляли собой идеальную цель с разницей потенциалов.

В голове археолога, привыкшего импровизировать с древними ловушками, мгновенно родилась идея. Безумная. Самоубийственная. И абсолютно в его стиле.

— Илана! Заряд накопился на внешней броне?! — крикнул он.

— Да! Обшивка сейчас — это сплошное статическое поле чудовищной мощности!

Индиана правой рукой, игнорируя вспыхнувшую боль в разорванном плече, потянулся к своему поясу. Он отстегнул мокрый, пропитанный потом, грязью и кровью кожаный хлыст с тяжелым свинцовым утяжелителем на конце. Вода и соли в его крови сделали кожу идеальным, хоть и нетрадиционным, проводником.

— Харрис! — Индиана вплотную придвинулся к пилоту. — Держи машину ровно! Прижмись к ним как можно ближе и не смей тормозить!

— Инди, ты что задумал?! Этот пулеметчик сейчас разнесет нам кабину! — завопил Харрис.

— Просто сделай это, Джек! — прорычал Джонс.

Он повернулся к тяжелой стальной двери со стороны пассажира. Ветер снаружи давил на нее с силой бетонной плиты. Открыть ее на ходу казалось невозможным.

— Помогите мне, Илана! — скомандовал он.

Доктор Вебер не стала задавать вопросов. Она уперлась ногами в днище машины, положила обе руки на холодную, бьющуюся током задвижку и вместе с Индианой навалилась на нее всем весом.

С протяжным, надрывным металлическим воем дверь приоткрылась.

В кабину мгновенно ворвался ад.

Плотная, удушающая красная пудра ударила им в лица. Рев хабуба оглушил, лишив способности слышать собственные мысли. Ветер пытался вырвать дверь с петлями, но Индиана намертво уперся в нее плечом, оставив узкую щель шириной в фут.

В полутора метрах от него, сквозь кружащийся шторм, темнела кабина немецкого «Мерседеса». Пулеметчик на турели увидел открывшуюся дверь. Он кровожадно оскалился, решив, что американцы сдаются или сошли с ума, и нажал на гашетку.

ТРРР-РР!

Пули ударили в край открытой двери, высекая искры всего в дюйме от лица Джонса. Горячий осколок свинца чиркнул его по щеке.

Но Индиана не отпрянул. Он смотрел только на длинную стальную антенну радиостанции, болтающуюся на ветру у самого борта вражеской машины.

Он высунул правую руку со свернутым хлыстом в ревущую щель.

Обычный человек не смог бы сделать замах в ураганном ветре, дующем со скоростью более ста миль в час. Но для Индианы хлыст был не просто оружием. Это был физический придаток его собственного тела. Он знал, как использовать аэродинамику.

Он не стал размахиваться. Он просто выбросил руку вперед и позволил штормовому ветру подхватить тяжелый свинцовый наконечник.

Кожаная змея, мокрая, пропитанная проводящими солями, со свистом вылетела наружу.

Индиана сделал резкое, ювелирное движение кистью, корректируя траекторию.

Хлыст взметнулся над капотом немецкого вездехода и с характерным, звонким стуком обмотался вокруг толстого основания длинной стальной радиоантенны. Свинцовый наконечник сделал петлю, намертво зафиксировав захват.

А затем Индиана сделал самое главное.

Он изо всех сил прижал толстую кожаную рукоять хлыста к раскаленному, искрящемуся от статического напряжения металлу открытой бронированной двери своего «Роллс-Ройса».

Цепь замкнулась.

Миллионы вольт статического электричества, накопленные пятитонной бронированной болванкой, летящей сквозь сухую пыль, нашли идеальный путь разряда. Огромная разница потенциалов между заряженным «Роллс-Ройсом» и радиостанцией немецкой машины пробила себе дорогу.

Это не была просто искра.

Это была настоящая, полноценная рукотворная молния.

Ослепительный, невыносимо яркий сине-белый жгут плазмы толщиной в человеческую руку сорвался с брони Мамы Смерти. Он с чудовищным, оглушающим треском пробежал по мокрой коже натянутого хлыста, осветив кромешную тьму хабуба спектральным, мертвенным светом.

Молния ударила в стальную антенну «Мерседеса».

Антенна была напрямую подключена к мощной радиостанции, установленной прямо за кабиной водителя, рядом с топливными баками. Защита электросети вездехода, рассчитанная на обычные замыкания, просто испарилась за наносекунду.

Колоссальный разряд пробил обмотки, расплавил рацию в лужу кипящего металла и прошил топливную магистраль. Пары бензина, скопившиеся в перегретом от гонки баке, встретились с электрической дугой в миллион вольт.

БУУУУУМ!

Взрыв был апокалиптическим.

Немецкий трехосный внедорожник превратился в гигантский, расширяющийся огненный шар прямо на ходу. Взрывная волна разорвала тяжелую машину на куски. Пулеметчика, кабину, водителя и самого штандартенфюрера Штраусса поглотило ослепительно-желтое пламя, смешанное с черным дымом и красной пылью. Куски горящего металла, как шрапнель, брызнули во все стороны.

Ударная волна ударила в борт «Роллс-Ройса» с силой тарана.

Тяжелую бронированную дверь с грохотом захлопнуло, едва не раздавив Индиане руку. Хлыст, оплавленный и сожженный электричеством до состояния обугленной веревки, вырвало из его пальцев. Оружие исчезло в пламени вместе с немецким вездеходом.

Пятитонный британский броневик отбросило в сторону. Машина подлетела в воздух, накренилась под углом в сорок пять градусов, и на секунду Индиане показалось, что они сейчас перевернутся и покатятся кубарем в эту пыльную преисподнюю.

Но Харрис, с лицом, искаженным первобытным экстазом выживания, бешено выкрутил руль в сторону крена, ловя баланс. Сдвоенные колеса с глухим ударом врезались в песок. Броневик вильнул, застонал всеми рессорами, но устоял на колесах.

Горящие остатки немецкого «Мерседеса» скрылись позади, мгновенно поглощенные ревущей тьмой хабуба. Враг был уничтожен.

Индиана рухнул на пол кабины, кашляя и задыхаясь от едкого дыма, прорвавшегося внутрь, и запаха горелой кожи. Его правое плечо пульсировало невыносимой болью, ладонь была обожжена искрой, но он смеялся. Хриплым, диким, безумным смехом.

Илана сидела рядом, прижимая к груди холщовую сумку с Линзой. Ее глаза были широко открыты. Она смотрела на Индиану с выражением абсолютного, неверящего потрясения.

— Доктор Джонс... — прошептала она, пытаясь перекричать вой ветра за броней. — Вы... вы только что использовали мою теорию электростатики, чтобы взорвать машину с помощью пастушьего хлыста?!

— Археология — наука прикладная, Илана! — прокричал он в ответ, вытирая сажу с разбитого лица. — Иногда нужно уметь применять знания на практике!

Они мчались сквозь бурю еще десять, пятнадцать, двадцать минут. Никто не считал времени. Мотор «Роллс-Ройса» хрипел, кашлял, радиатор снова начал угрожающе шипеть, но Матерь Смерти, оправдывая свое имя, упрямо тащила их вперед, сквозь непроглядный ад.

И вдруг тьма начала редеть.

Черный бархат сменился багровым сумерком. Затем оранжевым маревом. Ветер перестал бить по броне с силой кувалды, его вой перешел в сердитый, но уже терпимый свист.

Броневик вырвался на гребень гигантского бархана и пробил фронт хабуба насквозь.

Словно они вынырнули из-под толщи мутной воды, кабина мгновенно залилась ослепительным, чистым золотым светом. Буря осталась позади, возвышаясь гигантской, клубящейся черной стеной, отгораживающей их от мертвого Ирама и погребенной в нем экспедиции СС.

Впереди, над бескрайним, спокойным морем остывающих к вечеру песков, висело огромное, клонящееся к горизонту багровое солнце. Небо здесь было пронзительно-синим, без единого облачка.

Харрис сбросил газ. Двигатель чихнул пару раз и заглох.

В наступившей, звенящей тишине пустыни было слышно только потрескивание раскаленного металла и их собственное, тяжелое дыхание.

Никто не произносил ни слова.

Индиана Джонс медленно, морщась от боли во всем теле, приподнялся и сел на ящик с патронами. Он сдвинул на затылок прожженную, покрытую пылью федору.

Илана Вебер сидела напротив. Ее лицо было черным от сажи, губы потрескались, но она была жива. Она медленно расстегнула ремни холщовой сумки.

В тусклом вечернем свете, пробивающемся сквозь бойницы, Линза Эфира тускло блеснула своими гранями. Многогранный кристалл больше не светился синим. Оторванный от Ядра и Ключа, он казался просто куском очень тяжелого, неземного стекла. Но они знали, какая чудовищная, разрушительная мощь спит внутри этого камня.

Индиана посмотрел на Линзу, затем перевел взгляд на Илану. Их глаза встретились. В этом взгляде не было нужды в словах. Они спустились в ад, потеряли друга, сожгли врага молнией из песка и ветра, и теперь сердце древнего бога было в их руках.

— Ну что, профессор, — Джек Харрис устало откинулся на спинку пилотского кресла, достал из кармана помятую, изломанную сигару и чиркнул зажигалкой. Он выпустил густое облако дыма, глядя на закат. — Я, конечно, люблю хорошую драку, но, надеюсь, этот ваш камешек стоит того, чтобы мы спалили из-за него лучшую машину в Аравии. Куда теперь?

Индиана потянулся к фляжке, сделал долгий, жадный глоток теплой воды и криво, устало усмехнулся.

— На восток, Джек. К побережью, — голос Джонса был спокоен. Третий цикл этой безумной гонки был завершен. — У нас есть груз, который нужно спрятать или уничтожить. И у меня есть стойкое предчувствие, что эта поездка еще далека от завершения.

Солнце медленно скрылось за горизонтом Руб-эль-Хали, погружая пустыню в ледяной, безмолвный мрак. Гонка за Эхом Гипербореи переходила в новую, еще более опасную фазу.

Глава 35

Глава 35. Горький хинин

Переход от сухого, выжигающего легкие ада Аравии к влажному тропическому пеклу Ост-Индии не принес облегчения. Напротив, он оказался изощренной, тягучей пыткой.

Позади остались тысячи миль изматывающего перелета над сверкающей гладью Индийского океана. «Грумман Гусь», чудом переживший свинцовый град в Бостоне и пескоструйную обработку аравийского хабуба, летел над бескрайними водами, словно избитая, израненная птица, отчаянно тянущаяся к спасительному берегу.

Внутри пассажирской кабины царила духота, которую невозможно было описать обычными метеорологическими терминами. Воздух здесь не просто нагрелся; он приобрел физический вес, плотность и текстуру густого киселя. Сквозь щели в пулевых отверстиях фюзеляжа, наскоро заклеенных Харрисом прорезиненным пластырем во время короткой дозаправки на Мальдивах, проникала стопроцентная влажность тропиков.

Индиана Джонс сидел на алюминиевом полу, привалившись спиной к нагретому металлу борта, и смотрел в иллюминатор. Его рубашка прилипла к телу второй кожей, темная от въевшегося пота и грязи. Капли влаги медленно, раздражающе катились по лицу, скапливались на подбородке и падали на грудь. В пустыне пот испарялся мгновенно, охлаждая кожу. Здесь же, над экватором, он просто покрывал тело липкой, недышащей пленкой.

Джонс тяжело вздохнул, и этот звук потонул в натужном, неровном реве двигателей.

Правый мотор «Пратт-Уитни» откровенно сдавал. Мельчайшая красная пудра Руб-эль-Хали, пробравшаяся сквозь все кустарные фильтры, сделала свое черное дело — она работала как наждачная бумага внутри поршневой группы. Мотор периодически кашлял, выплевывая из выхлопного патрубка густые клубы черного дыма, после чего самолет резко, с тошнотворным провалом, терял высоту на несколько десятков футов. Каждый такой провал заставлял желудок подкатывать к самому горлу.

В пилотской кабине непрерывно и грязно ругался Джек Харрис.

Пилот скинул с себя летную куртку и сидел за штурвалом в одной нательной майке, которая уже стала абсолютно прозрачной от пота. Он маниакально дергал рычаги обогащения топливной смеси, пытаясь выжать из умирающего двигателя еще немного тяги.

— Давай, девочка, не сдохни! Только не над океаном! — рычал Харрис, вцепившись в рога штурвала побелевшими пальцами. — Я не для того вытащил тебя из песчаной бури, чтобы ты утопила нас в этом зеленом супе!

Очередной кашель правого мотора отозвался в салоне сильной вибрацией. Металлические ящики с контрабандой звякнули друг о друга.

Илана Вебер, сидевшая на свернутом брезенте напротив Индианы, едва удержала равновесие.

Физик-теоретик выглядела ничуть не лучше своих спутников-мужчин. Ее светлая тропическая одежда, купленная на черном рынке Цюриха, покрылась бурыми пятнами, а волосы влажными, растрепанными прядями липли к бледным щекам. Но, несмотря на крайнюю степень физического истощения, ее взгляд оставался сфокусированным и ясным. Илана была единственной в этой металлической коробке, кто не поддавался удушливой апатии тропического перелета.

Она порылась в своей сумке, лежащей у ее ног, и достала небольшую стеклянную баночку с завинчивающейся металлической крышкой. Внутри глухо загремели белые таблетки.

Открутив крышку, она высыпала на влажную ладонь две крупные пилюли и протянула руку в сторону Джонса.

— Ваш черед, Индиана. И не вздумайте спорить.

Джонс скосил глаза на ее ладонь, затем поднял тяжелый, мутный взгляд на Илану.

— Доктор Вебер, если это цианид, чтобы прекратить наши мучения в этой летающей бане, то я согласен. Если это что-то другое — уберите. Меня сейчас стошнит даже от глотка воды.

— Это сульфат хинина, доктор Джонс. И вы его проглотите, — тон Иланы не терпел возражений. Она говорила с той железобетонной, академической непреклонностью, с которой университетский профессор отчитывает первокурсника. — Мы входим в зону экваториальных джунглей Индонезии. Голландская Ост-Индия — это рай для малярийных комаров, переносящих плазмодий. Вы провели последние несколько недель, изматывая свой иммунитет ледяной водой, бессонницей, пулевыми ранениями и обезвоживанием. Ваша сопротивляемость равна нулю. Если вас укусит зараженный анофелес, вы сгорите от лихорадки быстрее, чем Штраусс успеет сказать «Хайль».

Она тряхнула ладонью прямо перед его носом.

— Открывайте рот. Я не собираюсь тащить ваше бредящее от малярии тело через джунгли.

Индиана скрипнул зубами. Он слишком хорошо знал, что такое тропическая лихорадка. В девятнадцатом году, во время раскопок в Гондурасе, он провалялся две недели в индейской хижине, бредя и умоляя местных богов о смерти, пока местный шаман отпаивал его отваром из древесной коры. Повторять этот опыт у него не было ни малейшего желания.

Он нехотя протянул здоровую левую руку, взял белую таблетку и бросил ее в рот.

Вкус был чудовищным. Абсолютная, концентрированная, химическая горечь, которая мгновенно свела скулы и ударила по всем вкусовым рецепторам так, словно он пожевал полынь, смешанную с аккумуляторной кислотой.

Инди судорожно потянулся к своей фляге, сорвал пробку зубами и сделал большой глоток воды, пытаясь смыть этот адский вкус. Вода, нагретая до состояния теплого чая, не принесла облегчения. Горечь хинина въелась в язык и нёбо, заставив Джонса громко, от души выругаться.

— Какая гадость, — прохрипел он, вытирая рот рукавом. — Если малярийный комар попробует мою кровь сейчас, он сам умрет от отвращения.

— Это наука, Джонс. Она не обязана быть вкусной, — Илана позволила себе слабую улыбку, удовлетворенная результатом.

Она встала, балансируя в качающемся салоне, и подошла к дверям пилотской кабины.

— Капитан Харрис! Ваша порция!

Харрис обернулся, не выпуская штурвал. Лицо пилота было красным, по лбу катился градом пот. Он посмотрел на белую таблетку в руке женщины так, словно она протягивала ему гранату с выдернутой чекой.

— Док, я не ем таблетки. Моя печень замаринована в лучшем шотландском виски, там не выживет ни один микроб!

— Глотайте, Харрис, — крикнул Индиана со своего места, морщась от остаточного вкуса во рту. — Если мы с доктором Вебер страдаем, вы тоже не отвертитесь. Это командная работа.

Пилот тяжело вздохнул, выхватил таблетку из ее рук и забросил в рот. Его лицо тут же исказила жуткая гримаса. Он закашлялся, лихорадочно нашарил под сиденьем свою серебряную фляжку и смыл хинин щедрым глотком контрабандного рома, издав звук, средний между рычанием и стоном.

— Господи Иисусе, — простонал пилот. — Вкус такой, будто я поцеловался со старым аккумулятором. Вы жестокая женщина, Илана.

— Я забочусь о сохранности нашего транспорта, капитан. Следите за горизонтом.

Илана вернулась на свое место и проглотила свою таблетку, лишь слегка поморщившись. Ее самоконтроль, как всегда, был безупречен.

Индиана снова откинулся на нагретый металл фюзеляжа и выглянул в иллюминатор.

Бескрайняя, однообразная синева Индийского океана, наконец-то, начала сменяться темными, изумрудными пятнами. Архипелаг. Цепочки островов, разбросанные по экватору, как осколки разбитого ожерелья.

Сверху, с высоты двух тысяч футов, они выглядели как райские уголки. Нежные полоски белого песка, омываемые бирюзовыми волнами, и густая зелень. Но Джонс слишком хорошо знал, что скрывается под этим обманчиво прекрасным зеленым ковром.

Джунгли.

В отличие от пустыни Руб-эль-Хали, которая была мертвой, честной и стерильной в своей убийственной жаре, джунгли были живыми. Это был гигантский, гниющий, дышащий суперорганизм. Они поглощали всё. В них всё кишело жизнью — ядовитой, многоногой, ползающей и жаждущей крови. Пиявки, падающие за шиворот, москиты, змеи, влажная гниль, в которой любая царапина воспалялась за считанные часы.

Джонс потер зашитое плечо. Швы, наложенные Иланой, натянулись, кожа вокруг них была красной и горячей. В такой влажности риск сепсиса возрастал многократно.

— Вы ненавидите это место, — Илана нарушила тишину салона, внимательно наблюдая за выражением его лица. — Ваш взгляд. Вы смотрите на эти острова так, словно они задолжали вам деньги.

Индиана отвел взгляд от иллюминатора. Он вытащил из кармана мятую, отсыревшую сигарету — последнюю из пачки, найденной у Циммера в Цюрихе, — и чиркнул бензиновой зажигалкой. Огонек вспыхнул не сразу, влажный воздух сопротивлялся огню. Затянувшись, он выпустил густое облако дыма, которое тут же повисло в душном салоне тяжелым слоем.

— Вы очень проницательны, доктор Вебер. Да, я терпеть не могу влажные тропики. Песок можно вытряхнуть из ботинок. А зеленую гниль из легких не выветришь месяцами.

Он криво усмехнулся, и в его голосе прозвучали нотки старой, не заживающей обиды.

— Но дело не только в климате. Эти широты напоминают мне об одном французском ублюдке.

Илана вопросительно приподняла бровь.

— Французском? Я думала, мы соревнуемся только с немецкими оккультистами.

— Штраусс — маньяк, одержимый властью. С ним всё понятно. Он идеологический враг, — Инди стряхнул пепел на алюминиевый пол. — Но Рене Беллок... о, Беллок — это отдельная категория стервятников.

Джонс произнес эту фамилию с таким неподдельным, густым презрением, что Харрис в пилотской кабине даже обернулся.

— Беллок? Это тот самый франт в белом костюме, о котором ты рассказывал мне в Каире пару лет назад? Тот, что увел у тебя из-под носа золотого буддийского идола в Бирме? — крикнул пилот.

— Именно он, — Индиана глубоко затянулся, и его глаза сузились от воспоминаний. Он посмотрел на Илану, словно ища в ней понимания. — Рене Беллок называет себя археологом. Но он никогда не берет в руки лопату. Он не марает руки в грязи. Он не отмахивается от мачете дикарей и не лезет в склепы, где на каждом шагу спрятаны ловушки с ядовитыми дротиками.

Инди наклонился вперед, его голос стал желчным и раздраженным.

— Пару лет назад я провел три недели в джунглях Французского Индокитая. Я кормил собой пиявок. У меня была такая лихорадка, что я не помнил собственного имени. Я прошел через древний храм, пол в котором проваливался в пропасть с кольями. Я добыл этого идола. Своими руками. А знаете, что сделал Беллок?

— Полагаю, он ждал вас на выходе? — тихо спросила Илана, догадываясь о финале истории.

— Бинго! — Джонс хлопнул здоровой рукой по колену. — Он ждал меня на выходе с дюжиной наемников-марков. В идеальном белом льняном костюме, свежевыбритый, пахнущий дорогим одеколоном. Он просто забрал то, ради чего я рисковал жизнью. Он называет себя моим темным отражением в зеркале. Но он просто паразит, доктор Вебер. Тень, которая питается чужим потом.

Индиана затушил сигарету о металлический пол.

— И теперь, глядя на эти зеленые джунгли внизу, я не могу отделаться от мысли, что где-то здесь, в тени, сидит еще один такой же стервятник, готовый украсть результаты нашего труда.

— Успокойтесь, Индиана, — голос Иланы был спокойным и терапевтичным. — Штраусс — не французский авантюрист. И мы сейчас не ищем золотого идола для музея. Ставки стали планетарными.

Она опустила взгляд. Рядом с ней, на брезенте, лежал тяжелый, прочный холщовый мешок. Тот самый мешок, с которым Индиана вынырнул из кипящего красного песка храма Ирама.

Внутри покоилась Линза Эфира.

Мешок был плотно завязан, но Илане казалось, что она физически ощущает присутствие этого предмета. Кристалл, оторванный от своего гиперборейского Ядра и Ключа, не светился синим светом и не гудел. Но он обладал невероятной плотностью. Когда Илана передвигала мешок, ей казалось, что она двигает кусок свинца, который каким-то образом сопротивляется инерции.

Она не могла отделаться от мысли о том, что эта вещь — не просто кусок выточенного камня. Это была линза, способная сфокусировать энергетическое поле целой планеты в один разрушительный луч. И сейчас это абсолютное оружие болталось в грязном мешке на полу протекающего гидросамолета, летящего над Индийским океаном.

— Мы на подходе! — крик Харриса вырвал их из мрачных раздумий.

Пилот убрал секторы газа, и измученные двигатели с облегчением сбросили обороты, переходя на низкий гул. Нос «Груммана» слегка опустился.

Индиана Джонс прильнул к иллюминатору.

Впереди, прорезая низкую тропическую облачность, возвышалась исполинская земля. Остров Ява. Жемчужина Голландской Ост-Индии.

Береговая линия терялась в густых мангровых зарослях, но над ними, доминируя над всем ландшафтом, вздымались в тяжелое, свинцовое небо вулканические пики. Большинство из них спали, укрытые зеленым ковром джунглей, но некоторые курились тонкими струйками едкого серого дыма, напоминая о том, что этот остров — живой, тектонически нестабильный котел.

— Вулкан Иджен, — произнесла Илана, глядя поверх плеча Джонса. В ее голосе зазвучало научное благоговение. — Координаты, которые мы расшифровали из дневника Пендлтона после Аравии, ведут именно туда.

Индиана кивнул, его челюсти сжались.

— Ядро. Генератор энергии. Гиперборейцы не стали строить искусственную электростанцию. Они просто использовали тепловую и сейсмическую энергию активного вулкана, установив свой механизм прямо в кратере.

— Харрис, сажайте нас как можно ближе к вулканической гряде! — крикнул Джонс в кабину. — Ищите реку или достаточно широкое озеро в джунглях. Нам не нужны лишние вопросы от голландской колониальной полиции в порту Батавии. Мы должны подобраться к Иджену незаметно.

— Я найду лужу, профессор! — отозвался пилот, закладывая глубокий, рискованный вираж над береговой линией. — Но учти: местные реки кишат крокодилами, которые с удовольствием закусят твоими американскими ботинками!

Самолет пронесся над зеленой крышей джунглей, распугивая стаи ярких птиц.

Индиана посмотрел на холщовый мешок с Линзой, а затем на гиперборейский Ключ, торчащий из кармана его куртки. Две трети головоломки были у них в руках. Оставалось найти последнее — Ядро.

Спуск в Зеленый Ад начинался.

Глава 36

Глава 36. Преломление вероятностей

Монотонный, надсадный рев двух двигателей «Пратт-Уитни» давно перестал восприниматься как звук. Он стал физиологической константой, непрерывной вибрацией, которая проникала сквозь алюминиевую обшивку фюзеляжа, въедалась в кости и заставляла кровь пульсировать в заданном механическом ритме.

«Грумман Гусь» летел сквозь непроглядную, душную тропическую ночь над Индийским океаном. Воздух в пассажирском салоне можно было резать ножом — он был горячим, влажным и тяжелым, пропитанным запахами пота, йода, машинного масла и застарелого страха.

Индиана Джонс лежал на спине, устроившись на груде свернутых брезентовых палаток. Сон не шел. Хинин, который Илана заставила его проглотить пару часов назад, всё еще отдавал на корне языка тошнотворной, въедливой горечью. Зашитое правое плечо горело ровным, пульсирующим огнем, но, по крайней мере, лихорадки не было. Тело археолога, привыкшее к экстремальным перегрузкам, медленно и угрюмо восстанавливало ресурсы.

Инди приоткрыл один глаз, вырвавшись из полудремы.

В противоположном конце узкого салона, подрагивая в такт болтанке самолета, горела единственная тусклая лампочка под проволочным колпаком. Под этим жалким островком света, скрестив ноги на деревянном ящике с боеприпасами, сидела Илана Вебер.

Она не спала. Тренчкот был отброшен в сторону, рукава светлой льняной рубашки закатаны выше локтей. На ее бледном лице застыло выражение глубочайшего, почти религиозного транса, смешанного с чистым научным ужасом.

Перед ней, на расстеленной куртке, лежал грубый холщовый мешок. Он был развязан.

А рядом с мешком, впитывая жалкий свет самолетной лампочки, покоилась Линза Эфира.

В отрыве от своего черного алтаря в Ираме и гиперборейского Ключа, кристалл больше не пульсировал тем слепящим, индиговым светом. Сейчас он походил на кусок неправильно ограненного, невероятно плотного темного стекла размером с человеческую голову. И всё же в нем крылась какая-то фундаментальная, пугающая неправильность.

Индиана приподнялся на левом локте, морщась от боли в ребрах.

Он заметил, что тени вокруг Линзы ведут себя странно. Лампочка висела прямо над кристаллом, но тень, отбрасываемая им на деревянный ящик, не была четкой. Она словно дрожала, расслаивалась и загибалась по краям, закручиваясь в спираль, противореча всем базовым законам оптики.

— Вы бы спрятали эту штуку, доктор Вебер, — хрипло произнес Джонс, нарушив тишину салона. — Если мы попадем в турбулентность, этот камешек весом в пятнадцать фунтов пробьет нам днище.

Илана вздрогнула, словно ее разбудили посреди сложной хирургической операции. Она медленно перевела взгляд с кристалла на археолога.

— Он не пробивает днище, Индиана, — ее голос был тихим, ровным, но в нем звенела натянутая до предела струна. — И дело не в турбулентности. Эта вещь... она всё еще работает.

— Работает? — Инди сел, спустив ноги на холодный металлический пол. — Мы выдернули ее из розетки в пустыне. Ядро осталось за тысячи миль отсюда. Ключ у меня в кармане. Кристалл мертв.

— Физика не бывает мертвой или живой, Джонс. Она просто есть, — Илана поправила выбившуюся из узла прядь темных волос. — Линза была подключена к генератору Эфира тысячелетиями. Ее атомная решетка заряжена. Это как остаточная намагниченность куска железа, который долго лежал рядом с мощным магнитом. У нее есть собственный, локальный заряд. Микроскопический по сравнению с тем, что было в храме, но достаточный, чтобы свести меня с ума.

Она потянулась к своему походному рюкзаку и вытащила оттуда моток толстой суровой нитки и тяжелую латунную гайку, которую Харрис оставил на полу после копания в моторе.

Быстрыми, ловкими движениями Илана привязала гайку к нитке, соорудив импровизированный маятник.

— Вы, как археолог, имеете дело с результатами. Вы видите разрушенный город или левитирующий камень и констатируете факт: «Они умели манипулировать гравитацией», — начала Илана тоном лектора, занося маятник над пустым краем деревянного ящика, в полуметре от Линзы. — Я же, как физик, должна понять сам механизм. Как они это делали?

Она отпустила гайку. Маятник качнулся. Идеальная, ровная дуга. Вперед-назад. Вектор гравитации Земли, помноженный на инерцию.

— Закон Фуко, сохранение импульса, обычная механика, — сухо прокомментировал Индиана, наблюдая за качающейся латунью. — Пока всё выглядит довольно повседневно.

— А теперь смотрите внимательно, Индиана. И скажите мне, что вы видите.

Илана плавно, не останавливая раскачивание маятника, придвинула руку ближе к темному кристаллу. Гайка на нитке вошла в невидимую зону — примерно в десяти дюймах от поверхности Линзы Эфира.

Индиана Джонс подался вперед, сузив глаза.

То, что произошло дальше, было неуловимым, но абсолютно невозможным.

Амплитуда маятника не изменилась. Гайка по-прежнему описывала дугу. Но в той точке, где траектория проходила ближе всего к Линзе, латунь словно... вязла. Она неуловимо замедлялась на долю секунды, словно проходя сквозь густое, невидимое желе, а затем, пройдя перигей, с неестественным, резким ускорением выстреливала вверх, завершая дугу.

Это не было притяжением. Будь кристалл просто мощным магнитом, он бы притянул латунь к себе и нарушил плоскость качания. Но маятник качался в той же плоскости. Менялась лишь скорость прохождения отрезка пространства.

— Это фокус? Статическое электричество? — Джонс нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Законы ньютоновской физики, вбитые в него с детства, только что помахали ему ручкой.

— Латунь не магнитится, — Илана остановила маятник, зажав гайку в кулаке. Ее глаза лихорадочно блестели в желтом свете лампочки. — И это не статика. Кристалл искривляет локальное пространство-время вокруг себя. Микроскопически. Незначительно. Но для объекта, попадающего в его поле, расстояние в один дюйм становится длиннее, чем для нас, находящихся снаружи. Он замедляет кинетику объекта.

Она аккуратно положила нитку на стол.

— Это объясняет, почему мы не погибли от перегрузок, когда падали на дно Ирама или качались на хлысте. Механизмы гиперборейцев не создавали антигравитацию. Они локально меняли свойства самого пространства. Но это... это лишь побочный эффект. Царапина на поверхности того, чем на самом деле является этот камень.

Индиана тяжело вздохнул, доставая из кармана свою фляжку с теплой, отдающей металлом водой.

— Илана, я очень устал. Мы оба устали. Оставьте камень в покое. Мы везем его к океанской впадине, чтобы утопить там, где Штраусс его никогда не найдет. Мне не обязательно знать, как именно работает двигатель в машине, которую я собираюсь сбросить с обрыва.

— Нет, вам обязательно это знать! — Илана внезапно повысила голос, почти перекрыв рев авиамоторов. Она ударила ладонями по ящику. — Потому что вы до сих пор думаете, что мы украли у нацистов просто очень мощную пушку! Вы думаете, что это сейсмический детонатор, способный вызывать землетрясения!

— Разве дневник Пендлтона говорил не об этом?

— Артур был лингвистом! Он переводил шумерские метафоры! — физик в отчаянии покачала головой. — Он перевел «уничтожение городов», «левитация камней». Он видел симптомы. Но сегодня, когда вы спали, я провела здесь, на этом ящике, шесть часов, изучая оптические искажения и флуктуации вокруг Линзы. И я поняла истинную природу этого артефакта.

Она протянула руку ладонью вверх.

— Дайте мне монету, Индиана. Любую. Главное, чтобы у нее был аверс и реверс.

Джонс с сомнением посмотрел на нее, но сунул левую руку в глубокий карман своих заляпанных грязью и кровью брюк. Он пошарил там и извлек тяжелый серебряный швейцарский франк, завалявшийся еще со времен их визита к торговцу оружием Циммеру в Цюрихе.

Он бросил монету Илане. Серебро блеснуло в тусклом свете и легло на ее раскрытую ладонь.

— Отлично, — доктор Вебер сжала монету. — Классическая теория вероятностей, доктор Джонс. Основа основ. Если я подброшу эту монету, какова вероятность того, что она упадет орлом вверх?

— Пятьдесят на пятьдесят, — буркнул Инди, чувствуя себя глупо в роли подопытного студента, но интрига уже прочно зацепила его археологический разум.

— Верно. Один к двум. А какова вероятность того, что она приземлится на ребро и останется стоять?

Индиана хмыкнул.

— Примерно один к шести тысячам. На твердой, ровной поверхности. А здесь, в трясущемся самолете, летящем сквозь шторм — один на миллион. Она просто отскочит или упадет плашмя. Это невозможно.

— Следите за руками.

Илана положила на деревянный ящик, в полуметре от кристалла, ровную, гладкую крышку от жестяной коробки с патронами.

Она щелкнула большим пальцем, подбрасывая монету в воздух над крышкой. Швейцарский франк взлетел, блеснув серебром, закрутился в воздухе и со звоном упал на жесть. Он крутнулся на ребре и предсказуемо лег плашмя. Орел.

— Пятьдесят на пятьдесят, — констатировала Илана. Она забрала монету.

Затем она медленно придвинула жестяную крышку вплотную к темному кристаллу Линзы Эфира. Расстояние было не больше трех дюймов.

Илана посмотрела на Индиану. Ее лицо было абсолютно бескровным, зрачки расширены от какого-то глубинного, экзистенциального ужаса.

— А теперь, доктор Джонс, смотрите на то, как умирает классическая физика.

Она поднесла руку с монетой прямо над зоной, прилегающей к кристаллу, и снова щелкнула большим пальцем.

Франк взлетел. Траектория его вращения в воздухе показалась Индиане странно смазанной, словно монета в один момент находилась в нескольких положениях одновременно — размытое серебристое облако.

Монета ударилась о жестяную крышку. Раздался четкий, высокий звон.

Она не покатилась. Она не закружилась, замедляя ход.

Швейцарский франк просто упал и замер.

Он стоял на ребре. Идеально ровно, перпендикулярно поверхности.

Самолет тряхнуло — они вошли в облако. Пол под ногами качнулся, ящик скрипнул. Но монета, стоящая на узком серебряном ребре в трех дюймах от Линзы Эфира, даже не шелохнулась. Она стояла так монолитно, словно была приварена к жести намертво.

Индиана перестал дышать. Он наклонился вперед, не веря своим глазам. Он даже провел пальцем в миллиметре от монеты, ожидая нащупать невидимую нить или магнитное поле. Ничего. Только холодный металл и законы гравитации, которые просто отказывались работать.

Илана резким движением смахнула монету. Она снова легла плашмя.

Доктор Вебер взяла франк и снова подбросила его над кристаллом.

Звон.

Монета снова встала на ребро.

Индиана судорожно сглотнул.

— Это фокус? Смещенный центр тяжести? — прохрипел он, забирая монету со стола и осматривая ее. Обычный кусок серебра. Никаких магнитов.

— Вы ученый, Индиана. Подбросьте сами.

Джонс зажал монету в кулаке. Он знал, как бросать кости и монеты так, чтобы они падали нужной стороной — этому его научили шулера в шанхайских портовых кабаках. Он поднес руку к кристаллу, с силой крутнул франк и бросил его на жесть.

Монета упала с глухим стуком и мгновенно застыла.

На ребре.

— Третий раз подряд, — шепотом произнесла Илана. — Вероятность этого события стремится к нулю. Это статистическая невозможность в условиях случайной макросистемы.

Индиана, чувствуя, как по затылку ползут мурашки, с яростью схватил монету и бросил ее в четвертый раз. Затем в пятый.

Пять раз подряд тяжелый швейцарский франк, падая на дрожащую жестяную крышку в вибрирующем салоне самолета, замирал в идеально вертикальном положении. На ребре.

Джонс отшатнулся от ящика, словно на нем лежала ядовитая кобра. Он тяжело опустился на брезент, глядя на темный кристалл так, как до этого не смотрел ни на один проклятый артефакт в своей жизни.

— Что это значит, Илана? — его голос сел. — Как камень может заставлять монету падать на ребро?

Доктор Вебер не стала убирать монету. Она оставила ее стоять там, немым укором всему научному миру.

— Квантовая механика, — произнесла она, и это словосочетание прозвучало из ее уст как заклинание некроманта. — В 1927 году на Сольвеевском конгрессе Вернер Гейзенберг и Нильс Бор сформулировали то, что мы сейчас называем Копенгагенской интерпретацией. Суть в том, что на субатомном уровне частицы не имеют точного положения. Они существуют как облако вероятностей. Как волновая функция. Электрон может быть везде и нигде одновременно, пока мы не проведем измерение. Пока не случится коллапс волновой функции.

Она указала длинным пальцем на Линзу.

— Эйнштейн терпеть не мог эту теорию. Он говорил: «Бог не играет в кости со Вселенной». Он считал, что в основе всего лежат строгие, детерминированные законы. Но эта вещь, Индиана... она доказывает, что Эйнштейн ошибался. Бог играет в кости. А строители этой Машины создали инструмент, позволяющий жульничать при броске.

Индиана попытался осмыслить сказанное. Его разум сопротивлялся.

— Я не понимаю. При чем здесь квантовые частицы и серебряная монета весом в десять граммов?

— В том-то и весь ужас! — Илана схватила себя за волосы обеими руками. — Законы вероятности работают на уровне электронов. Для больших объектов, макросистем, они усредняются. Монета всегда падает плашмя, потому что вариантов падения плашмя миллиарды, а на ребро — единицы. Но Линза Эфира искривляет не только свет и гравитацию. Она преломляет саму вероятность.

Она наклонилась над кристаллом, ее глаза были полны благоговейного, первобытного страха.

— Она создает вокруг себя поле, в котором квантовая неопределенность переносится на макрообъекты. Она заставляет волновую функцию схлопываться только в тот результат, который является самым маловероятным! Монета падает на ребро не потому, что кристалл ее держит. А потому, что в локальном поле Линзы вероятность падения на ребро внезапно становится равной ста процентам!

Индиана Джонс смотрел на стоящую на ребре монету. Его дыхание стало тяжелым. Ужас, который он испытывал сейчас, был гораздо глубже и страшнее, чем страх перед автоматами Томпсона на бостонском пирсе или перед кислотными жвалами скарабеев Ирама.

Он наконец понял истинный масштаб того, что они вырвали из песков Аравии.

— Значит... — Индиана с трудом подбирал слова. — Если Штраусс соберет всю Машину... если он подключит эту Линзу к генератору энергии размером с вулкан и задаст нужную частоту с помощью Ключа... он не просто вызовет землетрясение.

— Землетрясение — это детский лепет! Это просто грубый побочный эффект от выброса энергии! — Илана вскочила на ноги. В замкнутом пространстве самолета ее голос зазвенел, полный отчаяния. — Если эта Машина начнет преломлять вероятности в масштабах целой планеты... Штраусс сможет делать всё, что угодно!

Она начала мерить шагами узкий проход между ящиками.

— Вероятность того, что у целой армии противника одновременно заклинит затворы на винтовках — ноль целых, и миллиард нулей после запятой процентов. Линза сделает это стопроцентной вероятностью. Вероятность того, что бомба, сброшенная на Берлин, не взорвется, а превратится в безобидную болванку — Линза сделает это реальностью. Они смогут изменять законы химии, термодинамики, биологии в любой точке земного шара. Пуля, выпущенная в Штраусса, с вероятностью в сто процентов отклонится от цели из-за внезапного порыва ветра. Они станут неуязвимыми. Они буквально станут богами, диктующими Вселенной, как должны падать кости!

Тишина в кабине стала абсолютной. Рев двигателей «Гуся» словно отступил на задний план, превратившись в неразборчивый фон.

Индиана Джонс медленно поднялся на ноги. Он чувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику. Он сталкивался с суеверными культами, с магическими камнями Шанкары, с легендами о Ковчеге. Но всё это были мифы, основанные на человеческой вере.

Здесь же, на грязном деревянном ящике из-под патронов, лежало математически доказуемое, холодное и безжалостное оружие абсолютной реальности. Оружие, превращающее чудо в инженерную задачу.

И гиперборейцы, создавшие его, не смогли с ним совладать. Они уничтожили сами себя, не справившись с контролем над вероятностями.

— Если эта штука делает так, что вероятность самого невозможного события становится стопроцентной... — медленно, с холодной яростью произнес Индиана, глядя на темный кристалл. — То какова вероятность того, что Карл фон Штраусс в конце концов не разорвет саму ткань пространства, пытаясь перекроить мир под лекала Третьего рейха?

— Единица, Джонс, — тихо ответила Илана. Она обхватила плечи руками, дрожа от леденящего душу осознания. — Абсолютная, безусловная единица. Он уничтожит нас всех. Не из злобы, а просто из-за ошибки в расчетах. Как ребенок, который нашел пульт управления от атомного реактора.

Индиана Джонс не стал больше ничего говорить. Слова потеряли смысл перед лицом такой угрозы.

Он шагнул к деревянному ящику, грубо смахнул стоящую на ребре монету на пол — серебро со звоном покатилось под брезент — и одним резким движением затянул горловину толстого холщового мешка, скрыв Линзу Эфира во мраке.

Он туго завязал узлы, словно пытаясь запереть саму вероятность внутри этой грубой ткани.

— Значит, мы не просто сбросим ее в океанскую впадину, — жестко, чеканя каждое слово, сказал Индиана. Он поднял тяжелый мешок и сунул его под брезент. — Мы должны разбить ее в пыль. Растереть в порошок. И распылить этот порошок над действующим вулканом.

— Но для этого нам нужно найти третье святилище. И мы должны надеяться, что Штраусс не доберется до него первым, — Илана тяжело опустилась на свое место.

В этот момент самолет клюнул носом. Дверь в кабину пилотов приоткрылась, и в салон ворвался порыв влажного, прохладного воздуха.

— Эй, умники! — голос Джека Харриса был хриплым от усталости, но в нем звучало облегчение. — Кончайте свои научные диспуты! Если вы посмотрите в левый иллюминатор, то увидите то, за что мне обычно платят тройной тариф!

Индиана и Илана прильнули к стеклу.

Далеко внизу, под покровом рваных, темных облаков, из бескрайней океанской синевы поднимался исполинский, зловещий остров. Он весь был покрыт густой, непроницаемой шапкой изумрудных джунглей, от которых даже на такой высоте веяло сыростью и гнилью.

Но доминировал над всем этим пейзажем не лес. В самом центре острова, упираясь в облака, возвышалась гигантская вулканическая кальдера. Из ее разорванного жерла медленно, угрожающе поднимался столб густого, желтовато-серого дыма, смешанного с парами серы.

Голландская Ост-Индия. Остров Ява. Вулкан Иджен.

— Зеленый Ад, — пробормотал Индиана, нащупывая сквозь ткань брюк тяжелый металл гиперборейского Ключа.

— Держитесь крепче! — крикнул Харрис, сбрасывая обороты. — Я начинаю снижение. Постараюсь посадить эту лоханку на реку поближе к предгорьям, пока местные голландские патрули не засекли нас с воздуха!

«Грумман Гусь» заложил крутой вираж, пробивая нижний слой облаков, и устремился навстречу влажной, хищной зеленой пасти джунглей, где их ждал третий, финальный элемент великой Машины Праотцов.

Глава 37

Глава 37. Зеленый Ад

Посадка «Груммана» на мутные, торфяно-коричневые воды безымянной яванской реки больше походила на контролируемое крушение, чем на авиационный маневр.

Джек Харрис выжал из израненных двигателей последние крохи тяги, заставив гидросамолет буквально перепрыгнуть через наполовину затопленное черное бревно, напоминающее спину гигантского крокодила. Поплавки с пугающим, жестким ударом врезались в воду, подняв два фонтана грязных брызг, которые с шипением осыпали раскаленный металл фюзеляжа. Самолет тяжело, неохотно заскользил по течению, ломая свисающие над водой ветви плакучих ив и мангровых деревьев, пока, наконец, не уткнулся носом в илистый берег.

Двигатели чихнули сизым дымом и заглохли. Пропеллеры, сделав пару ленивых оборотов, замерли.

В наступившей тишине Индиана Джонс ожидал услышать плеск волн или пение птиц. Но тишины не было.

Как только гул моторов исчез, на них обрушилась истинная звуковая стена Голландской Ост-Индии. Это был оглушительный, монотонный, вибрирующий стрекот миллионов цикад. Звук походил на визг гигантской, несмазанной циркулярной пилы, режущей ржавое железо. Он давил на барабанные перепонки, сводил с ума, не оставляя ни единой паузы для вздоха.

Индиана толкнул тяжелую металлическую дверь фюзеляжа.

Снаружи в кабину не ворвался свежий воздух. Туда вползла удушливая, горячая, осязаемая масса. Влажность составляла все сто процентов. Воздух здесь не вдыхали — его пили. Он был густым, как парная в дешевой общественной бане, и пах соответствующе: сладковато-приторным ароматом гниющих фруктов, прелой листвой, застоявшейся болотной водой и разлагающейся плотью джунглей.

— Добро пожаловать в Зеленый Ад, — мрачно констатировал Инди, спрыгивая с поплавка в глубокую, чавкающую грязь по самое колено.

Он вытащил свой холщовый вещмешок и помог спуститься Илане. Физик, сменившая теплый швейцарский тренчкот на легкую льняную рубашку и тропические брюки, уже через тридцать секунд покрылась испариной. Ткань мгновенно прилипла к ее спине. Она поправила защитные очки, с отвращением глядя на илистую жижу, облепившую ее ботинки.

Деревушка, к которой они причалили, представляла собой печальное зрелище колониального упадка.

Это было крошечное поселение у самого подножия вулканической гряды Иджен. Пара десятков шатких хижин из бамбука и пальмовых листьев ютились на высоких деревянных сваях, спасаясь от регулярных наводнений и вездесущей сырости. В центре деревни ржавел остов старого голландского речного пароходика, давно брошенного на съедение лианам. Из-под свай на них молча, немигающими, черными глазами смотрели тощие, голые местные ребятишки и угрюмые женщины в выцветших саронгах.

Харрис, тяжело отдуваясь, вылез на крыло самолета. Пилот был одет в мокрую майку, к его поясу была пристегнута тяжелая армейская кобура с Кольтом.

— Знаешь, Инди, — прохрипел Харрис, вытирая пот со лба мазутной тряпкой, — я начинаю скучать по пустыне. Там ты, по крайней мере, знал, что сгоришь чистеньким. А здесь такое чувство, что тебя переваривают заживо еще до того, как ты умер.

— Идеальное место для пикника, Джек, — Джонс поправил на плече лямку холщовой сумки, в которой глухо перекатывалась тяжелая Линза Эфира. — Ты остаешься здесь. Замаскируй самолет ветками и сетями. Если местные голландские патрули увидят простреленный фюзеляж, они зададут вопросы, на которые у нас нет ответов. И держи радио наготове. Если Штраусс уже здесь, он может попытаться выйти в эфир.

— Оставь мне пару пачек патронов, профессор, — Харрис сплюнул в мутную реку, провожая взглядом проплывающее мимо бревно, которое внезапно моргнуло желтым глазом и бесшумно ушло под воду. — Эти крокодилы смотрят на поплавки моего «Гуся» как на консервную банку с тушенкой. Удачи там, в кустах. И ради бога, не притащи мне на борт какую-нибудь тропическую заразу.

Индиана махнул ему рукой и направился к самой крупной хижине в деревне, перед которой, сидя на корточках в тени бананового дерева, курил самокрутку местный староста.

Торг занял двадцать минут.

Индиана Джонс использовал весь свой арсенал: смесь голландского, индонезийского и языка жестов, приправленного звоном золотых дублонов. Староста — беззубый старик с кожей, дубленой как старый табак — долго цокал языком, закатывал глаза и указывал узловатым пальцем в сторону затянутых серой дымкой гор.

Он повторял одно и то же слово: «Гунунг-Апи». Огненная гора. И добавлял к нему нечто, звучащее как проклятие.

В конце концов, жадность победила суеверный страх. За два полновесных испанских дублона староста выделил им четырех крепких, жилистых носильщиков с мачете-парангами и пару плетеных корзин для поклажи. Но старик жестко оговорил условие: проводники доведут их только до границы мертвого леса у подножия кратера. Дальше, в царство ядовитых серных туманов, они не сунутся ни за какие деньги мира.

Индиана согласился. Он знал, что дальше им придется рассчитывать только на себя.

Они выступили в полдень, когда жара достигла своего влажного, удушающего апогея.

Как только они покинули крошечную прогалину деревни и шагнули под полог джунглей, мир погрузился в плотный, зеленоватый полумрак. Кроны гигантских диптерокарповых деревьев, сплетающиеся на высоте в сотню футов, почти полностью блокировали солнечный свет.

Здесь, внизу, царила вечная, гниющая тень.

Индиана шел сразу за двумя носильщиками, которые монотонно, с пугающей механической точностью рубили мачете густые заросли лиан и гигантских папоротников. Звук ударов стали о сочную зелень был влажным, чавкающим.

Джунгли сопротивлялись. Они не были просто лесом. Это был единый, пульсирующий, злобный суперорганизм, который воспринимал чужаков как антитела.

Земля под ногами представляла собой глубокий слой перегноя, скользкой глины и гниющих стволов деревьев. Каждое бревно, через которое им приходилось переступать, кишело многоножками толщиной с сигару и рыжими, агрессивными древесными муравьями, чьи укусы жгли кожу как капли кислоты. Влажность была такой плотной, что казалось, легкие медленно наполняются водой изнутри.

Илана шла позади Индианы, след в след.

Она тяжело дышала. Ее льняная рубашка, давно потерявшая свой первоначальный цвет, прилипла к лопаткам. Темные волосы, стянутые в тугой узел на затылке, намокли от пота. Она упрямо отмахивалась от роев москитов, которые вились над ними серым, зудящим нимбом.

— Если ад существует, — прохрипела она, споткнувшись о скрытый под папоротником склизкий корень и едва устояв на ногах благодаря Инди, который успел подхватить ее за локоть, — то в нем не должно быть огня и серы. Там должно быть сто процентов влажности и ни малейшего ветерка.

— Берегите дыхание, доктор Вебер, — отозвался Индиана, не сбавляя шага. Его собственное лицо превратилось в грязную, мокрую маску, а швы на раненом плече немилосердно тянули, раздраженные соленым потом. — Мы только вошли в прихожую.

Он ненавидел джунгли. Пустыня была честной в своем стремлении убить тебя. Она просто высушивала тебя на солнце. Джунгли же делали это медленно, изощренно, заставляя тебя гнить заживо.

Джонс вспомнил свою экспедицию в Перу несколько лет назад. Вспомнил лихорадку, от которой его выворачивало наизнанку. Вспомнил ядовитых змей, свисающих с лиан, маскирующихся под зеленые плети. И вспомнил Рене Беллока.

Мысль о французском археологе, в своем неизменном, безупречно белом льняном костюме, ждущем на выходе из храма чачапоянских воинов, чтобы забрать золотого идола, вызвала в Индиане приступ глухой, слепой ярости.

Беллок никогда бы не полез в эту грязную, кишащую пиявками жижу. Он бы нанял батальон французских легионеров, чтобы они проложили для него шоссе. Индиана стиснул челюсти, рубанув мачете по толстой, похожей на удава лиане с такой силой, что зеленая плеть разлетелась надвое, обдав его липким, пахнущим мускусом соком.

— Вы злитесь на растения, доктор Джонс? — спросила Илана, тяжело переступая через поваленный ствол.

— Я злюсь на то, что мы вечно вынуждены делать грязную работу за тех, кто сидит в чистых кабинетах, — процедил он, утирая пот банданой. — Карл фон Штраусс сейчас, скорее всего, летит сюда на комфортабельном дирижабле или плывет на немецкой подлодке, попивая шампанское. А мы месим грязь в компании комаров, переносящих желтую лихорадку.

Они шли без привала уже четыре часа. Подъем становился всё более крутым. Джунгли начали меняться.

Воздух стал еще более спертым, но к запаху гнили примешалась новая, резкая, неприятная химическая нотка. Запах тухлых яиц. Сероводород.

Дыхание вулкана Иджен. Они приближались к границам его токсичного влияния. Растительность здесь стала бледной, болезненной. Листья огромных фикусов покрылись желтыми пятнами серного налета, а земля под ногами из черной стала пепельно-серой, смешанной с пемзой и пеплом древних извержений.

Внезапно один из носильщиков, шедший впереди, резко остановился и предостерегающе поднял руку, издав гортанный, щелкающий звук.

Индиана мгновенно положил руку на кобуру револьвера, подав знак Илане остановиться.

В зеленом полумраке, среди переплетенных воздушных корней баньяна, что-то шевельнулось. Это не был немецкий солдат. Это было животное. Огромный, уродливый варан, не меньше шести футов в длину, с мощными когтистыми лапами и желтыми, немигающими глазами. Ящерица медленно высунула длинный, раздвоенный язык, пробуя на вкус воздух, пропитанный потом чужаков, и с тихим, угрожающим шипением скользнула обратно в подлесок.

— Здесь всё хочет нас съесть, — Илана передернула плечами. Она опустила взгляд на свои ноги и внезапно побледнела.

— Индиана... — ее голос дрогнул, потеряв всю свою научную невозмутимость. — Индиана, что это?

Джонс обернулся. Илана стояла, указывая дрожащим пальцем на свою левую ногу.

Штанина ее светлых саржевых брюк, чуть выше края высокого кожаного ботинка, была пропитана свежей, яркой кровью. Пятно быстро расползалось по ткани.

Инди выругался сквозь зубы. Он подошел к ней, быстро опустился на одно колено прямо в грязную жижу и закатал мокрую штанину ее брюк.

Зрелище было не для слабонервных.

К ее бледной коже, прямо под коленом, присосалась тварь. Огромная, жирная, черная тропическая пиявка, раздувшаяся до размеров хорошей сардельки. Она пульсировала, накачивая себя человеческой кровью. Еще две такие же, пока поменьше, извивались на ее икре, выискивая место, где кожа потоньше.

Они падали с деревьев, реагируя на тепло тела. Их укусы были абсолютно безболезненными благодаря природному анестетику, который они впрыскивали в кровь, так что жертва замечала паразитов только тогда, когда ботинки начинали хлюпать от собственной крови.

Илана сдавленно ахнула, инстинктивно потянувшись руками, чтобы оторвать раздувшуюся тварь.

— Не смейте! — Индиана резко перехватил ее руки. — Если вы попытаетесь оторвать ее силой, ее челюсти останутся под вашей кожей. Гниющая рана, тропическая язва, гангрена — и через два дня вы останетесь без ноги.

Он не стал суетиться. Действия археолога были отработаны до автоматизма в десятках подобных ситуаций.

Джонс достал из нагрудного кармана помятую, отсыревшую пачку сигарет, выудил оттуда один кривой цилиндрик табака и чиркнул бензиновой зажигалкой. Затянувшись так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул оранжевым светом, он поднес тлеющий пепел прямо к раздувшемуся, склизкому телу паразита.

Жар сигареты коснулся влажной кожи пиявки.

Тварь не вынесла обжигающей температуры. Она инстинктивно сократилась, ее челюсти разжались, и она с глухим, влажным шлепком отвалилась от кожи Иланы, упав в грязь. Индиана тут же безжалостно раздавил ее тяжелым ботинком, разбрызгав лужу темной крови. Те же манипуляции он проделал с двумя другими, мелкими пиявками.

По икре Иланы побежала тонкая струйка крови — фермент пиявок не давал ей свернуться.

Инди достал из кармана чистый носовой платок, смочил его спиртом из маленькой фляжки, которую носил для дезинфекции, и туго перебинтовал ногу женщины.

— Спасибо, — тихо произнесла Илана. Ее грудь часто вздымалась. Физика здесь была бессильна. Против древних механизмов Гипербореи у нее были формулы, но против слепой, кровожадной и омерзительной биологии джунглей она чувствовала себя абсолютно беззащитной.

— Заправьте штанины глубоко в ботинки и затяните шнурки до боли, — проинструктировал Индиана, поднимаясь с колен и бросая окурок в лужу. — Смотрите не только под ноги, но и наверх. Они планируют с листьев. В джунглях смерть может прийти с любого ракурса.

Он проверил собственную одежду, обнаружив и уничтожив сигаретой еще двух раздувшихся паразитов на своем животе, просочившихся прямо под ремень.

Носильщики-индонезийцы наблюдали за их возней с мрачным, фаталистичным равнодушием людей, для которых пиявки были таким же обыденным явлением, как дождь.

Они двинулись дальше.

С каждым пройденным километром джунгли становились всё более странными. Буйство зеленой жизни постепенно сменялось мертвенным, токсичным пейзажем.

Деревья здесь были лишены листвы. Их голые, покрытые желтым налетом серы ветви тянулись к свинцовому небу, как руки взывающих к пощаде мертвецов. Грязь под ногами сменилась хрустящей, ломкой вулканической породой. Воздух стал обжигающе кислым. Сероводород резал глаза, заставляя слезиться, и оседал в горле мерзким привкусом тухлых яиц.

Это была граница. Зона отчуждения вулкана Иджен.

Проводники остановились. Старший из них, жилистый мужчина со шрамом через всё лицо, воткнул мачете в пепел и решительно покачал головой. Он указал рукой вперед, туда, где за плотной стеной желтоватого, клубящегося тумана угадывались крутые, изрезанные трещинами склоны вулканического кратера.

— Гунунг-Апи, — произнес он с глубоким, суеверным страхом. — Там спит Громовой Демон. Земля там гниет и плюется синим огнем. Мы не пойдем дальше. Смерть.

Индиана не стал спорить или предлагать больше золота. Он знал, что никакие деньги не заставят местных жителей шагнуть в то, что они считают вратами преисподней. Он забрал у носильщиков тяжелые мотки альпинистских веревок, запасные фляги с водой и походные фонари, перекинув груз на свои плечи.

Проводники развернулись и почти бегом бросились обратно в спасительную гущу джунглей, стремясь как можно скорее покинуть проклятое место.

Индиана Джонс и Илана Вебер остались одни на границе мертвого леса.

Джонс достал из сумки две плотные хлопковые повязки, щедро смочил их водой из фляжки и протянул одну Илане.

— Надевайте. Закройте нос и рот, иначе серные испарения сожгут вам слизистую за десять минут, — сказал он, завязывая свою повязку на затылке. — Отсюда мы идем вверх.

Илана послушно натянула влажную ткань на лицо, оставив открытыми только глаза, защищенные очками. Она посмотрела на крутой, затянутый токсичным дымом склон. Земля под их ногами слегка, едва уловимо дрожала. И это была не та инфразвуковая вибрация Машины Эфира в семь герц, которую они помнили по Ираму. Это было глубокое, утробное дыхание самой планеты. Геологическое сердцебиение активного вулкана.

— Громовой Демон, — приглушенно произнесла Илана сквозь ткань. — Аборигены называют его так. Но мы-то с вами знаем, Индиана, что они боятся.

— Они боятся того, чего не понимают, — Джонс поудобнее перехватил ремень тяжелой сумки с Линзой. — Генератор энергии. Ядро Машины Эфира. Гиперборейцы не стали строить электростанцию. Они просто подключили свой механизм напрямую к тектоническому узлу Земли, черпая магматическую энергию прямо из жерла Иджена.

Индиана сделал первый шаг на крутой, осыпающийся пеплом склон вулкана.

— И если мы не доберемся до этого Ядра раньше Штраусса, — добавил он, и его голос прозвучал глухо из-под влажной повязки, — то этот Громовой Демон проснется по-настоящему. И его услышит весь мир.

Глава 38

Глава 38. Громовой Демон

Подъем к кратеру вулкана Иджен не имел ничего общего с классическим альпинистским восхождением, к которому Индиана Джонс привык в Андах или Гималаях. Это было медленное, изматывающее, мучительное погружение на самое дно исполинской химической реторты, где природа ставила жестокие, садистские эксперименты над углеродной формой жизни.

С каждым ярдом набранной высоты влажные, гниющие яванские джунгли отступали. Зеленый ад неохотно, словно отдергивая обожженные щупальца, сдавал свои позиции царству абсолютной, неорганической смерти. Деревья, еще тысячу футов назад поражавшие буйством удушающих лиан и широких влажных листьев, здесь превратились в обугленные, искривленные в предсмертной судороге скелеты. Они торчали из глубокого, рыхлого серого пепла, как копья забытой армии.

Земля под тяжелыми горными ботинками утратила пружинящую упругость тропического перегноя. Она стала хрустящей, покрытой ломкой, коварной коркой застывшего желтоватого шлака и пористой пемзы.

Но главным, самым беспощадным врагом здесь был воздух.

Он приобрел болезненный, почти гнойный горчичный оттенок. Густые, тяжелые клубы серного тумана ползли по крутым скалистым склонам, цепляясь за ноги, словно щупальца призраков, выпущенных из преисподней. Запах тухлых яиц, вначале казавшийся просто неприятным геологическим фоном, теперь стал настолько концентрированным, плотным и едким, что вызывал непроизвольные, болезненные спазмы в пустом желудке.

Влажные хлопковые повязки, которые Индиана и Илана туго натянули на нижнюю половину лиц еще на границе мертвого леса, спасали лишь от крупной вулканической пыли. Они категорически не могли отфильтровать вездесущий ядовитый сероводород. Глаза под защитными очками слезились не переставая, разъедаемые кислотными испарениями. Каждый вдох приходилось делать с невероятным усилием, и он отдавался жгучей, царапающей болью в трахее, словно в легкие засыпали толченое стекло.

Индиана шел впереди, тяжело опираясь на толстую, суковатую палку, подобранную по пути. Холщовая сумка с Линзой Эфира, болтающаяся на его боку, казалось, прибавила в весе еще фунтов двадцать, безжалостно оттягивая кожаный ремень. Зашитое Иланой правое плечо пульсировало горячим, ровным огнем, но на фоне общей токсичной усталости, гипоксии и надвигающегося теплового удара эта боль стала лишь привычным, раздражающим фоном.

Он остановился, уперевшись посохом в серый камень, и обернулся.

Илана карабкалась следом, низко опустив голову. Ее льняная рубашка, еще недавно светлая, теперь сплошь покрылась липким, маслянистым желтым налетом серы. Она кашляла — сухо, надрывно, с жутким присвистом, пытаясь вытолкнуть из легких отравленный газ.

— Не останавливайтесь, доктор Вебер! — крикнул Индиана сквозь влажную ткань повязки. Его голос прозвучал глухо, сипло и совершенно неузнаваемо. — Если мы задержимся здесь, в этой ложбине, кислота просто сожжет нам альвеолы. Газ тяжелый, он скапливается в низинах. Нам нужно подняться на гребень, выше уровня испарений!

Она лишь слабо кивнула, не тратя драгоценные остатки кислорода на ответ, стиснула зубы и упрямо сделала еще один шаг по осыпающемуся пепельному склону. В ее глазах, покрасневших от раздражения, не было готовности сдаться. Была только ледяная, чисто математическая решимость выжить назло обстоятельствам.

Сквозь колышущуюся желтую пелену тумана впереди, метрах в пятидесяти, проступили неясные, геометрически правильные очертания. Индиана напряг слезящиеся глаза, сдвинув шляпу на затылок.

Резкий порыв раскаленного ветра на мгновение разорвал ядовитое облако, и археолог увидел то, чего никак не ожидал встретить на самом пороге геологической преисподней.

На небольшом скалистом плато, частично защищенном от прямых ядовитых ветров с кратера нависающим базальтовым козырьком, располагался лагерь.

Это не была заброшенная деревня аборигенов или стоянка дикарей. Это был суровый, грязный, индустриальный рабочий поселок. Несколько десятков грубо сколоченных навесов из потемневшего бамбука и грязного, прожженного искрами брезента жались друг к другу, образуя подобие примитивных улиц. Между ними горели тусклые, чадящие костры из привозного торфа, вокруг которых, сбившись в тесные кучи, сидели люди.

Индиана и Илана медленно подошли ближе, сдвинув влажные повязки на подбородки, чтобы осмотреться и попытаться вдохнуть чуть более чистый воздух плато.

То, что они увидели под навесами, заставило даже видавшего виды Джонса, прошедшего сквозь кровавые траншеи Первой мировой, содрогнуться от глубокого, нутряного отвращения к человеческой природе.

Люди в лагере походили на оживших мертвецов, сошедших с безумных полотен Иеронима Босха.

Это были индонезийцы, коренные яванцы. Мужчины совершенно разных возрастов — от совсем юных подростков до сморщенных стариков, — но все они выглядели одинаково изможденными, словно время здесь текло в десять раз быстрее. Их худые, невероятно жилистые тела, лишенные даже унции подкожного жира, были сплошь покрыты толстой коркой въевшейся желтой вулканической пыли, которая забилась в каждую пору, в каждую глубокую морщину. Они сидели на корточках, тяжело, страшно кашляя, выплевывая на серый пепел красноватую от крови мокроту.

Но самым жутким были их спины и плечи. У каждого из мужчин ключицы и лопатки были обезображены огромными, чудовищно деформированными, гноящимися мозолями и глубокими, незаживающими язвами. Кожа там превратилась в толстый, загрубевший роговой панцирь, напоминающий слоновью шкуру.

— Добытчики серы, — тихо, сдавленно произнесла Илана. В ее голосе сквозил профессиональный, но полный глубочайшего человеческого сочувствия ужас. Она смотрела на рабочих, забыв о собственной невыносимой усталости. — Я читала об этом в отчетах голландских геологических экспедиций. Они спускаются в сам кратер. В самое жерло активного вулкана. Там они вручную, обычными железными ломами откалывают куски чистой кристаллизованной серы у самых дымящихся фумарол. Грузят их в плетеные бамбуковые корзины и несут на себе вверх, по отвесным скалам, а затем вниз, на побережье. Две корзины на коромысле — это почти сто пятьдесят фунтов мертвого веса. Без противогазов. Без защитной одежды. Они сжигают легкие и ломают спины за несколько лет такой работы... и всё это за жалкие центы.

— Колониальная экономика в ее первозданном, неприкрытом виде, — Индиана мрачно, криво усмехнулся, с силой сжимая древко своего посоха. — Голландские монополии выжимают из этого острова всё до последней капли, включая жизни и здоровье этих бедолаг, чтобы делать порох и удобрения в просвещенной Европе. Идемте. Если здесь есть организованный рабочий лагерь, значит, должен быть кто-то, кто принимает товар, платит жалованье и следит за порядком.

Они шагнули на территорию лагеря.

Добытчики серы провожали их равнодушными, мутными, покрасневшими от кислоты глазами. В их взглядах не было ни удивления, ни враждебности, ни даже мольбы о помощи. Они были слишком измотаны адским трудом, слишком отравлены смертельным газом, чтобы удивляться появлению двух белых людей в грязной одежде на самом краю кратера.

В центре каменистого плато выделялась хижина побольше. В отличие от убогих бамбуковых навесов, она была основательно сколочена из толстых досок и даже имела настоящую жестяную крышу, хотя и сильно побитую ржавчиной. Возле хижины, на покосившемся деревянном флагштоке, уныло и жалко висел грязный, выцветший до неузнаваемости трехцветный флаг Нидерландов.

Из приоткрытой двери хижины, прорезая шум горячего ветра и глухой кашель рабочих, доносился хриплый, надсадный, искаженный помехами звук старого заводного патефона. Играла какая-то бравурная европейская оперетта, и в этих декорациях желтого тумана и медленной, мучительной смерти этот веселый мотивчик звучал как изощренное, садистское издевательство.

Индиана решительно зашагал к крыльцу и толкнул хлипкую дверь.

Внутри было так же невыносимо душно, как и снаружи, но запах едкой серы здесь перебивался густым, кислым, застарелым ароматом дешевого алкоголя, прокисшего сигарного табака и немытого человеческого тела. Под низким потолком лениво, с мерзким ритмичным поскрипыванием крутился ржавый лопастной вентилятор, лишь перемешивая удушливый горячий воздух, но не охлаждая его.

За колченогим деревянным столом, щедро заваленным транспортными ведомостями, гроссбухами и окурками, сидел грузный, начавший рано лысеть мужчина средних лет. На нем была когда-то белая, а теперь желто-серая хлопковая рубашка, небрежно расстегнутая на волосатой груди. Его мясистое лицо было ярко-красным, густо покрытым сетью лопнувших фиолетовых капилляров — верный, безошибочный признак застарелого, хронического тропического алкоголизма, помноженного на гипертонию.

В одной руке колониальный надзиратель сжимал пузатый стеклянный стакан с мутной прозрачной жидкостью, в другой — высокую, наполовину пустую глиняную бутылку голландского женевера.

Увидев двух грязных, измученных чужаков, бесцеремонно вошедших в его владения, голландец крупно вздрогнул, едва не выронив стакан на официальные ведомости. Его мутные, выцветшие от беспробудного пьянства и безжалостного солнца голубые глаза расширились от изумления.

— Wat de duivel...? — пробормотал он на нидерландском, с сильным, грубым роттердамским акцентом.

Затем он часто заморгал, протер глаза грязной тыльной стороной ладони, словно прогоняя алкогольную галлюцинацию, вызванную белой горячкой, и перешел на ломаный, скрипучий английский:

— Вы кто такие, черт вас дери?! Как вы вообще сюда попали? Военные патрули в Батавии и Сурабае не пускают проклятых туристов к вулкану уже три недели! Сюда нет дороги для белых!

— Мы не туристы, приятель, — Индиана подошел вплотную к заваленному бумагами столу. Он медленно снял свою пропыленную федору, вытряхнул из нее серный пепел прямо на пол хижины и положил на грязные, залитые женевером ведомости тяжелый, полновесный золотой дублон.

Древнее испанское золото тускло, маняще блеснуло в полумраке хижины. Звук упавшей тяжелой монеты мгновенно отключил у надзирателя половину неудобных вопросов.

— Мы независимые исследователи, финансируемые очень щедрым частным капиталом, — ровным, внушительным тоном продолжил Джонс, глядя прямо в мутные глаза голландца. — Мое имя доктор Джонс. Это моя коллега, доктор Вебер.

Голландец не сводил гипнотического, жадного взгляда с монеты. Его толстые, потрескавшиеся губы нервно дрогнули. Он шумно сглотнул, медленно протянул потную, трясущуюся руку, сгреб дублон с бумаг и с быстротой опытного карточного шулера спрятал его в глубокий карман своих широких, мятых колониальных шорт.

— Виллем Ван дер Берг, — неохотно представился он. Его тон мгновенно потерял начальственные нотки и стал заискивающим, угодливым, хотя в крошечных, поросячьих глазках всё еще читалась напряженная, животная подозрительность. — Старший надзиратель концессии по добыче серы компании «Ост-Индские минералы». Что двум богатым американским ученым понадобилось в этом гниющем, забытом богом котле? У нас здесь нет ни затерянных храмов, ни золота, ни вашего антиквариата. Только проклятая самородная сера, дизентерия и смерть. Много смерти.

— Нам нужна информация, Виллем. Детали, которых нет на официальных геологических картах, — Индиана бесцеремонно выдвинул свободный рассохшийся табурет и тяжело сел на него, жестом предложив Илане остаться стоять у двери, контролируя вход. — Мы направляемся в кратер. В самый низ. К кислотному озеру.

Ван дер Берг громко поперхнулся женевером, который как раз собирался проглотить для храбрости. Он страшно, булькающе закашлялся, его и без того красное лицо побагровело, грозя немедленным апоплексическим ударом.

— В кратер?! — он с силой грохнул стаканом по столу, расплескав алкоголь на стол. — Вы окончательно сошли с ума, американцы! Вы не дойдете даже до края кальдеры. Гора мертва для людей! Иджен проснулся. Он не извергается магмой, нет. Но он... он ведет себя неправильно. Очень, очень неправильно.

— Что значит «неправильно»? — Илана шагнула ближе к столу. Ее академический, пытливый интерес физика мгновенно взял верх над колоссальной физической усталостью. Для нее слова о геологических аномалиях звучали как вызов.

Виллем налил себе еще щедрую порцию алкоголя из глиняной бутылки и залпом выпил, словно собираясь с мыслями или пытаясь заглушить собственный нарастающий страх.

— Мои люди боятся, — он нервно вытер обильный пот со лба грязным платком. — Я не могу загнать их вниз уже третьи сутки. Даже под угрозой кнута, лишения пайка и расстрела. Добыча стоит намертво. Мы не выполняем норму, компания сожрет меня с потрохами, когда пришлет проверку. Эти дикари... они говорят, что Громовой Демон сердится. Гунтур Сетан, как они его называют на своем варварском наречии. Они считают, что гора проклята и скоро разорвется на куски.

Индиана и Илана многозначительно переглянулись. В мире Джонса мифология всегда была зашифрованной летописью реальных событий. То, что необразованные аборигены называли демонами, обычно оказывалось древней инженерией, не поддающейся их пониманию.

— Местные легенды, — спокойно, расслабленно произнес Инди, наклоняясь вперед и опираясь локтями о стол. — Я археолог и этнограф, Ван дер Берг. Я изучаю мифы и то, как они влияют на социум. Приведите того, кто рассказал вам это. Местного шамана, вождя, старейшину. Того из ваших рабочих, кто знает гору лучше вас. Я заплачу еще одну такую же золотую монету за хороший, точный перевод его слов.

Голландец шумно сглотнул. Два испанских дублона — это было больше, чем он зарабатывал в этой желтой дыре за полгода, выжимая все соки из индонезийских рабочих и глотая ядовитую пыль.

Он тяжело, с кряхтением поднялся из-за стола, подошел к двери и, высунувшись наружу, гаркнул что-то длинное, агрессивное и гортанное на местном яванском диалекте.

Спустя несколько минут в хижину робко, шаркая изуродованными, мозолистыми босыми ногами по доскам, вошел старик.

Индиане показалось, что в комнату шагнул оживший скелет. Абориген был настолько худ и иссушен ядовитыми газами, что его тело казалось наглядным анатомическим пособием. Кожа, цвета старой, потускневшей бронзы, туго обтягивала кости. Его глаза были полностью затянуты белесой, непроницаемой пеленой застарелой катаракты от многолетних химических ожогов парами кислоты. На нем был лишь грязный, изодранный в клочья саронг. Старик непрерывно, мелко дрожал всем телом и тяжело опирался на суковатую бамбуковую палку, заменявшую ему глаза.

Ван дер Берг грубо, с нескрываемым презрением белого колонизатора, указал ему на угол хижины и бросил резкую, лающую фразу на оседлом яванском.

Старик забормотал. Он не поднимал слепых глаз на белых людей, обращаясь словно в пустоту, к духам своих предков. Его голос был невероятно тихим, шелестящим, похожим на шорох сухой вулканической крошки, и постоянно прерывался тяжелым, булькающим кашлем, от которого на его губах выступала розовая пена.

— Он говорит, что гора проклята духами нижнего мира, — брезгливо поморщившись, начал переводить Ван дер Берг. — Говорит, что Громовой Демон спал много поколений. Иногда он просто дышал синим огнем во сне — это нормально для Иджена, серный газ здесь горит веками, мы к этому привыкли, это красиво смотрится ночью. Но сейчас всё иначе. Демон ворочается во сне. Он зол. Он пытается вырваться.

— Спросите его, что конкретно изменилось в поведении вулкана, — жестко потребовал Индиана, доставая из кармана помятый блокнот и огрызок карандаша. — И когда именно это началось? Нам нужна хронология.

Виллем задал вопрос. Старик долго отвечал, размахивая костлявыми, изуродованными артритом руками, указывая дрожащим пальцем вверх, на невидимый сквозь туман и крышу кратер.

— Началось примерно луну назад, — переводил голландец, хмурясь, пытаясь подобрать слова. — Земля начала дрожать. Но не так, как при обычном тектоническом землетрясении. Я и сам это чувствую, черт возьми. Старик говорит, что гора теперь бьется, как сердце живого великана. Ритмично. Ровно. Час за часом, без перерыва.

— Ритмично? — Илана резко подалась вперед, отрываясь от дверного косяка и едва не сбив стул. В ее глазах вспыхнуло озарение. — Спросите его про этот ритм! Как часто происходят толчки? Это критически важно! Заставьте его показать!

Ван дер Берг удивленно, с непониманием посмотрел на взволнованную женщину, словно она сошла с ума, но послушно перевел ее требование.

Старик замолчал. Он закрыл свои слепые белесые глаза, словно прислушиваясь к чему-то, что было скрыто глубоко в недрах земли под их ногами. Он поднял свою суковатую бамбуковую палку и начал медленно, вслушиваясь во внутреннюю память, отбивать ритм по скрипучему деревянному полу хижины.

Стук... Стук... Стук... Стук... Стук... Стук... Стук... Короткая пауза в полсекунды.

Стук... Стук... Стук... Стук... Стук... Стук... Стук...

Индиана Джонс почувствовал, как по его спине, вдоль всего позвоночника, пробежал острый ледяной озноб, несмотря на царящую в комнате удушающую, влажную тропическую жару. Волоски на его руках встали дыбом.

Ритм, который отбивал этот слепой яванский шаман, был им до боли, до физической тошноты знаком. Это был тот самый тяжелый, гипнотический, механический пульс, который они слышали из лампового радиоприемника Харриса холодной ночью в мертвых песках Руб-эль-Хали. Тот самый гул, от которого закипел, превратившись в смертоносную жидкость, красный песок в древнем храме Ирама.

Семь герц.

— Семь ударов, потом короткая пауза, потом снова семь ударов, — тихо, завороженно перевел голландец слова старика, хотя в этом уже не было ни малейшей нужды. Герои всё поняли. — Он говорит, что Демон пьет кровь самой земли. Вода в кислотном озере на дне кратера стала горячей, как кипяток в котле. Она бурлит огромными пузырями и постоянно меняет цвет от зеленого к белому. И...

Ван дер Берг внезапно замялся. Его рука со стаканом дрогнула, расплескав остатки джина.

— И что еще? Договаривайте, Виллем! Переводите дословно, каждое слово! — рявкнул Джонс, теряя остатки терпения и сокращая дистанцию до стола.

— Старик говорит, что неделю назад он своими слепыми глазами "видел" в тумане над озером людей, — голландец нервно, истерично рассмеялся, отхлебывая из бутылки прямо из горла. — «Людей без лиц». Говорит, они спустились с неба в огромных серых железных рыбах, которые плавают по воздуху, и ушли прямо в ядовитый туман кратера, куда не рискнет сунуться ни один смертный. Это всё бред, конечно. Галлюцинации, вызванные хроническим отравлением сероводородом. Вы не представляете, какие видения бывают у этих людей...

Но Индиана и Илана знали, что это не галлюцинации.

«Железные рыбы, плавающие по воздуху» — это тяжелые транспортные цеппелины Третьего рейха. «Люди без лиц» — это солдаты в штурмовых противогазах.

Мозаика окончательно сложилась в голове Джонса с пугающей, неоспоримой ясностью. Дневник Артура Пендлтона не врал ни в единой букве.

Индиана резко обернулся к Илане. Физик стояла, прижав руки к груди. Ее губы беззвучно шевелились, проговаривая уравнения, которые только что обрели чудовищный, физический смысл.

— Вы понимаете, что это значит, Индиана? — прошептала она. Ее голос сорвался на благоговейный, полный ужаса сип. — Демон. Громовой Демон, который заставляет гору дрожать. Это не дух. Это Ядро.

Она начала мерить шагами тесное пространство хижины, не обращая внимания на ошарашенного Ван дер Берга.

— Строители Гипербореи были гениями макро-инженерии. Зачем строить электростанцию и добывать топливо, если можно использовать то, что планета предоставляет бесплатно? Ядро Машины Эфира — генератор колоссальной энергии — не нужно заправлять углем или нефтью. Они спрятали его прямо в жерле активного вулкана! Ядро питается его геотермальной и тектонической мощью! Оно выкачивает тепло магматического очага и преобразует его в эфирный резонанс! И сейчас оно работает на холостом ходу, ожидая подключения Линзы!

— И Штраусс уже там, — жестко закончил мысль Индиана. — Он нашел этот кратер неделю назад. Он не стал дожидаться нас. Он просто привез сюда свою армию, чтобы подготовить инфраструктуру для подключения артефактов. Он ждет, когда мы сами принесем ему Линзу и Ключ в зубах.

Джонс обернулся к голландцу. Виллем Ван дер Берг сидел, вжавшись в спинку стула, совершенно не понимая, о чем говорят эти сумасшедшие американцы, но животным чутьем осознавая, что в его лагерь пришла беда, по сравнению с которой гнев руководства компании — просто детские сказки.

— Виллем, — Индиана Джонс вытащил из кармана второй золотой дублон и с силой впечатал его в стол. Золото лязгнуло о дерево. — Вы любите жизнь?

— Больше всего на свете, сэр, — сглотнул надзиратель, не сводя глаз с монеты.

— Тогда слушайте меня внимательно. Люди, которые спустились в кратер неделю назад, не исследователи. Они фанатики. Армия хорошо вооруженных, безжалостных убийц. Если они увидят нас в нашей одежде, нас пристрелят, даже не задавая вопросов. А потом они поднимутся сюда и вырежут весь ваш лагерь как нежелательных свидетелей. Нам нужна маскировка.

Индиана указал рукой на слепого старика, стоящего в углу.

— Нам нужны две пустые корзины для переноски серы. И та грязная рваная одежда, которую носят ваши рабочие. Мы спустимся в кратер под видом добытчиков серы. Это наш единственный шанс подобраться к ним вплотную.

Голландец замялся, переводя взгляд с золота на лицо археолога.

— Вы не пройдете и ста футов, доктор Джонс. Они поставили охрану на всех тропах. Любой, кто сунется за границу желтого дыма без их пропуска...

— Это уже наши проблемы, Виллем. Просто дайте нам то, что я прошу, и молитесь, чтобы мы преуспели. Потому что если мы проиграем, этот вулкан просто взорвется и сотрет ваш лагерь с лица земли.

Спустя пятнадцать минут, оставив позади перепуганного голландца, Индиана Джонс и Илана Вебер стояли за хижиной, скрытые от посторонних глаз клубами ядовитого тумана.

Они избавились от своих курток. Индиана натянул на себя грубую, изодранную, насквозь пропитанную потом и желтой пылью рубаху, которую Ван дер Берг сорвал с одного из рабочих за лишнюю пайку риса. Илана сделала то же самое, скрыв свои волосы под грязной, засаленной тряпкой. На их плечах, больно врезаясь в ключицы, лежали тяжелые бамбуковые коромысла с двумя пустыми плетеными корзинами.

Свою походную сумку с тяжелой, смертоносной Линзой Эфира Индиана тщательно спрятал на дне одной из корзин, закидав ее грязной ветошью и кусками пористой пемзы. В кармане его грязных брюк лежал заряженный «Уэбли» и гиперборейский Ключ.

— Вы готовы, доктор Вебер? — спросил Индиана, натягивая на лицо плотную хлопковую повязку, которую они густо вываляли в желтой вулканической пыли.

Илана, выглядевшая сейчас как изможденный яванский подросток-раб, кивнула. В ее глазах, единственном, что осталось чистым на грязном лице, горел упрямый огонь.

— Я физик, Джонс. Я иду отключать неисправный реактор.

Они шагнули на узкую, каменистую тропу, уходящую вверх, в клубящееся желтое марево. Земля под их ногами продолжала ритмично, глухо содрогаться. Семь герц. Громовой Демон ждал их в своем кислотном, горящем синим пламенем логове.

Спуск в преисподнюю начался.

Глава 39

Глава 39. Синее пламя Иджена

Тропа, ведущая к кратеру вулкана Иджен, была вымощена концентрированной, непрерывной человеческой болью.

Индиана Джонс понял это уже через первые полмили подъема. Толстое бамбуковое коромысло, перекинутое через плечо, безжалостно, до синяков впивалось в ключицу. Грязные, пропитанные чужим потом и кровью лохмотья индонезийского чернорабочего не грели, когда температура с набором высоты начала падать, но при этом создавали эффект парника. Две корзины, раскачивающиеся на концах коромысла, постоянно сбивали баланс. И если передняя корзина была пуста, то в задней, укрытая кусками пористой пемзы, мертвым грузом лежала пятнадцатифунтовая Линза Эфира.

Джонс сжимал челюсти, стараясь дышать ровно. Влажная хлопковая повязка, которую они густо вываляли в желтой пыли для маскировки, плотно закрывала нос и рот. Но она почти не спасала.

С каждым шагом вверх воздух становился всё более ядовитым. Густой, клубящийся серный туман приобретал осязаемую, маслянистую консистенцию. Запах сероводорода — едкий, тошнотворный аромат тухлых яиц и гниющей земли — проникал сквозь влажную ткань, оседая на корне языка металлическим, кислым привкусом. Глаза, даже защищенные пылевыми очками, нещадно слезились.

Смеркалось. Тропическая ночь на Яве падает стремительно, как черный занавес, но здесь, в зоне отчуждения вулкана, темнота была неестественной. Она смешивалась с ядовитым желто-серым газом, превращая мир в слепую, удушливую трубу.

Индиана обернулся, тяжело переводя дух.

Илана Вебер шла след в след, в пяти шагах позади него. В своих грязных лохмотьях, согбенная под тяжестью пустого коромысла, она выглядела точь-в-точь как изможденный яванский подросток-раб. Она кашляла — глухо, надрывно, пытаясь вытолкнуть из легких обжигающий газ. Ее плечи ходили ходуном.

Джонс остановился, дождался, пока она поравняется с ним, и протянул свою армейскую фляжку.

Она отрицательно покачала головой, но Индиана жестко впихнул флягу ей в руки.

— Пейте, — прохрипел он сквозь повязку. Голос царапал горло, словно он глотал толченое стекло. — Смочите ткань. Если слизистая пересохнет, сера сожжет вам альвеолы.

Илана дрожащими пальцами открутила крышку, сделала крошечный глоток и обильно смочила повязку на лице. Вода была теплой, отдающей резиной, но влага принесла секундное, спасительное облегчение.

— Этот газ... диоксид серы, — просипела она, возвращая флягу. В ее воспаленных глазах читался профессиональный, химический ужас. — При контакте с влагой в наших легких он превращается в сернистую кислоту. Мы дышим кислотой, Индиана. Если мы задержимся здесь на пару часов, мы начнем харкать кровью.

— Значит, мы не будем задерживаться, — Джонс поправил тяжелое коромысло на раненом плече. Швы там уже превратились в один сплошной, пульсирующий узел боли. — Держитесь за мной. Мы почти на гребне.

Они двинулись дальше, вливаясь в редкую, молчаливую цепочку таких же согбенных теней. Настоящие добытчики серы шли навстречу им — вниз, неся полные корзины желтых кристаллов. Они двигались, как зомби, шаркая босыми, изуродованными ногами по острым камням, не поднимая голов, не обращая внимания на двух чужаков. В этом серном аду не было места любопытству. Было только выживание.

Земля под ногами продолжала дрожать. Семь герц.

Инфразвуковой пульс, который они слышали в хижине Ван дер Берга, здесь, у самого кратера, стал физически осязаемым. Он не просто гудел — он вибрировал в каждой косточке. Громовой Демон, как называли его аборигены. Или гиперборейское Ядро, вгрызшееся в магматическое сердце Земли. Артефакт работал на холостом ходу, всасывая тектоническую энергию планеты, готовясь к слиянию с Линзой.

Тропа резко вильнула вверх и оборвалась.

Они вышли на самый край кальдеры.

Индиана Джонс остановился как вкопанный, едва не выронив свое коромысло. Илана, шедшая следом, врезалась ему в спину и тоже замерла.

Они стояли на узком, осыпающемся базальтовом карнизе. А прямо перед ними, внизу, разверзлась бездна, вид которой навсегда стирал из памяти любые представления о нормальности земной геологии.

Если в мире и существовали реальные врата в Дантовский Ад, то они выглядели именно так.

Гигантский, чашеобразный кратер вулкана Иджен уходил вниз на сотни футов. Но дно этого кратера не было черным от застывшей лавы.

Оно горело.

В кромешной, ядовитой тьме ночи из тысяч трещин и фумарол в земле вырывалось фантастическое, неземное, ослепительно-синее пламя. Электрический, неоновый кобальт, танцующий во мраке. Пламя не было похожим на обычный огонь; оно вело себя как жидкость. Пылающие синие реки стекали по крутым террасам кратера, сливаясь в водопады жидкого синего света. Языки этого спектрального огня взмывали на высоту в пять метров, освещая изрезанные стены кальдеры призрачным, зловещим сиянием.

— Матерь божья, — прошептал Индиана, зачарованно глядя на этот пылающий сапфировый апокалипсис.

— Это сера, — голос Иланы тоже дрожал от благоговения перед слепой, устрашающей мощью природы. Она стянула защитные очки, чтобы увидеть это своими глазами, не искаженно. — Серные газы вырываются из-под земли при температуре в шестьсот градусов по Цельсию. Встречаясь с кислородом, они мгновенно воспламеняются. Конденсируясь, они превращаются в жидкую горящую серу. Это не магия, Индиана. Это чистая химия.

Но даже холодные научные факты не могли отменить того первобытного, парализующего величия, которое предстало перед ними.

Но синее пламя было не единственным чудом Иджена.

В самом центре кратера, освещенное этим инопланетным огнем, покоилось озеро. Огромное, диаметром больше мили.

Вода в нем была не черной и не синей. Она была ядовито-бирюзовой, матово-непрозрачной, как расплавленный нефрит. От поверхности озера поднимались густые клубы белого, едкого пара.

И эта бирюзовая гладь не была спокойной. Инфразвуковая вибрация Ядра, исходящая откуда-то из глубины, заставляла озеро кипеть. По поверхности расходились идеальные, концентрические волны — гигантские фигуры Хладни размером в сотни метров, меняющие свои паттерны каждую секунду.

— Озеро Кавах Иджен, — прошептала Илана, наклоняясь над краем пропасти. — Одно из самых кислых озер в мире. Водородный показатель там, должно быть, близок к нулю. Это не вода, Джонс. Это концентрированная смесь серной и соляной кислоты. Она растворит человеческое тело вместе с костями за несколько часов.

— Отличный охладитель для древнего атомного реактора, — мрачно хмыкнул Индиана, натягивая очки обратно. — Строители Машины знали, что делают. Они превратили весь этот кратер в идеальную, неприступную батарейку. Идемте вниз. Штраусс где-то там.

Спуск в кратер оказался в десятки раз опаснее подъема.

Тропа представляла собой узкий, шириной не более фута, извилистый карниз, вырубленный тысячами ног добытчиков серы прямо в отвесной скале. Справа возвышалась гладкая, крошащаяся базальтовая стена, слева зияла пропасть, на дне которой полыхал синий огонь и бурлила кислота.

Порода под ногами была скользкой от влажных серных испарений. Джонс шел, прижимаясь всем телом к скале, чувствуя, как тяжелое коромысло с каждой минутой всё сильнее тянет его в бездну.

Внезапно из густого тумана ниже по склону вынырнул яркий, искусственный луч света. Скрежетнули кованые сапоги по камню.

Индиана мгновенно вжался в стену, опустив голову так низко, что поля грязной шляпы, которую он натянул вместо тюрбана, полностью скрыли лицо. Он подал знак Илане остановиться.

Навстречу им поднимался патруль.

Это не были изможденные яванские шахтеры.

Двое высоких, широкоплечих мужчин в тропической униформе СС. Но их лиц не было видно. Они были полностью скрыты тяжелыми, громоздкими армейскими противогазами. Черная резина, круглые стеклянные окуляры и длинные гофрированные шланги, уходящие к фильтрующим коробкам на поясах. В руках они сжимали пистолеты-пулеметы МР-28.

«Люди без лиц», о которых говорил слепой старик в деревне. Штурмовые отряды «Аненербе», превратившиеся в этом серном аду в жутких, механических демонов.

Индиана задержал дыхание, чувствуя, как капля холодного пота стекает по позвоночнику. Если они проверят документы. Если они заметят, что его руки слишком белые для аборигена. Револьвер под лохмотьями казался сейчас бесполезной игрушкой — достать его и выстрелить он просто не успеет, а пули из автоматов сбросят их обоих прямо в кислотное озеро.

Немцы поравнялись с ними.

Джонс ссутулился еще сильнее, имитируя рабскую покорность, и сделал шаг в сторону, на самый край обрыва, уступая тропу господам. Его ботинок заскользил по влажной пемзе. Крошечные камушки полетели вниз, в синее пламя. Индиана балансировал над смертью, чувствуя, как тяжелая корзина с Линзой тянет его в пустоту.

Луч фонаря мазнул по его грязной, обмотанной тряпками фигуре, скользнул по коромыслу, задержался на секунду на Илане, замершей в такой же рабской позе.

Но для элиты Третьего рейха эти грязные, вонючие туземцы не были людьми. Они были лишь фоном, инструментом, частью этого враждебного, гниющего пейзажа.

Немец в противогазе презрительно отмахнулся рукой в кожаной перчатке и что-то глухо, неразборчиво проворчал напарнику сквозь резиновую маску. Они прошли мимо, даже не сбавив шага, их кованые сапоги лязгнули по камню в дюйме от ботинок Джонса.

Индиана выдохнул только тогда, когда свет их фонаря скрылся за изгибом тропы.

— Они нас не видят, — прошептала Илана, ее голос дрожал от пережитого ужаса. — Для них нас не существует.

— Главное правило маскировки, доктор Вебер: если хочешь спрятаться, стань тем, кого они не хотят замечать, — Инди поправил коромысло и шагнул вперед. — Но внизу их будет целый лагерь. Будьте готовы ко всему.

Спустившись еще на сотню футов, они погрузились в самое сердце синего пламени.

Свет здесь был настолько ярким и неестественным, что отбрасывал гротескные, резко очерченные синие тени на стены кратера. Горящая жидкая сера текла прямо по обе стороны тропы. Жар от нее бил в лицо, заставляя кожу покрываться испариной, которая тут же испарялась. Дышать стало практически невозможно. Воздух превратился в густой, раскаленный суп из кислоты.

Именно здесь Индиана увидел то, что так напугало аборигенов. И то, ради чего Карл фон Штраусс привел свою армию на край света.

Сквозь густые клубы пара и синего дыма, в самом низу кальдеры, нависая прямо над бурлящим, бирюзовым кислотным озером, проступили очертания древней архитектуры.

Это не были руины, засыпанные песком, как Ирам.

Огромный храмовый комплекс был вырублен прямо во внутренней, отвесной стене кратера. Гигантские базальтовые пилоны, украшенные уже знакомой им фрактальной резьбой, выступали из скалы, поддерживая массивные каменные платформы. Храм буквально висел над кислотой, бросая вызов законам гравитации.

И он был полон нацистов.

На широкой каменной террасе перед входом в храм Штраусс развернул полноценный оперативный штаб. Мощные прожекторы на треногах, питаемые от портативных генераторов, заливали древний базальт ослепительно-белым светом. Между каменных колонн были натянуты кабели связи, стояли палатки и ящики с оборудованием. Десятки солдат в штурмовых противогазах патрулировали периметр.

На краю кислотного озера работали буровые вышки. Техники монтировали лебедки и стальные тросы, пытаясь поднять что-то из глубин или закрепить мосты к самому Храму.

Древняя обитель гиперборейцев была осквернена грубой, индустриальной машиной Третьего рейха.

— Они строят здесь плацдарм, — прошептала Илана, с ужасом глядя на этот муравейник. — Они готовятся извлечь Ядро или подключить Линзу прямо здесь.

Индиана опустил свою ношу на камни, чувствуя, как немеют стертые до крови плечи. Тяжелая корзина с Линзой Эфира глухо стукнулась о базальт.

Джонс сунул руку в карман своих лохмотьев. Его пальцы нащупали холодный, пульсирующий металл гиперборейского Ключа. Артефакт ожил. Он начал вибрировать, чувствуя близость своего создателя — генератора энергии, скрытого где-то в недрах висящего над кислотой храма.

Семь герц. Ритм, отбиваемый всей горой, синхронизировался с вибрацией Ключа в его кармане.

Индиана перевел взгляд с солдат в противогазах на Илану.

— У нас нет шансов пробиться туда с боем, — тихо, трезво оценил он ситуацию. Два человека против роты хорошо вооруженных фанатиков в узком ущелье — это не геройство, это самоубийство. — Нам нужно пройти сквозь их лагерь так же, как мы прошли мимо патруля. Как пустое место.

Илана кивнула. Она поправила грязную тряпку на голове, еще сильнее ссутулилась и взялась за свое пустое коромысло.

Они двинулись прямо в пасть волку.

Спустившись на дно кратера, они слились с вереницей туземцев, которые несли свой адский груз мимо нацистского лагеря. Шум здесь стоял невообразимый. Гул портативных генераторов смешивался с шипением горящей серы, бульканьем кислоты и резкими командами офицеров СС на немецком.

Индиана шел, глядя только под ноги, на грубые, покрытые грязью камни.

Свет прожекторов резал глаза. Он чувствовал спиной взгляды солдат, но никто не обращал на двух грязных оборванцев никакого внимания. Они прошли мимо ящиков с маркировкой Вермахта, мимо пулеметного гнезда, направленного на тропу.

Прямо перед ними возвышалась главная терраса гиперборейского Храма. Широкая лестница из черного камня, каждая ступень которой была в высоту по колено взрослому человеку, вела в зияющий мрак центрального портала.

Вход охраняли четверо эсэсовцев.

Чтобы проникнуть внутрь, им нужно было отделиться от колонны носильщиков, которые сворачивали влево, к фумаролам для добычи серы, и подняться по этим ступеням. Сделать это незаметно было невозможно.

Индиана остановился, пропуская мимо себя сгорбленного яванца. Его мозг лихорадочно искал выход. Отвлечь? Взорвать генератор? Бросить в кислоту корзину с серой?

И в этот момент случилось то, чего не мог предвидеть ни один тактик в мире.

Древняя технология решила вмешаться в планы людей.

Ядро, скрытое в глубине храма, работающее на холостом ходу, отреагировало на присутствие двух других компонентов Машины. Линза Эфира, спрятанная в плетеной корзине Джонса, и Ключ в его кармане вошли в пространственный резонанс с генератором.

Это не было совпадением. Инженерный гений Гипербореи распознал приближение недостающих деталей.

Инфразвуковой гул в семь герц внезапно, скачкообразно изменил амплитуду. Он не стал громче, он стал глубже.

Вся кальдера вулкана содрогнулась.

Это был не обычный тектонический толчок. Это было направленное, электромагнитное искажение.

Ослепительно-белые лучи немецких прожекторов мгновенно мигнули, их свет приобрел болезненный, фиолетовый оттенок, а затем все генераторы одновременно, с протяжным воем, захлебнулись и заглохли. Магнитное поле Ядра просто закоротило примитивные катушки индуктивности двадцатого века.

Лагерь нацистов погрузился в полумрак, освещаемый лишь танцующим, неземным синим пламенем горящей серы.

Вода в бирюзовом озере взвилась гигантским горбом, словно живое существо, выплескивая на берег тонны обжигающей кислоты. Кипящие брызги обрушились на дальний край лагеря.

Среди нацистов началась паника. Солдаты в противогазах, ослепшие в темноте, начали метаться, кричать, вскидывать оружие, не понимая, откуда исходит угроза. Кто-то открыл беспорядочный огонь в воздух.

Индиана Джонс не стал ждать, пока к ним вернется зрение или разум.

— Сейчас! — проревел он, бросая тяжелое бамбуковое коромысло.

Он схватил лишь одну корзину — ту, на дне которой лежала Линза Эфира, — выхватил из кармана свой револьвер и бросился прямо к черной базальтовой лестнице, ведущей в храм.

Илана рванулась за ним.

Они взлетели по гигантским ступеням, не обращая внимания на четверых охранников у входа, которые сейчас катались по земле, пытаясь удержаться на ногах во время искусственного землетрясения.

Черный портал гиперборейского Храма, зияющий как пасть неизвестного монстра, поглотил их.

Они оказались внутри. В самом сердце Висячего Храма, нависающего над кислотной бездной. Звуки паники нацистского лагеря остались снаружи, глухо разбиваясь о толстые базальтовые стены.

Но здесь, внутри, их ждала тьма. Абсолютная, доисторическая тьма, нарушаемая лишь слабым, пульсирующим синим свечением, которое начало исходить от Линзы Эфира, лежащей в корзине Индианы. Артефакт проснулся, чувствуя близость Ядра.

Индиана Джонс передернул затвор своего пустого «Уэбли», тяжело дыша, и шагнул во мрак. Громовой Демон ждал их впереди. И он был голоден.

Глава 40

Глава 40. Висячий Храм

Черный портал гиперборейского Храма проглотил их, словно пасть доисторического левиафана.

Едва Индиана Джонс и Илана Вебер миновали колоссальные базальтовые пилоны входа, звуки внешнего мира — истошные крики ослепленных нацистов, треск коротких замыканий и шипение горящей серы — отрезало, как ножом. Толща древнего неземного камня обладала абсолютной звукоизоляцией.

Они оказались в кромешной, физически осязаемой тьме. Единственным источником света оставался холщовый мешок, зажатый в левой руке Индианы. Скрытая в нем Линза Эфира, почувствовавшая близость Ядра, пульсировала глубоким, проникающим сквозь грубую ткань индиговым светом. Этот свет не разгонял мрак, а скорее делал его еще более плотным и зловещим.

Индиана тяжело привалился спиной к гладкой стене, судорожно срывая с лица грязную хлопковую повязку. Он задыхался. Воздух здесь был спертым, сухим, пахнущим озоном и старым электричеством, но, по крайней мере, в нем не было той убийственной концентрации серной кислоты, что бушевала снаружи.

— Доктор Вебер... вы целы? — прохрипел он, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Илана стянула свою повязку, закашлялась, выплевывая на невидимый пол остатки едкой слюны, и кивнула. В синеватом свете артефакта ее лицо казалось призрачным.

— Жива, — выдохнула она. — Физиология пока берет верх над термодинамикой. Но нам нельзя здесь оставаться. Как только Штраусс восстановит порядок в лагере, он пошлет сюда весь свой штурмовой отряд.

Индиана оттолкнулся от стены. Он переложил мешок с Линзой так, чтобы импровизированный фонарь освещал путь впереди, а правую руку опустил на рукоять револьвера. У него не было иллюзий. Пустой «Уэбли» годился сейчас разве что как тяжелый кастет, но его вес придавал уверенности.

Они двинулись по широкому, уходящему слегка вниз коридору. Шаги отдавались гулким, многократно умноженным эхом.

Спустя полсотни футов коридор резко оборвался.

Индиана остановился на самом краю гладкого обрыва, инстинктивно выбросив руку назад, чтобы остановить Илану.

Они вышли на внутренний балкон. И то, что предстало перед их глазами, навсегда сломало привычную, ньютоновскую картину мира в сознании обоих ученых.

Это была не просто пещера. Это был циклопический геодезический купол, скрытый глубоко внутри вулканического массива Иджен. Размеры пустоты подавляли: здесь легко мог бы поместиться десяток готических соборов. Далеко внизу, на немыслимой глубине, бурлило подземное продолжение того самого кислотного озера. Его бирюзовая поверхность светилась собственным, химическим светом, подсвечивая исполинскую каверну снизу жутким зеленоватым сиянием.

Но главным потрясением было не озеро.

Главным потрясением было то, что находилось между ними и кислотой.

Сам Храм.

Он не стоял на твердом основании. Он висел в воздухе.

Огромный, немыслимо тяжелый комплекс, состоящий из переплетающихся башен, широких площадок и угловатых платформ, был вытесан из черного базальта. И вся эта многомиллионнотонная конструкция крепилась к своду пещеры, свисая вниз, подобно гигантскому, геометрически выверенному сталактиту. Храм бросал прямой, наглый вызов гравитации. Лишь несколько тончайших, изогнутых под неестественными углами каменных мостов-арок соединяли его с отвесными стенами каверны, но любой инженер с первого взгляда сказал бы, что эти арки не могут удержать и тысячной доли такого веса.

— Это невозможно, — прошептала Илана, подходя к самому краю балкона. Она вцепилась побелевшими пальцами в базальтовый парапет, ее глаза были широко открыты. — Тензор напряжений... предел прочности камня... Эта масса должна была обрушиться в озеро в ту же секунду, как ее высекли!

— Если только они не отключили массу, — тихо отозвался Индиана. Он тоже не мог оторвать взгляда от висящего в пустоте черного левиафана. — Квантовая левитация, Илана. То, о чем вы читали в дневнике Пендлтона. Они использовали акустический резонанс, чтобы компенсировать гравитационное притяжение. Храм не висит на этих арках. Он плывет на звуковой волне.

Гул в семь герц, пульсирующий в самом камне, подтверждал его слова. Вибрация была здесь повсюду — в воздухе, в стенах, в их собственных костях. Храм жил.

— Нам нужно туда, — Джонс указал на самую крупную, центральную платформу висячего комплекса. Оттуда, из глубины черного лабиринта, исходило слабое, но устойчивое тепловое свечение. — Ядро там.

Проблема заключалась в том, как туда попасть. Древний мост, когда-то соединявший их балкон с центральной конструкцией, был разрушен. То ли время взяло свое, то ли гиперборейцы сами уничтожили его перед уходом, отрезав путь в святая святых.

Между краем их балкона и ближайшей посадочной площадкой Храма зияла пропасть шириной в тридцать футов. А внизу — сотня метров свободного падения в кипящую кислоту.

— Похоже, Штраусс столкнулся с той же проблемой, — Индиана осветил синим светом Линзы край балкона.

В гранитный пол были грубо, наспех вбиты толстые стальные альпинистские крючья немецкого производства. К ним были привязаны две связки толстых пеньковых канатов, спускающихся вниз и образующих подобие веревочного моста-лестницы, переброшенного к нижней террасе Храма.

Очевидно, передовая разведывательная группа СС, нашедшая Храм несколько дней назад, не смогла разгадать секрет антигравитационных лифтов и решила проблему по-армейски просто — проложив веревочную переправу.

Индиана подошел к креплениям и потянул за один из канатов.

Пенька, которая должна была выдерживать вес трех человек, внезапно издала влажный, хлюпающий звук. Верхний слой волокон легко осыпался в руках Джонса, превратившись в липкую, мерзко пахнущую кашу.

— Черт возьми, — процедил Инди, вытирая испачканные пальцы о свои грязные штаны.

— Серная кислота, — констатировала Илана, склонившись над веревками. Ее нос уловил знакомый едкий запах. — Испарения от озера внизу обладают чудовищной коррозийной силой. Эти канаты висят здесь всего пару дней, но в такой концентрированной кислотной бане целлюлоза разрушается экспоненциально. Веревки сгнили, Джонс. Они держатся на честном слове и остаточном натяжении.

Индиана перегнулся через край, вглядываясь во тьму. Веревочная лестница провисала над бездной, раскачиваясь в восходящих потоках горячего воздуха от кислотного озера.

— У нас нет времени искать обходной путь. И у нас нет своих веревок — мы оставили их у Ван дер Берга, — Джонс решительно перекинул ремень сумки с Линзой через плечо по диагонали, чтобы она не болталась. — Я пойду первым. Проверю натяжение. Ждите здесь, пока я не окажусь на той стороне.

— Индиана, это самоубийство! Веревка может лопнуть в любую секунду!

— Тогда я надеюсь, что вы успеете поймать меня за шиворот, доктор Вебер. Как в Бостоне.

Джонс не дал себе времени на сомнения. Он перелез через базальтовый парапет, нащупал ногами перекладину, сколоченную из деревянных дощечек, и повис над пропастью.

Лестница жалобно, протяжно заскрипела. Гнилые волокна начали лопаться с тихим, зловещим треском. Индиана замер, чувствуя, как его сердце пропускает удар. Спуск в Ирам на альпинистской страховке был детской забавой по сравнению с этим. Там была прочная пенька. Здесь была труха.

— Иду, — крикнул он, стараясь не делать резких движений.

Он начал спуск, перебирая руками по скользким, покрытым кислотной слизью канатам.

Воздух над озером был невыносимо горячим. Токсичный пар поднимался снизу, обжигая лицо и заставляя глаза слезиться. Инди старался дышать мелко, сквозь зубы. Боль в правом плече, на которое сейчас ложилась половина веса его тела, стала ослепительной. Кетгут неминуемо рвался.

Двадцать футов. Тридцать.

Лестница раскачивалась, как безумный маятник. Внизу, в бирюзовой пучине, лопались гигантские пузыри сернистого газа, изрыгая снопы зеленоватых искр. Одно неосторожное движение — и он рухнет в этот кислотный котел, который растворит его плоть быстрее, чем он успеет захлебнуться.

Очередная деревянная перекладина под его ботинком внезапно с влажным хрустом переломилась пополам. Дерево было насквозь изъедено кислотой.

Индиана сорвался. Его нога ушла в пустоту. Весь вес тела обрушился на руки.

Гнилой канат в левой руке не выдержал резкого рывка. С противным звуком рвущейся плоти пенька лопнула.

Джонс повис над озером на одной правой руке — той самой, простреленной и зашитой. Агония, пронзившая плечо, была такой силы, что он едва не потерял сознание. В глазах потемнело. Он болтался над бирюзовой бездной, удерживаемый лишь одной полусгнившей веревкой и собственной нечеловеческой волей к жизни.

— Индиана! — крик Иланы эхом раскатился по гигантской каверне.

Джонс зарычал. Рык был животным, полным отчаяния и боли. Он извернулся всем телом, превозмогая желание разжать пальцы, вскинул левую руку и вцепился в оставшийся канат чуть выше.

— Я держусь! — прохрипел он, подтягиваясь.

Стиснув зубы до скрежета эмали, он продолжил спуск, теперь уже перенося вес только на руки и стараясь почти не опираться на гнилые перекладины. Каждый фут давался с боем.

Наконец, его ботинки коснулись твердого, прохладного черного базальта нижней платформы Храма. Индиана рухнул на колени, тяжело, со свистом заглатывая токсичный воздух. Его правая рука висела плетью.

Он поднял голову и посмотрел наверх.

— Илана! Ваша очередь! — крикнул он, с трудом фокусируя зрение. — Левый канат порван! Держитесь только за правый! Спускайтесь медленно! Не останавливайтесь!

Доктор Вебер не стала колебаться. Она перелезла через парапет, ее лицо было бледным, как полотно, но движения оставались собранными. Физик-теоретик, привыкшая доверять только формулам, сейчас доверила свою жизнь прогнившей веревке и слову избитого археолога.

Она начала спуск.

Индиана стоял внизу, напряженно следя за каждым ее движением. Он вытащил из-за пояса свернутый хлыст, готовый в любую секунду метнуть его, если она сорвется.

Веревка стонала под ее легким весом, но держала. Илана спускалась грациозно, стараясь не раскачивать импровизированный мост. Едкий пар окутывал ее фигуру, делая похожей на призрака.

Когда до платформы оставалось около десяти футов, натяжение оставшегося гнилого каната достигло критической точки. Раздался резкий, пугающий треск волокон.

— Прыгайте! — заорал Индиана, бросаясь вперед.

Илана разжала руки ровно за долю секунды до того, как остатки веревочной лестницы с шорохом обрушились в кислотное озеро.

Она летела вниз. Индиана поймал ее, амортизируя падение своим телом. Они вместе рухнули на гладкий базальт, едва не укатившись к краю неогражденной платформы.

Джонс тяжело дышал, лежа на спине. Илана лежала на нем, ее сердце колотилось, как у пойманной птицы.

— Мы внутри, — прошептала она, приподнимаясь и глядя на окружающий их архитектурный кошмар.

Они стояли на пороге самого Храма.

Вблизи циклопическая архитектура гиперборейцев подавляла еще сильнее. Законы перспективы здесь не работали. Стены и колонны из абсолютно черного, поглощающего свет базальта не стояли прямо — они сходились и расходились под углами, которые казались глазу неправильными, вызывая легкое чувство тошноты и дезориентации. Неевклидова геометрия во плоти.

Индиана поднялся на ноги, поправляя сумку с Линзой. Синее свечение артефакта выхватывало из мрака детали этого мертвого, но пугающе живого места.

— Посмотрите на стены, Илана, — тихо произнес Джонс, подходя к массивной, гладкой плоскости черного камня.

То, что издали казалось простой декоративной резьбой, вблизи оказалось циклопическими фресками. Но это не были сцены битв, жертвоприношений или изображения богов с головами животных, к которым привык археолог.

Это была математика и история планеты, высеченная в камне.

Фрески представляли собой глубокие, рельефные барельефы. На первой была изображена планета Земля, но континенты на ней сливались в единый суперматерик — Пангею. Вокруг планеты были высечены сложнейшие волновые узоры, изображающие магнитное поле.

Вторая фреска изображала колоссальную машину. Центральная сфера — Ядро — от которой расходились лучи, пронзающие земную кору насквозь. Под лучами континенты начинали раскалываться, отдаляясь друг от друга.

— Они не просто наблюдали за дрейфом материков, — благоговейным шепотом произнесла Илана, проводя пальцами по холодному базальту. — Они управляли им. Индиана, они могли изменять топологию планеты. Они могли гасить извержения вулканов или, наоборот, раскалывать литосферные плиты акустическими ударами. Эта технология была создана как инструмент терраформирования.

— Инструмент, который превратился в оружие, — мрачно закончил Джонс.

Они двинулись глубже в недра висячего Храма.

Интерьеры представляли собой лабиринт из широких коридоров и многоуровневых залов. Здесь не было дверей. Пространства перетекали одно в другое через высокие арки, лишенные привычных сводов.

Повсюду находились механизмы. Но это были не шестерни, паровые котлы или электромоторы. Гиперборейская инженерия не использовала движущихся частей в нашем понимании.

Это были монолитные конструкции. Гигантские, похожие на исполинские камертоны, колонны из неизвестного серого металла, уходящие в темноту потолка. Огромные полые сферы из базальта, внутри которых находились сложные спиралевидные каналы, спроектированные для усиления и модуляции инфразвуковых волн. Всё это было пронизано сетью толстых, похожих на окаменевшие кровеносные сосуды, кондуитов, вплавленных прямо в пол и стены.

И над всем этим царил звук. Густой, всепроникающий гул на частоте семь герц. Здесь, внутри Храма, он был настолько плотным, что казалось, по воздуху можно провести рукой и почувствовать его сопротивление.

— Резонансные камеры, — Илана крутила головой, впитывая информацию. Ее научный страх окончательно уступил место абсолютному, неистовому восхищению. — Они использовали акустику как носитель энергии. Это гениально! Звуковая волна, сжатая до эфирной плотности, способна передавать колоссальные объемы энергии без потерь на тепловое излучение!

— Давайте восхищаться их гением после того, как мы найдем рубильник и выключим всё это, — Джонс двигался осторожно, переступая через массивные металлические кабели, брошенные на пол передовыми отрядами Штраусса. Нацисты уже успели проложить здесь временное освещение, но сейчас, после того как Ядро закоротило их генераторы, Храм освещался лишь синим сиянием Линзы в сумке Инди и отблесками кислотного озера, пробивающимися снизу.

Они вошли в очередной зал и замерли.

Впереди, преграждая им путь к центральной галерее, откуда исходило самое мощное тепловое и акустическое излучение, находилась еще одна ловушка.

В отличие от иллюзорных стен в Венеции, эта преграда была абсолютно физической и пугающе смертоносной.

Коридор обрывался. Перед ними находился широкий, метров двадцать в длину, провал в полу. На дне провала бурлила кислота — они находились прямо над одной из открытых каверн озера.

Но через этот провал не было моста. Вместо него над пропастью висели каменные плиты.

Это были квадратные базальтовые блоки размером метр на метр. Они не крепились ни к потолку, ни к полу. Они просто висели в воздухе, удерживаемые квантовой левитацией, образуя хаотичный, на первый взгляд, лабиринт из парящих ступеней. Некоторые плиты были расположены рядом, другие — на расстоянии приличного прыжка. Некоторые висели чуть выше, другие — ниже.

На противоположной стороне зала находились массивные, наглухо закрытые каменные ворота. Путь к сердцу Машины Эфира лежал только через эти парящие камни.

— Очередная полоса препятствий, — Индиана подошел к краю обрыва и поднял с пола небольшой обломок базальта.

Он прицелился и бросил камень точно в центр ближайшей висящей плиты.

Как только обломок коснулся поверхности, плита мгновенно, без единого звука, лишилась своей левитирующей силы и с огромной скоростью рухнула вниз, в кипящую кислоту. Всплеск, шипение, облачко ядовитого зеленого пара — и камень исчез навсегда. Спустя пару секунд пустая плита так же бесшумно вынырнула из кислоты и заняла свое первоначальное место в воздухе.

— Чувствительны к массе, — констатировал Джонс, отступая на шаг от края. — Похоже на классическую ловушку с ложными ступенями. Наступишь не на ту плиту — и летишь в кислотный бассейн вместе с ней. И у нас нет времени проверять каждую камушком.

Илана подошла к краю. Ее глаза лихорадочно скользили по стенам перед обрывом.

— Это не может быть случайностью. Гиперборейцы не играли в угадайку. Они математики. Ответ должен быть прямо перед нами.

Она подняла сияющую синим Линзу, вытащив ее наполовину из мешка, и направила свет на глухие базальтовые стены по обе стороны от провала.

Стены были покрыты фрактальной резьбой. Но это были не просто узоры. Это были спирали. Идеальные, расширяющиеся логарифмические спирали, высеченные в камне, внутри которых виднелись сложные группы точек и линий, похожие на те, что они видели на звездных картах.

Илана впилась взглядом в эти спирали. Ее губы зашевелились, она начала быстро считать группы точек на витках.

— Одна точка... одна... две... три... пять... восемь... тринадцать... — бормотала она, переходя от витка к витку.

Внезапно она резко обернулась к Индиане. В ее глазах горел триумфальный, безумный огонь открытия.

— Индиана! Это не просто спираль! Это спираль Золотого сечения!

Джонс нахмурился, не понимая.

— Ряд Фибоначчи! — воскликнула Илана, хватая его за руку. — Числовая последовательность, где каждое последующее число равно сумме двух предыдущих! Один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один! Это универсальный код природы. Форма раковины наутилуса, расположение семян в подсолнухе, структура спиральных галактик! Они использовали математику Вселенной как шифр для своих ловушек!

Она развернулась к парящим над кислотой плитам.

— Плиты расположены рядами. Первый ряд, второй, третий... Нам нужно наступать только на те плиты, порядковые номера которых в ряду соответствуют числам Фибоначчи! Если мы наступим на правильную плиту, она выдержит наш вес, войдя в резонанс. Любое отклонение от математического идеала — и антигравитационное поле отключится!

Индиана посмотрел на смертоносный парящий лабиринт, затем на Илану. Уверенность физика была заразительной.

— Вы уверены в этом, доктор Вебер?

— Я уверена в математике, Джонс. Она не врет. Вопрос в том, уверены ли вы в своих ногах. Прыгать придется далеко.

Сзади, из глубины коридоров, по которым они только что прошли, раздался лязг кованых сапог и резкие крики на немецком. Штурмовые отряды СС опомнились после отключения генераторов и теперь прочесывали Храм с ручными фонарями.

Они шли по их следу.

Индиана Джонс вытащил из кармана свой пустой револьвер, взвесил его в руке и сунул обратно за пояс. Он поправил лямку тяжелой сумки с Линзой.

— Что ж, Илана. Показывайте путь, — он криво усмехнулся, сдвигая федору на лоб. — Посмотрим, насколько хорошо я усвоил курс высшей математики.

Они подошли к самому краю пропасти, готовые шагнуть в пустоту, доверив свои жизни древнему коду Вселенной, пока смерть в черной униформе стремительно дышала им в затылок.

Глава 41

Глава 41. Код Фибоначчи

Тяжелые, подкованные железом сапоги штурмовиков СС грохотали по каменным плитам коридора, многократно усиленные акустикой древнего Храма. Лязг затворов пистолетов-пулеметов эхом разносился во мраке, сливаясь с агрессивными, лающими командами на немецком. Они были близко. Не больше полсотни ярдов позади, за изгибом базальтовой галереи.

Индиана Джонс стоял на самом краю обрыва, глядя на парящую над кипящей кислотой дорожку из квадратных каменных плит.

Внизу, в бирюзовом, светящемся собственным химическим светом озере, с тошнотворным бульканьем лопались гигантские пузыри сернистого газа. Жар, поднимающийся из бездны, был физически осязаемым. Он бил в лицо, как открытая дверца доменной печи, заставляя кожу мгновенно покрываться липкой испариной. Подошвы тяжелых армейских ботинок Индианы уже начали нагреваться.

— Фибоначчи, — прохрипел Джонс, не отрывая взгляда от левитирующих камней, уходящих во тьму к массивным закрытым вратам на противоположной стороне. — Золотое сечение. Вы хотите сказать, Илана, что эти древние ублюдки запаролили вход в святая святых математической последовательностью?

— Математика — это единственный универсальный язык во Вселенной, Джонс, — Илана стояла рядом, ее глаза лихорадочно перебегали от спиралевидных фресок на стенах к парящим плитам. — Она не зависит от диалектов, эволюции или времени. Ряд Фибоначчи — это код самой природы. Пропорции раковины моллюска, спирали галактик, расположение семян в подсолнухе. Гиперборейцы мыслили категориями абсолютной гармонии.

Она указала рукой на дорожку. Это была прямая линия из двадцати одного абсолютно одинакового базальтового блока, каждый размером метр на метр. Они висели в пустоте на расстоянии одного шага друг от друга, удерживаемые невидимым полем квантовой левитации.

— Смотрите. Это линейная последовательность, — голос Иланы дрожал от напряжения, но ее мозг работал с пугающей четкостью. — Плиты пронумерованы самим своим положением. Первая, вторая, третья... двадцать первая. Если вы наступите на плиту, номер которой не входит в ряд Фибоначчи, ее резонансная частота не совпадет с массой вашего тела. Антигравитационное поле отключится мгновенно.

— Как тот камень, который я бросил, — Индиана сглотнул вязкую, отдающую серой слюну.

— Именно. Нам нужно наступать только на правильные числа. Каждое следующее число равно сумме двух предыдущих.

— Один, один, два, три, пять, восемь... — начал считать Индиана, быстро прикидывая расстояния.

— Тринадцать и двадцать один, — закончила Илана. — Последняя, двадцать первая плита, находится прямо у ворот.

Индиана сжал челюсти. В теории всё звучало как на лекции, но на практике это означало смертельную акробатику.

— Первые прыжки — это просто шаги, — пробормотал он, оценивая дистанцию. — С первой на вторую, со второй на третью. А вот дальше... С третьей на пятую — нужно перепрыгнуть одну плиту. С пятой на восьмую — перепрыгнуть две. Это почти десять футов с места. С восьмой на тринадцатую — перепрыгнуть четыре плиты! Илана, это пятнадцать футов над кипящей кислотой! Я не олимпийский чемпион по прыжкам в длину, а вы тем более!

Сзади, из коридора, ударил слепящий луч мощного электрического фонаря. Он выхватил из темноты их фигуры, застывшие на краю обрыва.

— Da sind sie! Feuer! (Вот они! Огонь!) — истошно завопил немецкий голос.

ТРА-ТА-ТА-ТА!

Очередь из MP-28 с визгом прошила воздух. Пули ударили в базальтовую стену прямо над головой Иланы, высекая фонтан каменной крошки и искр. Индиана инстинктивно пригнул ее к земле.

Времени на сомнения больше не было.

— Запоминайте: один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один! — заорал Индиана, перекрывая грохот выстрелов. — Идите строго за мной! Шаг в шаг!

Он шагнул в пустоту.

Его ботинок тяжело опустился на первую левитирующую плиту. Черный базальт под ногой издал низкий, резонирующий гул, но не сдвинулся ни на миллиметр. Плита выдержала вес.

— Первая! Давай! — Джонс обернулся, протягивая руку Илане.

Она прыгнула, едва не поскользнувшись на гладком камне, и Инди поймал ее, стабилизируя на крошечном, метровом пятачке, висящем над смертью. Вокруг них свистели пули. Немцы выбежали из коридора, но остановились у края обрыва, сбитые с толку невозможной архитектурой Храма.

— Вторая! — Индиана сделал короткий шаг на следующую плиту. Она тоже отозвалась надежным гулом.

Илана перебралась к нему.

— Третья! — еще один уверенный шаг.

Штраусс, появившийся среди своих солдат, мгновенно оценил ситуацию. Он увидел, как двое беглецов удаляются от них по висящим в воздухе камням. Штандартенфюрер ударил по стволу автомата одного из солдат, который уже прицелился в спину Джонса.

— Не стрелять на поражение, идиоты! — прорычал Штраусс. — У него в сумке Линза Эфира! Если он упадет в кислоту, кристалл растворится вместе с ним! Взять их живыми! За ними!

Один из эсэсовцев, молодой, фанатично преданный делу парень с закатанными рукавами, не раздумывая, бросился вслед за беглецами. Он был уверен, что это просто мост.

Он прыгнул на первую плиту. Та загудела, выдержав.

Индиана, стоявший на третьей плите вместе с Иланой, обернулся.

— Пятая! — крикнул он.

Перед ними была четвертая плита. Ложная. Индиана присел, напряг мышцы ног и совершил длинный, стелющийся прыжок через один камень. Он жестко приземлился на пятую плиту, балансируя на краю руками.

Илана, не дожидаясь приглашения, оттолкнулась и прыгнула следом. Ее ботинок соскользнул с гладкого базальта, она взмахнула руками, падая назад, но Инди железной хваткой вцепился в ее запястье, рывком втаскивая на спасительный камень.

В этот момент за их спинами раздался леденящий кровь звук.

Молодой эсэсовец, окрыленный первым успешным прыжком, не стал считать. Он просто сделал шаг вперед, наступая на вторую плиту, затем на третью, а затем — на четвертую.

Плита под номером четыре не входила в золотое сечение Вселенной.

Квантовое поле мгновенно отключилось. Черный базальт просто исчез из-под ног нациста.

Немец не успел даже понять, что произошло. С коротким, захлебнувшимся вскриком он рухнул в пропасть.

Спустя полторы секунды его тело с тяжелым всплеском врезалось в бирюзовую гладь кислотного озера в сотне метров внизу.

То, что последовало за этим, заставило замолчать даже пулеметчиков СС на краю обрыва.

Кислота Иджена, разогретая вулканическим теплом почти до температуры кипения, вступила в реакцию с органикой и металлом. Раздалось чудовищное, агрессивное шипение, словно на гигантскую сковороду бросили кусок сырого мяса. Вода вокруг упавшего вскипела бурной зеленой пеной. Дикий, нечеловеческий вопль агонии взвился из бездны, но оборвался так же быстро, как и начался. Кислота растворяла плоть, ткань и кости с пугающей, химической яростью. Облако густого, едкого желтого пара поднялось из воронки, неся с собой тошнотворный запах сгоревшего белка.

— Стоять! — заорал Штраусс, оттаскивая за шиворот еще одного солдата, который уже изготовился к прыжку. — Это ловушка! Они знают последовательность! Ждать!

Индиана Джонс сглотнул, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. Он перевел взгляд на следующую плиту.

— Восьмая! — крикнул он Илане.

Впереди были шестая и седьмая плиты. Ложные. Расстояние до восьмой составляло почти десять футов. Три метра над кипящей смертью.

— Джонс, я не допрыгну! — голос Иланы сорвался. В ее глазах плескался ужас, отражающий бирюзовый свет кислоты.

— Допрыгнете! Я поймаю! — Индиана отошел на самый край их метровой плиты.

Он глубоко вздохнул, сделал один короткий шаг для разбега и мощно оттолкнулся здоровой ногой.

Он летел над пропастью, чувствуя, как обжигающий жар снизу лижет его лицо. Его тяжелые ботинки с громким стуком ударились о восьмую плиту. Камень загудел, подтверждая правильность выбора. Индиана едва не свалился за край, замахав руками, но удержал равновесие.

Он развернулся, опустился на одно колено и протянул обе руки Илане.

— Давай! Не смотри вниз! Смотри только на меня! — приказал он тоном, не терпящим возражений.

Доктор Вебер закрыла глаза на секунду, прошептала про себя какое-то физическое уравнение, видимо, рассчитывая траекторию, и прыгнула.

Ее прыжок был неуклюжим. Она недолетела.

Ее грудь ударилась о край восьмой плиты, ноги повисли над пустотой.

Индиана Джонс с рычанием сомкнул пальцы на плечах ее шинели и рванул на себя. Боль в раненом правом плече вспыхнула с такой силой, что в глазах потемнело. Кетгут лопнул окончательно, кровь хлынула под одеждой, но он вытащил ее на камень. Они вместе рухнули на базальт, тяжело задыхаясь.

— Тринадцать... — прошептала Илана, лежа на боку и с ужасом глядя вперед.

Впереди висели плиты номер 9, 10, 11 и 12. Ложные.

Расстояние до спасительной тринадцатой плиты составляло пятнадцать футов. Почти пять метров.

Прыгнуть туда с места, не имея разбега, было физически невозможно ни для тренированного атлета, ни для отчаявшегося археолога.

Немцы на краю обрыва тоже это поняли.

Штраусс зловеще рассмеялся. Его смех эхом разнесся по залу.

— Мат, доктор Джонс! — крикнул штандартенфюрер. — Ваша математика завела вас в тупик! Вы не допрыгнете, и вам некуда бежать! Мои люди сейчас принесут доски и веревки, и мы просто перейдем по вашим следам! Отдайте Линзу, и я обещаю вам быструю смерть от пули, а не в кислоте!

Индиана Джонс медленно поднялся на ноги. Его лицо было бледным от кровопотери, правая рука висела вдоль тела, как плеть.

Но он не смотрел на Штраусса. И он не смотрел вниз. Он смотрел вверх.

В сводчатом потолке зала, прямо над линией левитирующих плит, тянулась массивная конструкция из тех самых древних, серых металлических кондуитов, которые опутывали весь Храм. Они переплетались, образуя над пропастью нечто вроде толстой, окаменевшей лианы.

— Штраусс, — прохрипел Индиана, доставая здоровой левой рукой свернутый хлыст с пояса. — Вы, нацисты, всегда недооценивали важность гуманитарных наук. И старых цирковых фокусов.

Он размотал десятифутовую кожаную змею. Бычья кожа, пропитанная влагой венецианских каналов и альпийским снегом, стала тяжелой и эластичной.

— Илана, обхватите меня за шею. И не отпускайте, что бы ни случилось.

Она поняла его замысел мгновенно. Это было безумие, умноженное на самоубийство, но это была единственная переменная, способная изменить исход уравнения. Она вскочила на ноги, подошла к Индиане сзади и мертвой хваткой обхватила его за шею, сцепив пальцы на его груди. Ее легкий вес добавился к массе Инди.

Джонс поднял голову. Расстояние до трубы под потолком — футов восемь. Идеально.

Он сделал резкий, хлесткий взмах левой рукой.

В замкнутом акустическом пространстве Храма щелчок хлыста прозвучал как выстрел из зенитного орудия. Свинцовый утяжелитель на конце кожаного ремня взвился вверх, обернулся вокруг толстого металлического кондуита под потолком и намертво затянулся в петлю.

Индиана проверил натяжение. Держит.

— Держитесь! — заорал он.

Он оттолкнулся от восьмой плиты обеими ногами.

Они полетели над бездной.

Это был гигантский, захватывающий дух маятник. Внизу, в пятидесяти метрах под ними, бурлила ядовито-бирюзовая смерть, изрыгая облака серного газа. Сзади бесновался Штраусс, выкрикивая приказы открыть огонь.

Индиана чувствовал, как хрустят его собственные суставы, удерживая вес двух тел на одной левой руке. Кожаный хлыст натянулся, заскрипев. Траектория их полета пронесла их точно над четырьмя ложными, смертоносными плитами.

Впереди стремительно приближалась плита под номером тринадцать.

Когда маятник достиг своей высшей точки, Индиана разжал пальцы на рукояти хлыста.

Они рухнули вниз.

Удар о твердый базальт тринадцатой плиты был жестким. Индиана упал на спину, Илана навалилась на него сверху. Камень под ними недовольно загудел, слегка просел под их общей массой, но квантовое поле выровняло нагрузку. Ловушка признала код Фибоначчи.

Сзади, на краю обрыва, затрещали автоматные очереди. Немцы, поняв, что добыча ускользает, наплевали на приказы Штраусса и открыли огонь на поражение. Пули защелкали по висящим в воздухе ложным плитам.

— Последний прыжок! Двадцать первая! — проревел Индиана, вскакивая на ноги.

От массивных, наглухо закрытых базальтовых ворот на противоположной стороне зала их отделял колоссальный провал. Плиты с 14-й по 20-ю висели в пустоте, образуя смертельную ловушку длиной в двадцать с лишним футов. Восьмиметровая пропасть.

И хлыста у них больше не было. Он остался висеть на трубе под потолком, сиротливо покачиваясь на ветру.

— Индиана... — Илана посмотрела на огромное расстояние. — Мы не перепрыгнем. Это физически невозможно.

Джонс обернулся. Штраусс и его люди уже тащили откуда-то из коридора длинные деревянные балки, собираясь перебросить их через обрыв, используя правильные плиты как опоры. У них оставались считанные секунды.

Индиана посмотрел на огромные, монолитные каменные ворота впереди. В их центре, на высоте человеческого роста, было высечено углубление. Узкая, раздваивающаяся щель.

Точная копия замка на алтаре в Ираме.

— Илана, — голос Индианы стал пугающе спокойным. — Что происходит, когда вставляешь гиперборейский Ключ в замок?

Она непонимающе посмотрела на него.

— Цепь замыкается. Электрический, или, точнее, эфирный резонанс активирует механизм...

— А что, если механизм этих ворот — это не просто открытие створок? Что, если это включение всего контура?

Он сунул левую руку в карман пропитанных кровью брюк и вытащил тяжелый, покрытый фракталами металлический цилиндр. Ключ.

— Индиана, вы не добросите! Это двадцать футов! Если Ключ упадет в кислоту, мы останемся здесь навсегда!

— Я играл в бейсбол за сборную колледжа, доктор Вебер. Я не промахнусь.

Индиана Джонс встал на самый край тринадцатой плиты. Пули свистели вокруг него, одна из них пробила полу его рубашки. Он не обращал внимания.

Он отвел левую руку назад, прищурил уцелевший правый глаз, выцеливая узкую прорезь в центре массивных ворот.

И бросил.

Тяжелый цилиндр из неизвестного сплава полетел над кипящей бездной, вращаясь в воздухе. В свете синего сияния Линзы, которая всё еще лежала в сумке на плече Джонса, полет Ключа казался замедленным.

Металл с громким, пронзительным лязгом ударился о каменную поверхность ворот.

Но он не отскочил. Форма замка была спроектирована как воронка-уловитель. Ключ скользнул по фаске и с тяжелым щелчком вошел прямо в паз.

Замок сомкнулся.

В ту же долю секунды весь зал содрогнулся от колоссального низкочастотного удара. Звук был таким, словно в недрах горы ударили в гигантский гонг.

Семь герц.

Но на этот раз инфразвук не разрушал. Он созидал.

Квантовое поле, питающее левитирующие плиты, внезапно изменило свою геометрию. Все ложные плиты — с четырнадцатой по двадцатую — мгновенно пришли в движение.

Они не упали. Они с огромной скоростью сорвались со своих мест и с грохотом сомкнулись друг с другом, образуя сплошной, монолитный каменный мост, перекинутый от тринадцатой плиты прямо к воротам. Архитектурная головоломка Розенкрейцеров была решена — Ключ активировал режим обслуживания.

— Бежим! — заорал Индиана.

Они бросились по образовавшемуся мосту. Базальт под их ногами гудел, вибрируя от переполняющей его энергии.

За их спинами нацисты, увидев мост, с восторженными криками бросились следом, запрыгивая на первые плиты.

Индиана и Илана добежали до ворот. Джонс протянул руку, ухватился за выступающую рукоять Ключа и с силой рванул его на себя, вытаскивая из замка.

Цепь разомкнулась.

Монолитный мост позади них мгновенно распался. Ложные плиты, лишенные единого поля, хаотично разлетелись в стороны.

Трое эсэсовцев, бежавших по ним, с дикими воплями рухнули вниз. Их тела скрылись в ядовито-бирюзовой кислоте, оставив после себя лишь столбы желтого пара и шипение растворяющейся плоти.

Массивные каменные ворота перед Индианой и Иланой с тяжелым, древним скрежетом поползли в стороны, открывая проход.

Они ввалились внутрь, в слабо освещенное помещение, и створки с грохотом сомкнулись за ними, намертво отсекая их от пропасти и взбешенного Карла фон Штраусса.

Индиана тяжело оперся о стену, сползая по ней на пол. Он дышал со свистом, его лицо было мертвенно-бледным от кровопотери, но на губах играла ухмылка.

Илана Вебер подняла глаза и посмотрела в центр помещения, в которое они попали.

Вся ее усталость, весь страх мгновенно испарились, уступив место абсолютному, парализующему научному трепету.

— Индиана... — прошептала она, указывая дрожащей рукой вперед. — Мы нашли его.

Джонс поднял голову.

В центре огромной, сферической камеры, зависнув в воздухе внутри мощнейшего, видимого глазу искрящегося электромагнитного поля, пульсировала колоссальная сфера из темного металла. Она была размером с двухэтажный дом, покрытая светящимися фракталами и подключенная к уходящим в пол толстым жилам-кондуитам, черпающим энергию прямо из магматического сердца вулкана Иджен.

Ядро Машины Эфира.

Сердце бога было перед ними. И теперь им предстояло решить, как его остановить.

Глава 42

Глава 42. Предательство за горсть серебра

Огромные базальтовые створки ворот с оглушительным, сейсмическим грохотом сомкнулись за их спинами. Звук падающих в кислоту каменных плит и предсмертные крики эсэсовцев мгновенно отрезало, словно по ту сторону стены перестал существовать сам мир.

Индиана Джонс тяжело сполз по гладкому, ледяному камню на пол. Он прижал здоровую руку к груди, пытаясь унять бешеное, рвущее ребра сердцебиение. Воздух в новом помещении был абсолютно сухим, стерильным, лишенным удушающего запаха серы, который выжигал их легкие снаружи. Здесь пахло озоном. Густым, концентрированным ароматом грозы, от которого волоски на руках вставали дыбом, а на языке появлялся резкий металлический привкус.

Илана Вебер даже не попыталась сесть.

Она стояла в центре исполинского, сферического зала, замерев, как соляной столб. Ее глаза, воспаленные от вулканической пыли и недосыпа, были широко открыты. В них плескался чистый, неразбавленный, парализующий научный экстаз. Она смотрела вверх, забыв о боли в стертых в кровь ногах, о нацистах, оставшихся за дверью, и о самом времени.

— Индиана... — прошептала она. Ее голос дрожал, многократно отражаясь от идеальных сферических сводов камеры. — Мы нашли его.

Джонс с кряхтением поднялся на ноги, поправил лямку тяжелой сумки с Линзой Эфира и подошел к ней.

Сферический зал был поистине колоссальным. Если внешние галереи Храма поражали своими масштабами, то это помещение казалось вырезанным из самой ткани пространства. Стены были выложены из того же поглощающего свет черного базальта, но здесь они были сплошь покрыты сложнейшей сетью светящихся индиговым светом фрактальных жил. Свет пульсировал, перетекая по стенам, как кровь по венам исполинского организма.

Но главным чудом было то, что находилось в геометрическом центре сферы.

Ядро Машины Эфира.

Это была гигантская, идеально круглая сфера диаметром не меньше тридцати футов, отлитая из неизвестного матового металла, напоминающего потускневший свинец. Она не лежала на постаменте. Она висела в воздухе, паря над широкой, бездонной шахтой, уходящей прямо в магматическое сердце вулкана Иджен.

Вокруг Сферы не было никаких видимых креплений. Ее удерживало колоссальное, осязаемое магнитное поле. Индиана чувствовал это кожей: металлические заклепки на его комбинезоне слегка тянулись в сторону Ядра, а стрелка компаса в кармане, вероятно, сейчас просто сошла с ума.

Из глубины шахты под Ядром поднимался невыносимый, обжигающий жар. Раскаленная магма, пульсирующая на глубине сотен миль, отдавала свою первобытную тектоническую энергию. Сфера поглощала этот жар без остатка. Вокруг нее воздух искажался и плавился, образуя корону из дрожащего марева.

Именно отсюда, из этого висящего в пустоте металлического шара, исходил тот самый низкочастотный, утробный гул в семь герц. Громовой Демон, пугавший туземцев тысячелетиями, мирно спал в своей колыбели, дыша геотермальным жаром.

— Это... это абсолютное совершенство, — Илана сделала неуверенный шаг вперед, протягивая руку к висящей Сфере, словно завороженная. — Они не просто создали электростанцию. Они превратили саму планету в ротор генератора. Магма — это теплоноситель. Фракталы на стенах — это катушки индуктивности. Сфера собирает тектоническое напряжение и переводит его в чистое эфирное излучение.

Она обернулась к Джонсу, ее глаза сияли.

— Индиана, вы понимаете? Это двигатель, который работает вечно! Без угля, без нефти, без распада ядра! Он питается пульсом Земли!

— Я понимаю только одно, доктор Вебер, — Индиана жестко, безжалостно оборвал ее научный триумф. Он подошел к краю шахты, стараясь не смотреть вниз, в раскаленную добела магматическую бездну. — Эта штука — детонатор. Если Штраусс воткнет в нее Линзу и повернет Ключ, он превратит этот вечный двигатель в сейсмическую пушку.

Джонс отвернулся от Ядра и начал методично, с холодным прагматизмом диверсанта осматривать стены сферического зала.

— Нам нужно найти способ сбросить эту сферу вниз. Разрушить магнитное поле. Если Ядро рухнет в магму, Машина Эфира будет уничтожена навсегда. Нацисты не смогут восстановить то, что расплавится в мантии Земли. Ищите рубильники, контрольные панели, любой механический интерфейс! Гиперборейцы должны были оставить систему аварийного сброса.

Илана, нехотя вынырнув из своих размышлений, кивнула и присоединилась к осмотру.

Зал казался монолитным. Пол под их ногами состоял из гигантских, идеально подогнанных друг к другу клиновидных каменных сегментов, сходящихся к центральной шахте, как лепестки цветка. Никаких рычагов или пультов управления не было. Вся система управлялась исключительно акустическим резонансом.

— Здесь нет рубильников, Джонс, — Илана провела рукой по светящимся фракталам на стене. — Они управляли этим с помощью звука. Вероятно, чтобы отключить левитацию Ядра, нужен другой Ключ. С другой частотой. Которого у нас нет.

Индиана выругался сквозь зубы. Он посмотрел на сумку с Линзой.

— Тогда мы просто заберем кристалл и уйдем тем же путем, как только нацисты уберутся от ворот...

Его слова оборвались на полуслове.

Звук, раздавшийся в сферическом зале, не имел ничего общего с гулом древних механизмов.

Это был резкий, скрежещущий звук отодвигаемого камня. Но он доносился не со стороны главных базальтовых ворот, через которые они вошли. Он доносился с противоположной стороны зала, из густой тени, куда не доставал свет фракталов.

Джонс мгновенно выхватил свой пустой револьвер, инстинктивно задвигая Илану себе за спину.

В монолитной, казалось бы, стене образовалась щель. Кусок базальтовой скалы плавно отъехал в сторону, открывая узкий, темный проход, больше похожий на естественную пещеру, чем на архитектурное сооружение.

Из прохода в зал ударил слепящий, холодный луч мощного электрического прожектора.

Затем в зал шагнули люди.

Они двигались бесшумно, профессионально рассредотачиваясь по периметру помещения. Длинные черные кожаные плащи, высокие кованые сапоги, в руках — ребристые стволы пистолетов-пулеметов МР-28, взявших Индиану и Илану в непроницаемое кольцо прицелов. Штурмовой отряд «Аненербе».

Но самым страшным было не появление вооруженных до зубов нацистов в запертой, казалось бы, комнате.

Вслед за автоматчиками из темного зева тайного прохода, согнувшись в три погибели и испуганно озираясь по сторонам, вышли четверо индонезийцев.

Это были те самые жилистые, изможденные носильщики, которых Индиана нанял в деревне у подножия вулкана. Те самые проводники, которые клялись, что боятся Громового Демона больше смерти, и которые якобы сбежали на границе мертвого леса.

Впереди них, опираясь на посох, трясясь от ужаса, шел старый, беззубый староста деревни. Его глаза бегали по сторонам, избегая встречаться взглядом с Индианой. Обеими руками старик судорожно прижимал к впалой груди тяжелый, звенящий кожаный мешочек. Сквозь прорехи в старой коже тускло блестели серебряные голландские гульдены.

Индиана опустил бесполезный револьвер. Его лицо потемнело от ярости, скулы заострились.

— Тридцать сребреников, — с безграничным, едким презрением выплюнул Джонс, глядя на трясущегося старосту. — Вы продали нас. Вы продали свою собственную священную гору этим ублюдкам.

Староста съежился еще сильнее, что-то жалко лопоча на своем диалекте и прячась за спины высоких немецких солдат.

— Не стоит судить их слишком строго, доктор Джонс. В конце концов, человеческая жадность — это куда более надежный и предсказуемый механизм, чем любая ваша хваленая квантовая физика.

Голос, спокойный, с безупречной аристократической дикцией и легким, издевательским оттенком, раздался из тайного прохода.

Солдаты СС расступились, вытянувшись по стойке «смирно».

В зал, неспешным, хозяйским шагом, заложив руки за спину, вошел штандартенфюрер Карл фон Штраусс.

На нем не было ни пылинки. Его черный, скроенный на заказ мундир сидел идеально, серебряные руны СС на петлицах блестели в свете фракталов. Фуражка с высокой тульей и мертвой головой была чуть сдвинута набекрень. В отличие от изможденных, покрытых потом и сажей Инди и Иланы, Штраусс выглядел так, словно только что вышел из прохладного берлинского кабинета, а не спустился в жерло активного вулкана.

Штраусс остановился в нескольких шагах от них, с холодным, почти эстетическим удовольствием оглядывая колоссальное Ядро, парящее над магмой.

— Вы, американцы, всегда мыслите слишком прямолинейно, — произнес немец, медленно переводя взгляд на Джонса. — Вы думали, что если захлопнете перед нашим носом парадную дверь, мы смиримся и уйдем? Вы недооцениваете мощь Третьего рейха. Пока вы прыгали по камням, рискуя сломать шею, я просто спросил у местных аборигенов, нет ли другого пути. Оказалось, что их предки тысячелетиями использовали «Тропу Жрецов» — узкий вентиляционный шурф, ведущий прямо в сердце горы, в обход всех систем безопасности. Жалкая горсть серебра оказалась гораздо эффективнее ваших героических усилий.

— И вы прилетели сюда на метле, Штраусс? — Индиана криво усмехнулся, стараясь незаметно сдвинуться так, чтобы закрыть собой Илану. — От Австрии до Явы за пару дней. Даже для ваших оккультных фокусов это чересчур быстро.

Штраусс снисходительно рассмеялся.

— Никакой магии, доктор Джонс. Исключительно превосходство немецкой инженерии. Мы не плыли на тихоходных пароходах и не тряслись в ваших грязных кукурузниках. Siegfried. Новейший стратосферный транспортный цеппелин. Он перебросил мой экспедиционный корпус, технику и оборудование через половину земного шара по верхним слоям атмосферы, пока вы покупали свои дешевые билеты на черном рынке. Мы были здесь еще вчера. Ждали, пока вы принесете нам недостающие детали.

Штраусс протянул руку в черной кожаной перчатке.

— Вы проделали отличную работу, профессор. Вы избавили меня от необходимости разгадывать загадку венецианского архива и ловушки Хладни. Вы даже любезно доставили Линзу прямо к Ядру. Рейх вам благодарен. А теперь — отдайте сумку. И Ключ.

— Пошел ты к дьяволу, Карл, — процедил Индиана, демонстративно перехватывая ремень холщовой сумки. — Я скорее сброшу этот кристалл в магму, чем отдам его тебе. Посмотрим, как твой цеппелин полетит без своего главного двигателя.

Лицо Штраусса на мгновение потемнело, но он быстро взял себя в руки, и его улыбка стала еще более зловещей.

— Я так и думал, что вы проявите это глупое, чисто американское упрямство. Вы не понимаете слов. Что ж, тогда я позволю говорить тому, кто изъясняется на более доступном вам языке.

Штандартенфюрер сделал шаг в сторону и слегка кивнул в темноту потайного коридора.

Сначала раздался звук.

Тяжелое, сиплое, механическое дыхание. Словно старый, проржавевший паровой поршень пытался втянуть в себя раскаленный воздух. Шаги, последовавшие за дыханием, были грузными, заставляющими каменный пол мелко дрожать.

Из мрака «Тропы Жрецов» в освещенный зал шагнул монстр.

Индиана почувствовал, как Илана за его спиной издала сдавленный, полный животного ужаса крик и вцепилась в его комбинезон так, что чуть не порвала ткань. Джонс и сам едва не отшатнулся, когда свет упал на это существо.

Гюнтер Ранке выжил.

Он не просто выжил после падения в километровую пропасть и удара чудовищной лавины в Альпах. Нацистская медицина, помноженная на лошадиные дозы боевых стимуляторов и оккультный фанатизм, собрала его заново, превратив в нечто, находящееся за гранью человеческой биологии.

Гигант стал еще шире в плечах. Его тело было затянуто в тяжелую, усиленную стальными клепками кожаную броню. Правая рука, которую, по-видимому, раздробило при падении фуникулера, была закована в жесткий металлический экзоскелет, заканчивающийся тем самым чудовищным стальным кастетом, которым он сломал Джонсу скулу в Бостоне.

Но самым страшным было его лицо.

Вернее, то, что от него осталось после магниевой вспышки Иланы.

Верхняя половина лица Ранке была полностью скрыта жуткой, грубо сваренной металлической маской. Она была прикручена тяжелыми стальными болтами прямо к его костям. На месте выжженных глаз в металле зияли два толстых, мутных, темно-красных стекла — примитивные светофильтры, позволяющие ему различать хотя бы контрастные силуэты и движение. От нижней части маски к толстому кожаному ошейнику на шее тянулись две гофрированные резиновые трубки, через которые монстр с шипением втягивал воздух, фильтруя его от ядовитых примесей.

Оскаленная, обезображенная ожогами и шрамами нижняя челюсть гиганта обнажала крупные, желтые зубы. Из-под маски по его подбородку капала густая, темная сукровица.

Ранке повел своей бронированной головой из стороны в сторону, его красные окуляры сфокусировались на Индиане.

— Американец... — голос Ранке, искаженный маской и респиратором, звучал как скрежет ржавого железа по стеклу. В нем клокотала такая нечеловеческая, концентрированная ненависть, что воздух вокруг него, казалось, стал холоднее. — Я обещал, что найду тебя. Мои глаза сгорели... но я чую твою вонь. Он медленно, с хрустом размял закованную в экзоскелет правую руку. Стальные пальцы сжались в колоссальный кулак.

Штраусс изящно поправил манжету своей черной формы.

— Гюнтер был очень расстроен, когда вы оставили его в Альпах, доктор Джонс. Наши хирурги работали трое суток без сна, чтобы вернуть его в строй. Он потребляет столько первитина и адреналина, что его сердце должно было разорваться еще неделю назад. Но он жив. Он жив только ради того, чтобы оторвать вам голову.

Штандартенфюрер холодно посмотрел на Индиану.

— Повторяю в последний раз. Сумку. Ключ. И, возможно, я позволю фрау Вебер выжить, чтобы она продолжила свои исследования на благо Рейха. Если нет — Ранке переломает вам все кости, начиная с пальцев рук, и вырвет Линзу из ваших мертвых, окровавленных пальцев.

Индиана Джонс стоял на краю пропасти. Позади него бурлила раскаленная магма. Впереди полукругом стояли автоматчики СС, готовые изрешетить их при малейшем движении. А прямо по центру, тяжело дыша и пуская слюну из-под железной маски, возвышался неубиваемый, накачанный химией и жаждой мести голем.

Его револьвер был пуст. Хлыст остался висеть на трубе в предыдущем зале. Раненое плечо пульсировало агонией.

Любой нормальный человек сложил бы оружие и сдался на милость победителя.

Индиана медленно поднял здоровую левую руку. Он снял с головы свою грязную, прожженную и промокшую фетровую федору. Внимательно посмотрел на нее, словно видел в первый раз, стряхнул невидимую пылинку с полей и аккуратно водрузил ее обратно на голову, сдвинув чуть набок.

Его разбитые губы растянулись в широкой, наглой, абсолютно безумной улыбке.

— Знаешь, Карл, — громко, с издевкой произнес Инди, глядя прямо в глаза штандартенфюреру. — Я всегда говорил своим студентам: если вам предлагают сдаться на милость фашистов, лучше сразу прыгайте в кратер действующего вулкана. Там компания поприятнее.

Он резко, молниеносным движением сунул левую руку в холщовую сумку.

— Илана! За Ключ! — проревел он, выхватывая из сумки тяжелый, светящийся индиговым светом кристалл Линзы Эфира.

Джонс не стал бросать его в магму. Он сделал нечто гораздо более безрассудное.

Индиана Джонс с размаху швырнул бесценный, пульсирующий артефакт прямо в лицо надвигающемуся Гюнтеру Ранке.

Тяжелый кристалл, весящий пятнадцать футов, врезался в железную маску гиганта с оглушительным звоном. Ранке взревел, ослепленный ударом и внезапной вспышкой синего света. Он инстинктивно отшатнулся, взмахнув бронированными руками, пытаясь поймать драгоценную Линзу до того, как она разобьется о каменный пол.

Это отвлекло Штраусса и солдат ровно на ту самую, критически важную долю секунды.

— Взять их! Не стрелять в Линзу! — истошно завопил Штраусс, теряя свою аристократическую невозмутимость.

Но Индиана уже не стоял на месте.

Он схватил Илану за рукав и рванулся в сторону, уходя с линии огня, прямо к краю центральной шахты, где огромные, гладкие каменные лепестки пола, обрамляющие Ядро, нависали над кипящей лавой.

Древний защитный механизм Храма, спавший тысячелетиями, отреагировал на внезапное, резкое изменение массы и электромагнитного поля в запретной зоне. Сотни тонн нацистской стали, десятки солдат, вторгшихся в святая святых, и хаотичные перемещения Линзы нарушили идеальный баланс квантовой левитации.

Пол под их ногами издал глухой, утробный стон.

Гигантские клиновидные каменные плиты, составлявшие основание зала, внезапно пришли в движение.

Они оторвались от монолитного фундамента. С оглушительным скрежетом камня о камень огромные базальтовые платформы начали медленно, хаотично подниматься и опускаться, меняя углы наклона прямо над кипящей магматической бездной. Пол Храма превратился в смертоносную, вращающуюся карусель.

Ранке, поймавший Линзу, устоял на ногах, его стальные ботинки лязгнули по поднимающейся плите. Он развернул свою изуродованную голову в сторону Индианы.

Битва за Эхо Гипербореи перешла в свою финальную, самую безумную стадию.

Глава 43

Глава 43. Кислота и Камень

Идеальная, незыблемая геометрия гиперборейского Храма сошла с ума.

Древний защитный механизм, спроектированный цивилизацией, чье понимание физики граничило с божественным всемогуществом, не был рассчитан на грубое вторжение. Десятки тяжеловооруженных солдат СС, сотни килограммов стали, динамита и взрывчатки, пробившие своды верхних уровней, и, самое главное, хаотичное перемещение Линзы Эфира — всё это критически перегрузило калибровочные контуры Камеры Резонанса.

Квантовое поле, тысячелетиями удерживавшее пол в состоянии абсолютного покоя, дало сбой.

С оглушительным, протяжным стоном, от которого, казалось, должны были треснуть барабанные перепонки, исполинские клиновидные плиты черного базальта оторвались от центрального кольца, опоясывающего шахту с Ядром.

Пол больше не был полом. Он превратился в гигантскую, смертоносную центрифугу, разобранную на фрагменты. Каменные лепестки весом в сотни тонн начали хаотично подниматься, опускаться и вращаться вокруг своих невидимых электромагнитных осей.

Индиана Джонс рухнул на колени в ту самую долю секунды, когда плита под его ногами резко, с тошнотворным ускорением ухнула вниз на три метра и накренилась под углом в тридцать градусов.

— Держись! — зарычал он, намертво вцепившись левой рукой в выступающий край каменного орнамента и прижимая к себе Илану.

Доктор Вебер вскрикнула, заскользив по гладкому, отполированному веками базальту. Ее ноги повисли над краем плиты. Внизу, сквозь расширяющиеся разломы в полу, обнажилась истинная картина преисподней.

Магматическая шахта в центре давала колоссальный жар, но прямо под плитами пола плескалось продолжение того самого подземного озера Кавах Иджен. Кипящая, ядовито-бирюзовая смесь серной и соляной кислот. Горячий пар, поднимающийся от нее, мгновенно окутал вращающиеся камни скользким, маслянистым конденсатом, сделав поверхность плит предательски гладкой.

Двое эсэсовцев, стоявших ближе всего к Индиане, не успели сгруппироваться. Плита под ними взмыла вверх, накренившись почти вертикально.

Один из солдат, отчаянно махая руками и роняя свой автомат, заскользил вниз. Он пытался зацепиться ногтями за монолитный камень, его глаза под стеклами противогаза были расширены от абсолютного ужаса. С истошным, захлебывающимся воплем он сорвался в провал между двумя вращающимися плитами.

Всплеск был тяжелым. Кислота приняла жертву с агрессивным шипением. Вопль нациста оборвался через три секунды, сменившись густым облаком тошнотворного желтого пара, пахнущего сгоревшим заживо мясом.

Второй солдат успел упасть на живот и вцепиться в щель между камнями, но его положение было не лучше.

— Ни шагу назад! — голос Карла фон Штраусса, перекрывающий грохот крошащегося камня и шипение кислоты, разорвал акустический хаос зала.

Штандартенфюрер стоял на единственной стабильной платформе у самого входа — массивном базальтовом балконе, который не был частью левитирующего пола. Он не смотрел на гибнущих подчиненных. Его ледяной, фанатичный взгляд был прикован к колоссальной парящей Сфере Ядра и к Гюнтеру Ранке, который стоял на соседней, медленно вращающейся плите.

— Ранке! Спрячь Линзу! Убейте американца! Инженерный взвод — гарпуны на Ядро! Вытаскивайте эту сферу к выходу! Живо!

Гюнтер Ранке, слепой гигант в железной маске, услышал приказ.

Он стоял на плите, накрененной под углом в сорок градусов, но его подкованные сталью сапоги, казалось, вросли в камень. Мышцы, накачанные лошадиными дозами первитина, работали как идеальные гироскопы. Одной рукой он перехватил пойманный кристалл Линзы Эфира. Синее сияние артефакта жутко подсвечивало его изуродованное лицо снизу. Ранке небрежным, грубым движением сунул бесценный кристалл в глубокую брезентовую сумку, висящую у него на поясе, и затянул ремни.

Его свободная правая рука, закованная в стальной экзоскелет с шипастым кастетом, сжалась в кулак. Красные светофильтры на его маске повернулись в сторону Индианы. Он не видел Джонса, но он слышал его тяжелое, сбитое дыхание и чувствовал запах его крови.

— Я иду за тобой, Джонс, — прорычал монстр.

Плита, на которой стоял Ранке, с лязгом поравнялась с платформой Индианы. Гигант шагнул через полутораметровую пропасть с легкостью прогуливающегося человека.

— Илана, уходите к стенам! Найдите стабильный уступ! — крикнул Индиана, грубо отталкивая женщину к более высокому краю их плиты.

Она не стала спорить. В этой мясорубке ее теоретическая физика была бесполезна. Она на четвереньках поползла вверх по наклонному камню, стараясь держаться подальше от краев.

Индиана с трудом поднялся на ноги. Его правое плечо, залитое свежей кровью, висело плетью, но адреналин заглушал боль, превращая ее в звенящую ярость. Он остался один на один с танком в человеческом обличье на арене, которая каждую секунду пыталась сбросить их в кислоту.

Ранке бросился в атаку.

Это не было неуклюжее движение слепого. Он ударил стальным кастетом наотмашь, ориентируясь на звук шагов Индианы.

Джонс резко присел. Тяжелый кулак со свистом рассек влажный от пара воздух в дюйме от его макушки. Сила удара была такой, что Инди почувствовал ветер.

Не давая гиганту вернуть баланс, археолог выбросил здоровую левую ногу вперед, метя тяжелым горным ботинком точно под коленную чашечку нациста. Удар вышел мощным, с хрустом, но Ранке лишь глухо хмыкнул. Его кости, казалось, были сделаны из той же стали, что и его экзоскелет.

Гигант мгновенно среагировал, опустив левую руку и схватив Индиану за воротник кожаной куртки.

Рывок был чудовищным. Ранке оторвал Джонса от земли одной рукой, как тряпичную куклу, и швырнул его об пол.

Индиана врезался спиной в скользкий базальт. Воздух со свистом вылетел из легких. Он заскользил по наклонной плите прямо к краю, за которым бурлила бирюзовая смерть.

Его пальцы отчаянно заскребли по камню, покрытому кислотным конденсатом. Ногти срывались. Ноги уже повисли над бездной. В нос ударил концентрированный запах тухлых яиц и жженой серы.

Ранке неспешно зашагал к нему, чтобы просто столкнуть археолога вниз сапогом.

Сверху раздался треск автоматной очереди.

Один из выживших эсэсовцев, зацепившийся за соседнюю вращающуюся плиту, решил выслужиться и открыл огонь по Индиане. Но стрелять с раскачивающейся платформы по движущейся мишени было плохой идеей.

Пули ударили в камень вокруг Джонса, высекая снопы искр. Две из них с визгом срикошетили от гладкого базальта и впились в бедро Гюнтера Ранке.

Монстр издал яростный рев, но даже не пошатнулся. Он лишь повернул свою железную маску в сторону неудачливого стрелка.

Этой заминки Индиане хватило.

Его левая рука судорожно нащупала глубокую фрактальную борозду в камне. Он вонзил в нее окровавленные пальцы, намертво зафиксировав свое тело на самом краю пропасти. Подтянувшись, он закинул ногу на спасительный камень и перекатился в сторону.

— Эй, Франкенштейн! — крикнул Инди, тяжело поднимаясь на одно колено. — Кажется, твои парни не очень-то умеют стрелять!

Ранке развернулся к нему, из-под его резиновой маски с шипением вырвался пар. Он снова пошел в наступление.

Тем временем на периферии зрения Индиана увидел, как план Штраусса приходит в исполнение.

Инженерный взвод СС, оставшийся на стабильном балконе у входа, развернул тяжелые пневматические гарпуны, принесенные с дирижабля. Раздались глухие, мощные хлопки.

Толстые стальные тросы с титановыми якорями на концах со свистом прошили воздух над вращающимися плитами и с оглушительным лязгом вонзились прямо в матовую металлическую обшивку колоссального Ядра.

Сфера, висящая в электромагнитном поле, содрогнулась. Древний металл застонал. Нацисты включили лебедки. Стальные тросы натянулись как струны, пытаясь вырвать сердце Машины Эфира из ее колыбели и подтянуть к выходу.

Симметрия поля окончательно разрушилась.

Каменные лепестки пола взбесились. Плита, на которой находились Инди и Ранке, резко пошла вверх, поднимаясь на дыбы, как палуба тонущего корабля.

— Проклятье! — вырвалось у Джонса.

Ранке потерял равновесие. Его тяжелые ботинки заскользили по мокрому базальту. Гигант взмахнул руками, пытаясь зацепиться за гладкую поверхность, но масса его брони и экзоскелета сыграла против него. Он покатился вниз.

Индиана не стал упускать шанс.

Превозмогая адскую боль в правом плече, он оттолкнулся от камня и бросился на скользящего врага сверху.

Он не пытался бить его кулаками. Это было бесполезно. Индиана в полете выхватил из-под куртки свой кожаный хлыст.

Он приземлился прямо на грудь гиганта. Оба мужчины, сцепившись, полетели по наклонной плоскости к краю.

Ранке попытался сбросить Джонса, ударив его стальным кастетом, но Инди увернулся. Удар пришелся вскользь, содрав кожу с виска археолога, но Джонс уже успел обмотать жесткую, влажную кожу хлыста вокруг толстой, бычьей шеи монстра.

Он намертво затянул петлю левой рукой, упершись коленом в грудную клетку немца.

Они доскользили до самого края. Половина тела Ранке повисла над кислотным озером. Индиана висел на нем сверху, задыхаясь от натуги, вдавливая колено в его диафрагму и душа его хлыстом.

Монстр захрипел. Химия в его венах давала ему силу, но ему всё еще нужен был кислород. Резиновые гофры его маски сжались, не в силах втянуть воздух сквозь передавленную трахею. Толстые, похожие на сосиски пальцы Ранке отчаянно вцепились в кожаный ремень хлыста, пытаясь разорвать его, но бычья кожа, сплетенная в двенадцать полос, была прочнее стали.

— Сдохни... просто сдохни! — рычал Индиана сквозь стиснутые зубы. Его кровь капала прямо на железную маску нациста.

Плита под ними внезапно дрогнула и начала опускаться, выравниваясь.

Это спасло Ранке. Гигант, используя изменение угла наклона, с нечеловеческим рывком выгнул спину. Сила его мышц была такова, что он буквально подбросил Индиану в воздух.

Джонс перелетел через него и рухнул на спину, выронив рукоять хлыста.

Ранке, хрипя и кашляя, сбросил с шеи петлю. Он перекатился на живот и медленно, страшно поднялся на ноги. Из-под его маски обильно текла кровавая пена. Он был взбешен до состояния абсолютного, первобытного безумия.

Индиана попытался встать, но правая рука отказала полностью. Он лежал на мокром камне, глядя на надвигающуюся гору мышц и металла. В этот момент он понял, что его удача, возможно, наконец-то исчерпала свой лимит.

Бах!

Сухой, хлесткий выстрел перекрыл гул вращающихся плит.

Гюнтер Ранке споткнулся. Его левое колено подломилось.

Индиана резко повернул голову.

На соседней, более высокой плите, балансируя на самом краю, стояла Илана Вебер. В ее обеих руках, вытянутых вперед, дымился трофейный «Маузер». Физик-теоретик, не любившая оружие, стреляла с холодным, математическим расчетом. Она не целилась в бронированный торс. Она целилась в суставы.

Бах! Вторая пуля раздробила гиганту локоть левой руки.

Ранке взвыл — страшным, булькающим звуком. Он медленно повернул свою уродливую маску в сторону женщины.

— Я вырву твое сердце... — прохрипел он, забыв о Джонсе, и шагнул в сторону Иланы.

Но расстояние между их плитами в этот момент увеличилось до четырех метров. Камни разъезжались, вращаясь в противоположные стороны.

В этот момент Индиана Джонс увидел свой шанс. Не шанс на победу в рукопашной. Шанс на использование окружения.

«Правило Роллинса», — усмехнулся он про себя, вспоминая лекции Иланы об эфирных полях.

Ранке стоял на краю плиты, собираясь с силами для чудовищного прыжка через пропасть к Илане. Его железная маска, стальной экзоскелет и броня делали его идеальным проводником.

А прямо над головой гиганта, в пяти метрах выше, искрило и извивалось колоссальное электромагнитное силовое поле, удерживающее Сферу Ядра, которую сейчас отчаянно тянули лебедки Штраусса на балконе. Напряжение в этом поле исчислялось миллионами вольт.

Индиана Джонс вскочил на ноги. Боль перестала существовать.

Он левой рукой подхватил с мокрого камня свой хлыст, оброненный секунду назад.

Джонс не стал бить Ранке. Он сделал шаг назад, отводя левую руку с кожаной змеей далеко за спину.

Мокрая, пропитанная кислотным конденсатом и соленой кровью кожа была идеальным проводником. Металлический свинцовый утяжелитель на конце хлыста — идеальным контактом.

Индиана сделал резкий, хирургически точный взмах снизу вверх.

Хлыст взметнулся в воздух, как атакующая кобра.

Свинцовый наконечник с громким щелчком захлестнулся не за шею Ранке, а за массивный, светящийся синим светом медный энергокондуит, свисающий с потолка прямо над головой гиганта — одну из «вен», питающих Ядро.

Джонс резко, с силой дернул рукоять на себя, натягивая хлыст. В тот же момент он бросился на камни, стараясь максимально уменьшить площадь контакта своего тела с полом.

Туго натянутая, мокрая кожаная линия хлыста перечеркнула пространство.

Она прошла ровно в дюйме от затылка Гюнтера Ранке, когда тот оттолкнулся от камня для прыжка.

В ту же миллисекунду Индиана отпустил рукоять. Тяжелый, пропитанный влагой хлыст, лишенный натяжения, обвис и шлепнулся прямо на железный ошейник и стальную маску нациста.

Цепь замкнулась.

Колоссальное напряжение гиперборейского силового поля, искавшего кратчайший путь к заземлению, нашло его. Электричество, снятое хлыстом с энергокондуита, ударило в металлическую броню Ранке.

Вспышка была ярче магниевой.

Сине-белый столб ревущей плазмы толщиной с фонарный столб ударил с потолка прямо в фигуру гиганта. Разряд был настолько чудовищным, что воздух вокруг Ранке мгновенно ионизировался, запахло паленым озоном и сгоревшей плотью.

Ранке не успел даже закричать.

Ток в миллионы вольт прошел сквозь его стальной экзоскелет, сквозь железную маску, прямо в его накачанные химией органы. Металл на его лице мгновенно раскалился докрасна, затем добела. Резиновые трубки респиратора расплавились и стекли на грудь черной смолой.

Ослепительная электрическая дуга держала его в воздухе на протяжении трех долгих, агонизирующих секунд. Его тело выгнулось дугой, мышцы буквально сгорали изнутри, превращаясь в пепел.

Когда разряд наконец прекратился, оборвав хлыст в облаке искр, от Гюнтера Ранке осталась лишь обугленная, дымящаяся, пахнущая жареным мясом оболочка.

Безжизненное, тяжелое тело монстра рухнуло на край вращающейся плиты. Камень накренился.

Труп нациста медленно, с омерзительным шорохом заскользил вниз.

Спустя мгновение он сорвался в пропасть и с тяжелым, глухим всплеском исчез в бурлящей, бирюзовой кислоте озера Кавах Иджен. Озеро приняло свою жертву, мгновенно скрыв ее в густом желтом паре.

Монстр был мертв.

Индиана Джонс лежал на мокром камне, тяжело, со свистом втягивая в себя горячий воздух. Его грудь ходила ходуном. Левая рука тряслась так, что он не мог сжать пальцы в кулак.

Он медленно повернул голову.

Плита Иланы, вращаясь, поравнялась с его платформой. Она стояла на коленях, всё еще сжимая пустой пистолет, и смотрела на место, где только что исчез Ранке. Ее лицо выражало абсолютный шок.

— Индиана... — прошептала она.

Но праздновать победу было слишком рано.

Громкий, металлический скрежет заставил их обоих поднять глаза.

На балконе у входа Карл фон Штраусс стоял у лебедок. Его лицо было искажено триумфальной улыбкой.

Семь стальных тросов, вонзившихся в Ядро, натянулись до предела. Дизельные лебедки нацистов выли, перемалывая древнее электромагнитное поле грубой лошадиной силой двадцатого века.

С оглушительным звуком рвущегося металла Сфера Ядра оторвалась от своего невидимого гравитационного гнезда.

Она тяжело качнулась, сбивая древние фрактальные настройки, и начала медленно, неотвратимо ползти к выходу, подтягиваемая тросами.

Штраусс заполучил генератор.

Но это было еще не всё.

Вместе с телом Ранке в кислотное озеро должна была упасть и Линза Эфира. Но артефакт, лежавший в тяжелой брезентовой сумке на поясе убитого гиганта, не утонул.

В момент электрического удара ремень сумки перегорел. Сумка отцепилась и теперь лежала на самом краю вращающейся плиты, в двух метрах от Индианы. Тяжелый кристалл внутри тускло пульсировал синим светом.

Джонс понял, что это его последний шанс.

Он рванулся вперед, бросаясь на живот, скользя по мокрому базальту к краю пропасти. Его пальцы почти коснулись брезента.

— Не трогать! — раздался резкий приказ.

Индиана замер.

На плиту, перепрыгнув с соседнего камня, опустились двое эсэсовцев. Они выжили в этой мясорубке. Стволы их автоматов уперлись прямо в голову Джонса.

Следом за ними, грациозно перешагнув через расщелину, на платформу ступил Карл фон Штраусс.

Штандартенфюрер брезгливо отряхнул пыль со своего черного рукава, подошел к краю плиты и небрежно, носком щегольского кованого сапога подцепил сумку с Линзой.

Он наклонился и поднял артефакт.

— Как я уже говорил, доктор Джонс, — холодно произнес Штраусс, глядя на поверженного археолога сверху вниз. — Вы отлично выполняете грязную работу. Ядро мое. Линза моя. Ключ, полагаю, мы найдем в ваших карманах, как только мои люди прострелят вам колени.

Индиана стиснул зубы. Он лежал на животе, окруженный врагами, без оружия, раненый и измотанный до предела. Свинец уперся ему в затылок.

Поражение было абсолютным и горьким, как пепел вулкана. Ирам, Альпы, Бостон — всё было зря. Нацисты победили.

Но в этот момент, когда Штраусс уже собирался отдать приказ на расстрел, звук, разорвавший атмосферу Храма, заставил штандартенфюрера резко поднять голову.

Это не был гул древних машин.

Это был пронзительный, нарастающий, истеричный рев авиационных двигателей, несущихся в пике. Рев, который мог принадлежать только одному самолету в этом забытом богом уголке Индонезии.

Сквозь дыру в разрушенном своде кратера, прямо в ядовитый желтый туман, с воем ворвался потрепанный, изрешеченный пулями двухмоторный гидросамолет Grumman G-21 Goose.

Капитан Джек Харрис, наплевав на крокодилов, голландские патрули и законы здравого смысла, прилетел на помощь. Воздушная кавалерия была готова раздать свои козыри.

Глава 44

Глава 44. Конец Монстра

Хаос, воцарившийся в колоссальном гранитном зале, не поддавался человеческому осмыслению.

Архитектура, которая тысячелетиями воплощала абсолютный, незыблемый математический покой Гипербореи, взбесилась. Гигантские клиновидные плиты черного базальта, оторванные от центрального стабилизирующего кольца грубым вмешательством нацистских дизельных лебедок, превратились в смертоносную, хаотичную карусель. Они с оглушительным, сейсмическим грохотом поднимались вверх, скрежеща друг о друга каменными боками и высекая снопы желтых искр, накренялись под немыслимыми углами и снова с тошнотворным ускорением рушились вниз, к самой кромке кипящего бирюзового озера.

Воздух в пещере окончательно превратился в густой, удушливый суп из кислотных испарений, мелкодисперсной каменной пыли, запаха сгоревшего кордита и первобытного ужаса.

Индиана Джонс лежал плашмя на животе, намертво вцепившись побелевшими, стертыми в кровь пальцами в глубокую фрактальную борозду на поверхности стремительно вращающейся плиты. Его ноги от коленей и ниже уже свисали за край, болтаясь над пустотой. Внизу, в пятидесяти футах под ним, яростно шипела и пузырилась разогретая магмой серно-соляная кислота. Озеро выбрасывало вверх фонтаны светящихся зеленоватых брызг каждый раз, когда в него падал кусок отколовшегося тысячелетнего камня или вопящее тело нерасторопного эсэсовца.

Джонс тяжело, с надрывным хрипом втянул в себя раскаленный воздух, от которого пересохшая гортань мгновенно отозвалась режущей болью. Правое плечо, где лопнули наложенные Иланой швы, пульсировало так, словно прямо в сустав ритмично вбивали раскаленный железнодорожный костыль. Кровь горячей струйкой стекала по руке, делая пальцы скользкими.

Плита под ним внезапно дрогнула и резко пошла вверх, задирая край. Индиана заскользил вниз, отчаянно скребя подбитыми гвоздями ботинками по мокрому, покрытому кислотным конденсатом базальту. Он из последних сил подтянулся, перенося вес тела ближе к центру нестабильной платформы.

И в этот момент на край его каменного островка с тяжелым, металлическим лязгом опустились два кованых сапога.

Многотонный камень ощутимо содрогнулся от добавившейся массы.

Индиана поднял голову, смахивая с лица едкий пот.

Гюнтер Ранке возвышался над ним, заслоняя своей исполинской фигурой ядовито-желтый свет, пробивающийся сквозь туман с балкона нацистов. Слепой гигант больше не был просто человеком из плоти и крови. Он окончательно переступил черту, став живым воплощением индустриального кошмара Третьего рейха.

Грубо сваренная стальная маска, прикрученная болтами прямо к его изуродованному ожогами черепу, тускло и зловеще отсвечивала в полумраке. Толстые красные светофильтры на месте выжженных магнием глаз слепо смотрели в пустоту, но массивная голова монстра безошибочно, с пугающей механической точностью поворачивалась на звук прерывистого дыхания Джонса и запах его свежей крови. Из толстых резиновых трубок респиратора, уходящих под кожаный воротник, с ритмичным, влажным шипением вырывался пар.

Его правая рука, закованная в массивный стальной пневматический экзоскелет, медленно сжалась в колоссальный кулак, увенчанный бритвенно-острым шипастым кастетом. Металл скрипнул. В левой руке гигант мертвой хваткой сжимал брезентовую сумку, внутри которой тускло, словно протестуя против плена, пульсировала синим светом Линза Эфира.

— Тебе некуда бежать, Джонс, — проскрежетал Ранке. Его голос, пропущенный через клапаны респираторной маски, утратил все человеческие интонации, звуча как лязг ржавых шестерен на скотобойне. — Твоя удача закончилась. Я вырву твой позвоночник.

— Становись в очередь, Франкенштейн! — выплюнул Индиана, резким рывком вскакивая на ноги.

Его мозг, натренированный годами драк в портовых кабаках и древних руинах, работал с холодной, математической ясностью. Он понимал, что в прямой рукопашной схватке с этим куском накачанного боевыми стимуляторами мяса и стали у него нет ни единого шанса. Обычный хук в челюсть, способный свалить с ног взрослого быка, Ранке даже не заметит, а его стальная маска просто сломает Инди руку. Удары по корпусу бесполезны из-за брони.

Гигант тяжело, продавливая мокрый камень, шагнул вперед. Плита опасно накренилась под его немыслимым весом.

Индиана не стал ждать, пока монстр сократит дистанцию. Левой рукой он молниеносно выхватил из-за пояса свой пустой «Уэбли». Он не стал целиться. Перехватив тяжелый британский револьвер за раскаленный ствол, Джонс с широкого, бейсбольного размаха, вложив в этот бросок всю силу спины и ног, швырнул двухфунтовый кусок оружейной стали прямо в железную морду нациста.

Удар был безупречно точным.

Свинец и сталь с оглушительным треском врезались в правый красный светофильтр маски Ранке. Толстое стекло хрустнуло, покрывшись густой белой паутиной глубоких трещин, наполовину ослепляя и без того искаженное зрение голема.

Ранке глухо, по-звериному зарычал, инстинктивно вскинув левую руку к лицу.

Этого секундного окна Индиане и было нужно.

Он бросился под ноги гиганту, проскользив на животе по мокрому базальту, как бейсболист на базу, и изо всех сил ударил обоими тяжелыми армейскими ботинками точно по опорной голени Ранке, прямо под край его бронированного наколенника.

Раздался влажный хруст. Сустав не выдержал. Монстр потерял равновесие и тяжело пошатнулся, замахав руками. Его левая кисть, державшая лямку сумки с Линзой, непроизвольно разжалась в попытке схватиться за воздух.

Брезентовая сумка с тяжелым пятнадцатифунтовым кристаллом с глухим стуком упала на наклонную плиту и стремительно заскользила к краю, прямо в сторону кипящего бирюзового котла.

— Линза! Не урони ее, идиот! — раздался сверху истеричный, потерявший всякий аристократический лоск крик Карла фон Штраусса.

Штандартенфюрер стоял на стабильном балконе у входа в зал. Он выхватил из кобуры свой парадный «Люгер», но не мог стрелять, панически боясь, что шальная пуля разобьет артефакт вдребезги или собьет Ранке в пропасть вместе с ним.

— Зацепить сумку! Живо! Гарпун! — скомандовал он своим инженерам.

Один из штурмовиков, стоящих на балконе, метнул тяжелый альпинистский крюк на тонком стальном тросе. Кошка со звоном ударилась о мокрый камень всего в дюйме от скользящей сумки, зацепилась одним зубцом за прочную брезентовую лямку, и солдат с торжествующим криком рванул трос на себя, останавливая падение.

Индиана, всё еще лежащий на камне, попытался перехватить сумку. Его окровавленные пальцы уже коснулись грубой ткани, он даже почувствовал тепло кристалла...

Но в этот момент тяжелый, подкованный сталью армейский сапог Гюнтера Ранке с хрустом опустился прямо на кисть археолога.

Джонс взвыл от обжигающей, прострелившей до самого мозга боли. Тонкие кости запястья жалобно заскрипели под давлением трехсот фунтов живого веса. Пальцы самопроизвольно разжались.

Сумка с Линзой Эфира взмыла в воздух, как рыбешка на крючке, перелетев через пропасть с кипящей кислотой прямо в жадно протянутые руки ухмыляющегося Штраусса.

— Отлично! Ядро и Линза у нас! А теперь прикончи его, Гюнтер! Размажь его по камню! — донесся сверху ликующий приказ.

Ранке убрал сапог с изувеченной руки Индианы, но лишь для того, чтобы стабилизировать стойку и нанести сокрушительный удар сверху вниз своим стальным кастетом.

Индиана, превозмогая агонию, перекатился вправо.

Стальные шипы экзоскелета с грохотом врезались в базальтовую плиту ровно в том месте, где миллисекунду назад был затылок археолога. Древний, невероятно прочный камень брызнул во все стороны острыми осколками, оставив после удара глубокую, дымящуюся воронку. Сила пневматики была поистине чудовищной — она бы просто превратила человеческий череп в мокрую пыль.

Индиана вскочил на ноги, баюкая ушибленную левую кисть, прижимая ее к груди. Его дыхание вырывалось из горла с хриплым свистом. Правое плечо обильно кровоточило, рука повисла плетью и почти онемела. Пот заливал глаза. Он был загнан в угол, физически сломлен и безоружен.

— Индиана! Сзади! — крик Иланы прорезал гул механической мясорубки.

Она находилась на соседней плите, которая сейчас медленно поднималась, возвышаясь над их гладиаторской ареной на добрых десять футов. В ее руках не было никакого оружия, ее лицо было белым от ужаса, но ее гениальный мозг продолжал отчаянно работать, оценивая векторы и физику помещения.

Инди обернулся. Плита, на которой он находился вместе с нацистом, вращаясь, подошла к самому краю центральной шахты, из которой Штраусс только что вырвал Сферу. Жар, поднимающийся прямо из раскаленной магматической мантии вулкана, ударил в спину Джонса обжигающей волной.

Ранке наступал. Он медленно, наслаждаясь моментом, развел свои огромные бронированные руки в стороны, загоняя Джонса в угол, отрезая пути к отступлению. Слепой монстр не спешил. Он предвкушал звук ломающихся костей своего главного врага, человека, который лишил его глаз.

Джонс отступал мелкими, осторожными шажками, пока его пятки не соскользнули с гладкого базальта и не повисли над багровой, пульсирующей магматической бездной. Бежать было физически некуда.

Гигант сделал резкий, стремительный выпад.

Его левая, небронированная, но невероятно сильная рука мертвой хваткой сомкнулась прямо на горле Индианы.

Джонса мгновенно оторвало от земли. Он захрипел, инстинктивно вцепившись обеими покалеченными руками в толстое, как ствол небольшого дерева, запястье монстра, пытаясь разжать пальцы, сжимающие его трахею, как промышленные тиски. Но с тем же успехом он мог бы пытаться голыми руками разжать стальной капкан на медведя. Хватка была стальной.

Ранке медленно, без видимых усилий поднял его над головой. Ноги археолога беспомощно заболтались в воздухе над раскаленной пропастью.

Из-под железной маски нациста вырвался низкий, клокочущий, влажный смех, полный садистского триумфа.

— Ты сгоришь, — прошипел Ранке, поворачивая туловище так, чтобы держать бьющегося Джонса прямо над открытым магматическим кратером.

Внизу, в трех сотнях футов под ними, бурлила раскаленная добела лава, освещая их сцепившиеся фигуры зловещим багровым светом. Жар был невыносимым, он мгновенно высушил пот на лице Индианы и заставил края кожаной куртки тлеть.

Воздух перестал поступать в легкие. В глазах Джонса стремительно потемнело. Периферическое зрение начало затягиваться плотной серой пеленой. В ушах зазвенело. Сознание, лишенное кислорода, начало угасать, подбрасывая обрывки воспоминаний — пыльный кабинет в колледже, лицо отца, холодные глаза Штраусса, запах жасмина от волос Иланы...

«Думай, Генри. Думай, черт тебя дери!» — отчаянно, на одной лишь силе воли билась последняя связная мысль в затухающем мозгу.

Бить по руке бесполезно. Бить в лицо — там приварена стальная маска. Бить в пах — он не чувствует боли из-за первитина.

Индиана перестал тратить драгоценную энергию на борьбу с железобетонной рукой на своем горле. Он разжал пальцы.

Вместо этого он резко, собрав воедино все жалкие остатки своих физических сил и злости, сжался в пружину. Он подтянул оба колена к самой груди и с чудовищного, короткого размаха ударил обоими тяжелыми, окованными железом горными ботинками прямо в центр грудной клетки Гюнтера Ранке.

Удар не пробил толстую кожаную броню гиганта. Он даже не сломал ему ребра.

Но кинетический импульс, помноженный на вес самого Джонса и резкость выброса, сработал по законам Ньютона. Он заставил стовосьмидесятифунтового монстра потерять идеальный баланс на скользком, накрененном под углом базальтовом камне.

Пальцы на горле Индианы дрогнули всего на долю секунды.

Но этого хватило. Джонс вырвался из захвата.

Он мешком рухнул на базальтовую плиту у самых ног гиганта, больно ударившись копчиком. Он перекатился в сторону, к центру платформы, подальше от края, жадно, с громкими, булькающими всхлипами заглатывая обжигающий серный воздух. Горло горело огнем, но он был жив.

Ранке, взревев от слепой, бесконтрольной ярости, бросился за ним, размахивая стальным кастетом.

И тут архитектура Храма сыграла свою партию.

Плита под ними внезапно, без всякого предупреждения, пошла вниз, резко проседая на несколько метров. Изменившийся вектор гравитации сыграл с атакующим гигантом злую шутку — Ранке, чьи гироскопические инстинкты были заточены под подъем, окончательно потерял баланс и всем своим огромным весом тяжело рухнул на колени, высекая искры из камня.

Индиана успел подняться на ноги. Он лихорадочно оглядывался по сторонам, ища хоть какое-то импровизированное оружие. Острый осколок базальта? Обломок арматуры? Что угодно, что могло бы пробить броню этого голема.

Его взгляд метнулся вверх.

Прямо над ними, в двадцати футах выше, под самым потолком зала, инженеры Штраусса продолжали отчаянно тянуть колоссальную Сферу Ядра. Магнитное поле гиперборейцев, пытающееся удержать артефакт в центре зала, трещало по швам, порождая колоссальные возмущения. Воздух вокруг вырванного Ядра был густым, плотным от зашкаливающего статического электричества. Волосы на голове Инди встали дыбом.

Один из толстых, похожих на окаменевшие кровеносные вены древних богов энергокондуитов, по которым гиперборейцы питали свою установку напрямую от магмы, был с корнем вырван нацистскими дизельными лебедками.

Толстый, толщиной в мужское бедро, оборванный конец медного кабеля болтался в воздухе прямо над их вращающейся плитой. И из его оголенного, размочаленного нутра с оглушительным, пулеметным треском вырывались толстые, сине-белые змеи электромагнитных разрядов, яростно ища заземление в воздухе.

В голове Индианы мгновенно, как вспышка магния, всплыла лекция Иланы в летящем сквозь шторм гидросамолете.

«Физика не бывает мертвой или живой, Джонс. Она просто есть».

Ранке со скрипом пневматики поднимался с колен. Его тяжелый стальной экзоскелет на правой руке. Его железная, приваренная к черепу маска. Толстые металлические клепки на броне. И тяжелые, прорезиненные подошвы горных сапог, которые идеально изолировали его от мокрого камня.

Он был идеальным, стовосьмидесятифунтовым прямоходящим громоотводом, изолированным от земли. Ему нужен был только контакт.

Индиана Джонс отступил на шаг назад. Его левая, покрытая ссадинами рука, дрожа от колоссального напряжения, скользнула к поясу и отстегнула тугую медную застежку.

Он быстрым движением размотал свой хлыст.

Десять футов плотно сплетенной, высококлассной бычьей кожи. После сырости венецианских катакомб, ледяного снега Альп, густого человеческого пота и крови, обильно пропитавшей его насквозь во время подъема, хлыст окончательно перестал быть просто сухим, мертвым куском кожи. Мощные соли, минералы и органика превратили его в идеальный, гибкий электрический проводник.

Джонс отступил на самый край плиты, чувствуя пятками пустоту. Прямо за его спиной шипела и брызгалась кислота.

— Эй, слепая лабораторная крыса! — заорал Индиана во всю мощь своих сорванных, измученных гарью легких, перекрывая гул разрушающегося Храма. — Я здесь! Иди и возьми меня!

Ранке резко повернул свою изуродованную, закованную в металл голову. Целый, не разбитый красный светофильтр его маски зловеще блеснул во мраке. Он издал низкий, вибрирующий в груди рык и, сжав окровавленный стальной кастет, как таран, бросился в атаку. Он бежал тяжело, грузно втаптывая подкованные ботинки в скользкий камень, как набирающий ход паровоз.

Индиана не двигался с места. Он ждал, превратившись в натянутую тетиву. Расстояние между ними стремительно сокращалось.

Десять футов. Восемь. Шесть.

Джонс отвел левую руку с хлыстом далеко за спину. Боль в правом, разорванном плече уже не имела абсолютно никакого значения — организм отключил ее за ненадобностью. В этот единственный, решающий замах он вложил весь свой накопившийся гнев, всю жгучую боль за погибшего Тарика и всю неразбавленную ненависть к фанатикам, возомнившим себя богами.

Когда Ранке оторвал тяжелые ноги от камня для финального, сокрушительного прыжка, намереваясь просто раздавить ненавистного археолога своей бронированной массой и сбросить в кислоту, Индиана сделал резкий, хлесткий, хирургически выверенный взмах.

Но он ударил не гиганта.

Мокрая, тяжелая кожаная змея со свистом взмыла вертикально вверх, над их головами. Свинцовый утяжелитель на конце хлыста, словно послушное, хищное живое существо, обернулся вокруг искрящегося, извергающего молнии оборванного медного кондуита, свисающего с потолка.

Индиана резко, наотмашь дернул рукоять на себя, намертво затягивая петлю на оголенном кабеле.

В ту же миллисекунду Ранке настиг его. Монстр навис над Джонсом, заслоняя свет, занося стальной кастет для финального, смертельного удара в лицо.

Индиана сделал единственный возможный маневр уклонения — он просто обмяк и упал на спину, одновременно разжимая пальцы и выпуская рукоять хлыста из рук.

Хлыст, внезапно лишенный натяжения, обвис плетью.

Тяжелая, пропитанная насквозь соленой кровью и кислотным конденсатом кожаная лента, верхним концом соединенная с высоковольтным оголенным кондуитом, хлестко, со свистом упала вниз.

Она легла точно на широкие, закованные в мокрый металл плечи Гюнтера Ранке и мокрой змеей скользнула по его железной маске.

Цепь замкнулась.

Гиперборейское электромагнитное поле Ядра, генерирующее миллионы вольт статического напряжения и отчаянно ищущее выход в пространство, нашло идеальное, кратчайшее заземление.

Разряд был поистине апокалиптическим.

Это была не просто искра и не банальный удар током. С потолка, по кожаному хлысту, превратившемуся в проводник, прямо в массивную фигуру гиганта ударил ослепительно-белый, ревущий, как водопад, столб плазмы. Толщиной с человеческое туловище, он осветил весь исполинский гранитный зал неестественным, спектральным, рентгеновским светом, на долю секунды затмив даже неоновое сияние кислоты внизу и багровый свет магмы.

Звук этого разряда походил на одновременный раскат грома и выстрел корабельного орудия в замкнутой железной бочке. Воздух вокруг Ранке мгновенно ионизировался. Запахло чистым, едким до тошноты озоном и мгновенно сгоревшей органикой.

Ранке не успел ни закричать, ни сделать шаг, ни даже осознать свою смерть.

Ток колоссальной, неземной силы прошел сквозь его стальной пневматический экзоскелет, сквозь намертво прикрученную к костям железную маску, вгрызаясь прямо в его влажные внутренние органы, нервную систему и вскипая в костном мозге.

Индиана, отползая по мокрому камню назад, прикрывая лицо рукой от невыносимого жара и света, с животным, парализующим ужасом наблюдал за происходящим.

Грубо сваренная стальная маска на лице нациста за какую-то долю секунды нагрелась докрасна, а затем и до ослепительно-белого каления, плавясь по краям. Толстые резиновые трубки респиратора вспыхнули ярким желтым пламенем и стекли на его бронированную грудь кипящей, дымящейся черной смолой. Металлические заклепки на его кожаной броне лопались от расширения металла, как попкорн на сковородке, со звоном отлетая в разные стороны.

Гигант выгнулся чудовищной, неестественной дугой, словно сломанная кукла. Его мышцы, запертые в смертельной тетанической судороге, буквально рвались изнутри от напряжения. Он стоял на краю каменной плиты, полностью охваченный ревущим сине-белым электрическим огнем, как изгнанный демон, которого небеса затягивают обратно в ад.

Разряд длился три долгих, бесконечных, выворачивающих наизнанку секунды.

Затем кожаный хлыст, не выдержав запредельной температуры плазмы, ярко вспыхнул и мгновенно, с сухим треском рассыпался в хлопья серого пепла.

Связь оборвалась. Столб слепящего света исчез с громким хлопком, оставив после себя густую тьму, в которой долго плясали фиолетовые пятна.

На самом краю каменной плиты осталась стоять лишь почерневшая, обугленная, дымящаяся оболочка, источающая невыносимый, тошнотворный запах жареного мяса и плавленого металла.

То, что еще секунду назад было командиром «Гончих Туле» Гюнтером Ранке, медленно, словно нехотя, со скрипом спаянных суставов покачнулось.

Безжизненная, хрустящая туша рухнула на спину. От тяжелого удара базальтовая плита накренилась.

Обугленный труп заскользил по гладкому, мокрому от кислотного пара камню. Скрести было нечем, да и некому. Тело сорвалось с края пропасти и с тяжелым, глухим, окончательным всплеском исчезло в бурлящей, ядовито-бирюзовой кислоте озера Кавах Иджен.

Озеро с радостным шипением приняло свою последнюю жертву. Густое облако едкого зеленоватого пара поднялось над местом падения, навсегда скрывая останки монстра, который считал себя неуязвимым.

Конец.

Индиана Джонс лежал на спине, раскинув окровавленные руки на холодном камне. Его грудь судорожно, со всхлипами вздымалась, втягивая отравленный, пахнущий озоном воздух. Он не мог пошевелить ни единой мышцей.

Он медленно, с огромным трудом повернул тяжелую голову.

На соседней плите, которая сейчас опускалась на один уровень с его платформой, стояла Илана Вебер. Она прижимала ко рту грязные, трясущиеся ладони, ее глаза были расширены от пережитого абсолютного шока. Она видела всё от начала до конца. Видела, как ее абстрактная, книжная физика превратилась в самое жестокое, первобытное и неотвратимое оружие в руках этого избитого археолога.

— Индиана... — ее дрожащий голос пробился сквозь грохот ломающегося вокруг камня.

Она не раздумывая перепрыгнула через сузившуюся щель между базальтовыми плитами и рухнула на колени рядом с ним, хватая его за здоровую левую руку.

— Я цел, — прохрипел Джонс, с трудом, морщась от боли во всем теле, садясь на камне. — Кажется, я только что грубо нарушил пару правил техники безопасности при работе с высоковольтными линиями.

Но праздновать победу в этой дуэли было катастрофически некогда.

Колоссальный гранитный зал содрогнулся от нового, еще более мощного и глубокого удара.

На стабильном балконе у самого входа в пещеру Карл фон Штраусс лично стоял у ревущих дизельных лебедок. Его лицо, освещенное мигающими красными аварийными фонарями, было искажено жуткой, абсолютной триумфальной гримасой. Ему было абсолютно, тотально плевать на смерть Гюнтера Ранке. Сгоревший гигант был лишь пешкой, и он блестяще выполнил свою главную задачу — он отвлек на себя Джона, пока инженеры делали свое дело.

Семь толстых стальных тросов с титановыми гарпунами, намертво вонзившимися в матовую броню Ядра, натянулись, звеня от колоссального напряжения.

С оглушительным скрежетом, от которого с потолка посыпалась базальтовая крошка размером с кулак, исполинская металлическая Сфера была окончательно вырвана из своего невидимого электромагнитного гнезда.

Гиперборейский генератор, питавшийся чистой тектонической энергией вулкана тысячелетиями, был грубо вырван из питающей цепи.

Ядро тяжело, неповоротливо качнулось, сокрушая остатки фрактальных колонн, и начало медленно, неотвратимо ползти к выходу, подтягиваемое лебедками нацистской инженерии.

Штраусс завладел генератором. И Линза Эфира, пойманная им в воздухе, уже покоилась в его руках, пульсируя внутри брезентовой сумки.

Индиана стиснул зубы от глухой, бессильной ярости. Он попытался подняться на ноги, чтобы броситься в последнюю, самоубийственную атаку, но простреленное плечо и отбитые колени отказались держать его. Он рухнул обратно на камень. Он был безоружен, измотан до предела человеческих возможностей, а между ним и ликующим Штрауссом лежала тридцатиметровая полоса рушащихся каменных плит и выстроившийся в цепь взвод автоматчиков СС.

Поражение было абсолютным. Горьким, удушливым, как серный пепел Иджена. Они прошли через весь мир, проливали кровь, замерзали в Альпах и чуть не утонули в Венеции, чтобы в итоге просто доставить детали абсолютного апокалиптического оружия прямо в холеные руки фанатика.

Штандартенфюрер картинным жестом поднял мегафон.

— Прощайте, доктор Джонс! — его искаженный статикой голос эхом разнесся по рушащемуся базальтовому залу. — Вы были достойным, хоть и раздражающим противником. Но наука и воля всегда побеждают варварство. Оставьте свои кости в этом кислотном склепе. Никто даже не узнает, где вы погибли!

Он небрежно махнул рукой в черной перчатке. Автоматчики на балконе вскинули оружие, уперев приклады в плечи, готовясь хладнокровно расстрелять Индиану и Илану на их крошечном, опускающемся в кислоту каменном островке.

Джонс обхватил Илану здоровой рукой, прижимая ее к своей груди, пытаясь закрыть ее своим телом от грядущего свинцового дождя. Это был конец пути.

И в этот самый момент, когда пальцы эсэсовцев уже напряглись, выбирая свободный ход спусковых крючков...

Звук, не имеющий абсолютно ничего общего с древним подземным гулом или грохотом камня, с яростью разорвал спертую атмосферу Храма.

Это был пронзительный, нарастающий, истеричный, режущий барабанные перепонки рев двух авиационных радиальных двигателей, работающих на максимальном форсаже. Рев, который с каждой долей секунды становился всё громче, агрессивнее, многократно отражаясь от отвесных стен кратера.

Сквозь гигантскую зияющую дыру в разрушенном каменном своде Храма, прямо сквозь клубящийся ядовитый желтый туман и пар кислоты, с демоническим воем ворвался грязный, потрепанный, изрешеченный пулями двухмоторный гидросамолет Grumman G-21 Goose.

Капитан Джек Харрис, наплевав на крокодилов, голландскую противовоздушную оборону и все известные законы здравого смысла, не остался сидеть на реке.

Воздушная кавалерия прибыла с опозданием, но она была готова сдать свои козыри прямо в лицо Третьему рейху.

Глава 45

Глава 45. Воздушная поддержка и Горькое поражение

Двухмоторный гидросамолет «Грумман Гусь» ворвался в преисподнюю Иджена не как спасительный ангел, а как разъяренный, израненный металлический демон.

Его внезапное появление разорвало густую, удушливую атмосферу кратера на части. Рев девятицилиндровых радиальных двигателей «Пратт-Уитни», помноженный на эхо колоссальной базальтовой пещеры, ударил по барабанным перепонкам с такой силой, что перекрыл даже грохот рушащихся каменных плит и шипение кислотного озера.

Индиана Джонс, лежащий на обломке вращающегося камня и уже приготовившийся принять пулю в затылок от автоматчиков СС, поднял голову. Сквозь ядовитый желто-зеленый туман серных испарений, клубящийся под пробитым сводом храма, на них пикировала крылатая тень.

Капитан Джек Харрис не был самоубийцей, но он был человеком, чья преданность измерялась не только дублонами. Оставив самолет в относительной безопасности на реке, он не смог просто сидеть и ждать. И теперь он бросил свою «Леди Удачу» в самый центр вулканического кратера, рискуя зацепить крыльями отвесные скалы или задохнуться от токсичного дыма, забивающего карбюраторы.

Самолет заложил немыслимый, крутой вираж прямо над кипящим бирюзовым озером. Из открытого бокового люка фюзеляжа, перекрывая гул моторов, донесся сухой, яростный, безостановочный треск.

ТРА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!

Харрис не стал тратить время на сброс бомб или маневры устрашения. Пилот, пристегнув себя багажными ремнями к переборке, поливал нацистский балкон свинцовым дождем из тяжелого авиационного пулемета «Браунинг» 30-го калибра, который он контрабандой провез еще из Штатов.

Сплошная стена крупнокалиберных трассеров обрушилась на позиции СС.

Для Штраусса и его людей, которые уже праздновали абсолютную победу, этот удар с небес стал катастрофой. Пули прошивали древний гранит, высекая снопы каменной крошки, разрывая в клочья солдат в штурмовых противогазах и круша дорогое немецкое оборудование. Двое автоматчиков, целившихся в Индиану и Илану, даже не успели нажать на спусковые крючки — их отбросило назад, как сломанных кукол, изрешеченных свинцом.

— В укрытие! Воздух! — истошно завопил кто-то из немецких офицеров.

Карл фон Штраусс, сохранявший ледяное спокойствие даже во время гибели Ранке, инстинктивно рухнул на живот за массивный стальной кожух работающей дизельной лебедки. Пули с визгом рикошетили от металла всего в дюйме от его головы.

Но даже под шквальным огнем штандартенфюрер не потерял контроль над ситуацией. Его левая рука мертвой хваткой сжимала кожаную сумку, внутри которой пульсировала Линза Эфира.

— Не останавливать лебедки! Тяните Ядро! — прорычал он своим инженерам, многие из которых уже корчились на полу от полученных ранений.

В центре зала ситуация стала абсолютно неконтролируемой.

Электромагнитное поле, удерживавшее колоссальную сферу Ядра и левитирующие плиты пола, было окончательно, фатально нарушено. Исполинский генератор гиперборейцев, вырванный стальными гарпунами СС из своей гравитационной колыбели, тащили к балкону. Лишенные стабилизирующего резонанса, гигантские базальтовые лепестки пола начали обрушиваться в кислотное озеро один за другим.

Камень стонал, крошился и падал в бирюзовую бездну. Кислота шипела, выбрасывая в воздух густые, обжигающие фонтаны зеленоватого пара.

Плита, на которой находились Индиана и Илана, резко накренилась под углом в сорок пять градусов.

— Вставайте! — заорал Индиана, перекрывая рев авиамоторов и стрельбу.

Он рванулся к Илане, поскальзываясь на мокром базальте. Его правая рука висела абсолютно бесполезной, кровавой плетью. Левой он вцепился в воротник ее тренча и рывком поднял на ноги.

— Пол уходит! Нам нужно на соседний диск!

Они бросились вверх по наклонной плоскости, цепляясь за фрактальные борозды в камне. Плита под ними уже начала стремительно проседать, готовясь сорваться с магнитной «подушки».

Перед ними зиял трехметровый провал, на дне которого бурлила кислота. На другой стороне находился еще один массивный каменный фрагмент, который пока чудом держался в воздухе, раскачиваясь, как палуба тонущего корабля.

— Прыгаем на счет три! — скомандовал Джонс. — Раз! Два! Три!

Они оттолкнулись от осыпающегося края.

Полет над кипящим котлом показался вечностью. Жар ударил в лицо, кислотные испарения обожгли глаза.

Индиана приземлился жестко, ударившись грудью о край соседней плиты. Илана рухнула рядом, чудом удержавшись за каменный выступ. Секундой позже плита, с которой они только что спрыгнули, с грохотом перевернулась и ухнула в бирюзовую пучину, подняв гигантскую волну ядовитого пара.

Они тяжело, со свистом дышали, распластавшись на камне. Но времени на передышку не было.

Над ними с ревом пронесся «Грумман Гусь». Харрис заложил второй, еще более рискованный круг внутри кальдеры. Самолет кренился так сильно, что казалось, он сейчас зацепит крылом базальтовую стену Храма.

Из открытого люка вылетела свернутая в рулон грубая грузовая сеть из толстых манильских канатов. Она размоталась в воздухе и тяжело повисла под брюхом самолета, болтаясь метрах в двадцати над рушащимся полом.

— Инди! Цепляйся! Больше кругов я не сделаю, моторы захлебываются серой! — донесся до них сквозь мегафон, прикрученный к борту самолета, искаженный голос Харриса.

Самолет шел на сверхмалой высоте, почти касаясь колесами поднимающихся клубов желтого дыма. Сеть волочилась в воздухе, приближаясь к их платформе.

Но их платформа тоже начала движение.

Базальтовый диск, на котором они находились, начал медленно, неотвратимо сползать вниз, к кислоте.

Индиана с трудом поднялся на ноги. Его шатало. Кровопотеря и болевой шок брали свое. Перед глазами плясали черные точки. Он посмотрел на балкон нацистов.

Там, сквозь рассеивающийся дым от пулеметной очереди Харриса, он увидел Карла фон Штраусса.

Штандартенфюрер был ранен. Левый рукав его идеального черного мундира был разорван в клочья, по руке текла кровь от зацепившей его пули 30-го калибра. Его фуражка слетела, обнажив светлые, прилипшие ко лбу волосы. Но он стоял на ногах.

Стальные лебедки натужно выли. Гигантская, пульсирующая сфера Ядра, вырванная из своего гнезда, уже наполовину вползла на стабильный гранитный балкон, сминая древние колонны.

А в здоровой правой руке Штраусс триумфально сжимал брезентовую сумку.

Он поднял ее высоко над головой, чтобы Джонс это увидел. Синее свечение Линзы пробивалось сквозь грубую ткань.

Индиана Джонс замер. В его груди поднялась такая волна первобытной, слепой ярости, что на секунду он забыл и о падающем самолете, и о кислоте под ногами. Он проиграл. Он своими собственными руками вытащил Линзу из ловушки Ирама, он перенес ее через океан, он спас ее от скарабеев — только для того, чтобы отдать прямо в руки человеку, который сожжет этот мир дотла.

Джонс сделал шаг к краю платформы, его левая рука инстинктивно дернулась к пустому поясу, где раньше висел хлыст. Ему хотелось броситься через пропасть, вцепиться нацисту в горло зубами, упасть вместе с ним в это бирюзовое пекло, лишь бы не дать ему уйти.

— Индиана, нет!

Илана Вебер вцепилась в его плечо. Ее пальцы, грязные и исцарапанные, сжались с невероятной силой.

— Слишком поздно, Джонс! Мы их не достанем! Они уходят!

Она была права. Сверху, сквозь пробитый свод кратера, прямо сквозь ядовитый туман, опускались массивные стальные тросы. Огромная, похожая на затмение тень нависла над Храмом.

Немецкий транспортный цеппелин Siegfried, зависший над Идженом, спускал грузовые захваты, чтобы забрать свою добычу — колоссальное Ядро Машины Эфира. Штраусс и его выжившие инженеры спешно крепили крючья к матовой поверхности сферы. Нацисты организовали идеальную, технологичную эвакуацию, против которой револьвер и кулаки были бессильны.

Свисающая с гидросамолета Харриса грузовая сеть пронеслась прямо над их головами.

— Прыгайте! — заорала Илана, дергая Индиану за собой.

Каменная плита под их ногами хрустнула и пошла вниз с тошнотворным ускорением.

Это был прыжок абсолютного, слепого отчаяния.

Индиана оттолкнулся от падающего камня здоровой левой ногой. Он летел сквозь горячий, пахнущий тухлыми яйцами туман, вытянув вперед единственную рабочую руку.

Грубая манильская пенька сети ударила его по лицу. Он вцепился в ячейки так, что из-под ногтей брызнула кровь. Суставы в плече издали протестующий, влажный хруст от резкой остановки падения.

Секундой позже сеть сильно дернулась — Илана влетела в снасти чуть ниже него. Она повисла, судорожно обхватив канаты обеими руками и ногами.

Внизу, с оглушительным, тяжелым всплеском, плита, на которой они только что стояли, рухнула в бирюзовое озеро, подняв фонтан кипящей кислоты высотой в десятки футов. Жар лизнул их ботинки.

— Попались! Увожу! — донесся сверху истошный крик Харриса.

Пилот «Груммана», почувствовав рывок, мгновенно потянул штурвал на себя, выжимая из двигателей всё, на что они были способны. Гидросамолет взвыл, тяжело задирая нос, и начал отчаянно карабкаться вверх, прочь из ядовитой кальдеры Иджена.

Индиана висел на сети, раскачиваясь над бездной. Его левая рука, принимающая на себя весь вес тела, постепенно немела. Правая болталась абсолютно безжизненной плетью. Ветер свистел в ушах, смешиваясь с ревом моторов.

Он посмотрел вниз.

Сквозь редеющий желтый туман он видел, как колоссальная сфера Ядра медленно, величественно поднимается в воздух на стальных тросах цеппелина. На балконе Храма стоял Карл фон Штраусс. Штандартенфюрер СС поднял голову, глядя на удаляющийся гидросамолет, и медленно, с издевательской четкостью, отдал военный салют, прижимая к груди сумку с Линзой Эфира.

Они забрали всё.

Ядро. Линзу. Переводы Пендлтона. У них было всё необходимое, чтобы собрать Машину Эфира воедино и заставить Землю содрогнуться. У Индианы остался только маленький, тяжелый металлический камертон в кармане брюк — Ключ, который без остальных частей был просто куском мертвого гиперборейского сплава.

«Грумман Гусь» пробил плотный слой серных облаков, нависших над кратером, и вырвался в чистое, пронзительно-синее тропическое небо.

Солнце ударило в глаза. Чистый, не отравленный кислотой воздух обжег легкие, заставив Индиану судорожно, с хрипом закашляться.

Самолет перешел в горизонтальный полет. Харрис включил автопилот и, бросив штурвал, бросился к открытому боковому люку.

Пилот, ругаясь сквозь стиснутые зубы, перегнулся через край и вцепился в толстые канаты грузовой сети. С невероятным усилием, напрягая все мышцы, он начал втаскивать их внутрь.

Сначала на рифленый алюминиевый пол кабины перевалилась Илана. Она рухнула на спину, тяжело дыша, ее одежда была прожжена кислотными испарениями, а лицо покрыто толстым слоем желтой копоти.

Следом Харрис втащил Индиану.

Джонс упал на колени, едва не потеряв сознание от вспышки боли в раненом плече. Он привалился спиной к ящику с боеприпасами, закрыл глаза и откинул голову назад.

Никто не произносил ни слова.

Гул авиационных двигателей казался сейчас оглушительно громким. В салоне пахло сгоревшим порохом, озоном и отчаянием. Это была не та спасительная тишина, которая бывает после победы. Это было тяжелое, вязкое безмолвие тотального, безоговорочного разгрома.

Они проиграли.

Они спустились в самый ад, сражались с монстрами, прыгали по рушащимся камням, обманывали законы гравитации — и всё это лишь для того, чтобы стать свидетелями триумфа Третьего рейха.

Харрис тяжело опустился на пол рядом с ними, достал из кармана летной куртки свою серебряную фляжку и, не говоря ни слова, сделал долгий, жадный глоток. Затем он молча протянул ее Джонсу.

Индиана взял фляжку левой рукой, сделал глоток обжигающего виски и передал Илане.

Она выпила, закашлялась и медленно, с трудом села, обхватив колени руками. Ее взгляд, обычно острый и аналитический, сейчас был пустым и потухшим.

— Они забрали всё, — прошептала она. В ее голосе не было ни слез, ни истерики. Только констатация ужасающего физического факта. — Штраусс собрал Машину. Он знает, как преломлять вероятности. Он знает, как использовать сейсмический резонанс. Индиана... он сделает это. Он превратит Землю в руины.

Джонс смотрел в пол. Его пальцы машинально нащупали в кармане брюк холодный, матовый металл гиперборейского Ключа. Единственная деталь, которая осталась у них. Единственный рычаг, способный отключить или перенастроить частоту. Но этот рычаг был бесполезен, если они не знали, где находится розетка.

— Они ушли на цеппелине, — подал голос Харрис, мрачно глядя в иллюминатор. — Я видел, как эта гигантская сосиска уходит на север. Слишком высоко и слишком быстро для моего потрепанного «Гуся». Мы их не догоним.

Индиана медленно поднял голову.

Боль, усталость и горечь поражения в его глазах никуда не делись. Но где-то там, на самом дне этих темных, измученных зрачков, начала разгораться крошечная, ледяная искра того самого упрямства, которое делало его Индианой Джонсом.

— Нам не нужно их догонять в воздухе, Джек, — голос археолога был тихим, хриплым, но твердым, как гранит. — Мы знаем, куда они направляются.

Илана непонимающе посмотрела на него.

— Куда? Назад в Германию? В замок Вевельсбург? Но мы же сожгли их акустическую лабораторию! Ядро слишком массивно, они не смогут подключить его в разрушенном замке за пару дней! Им нужна колоссальная инфраструктура, чтобы сдержать такую мощность!

— И им нужно место, где влияние Эфира на земную кору уже было однажды дестабилизировано. Место, где грань между мирами тонка, как пергамент, — Индиана тяжело сглотнул, вспоминая первые страницы окровавленного дневника Артура Пендлтона.

Он посмотрел на Илану.

— Тысяча девятьсот восьмой год. Огромный выброс эфирной энергии. Место, где спал один из древних узлов, пока его случайно не перегрузили. Там уже есть всё необходимое: тектонический разлом, магнитная аномалия и абсолютная, безлюдная изоляция.

Илана побледнела, ее глаза расширились от внезапного осознания.

— Боже мой.

— Сибирь, — глухо, как приговор, произнес Индиана Джонс. — Подкаменная Тунгуска. Они везут Машину в эпицентр Тунгусского взрыва.

Он с трудом поднялся на ноги, опираясь о стенку фюзеляжа, и подошел к двери в пилотскую кабину.

— Джек. Заливай полные баки при первой же возможности. Ищи зимнюю одежду, покупай оружие, делай что хочешь. Но мы летим в Советскую Россию.

— Профессор, ты в своем уме?! — Харрис вскочил на ноги. — Нас там расстреляют еще на границе! Чекисты, зима, тайга! Мы едем на верную смерть! У нас ничего нет! Мы проиграли!

Индиана Джонс обернулся. Его разбитое лицо, покрытое грязью и кровью, исказила кривая, злая усмешка.

— Мы проиграли битву, Джек. Но война закончится только тогда, когда я разобью эту проклятую Линзу на куски.

Он тяжело опустился в кресло второго пилота.

— Бери курс на Север.

Четвертый цикл завершился. Они оставили позади раскаленные пески и гниющие джунгли, потеряв почти всё. Впереди их ждал ледяной ад Транссибирской магистрали, советская паранойя и финальная схватка за судьбу человечества в самом сердце Тунгусского кратера.

Глава 46

Глава 46. Красный террор

Перелет из удушающих, гниющих джунглей Индонезии в ледяное сердце Советской Сибири ощущался не как путешествие, а как изощренная казнь через смену агрегатных состояний.

«Грумман Гусь» Харриса пересек половину земного шара. Они летели над Южно-Китайским морем, крались в облаках над Маньчжурией, рискуя каждую секунду быть сбитыми японскими патрулями, и, наконец, пересекли невидимую, но ощетинившуюся штыками границу СССР.

Два радиальных мотора «Пратт-Уитни», наглотавшиеся вулканического пепла Иджена и прошитые пулями в Бостоне, хрипели, как умирающие туберкулезники. Пилот выжимал из них последние капли мощности на чистом шаманстве и матерной ругани. Авиационный бензин, купленный втридорога у контрабандистов в Харбине, подходил к концу. Стрелки топливомеров давно лежали на нуле, вздрагивая лишь при сильных порывах ветра.

За окном иллюминатора, сменяя тропическую зелень, расстилался абсолютно иной, чужеродный мир. Бескрайняя, черная, как смоль, сибирская тайга, укрытая многометровым слоем снега.

— Пристегните ремни и молитесь своим богам! — хриплый, сорванный крик Харриса из кабины прорезал гул задыхающихся двигателей. — Правый мотор сдох! Левый чихает! Мы падаем!

Индиана Джонс и Илана Вебер вцепились в металлические поручни, вжимаясь в сиденья.

Самолет клюнул носом. Внизу, в сгущающихся сумерках декабрьского дня, блеснула извилистая, скованная льдом лента безымянной сибирской реки, зажатая между высокими, поросшими вековыми кедрами берегами.

Это была не посадка. Это было контролируемое падение.

Поплавки гидросамолета с оглушительным, сейсмическим грохотом врезались в неровный, покрытый торосами лед. Самолет подбросило. Металл фюзеляжа истошно застонал, заклепки со звоном отлетали и били в стекла. «Гусь» заскользил по льду со скоростью экспресса, высекая снопы искр из-под пробитого днища. Их крутило, швыряло из стороны в сторону. Одно крыло с хрустом снесло верхушку торчащей изо льда сосны, самолет резко развернуло на сто восемьдесят градусов, и он, наконец, тяжело замер, зарывшись носом в глубокий сугроб у самого берега.

Тишина, рухнувшая на них после остановки, была плотной, звенящей и абсолютной.

Индиана медленно открыл глаза. Он был цел. Правое плечо дергало, но шов выдержал. Он посмотрел на Илану. Физик-теоретик сидела, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники, ее грудь часто и прерывисто вздымалась.

Дверь в пилотскую кабину распахнулась. В проеме появился Харрис. Пилот был бледен как смерть, из рассеченной брови капала кровь, но на губах играла маниакальная ухмылка выжившего.

— Добро пожаловать в Советскую Россию, дамы и господа, — выдохнул он. — Моя девочка выпила всё до последней капли. Бак сух, как горло мумии. Мы приехали.

Индиана с трудом поднялся, пнул заклинившую дверь фюзеляжа тяжелым ботинком и вывалился наружу.

Мороз ударил его наотмашь. Это был не тот кусачий, ветреный холод Альп. Сибирский мороз был статичным, тяжелым, пробирающим мгновенно и до самых костей. Температура здесь явно опустилась ниже минус тридцати по Фаренгейту. Влажный воздух, оставшийся в легких после тропиков, казалось, кристаллизовался внутри. Каждый вдох обжигал трахею.

— Дьявол... — прохрипел Инди, чувствуя, как у него мгновенно немеет нос и уши.

Они быстро распаковали аварийные запасы, купленные еще в Адене и пополненные по пути. На смену легким тропическим рубашкам пришли толстые шерстяные свитера, тяжелые штаны и подбитые мехом куртки. Индиана натянул поверх всего свою старую кожаную куртку, которая после всех передряг стала жесткой, как фанера. Федору он сменил на вязаную шапку, но привычную шляпу аккуратно свернул и сунул за пазуху — некоторые вещи не бросают даже в Сибири.

Илана закуталась в безразмерный армейский тулуп, перевязав его на талии веревкой.

Харрис стоял у капота «Гуся», с тоской оглядывая искореженный металл и погнутый винт левого двигателя.

— Я остаюсь, Инди, — твердо сказал пилот, перехватывая свой «Кольт». — Без меня вам будет проще затеряться в толпе. А мне нужно нарубить елового лапника и спрятать эту лоханку. Если местные чекисты найдут американский гидросамолет в своей тайге, они поднимут по тревоге всю округу. Я замаскирую ее, разведу костер в снежной норе и буду ждать вас. Но если через три дня вы не вернетесь... я пойду сдаваться ближайшему медведю. Это гуманнее, чем Лубянка.

— Спасибо, Джек. За всё, — Индиана крепко пожал ему руку, понимая, что они могут больше никогда не увидеться. — Жди нас. И не пей весь спирт из аптечки в первый же вечер.

Они оставили пилота в сгущающихся сумерках тайги и двинулись на запад, ориентируясь по компасу.

Джонс знал, куда идти. Еще с воздуха, во время пике, он заметил черную, прямую, как стрела, просеку в лесу и столбы дыма. Транссибирская магистраль. Величайшая железнодорожная артерия мира, соединяющая Москву с Дальним Востоком. Если Штраусс забрал Ядро и Линзу на дирижабле, он не мог везти эту колоссальную массу по воздуху до самой Тунгуски в зимнюю бурю. Ему нужна была железная дорога. Надежная, тяжелая стальная колея.

Они шли по глубокому снегу больше трех часов. Мороз сковал мышцы. Илана дышала со свистом, из-под ее надвинутой шапки торчал лишь покрасневший нос.

Наконец, лес расступился. Перед ними, в низине, окутанный клубами густого белого пара и угольного дыма, раскинулся крупный железнодорожный узел.

Сотни товарных вагонов, цистерн и платформ стояли на запасных путях. Исполинские черные паровозы серии «Э» пыхтели, сбрасывая излишки пара с оглушительным шипением. Вокруг горели тусклые желтые фонари, освещая суетящихся путевых рабочих в ватниках и валенках. Над кирпичным зданием станции лениво колыхалось на ледяном ветру огромное красное знамя с серпом и молотом.

Индиана и Илана осторожно спустились по обледенелому откосу, прячась в густых тенях между штабелями шпал и горами шлака.

Атмосфера на станции была тяжелой, гнетущей. Это был не просто суровый рабочий ритм. В воздухе висела физически осязаемая паранойя.

Повсюду, у каждого семафора и водокачки, стояли вооруженные люди. На них были длинные шинели до пят и фуражки с васильковым верхом и краповым околышем. Войска ОГПУ — Объединенного государственного политического управления. Тайная полиция Сталина. Они не просто охраняли порядок; они патрулировали территорию с примкнутыми штыками, бдительно вглядываясь в каждое лицо. Рабочие-железнодорожники старались не смотреть им в глаза, выполняя свою работу с испуганной, механической поспешностью.

Индиана, притаившись за углом угольного бункера, проводил взглядом очередной патруль.

— Что-то здесь не так, — прошептал он Илане. — Я был в Советской России десять лет назад. Чекисты всегда были подозрительны, но сейчас они ведут себя так, словно началась война. Это осадное положение.

— Посмотрите туда, — Илана указала рукой в грязной варежке на доску объявлений возле водонапорной башни.

На доске, криво прибитый ржавыми гвоздями, висел свежий выпуск газеты «Правда». Индиана быстро огляделся, убедился, что поблизости никого нет, и бесшумно скользнул к доске. Он сорвал газету и так же быстро вернулся в тень бункера.

Они склонились над замерзшими страницами. Свет дальнего фонаря выхватил огромный, набранный жирным шрифтом заголовок, окаймленный траурной черной рамкой.

Илана, чье знание русского языка было ограниченным, но достаточным для чтения, пробежала глазами по тексту. Ее лицо, и без того бледное от мороза, стало пепельным.

— Индиана... — она подняла на него взгляд. — Первое декабря. Ленинград. Убит Сергей Киров.

Джонс нахмурился, пытаясь выудить из памяти факты политической жизни чужой страны.

— Киров? Глава ленинградских большевиков? Правая рука Сталина?

— Да. Застрелен в Смольном. Прямо в коридоре, — Илана судорожно сглотнула, читая передовицу. — Сталин лично выехал в Ленинград. По всей стране объявлен красный террор. Газеты пишут о «троцкистско-зиновьевском контрреволюционном подполье». Начались массовые аресты. Трибуналы работают по ускоренной схеме. Расстрел без права на обжалование.

Она опустила газету.

— Страна бьется в истерике, Инди. Мы приехали в СССР в тот самый момент, когда паранойя достигла своего абсолютного исторического пика. Любой иностранец без документов прямо сейчас — это не просто подозрительно. Это расстрел на месте без суда и следствия. Мы для них — шпионы и диверсанты.

Индиана мрачно усмехнулся. Ирония судьбы была слишком жестокой, чтобы злиться на нее.

— Отличное время для туризма. Если нас поймают, даже не придется объяснять, зачем мы украли Линзу Эфира. Нас просто поставят к стенке как агентов иностранных разведок. И всё же, Штраусс здесь. И он как-то договорился с ними.

— Где он? — Илана осторожно выглянула из-за штабеля шпал.

— Ищите что-то большое. Очень большое и тяжелое. Ядро весит десятки тонн, его не спрячешь в обычный товарный вагон.

Джонс всмотрелся в паутину путей. На третьем, самом дальнем и охраняемом пути стоял состав, который кардинально отличался от остальных.

Это был не просто поезд. Это был сухопутный дредноут.

Тяжелый бронепоезд. Два исполинских, спаренных паровоза ИС (Иосиф Сталин), обшитых листами клепаной брони, тяжело дышали паром, обогревая длинную вереницу вагонов. За паровозами шли бронеплощадки с установленными на них зенитными орудиями и башнями от танков Т-28.

Но самым интересным был центр состава.

Там располагались три огромных, усиленных транспортера-платформы, накрытых плотным, брезентовым тентом. Брезент был натянут на металлические каркасы, скрывая груз, но габариты и неестественно просевшие рессоры вагонов говорили сами за себя. Там было спрятано нечто колоссальное. Там было Ядро Машины Эфира. За грузовыми платформами следовали несколько классных пассажирских вагонов для начальства и пара вагонов-теплушек для охраны.

Оцепление вокруг бронепоезда было тройным. Чекисты с собаками стояли через каждые десять метров. Ни один путевой рабочий не смел приблизиться к составу ближе, чем на полсотни шагов.

Индиана достал из кармана маленький, трофейный бинокль, который он прихватил из кабинета в замке Вевельсбург. Линзы мгновенно запотели от его дыхания, он торопливо протер их большим пальцем и всмотрелся в происходящее возле классных вагонов.

То, что он увидел, заставило его опустить бинокль и издать короткий, лающий смешок, полный самой черной, циничной иронии, на которую он был способен.

— Что там? — Илана потянулась за биноклем.

— Вы не поверите своим глазам, доктор Вебер. Смотрите у второго вагона. Тот, что с радиоантеннами на крыше.

Илана приложила бинокль к глазам.

Там, в свете матовых станционных фонарей, среди клубов морозного пара, разворачивалась сцена, которая казалась сюрреалистичной шуткой безумного художника.

Возле подножки бронированного вагона стояли двое мужчин.

Один был одет в безупречное, длинное черное кожаное пальто. Из-под расстегнутого ворота виднелись серебряные руны СС. На его голове красовалась фуражка с мертвой головой.

Второй носил длинную, мышиного цвета двубортную шинель до пят. На его голове была фуражка с васильковым верхом войск ОГПУ, а на петлицах тускло поблескивали эмалевые ромбы высокого комиссарского чина.

Нацистский штандартенфюрер Карл фон Штраусс и комиссар государственной безопасности сталинского СССР. Они стояли рядом, укрываясь от ветра за стальным бортом вагона, и... курили. Штраусс любезно протянул чекисту свою щегольскую бензиновую зажигалку, тот прикурил папиросу, кивнул, и они продолжили неспешную, тихую беседу, словно старые добрые друзья на приеме в посольстве.

— Это... это невозможно, — прошептала Илана, опуская бинокль. Ее голос дрожал от смеси отвращения и непонимания. — В газетах, в Мюнхене, нам кричали, что коммунисты — это абсолютное зло, угроза Рейху. А здесь... они сотрудничают?

— Политика, Илана. Грязная, циничная политика, — Индиана сплюнул в снег. — Официально Гитлер и Сталин ненавидят друг друга. Но неофициально? Рапалльский договор. Советы и Веймарская республика годами тайно сотрудничали. Немецкие танкисты учились в Казани, летчики — в Липецке. Немцы давали технологии, русские — полигоны, вдали от глаз Лиги Наций.

Индиана снова посмотрел на мирно беседующих палачей двух самых страшных режимов планеты.

— ОГПУ обеспечивает Штрауссу безопасный, тайный транзит по Транссибу. За золото, за новейшие немецкие станки или за секреты гиперборейских технологий — неважно. Чекисты думают, что контролируют ситуацию. Они не понимают, что везут в свою тайгу детонатор, который разнесет на куски их столицу.

— Вы видели эту охрану, Джонс? — Илана вернула ему бинокль. — Собаки, пулеметы. Плюс немецкий спецназ внутри вагонов. Если мы попытаемся подойти к поезду, нас расстреляют с трех сторон.

— Кто выстрелит первым? Парни со свастиками или парни с красными звездами? — Инди криво, зло усмехнулся. — Если нас поймают, будем надеяться, что они перестреляют друг друга, споря о юрисдикции. Нам нужен отвлекающий маневр. Или кто-то изнутри.

В этот момент над станцией раздался оглушительный, пронзительный рев паровозного гудка. Бронепоезд стравливал пар, готовясь к отправлению. Из высокой трубы вырвался густой столб черного угольного дыма, который тут же подхватил ледяной сибирский ветер.

Тяжелые стальные буфера лязгнули, вагоны содрогнулись, передавая импульс от головы к хвосту. Состав-левиафан, нагруженный смертью, начал медленно, со скрипом промерзшего металла, трогаться с места.

Штраусс и чекист бросили окурки в снег и поднялись по ступенькам в бронированный вагон-штаб. Дверь за ними захлопнулась.

— Времени на маневры больше нет, — Индиана Джонс вытащил из-за пазухи свою свернутую фетровую шляпу, стряхнул с нее невидимую пыль и натянул на голову, надвинув поля на самые глаза. В его движениях появилась та самая знакомая, безрассудная резкость.

Он обернулся к Илане.

— Доктор Вебер, вы когда-нибудь ездили зайцем на поездах?

— В Европе для этого достаточно просто спрятаться в туалете, — она побледнела, поняв, к чему он клонит.

— В Сибири методы немного грубее. Держитесь за мной и бегите так быстро, как никогда в жизни не бегали. Если споткнетесь — останетесь лежать в снегу.

Бронепоезд набирал ход. Огромные красные колеса локомотивов закрутились быстрее, высекая искры из обледенелых рельсов.

Индиана выскочил из-за укрытия и бросился наперерез хвосту уходящего состава, прямо сквозь клубящийся пар и угольную пыль. Красный террор набирал обороты, и они прыгали прямо в его стальную пасть.

Глава 47

Глава 47. Билет в угольном вагоне

Транссибирский экспресс не просто трогался с места. Он пробуждался, как исполинский железный левиафан, сбрасывающий с себя ледяные оковы.

Два колоссальных, спаренных паровоза серии ИС — «Иосиф Сталин» — одетые в клепаную броню, одновременно выдохнули в свинцовое небо Сибири гейзеры перегретого пара. Звук их двойного гудка был таким плотным и низким, что казалось, он способен расколоть замерзшую землю. Тяжелые стальные колеса, каждое высотой с человеческий рост, с пронзительным визгом провернулись на обледенелых рельсах, высекая фонтаны ослепительно-белых искр, и многотонный состав медленно, с лязгом буферов, передающимся от вагона к вагону, покатился на восток.

Индиана Джонс и Илана Вебер бежали.

Они бежали так, как могут бежать только люди, за спиной у которых — верная смерть от пули чекистов, а впереди — единственный, исчезающий шанс спасти мир.

Станция вокруг них была декорацией для классического параноидального кошмара. В тусклом, болезненно-желтом свете редких дуговых фонарей кружился жесткий, колючий снег. Заиндевевшие кумачовые транспаранты, растянутые между кирпичной водонапорной башней и зданием депо, стояли колом на морозе. Белые буквы на них, припорошенные снегом, кричали: «Смерть троцкистско-зиновьевским наймитам! Сплотим ряды вокруг товарища Сталина!» Убийство Кирова в Ленинграде, о котором они прочитали в украденной газете, ударило по этой железнодорожной глуши не хуже бомбы. У каждого семафора, у каждой стрелки стояли патрули в длинных, до пят, шинелях, сжимая винтовки Мосина с примкнутыми трехгранными штыками. Собаки — огромные, злые восточноевропейские овчарки — рвались с поводков, хрипя от ярости, их дыхание вырывалось из пастей клубами белого пара.

— Сюда! За штабель! — Индиана грубо дернул Илану за рукав, втягивая ее в глубокую тень между горами смерзшихся березовых шпал.

В десяти метрах от них прошел патруль ОГПУ, освещая рельсы ручными фонарями. Их подкованные сапоги скрипели по снегу с ритмичностью метронома.

Индиана тяжело, со свистом выдохнул, прижимаясь спиной к промерзшему, пахнущему креозотом дереву.

Сибирский мороз бил наотмашь. Термометр, вероятно, показывал ниже минус сорока по Фаренгейту. После тропической парилки Явы этот холод воспринимался организмом как физическое насилие. Старая кожаная куртка Джонса задубела, превратившись в кусок жесткой фанеры, не способной сохранить ни капли тепла. Подбитые мехом куртки, которые они успели вытащить из запасов Харриса, спасали, но ледяной ветер безжалостно находил любую щель.

Илана, укутанная в безразмерный армейский тулуп, дрожала так сильно, что Инди слышал, как стучат ее зубы. Ее лицо было мертвенно-бледным, ресницы покрылись густым инеем от собственного дыхания.

— Он уходит, Джонс, — прошептала она, глядя, как мимо них, набирая ход, с грохотом проплывают бронированные площадки нацистско-советского спецсостава. Из смотровых щелей танковых башен Т-28, установленных на платформах, торчали стволы пулеметов. — Мы не можем запрыгнуть на пассажирские вагоны. Там двойное оцепление внутри. Нас расстреляют в тамбуре.

— Мы не полезем в классы, — Индиана напряженно оценивал скорость поезда. Экспресс уже разогнался миль до пятнадцати в час и продолжал ускоряться. — Нам нужен тендер. Угольный вагон сразу за вторым локомотивом. Там нет охраны, только истопники. И там есть тепло от топки.

Он посмотрел в ее воспаленные от холода глаза.

— Доктор Вебер, вы помните, как мы прыгали по крышам в Бостоне? Забудьте. Это будет в десять раз хуже. Металл покрыт льдом. Если пальцы соскользнут — вы упадете под колеса. Вы готовы?

Она не стала тратить драгоценный кислород на слова. Илана просто кивнула, еще плотнее запахнув тулуп, и ее взгляд приобрел ту самую ледяную, математическую решимость, которая уже не раз спасала им жизнь.

Они выскочили из укрытия.

Дорога от штабеля до железнодорожного полотна превратилась в сумасшедший спринт по колено в снегу. Каждый шаг давался с таким трудом, словно к ботинкам привязали пудовые гири. Снег забивался в обувь, обжигая лодыжки ледяным огнем.

— Эй! Стой! Кто такие?! — раздался сзади гортанный, злой окрик на русском.

Один из патрульных ОГПУ, обернувшись, заметил две бегущие фигуры, не похожие на путевых обходчиков. Раздался резкий лязг винтовочного затвора. Залаяла овчарка.

БАХ!

Пуля взрыла сугроб в двух футах от правого колена Индианы.

— Не оглядываться! — заорал Джонс, подталкивая Илану вперед.

Они выскочили на расчищенную от снега насыпь, выложенную крупным, скользким щебнем. Прямо перед ними, обдавая их жаром, запахом сгоревшего угля и оглушительным лязгом металла, проносилась черная, клепаная стена второго локомотива.

За ним следовал тендер — огромный, открытый сверху вагон, доверху груженный блестящим антрацитом. У его подножки, в клубах пара, виднелась узкая железная лесенка и поручень.

— Прыгайте! — Индиана схватил Илану за пояс тулупа и буквально швырнул ее навстречу проносящемуся железу.

Илана взлетела в воздух. Ее руки в грубых шерстяных варежках с глухим стуком ударились о промерзший стальной поручень.

Металл был покрыт тончайшей, невидимой глазу коркой льда. Пальцы Иланы мгновенно соскользнули.

Она вскрикнула, повиснув на одной руке, ее ноги беспомощно заболтались в воздухе всего в нескольких дюймах от гигантских, вращающихся стальных колес, способных перерубить человека пополам, как сухую ветку.

Индиана Джонс не стал тратить время на разбег. Он бросился вперед, оттолкнулся от щебенки и в прыжке мертвой хваткой вцепился в нижнюю перекладину той же самой лесенки. Инерция многотонного поезда дернула его так, что раненое правое плечо взорвалось ослепительной, парализующей болью. В глазах потемнело, но инстинкт выживания оказался сильнее.

Сзади снова грянул выстрел. Пуля со звоном отрикошетила от бронелиста тендера, выбив искру у самого лица Индианы.

— Держись! — прорычал он.

Превозмогая агонию в суставе, Джонс подтянулся на одной левой руке, закинул ногу на ступеньку и уперся спиной в стальную стенку вагона. Высвободив правую руку, он ухватил Илану за воротник тулупа и мощным рывком втащил ее на узкую, обледенелую площадку-переходник между тендером и первым броневагоном.

Они рухнули на холодный рифленый металл, слившись в один тяжело дышащий комок.

Поезд набирал скорость. Станционные огни стремительно удалялись, превращаясь в желтые, размытые метелью пятна. Очередной выстрел чекиста потонул в вое ветра и перестуке колес. Они вырвались.

— Наверх... — прохрипел Инди, заставляя себя подняться на колени. — На открытой площадке мы замерзнем насмерть через десять минут. Внутрь вагона. В уголь.

Илана, чье лицо было серым от пережитого ужаса падения, кивнула. Она с трудом поднялась, цепляясь за клепаные борта.

Они перелезли через высокий железный борт тендера и кубарем скатились в глубокую, черную яму, заполненную колотым антрацитом.

Здесь, внутри, картина была поистине инфернальной. С одной стороны на них дышало невыносимым, обжигающим жаром от открытой топки локомотива, ревущей, как пасть дьявола. С другой — в открытый верх вагона с яростью хлестал ледяной сибирский ветер, забрасывая их снегом и острой угольной пылью. Контраст температур сводил организм с ума.

Джонс и Вебер зарылись в уголь, как испуганные животные, пытаясь найти компромисс между замерзанием и ожогом. Черная, жирная пыль мгновенно покрыла их лица, забилась в нос, глаза и под воротники.

Они лежали в абсолютной тьме, освещаемой лишь сполохами красного пламени из открытой топки паровоза.

Внезапно раздался резкий, лязгающий звук.

Тяжелая железная лопата для угля со скрежетом вонзилась в кучу антрацита всего в двух дюймах от головы Индианы.

Джонс инстинктивно дернулся, его рука молниеносно скользнула под куртку и выхватила тяжелый револьвер «Уэбли». Два патрона. Он взвел курок.

Над ними, в клубах пара и угольной пыли, подсвеченный адским красным светом топки, возвышался человек.

Это был истопник. Высокий, пугающе худой мужчина, одетый в грязную, прожженную искрами фуфайку и промасленные брезентовые штаны. Его лицо было абсолютно черным от сажи, сквозь которую неестественно ярко блестели белки глаз и зубы. В мускулистых, покрытых вековой грязью руках он сжимал тяжелую штыковую лопату.

Человек не вздрогнул, увидев направленный ему прямо в грудь ствол крупнокалиберного британского револьвера. Он не бросился бежать и не стал звать охрану.

Он просто оперся на черенок лопаты, тяжело, с хрипом вдохнул горячий воздух и сплюнул черную от угля слюну прямо под ботинки Индианы.

— Выметайтесь из моего угля, мать вашу, — произнес истопник на чистейшем, безупречном английском языке, в котором, к полному изумлению Индианы, отчетливо слышался кембриджский акцент. — Если вы надеетесь доехать до Владивостока без билета, то выбрали не тот состав. За следующей дверью сидит взвод эсэсовцев, а за ними — комиссары ОГПУ. Они сдерут с вас кожу раньше, чем мы доедем до Омска.

Индиана не опустил револьвер, но его брови поползли вверх, раздвигая слой сажи на лбу. Встретить истопника на советском бронепоезде, который говорит как лорд, пьющий чай в клубе на Пэлл-Мэлл, было сюрреализмом высшей пробы.

— Зови охрану, приятель, — хрипло отозвался Джонс, не меняя положения оружия. — Но учти: тебе придется очень долго отмывать мой мозг от своего угля. Я не собираюсь сдаваться.

Человек с лопатой усмехнулся. В этой улыбке было столько горького, выстраданного цинизма, что Индиане на секунду показалось, будто он смотрит в зеркало.

— Охрану? Чтобы эти красноперые крысы снова начали допрашивать меня о саботаже? Увольте. Я лучше буду делить свой вагон с крысами, чем с чекистами.

Его взгляд сместился с Индианы на Илану. Физик-теоретик полулежала в угле, плотно сжав губы, ее трясло, несмотря на жар от топки. В глазах истопника, за слоем черной сажи, внезапно промелькнуло что-то человеческое. Тень давно забытой эпохи, когда он был кем-то другим.

— Ваша дама замерзнет до смерти через час, если будет сидеть здесь, на сквозняке, — произнес он, меняя тон на более сухой и деловой. Он воткнул лопату в гору антрацита. — Убирайте свою пушку, мистер. Она всё равно бесполезна против того, что везут в этом поезде.

Индиана медленно, не сводя глаз с истопника, опустил курок и убрал револьвер за пояс.

— Кто ты такой? — спросил археолог.

— Сейчас? Я кусок мяса, который бросает уголь в топку, чтобы товарищ Сталин и его новые немецкие друзья ехали в тепле, — истопник вытер грязное лицо рукавом фуфайки. Под слоем сажи проступили резкие, породистые, аристократические черты лица, которые невозможно было спрятать ни за какой грязью. — А в прошлой жизни меня звали Михаил Воронов. Главный инженер Путей сообщения Его Императорского Величества. Выпускник Кембриджа, тысяча девятьсот тринадцатый год. До того, как мир сошел с ума.

Илана, услышав это, с трудом приподнялась.

— Царский инженер? — прошептала она по-немецки, пораженная этим открытием. — Но почему вы здесь? Почему вас не... не расстреляли в революцию?

Воронов перевел на нее тяжелый, потухший взгляд и ответил на идеальном немецком:

— Потому что я знаю паровозы серии ИС лучше, чем эти комиссары знают манифесты Маркса, фрау. Я проектировал эти котлы. Меня расстреливали трижды. И каждый раз вытаскивали из подвала Лубянки, когда их хваленые пролетарские механики взрывали очередной котел из-за своей тупости. Я слишком ценный раб, чтобы пустить меня в расход. По крайней мере, пока мы не доедем до конечной станции.

Внезапно массивная железная дверь, ведущая из тендера в бронированную кабину паровоза, лязгнула. Сквозь шум ветра и перестук колес донесся грубый, властный голос на русском:

— Воронов! Что там за возня?! Почему давление пара падает, контра гнилая?!

Лицо бывшего инженера мгновенно окаменело. В его глазах вспыхнула такая концентрированная, обжигающая ненависть, что она показалась жарче огня в топке.

— Патруль НКВД. Они проверяют локомотив каждые полчаса, — быстро, одними губами прошептал Воронов по-английски.

Он резко схватил лопату.

— Зарывайтесь в уголь! Глубже! Живо! — скомандовал он Индиане и Илане.

Джонс не стал задавать вопросов. Он схватил Илану за плечо и они вместе, как кроты, закопались в черную, пыльную гору антрацита, затаив дыхание и стараясь слиться с грязью.

Воронов с силой ударил лопатой по углю, набирая полную порцию, и в тот же момент тяжелая дверь с грохотом распахнулась.

В проеме появился офицер в длинной серой шинели с синими петлицами ОГПУ. В одной руке он сжимал фонарик, в другой — пистолет ТТ. На его лице играла брезгливая, садистская ухмылка человека, обладающего абсолютной властью.

— Ты оглох, гнида белогвардейская? — рявкнул чекист, освещая фонариком внутренности тендера. Луч мазнул по черной куче угля всего в нескольких дюймах от того места, где лежали Индиана и Илана, вжимаясь в грязь. — Почему давление падает? Я тебя прямо здесь к стенке поставлю, если Штраусс пожалуется на скорость!

Михаил Воронов даже не повернул головы. Он с размаху бросил уголь в открытую топку паровоза. Огонь взревел, осветив его черное от копоти, изможденное лицо. В этом свете он казался настоящим демоном подземелий.

— Уголь слежался от мороза, гражданин начальник! — хрипло, угодливо, с интонацией забитого раба крикнул Воронов по-русски, продолжая яростно махать лопатой. Спектакль был разыгран безупречно. — Снег набился! Откалываю глыбы, чтобы в топку пролезли! Сейчас подниму давление, товарищ командир, не извольте беспокоиться!

Чекист презрительно сплюнул на железный пол.

— Работай, сука. И чтобы без фокусов. Мы едем на государственный объект исключительной важности. За малейший саботаж — пуля в затылок.

Офицер хлопнул дверью, задвинув тяжелый засов.

Тишина, нарушаемая лишь гулом паровоза, вернулась в тендер.

Воронов отбросил лопату. Его грудь тяжело вздымалась. Угодливая маска мгновенно слетела с лица, оставив лишь холодное, смертельное презрение. Он подошел к куче угля и постучал костяшками пальцев по железному борту.

— Вылезайте. Крыса ушла.

Индиана и Илана выбрались из антрацита. Они были абсолютно черными. Угольная пыль покрывала их с ног до головы, забилась в морщины, в волосы, превратив их в жуткие негативы самих себя. Только глаза лихорадочно блестели на грязных лицах.

Индиана отряхнул кожаную куртку, хотя это было абсолютно бесполезно, и посмотрел на Воронова. В его взгляде читалось нескрываемое уважение.

— Спасибо, Михаил. Ты рисковал головой. Если бы он подошел ближе, нас бы всех расстреляли у стенки вагона. Зачем ты это сделал? Ты ведь нас не знаешь.

Воронов горько усмехнулся, доставая из кармана фуфайки мятую пачку папирос «Беломорканал». Он вытащил одну, размял жесткий табак пальцами и прикурил от раскаленного куска угля, выпавшего из топки.

Дым поплыл по тендеру, смешиваясь с паром.

— Знаете, мистер... как вас там?

— Джонс. Доктор Генри Джонс. Можно просто Инди. А это доктор Вебер.

— Доктора, значит. Аристократия ума, — Воронов глубоко затянулся. — Зачем я это сделал? Потому что я до глубины души ненавижу этих ублюдков в серых шинелях, Инди. Они уничтожили мою страну. Они разрушили всё, во что я верил. А теперь они притащили сюда этих спесивых нацистских выродков с их мистическим дерьмом, и кланяются им в ноги, словно те — новые боги.

Истопник с яростью выплюнул клочок табака.

— Я видел, что они грузили на платформы в Ленинграде. Огромную железную сферу, которая гудит так, что от нее лопаются стаканы в подстаканниках. Охрана шепчется, что это какое-то супероружие, которое немцы везут испытывать в сибирской тайге. В Тунгуску. На место того самого метеорита двенадцатого года.

Индиана и Илана обменялись быстрыми, понимающими взглядами. Мозаика сошлась окончательно.

— Они хотят подключить Ядро к древнему эфирному узлу, — прошептала Илана. — Тунгусский кратер — это геологическая аномалия, где земная кора и так истончена. Если они направят туда Линзу...

— Они разорвут тектонические плиты Евразии, — закончил Индиана. Он повернулся к бывшему царскому инженеру. Его голос стал жестким, лишенным малейшей тени иронии. — Михаил. Ты понимаешь, что эта штука, которую они везут, способна стереть с лица земли целые города? Лондон, Париж, Москву. Если Штраусс довезет этот груз до Тунгуски, мир, который ты знал, просто перестанет существовать.

Воронов долго смотрел на Индиану. Взгляд аристократа, вынужденного кидать уголь, встретился со взглядом ученого, вынужденного убивать. В этой черной, покрытой сажей и льдом яме между ними возникло мгновенное, мужское взаимопонимание.

Михаил бросил окурок папиросы под ноги и растоптал его грязным сапогом.

— Я потерял всё, доктор Джонс. Жену, детей, Родину. У меня осталась только гордость и ненависть. И я не позволю этим фашистским ублюдкам и чекистским мясникам использовать мою железную дорогу для того, чтобы устроить конец света.

Он подошел к небольшой нише в самом углу тендера, заваленной кусками брезента и старыми мешками.

— Залезайте сюда. Здесь самое теплое место, рядом с водяным баком котла. Укройтесь с головой. И сидите тихо, как мыши. Я принесу вам воды и что-нибудь пожрать.

Индиана кивнул, увлекая дрожащую Илану в импровизированное укрытие.

— Что мы будем делать дальше, Инди? — прошептала доктор Вебер, когда они забились под грубый, воняющий креозотом брезент. Темнота под ним была абсолютной.

Джонс проверил барабан своего пустого револьвера, машинально покрутив его в пальцах. Угольная пыль скрипела на зубах.

— Мы будем ждать, Илана. Поезд — это замкнутая экосистема. Рано или поздно Штрауссу придется выйти из своего бронированного логова. И когда он это сделает, мы нанесем визит в его вагон. Нам нужно забрать Линзу Эфира. И на этот раз я не собираюсь оставлять пленных.

Бронепоезд-левиафан, нагруженный смертью, древними артефактами и отчаянием, с оглушительным воем пронзал ледяную сибирскую ночь, устремляясь навстречу своему неизбежному, апокалиптическому финалу.

Глава 48

Глава 48. Сквозь стальные кишки

Транссибирский экспресс, превращенный совместными усилиями двух самых параноидальных и жестоких диктатур Европы в сухопутный дредноут, мчался сквозь сибирскую ночь, разрывая ледяную пустоту своим чудовищным весом.

Внутри брезентовой ниши в угольном тендере было темно, как в желудке кита. Индиана Джонс лежал на боку, прижимая к себе Илану. Они дышали в унисон, стараясь экономить кислород под плотной, пахнущей мазутом тканью. Вибрация от гигантских стальных колес, бьющих по промерзшим рельсам, передавалась через железный пол прямо в их кости. Стук был неритмичным, рваным — рельсы на этом участке магистрали явно страдали от суровых зимних подвижек грунта.

Снаружи, за тонкой брезентовой преградой, заскрежетал металл.

Индиана мгновенно напрягся, его левая рука инстинктивно легла на рукоять пустого «Уэбли». Но это был не чекистский патруль.

Брезент приподнялся, впустив в их укрытие порцию колючего, смешанного с угольной крошкой сквозняка и красные отсветы из топки паровоза. В образовавшуюся щель просунулось перемазанное сажей лицо бывшего инженера Михаила Воронова.

— Время, — едва слышно, одними губами произнес истопник на английском. — Смена караула в головных вагонах закончилась. Следующий обход чекистов через двадцать минут. Если хотите пробраться в хвост состава, к немцам, вам нужно идти прямо сейчас.

Индиана кивнул, откидывая брезент. Он помог Илане сесть.

Они выглядели как два призрака, восставших из угольной шахты. Густая, жирная сажа въелась в их кожу, превратив лица в сплошные черные маски, на которых лихорадочно блестели только белки глаз. Одежда была пропитана грязью насквозь. Но в условиях ночной маскировки внутри плохо освещенного поезда эта грязь была их лучшим камуфляжем.

— Держите, — Воронов протянул им флягу с водой и небольшой, завернутый в промасленную бумагу сверток. — Это остатки моего пайка. Черный хлеб и кусок сала. Немного, но даст вам сил не упасть в обморок от холода на переходах.

— Спасибо, Михаил, — Индиана сунул сверток за пазуху, а флягу передал Илане. Он крепко, по-мужски сжал жесткую, мозолистую руку истопника. — Ты уверен, что они не хватятся тебя, если начнется заварушка?

Воронов криво, безрадостно усмехнулся, обнажив белые зубы на черном лице.

— Я для них не человек, Джонс. Я винтик в паровозном котле. Пока пар идет в цилиндры, они даже не вспомнят о моем существовании. Идите. Дверь в первый товарный вагон прямо за баком с водой. Она не заперта, я вынул шплинт из засова. Удачи вам... И, если доберетесь до этого немецкого ублюдка, передайте ему привет от русского пролетариата. Желательно, свинцовый.

Истопник отвернулся и с яростью вонзил лопату в гору антрацита, всем своим видом показывая, что их разговор окончен.

Индиана Джонс поправил на голове свою помятую, измазанную углем федору. Он посмотрел на Илану.

— Готовы, доктор Вебер? Билет в один конец, пересадок не будет.

— Ведите, доктор Джонс. Хуже, чем в кислотном озере, уже не будет, — она решительно запахнула полы своего безразмерного армейского тулупа.

Они выбрались из ниши, пригибаясь как можно ниже, чтобы не попасть в отблески открытой топки, и, скользя по влажному, блестящему антрациту, добрались до задней стенки тендера.

Здесь, за огромным клепаным баком с водой, скрывалась узкая железная дверь. Индиана нажал на ручку. Как и обещал Воронов, тяжелый металл поддался без сопротивления, но с громким, протяжным скрипом, который заставил их замереть на пару секунд.

За дверью начиналась переходная площадка — «гармошка».

Шагнуть туда было равносильно прыжку в пасть урагану. Металлические переходные плиты были покрыты толстым слоем сибирского льда. Под ними, с оглушительным, лязгающим грохотом, сжималась и разжималась тяжелая автосцепка, соединяющая тендер с первым вагоном. А еще ниже, всего в нескольких футах под их ногами, сливаясь в сплошную размытую полосу, неслись промерзшие деревянные шпалы. Одно неверное движение, один соскользнувший ботинок — и их перемолет стальными колесами.

Ветер завывал так, словно пытался вырвать их с площадки и выбросить в тайгу.

Индиана шагнул первым. Он мертвой хваткой вцепился левой рукой в ледяной поручень, балансируя на качающейся платформе. Правая рука, несмотря на острую боль в зашитом плече, потянулась назад, к Илане.

— Держитесь за меня! И не смотрите вниз! — проорал он, перекрывая грохот состава.

Илана перешагнула через лязгающую сцепку, вцепившись в куртку Инди с такой силой, что ее костяшки побелели даже под слоем сажи. Их бросало из стороны в сторону. Каждый стык рельсов отдавался в позвоночнике жестким ударом.

Они преодолели эти страшные полтора метра и добрались до глухой стальной двери следующего вагона. Индиана навалился на тяжелую ручку.

Дверь с трудом подалась, впуская их в густую, пахнущую пылью и старым брезентом темноту.

Инди быстро захлопнул створку за их спинами, отсекая рев сибирской метели. Внутри вагона сразу стало неправдоподобно тихо, хотя стук колес никуда не делся, он просто превратился в приглушенный, ритмичный фон.

Это был классический крытый товарный вагон-«теплушка».

Сквозь щели в обшивке пробивался тусклый свет станционных фонарей, мелькающих где-то на перегонах, но основным источником освещения служили редкие лучи луны, падающие сквозь маленькие решетчатые оконца под самым потолком.

Вагон был забит до отказа. Но не людьми и не углем.

Вдоль стен, закрепленные стальными тросами и деревянными упорами, громоздились десятки тяжелых, свинцово-серых ящиков с немецкой маркировкой. На них красовались трафаретные надписи: «Achtung!», «Vorsicht: Hochspannung!» (Осторожно: Высокое напряжение), и зловещие черные орлы СС.

— Инженерный резерв Штраусса, — прошептала Илана, осматривая ящики. — Запасные детали для Камеры Резонанса. Они везут с собой целую портативную электростанцию на случай, если Ядро выйдет из строя.

— Значит, мы на верном пути. Нам нужно пройти этот состав насквозь. Штраусс, Ядро и его охрана находятся в бронированных классных вагонах в самом хвосте, — Индиана оглядел тесное пространство между штабелями. — Идем тихо. Здесь может быть патруль.

Они двинулись вперед, пробираясь по узкому проходу между деревянными ящиками. Вагон раскачивался, дерево жалобно скрипело, тручись друг о друга. В воздухе висела густая пыль.

Внезапно поезд резко дернулся, проходя крутой поворот.

Индиану отбросило на один из ящиков. Металлическая пряжка его ремня с громким, предательским звоном ударилась о стальную окантовку деревянной тары.

Звук в пустом, гулком вагоне показался выстрелом.

Джонс и Илана мгновенно замерли, вжавшись в тени между ящиками.

Спустя несколько секунд лязгнул засов на противоположной двери вагона. Та открылась, впуская полосу тусклого желтого света из тамбура. В дверном проеме появились два силуэта.

Это был тот самый совместный патруль, порождение безумного, циничного союза двух тоталитарных машин.

Первым шел солдат войск НКВД в длинной серой шинели, туго перетянутой скрипучими кожаными ремнями. На его голове была нахлобучена зимняя шапка-ушанка со звездой, а в руках он небрежно держал винтовку Мосина с примкнутым граненым штыком.

Следом за ним, брезгливо переступая через порог, шел унтершарфюрер СС. На нем был безупречно скроенный черный кожаный плащ, под которым угадывались очертания пистолета-пулемета МР-28. Нацист брезгливо морщился от запаха угольной пыли, витающего в советской теплушке.

Они не доверяли друг другу, но сейчас они были связаны одним приказом.

— Я тебе говорю, Гюнтер, там что-то брякнуло, — пробасил чекист на ломаном, грубом немецком, перемежая его русским матом. Он повел стволом винтовки, освещая проход тусклым карманным фонариком. — Может, ящики плохо закрепили. А может, кто из зеков-грузчиков залез.

— Das ist unmöglich, — процедил эсэсовец, его голос сочился холодным презрением. — Мои люди лично проверяли крепления на станции. И здесь нет ваших грязных заключенных. Если здесь кто-то и есть, то это диверсант.

Эсэсовец снял автомат с предохранителя. Характерный сухой щелчок заставил пульс Индианы подскочить до двухсот ударов в минуту.

Патруль двинулся по узкому проходу прямо на них.

Индиана прижал Илану спиной к холодной дощатой стене вагона, полностью скрыв ее в густой, черной тени, образованной двумя нависающими друг над другом штабелями. Они были перемазаны углем, их лица и одежда сливались с темнотой, но луч фонарика чекиста методично ощупывал каждый угол.

Шаги приближались. Скрип сапог. Запах дешевого советского табака из самокрутки, которую курил охранник НКВД, смешался с ароматом дорогого немецкого одеколона эсэсовца. Контраст был почти комичным, если бы не был таким смертоносным.

Индиана медленно, стараясь не издать ни звука, положил руку на рукоять своего пустого револьвера. Если луч света выхватит их, у него будет только один шанс: броситься на немца с автоматом, использовать его как живой щит против винтовки и попытаться завладеть оружием в ближнем бою. В тесном пространстве, с раненым плечом и против двух здоровых солдат — шансы были нулевыми.

Чекист остановился прямо напротив их укрытия. До него было не больше фута. Индиана мог разглядеть грязные поры на его лице и красную звезду на кокарде.

Луч фонарика метнулся по ящикам, скользнул по стене и на секунду замер в шести дюймах от лица Джонса. Археолог перестал дышать. Он смотрел прямо в стекло фонаря, готовый к броску.

— Ничего здесь нет, — раздраженно бросил эсэсовец, отводя ствол автомата. — Ваши советские дороги — это стиральная доска, а не рельсы. Ящики просто трутся друг о друга. Пошли дальше, я замерз в этом сарае.

Чекист пожал плечами, опустил фонарик и сплюнул прямо на ботинок Индиане. Слюна, смешанная с табаком, упала на кожу, но Джонс даже не моргнул.

— Как скажешь, немец. Ваше барахло, вам за него и отвечать перед начальством, — буркнул русский.

Они прошли мимо, их шаги удалились, и тяжелая дверь на противоположном конце вагона с лязгом захлопнулась, отрезав их.

Индиана медленно, с хрипом выдохнул скопившийся в легких углекислый газ. Он прислонился затылком к доскам, чувствуя, как адреналин колотится в висках.

Илана, дрожащая как осиновый лист, сползла по стене на корточки, прикрыв рот рукой, чтобы не выдать себя судорожным всхлипом.

— Мы проскочили, — прошептал Индиана, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Идем. Они не вернутся в этот вагон до следующего обхода. Нам нужно двигаться быстрее.

Они пересекли теплушку и осторожно вышли в следующий тамбур.

Дальше архитектура поезда начала меняться. Товарные вагоны закончились. Началась зона обеспечения и комфорта.

Они проникли в вагон-кухню. Здесь было невероятно тепло и пахло тушеной кислой капустой, жареной свининой и дешевым вареным кофе. В печи красным глазом тлел уголь. К счастью, поваров не было — очевидно, они разносили пайки охране или отдыхали в своих купе.

Индиана прокрался к огромному медному котлу, нашел там чистую алюминиевую кружку и зачерпнул еще горячей воды. Он жадно выпил половину и протянул остаток Илане. Затем его взгляд упал на массивный нож-тесак для рубки мяса, лежащий на разделочной колоде.

Он без колебаний забрал его, сунув за пояс. Пустой револьвер — это хорошо для блефа, но тяжелый тесак — это надежный аргумент в ближнем бою.

Следующий вагон оказался самым сложным испытанием для их нервной системы и легких.

Это был технический вагон-генераторная, обеспечивающий автономным электричеством лабораторию Штраусса и классные вагоны. Пространство здесь было забито гудящими, вибрирующими дизель-генераторами и огромными, в человеческий рост, блоками кислотных аккумуляторов.

Но хуже всего было то, что одна из магистральных паровых труб, идущих от локомотива для обогрева состава, лопнула на стыке. Густой, обжигающе горячий белый пар вырывался из трещины с оглушительным, непрерывным шипением, превращая узкий проход между генераторами в настоящую сауну с нулевой видимостью.

Здесь не было охранников — находиться в этом кипящем, влажном аду было невыносимо.

— Держитесь за мой ремень и идите на ощупь! — прокричал Индиана прямо в ухо Илане. — Пар может оставить ожоги! Закройте лицо тулупом!

Они шагнули в белую мглу.

Это была клаустрофобия в ее самом чистом, концентрированном виде. Горячий пар мгновенно пропитал их одежду, смывая угольную пыль с лиц, превращая ее в грязные ручьи. Дышать было нечем — влага забивала легкие, обжигая трахею. Индиана шел вслепую, вытянув вперед левую руку, нащупывая раскаленные металлические кожухи генераторов, обжигая пальцы, но упорно продвигаясь вперед.

Лязг механизмов, рев дизелей и шипение пара слились в один тошнотворный, сводящий с ума гул. Илана, спотыкаясь о толстые кабели на полу, шла за ним, вцепившись в его пояс мертвой хваткой. Ей казалось, что этот железный лабиринт никогда не закончится.

Но внезапно пар начал редеть.

Индиана наткнулся на очередную стальную дверь. Он нажал на ручку. Дверь поддалась туго, с характерным звуком вакуумной присоски.

Они вывалились в следующий тамбур, тяжело, со свистом заглатывая прохладный воздух. Их одежда была насквозь мокрой, лица перепачканы грязными потеками.

Индиана огляделся.

Тамбур, в котором они оказались, разительно отличался от всего, что они видели до этого. Он был обшит толстыми листами стали. На полу лежал не грязный металл, а толстый, гасящий шаги ковер. В потолке горели яркие, закрытые плафонами лампочки.

Но самым важным было то, что находилось за массивной дверью впереди. Дверь была бронированной, с заклепками и сложным штурвальным замком, похожим на те, что ставят на сейфах банков. По обе стороны от нее, как застывшие горгульи, стояли два вооруженных до зубов эсэсовца в полной экипировке.

Это был периметр. Врата в святая святых.

За этой бронированной дверью находился вагон-штаб Карла фон Штраусса. Там была Линза Эфира. Там было Ядро. И там рождался план, способный разорвать планету на части.

Индиана и Илана успели отпрянуть в густую тень за выступом вентиляционной шахты тамбура за секунду до того, как один из охранников повернул голову в их сторону.

— Мы пришли, — одними губами, почти беззвучно прошептал Индиана. Его сердце колотилось, как у хищника, выследившего добычу.

Он посмотрел на мощную охрану, на глухую броню двери. Пройти напролом было невозможно.

Джонс поднял голову. Над ними, в потолке тамбура, темнела решетка вентиляционной системы, из которой дул теплый воздух, идущий из штабного вагона. Вентиляционные короба в таких поездах делали достаточно широкими для технического обслуживания.

Индиана перевел взгляд на Илану. Он указал пальцем сначала на решетку, а затем на нее саму.

Она поняла. С ее комплекцией она была единственной, кто мог пролезть в этот железный короб. Ей предстояло стать их глазами и ушами в логове врага. Стелс-миссия переходила в свою самую опасную, самую хрупкую фазу. Архитектура Апокалипсиса ждала своей разгадки по ту сторону стали.

Глава 49

Глава 49. Архитектура Апокалипсиса

Тамбур перед бронированным вагоном-штабом пульсировал сдавленным, низким гулом. Индиана Джонс стоял, вжавшись спиной в стальную переборку вентиляционной шахты, и оценивающе смотрел на решетку под потолком.

Высота — около девяти футов. Замок решетки держался на четырех обычных плоских винтах, покрытых многолетней железнодорожной гарью.

— Снимайте тулуп, Илана, — одними губами прошептал Индиана. — В этой овчине вы застрянете в коробе, как пробка в бутылке.

Доктор Вебер не стала спорить. Она молча, дрожащими от ледяного сквозняка тамбура пальцами развязала веревку на поясе и скинула тяжелый советский тулуп на пол, оставшись в промерзшем свитере и грязных брюках. Ее била дрожь, но глаза оставались сфокусированными.

Индиана достал из кармана свой складной нож с костяной рукоятью. Он подошел вплотную к стене и сцепил кисти рук в замок на уровне живота, образуя импровизированную ступеньку.

— Наступайте. Я подниму вас. Открутите винты, снимите решетку внутрь и забирайтесь. Двигайтесь только тогда, когда поезд стучит на стыках рельсов — это заглушит лязг металла, — проинструктировал он, глядя на нее снизу вверх. — И ради бога, доктор Вебер... не чихайте.

Илана кивнула, взяла нож и поставила тяжелый, подбитый гвоздями ботинок в «замок» из ладоней Джонса.

Индиана стиснул зубы, напряг здоровую левую руку, плечи и спину, игнорируя простреливающую агонию в зашитой правой ключице, и мощно выжал ее вверх. Илана ухватилась за край жестяного короба под потолком, балансируя на дрожащих руках археолога.

Она действовала быстро. Металлическое лезвие ножа идеально вошло в пазы винтов. Раз. Два. Три. Четыре.

Подгадав момент, когда экспресс с оглушительным грохотом пролетал по стрелочному переводу, Илана вдавила решетку внутрь вентиляционной шахты и сама, извиваясь, как кошка, скользнула в узкое, прямоугольное отверстие.

Индиана медленно, тяжело дыша, опустил руки. Он остался стоять в густой тени, вслушиваясь в голоса двух эсэсовцев у бронированной двери. Они мирно обсуждали качество русского табака, даже не подозревая, что смерть и тайна только что проскользнули прямо у них над головами.

Тем временем Илана Вебер оказалась в собственном, клаустрофобном аду.

Вентиляционный короб был сделан из тонкой жести, которая угрожающе вибрировала в такт движениям поезда. Пространства хватало ровно на то, чтобы ползти по-пластунски, плотно прижав локти к ребрам. Воздух здесь был горячим, пересушенным и густо насыщенным многолетней угольной сажей.

Илана ползла вперед, дюйм за дюймом, сдирая кожу на локтях о грубые заклепки. В темноте она не видела ничего дальше собственного носа. Страх застрять в этой стальной кишке, задохнуться или провалиться вниз сковывал грудь ледяным обручем, но воля физика-теоретика гнала ее вперед.

Спустя пятнадцать мучительных футов темнота впереди начала рассеиваться.

Сквозь щели следующей решетки, вмонтированной в пол короба, пробивался теплый, мягкий свет. Илана замерла, задержала дыхание и медленно, стараясь не задеть жесть пуговицами свитера, подползла к источнику света.

Она прильнула правым глазом к узкой латунной прорези.

То, что она увидела внизу, разительно контрастировало со всем, что она успела возненавидеть в этом поезде. Вагон-штаб Карла фон Штраусса был оазисом роскоши, вырубленным прямо в сердце ледяной сибирской ночи.

Стены были обиты панелями из темного полированного ореха. На полу лежал толстый, поглощающий звуки персидский ковер темно-вишневого цвета. Вдоль стен располагались стойки с новейшей немецкой радиоаппаратурой фирмы «Телефункен», лампы которой уютно светились в полумраке.

В центре вагона стоял массивный стол красного дерева. Он был ярко освещен двумя электрическими лампами под зелеными абажурами.

Вокруг стола стояли люди.

Илана мгновенно узнала штандартенфюрера СС Карла фон Штраусса. Он стоял во главе стола, одетый в свой безупречный черный мундир, опираясь костяшками тонких, аристократичных пальцев о край столешницы. На его лице, как всегда, играла маска холодной, отстраненной интеллектуальной скуки.

Рядом с ним стояли трое мужчин в штатском — пожилые инженеры и геофизики из общества «Аненербе», чьи лбы лоснились от пота в натопленном вагоне. А у самой двери, замерев, словно изваяния, возвышались два телохранителя с автоматами.

Стол был полностью завален топографическими картами. Это были не те гиперборейские пергаменты, которые они с Индианой изучали в хижине, а современные, подробнейшие геологические карты Евразии, испещренные сетками тектонических разломов.

Штраусс выпрямился и взял в руки длинную деревянную указку.

— Господа, — голос штандартенфюрера был спокойным, негромким, но в тесном пространстве вагона он звучал с отчетливостью судейского молотка. Илана, прижавшись ухом к решетке, ловила каждое немецкое слово. — Наши советские хозяева, товарищи из ОГПУ, пребывают в святой, почти трогательной иллюзии. Они полагают, что мы везем в Сибирь прототип новой сверхмощной сейсмической бомбы, которую Рейх готов милостиво испытать на их полигонах вдали от любопытных глаз Лиги Наций, чтобы затем поделиться с ними технологией.

Один из инженеров, седой старик в очках с толстыми линзами, угодливо, коротко хохотнул.

— Наивные варвары, — продолжил Штраусс, концом указки обводя гигантскую территорию СССР на карте. — Они предоставили нам бронепоезд, уголь и зеленый свет до самого Енисея. Они сами везут петлю, которая затянется на их шее. Но оставим политику. Герр Мюллер, доложите о готовности оборудования.

Седой инженер нервно поправил очки и зашуршал бумагами.

— Господин штандартенфюрер, несмотря на утрату генераторной установки в Альпах, само Ядро не пострадало. Мы завершили диагностику магнитных контуров прямо здесь, на платформах поезда. Сфера готова к приему внешнего питания. Линза Эфира, которую вы изволили изъять у американца, находится в бронированном сейфе в соседнем купе, ее кристаллическая решетка стабильна.

— А что с локацией? — Штраусс перевел острый взгляд на второго, более молодого ученого.

Молодой геофизик пододвинул к себе крупномасштабную карту Центральной Сибири.

— Координаты, вычисленные профессором Пендлтоном до его предательства, подтверждены нашими замерами, герр штандартенфюрер, — уверенно отрапортовал он. — Район реки Подкаменная Тунгуска. Эпицентр так называемого метеоритного взрыва тысяча девятьсот восьмого года. Геомагнитная аномалия там до сих пор зашкаливает. Земная кора в этом узле была истончена и дестабилизирована спонтанным выбросом эфирной энергии двадцать шесть лет назад. Это идеальная контактная площадка. Оголенный нерв планеты.

Штраусс удовлетворенно кивнул. Он обошел стол, его сапоги бесшумно утонули в персидском ковре.

— Оголенный нерв, — повторил он это словосочетание, смакуя его. — Поэтично, герр доктор. И пугающе точно.

Штандартенфюрер оперся обеими руками о стол и посмотрел на своих подчиненных. Илана, затаив дыхание в пыльном коробе, почувствовала, как по ее позвоночнику стекает капля ледяного пота.

— Давайте повторим диспозицию, чтобы исключить малейшие погрешности, — голос Штраусса стал сухим и методичным. Он постучал указкой по Сибири. — Мы прибываем на станцию назначения завтра к вечеру. Развертываем Ядро прямо в кратере аномалии. Инициируем резонанс. Он перевел указку на бронированный сейф в углу вагона.

— Затем мы интегрируем Линзу. Без нее Ядро — это просто слепая дубина, способная лишь разворотить тайгу вокруг себя. Но Линза... Линза — это фокус. Она превратит всенаправленную сейсмическую волну в узконаправленный, когерентный инфразвуковой луч.

Указка Штраусса со свистом опустилась на карту, пригвоздив точку на западе.

— Первый импульс, — произнес нацист. — Вектор направлен строго на северо-запад Европы. Мы бьем сквозь мантию Земли. Инфразвуковой луч отражается от ядра планеты и выходит на поверхность точно по координатам геологического разлома. Конец указки уперся в Британские острова.

— Лондон, — глаза Штраусса фанатично блеснули. — Вдоль долины Темзы проходит старая, спящая линия тектонического напряжения. Наш луч не должен разрушать город напрямую. Он лишь сработает как камертон, ударивший по стеклу. Резонанс выведет разлом из спячки. Землетрясение магнитудой не менее 8.5 баллов по шкале Рихтера. Эпицентр прямо под Вестминстерским аббатством и Сити. Темза выйдет из берегов, заливая руины Британской империи. В один день падет нация, которая мнит себя владычицей морей.

Илана зажала рот обеими руками, чтобы не издать ни звука. Ее физический, математический мозг мгновенно, автоматически проверил расчеты Штраусса.

Это не было бравадой. Упругие волны, проходящие через жидкую мантию Земли и отражающиеся от плотного ядра, сохраняли свою энергию почти без потерь. Если Линза действительно могла фокусировать эфирное излучение с такой точностью... Лондон был обречен. Его разорвет на куски собственная земля.

Но Штраусс не закончил.

Он сдвинул указку на несколько дюймов южнее, ударив по материковой Европе.

— Второй импульс. Париж. Пересечение Парижского бассейна. Слабые карстовые породы. Город провалится в собственные катакомбы, увлекая за собой правительство Третьей республики и всю их гнилую, упадническую демократию.

Один из инженеров нервно сглотнул.

— Герр штандартенфюрер... для перезарядки фокусного контура Линзы между импульсами такой мощности потребуется не менее четырех часов.

— У нас будет время, герр Мюллер, — отрезал Штраусс. — Пока они будут задыхаться под обломками и искать виноватых, никто не подумает на сейсмическую активность из Сибири.

Штандартенфюрер СС медленно обвел взглядом своих людей, а затем резко, с издевательской, торжествующей жестокостью ударил указкой по центру огромного, красного пятна на карте.

— И, наконец, третий импульс. Финал нашей симфонии. Конец указки остановился на Москве.

— Мы бьем в самое сердце наших дорогих союзников. Восточно-Европейская платформа стабильна, но прямой эфирный удар такой мощности расколет ее, как ореховую скорлупу. Москва превратится в братскую могилу для всего большевистского руководства. Штраусс отбросил указку на стол. Она покатилась с глухим деревянным стуком.

— Три столицы. Три центра мирового влияния, стертые с лица земли за двадцать четыре часа. Естественными, природными катаклизмами, в которых невозможно обвинить ни одну армию в мире. Никто не объявит войну ветру или земле.

Он заложил руки за спину, гордо выпрямившись.

— Когда пыль осядет, мир будет парализован страхом и хаосом. И тогда Великий Рейх, единственная нация, избежавшая божьего гнева, предложит им свой порядок. Нашу волю. Мы перекроим архитектуру этого мира по своим лекалам. Это и есть истинная мощь Гипербореи.

Илана Вебер закрыла глаза. Тьма вентиляционного короба вдруг показалась ей уютной и безопасной по сравнению с той бездной человеческого безумия, которая разверзлась у нее под ногами.

Она читала дневник Пендлтона. Она знала об оружии. Но слышать это вот так, с расчетливой, холодной точностью немецкого офицера, планирующего гибель миллионов людей как простую логистическую операцию... это парализовало душу.

Архитектура апокалипсиса была вычерчена, откалибрована и готова к исполнению.

Илана начала медленно, стараясь не задеть пуговицами свитера гремящую жесть, отползать назад. Ей было трудно дышать. Воздух казался отравленным. Ей нужно было вернуться к Индиане.

Каждый дюйм пути назад казался милей. Она ползла вслепую, царапая руки и колени, пока ее замерзшие пальцы не нащупали край открытой решетки.

Внизу, в густой тени тамбура, стоял Индиана. Он поднял руки, готовясь ее принять.

Илана выскользнула из короба, и Джонс поймал ее, осторожно опуская на железный пол. Ее руки тряслись.

— Вы живы. Слава богу, — Индиана накинул ей на плечи тулуп и притянул к себе, вглядываясь в ее испачканное сажей лицо. — Илана? Что вы там услышали? Где Линза?

Она судорожно втянула ледяной воздух тамбура, прижимаясь лбом к груди археолога.

— Индиана... — ее голос сорвался, превратившись в хриплый, полный отчаяния шепот. — Они не собираются устраивать землетрясение здесь, в тайге. Они везут Ядро в Тунгуску, потому что это гигантский усилитель. Они хотят использовать Землю как резонаторную трубу.

Джонс нахмурился, не отпуская ее плеч.

— О чем вы говорите?

— Лондон. Париж. Москва. — Илана подняла на него глаза, полные слез и ужаса. — Штраусс рассчитал координаты тектонических разломов. Он выстрелит эфирным лучом сквозь ядро планеты. Цепные землетрясения разорвут столицы в руины. Миллионы погибнут за один день. И никто даже не поймет, что это было нападение.

Индиана Джонс замер. Весь его цинизм, весь его сарказм мгновенно испарились, сметенные масштабом услышанного. Он смотрел в темноту тамбура, но видел перед собой рушащиеся мосты Лондона, пылающий Париж и улицы, залитые кровью.

План Штраусса был безупречен в своем психопатическом совершенстве. Это была не просто победа в войне. Это было абсолютное уничтожение врагов без единого выстрела артиллерии.

— Линза, Илана. Где Линза? — жестко спросил Джонс. В его голосе зазвучала та ледяная, смертоносная решимость, которая заставляла врагов бояться его больше, чем дьявола.

— В бронированном сейфе. В том же вагоне, где Штраусс. Охрана — двое автоматчиков внутри, двое снаружи. И сам Штраусс. Пробиться туда незаметно невозможно.

Индиана посмотрел на запертую дверь вагона-штаба. На двух здоровенных эсэсовцев с автоматами.

Украсть кристалл было нереально. Убить всех — тоже.

Он опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки. Затем его взгляд скользнул по стенам тамбура, по стыкам бронированных листов поезда, мчащегося сквозь сибирскую тайгу со скоростью шестьдесят миль в час.

Его губы растянулись в кривой, холодной, абсолютно безрассудной усмешке.

— Доктор Вебер, — тихо произнес Индиана. — Если мы не можем украсть пулю из пистолета... значит, нам придется взорвать сам пистолет.

Илана непонимающе посмотрела на него.

— Что вы хотите сделать?

— Штраусс думает, что он контролирует этот поезд, — Индиана потянулся рукой за пазуху, нащупывая тяжелый стальной тесак для рубки мяса, украденный на кухне. — Но он забыл, что этот левиафан держится на рельсах только благодаря законам физики и силе трения. Нам нужно вернуться в генераторную. Туда, где кислотные аккумуляторы. Мы не будем воровать Линзу, Илана. Мы пустим этот проклятый бронепоезд под откос.

Они развернулись и шагнули обратно в темноту, навстречу кипящему пару и лязгу металла. Охота за артефактом закончилась. Началась битва за выживание планеты.

Глава 50

Глава 50. Ледяная тюрьма

Путь назад всегда кажется длиннее. Особенно когда каждый шаг — это шаг прочь от цели, а в затылок тебе дышит смерть в черной униформе.

Индиана и Илана двигались сквозь стальные кишки транссибирского экспресса, словно тени. Отступление от заветной бронированной двери вагона-штаба далось им нелегко. Адреналин, бурливший в крови Иланы после подслушанного в вентиляционной шахте монолога Штраусса, быстро выгорал, оставляя после себя лишь липкий, холодный ужас перед масштабами грядущей катастрофы.

Они снова проскользнули через вагон-генераторную. Лопнувшая труба продолжала плеваться обжигающим паром, но теперь этот влажный, тяжелый жар стал их проклятием. Пропитав их одежду насквозь, горячий пар создал смертельную ловушку: как только они покинули технический вагон и оказались в холодных, неотапливаемых тамбурах, влага мгновенно начала остывать.

Пройдя через теплушку с немецкими ящиками, они замерли у двери, ведущей наружу, к тендеру.

Индиана приоткрыл тяжелую створку.

В лицо ударил не просто ветер. Это была сплошная, плотная стена ледяного мрака, несущаяся со скоростью шестьдесят миль в час. Сибирская тайга за стенами поезда казалась бездонным черным океаном, в котором экспресс был единственным источником света и тепла.

— Температура упала, — Джонс с трудом перекрикивал грохот колес. Его дыхание вырывалось изо рта не просто облачками пара, а густым белым дымом, который тут же оседал инеем на воротнике куртки. — Минус сорок. Не меньше.

Илана кивнула, сильнее закутываясь в свой трофейный советский тулуп. Шерсть внутри него отсырела от пара в генераторной, и теперь овчина стояла колом, скованная льдом.

Они перешагнули через лязгающую над рельсами автосцепку, балансируя на обледенелых переходных мостках, и перевалились через высокий железный борт тендера.

Они рухнули в черную, шуршащую гору антрацита.

Михаил Воронов, бывший царский инженер, а ныне бесправный истопник, яростно орудовал лопатой у открытой топки паровоза. Пламя ревело, освещая его перемазанное сажей лицо багровым, демоническим светом. Заметив их, он бросил лопату и в два шага оказался рядом.

— Вы вернулись, — прохрипел Воронов, оглядывая их с ног до головы. В его голосе смешались удивление и тщательно скрываемое облегчение. — Я уже думал, вас пустили на удобрения для тайги. Где артефакт?

— Артефакт остался у них, — Индиана с трудом поднялся, отряхивая с колен угольную пыль. Его губы посинели. — Достать его из сейфа Штраусса без взрывчатки невозможно. Нам пришлось отступить.

Воронов сплюнул черную слюну под ноги.

— Значит, всё зря? Вы прибежали обратно поджав хвосты, пока эти ублюдки готовятся устроить конец света?

— Никто не говорил, что мы сдались, Михаил, — Джонс посмотрел на истопника тяжелым, ледяным взглядом, от которого даже привыкшему к жару топки инженеру стало не по себе. — Если мы не можем украсть пулю... мы взорвем пистолет. Мы собираемся пустить этот чертов поезд под откос.

Глаза Воронова расширились. Он перевел взгляд с Индианы на Илану, которая, дрожа, присела на кучу угля, обхватив себя руками.

— Пустить под откос? — истопник горько усмехнулся, покачав головой. — Вы безумцы. Это тяжелый бронепоезд. Двойная тяга. Вагоны обшиты крупповской сталью. Если вы попытаетесь подорвать рельсы или разъединить тормозные рукава здесь, на ровном перегоне, эта махина просто сойдет с рельсов и завалится на бок. Сфера Штраусса, та штука, которую они называют Ядром, весит десятки тонн и находится в специальных амортизирующих подвесах. Она даже не поцарапается. Нацисты просто вызовут ремонтные бригады НКВД из ближайшего города, перегрузят всё на новые платформы и поедут дальше. А вас расстреляют на месте.

Индиана сжал челюсти. В словах русского была железная логика.

— Значит, нам нужно место, где поезд не просто завалится на бок. Нам нужна катастрофа. Смертельная, необратимая катастрофа, которая похоронит Ядро так глубоко, что Штраусс не сможет его достать. Каньон. Обрыв. Бездонное озеро. У нас есть что-то подобное на маршруте?

Воронов замер. Пламя из топки осветило его лицо, подчеркнув глубокие, изрезанные страданиями морщины. Его взгляд устремился куда-то сквозь Индиану, словно он пролистывал в памяти карту Транссиба, которую когда-то сам проектировал.

— Есть одно место, — медленно, глухо произнес истопник. — Через два, может, два с половиной часа пути. Чертов мост над ущельем реки Китой. Это старая, еще дореволюционная конструкция. Мост перекинут через ущелье глубиной в триста футов. Река внизу замерзла, там сплошные каменные пороги и ледяные торосы высотой с дом. Если этот левиафан рухнет туда с высоты в тридцать этажей... никакие амортизаторы не спасут. Ядро расколется, и вся немецкая аппаратура превратится в груду искореженного металлолома.

— Два часа, — Индиана посмотрел на свои окоченевшие руки. — Мы сможем пробраться в локомотив, вырубить машинистов и дать полный газ перед мостом?

— Машинистов там двое, и с ними всегда едет чекист из охраны с примкнутым штыком. Плюс патруль курсирует между тендером и вагонами. Но шанс есть, — Воронов кивнул. — Только вам придется ждать. Здесь. До самого моста. Иначе охрана поднимет тревогу раньше времени.

— Ждать два часа в этой морозилке? — Джонс перевел взгляд на Илану.

Она сидела, свернувшись в тугой комок, и ее било так, что уголь под ней мелко шуршал. Влажная одежда начала превращаться в ледяной панцирь.

— Вы не можете сидеть у открытой топки, — отрезал Воронов, перехватив его взгляд. — Охрана НКВД проверяет тендер с фонарями каждые полчаса. Если они увидят вас в свете огня — нам всем конец. Вам придется залезть обратно в нишу для брезента. В самый угол. Там темно. Но там... там адски холодно, американец. Металл тендера промерз насквозь.

Индиана подошел к Илане и опустился перед ней на колени.

— Вы слышали его, Илана? Нам нужно продержаться два часа.

Она подняла на него глаза. Ее ресницы были покрыты густым, белым инеем. Кожа приобрела жутковатый, восковой оттенок.

— Я... я слышала, — ее голос был едва различим из-за стука зубов. — Два часа... при минус сорока... без движения... это термическая смерть, Джонс. Уравнение с... с фатальным исходом.

— Мы выживем, — жестко сказал Индиана, беря ее за плечи и поднимая на ноги. — Мы залезем в эту дыру, и мы выживем. А потом я лично отправлю Карла фон Штраусса на дно этого ущелья.

Воронов откинул кусок тяжелого, промерзшего брезента, открывая узкую, темную нишу между резервуаром для воды и бортом тендера.

— Залезайте. И не издавайте ни звука. Я закидаю вас сверху мелким углем, чтобы они не заметили, если будут светить фонарями.

Индиана первым протиснулся в узкую щель, прижимаясь спиной к ледяному металлу стенки вагона. Металл обжег сквозь куртку так, словно был раскален добела. Он втянул Илану следом за собой. Они уселись на холодном железном полу, плотно прижавшись друг к другу, пытаясь сберечь жалкие остатки тепла.

Воронов набросил на них брезент. Мгновение спустя сверху посыпалась угольная крошка. Антрацит зашуршал по ткани, окончательно отсекая их от света и тепла паровозной топки.

Ледяная тюрьма захлопнулась.

Тишина внутри их укрытия была мнимой. Она состояла из оглушительного, ритмичного грохота стальных колес, бьющих по рельсам всего в паре футов под их ногами. Металл тендера скрипел и стонал, словно живое, замерзающее существо.

Но самым страшным был ветер.

Он находил микроскопические щели в заклепках и сварных швах стальной обшивки вагона. Этот сибирский ветер, несущийся навстречу поезду, проникал в их укрытие тонкими, невидимыми, режущими, как хирургические скальпели, струями. Он выдувал остатки тепла из-под воротников, забирался в рукава, парализуя нервные окончания.

Вместе с ветром в нишу проникала угольная пыль.

Она была повсюду. Мелкая, острая, как толченое стекло, антрацитовая крошка. Она забивалась в нос, скрипела на зубах, оседала в легких. Каждый вдох давался с болью, вызывая сухой, раздирающий грудь кашель, который они должны были подавлять любой ценой, чтобы не выдать себя патрулям.

Индиана Джонс обнял Илану здоровой левой рукой, прижимая ее голову к своему плечу.

— Дышите через ткань, — прошептал он ей на ухо, стараясь, чтобы его дыхание согревало ее ледяную щеку. — Спрячьте лицо в воротник.

Она не ответила. Ее трясло с такой силой, что Джонсу казалось, будто ее кости вот-вот не выдержат и сломаются. Влажный тулуп, который должен был ее греть, превратился в ледяной саркофаг.

Время перестало существовать. Оно застыло, кристаллизовалось, превратившись в бесконечную, темную, звенящую от холода агонию.

Индиана закрыл глаза. Он пытался абстрагироваться от боли в раненом плече, которое начало неметь, от ледяного металла за спиной, от песка в легких. Он заставлял свой мозг работать, прокручивая в памяти детали поезда. Расположение вагонов. Количество охраны. Расстояние до кабины локомотива.

«Два часа...» — билась в голове мысль.

Внезапно поезд резко дернулся. Снаружи, сквозь грохот колес, донеслись глухие, тяжелые удары. Лязгнула дверь тендера.

Индиана напрягся, его рука инстинктивно скользнула к рукояти пустого револьвера за поясом.

Патруль ОГПУ.

Сквозь щели в брезенте пробился тусклый луч электрического фонаря. Он заметался по тендеру, освещая горы угля и работающего Воронова.

— Эй, контра! — раздался грубый, пропитой голос на русском. — Почему пар так слабо идет? Хочешь, чтобы немцы замерзли в своих вагонах? Я тебе быстро пулю в лоб пущу за вредительство!

Раздался звук удара — приклад винтовки встретился с плотью. Воронов глухо охнул, но не произнес ни слова. Раздался лишь удвоенный скрежет лопаты по углю. Истопник молча терпел побои, отвлекая внимание на себя.

Луч фонаря скользнул по углу, где были завалены Индиана и Илана. Свет ударил прямо в брезент, покрытый слоем антрацита.

Джонс перестал дышать. Он почувствовал, как Илана в его руках инстинктивно сжалась. Если чекист решит проверить этот темный угол, если он ткнет туда штыком...

Сердце Индианы отбивало бешеный ритм, готовое разорвать грудную клетку. Он был готов откинуть брезент и броситься на охранника с голыми руками, перерезав ему глотку украденным кухонным тесаком, прежде чем тот успеет нажать на спуск.

Но чекисту было слишком холодно.

— Работай, гнида, — плюнул охранник. — И чтобы к следующему обходу давление было в норме!

Дверь с лязгом захлопнулась. Шаги затихли в тамбуре.

Индиана с шумом выдохнул, чувствуя, как адреналин снова уступает место пронизывающему, смертельному холоду.

Они выжили еще раз. Но впереди оставалось больше часа пути.

Илана в его руках внезапно перестала дрожать.

Это было хуже, чем судороги. Опаснее. Отсутствие дрожи означало, что организм исчерпал свои энергетические ресурсы и начал сдаваться. Внутренние органы остывали. Кровь сгущалась, переставая поступать к конечностям. Гипотермия переходила в свою финальную, самую коварную фазу — фазу апатии и обманчивого, смертельного тепла.

— Илана, — Индиана слегка тряхнул ее за плечо. — Илана, не спать!

Она вяло, неохотно приподняла голову. В темноте он не видел ее лица, но слышал ее голос — тихий, медленный, словно доносящийся из-под толщи воды.

— Мне... мне уже не холодно, Индиана. Совсем не холодно. Так тепло... Я просто... закрою глаза на минутку.

Она уронила голову ему на грудь.

Ужас, холодный и липкий, сдавил горло археолога. Он понимал, что это значит. Ее гениальный мозг, способный просчитать кривизну эфирных полей и неевклидову геометрию, сейчас просто засыпал, отключаясь от нехватки тепла. Если она уснет — она больше не проснется.

Они были заперты в этом стальном, промерзшем мешке. До моста оставалось еще около часа. Костра не развести. Встать и размяться нельзя.

Индиана Джонс стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки.

Он не собирался позволить ей умереть здесь, в угольной пыли, пока Карл фон Штраусс пьет коньяк в своем роскошном штабном вагоне, планируя гибель мира.

Он должен был вернуть ей тепло. Любой ценой.

Глава 51

Глава 51. Искры во мраке

Холод — это не просто отсутствие тепла. В сибирской тайге, когда столбик термометра падает за сорок градусов ниже нуля, холод обретает плоть, характер и хищную, садистскую волю. Он становится живым, осязаемым существом, которое методично, миллиметр за миллиметром, взламывает твою оборону.

Сначала он убивает кожу. Она немеет, превращаясь в бесчувственный пергамент. Затем он впивается в мышцы, заставляя их неконтролиремо сокращаться в жалких попытках сгенерировать хоть каплю энергии. А потом, когда дрожь стихает, он пробирается в самую кровь, превращая ее в густую, ледяную смолу, замедляя сердцебиение и погружая разум в смертельную, обманчиво сладкую дремоту.

Под грязным, промерзшим до состояния листового железа брезентом в углу тендера царила абсолютная тьма. Грохот колес транссибирского экспресса отбивал монотонный, гипнотический ритм, сливаясь с непрерывным, свистящим воем ветра, который проникал в каждую щель стальной обшивки.

Индиана Джонс сидел, прижавшись спиной к ледяному металлу бака с водой. Его правое плечо давно перестало болеть — нервные окончания просто вымерзли, отключившись. Он обнимал Илану здоровой левой рукой, пытаясь укрыть ее от сквозняка.

Доктор Вебер лежала, свернувшись клубком у него на груди. Тяжелый советский тулуп, надетый на ней, не грел. Влага, которой он пропитался в техническом вагоне, замерзла, превратив овчину в жесткий, ледяной саркофаг, вытягивающий остатки тепла из ее тела.

Индиана вдруг с кристальной, пугающей ясностью осознал одну вещь.

Дрожь прекратилась.

Еще десять минут назад ее тело сотрясали крупнокалиберные, болезненные судороги. Она стучала зубами так громко, что Инди боялся, как бы этот звук не услышал патруль ОГПУ. А теперь она лежала абсолютно неподвижно. Ее дыхание стало настолько поверхностным и редким, что Джонсу приходилось прислушиваться, чтобы уловить слабый шелест воздуха, выходящего из ее приоткрытых губ.

Он стянул свою грубую шерстяную перчатку зубами и приложил обнаженные, онемевшие пальцы к ее щеке.

Кожа Иланы была холодной. Не прохладной, а обжигающе, неестественно ледяной, как мрамор могильной плиты.

— Илана, — хрипло позвал Индиана. Его собственный голос прозвучал как треск ломающегося сухого дерева. Угольная пыль скрипела на зубах. — Илана. Открой глаза. Посмотри на меня.

Она не пошевелилась.

Животный, парализующий ужас, какого Джонс не испытывал ни в храме Ирама перед кипящей кислотой, ни под дулами автоматов Штраусса, железными когтями сжал его горло. Это была не пуля, от которой можно увернуться. Это была смерть, которая забирала ее тихо, без крови и криков, прямо у него на руках.

— Эй! Доктор Вебер! — Индиана грубо, с силой тряхнул ее за плечо, игнорируя протест собственных замерзших суставов.

Голова Иланы безвольно мотнулась. Она медленно, с колоссальным трудом приоткрыла веки. В абсолютной темноте тендера Инди не мог видеть ее зрачков, но он чувствовал, что ее взгляд расфокусирован.

— Индиана... — ее шепот был едва различим, словно доносился с другого конца длинного тоннеля. В ее голосе не было ни страха, ни напряжения. Только пугающая, расслабленная апатия. — Знаете... а здесь совсем не холодно. Мне... мне даже жарко. Геттинген. Помните, я рассказывала про университет? Там липы цветут. В июле... так душно.

Она слабо, непослушными пальцами попыталась расстегнуть верхнюю пуговицу под тулупом, пытаясь избавиться от одежды.

Классический, терминальный симптом глубокой гипотермии. Парадоксальное раздевание. Замерзающий мозг, получив последний, отчаянный сигнал от расширяющихся перед смертью кровеносных сосудов, посылает ложное ощущение невыносимого жара. Человек начинает срывать с себя одежду и умирает в снегу с улыбкой облегчения.

— Нет. Нет, черт тебя дери, ты не в Геттингене! — Индиана жестко перехватил ее руки, сжав ее заледеневшие пальцы в своих ладонях. — Ты в угольном вагоне посреди Сибири! И ты замерзаешь заживо! Слышишь меня?! Злись! Злись на меня, на Штраусса, на физику, на что угодно, только не засыпай!

— Слишком поздно... — ее голова снова тяжело упала ему на плечо. — Энтропия, Джонс. Мера... хаоса. Тепло всегда переходит к более холодному телу. Равновесие. Мы просто... отдаем свое тепло этой стали. Идеальная термодинамика. Ничего не поделаешь...

— К дьяволу термодинамику! К дьяволу твою энтропию!

Индиана Джонс не мог позволить ей умереть. Не после того, как она спасла его в Альпах, вытащив с того света. Не после того, как она стояла с ним спина к спине против бронированного голема над кислотным озером. И уж точно не потому, что Карл фон Штраусс сидит сейчас в теплом вагоне-штабе, потягивая коньяк и считая их мертвецами.

У него оставался только один источник тепла в этом стальном, промерзшем гробу. Он сам. Его собственное тело, его кровь и его упрямство.

Индиана отпустил ее, лихорадочно, непослушными, негнущимися пальцами нащупывая молнию на своей знаменитой кожаной куртке.

Застежка заела, забитая угольной пылью и льдом. Джонс сдавленно выругался, рванул собачку вниз с такой первобытной силой, что металлические зубья с треском разошлись.

Кожаная куртка, побывавшая в десятках переделок, выцветшая под солнцем пустынь и вымокшая в океанах, сейчас стояла колом. Он с трудом, кривясь от стреляющей боли в простреленном правом плече, стянул ее с себя.

Под курткой на нем был толстый шерстяной свитер грубой вязки, который он позаимствовал из запасов Харриса. Он стянул и его одним резким движением через голову.

Джонс остался в одной тонкой, грязной, пропитанной засохшим потом хлопковой рубашке.

Сибирский мороз, проникающий под брезент, ударил по его обнаженной спине и груди с яростью взбесившегося зверя. Воздух температурой минус сорок градусов впился в кожу тысячью раскаленных игл. Индиана судорожно вдохнул, его зубы мгновенно выбили частую, громкую дробь. Тело инстинктивно попыталось сжаться в комок, но он заставил себя выпрямиться.

— Иди сюда. Ко мне, — прохрипел Инди.

Он грубо, не церемонясь, распахнул ледяной, стоящий колом советский тулуп на Илане, разорвав веревку, стягивающую его на талии. Он натянул свой толстый шерстяной свитер поверх ее одежды, а затем укутал ее сверху своей жесткой кожаной курткой, создавая двойной слой изоляции.

Затем Индиана придвинулся к ней вплотную.

Он обхватил ее обеими руками, прижимая ее замерзшее тело к своей груди, отдавая ей всё свое физическое тепло. Он спрятал ее лицо на своем плече, закрывая от ледяных сквозняков, гуляющих под брезентом.

Разница температур была шокирующей. Ее тело казалось куском льда, вытянутым из проруби. Индиана чувствовал, как этот лед медленно, неумолимо перетекает в него самого, высасывая из него жизнь. Каждая секунда в одной тонкой рубашке на таком морозе приближала его собственную гипотермию. Его начало бить крупной, неконтролируемой дрожью.

— Джонс... — прошептала Илана, приходя в себя от внезапного притока чужого тепла. Ее пальцы нащупали тонкую ткань его рубашки на спине. Она поняла, что он сделал. — Вы... вы же замерзнете. Вы раздеты.

— Заткнись, Илана, — его голос дрожал, прерываясь на каждом слове из-за стука зубов, но в нем звучала непреклонная, почти злая нежность. — Просто дыши. Забирай тепло. У меня... у меня его много. Я наполовину состою из... из упрямства, а оно не замерзает.

Он сильнее прижал ее к себе. В этой грязной, черной, пахнущей креозотом и углем яме не было места для романтических вздохов или красивых поз. Это было грубое, биологическое выживание. Передача энергии от одного живого организма к другому.

Но в этом отчаянном, животном объятии было больше интимности и доверия, чем в любых словах.

Илана уткнулась ледяным носом в его шею. Запах Индианы Джонса — смесь старой кожи, сгоревшего пороха, оружейного масла, пота и того неуловимого, терпкого аромата опасности, который всегда сопровождал его — пробивался даже сквозь вонь угольной сажи. Этот запах якорем цеплял ее ускользающее сознание за реальность.

Она заставила себя обнять его в ответ. Ее замерзшие, негнущиеся руки сомкнулись на его спине, пытаясь согреть его в ответ тем ничтожным запасом тепла, который в ней еще оставался.

— Вы невыносимый человек, Джонс, — тихо, сквозь слезы, которые тут же замерзали на ресницах, прошептала она.

— Я знаю. Мне об этом говорят... в каждом университете, из которого меня... меня выгоняли, — он попытался усмехнуться, но губы уже не слушались.

Минуты растянулись в часы.

Индиана балансировал на грани обморока. Холод больше не казался острым; он стал тупым, тяжелым и сонливым. Дрожь в его собственном теле начала утихать. Он понимал, что это плохой знак. Очень плохой. Энергетические резервы его организма были исчерпаны многодневной гонкой, ранением и кровопотерей. Энтропия, о которой говорила Илана, брала свое.

«Только не закрывать глаза, — приказывал он себе, глядя в абсолютную тьму под брезентом. — Только не спать».

Внезапно грохот колес изменил тональность. Поезд явно сбавил ход, проходя какой-то сложный участок или стрелочный перевод.

Брезент над их головами резко, с громким шорохом откинули в сторону.

В нишу ворвался тусклый, красный свет от паровозной топки и клубы ледяного пара.

Индиана инстинктивно напрягся, его заледеневшая рука дернулась к пустому револьверу за поясом, но пальцы уже не слушались.

Над ними возвышалась перемазанная углем, тощая фигура Михаила Воронова. Бывший царский инженер тяжело дышал, опираясь на лопату.

— Живы еще, буржуи? — хрипло спросил истопник по-английски. Его глаза быстро оценили ситуацию: раздетый, трясущийся в лихорадке Джонс и укутанная в его вещи, едва живая Илана.

Воронов грязно, многоэтажно выругался по-русски.

— Я же сказал сидеть тихо, а не устраивать здесь клуб самоубийц, — проворчал он, отбрасывая лопату.

Он опустился на колени прямо в уголь рядом с ними. Из бездонного кармана своей грязной, прожженной фуфайки Воронов извлек небольшой, завернутый в грязную холщовую тряпицу сверток и старую, помятую металлическую флягу.

— Давай, герой, одевайся обратно, пока не околел окончательно, — скомандовал истопник, бесцеремонно стягивая с Иланы кожаную куртку и бросая ее Индиане. — Девочка твоя уже согрелась, а вот ты сейчас коньки отбросишь.

Джонс, чьи зубы выбивали дикую дробь, не стал спорить. Он с трудом, не попадая в рукава, натянул свой свитер и жесткую кожаную куртку. Илана, к которой начало возвращаться слабое, но спасительное тепло, помогла ему застегнуть разошедшуюся молнию.

Воронов развернул холщовую тряпицу.

Внутри лежал кусок абсолютно черного, зачерствевшего на морозе ржаного хлеба и увесистый шмат сала — толстого, белого свиного жира с тонкими мясными прослойками. Сало было заморожено до состояния камня.

— Жрите, — коротко приказал Воронов, отламывая половину хлеба и кусок сала, протягивая их Илане. Вторую половину он всунул в трясущиеся руки Индианы. — Это чистая энергия. Свиной жир и углеводы. В Сибири без этого ты покойник.

Индиана никогда в жизни не был гурманом, но вид замороженного сырого сала в обычное время вызвал бы у него сомнения. Сейчас же его животные инстинкты орали от восторга.

Он впился зубами в ледяной кусок жира. Сало хрустнуло, как стекло, но во рту мгновенно начало таять, обволакивая язык. Зачерствевший ржаной хлеб царапал десны, но вкус его казался слаще лучшей выпечки в парижских ресторанах. Это было топливо. Грубое, тяжелое, первобытное топливо, которое организм требовал с неистовой силой.

Илана ела с такой же жадностью, откусывая хлеб и сало, не обращая внимания на угольную пыль, скрипящую на зубах.

Когда они проглотили еду, почти не жуя, Воронов отвинтил крышку металлической фляги. В нос ударил резкий, сивушный, сшибающий с ног запах спирта.

— А это, доктор Джонс, лучшее лекарство от энтропии, которое придумал русский народ, — истопник мрачно усмехнулся. — Первач. Двойной перегонки. Градусов семьдесят, не меньше. Пейте. Только не дышите перед глотком.

Он сунул флягу Индиане.

Джонс сделал большой, отчаянный глоток.

Жидкость обожгла горло так, словно он проглотил горсть раскаленных углей из топки. На секунду ему показалось, что он лишился дыхания. Глаза мгновенно заслезились, из груди вырвался хриплый, удушливый кашель.

Но затем произошло чудо.

Там, куда упал этот огненный комок сибирского самогона, в самом желудке, вспыхнул настоящий ядерный реактор. Жар, мощный, стремительный и агрессивный, ударил из центра тела по венам, разгоняя сгустившуюся кровь. Ледяной панцирь, сковавший мышцы, начал трескаться и таять. Онемевшие пальцы на руках и ногах закололо от возвращающейся чувствительности.

Джонс тяжело выдохнул, вытирая слезы с перемазанного сажей лица, и передал флягу Илане.

— Немного... — предупредил он хрипло. — Эта штука может растворить танковую броню.

Илана сделала крошечный глоток, зажмурилась, судорожно втянула воздух сквозь зубы и закашлялась. Но через мгновение краска хлынула на ее бледные, обмороженные щеки. Глаза физика снова обрели ту ясную, острую фокусировку, которая была ей свойственна.

Она вернула флягу Воронову.

Истопник закрыл крышку, аккуратно спрятал флягу в карман фуфайки и посмотрел на них.

— Вы сумасшедшие, знаете об этом? — тихо сказал Михаил. — Два иностранца, лезущие на верную смерть в вагоны к эсэсовцам, чтобы остановить какую-то невидимую угрозу. Вы могли бы просто сойти на ближайшей станции и попытаться затеряться.

— Если эта штука, которую везет Штраусс, сработает, затеряться будет негде, Михаил, — Индиана Джонс выпрямился. Свиной жир и первач сделали свое дело. Сердце колотилось ровно, кровь горячо бежала по венам. Он больше не замерзал. Он был готов к драке. — Нам нужно забрать Линзу. Или отправить этот поезд в ад вместе с ней.

Воронов кивнул, его лицо стало жестким.

— До моста над Китоем осталось меньше получаса. Мы подходим к перевалу. Поезд сейчас пойдет на подъем, скорость упадет. Это ваше единственное окно. Если хотите ударить — бейте сейчас, пока они расслабились, думая, что вы сдохли от холода на крыше.

Индиана посмотрел на Илану. Доктор Вебер, чьи губы всё еще дрожали, но уже не от холода, а от возвращающегося адреналина, решительно кивнула.

— Спасибо, Михаил, — Джонс положил руку на плечо истопника. — Ты сделал больше, чем мы могли просить.

— Я делаю это не для вас, американец. Я делаю это, чтобы этот усатый ублюдок в Кремле не получил игрушку, с помощью которой он сможет диктовать свои условия всему миру, — Воронов отвернулся и поднял лопату. — Я останусь здесь. Если вы не вернетесь через полчаса... я сам запру засов в кабину машинистов и пущу котел в разнос на мосту. Мы все полетим вниз.

Индиана Джонс не стал ничего отвечать. Слова здесь были излишни.

Они с Иланой выбрались из ниши. Морозный ветер, бьющий в лицо, больше не казался смертельным врагом. Теперь он был лишь декорацией к финалу.

Индиана остановился у края угольной кучи, прежде чем шагнуть к железной двери, ведущей обратно в стальные кишки бронепоезда.

Он сунул руку в глубокий карман куртки и достал горсть снега, наметенного ветром на борт тендера.

Медленными, суровыми движениями он растер колючий снег по своему лицу, смывая густой слой черной угольной пыли. Ледяная вода смешалась с грязью и кровью из царапин, капая на воротник. Он стирал маскировку, которая спасала их до сих пор. Скрываться больше не было смысла. Пришло время показать Штрауссу свое истинное лицо.

Джонс вытер мокрое лицо рукавом. Он достал из-за пояса тяжелый «Уэбли». Два патрона в барабане. Он с сухим, механическим щелчком провернул барабан, убедившись, что капсюли стоят напротив бойка. Вернул револьвер за пояс. Поправил украденный кухонный тесак.

И, наконец, Индиана Джонс привычным, отработанным годами движением надвинул поля своей помятой, грязной фетровой федоры на глаза.

— Пора вернуть наше, — тихо, но так, что Илана услышала каждое слово сквозь гул поезда, произнес археолог.

Они шагнули к железной двери. Стелс закончился. Начинался штурм.

Глава 52

Глава 52. Ритуал

Ритм изменился.

Индиана Джонс, чье тело за последние несколько суток научилось считывать малейшие вибрации окружающего мира лучше любого сейсмографа, почувствовал это первым.

Монотонный, гипнотический стук тяжелых стальных колес транссибирского экспресса, который убаюкивал их в ледяной нише тендера на протяжении последних часов, внезапно сбился. Поезд тяжело, с протяжным лязгом буферов дернулся, словно гигантский железный червь, наткнувшийся на подземную скалу. Многотонная масса состава по инерции подалась вперед, сминая пружины автосцепок. Звук вырывающегося пара из котлов локомотива стал более натужным, низким.

Скорость начала падать.

Индиана открыл глаза. Абсолютная тьма под брезентом, заваленным углем, никуда не делась, но воздух стал заметно плотнее. Сибирский спирт, щедро предложенный Вороновым, и свиное сало сделали свое дело — дрожь отступила, оставив после себя тяжелую, гудящую усталость и тепло, циркулирующее где-то в самом центре груди.

Илана пошевелилась в его объятиях. Под слоями его свитера и жесткой кожаной куртки она больше не походила на кусок льда.

— Что происходит? — ее шепот едва пробился сквозь грохот состава, но в нем уже не было той предсмертной, обреченной апатии. К ней вернулся голос ученого, привыкшего анализировать переменные. — Мы останавливаемся?

— Мы тормозим, — Индиана осторожно высвободил затекшую левую руку, разминая пальцы. Правое плечо ответило глухой, пульсирующей болью, напомнив о лопнувших швах. — Состав меняет вектор тяги. Мы идем на стрелочный перевод.

В этот момент брезент над их головами с громким шорохом был откинут.

В нишу ворвался тусклый свет станционных фонарей, мелькающих снаружи, смешанный с багровыми отблесками паровозной топки. Ледяной ветер ударил по лицам, принеся с собой запах свежего снега и креозота.

Над ними возвышался Михаил Воронов. Бывший инженер путей сообщения выглядел еще более изможденным, чем несколько часов назад. Слой сажи на его лице прорезали глубокие, блестящие от пота морщины. Он тяжело опирался на лопату, вглядываясь в их перепачканные лица.

— Вылезайте, буржуи. Ваше время вышло, — хрипло бросил истопник, озираясь на железную дверь, ведущую в тамбур охраны.

Индиана помог Илане подняться. Они выбрались из своего угольного саркофага, отряхивая с одежды черную, жирную крошку, которая, казалось, въелась в самые поры. Ноги после долгой неподвижности слушались плохо, колени подкашивались, как деревянные шарниры.

Джонс подошел к борту тендера и выглянул наружу.

То, что он увидел, заставило его желудок сжаться.

Черная, бесконечная стена сибирской тайги расступилась. Впереди, в свете мощных прожекторов локомотива, сквозь густую, кружащуюся метель проступали контуры крупного железнодорожного узла. Это была не станция в привычном понимании, а огромная, вырубленная прямо в лесу промышленная зона. Ряды пустых товарных вагонов, цистерны, занесенные снегом пакгаузы и гигантские чугунные стрелки, покрытые изморозью.

Но главным было направление путей. Главная магистраль Транссиба уходила прямо, на восток. А их экспресс, с оглушительным визгом тормозных колодок, высекающих снопы искр, медленно, тяжело переваливался на левую, отходящую ветку.

— Развилка, — мрачно констатировал Воронов, вставая рядом с Индианой и глядя на уходящие во тьму рельсы. — Станция Тайшет. Здесь заканчивается комфортная прогулка. Мы уходим на северную ветку. Отсюда прямая дорога к Енисею, а там и до Подкаменной Тунгуски рукой подать. Дальше только глухая тайга, мертвые лесовозные пути и лагеря для тех, кто не согласен с линией партии.

Истопник повернулся к Джонсу.

— Скорость упала до двадцати миль в час. Поезд будет ползти через узловые стрелки еще минут десять, пока мы не выйдем на прямой северный перегон. Патруль НКВД сидит в теплой дежурке, они не сунутся на мороз, пока мы не разгонимся. Это ваше единственное окно, американец. Если вы хотите пробраться к немцам — делайте это сейчас.

Индиана молча кивнул. Он оглядел себя. Грязная, местами порванная рубашка, поверх которой Илана отдала ему его же свитер. Окоченевшие руки. Пустой револьвер за поясом и кухонный тесак для рубки мяса. Не самый подходящий арсенал для штурма бронированного поезда, набитого элитой СС.

— Я понимаю, что с голой пяткой на шашку не бросаются, — Воронов вдруг сунул руку глубоко за пазуху своей прожженной фуфайки. — Я видел твою пушку, когда ты в меня целился. «Уэбли» шестого калибра. Британская игрушка.

Индиана насторожился, его глаза сузились.

— Откуда советскому истопнику знать про британские калибры?

Воронов горько усмехнулся.

— Я не всегда кидал уголь для коммунистов, Джонс. В девятнадцатом году я был здесь, в Сибири, с армией адмирала Колчака. Тогда здесь было полно ваших... интервентов. Англичане, американцы, чехи. Когда всё рухнуло, и красные прижали нас к Байкалу, один британский офицер, умирая от тифа в санитарном вагоне, отдал мне свой револьвер.

Истопник медленно вытащил руку из-за пазухи. На его грязной, мозолистой ладони лежали два крупных, позеленевших от времени, но целых патрона сорок пятого калибра. Тяжелые, тупоносые свинцовые пули, созданные для того, чтобы останавливать лошадей.

— Револьвер я выбросил в Енисей, когда нас взяли в плен, чтобы не расстреляли на месте за оружие, — тихо сказал Воронов, глядя на патроны. — А эти два... сохранил. Зашил в подкладку шинели. Думал... думал, оставлю для себя и для жены, если нас отправят в лагеря. Но жена умерла в пересыльной тюрьме раньше, чем я успел их достать. А себе пулю в лоб пустить так и не хватило духу. Надеялся, что однажды смогу использовать их по назначению.

Он протянул патроны Индиане.

— Возьми. Два патрона — это не армия. Но это лучше, чем кухонный нож против немецких автоматов. Считай это моим личным вкладом в ваше безумное мероприятие. Отправь хотя бы двоих этих фашистских ублюдков в ад. За мою страну. За всё.

Индиана Джонс чувствовал, как ком подкатывает к горлу. Он взял тяжелые латунные гильзы. Металл был теплым от тела старого инженера. Эти две пули весили сейчас больше, чем всё золото инков, которое он когда-либо держал в руках. В них была заключена история сломанной жизни, отчаяния и последней, неугасающей надежды.

— Я не промахнусь, Михаил. Обещаю, — голос Джонса был твердым и низким.

Он вытащил из-за пояса свой «Уэбли». Привычным, отработанным до автоматизма движением большого пальца он нажал на фиксатор. Револьвер с тяжелым, маслянистым щелчком переломился пополам. Автоматический экстрактор выплюнул в снег пустые гильзы, оставшиеся еще с перестрелки на улицах Бостона.

Индиана аккуратно, словно величайшую драгоценность, вставил два подаренных патрона в каморы массивного барабана. Он провернул барабан так, чтобы первый капсюль оказался точно напротив бойка.

Резкий рывок кисти — и ствол револьвера с громким, хищным лязгом встал на место. Оружие снова обрело свой вес. Оно больше не было бесполезным куском железа. В нем затаилась смерть.

Он сунул револьвер обратно за пояс, рядом с кухонным тесаком.

Затем Индиана повернулся к Илане.

Доктор Вебер стояла у борта тендера, глядя на проносящиеся мимо заснеженные ели. Тулуп делал ее фигуру громоздкой, но лицо, освещенное бледным светом луны, было заострившимся, тонким, похожим на античную маску трагедии.

Джонс подошел к ней вплотную.

— Илана, — тихо сказал он. — То, что начнется за той дверью... это не будет похоже на наши прятки в Венеции. Это не будет академическим спором о природе эфира. Это будет бойня. Штраусс не будет разговаривать. Его охрана — это фанатики, натасканные убивать.

Она подняла на него глаза. В них больше не было того наивного теоретического страха, который он видел в ней при их первой встрече в Бостонском университете. Холод, боль, потеря друзей и осознание абсолютного зла, которое вез этот поезд, перековали ее. Из гениального кабинетного ученого она превратилась в нечто иное. В выжившую.

— Я знаю, Индиана, — ее голос не дрогнул. — Уравнение изменилось. Мы больше не наблюдатели. Мы — переменные, которые должны разрушить систему.

Джонс криво усмехнулся, коснувшись здоровой рукой ее перемазанной углем щеки.

— Вы отличная переменная, доктор Вебер. Лучшая из всех, что мне встречались. Держитесь у меня за спиной. Не лезьте под пули. Если я скажу бежать — вы бежите, не оглядываясь. Если я упаду...

— Вы не упадете, Джонс, — жестко перебила она его. — Вы обещали мне показать мир, который не укладывается в формулы. Вы еще не закончили свою лекцию.

Индиана долго смотрел в ее глаза. Между ними не было сказано ни одного слова о любви, о будущем или о надежде. В этом ледяном гробу посреди сибирской тайги это было бы пошлой фальшью. Их связь была выкована из чего-то гораздо более прочного — из совместного преодоления смерти, из кислотных ожогов и ледяных ночей.

Он отступил на шаг. Настало время завершить трансформацию.

Индиана Джонс подошел к краю тендера, где на толстой железной полке скопился сугроб чистого, нетронутого сибирского снега, наметенного ветром.

Он снял грубую шерстяную перчатку с левой руки. Зачерпнул полную пригоршню обжигающе холодного снега.

Медленным, суровым, почти религиозным жестом он поднес снег к своему лицу.

Лед обжег кожу. Индиана с силой провел ладонью по лбу, по щекам, по подбородку, стирая густой, жирный слой черной угольной сажи, который служил им маскировкой последние несколько часов.

Снег таял от жара его тела, смешиваясь с угольной пылью и запекшейся кровью из царапин на скуле. Грязная, черная вода стекала по его подбородку, капая на воротник куртки.

С каждым движением руки маска забитого, прячущегося беглеца таяла. Из-под слоя грязи проступали резкие, обветренные черты лица человека, который привык смотреть опасности прямо в глаза. Скулы заострились. Челюсть напряглась, превратившись в гранитный монолит.

Он отбросил остатки грязного снега. Вытер мокрое лицо рукавом кожаной куртки.

Это было своеобразное крещение льдом. Очищение перед битвой. Прятаться больше не имело смысла. Нацисты должны были узнать лицо того, кто пришел за их абсолютным оружием.

Индиана сунул руку за пазуху и достал свою знаменитую фетровую федору. Шляпа была помята, прожжена искрами вулкана Иджен и заляпана грязью, но она оставалась его главным, неизменным символом. Его броней.

Он привычным, выверенным годами движением водрузил федору на голову. Слегка наклонил ее вперед, так, чтобы широкие поля бросили густую, хищную тень на глаза.

С этого момента профессор археологии колледжа Маршалл перестал существовать. Остался только Индиана Джонс.

Он повернулся к Михаилу Воронову.

— Спасибо за билеты, истопник, — Индиана отдал ему короткий, уважительный салют двумя пальцами от полей шляпы. — Дальше мы сами.

Воронов молча кивнул, опираясь на лопату. В его глазах читалась мрачная надежда.

Джонс подошел к железной двери, ведущей из тендера в первый технический вагон. За этой дверью начиналась длинная, лязгающая кишка поезда, в конце которой их ждал штаб Штраусса.

Индиана положил ладонь на холодную ручку двери. Он посмотрел на Илану, стоящую позади него.

— Пора вернуть наше, — тихо, но с такой ледяной, режущей угрозой произнес археолог, что даже рев локомотива показался не таким громким.

Он нажал на ручку.

Тяжелая железная створка со скрипом отворилась, впуская их в полумрак гремящего переходного тамбура.

Стелс закончился. Маскировка была сброшена. Начинался штурм.

Переходная площадка между тендером и первым вагоном-теплушкой встретила их оглушительным лязгом автосцепки и пронизывающим ветром. Лед на металлических мостках был отполирован ветром до состояния зеркала.

Индиана шагнул первым, придерживая Илану. Они балансировали над мелькающими внизу шпалами, шаг за шагом преодолевая опасное пространство.

В тамбуре первого вагона горела тусклая желтая лампочка, заключенная в прочную металлическую сетку. Дверь, ведущая внутрь теплушки, была закрыта, но сквозь узкое, грязное окошко Индиана различил движение.

Он прижался спиной к обледенелой стене тамбура и осторожно выглянул в окно.

Внутри, среди нагромождения ящиков с немецкой маркировкой, стоял охранник ОГПУ. Видимо, тот самый, что проверял тендер. Чекист ежился от холода, притопывая валенками по деревянному полу, и пытался прикурить самокрутку, безуспешно чиркая спичкой о коробок. Его винтовка небрежно висела на плече дулом вниз. Нацистского напарника рядом не было — вероятно, тот ушел греться в соседний вагон.

Идеальная мишень. Первая преграда на их пути.

Индиана жестом показал Илане оставаться на переходной площадке.

Он вытащил из-за пояса кухонный тесак. Лезвие было тупым, но массивная стальная рукоять и обух делали его отличным ударным инструментом. В условиях замкнутого пространства тамбура и необходимости действовать бесшумно, это было лучше любого пистолета.

Джонс медленно, стараясь не скрипеть замерзшими петлями, нажал на ручку двери.

Дверь приоткрылась с едва слышным стоном металла. Грохот поезда, идущего по стрелкам, надежно маскировал этот звук.

Индиана скользнул внутрь вагона, как тень. Темная кожаная куртка и надвинутая на глаза федора делали его практически невидимым в густом сумраке теплушки.

Чекист стоял к нему спиной, продолжая бороться с отсыревшими спичками.

— Да гори ты, сука... — проворчал охранник, ломая очередную спичку.

Индиана преодолел разделявшие их пять футов в два бесшумных, мягких кошачьих шага.

Он не стал бить сразу. Любой неточный удар мог привести к тому, что чекист закричит или случайно нажмет на спуск винтовки, подняв тревогу на весь поезд.

Джонс действовал с жестокой, выверенной эффективностью уличного бойца.

Левой рукой он молниеносно рванул чекиста за воротник серой шинели назад, одновременно выводя его из равновесия подножкой. Охранник сдавленно хрипнул, заваливаясь на спину.

В ту же долю секунды правая рука Индианы с тяжелым тесаком обрушилась вниз.

Массивный стальной обух ножа с глухим, тошнотворным звуком встретился с виском чекиста, прямо над краем шапки-ушанки.

Удар был рассчитан идеально — не проломить череп, но мгновенно отключить сознание. Охранник обмяк, как пустой мешок, и рухнул на дощатый пол без единого звука. Его винтовка со стуком упала рядом.

Индиана перевел дыхание, глядя на лежащего без сознания врага. Он быстро наклонился, отстегнул от пояса чекиста подсумок с патронами и забрал винтовку. Проверил затвор — патрон в патроннике. Отлично. Две пули в револьвере и пять в магазине винтовки Мосина. Арсенал увеличивался.

Он подошел к двери и махнул рукой Илане.

Она быстро проскользнула в вагон, стараясь не смотреть на лежащего на полу охранника.

— Чисто, — прошептал Индиана, передавая ей тяжелую, длинную винтовку. — Предохранитель снят. Держите ее крепко. Если кто-то выскочит из-за ящиков, не цельтесь в голову. Цельтесь в центр массы и жмите на спуск. Отдача сильная, держите приклад плотно к плечу.

Илана неуверенно взяла оружие. Холодная сталь ствола обожгла пальцы сквозь варежки. Она никогда не стреляла из боевого оружия, но сейчас у нее не было выбора. Законы физики работали везде — пуля, выпущенная из ствола, подчинялась той же кинематике, что и маятник Фуко.

Джонс достал свой «Уэбли». Теперь он чувствовал его приятную, смертоносную тяжесть.

— Впереди генераторная и вагон с аккумуляторами, — Индиана посмотрел в темный проход между ящиками, ведущий к следующей двери. Туда, где начиналась территория СС. — Дальше никаких пряток.

Они двинулись вперед, скользя сквозь мрачные, лязгающие кишки транссибирского левиафана. Каждый шаг приближал их к бронированной двери Штраусса. Воздух становился всё теплее, наполняясь запахом озона и серной кислоты.

Ритуал был завершен. Кровь кипела. Охота на Громового Демона вступала в свою самую кровавую и разрушительную фазу.

Глава 53

Глава 53. Кислота и свинец

Адреналин — это первобытное топливо, способное обмануть даже смерть. Он выжигает усталость, замораживает боль в разорванных мышцах и заставляет ледяную, сгустившуюся кровь снова кипеть в венах.

Индиана Джонс и Илана Вебер шли сквозь грохочущие внутренности транссибирского экспресса уже не как затравленные беглецы, прячущиеся по углам, а как хищники, почуявшие запах крови. Ритуал в тендере, кусок замороженного сала и обжигающий глоток русского первача вернули их к жизни. Маскировка была сброшена. Наступало время открытого, лобового столкновения.

Они миновали генераторную, где лопнувшая труба всё так же изрыгала клубы горячего пара. Индиана шел первым, сжимая в левой руке тяжелый, тупой кухонный тесак, украденный из вагона-ресторана. Его пустой «Уэбли» торчал за поясом — бесполезный кусок металла, который годился лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза.

Они подошли к тяжелой, усиленной стальными полосами двери, отделявшей техническую зону от лабораторного вагона, за которым находился штаб Штраусса.

Индиана жестом приказал Илане остановиться. Он прижался ухом к ледяному металлу двери, вслушиваясь в звуки по ту сторону сквозь мерный, убаюкивающий перестук колес.

Там кто-то был. Слышались тяжелые шаги, звяканье инструмента и приглушенные голоса на немецком.

Джонс обернулся к Илане. В полумраке тамбура, освещаемом лишь тусклой лампочкой под потолком, ее лицо выглядело изможденным, но глаза горели холодной, непреклонной решимостью.

— Доктор Вебер, — Джонс говорил одними губами, почти беззвучно. — За этой дверью — лаборатория. Помните те огромные ящики с надписями «Высокое напряжение», которые мы видели в теплушках? Они везли их не просто так.

— Буферные накопители, — кивнула Илана, мгновенно считывая инженерную логику Штраусса. — Если они хотят направить энергию Ядра через Линзу, им нужны гигантские конденсаторы для сглаживания скачков напряжения. Свинцово-кислотные аккумуляторы промышленного типа.

— Именно. Много стекла и много концентрированной серной кислоты. Это значит, что стрелять там — это подписать смертный приговор всем, кто находится в вагоне. Включая нас.

Джонс перехватил рукоять тесака поудобнее.

— Мы врываемся. Я беру на себя тех, кто ближе. Вы держитесь за моей спиной, ищете укрытие и не лезете в драку. Если я упаду — бегите обратно к Воронову.

Он не стал дожидаться ее кивка.

Индиана Джонс навалился плечом на тяжелую железную ручку и с силой толкнул дверь внутрь, одновременно врываясь в вагон.

Зрелище, представшее перед ними, было пугающим в своей индустриальной, извращенной эстетике.

Вагон был переоборудован в мобильную энергетическую подстанцию. Вдоль обеих стен, от пола до самого потолка, тянулись прочные стальные стеллажи. На них, плотными рядами, стояли десятки огромных, в половину человеческого роста, прямоугольных баков из толстого, прозрачного стекла.

Внутри стеклянных саркофагов тускло поблескивали тяжелые свинцовые пластины, погруженные в слегка желтоватую, маслянистую жидкость. Серная кислота. Электролит. От каждого бака отходили толстые, оплетенные черной резиной медные кабели, змеящиеся по потолку в сторону штабного вагона. В вагоне стоял густой, едкий, кислый запах, от которого мгновенно запершило в горле. Тусклые лампы, забранные в металлические сетки, заливали проход призрачным, зеленоватым светом.

В проходе находились трое.

Два инженера СС в серых комбинезонах копошились у распределительного щита, а между ними, скучая, стоял охранник — дюжий штурмовик с автоматом MP-28 на ремне.

Вторжение Индианы было настолько стремительным, что немцы на секунду замерли, парализованные неожиданностью. Грязный, избитый человек в помятой федоре и кожаной куртке, сжимающий в руке кухонный тесак, казался галлюцинацией, порожденной ядовитыми парами.

Охранник опомнился первым. Его руки метнулись к автомату, он сбросил предохранитель, вскидывая ствол.

— Не стреляй, идиот! — истошно, срывающимся от ужаса фальцетом завопил один из инженеров, бросаясь на охранника и пытаясь опустить его оружие вниз. — Ты пробьешь банки! Кислота! Нас всех растворит!

Этой секундной заминки, вызванной банальным инстинктом самосохранения, Джонсу хватило с лихвой.

Он преодолел разделявшие их десять футов в два гигантских прыжка.

Индиана не стал использовать тесак для удара — лезвие было тупым и могло застрять в костях или плотной шерсти шинели. Он использовал его как кастет. Тяжелая стальная рукоять обрушилась прямо на переносицу охранника с тошнотворным хрустом ломающегося хряща.

Штурмовик глухо охнул, автомат вывалился из его рук, со звоном ударившись о металлический пол. Немец отшатнулся, заливаясь кровью, ударился спиной о стеллаж и осел.

Но инженеры не были безоружны. Поняв, что огнестрельное оружие здесь под запретом, они мгновенно перешли на законы уличной драки.

Один из них, крупный, плечистый баварец, выхватил из-за пояса длинный, тяжелый гаечный ключ из хромированной стали и с диким рыком бросился на Индиану. Второй выхватил траншейный нож.

Джонс уклонился от просвистевшего в миллиметре от его уха гаечного ключа. Вагон в этот момент резко вильнул на стрелке. Баварец потерял равновесие, и Индиана наотмашь, с короткого замаха всадил ему левый хук прямо под дых. Инженер согнулся пополам, хватая ртом воздух, и Джонс добавил ему коленом в лицо, отправляя в нокаут.

Но третий немец с ножом оказался проворнее.

Он полоснул лезвием снизу вверх. Индиана инстинктивно отпрянул, но тесное пространство прохода не давало возможности для маневра. Острое лезвие распороло жесткую кожу его куртки на животе, чудом не достав до плоти.

Джонс перехватил руку с ножом, вывернув ее под неестественным углом. Немец закричал, пытаясь вырваться, и в отчаянии толкнул археолога всем телом.

Они вдвоем, сцепившись в смертельном клубке, с грохотом врезались в стальной стеллаж.

Стеллаж угрожающе застонал. Вагон снова качнулся.

На верхней полке, прямо над их головами, тяжелый стеклянный бак с кислотой, не выдержав удара, сдвинулся с места. Деревянные упоры хрустнули.

— Индиана, сверху! — пронзительно закричала Илана, зажатая в тамбуре.

Джонс, повинуясь инстинкту, с силой отшвырнул от себя немца и рухнул на пол, закрывая голову руками.

Исполинский стеклянный саркофаг весом в двести фунтов рухнул с высоты восьми футов прямо на металлическую палубу вагона.

Звук разбивающегося толстого стекла смешался с истошным, нечеловеческим воплем. Бак упал прямо на спину пытавшегося подняться инженера с ножом. Осколки разлетелись во все стороны, как шрапнель.

А затем хлынула кислота.

Десятки галлонов концентрированного электролита с яростным, агрессивным шипением растеклись по рифленому металлу пола.

Немец, оказавшийся в самом эпицентре лужи, закричал так, что у Джонса заложило уши. Кислота мгновенно проела его хлопковый комбинезон, вгрызаясь в живую плоть. Его спина и ноги начали дымиться густым, едким белым паром. Плоть плавилась, обугливаясь на глазах, превращаясь в черную, пузырящуюся массу. Он катался по полу в предсмертной агонии, разбрызгивая яд вокруг себя, пока его крик не перешел во влажное бульканье, а затем и вовсе не стих.

Индиана вжался в угол, подтянув ноги. Кислотная лужа остановилась всего в паре дюймов от его правого ботинка. Кожа на носке обуви, на которую попало несколько капель, мгновенно пошла мелкими пузырями, издав резкий запах жженого клея.

Металлический пол вагона под кислотным озером начал угрожающе шипеть. Появилась пена, краска сворачивалась и слезала лоскутами. Кислота разъедала железо, готовясь прожечь дыру прямо на рельсы.

Воздух стал абсолютно непригодным для дыхания. Едкий пар резал глаза и обжигал слизистую.

Джонс с трудом поднялся, опираясь о стеллаж.

— Илана! Оставайтесь там! Пол прожжен! — крикнул он, закашлявшись.

В этот момент массивная дверь на противоположном конце лаборатории — та самая, что вела в вагон-штаб Штраусса — с лязгом распахнулась.

На пороге, в клубах белого пара, появились еще трое бойцов СС. Это была личная, элитная охрана штандартенфюрера. На них были черные мундиры и противогазы. Увидев залитый кислотой пол и труп товарища, они не стали бросаться в рукопашную.

Они вскинули пистолеты-пулеметы.

Стрелять им было некуда — между ними и Джонсом было кислотное озеро и два ряда стеллажей со стеклянными бомбами. Любой промах означал, что кислота зальет и их сторону. Но они были готовы рискнуть, понимая, что диверсант заперт в ловушке.

Индиане нужно было оружие. И ему нужна была дистанция.

Его верный кожаный хлыст сгорел в плазменном разряде в кратере Иджена. Эта утрата жгла его почти так же сильно, как рана в плече. Без своего хлыста он чувствовал себя наполовину безоружным.

Но годы смертельных импровизаций в затерянных руинах научили его одному правилу: оружием может стать любой предмет, если придать ему правильную инерцию.

Его взгляд метнулся вверх.

Над стеллажом, к которому он прижимался, с потолка свисал оторванный, толстый силовой кабель. Он был толщиной в большой палец, оплетен жесткой, задубевшей на морозе резиной, а на его конце болталась тяжелая, массивная латунная клемма-зажим размером с хороший кастет. Кабель искрил — он всё еще был под напряжением от соседних баков.

Джонс не раздумывал. Он подпрыгнул, ухватившись за резиновое тело кабеля левой рукой, как можно дальше от искрящегося конца.

Он рванул его на себя со всей дури. Изоляторы на потолке с сухим треском лопнули, и в руках археолога оказались добрые двенадцать футов тяжелой, гибкой индустриальной плети.

Кабель был жестче и тяжелее бычьей кожи. Он требовал совсем другой мышечной динамики. Но физика замаха оставалась прежней.

Один из эсэсовцев у двери шагнул вперед, нацелив ствол автомата прямо в грудь Индианы, готовясь нажать на спуск.

Джонс сделал широкий, плавный замах, разворачивая корпус. Правое, разорванное плечо взвыло так, словно в него вонзили раскаленный нож, но он заставил мышцы повиноваться.

Толстый резиновый кабель со свистом, похожим на гул вертолетного винта, рассек едкий пар лаборатории.

Индиана не целился в солдат. Он целился выше.

Тяжелая латунная клемма с оглушительным, стеклянным звоном врезалась прямо в центр огромного аккумулятора, стоящего на верхней полке стеллажа ровно над позицией эсэсовцев.

Толстое стекло, не выдержав удара латунной гири на конце импровизированного хлыста, разлетелось вдребезги.

Эффект был мгновенным и катастрофическим.

Десятки литров концентрированной, желтоватой серной кислоты обрушились с трехметровой высоты прямо на головы нацистского патруля.

Это был даже не дождь. Это был водопад смерти.

Кислота залила их черные мундиры, шлемы и резиновые маски противогазов. Раздался чудовищный, многоголосый вопль, который не смогли заглушить даже фильтры противогазов.

Резина масок плавилась на глазах, прикипая к коже лиц. Солдаты бросили оружие, в слепой агонии пытаясь сорвать с себя шлемы, сдирая их вместе с растворяющейся плотью. Они падали на пол, который уже превратился в дымящуюся лужу, барахтались в кислоте, сжигая себя заживо. Автоматы, упавшие в электролит, начали с шипением растворяться, их стволы и затворы покрывались белой пеной коррозии.

Сцена напоминала ожившую гравюру из чистилища.

Индиана тяжело опустил свой резиновый хлыст, глядя на корчащихся врагов. Жестокость этого убийства вызвала у него приступ тошноты, но он подавил его. Штраусс не оставил им выбора.

Вдруг сквозь дым и шипение в открытом проеме двери показалась фигура самого Карла фон Штраусса.

Штандартенфюрер стоял в тамбуре своего штабного вагона. На его лице не было противогаза — он брезгливо прикрывал нос и рот белым шелковым платком. В его глазах, смотрящих на расплавленные трупы своих элитных бойцов, не было ни капли жалости. Только холодная, расчетливая ярость хирурга, чей эксперимент прервала грязная крыса.

— Живучий американский ублюдок, — голос Штраусса прорезался сквозь хаос, холодный и отчетливый.

Нацист поднял руку. В ней он сжимал тяжелый, черный «Люгер».

Штраусс не боялся пробить кислотные баки. Они находились в тамбуре, в безопасности от брызг. Ему было плевать на лабораторию — Ядро было в безопасности, а Линза лежала в его сейфе.

Индиана понял это за долю секунды до того, как палец Штраусса начал выбирать свободный ход спускового крючка.

— Назад! — заорал Джонс, бросаясь в сторону Иланы, всё еще стоящей у входа.

БАХ! БАХ!

Две девятимиллиметровые пули прошили пар. Первая со звоном срикошетила от стальной балки всего в дюйме от головы Джонса. Вторая ударила в стеклянный бак на нижнем ярусе.

Стекло треснуло. Новая порция кислоты хлынула на пол.

Металлическая палуба вагона под ногами Индианы застонала. Кислота, собравшаяся в центре, наконец проела стальной лист обшивки насквозь. Образовалась дыра размером с канализационный люк, сквозь которую стало видно бешено мелькающие промерзшие шпалы и щебень, несущиеся со скоростью экспресса. Ледяной ветер снизу с воем ворвался в вагон, раздувая ядовитый пар.

Лаборатория превращалась в смертельную западню. Пол рушился. Впереди был вооруженный Штраусс.

— Нам не пройти! Пол проваливается! — крикнула Илана, отступая в тамбур, к выходу на тендер.

Индиана стиснул зубы. Он не мог отступить. Линза была за этой дверью.

Его взгляд метнулся вверх.

В потолке технического вагона находился широкий, квадратный люк аварийного выхода на крышу. Железная лестница, ведущая к нему, находилась прямо над безопасным островком пола, не задетым кислотой.

— Если мы не можем пройти насквозь... мы пройдем сверху! — Джонс обернулся к Илане. — На крышу! Живо!

Он швырнул свой резиновый хлыст в сторону двери, заставляя Штраусса инстинктивно отшатнуться и потерять прицел.

В три прыжка преодолев безопасное пространство, Индиана взлетел по железным скобам лестницы. Здоровой рукой он ударил по ржавым засовам люка, выбивая их из пазов.

Люк с грохотом распахнулся наружу.

В лицо археологу ударил удар сибирского ветра, несущегося со скоростью урагана. Холод был таким, что перехватило дыхание.

Джонс подтянулся на руках, игнорируя прострелившую боль, и вывалился на обледенелую, покатую металлическую крышу транссибирского экспресса. Ледяной ад принял его в свои объятия.

Он протянул руку вниз, в дыру люка, из которого валил едкий химический пар.

— Давай! Хватайся! — закричал он, перекрывая вой ветра.

Илана, кашляя и задыхаясь, вцепилась в его пальцы. Индиана рывком втащил ее на крышу. Она распласталась на скользком, покрытом инеем металле, судорожно глотая ледяной воздух.

Внизу, в вагоне-лаборатории, раздался грохот проваливающегося пола и яростные крики Штраусса, приказывающего своим людям лезть наверх.

Индиана Джонс поднялся на одно колено. Вокруг него бушевала черная, непроглядная сибирская ночь. Спереди, из трубы гигантского локомотива, вырывались снопы багровых искр и густой, едкий дым, шлейфом стелющийся по крышам вагонов. Ветер пытался оторвать его от брони и сбросить в лесную пустошь.

Драка в кислотной бане закончилась. Начинался бой на крыше экспресса, мчащегося в преисподнюю.

Глава 54

Глава 54. Экспресс в ад

Крыша транссибирского экспресса встретила их не просто холодом. Она обрушилась на них абсолютным, первобытным насилием.

Едва Индиана Джонс вытянул Илану через квадратный люк, как сибирский ветер, помноженный на скорость в шестьдесят миль в час, попытался сорвать их с гладкого металла и швырнуть в непроглядную ночную тайгу. Воздух здесь не дул — он бил, как бетонная плита, вышибая из легких жалкие остатки кислорода.

Джонс распластался на покатой, выпуклой крыше вагона, мертвой хваткой вцепившись левой рукой в толстую заклепку вентиляционного грибка, а правой, раненой и почти немеющей, прижимая к металлу Илану.

— Не смей вставать! — проорал он ей прямо в ухо, но даже на таком расстоянии его голос показался жалким писком на фоне ревущего шторма. — Распластайся! Стань плоской, как камбала!

Доктор Вебер, чьи глаза были широко раскрыты от чистого, парализующего ужаса, судорожно кивнула. Она вцепилась в заиндевевший металл обмороженными пальцами, вжимаясь щекой в лед.

Индиана попытался осмотреться, щурясь от бьющего в лицо снега.

Зрелище было апокалиптическим. Впереди, в голове состава, два исполинских локомотива ИС яростно, тяжело дышали. Из их широких труб в черное небо вырывались не просто клубы густого угольного дыма, а настоящие гейзеры багровых, ослепительно-ярких искр. Раскаленный шлак, подхватываемый ледяным шквалом, летел прямо на крыши вагонов, образуя горизонтальный метеоритный дождь. Искры со злым шипением падали на куртку Джонса, прожигая крошечные дырочки и обжигая шею.

Крыша вагона-лаборатории, на которой они оказались, представляла собой идеальный каток. Остывающий пар из лопнувшей внизу трубы конденсировался на металле и мгновенно замерзал, покрывая сталь толстой, идеально гладкой коркой прозрачного льда.

Отличный вечер для прогулки на свежем воздухе, мрачно подумал Индиана, сплевывая намерзшую на губах кровь.

Снизу, из открытого люка, повалил густой, едкий пар, смешанный с запахом серной кислоты. И сквозь этот пар показались две руки в черных кожаных перчатках, мертвой хваткой вцепившиеся в края проема.

Выжившие эсэсовцы не собирались отпускать свою добычу.

Первый нацист подтянулся и выпрыгнул на крышу с ловкостью разъяренного леопарда. На нем не было шинели — только плотный черный китель и сорванный набок противогаз, болтающийся на шее. Его лицо было перекошено от ярости, а на левой щеке багровел жуткий химический ожог от брызг кислоты. В руках он сжимал пистолет-пулемет МР-28.

Следом за ним, тяжело дыша, из люка вылез второй — здоровенный, широкоплечий баварец, сжимающий в кулаке длинный траншейный нож. Огнестрельное оружие он, видимо, выронил в кислотном аду внизу.

Первый эсэсовец вскинул автомат, пытаясь поймать лежащего в пяти метрах Джонса в прицел.

Индиана сжал челюсти. Бежать было некуда. Укрытий на крыше не существовало.

Но физика сибирской магистрали сыграла за археолога.

Поезд с оглушительным, лязгающим грохотом влетел на кривой участок пути. Тяжелые вагоны резко мотнуло вправо. Центробежная сила, помноженная на ледяной каток под ногами, ударила по стоящему в полный рост стрелку.

Немец пошатнулся. Его ноги в кованых сапогах предательски заскользили по льду. Он инстинктивно взмахнул руками, пытаясь поймать баланс, и нажал на спусковой крючок.

Очередь из автомата с визгом ушла в черное небо, расчертив метель пунктиром трассеров.

Прежде чем солдат успел выровняться, Индиана Джонс, используя инерцию поворота, оттолкнулся от вентиляционного грибка. Он заскользил по льду на животе, как снаряд для керлинга, выставив вперед тяжелые, подбитые железом горные ботинки.

Удар пришелся точно под колени стоящего эсэсовца.

С громким хрустом ноги нациста подломились. Он взмахнул руками, выронив автомат, который со звоном заскользил по покатой крыше и мгновенно исчез в темноте, свалившись под откос. Немец с воплем рухнул на спину, больно ударившись затылком о лед.

Индиана попытался вскочить на ноги, но лед не дал ему опоры. Он тяжело поднялся на четвереньки, выхватывая из-за пояса украденный кухонный тесак.

Второй эсэсовец, баварец с ножом, усвоил урок товарища. Он не стал вставать в полный рост. Расставив ноги шире и пригнувшись к самой крыше, словно краб, он бросился на Джонса.

Началась самая безобразная, жестокая и неуклюжая драка в жизни археолога.

Здесь не было места для элегантных боксерских хуков или красивых блоков. Это была борьба за каждый дюйм пространства на куске скользкого мыла, несущемся сквозь ураган.

Баварец сделал выпад ножом, метя Индиане в живот. Джонс блокировал удар широким, плоским лезвием тесака. Металл ударился о металл с пронзительным звоном, высекая искры.

Немец навалился всем своим весом, пытаясь продавить блок. Его перекошенное от напряжения лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Джонса. Индиана чувствовал запах чеснока и кислого пота, исходящий от врага.

— Verfluchter Amerikaner! (Проклятый американец!) — прорычал эсэсовец, пытаясь освободить левую руку, чтобы вцепиться Джонсу в горло.

— Оставь свои комплименты для фюрера! — выплюнул Инди.

Он резко, с силой подался назад, убирая сопротивление. Немец, потеряв точку опоры, по инерции клюнул носом вперед. Индиана тут же вскинул правое колено, с чавкающим звуком впечатав его прямо в лицо баварца.

Голова нациста мотнулась назад. Из сломанного носа хлынула кровь, которая на таком морозе мгновенно превращалась в темные, липкие сгустки.

Но эсэсовец оказался крепким орешком. Зарычав от боли, он вслепую махнул ножом наотмашь. Острое лезвие пропороло толстую кожу на левом предплечье Джонса. Боль обожгла руку горячей полосой.

Индиана зашипел, отступая на шаг. Его ботинок поскользнулся на замерзшей луже конденсата.

Археолог потерял баланс и тяжело рухнул на бок. Покатая форма крыши мгновенно дала о себе знать — Джонс заскользил вниз, к самому краю вагона.

Внизу, в черной пустоте, с оглушительным, ритмичным стуком проносились шпалы.

Пальцы Индианы отчаянно заскребли по льду в поисках хоть малейшей зацепки. Он перевернулся на живот, пытаясь затормозить носками ботинок, но лед был безупречным.

Его ноги соскользнули с края крыши. Затем живот.

Он повис над бездной, в последнюю долю секунды успев зацепиться согнутыми в крюк пальцами левой руки за узкий водосточный желоб, идущий вдоль ската вагона.

Его тело болталось в пустоте, раскачиваясь на ураганном ветру. Тяжелые стальные колеса состава с визгом перемалывали лед всего в двух футах под его ботинками. Инерция поезда пыталась оторвать его от вагона, как сухой лист.

Баварец, утирая кровь с лица, с торжествующей, садистской ухмылкой подошел к краю крыши. Он посмотрел на висящего Джонса.

Немец не стал бить его ножом. Он решил растянуть удовольствие. Он медленно поднял свой тяжелый, подкованный железом сапог, намереваясь с размаху опустить его прямо на побелевшие пальцы Индианы, чтобы тот отправился под колеса экспресса по собственной воле.

Джонс, вися над верной смертью, скрипнул зубами.

«Ну уж нет, фриц, не сегодня», — подумал он.

В ту самую секунду, когда сапог немца начал опускаться, из паровозной трубы в голове состава вырвался оглушительный, троекратный, пронзительный гудок.

Этот гудок на железной дороге означал только одно: внимание, искусственное сооружение.

Индиана инстинктивно вжал голову в плечи.

Прямо над поездом, вынырнув из снежной мглы, пронеслась массивная, переплетенная заклепками чугунная ферма сигнального семафора. Она располагалась так низко, что до крыши вагона оставалось не больше четырех футов.

Баварец, стоявший в полный рост на самом краю крыши и полностью поглощенный процессом убийства, даже не успел повернуть голову.

Звук удара был коротким, влажным и отвратительным.

Чугунная балка семафора, несущаяся навстречу поезду со скоростью сто километров в час, врезалась прямо в затылок эсэсовца. Тело немца буквально снесло с крыши. Оно беззвучно, как тряпичная кукла, улетело в черную тайгу, мгновенно растворившись в метели.

Индиана с трудом, хрипя от натуги и боли в разорванных мышцах, подтянулся на одной руке, забросил локоть на водосточный желоб и рывком перевалился обратно на покатую крышу. Он распластался на льду, тяжело, со свистом втягивая в себя обжигающий морозный воздух.

Первый эсэсовец — тот, которому Инди сбил ноги — к этому моменту успел прийти в себя. Он поднялся на колени, тряся ушибленной головой. Поняв, что остался без автомата и без напарника, он с животным ревом бросился на тяжело дышащего Джонса.

Они сцепились в смертельном клубке прямо на осевой линии крыши вагона.

Немец ударил Индиану кулаком в скулу. Джонс ответил коротким, жестким ударом головой в лицо противника. Они катались по льду, рвали друг на друге одежду, пытаясь выдавить глаза или вцепиться в горло.

Дождь из раскаленных искр из паровозной трубы щедро поливал их дерущиеся фигуры. Одна крупная искра угодила немцу прямо за шиворот. Эсэсовец взвыл, на секунду ослабив хватку.

Этого хватило. Индиана вывернулся из-под него, уперся ботинком в живот нациста и с силой пнул его от себя.

Немец заскользил по льду на спине. Он отчаянно замахал руками, пытаясь зацепиться за заклепки, но покатая крыша была безжалостна. С отчаянным, срывающимся криком он сорвался за край и исчез в темноте.

Крыша вагона-лаборатории опустела.

Джонс остался лежать на спине, глядя в кружащееся черное небо. Его грудь тяжело вздымалась. Он был покрыт синяками, левая рука кровоточила, правое плечо горело, а легкие, казалось, были полны битого стекла.

— Индиана!

Илана, которая всё это время лежала, вжавшись в вентиляционный грибок, поползла к нему по-пластунски. Ее лицо было серым от ужаса.

Она добралась до него и вцепилась в его куртку.

— Вы живы... — прошептала она, не веря своим глазам.

— Похоже на то, — прохрипел Инди, с трудом садясь и морщась от боли. Он посмотрел на свои руки. Тесак он выронил во время драки. — Записывайте в свой блокнот, доктор Вебер: никогда не деритесь с немцами на льду без коньков.

Он посмотрел вперед, сквозь метель.

Там, через один вагон от них, возвышался бронированный штабной вагон Карла фон Штраусса.

Внезапно тяжелая бронедверь в торце штабного вагона с лязгом распахнулась. На переходную площадку вышел сам Штраусс в сопровождении двух офицеров. В свете тамбурных ламп Индиана отчетливо увидел, как штандартенфюрер, укрываясь от ветра, отдает короткие, отрывистые приказы и указывает рукой на сцепку между вагонами.

— Что он делает? — Илана тоже заметила движение впереди.

Индиана сузил глаза. Он увидел, как один из офицеров, балансируя на качающихся мостках, наклонился и с силой ударил тяжелой кувалдой по запорному механизму автосцепки, соединяющей бронированный штаб с хвостовыми вагонами, на одном из которых находились они.

Раздался оглушительный, пронзительный металлический лязг. Визг рвущегося металла и шипение разрывающихся тормозных магистралей.

Расстояние между вагоном Штраусса и их лабораторией начало стремительно, пугающе увеличиваться.

Нацисты просто отцепили хвост поезда.

— Вот ублюдок... — прошептал Индиана. Осознание ситуации ударило его не хуже чугунного семафора.

Карл фон Штраусс не собирался тратить время и людей на зачистку хвостовых вагонов. Ядро и Линза Эфира находились в головной, бронированной части состава, надежно прицепленной к двум мощным локомотивам. Лаборатория и теплушки с запасным оборудованием ему больше были не нужны.

Отцепив их, он решал сразу две проблемы: избавлялся от диверсантов и облегчал состав для финального рывка к Тунгуске.

Два паровоза ИС с ревом рванули вперед, увлекая за собой головную часть бронепоезда с артефактами. Огни штабного вагона Штраусса быстро превращались в крошечные желтые точки, исчезающие в сибирской метели.

Вагон-лаборатория и пара хвостовых теплушек, оставшиеся без тяги, по инерции продолжали катиться вперед. Но без локомотива это был просто мертвый, тяжелый кусок железа, стремительно теряющий скорость. А из-за разорванной тормозной магистрали автоматические колодки должны были заблокировать колеса в любую секунду.

— Они бросили нас! — в голосе Иланы зазвучала паника. Она попыталась встать, но Инди удержал ее. — Поезд сейчас остановится! Мы застрянем посреди тайги! Мы замерзнем здесь насмерть!

Индиана сжал челюсти. Его взгляд был прикован к удаляющимся огням головного состава.

Штраусс увозил Машину Эфира. Он увозил смерть для миллионов людей. И он оставил их подыхать в этом ледяном гробу.

Но Джонс не собирался так просто сдаваться. В его памяти всплыли слова Михаила Воронова, сказанные им в тендере.

«Если вы не вернетесь через полчаса... я сам запру засов в кабину машинистов и пущу котел в разнос на мосту. Мы все полетим вниз.»

Истопник остался в головной части поезда. И мост через реку Китой был уже совсем близко.

Внезапно отцепленные хвостовые вагоны, на крыше которых сидели Индиана и Илана, содрогнулись от чудовищного, глухого удара, пришедшего спереди.

Инерционное замедление прекратилось. Вагоны не просто не останавливались — они внезапно начали стремительно, пугающе ускоряться.

Джонс вцепился в вентиляционный грибок, чувствуя, как его внутренности сжимаются в ледяной комок. Он посмотрел вперед, в кромешную тьму.

Они находились на крутом уклоне.

Транссибирская магистраль в этом месте шла под уклон, спускаясь к глубокому ущелью реки. И их многотонные, отцепленные вагоны, лишенные тормозов, покатились под горку, набирая скорость под действием гравитации.

Они превратились в неуправляемый, гигантский стальной снаряд, летящий прямо в темноту.

— Держись! — заорал Индиана, накрывая Илану своим телом. — Воронов был прав! Мы летим в ад!

Грохот колес превратился в сплошной, оглушительный визг металла. Экспресс смерти несся навстречу своей неизбежной, апокалиптической развязке.

Глава 55

Глава 55. Стальной таран

Кабина спаренного локомотива ИС-20 «Иосиф Сталин» представляла собой филиал преисподней, закованный в клепаную сталь и пропитанный запахом горячего машинного масла, угля и перегретого пара.

Пока на крышах хвостовых вагонов рвали друг друга Индиана Джонс и элитные убийцы общества «Туле», здесь, в голове несущегося сквозь сибирскую метель бронепоезда, разворачивалась иная, куда более тихая, но от того не менее смертоносная драма.

Михаил Воронов, бывший главный инженер путей сообщения Императорской России, а ныне бесправный, перемазанный сажей истопник, методично, с пугающей механической ритмичностью вонзал свою тяжелую штыковую лопату в гору антрацита.

Раз. Два. Три. Бросок в ревущее, ослепительно-белое жерло раскаленной топки.

Пламя жадно пожирало уголь, выплевывая обратно снопы багровых искр, которые оседали на прожженной фуфайке Воронова. Температура в кабине перевалила за сто тридцать градусов по Фаренгейту, несмотря на то, что за тонким металлом бушевала ночь с морозом в минус сорок. Пот струился по почерневшему лицу инженера, прокладывая светлые дорожки сквозь въевшуюся пыль.

Он бросил короткий, незаметный взгляд на закопченный манометр котла, а затем скосил глаза на маленькое, заиндевевшее окошко.

Воронов знал Транссибирскую магистраль лучше, чем линии на собственной ладони. Он строил эту дорогу. Он знал каждый изгиб рельсов, каждый градиент уклона, каждый мост. По характеру перестука колес и времени в пути он безошибочно вычислил их местоположение.

Они прошли перевал. Бронепоезд начал затяжной спуск в долину реки Китой. До старого, дореволюционного металлического моста через ущелье оставалось не больше десяти миль.

Время вышло.

Воронов воткнул лопату в уголь и медленно, с хрустом в пояснице, разогнулся.

В кабине, помимо него, находились еще три человека. Двое машинистов — крепкие, угрюмые мужики в замасленных спецовках, неотрывно следящие за давлением и рычагами. И третий.

У двери, ведущей на тендер, привалившись спиной к теплому металлу, стоял офицер ОГПУ. Тот самый чекист, который пару часов назад бил Воронова прикладом в лицо. На нем была расстегнутая серая шинель, на голове красовалась фуражка с васильковым околышем. В правой руке он лениво крутил вороненый пистолет ТТ, а в зубах зажал дымящуюся папиросу, стряхивая пепел прямо на рифленый пол.

— Чего встал, контра? — лениво, сквозь зубы процедил чекист, заметив остановку истопника. — Пар падает. Кидай давай, или я тебя прямо здесь к стенке прислоню. Немцы график требуют.

Михаил Воронов медленно вытер руки о грязные брезентовые штаны.

Всю свою сознательную жизнь после тысяча девятьсот семнадцатого года он пытался просто выжить. Он глотал унижения, терпел побои, смотрел, как рушится его страна, как расстреливают его друзей. Он превратился в послушного, безмолвного раба, нужного новой власти лишь потому, что никто другой не умел так виртуозно настраивать капризные паровые котлы.

Но сегодня, глядя на глаза того избитого американского археолога в угольном тендере, он вдруг вспомнил, что у него есть не только инстинкт самосохранения. У него осталась честь.

— Знаешь, начальник, — голос Воронова прозвучал хрипло, но удивительно спокойно и чисто, без привычной угодливой фальши. — Я всю жизнь строил поезда, чтобы они везли людей к свету. А вы превратили их в катафалки. Вы везете смерть.

Чекист удивленно приподнял брови. Папироса выпала из его рта. Он не привык, чтобы рабы разговаривали с ним в таком тоне.

— Ты что мелешь, гнида... — офицер резко выпрямился, поднимая ствол ТТ.

Воронов не стал дожидаться, пока тот взведет курок.

Движение бывшего инженера было невероятно быстрым для человека, изможденного годами каторжного труда. Он не стал бить кулаком. Он схватил тяжелую, чугунную кочергу для шуровки угля, прислоненную к котлу, и с широкого, размашистого удара обрушил ее прямо на голову чекиста.

Звук удара был страшным — влажный хруст проламываемого черепа смешался со звоном металла о кокарду.

Чекист рухнул на пол, как подкошенный, обильно заливая рифленое железо темной кровью. Пистолет с лязгом отлетел в сторону угля.

Двое машинистов у пульта управления застыли в шоке. На долю секунды в кабине повисла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь ревом пламени в топке.

— Михалыч! Ты что творишь?! — истошно завопил главный машинист, хватаясь за тяжелый гаечный ключ. — Нас же всех к стенке поставят! Это же расстрельная статья!

— Нас не поставят к стенке, Петр, — мрачно отозвался Воронов, перехватывая кочергу удобнее. — Потому что мы отсюда не выйдем.

Машинист с рычанием бросился на него, замахиваясь гаечным ключом. Второй механик, сообразив, что происходит захват локомотива, рванулся к красному рычагу стоп-крана, чтобы сорвать экстренное торможение и остановить состав.

Воронов ударил первого машиниста кочергой по колену, заставив того с воплем упасть на железный пол, и бросился наперерез второму.

Они сцепились у самого пульта управления. В тесном пространстве, среди раскаленных труб и вентилей, началась грязная, беспощадная возня на выживание. Механик оказался моложе и крепче. Он ударил Воронова кулаком в лицо, разбив ему губу, и вцепился пальцами в горло инженера, вдавливая его спиной в обжигающий металл парового котла.

Запахло паленой тканью фуфайки и жженой плотью. Воронов зашипел от боли, но не сдался. Он нащупал рукой на панели управления тяжелую масленку и с силой впечатал ее в висок противника. Механик обмяк и сполз по котлу.

В этот момент первый машинист, ползающий по полу со сломанным коленом, дотянулся до оброненного чекистом пистолета ТТ.

— Стой, сука! — прохрипел он, направляя дрожащий ствол на истопника.

Михаил Воронов обернулся. Он посмотрел на черное отверстие дула. В его глазах не было страха. Только безграничная, спокойная усталость человека, который наконец-то довел свою работу до конца.

БАХ!

Выстрел в замкнутой стальной коробке ударил по барабанным перепонкам с силой наковальни.

Девять граммов тупоносого советского свинца ударили Михаила Воронова точно под правое ребро, пробив легкое. Инженера отбросило назад. Он ударился спиной о манометры, стеклянные циферблаты которых с хрустом разлетелись вдребезги.

Воронов медленно осел на пол, зажимая рану грязной рукой. Между его пальцами густыми толчками начала пульсировать ярко-алая, пенистая артериальная кровь.

Машинист, тяжело дыша, попытался подняться, чтобы дернуть стоп-кран.

Но Воронов, харкая кровью, улыбнулся. Жутко, обнажая красные зубы на черном от сажи лице.

Он не лежал без дела. Падая, его левая рука намертво вцепилась в главный рычаг парового регулятора.

И он рванул его на себя. До самого упора. В красную зону. Туда, куда запрещали заходить все инструкции по эксплуатации локомотивов ИС.

Колоссальное давление перегретого пара, скопившееся в котле, с чудовищным ревом хлынуло в цилиндры. Два исполинских локомотива содрогнулись так, словно в них ударила молния. Колеса, высотой в человеческий рост, бешено провернулись, едва не сорвавшись с рельсов, и многотонный бронепоезд рванул вперед с пугающим, неестественным ускорением.

— Что ты наделал?! — завизжал машинист, понимая, что скорость на спуске становится фатальной. Он потянулся к рычагу пневматических тормозов Вестингауза.

Воронов, собрав последние крохи ускользающей жизни, схватил с пола тяжелую чугунную кочергу. Он не стал бить человека. Он с размаху ударил по главному воздушному распределителю тормозной магистрали.

Чугун встретился с бронзой. Раздался оглушительный треск. Вентиль тормозов с визгом сорвало с резьбы.

Сжатый воздух, удерживавший колодки на всех вагонах состава, с яростным шипением вырвался в кабину, подняв облако белого тумана. Магистраль была перебита. Давление в тормозных цилиндрах мгновенно упало до нуля.

Бронепоезд весом в две тысячи тонн, нагруженный углем, сталью и гиперборейскими артефактами, лишился тормозов на затяжном горном спуске.

— Мы все сдохнем... — прошептал машинист, в ужасе отползая в угол, глядя на стрелку спидометра, которая неумолимо ползла за отметку в сто километров в час.

Михаил Воронов привалился спиной к раскаленному котлу. Его легкие наполнялись кровью, каждый вдох давался с хрипящим, булькающим звуком. Но на его измученном лице застыло выражение абсолютного, умиротворенного покоя.

— Счастливого пути... в ад... господа, — прошептал бывший царский инженер, и его глаза закрылись навсегда.

С этого момента транссибирский экспресс перестал быть поездом. Он превратился в гигантский, неуправляемый стальной снаряд, летящий прямо в пасть сибирской ночи.

Двадцатью вагонами позади, в роскошном, обшитом ореховым деревом бронированном штаб-вагоне, Карл фон Штраусс стоял над картами.

Линза Эфира, пульсирующая синим светом, была надежно заперта в тяжелом стальном сейфе в углу. Снаружи, на крышах, шла перестрелка — его «гончие» добивали американского археолога. Всё шло по плану. До Тунгусского кратера оставались сутки пути.

Внезапно вагон содрогнулся.

Это был не обычный толчок на стыке рельсов. Это был мощный, инерционный рывок, от которого хрустальный графин на столе опрокинулся, заливая коньяком геологические карты. Штраусс едва устоял на ногах, ухватившись за край дубовой столешницы.

Звук колес под полом изменил тональность. Ритмичный перестук слился в один сплошной, пронзительный высокочастотный визг металла. Вагон начало опасно раскачивать из стороны в сторону.

— Что происходит?! — резко бросил Штраусс, выпрямляясь. Лицо штандартенфюрера исказила гримаса холодного раздражения. Эсэсовцы не привыкли к потере контроля.

Молодой адъютант в черной форме метнулся к массивному бакелитовому телефону внутренней связи, висящему на переборке, и лихорадочно закрутил ручку коммутатора, пытаясь связаться с локомотивом.

— Локомотив! Говорит штаб-вагон! Доложите обстановку! Почему мы набираем скорость?! — кричал он в трубку.

Ответом был лишь глухой треск статического электричества.

— Связи нет, герр штандартенфюрер! Они не отвечают! Штраусс нахмурился. Он быстрым шагом подошел к узкому, забранному толстым бронестеклом окну и с силой отодвинул стальную заслонку.

В лицо ударил холодный лунный свет, пробивающийся сквозь рваные тучи. То, что он увидел, заставило даже его ледяное, расчетливое сердце сжаться в тугой комок.

Поезд несся под крутой уклон. Скорость была чудовищной, явно превышающей любые разумные пределы для тяжелого бронесостава. Из труб двух головных локомотивов вырывались столбы сплошного пламени — кочегарная топка была пущена в разнос, сжигая уголь с эффективностью мартеновской печи.

Но самым страшным было то, что находилось впереди.

Транссибирская магистраль в этом месте делала плавный изгиб и выходила на старый, клепаный металлический мост, перекинутый через глубокое ущелье реки Китой.

Река внизу была не просто замерзшей. Из-за сильных перепадов температур и ранних паводков на ней образовался колоссальный ледяной затор. Торосы — гигантские, острые, как бритвы, глыбы синего льда размером с двухэтажный дом — были нагромождены друг на друга мощным течением. Этот ледяной хаос подпирал самые опоры древнего моста, создавая критическое напряжение на чугунные фермы.

Увидев эту картину, мозг Штраусса, работавший с точностью баллистического вычислителя, мгновенно произвел расчет.

Масса поезда — две тысячи тонн. Текущая скорость — около восьмидесяти миль в час и продолжает расти. Уклон. Тормоза не работают.

При таком кинетическом ударе тяжелые локомотивы просто снесут старые, ослабленные ледяным затором опоры моста. Состав не проедет и половины пути. Он рухнет в ущелье, в мясорубку из льда и разорванного металла, похоронив под собой всё. Включая Ядро и Линзу.

— Диверсия, — процедил Штраусс сквозь зубы. Его глаза фанатично сузились. — Этот американский ублюдок или кто-то из русских крыс перебил тормозную магистраль. Он резко развернулся к адъютанту.

— Сколько вагонов отделяет нас от локомотива?! — Три бронеплощадки ПВО и два вагона с углем, герр штандартенфюрер! — отрапортовал побледневший офицер.

— А что позади нас?

— Три платформы с Ядром, вагон-генераторная и лаборатория, на крыше которой сейчас идет бой!

Времени на панику не было. Штраусс принял решение с той же безжалостной хирургической точностью, с которой он принимал решение об уничтожении городов инфразвуком. Ему нужно было спасти артефакты. Человеческие жизни — немецкие, русские или американские — не имели никакого значения.

— Приказ инженерному взводу! Немедленно! — голос Штраусса ударил как хлыст. — Сорвать стопорные краны на ручных тормозах наших вагонов! Мы должны отрезать себя от этой летящей в ад торпеды!

Он подскочил к переборке и ударил кулаком по красной кнопке тревоги.

— Слушайте меня внимательно! — рявкнул он своим людям. — Разрубить автосцепку между штаб-вагоном и головными бронеплощадками! Отцепить нас от локомотива! Пусть эти проклятые паровозы летят в пропасть сами по себе!

— Но герр штандартенфюрер! — вмешался главный инженер, седой старик в очках. — Если мы отцепимся от локомотива, наша масса всё равно огромна! Мы на уклоне! Одних ручных тормозов на наших платформах не хватит, чтобы остановить нас до моста! Нас стянет вниз вес хвостовых вагонов с лабораторией!

Глаза Штраусса холодно блеснули. Он посмотрел на инженера так, словно тот был досадным насекомым.

— Значит, мы сбросим балласт, герр Мюллер. Штандартенфюрер выхватил свой «Люгер» и выбежал в тамбур, навстречу ледяному ветру.

Он вышел на переходную площадку между бронированным штабом и хвостовой частью поезда, где находилась генераторная и лаборатория. Задрав голову, Штраусс увидел, как на крыше отцепляемого вагона Индиана Джонс сбивает в пропасть последнего из его элитных «гончих».

— Отцепить хвост поезда! Рубите запорный механизм! Живо! — приказал Штраусс двум охранникам в тамбуре.

Солдаты, подчиняясь приказу, с силой ударили тяжелыми кувалдами по замерзшему металлу автосцепки.

Раздался оглушительный, пронзительный визг рвущегося железа. Магистрали лопнули, выплевывая остатки пара и сжатого воздуха.

Задняя часть поезда — технические вагоны и лаборатория с Индианой Джонсом на крыше — мгновенно отделилась, отстав на несколько метров.

— А теперь — рубите переднюю сцепку! Отделите нас от паровозов! — орал Штраусс, бросаясь к противоположному концу своего вагона. — И крутите ручные тормозные штурвалы на платформах с Ядром так, чтобы искры полетели!

Механика катастрофы вступила в свои права.

Единый, монолитный транссибирский экспресс был разорван на три части.

Впереди, изрыгая ревущее пламя и черный дым, как сорвавшийся с цепи железный дракон, неслись два локомотива и угольные тендеры. Внутри них лежал мертвый Михаил Воронов, отомстивший за свою сломанную жизнь. Они летели к мосту, как идеальный стальной таран весом в тысячу тонн. У них не было тормозов, а котел работал на запредельном давлении.

Посередине, отчаянно скрежеща ручными тормозными колодками, высекая снопы искр из обледенелых рельсов, скользили несколько платформ. На них, укрытое брезентом, возвышалось гиперборейское Ядро, а в бронированном вагоне Штраусс прижимал к груди Линзу Эфира. Они теряли скорость, пытаясь остановиться на самом краю спасительной насыпи, не доезжая до моста.

А позади, отрезанные от управления, но подчиняющиеся законам гравитации на крутом уклоне, неумолимо разгонялись хвостовые вагоны-лаборатории. Они превратились в неуправляемый снаряд, летящий вслед за остальными.

На крыше этого снаряда, вжимаясь в ледяной металл, лежал Индиана Джонс.

Он крепко обнял Илану, прикрывая ее своим телом. Ветер рвал полы его куртки. Джонс смотрел вперед, в снежную мглу, где в лунном свете уже проступали массивные, темные очертания моста через реку Китой и чудовищные, зубчатые глыбы голубого льда под ним.

— Индиана... — прошептала Илана, закрывая глаза и вцепляясь в его рубашку. — Тормозов нет.

— Я знаю, Илана, — голос Джонса был пугающе спокойным. Он достал из-за пояса свой пустой револьвер, машинально проверил барабан, щелкнул им и сунул обратно. Он поправил намокшую, замерзшую федору. — Зато нам не нужно покупать билеты.

Локомотивы, летящие впереди, с оглушительным, содрогающим землю ревом влетели на мост.

Старинные чугунные конструкции, построенные еще при царе, застонали. Но это было лишь началом. Вибрация от тяжелейших паровозов ИС, несущихся на скорости свыше ста километров в час, передалась на опоры моста. А опоры, в свою очередь, ударили в скопление гигантских ледяных торосов, подпирающих их снизу.

Лёд не выдержал.

Он лопнул с пушечным грохотом. Глыбы весом в сотни тонн сдвинулись с места, нарушая статику всей конструкции.

Индиана Джонс стиснул зубы, глядя на то, как впереди, в клубах пара и огня, разворачивается катастрофа библейских масштабов. Экспресс прибывал в ад по точному расписанию.

Глава 56

Глава 56. Свободное падение (Кульминация)

Скорость — это наркотик, но когда ты лежишь на обледенелой крыше неуправляемого многотонного вагона, летящего под откос сквозь сибирскую метель, скорость превращается в осязаемую, ревущую смерть.

Индиана Джонс намертво вцепился в чугунный вентиляционный грибок, прижимая к себе Илану. Ветер уже не выл, он визжал на одной бесконечной, ультразвуковой ноте, пытаясь сорвать их с покатого металла и швырнуть в черную пустоту тайги. Транссибирский экспресс, или точнее, та его отцепленная хвостовая часть, на которой они оказались заперты, превратился в гигантский стальной снаряд. Лишенные пневматических тормозов и ведомые неумолимой гравитацией затяжного спуска, вагоны-лаборатории разгонялись с каждой секундой.

Стук колес на стыках рельсов слился в один сплошной, пронзительный высокочастотный скрежет.

Индиана с трудом приподнял голову, щурясь сквозь пелену колючего, бьющего по глазам снега.

Впереди, в разрывах метели, освещенная бледным, мертвенным светом вынырнувшей из-за туч луны, открылась картина, от которой кровь в жилах Джонса окончательно превратилась в лед.

Ущелье реки Китой.

Это был колоссальный шрам на теле земли, глубокий провал, на дне которого билась скованная зимним панцирем река. Но река не сдалась морозам без боя. Мощнейшие подводные течения взломали первый лед, нагромоздив в узком ущелье гигантские, острые как бритвы торосы — глыбы синего, многовекового льда размером с двухэтажные дома.

Над этим хаосом возвышался старый, дореволюционный железнодорожный мост. Его ажурные, клепаные чугунные фермы казались паутиной, натянутой над преисподней. Ледяной затор внизу поднялся так высоко, что торосы уже давили на несущие опоры моста, заставляя старый металл стонать от запредельного напряжения.

Но самым страшным было то, что произошло на самом мосту.

Два головных локомотива ИС, пущенные раненым Вороновым вразнос, достигли переправы минуту назад. На скорости, вдвое превышающей расчетную, они влетели на промерзшие пролеты. Многотонные махины, вибрирующие от перегретого пара, не удержались на изгибе путей.

Первый паровоз сошел с рельсов, пропоров шпалы и сокрушив боковые ограждения. Он завалился набок, с оглушительным скрежетом пропахал по чугунным балкам и намертво заклинил в конструкциях моста, перекрыв путь. Второй локомотив на полном ходу врезался в его тендер.

Образовалась чудовищная баррикада из искореженной крупповской стали, рваных труб и рассыпанного горящего угля. Из пробитых котлов с ревом вырывались гейзеры белоснежного пара, смешиваясь с черным дымом и красными сполохами пожара. Паровозы превратились в пылающую пробку на самом краю пропасти.

А прямо перед мостом, на развилке, где железнодорожная ветка раздваивалась, уходя на север, к Подкаменной Тунгуске, происходило то, что заставило Индиану зарычать от бессильной ярости.

Средняя часть поезда — платформы с гиперборейским Ядром и штабной вагон Карла фон Штраусса — успела затормозить, используя ручные колодки, ровно за сто ярдов до пылающих локомотивов.

В свете аварийных прожекторов Джонс видел, как техники СС лихорадочно бегают по путям. Они вручную, ломами и кувалдами перевели стрелку на северный путь.

Штабной вагон Штраусса дернулся. Небольшой маневровый тепловоз, который нацисты предусмотрительно прицепили к своим платформам еще на станции, заурчал дизелем. Платформы с артефактами плавно покатились в сторону спасительной северной ветки, уходя от моста и катастрофы.

Штраусс стоял на задней переходной площадке своего вагона. Штандартенфюрер был без фуражки, его идеальный мундир разорван, но в руках он крепко прижимал к груди холщовую сумку с Линзой Эфира. Он смотрел прямо на летящие из темноты хвостовые вагоны. Увидев на крыше силуэты Индианы и Иланы, нацист медленно, с холодным садистским превосходством, поднял руку и отдал издевательский военный салют.

— Сукин сын! — прохрипел Индиана, его пальцы до крови впились в замерзший металл.

— Индиана! Мы летим прямо на них! — Илана дернула его за рукав. Ее голос срывался на панический визг, перекрывающий вой ветра.

Она была права. Стрелка уже была переведена обратно. Их отцепленные, неуправляемые вагоны неслись по прямому пути, прямо на мост. Прямо в пылающую гору из двух разбитых локомотивов и разорванных тендеров.

Тормозов не было. Скорость — около семидесяти миль в час. Масса — сотни тонн. Физика неумолима: когда неудержимая сила встречается с неподвижным объектом, кто-то должен умереть.

— Вставай! — Индиана рывком поднял Илану с крыши, удерживая ее за воротник тулупа. — Вставай, черт возьми! Если мы останемся лежать при ударе, нас сплющит вместе с вагоном! Нам нужно бежать!

— Бежать?! Куда?! — она с ужасом посмотрела на скользкую, обледенелую крышу, которая ходила ходуном.

— Назад! Против хода движения! Мы должны погасить кинетическую энергию!

Джонс не дал ей времени на раздумья. Он толкнул ее в спину, заставляя двигаться по крыше в сторону хвостовой части их обрубка поезда.

Бежать по льду, покрывающему крышу несущегося вагона, навстречу ураганному ветру — задача, нарушающая все инстинкты самосохранения. Но стоять на месте означало мгновенную смерть.

До пылающих локомотивов на мосту оставалось триста ярдов. Двести. Сто.

Индиана краем глаза видел, как внизу, под колесами, проносятся искры. Запахло жженым железом.

— ПРЫГАЙ! — заорал Индиана, когда до столкновения оставались считанные доли секунды.

Они оттолкнулись от обледенелого металла и прыгнули назад, в воздух, в тот самый миг, когда передний торец их вагона-лаборатории на полном ходу врезался в разорванный тендер разбитого паровоза.

Удар был чудовищным.

Звук этого столкновения невозможно было сравнить ни с чем земным. Это был не взрыв. Это был первобытный, космический скрежет разрываемой на атомы стали, усиленный многократно акустикой каменного ущелья.

Кинетическая энергия сотен тонн металла, летящего на огромной скорости, нашла свой выход. Тяжелая крупповская броня переднего вагона смялась, как мокрая папиросная бумага. Вагон налетел на препятствие, его задняя часть взмыла в воздух, отрываясь от тележек.

Эффект телескопирования — самый страшный кошмар железнодорожников. Вагоны начали налезать друг на друга, входить один в другой, сжимаясь, как гигантская стальная гармошка.

Индиана и Илана рухнули на крышу следующего вагона в тот момент, когда он встал на дыбы.

Их отбросило вперед с такой силой, что Джонс перекувырнулся в воздухе, больно ударившись плечом о торчащую вентиляционную трубу. Илана закричала, скользя по вертикально вставшей крыше вниз, прямо в образующуюся мясорубку из рвущегося железа.

Инди выбросил здоровую левую руку и вцепился в ее сапог. Его пальцы хрустнули, принимая на себя вес падающего тела, помноженный на инерцию.

Внизу, внутри сминающегося вагона-лаборатории, начался свой собственный, химический апокалипсис.

Сотни тяжелых стеклянных баков со свинцово-кислотными аккумуляторами, которые они видели внутри, не выдержали удара. Стекло разлетелось в пыль. Тонны концентрированной серной кислоты хлынули на раскаленные обломки паровозных котлов и рассыпанный горящий уголь.

Реакция была мгновенной. В небо ударил гигантский, ядовито-зеленый гриб обжигающего кислотного пара, смешанного с огнем и дымом. Этот пар разъедал металл на глазах, плавил резину и превращал остатки кислорода в смертельный яд.

— Вверх! Ползи по мне! — прохрипел Индиана, подтягивая Илану за ногу.

Она извернулась, ухватилась за его ремень, затем за воротник куртки и вскарабкалась на покореженную крышу, которая теперь торчала под углом в шестьдесят градусов, образуя трамплин, нависающий прямо над пропастью ущелья.

Но старый, дореволюционный мост уже исчерпал лимит своей прочности.

Опоры, построенные полвека назад, не были рассчитаны на то, чтобы принять на себя концентрированный кинетический удар трех тяжеловесных составов, столкнувшихся в одной точке. Более того, гигантские ледяные торосы внизу, сдвинутые с места вибрацией, начали свое разрушительное движение. Миллионы тонн синего льда, подгоняемые течением реки, с хрустом вдавили чугунные фермы.

Раздался звук, похожий на выстрел из главного калибра линкора.

Одна из центральных опор моста лопнула. Толстые стальные заклепки, размером с кулак, выстрелили из балок, как пули, разлетаясь со свистом во все стороны.

Чугунная паутина начала медленно, со стоном, прогибаться вниз.

— Мост рушится! — закричала Илана, глядя, как рельсы под искореженными вагонами выгибаются дугой, лопаясь и скручиваясь в спирали.

Вся гигантская гора переплетенного, дымящегося и шипящего кислотой металла — паровозы, тендеры и раздавленные вагоны — начала медленно сползать в бездну.

Индиана Джонс понял, что у них остались даже не секунды. Доли секунд.

Вагон, на котором они висели, уже оторвался от земли и балансировал на самом краю обрыва, готовый рухнуть вслед за остальными в трехсотфутовую пропасть.

Джонс посмотрел влево. Там, в двадцати футах от них, чернел крутой, заснеженный откос берега, густо поросший корабельными соснами. Снег там лежал многометровым, нетронутым слоем, образуя гигантские пушистые подушки.

— Илана! Смотри на меня! — Индиана жестко перехватил ее лицо обеими руками, заставляя отвести взгляд от разверзшейся внизу преисподней. — Мы прыгаем! Туда! На счет три!

— Индиана, это слишком далеко! Мы разобьемся! — ее глаза были полны паники.

— Мы разобьемся, если останемся здесь! — рявкнул он. — Группируйся в воздухе! Закрой голову руками! Раз!

Вагон под ними издал тошнотворный скрежет, его задние колеса оторвались от искореженных рельсов.

— Два!

Мост с оглушительным, трубным ревом переломился пополам. Гигантская конструкция начала проваливаться в ущелье, увлекая за собой пылающие локомотивы. Огромный огненный шар взвился из бездны, когда раскаленные котлы коснулись льда и взорвались.

— ТРИ! ПРЫГАЙ!

Индиана оттолкнулся от обледенелого металла со всей силы, на которую были способны его измученные мышцы. Он прыгнул не просто вперед, он прыгнул, толкая перед собой Илану, придавая ей дополнительный импульс.

Свободное падение.

Мир замер. Звук катастрофы словно отключился, оставив лишь свист ветра в ушах. Индиана видел, как прямо под ним, в клубах пламени, зеленого кислотного пара и ледяной крошки, в бездну ухает гигантская, многотонная стальная гора. Вагоны сминались, как картонные коробки, разбиваясь о синие торосы на дне ущелья.

Они летели в темноту, к заснеженному склону. Расстояние казалось непреодолимым.

Деревья стремительно неслись навстречу.

Удар.

Они не врезались в камень. Они рухнули в крону гигантской вековой ели, растущей на самом краю откоса. Толстые, покрытые снегом лапы самортизировали падение, с хрустом ломаясь под их весом. Индиана почувствовал, как хвоя дерет лицо, как ломаются ветки, замедляя их полет.

Сквозь крону они провалились в гигантский, трехметровый сугроб пухляка у подножия дерева.

Снег поглотил их с мягким, глухим уханьем, мгновенно забив рот, нос и глаза ледяной, спасительной ватой.

Тьма и холод.

Индиана барахтался в сугробе, задыхаясь. Он не понимал, где верх, а где низ. Его легкие горели от нехватки кислорода. Он отчаянно загреб руками, нащупал твердую ветку и рывком вытащил голову на поверхность.

Он жадно, со всхлипом вдохнул морозный воздух.

Рядом, в двух метрах от него, из снега показалась голова Иланы. Она кашляла, отплевываясь от белого крошева, ее шапка слетела, темные волосы облепили бледное лицо.

— Живы... — прохрипел Индиана, пытаясь выбраться из снежной ловушки. Каждая мышца в его теле вопила от боли, правое плечо снова кровоточило, но кости, кажется, были целы. Сугроб и еловые ветки спасли им жизнь.

Они выкарабкались на твердый, расчищенный ветром пятачок земли у самого края обрыва.

И замерли, парализованные зрелищем, открывшимся их глазам.

Того, что когда-то было величественным железнодорожным мостом, больше не существовало. На его месте зиял огромный, дымящийся провал. Далеко внизу, на дне ущелья, среди расколотых голубых торосов, догорали остатки бронепоезда. Огонь жадно пожирал раздавленные вагоны, металл плавился, а вода из пробитых тендеров с шипением испарялась, поднимая в небо густые столбы белого пара. Это была братская могила для десятков солдат СС и чекистов, так и не понявших, что их убило.

Катастрофа была абсолютной.

Индиана тяжело опустился на снег, свесив ноги с обрыва. Его руки дрожали. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту.

Внезапно сзади, из густых кустов заснеженного ольшаника, раздался звук.

Тихий, булькающий кашель.

Джонс мгновенно напрягся. Его рука скользнула к пустому револьверу, который он чудом не потерял при падении. Он с трудом поднялся и, пошатываясь, направился на звук, пригибая ветки. Илана пошла за ним.

В неглубокой снежной воронке, привалившись спиной к стволу сосны, сидел человек.

Его грязная, прожженная искрами фуфайка была насквозь пропитана кровью, которая на морозе превратилась в черную, блестящую корку. Руки безвольно плети висели вдоль тела. Лицо, перемазанное сажей, было бледнее снега вокруг него.

Михаил Воронов.

Бывший царский инженер и истопник смертоносного экспресса.

Индиана бросился к нему, падая на колени.

— Михаил! — Джонс осторожно приподнял голову раненого.

Воронов с трудом приоткрыл глаза. В них уже начала собираться та мутная, серая пелена, которая не предвещала ничего хорошего. Он дышал мелко, с присвистом, каждый вдох давался ему ценой неимоверных усилий. Пуля чекиста пробила ему легкое.

Но он был жив. И он улыбался. Слабой, жуткой, но искренней улыбкой человека, который сделал то, что должен был.

— Я... я же говорил вам, американец, — прохрипел Воронов. Кровавая пена пузырилась на его губах. — Русские поезда... так просто не останавливаются.

— Как ты здесь оказался? Ты же был в кабине локомотива! — Илана опустилась рядом, пытаясь расстегнуть его фуфайку, чтобы осмотреть рану, но кровь намертво склеила ткань.

— Спрыгнул... — Воронов закашлялся. — Когда стрелка манометра легла в красную зону... а скорость перевалила за сотню... я понял, что котел сейчас рванет. Выскочил в дверь на повороте... повезло. Упал в сугроб.

Он сжал ледяными, грязными пальцами рукав куртки Индианы. Его хватка была слабой, но взгляд оставался цепким.

— Немцы... Штраусс... он сдох в этой яме?

Индиана Джонс сглотнул вязкий ком в горле. Он посмотрел в глаза умирающему инженеру, который отдал свою жизнь, чтобы пустить этот поезд в ад, и не нашел в себе сил сказать ему правду.

Он не мог сказать Воронову, что его жертва была напрасной. Что Штраусс оказался хитрее.

Но Индиана Джонс не умел врать тем, кто умирал за правое дело.

Археолог медленно, тяжело покачал головой.

— Нет, Михаил. Он отцепил передние платформы. Он ушел на северную ветку.

Воронов закрыл глаза. Тяжелый, горький вздох вырвался из его пробитой груди. На секунду Индиане показалось, что инженер сейчас испустит дух от отчаяния.

Но Михаил Воронов был сделан из того же упрямого, закаленного в бедах материала, что и сам Джонс. Он снова открыл глаза, и в них блеснул ледяной, сибирский гнев.

— Значит... Тунгуска, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с кровью. — Они везут свою дьявольскую сферу... в кратер. Туда, где спит огонь.

Воронов с усилием потянулся здоровой рукой за пазуху своей окровавленной фуфайки. Он вытащил оттуда сложенный вчетверо, измятый и промасленный кусок старой топографической карты, нарисованной от руки.

— Возьми, — он сунул карту в руку Индианы. — Это старые пути. Лесовозные узкоколейки. Мертвые ветки, которых нет на картах ОГПУ. Они выведут вас к эпицентру... быстрее, чем их тяжелый поезд пойдет по главной ветке. У вас есть шанс... срезать путь через тайгу.

Его пальцы ослабли. Голова откинулась на кору сосны.

— Остановите их, Джонс... — голос Воронова превратился в едва различимый шепот. — Не дайте этим ублюдкам... разрушить то, что осталось от моего мира.

Михаил Воронов сделал последний, судорожный вздох. Его грудь замерла. Взгляд остекленел, устремившись в затянутое свинцовыми тучами сибирское небо. Бывший инженер путей сообщения Российской Империи завершил свой последний рейс.

Индиана Джонс долго сидел на коленях в снегу перед телом Воронова. Он молча, бережно опустил веки на мертвых глазах старика.

Затем он поднялся.

Ветер снова начал усиливаться, поднимая колючую поземку. Мороз, на время отступивший из-за адреналина, снова вгрызся в кости.

Индиана подошел к краю обрыва. Илана встала рядом с ним, кутаясь в изодранный тулуп.

Они посмотрели на север.

Там, сквозь разрывы в снежной буре, далеко в бескрайней, темной сибирской тайге, тускло мерцали два красных хвостовых огня. Маневровый тепловоз тащил платформы с гиперборейским Ядром и штабной вагон Карла фон Штраусса всё дальше на север, к Подкаменной Тунгуске. К месту, где двадцать шесть лет назад произошел взрыв, потрясший планету, и где грань между мирами была тонка, как папиросная бумага.

Огни медленно, неотвратимо растворялись во мраке, пока не исчезли совсем, поглощенные пургой.

Они проиграли.

Они лишились оружия, они лишились поддержки, они находились посреди ледяной пустыни в тысячах миль от цивилизации. Нацисты завладели Ядром и Линзой Эфира. У них были технологии, армия и четкий план по уничтожению мировых столиц.

У Индианы Джонса в кармане был только пустой револьвер, тяжелый металлический Ключ-камертон, нарисованная от руки карта мертвого инженера и женщина-физик, которая дрожала от холода рядом с ним.

По всем законам логики, математики и здравого смысла, это был абсолютный, безоговорочный конец.

Индиана Джонс медленно, упрямо сдвинул свою грязную, измятую фетровую федору на самые глаза. Он сжал в руке промасленную карту Воронова.

В его взгляде, устремленном во тьму, зажегся тот самый холодный, смертоносный огонь, который появлялся только тогда, когда у него отнимали всё.

— Идем, Илана, — его голос прозвучал тихо, но тверже сибирского льда. — У нас впереди долгая прогулка по лесу. И мы не собираемся опаздывать на финал этой чертовой симфонии.

Пятый цикл был закрыт. На самой низкой, горькой и морозной ноте. Впереди ждали лишь ледяной ад тайги и Врата Шамбалы, скрытые в центре древнего кратера.

Глава 57

Глава 57. Узкоколейка призраков

Тишина, рухнувшая на них после гибели бронепоезда, была оглушительной. Она не принесла облегчения. Она навалилась тяжелым, ледяным саркофагом, в котором каждый вдох отдавался хриплым, царапающим эхом.

Они стояли на краю обрыва, глядя в черную пасть ущелья реки Китой, где догорали остатки изувеченного металла и человеческих амбиций. Михаил Воронов, бывший царский инженер, замерзший с простреленной грудью у корней вековой сосны, остался позади, превратившись в еще одного призрака этой безжалостной земли.

Индиана Джонс отвернулся от пропасти. Сибирский мороз, переваливший за минус сорок, не терпел сентиментальности. Стоять на месте означало умереть.

Он развернул промасленную, заляпанную кровью карту Воронова. В тусклом, призрачном свете луны, пробивающемся сквозь рваные облака, чернильные линии казались запутанной паутиной.

— Нам нужно на северо-восток, — хрипло произнес Джонс, сверяясь с трофейным компасом, стекло которого покрылось морозным узором. Его голос был сухим, как треск ломающихся веток. — Три мили через лес. Там должна быть старая узкоколейка. Лесовозная ветка, которую строили каторжники еще до революции. Воронов сказал, она идет прямиком к кратеру, в обход главной магистрали.

Илана кивнула. Она ничего не сказала. Тулуп, надетый на ней, стоял колом от замерзшего пота и растаявшего снега. Ее губы приобрели пугающий, синеватый оттенок.

Они шагнули в тайгу.

Каждый шаг по глубокому, нетронутому снегу был настоящей пыткой. Сугробы доходили до середины бедра. Индиана шел первым, пробивая траншею своим телом, работая как ледокол. Правое плечо, где кетгутовые швы разошлись окончательно во время драки на крыше, горело тупым, пульсирующим огнем. Кровь давно запеклась, приклеив жесткую ткань рубашки к ране, и теперь любое неловкое движение отрывало ее с кусками плоти. Джонс дышал через стиснутые зубы, пропуская ледяной воздух сквозь шерстяной воротник куртки.

Деревья вокруг них стояли черными, исполинскими стражами. Их стволы трещали от лютого мороза, издавая звуки, похожие на пистолетные выстрелы. Этот лес не был спящим; он был мертвым. Здесь не было слышно ни уханья сов, ни шороха мелкого зверья. Только хруст снега под их тяжелыми ботинками и свистящее, сорванное дыхание.

Через два часа изматывающего, слепого продирания сквозь сугробы, когда Индиана начал ловить себя на том, что перед глазами плывут темные круги, лес внезапно расступился.

Они вышли на просеку.

Прямо, как стрела, сквозь тайгу уходила узкая, занесенная полуметровым слоем снега насыпь. Из-под белого покрывала тускло поблескивали две тонкие стальные нити рельсов.

Узкоколейка.

Индиана тяжело оперся о ствол поваленной березы, тяжело заглатывая воздух. Илана рухнула в снег рядом с ним, не в силах больше сделать ни шагу.

— Мы нашли ее... — выдохнула она, глядя на рельсы с таким отчаянием, словно это был мираж. — Но по ней не ходили поезда десятки лет. Снег... Индиана, мы не сможем идти по шпалам, они полностью завалены. Мы увязнем.

Джонс поднял голову. Воронов не просто так дал им эту карту. Инженер знал, что пешком им не одолеть тридцать миль до эпицентра.

— Ищите укрытие, Илана. Постройку, навес, будку путевого обходчика. Что угодно. Здесь должна быть техника.

Они побрели вдоль заснеженных рельсов. Спустя сотню ярдов, на небольшом разъезде, где узкоколейка делала петлю, из снежной мглы вынырнул черный, покосившийся силуэт дощатого сарая. Его крыша наполовину провалилась под тяжестью зимних осадков, а ворота сорвало с петель десятилетия назад.

Это было классическое наследие русского ГУЛАГа, еще той, имперской эпохи каторги. Рядом с сараем из-под снега торчали почерневшие, сгнившие кресты безымянных могил тех, кто строил эту дорогу на костях.

Индиана шагнул под спасительный, хоть и промерзший навес сарая. Внутри пахло старым, высохшим деревом и ржавым железом.

Посреди помещения, наполовину ушедшая в промерзшую землю, стояла она.

Ручная дрезина-качалка. Классическая путевая тележка с Т-образным балансиром посередине, двумя платформами для ног и массивным чугунным зубчатым колесом, передающим крутящий момент на ось.

Машина была древней. Деревянный настил платформы прогнил, а весь металлический механизм покрылся толстым, бугристым слоем рыжей ржавчины и льда. Она стояла здесь, брошенная, вероятно, еще в годы Гражданской войны.

— Слава богу... — прошептала Илана, подходя к тележке. Она сняла варежку и провела бледными пальцами по ледяному рычагу-качалке.

Индиана не разделял ее оптимизма. Он подошел к механизму, взялся левой рукой за холодный чугун рычага и с силой надавил вниз.

Рычаг даже не дрогнул. Механизм был намертво скован многолетним льдом и коррозией. Шестерни слиплись в единый монолитный ком.

— Проклятье, — процедил Джонс сквозь зубы. Он навалился на рычаг всем своим весом, отчаянно пытаясь сдвинуть его с мертвой точки. Боль в правом плече взорвалась с новой силой, заставив его зарычать и отступить на шаг.

— Она замерзла, Индиана. Лед в редукторе, — Илана присела на корточки, осматривая зубчатую передачу. Ее физический мозг уже оценивал масштабы проблемы. — Металл расширился от мороза. Мы не сдвинем ее голыми руками. Нам нужен рычаг или огонь.

Огня не было. Спички отсырели, а разводить костер из гнилых досок внутри сарая означало потратить драгоценное время.

Индиана тяжело дышал. Он посмотрел на украденную винтовку Мосина, которую прислонил к стене сарая. Затем на тяжелый кухонный тесак за поясом.

— Отойдите, — бросил он, вытаскивая тесак.

Джонс подошел к центральному редуктору дрезины. Он не стал пытаться крутить заржавевшие гайки. Он начал методично, с первобытной, механической яростью бить тупым обухом тесака по ледяному панцирю, сковавшему шестерни.

Удар за ударом. Металл звенел, эхом отдаваясь под полусгнившей крышей сарая. Осколки многолетнего грязного льда летели во все стороны, царапая лицо и руки.

Индиана бил, вкладывая в каждый удар ту отчаянную, горькую злость, которая накопилась в нем за последние сутки. Злость на Штраусса, увозящего смерть в бронированном вагоне. Злость на судьбу, которая вечно подбрасывает ему неразрешимые задачи. Злость на собственную слабость и на то, что он вынужден тащить эту женщину сквозь преисподнюю.

Правое плечо горело адовым пламенем, но он игнорировал его, переложив всю нагрузку на левую руку.

— Хватит! Вы сломаете зубья! — крикнула Илана, закрывая лицо руками от летящих ледяных осколков.

Индиана остановился. Тесак в его руке дрожал. Лед на шестернях потрескался, обнажив ржавый металл.

Он отбросил нож, подошел к Т-образному балансиру, взялся за него здоровой рукой и посмотрел на Илану.

— Вставайте на другую сторону. Беритесь за рукоять.

Она послушно взобралась на прогнившую платформу, ухватившись обеими руками за противоположный конец качелей.

— На счет три. Давим всем весом, — скомандовал Джонс. Его глаза сузились под полями помятой федоры. — Раз. Два. Три!

Они синхронно навалились на чугунный балансир.

Секунду ничего не происходило. Металл сопротивлялся, скрипя, словно не желал пробуждаться от вечного сибирского сна.

А затем, с оглушительным, пугающим скрежетом, похожим на стон умирающего железного зверя, ледяная корка внутри редуктора лопнула.

Рычаг подался вниз. Дрезина вздрогнула и с лязгом продвинулась по ржавым рельсам на пару дюймов вперед, выезжая из-под навеса сарая в сугроб.

— Пошла! — Джонс выдохнул облако пара. — Еще раз! Вверх! Теперь вниз!

Механика ручной дрезины проста, но безжалостна. Она требует идеальной синхронизации и изматывающего физического труда. Чтобы каретка двигалась, два человека должны поочередно давить на концы балансира, передавая возвратно-поступательное движение на вращающуюся ось. Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Они выкатились на расчищенный ветром участок узкоколейки.

Тяжелые чугунные колеса с визгом резали снег, покрывающий рельсы. Сначала они двигались рывками, скрип несмазанных шестерней резал барабанные перепонки. Но постепенно, шаг за шагом, в их движениях появился ритм.

Вниз. Индиана наваливается грудью на ледяное дерево рукояти, превозмогая вспышку боли в раненой руке.

Вверх. Илана, на противоположном конце платформы, вдавливает свою сторону, помогая ему поднять балансир.

Железные колеса мерно застучали на кривых, расшатанных стыках каторжной дороги. Ту-дук. Ту-дук. Ту-дук.

Скорость едва достигала семи миль в час. По бокам от них медленно проплывали черные, неподвижные колонны вековых сосен. Сибирская тайга сомкнулась вокруг них, отрезав от остального мира. Они остались одни на этой ржавой дороге призраков.

Первые двадцать минут они молчали, экономя дыхание. Физический труд сделал свое дело: несмотря на ураганный, обжигающий ветер, бьющий в лицо, кровь разогналась по жилам. Смертельный, парализующий холод отступил, сменившись изматывающей, тупой мышечной усталостью. Пар валил от их спин, оседая инеем на воротниках.

Индиана работал на автомате. Его лицо превратилось в каменную маску. Ритм дрезины — вверх-вниз, вверх-вниз — погружал сознание в странное, трансовое состояние.

В такие моменты, когда физическое истощение стирает барьеры разума, наружу вылезают те демоны, которых человек старательно прячет на дне бутылки виски или в пыльных университетских архивах.

— Как вы это делаете, Джонс? — голос Иланы внезапно прорезал скрип металла.

Она тяжело дышала, ее лицо покраснело от натуги. В свете луны ее глаза смотрели на него прямо, изучающе.

— Делаю что? — Инди хрипло выдохнул, наваливаясь на рукоять.

— Продолжаете идти.

Она потянула рычаг на себя.

— Мы проиграли в Альпах. Нас предали в Венеции. Сегодня мы чуть не утонули в кислоте, мы видели, как люди Штраусса убивают друг друга, мы летели в пропасть. Я ученый, Джонс. Я верю в статистику. Статистически мы должны были сдаться и умереть еще двое суток назад. У нас нет шансов остановить нацистов. Но вы... вы просто вытерли лицо снегом и сказали «пора вернуть наше». Откуда в вас эта упертость?

Индиана Джонс не ответил сразу.

Он смотрел на проносящиеся мимо шпалы, покрытые льдом. Ритм дрезины. Вверх. Вниз.

— Вы знаете, что делает археологию самой печальной наукой в мире, Илана? — его голос звучал глухо, смешиваясь со скрипом ржавого железа. — Мы проводим всю жизнь, копаясь в чужих могилах. Мы ищем ответы у мертвецов. Мы так одержимы прошлым, что забываем про настоящее.

Он с силой надавил на рычаг.

— Мой отец, Генри Джонс-старший, был именно таким. Гениальный профессор. Профессор средневековой литературы. Он всю жизнь посвятил поискам Святого Грааля. Он мог цитировать пергаменты двенадцатого века по памяти на старофранцузском, но он забывал, в каком классе я учусь.

Индиана горько, сухо усмехнулся. Это была не та знаменитая улыбка авантюриста. Это была усмешка уставшего, изломанного мальчика, который так и не простил.

— Моя мать, Анна... она была совершенно другой. Она любила жизнь. Она любила смеяться, она любила музыку. Она пыталась вытащить его из этих пыльных книг, заставить его посмотреть на мир за окном. Но Грааль всегда был важнее.

Илана молчала, не прекращая механически работать рычагом. Она слушала. Она понимала, что сейчас, на этой мертвой дороге, он доверяет ей то, что не доверял никому.

— Когда мне было двенадцать, — продолжил Индиана, его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки, — мы жили в Юте. Мама заболела. Скарлатина. Тогда это был приговор, если вовремя не привезти лекарства. Я помню этот запах в доме. Запах камфоры и отчаяния.

Дрезина с грохотом перескочила через обледенелый стык рельсов.

— Она угасала на глазах. А отец... отец просто закрылся в своем кабинете. Он обложился своими дневниками, рыцарскими хрониками и картами. Он отгородился от реальности, потому что реальность была слишком страшной, а он не мог ее контролировать. Он любил мертвые мифы больше, чем живых людей. Когда она умерла, он даже не вышел ко мне. Он просто прислал сиделку сказать, что всё кончено.

Индиана поднял голову и посмотрел прямо в глаза Илане. Под полями федоры его взгляд был темным, полным застарелой, невыгоревшей боли.

— Я тогда поклялся себе, что никогда не стану таким, как он. Что я никогда не позволю одержимости мертвыми вещами разрушить жизни тех, кто рядом. Я убежал из дома. Я хотел жить.

Он с яростью надавил на рукоять балансира.

— Но посмотрите на меня сейчас, Илана! Посмотрите, кем я стал! — его голос сорвался на злой, самоироничный рык. — Я точно такой же! Я профессор археологии. Я бегаю по миру с хлыстом, разрывая гробницы в поисках магических побрякушек, пока мир вокруг катится в бездну. Я тащу вас, гениальную женщину, которой следовало бы сидеть в безопасной лаборатории Кембриджа, прямо в зубы нацистским ублюдкам из-за куска мертвого, фосфоресцирующего камня!

Он остановился. Дрезина, лишенная его импульса, начала медленно терять ход, скрипя колесами по снегу.

Индиана тяжело дышал, глядя на Илану.

— Вы спрашиваете, откуда во мне эта упертость? — тихо, с болезненной откровенностью произнес он. — Это не храбрость, Илана. Это страх. Смертельный страх стать таким же слепым, как мой старик. Я гонюсь за Штрауссом не ради артефакта. К дьяволу Гиперборею! К дьяволу Эфир! Штраусс готов пожертвовать миллионами жизней в Лондоне и Париже ради величия своей мертвой, фанатичной идеи. Он — это гипертрофированная, чудовищная версия моего отца. Если я позволю ему победить, если я остановлюсь... значит, всё, что я делал в своей жизни, было ложью. Значит, я предал память своей матери.

Тишина тайги снова обступила их, нарушаемая лишь завыванием ледяного ветра в кронах сосен.

Илана Вебер смотрела на него. Ее грудь тяжело вздымалась. В этом грязном, избитом человеке, стоящем перед ней в промерзшей кожаной куртке, не было ни грамма того высокомерного американского профессора, которого она встретила в Бостоне.

Она отпустила свой край железного балансира.

Илана сделала шаг через гнилые доски платформы дрезины. Она подошла к Индиане вплотную, не обращая внимания на холод.

Она подняла руки в грубых шерстяных варежках и осторожно, почти бережно, обхватила его небритое, покрытое ссадинами и грязью лицо.

— Вы не ваш отец, Генри Джонс, — ее голос был твердым, горячим и невероятно уверенным. Она впервые назвала его по имени. — Ваш отец прятался от боли в книгах. А вы... вы идете боли навстречу. Вы отдали мне свою последнюю куртку, когда я замерзала в том вагоне. Вы бросились под пули, чтобы вытащить меня с крыши. Штраусс уничтожает людей ради машин. Вы ломаете машины ради людей.

Она смотрела прямо ему в душу, и в ее темных глазах горел огонь, способный растопить льды всей Сибири.

— Я пошла за вами не из-за камня, Индиана. Я пошла за вами, потому что вы — самое живое, что я видела в этом проклятом, рушащемся мире.

Индиана смотрел на нее. На ее потрескавшиеся от мороза губы, на сажу, размазанную по ее скулам, на ее глаза, в которых не было ни капли страха.

Вся горечь, вся усталость и вся боль, скопившиеся в его груди, внезапно исчезли, сметенные чем-то совершенно иным. Чем-то отчаянным, первобытным и ослепительно ярким.

Он не стал отвечать. Слова были лишними.

Индиана Джонс резко, властно обхватил Илану здоровой левой рукой за талию, притягивая ее к себе так сильно, что их промерзшие куртки затрещали.

Он поцеловал ее.

Это не был осторожный, романтичный поцелуй из голливудских фильмов. Это было столкновение двух отчаявшихся, изломанных душ посреди абсолютного ледяного ничто. Поцелуй был жестким, почти грубым, отдающим привкусом крови из его разбитой губы, соленого пота и оружейного металла.

Илана ответила ему с такой же яростью. Она вцепилась онемевшими пальцами в лацканы его кожаной куртки, отвечая на поцелуй, словно пытаясь выпить из него саму жизнь, передать ему всё свое нерастраченное тепло.

В этом поцелуе на заржавевшей дрезине посреди сибирской ночи было всё: прощание со своими страхами, абсолютное доверие и обещание дойти до самого конца, даже если этот конец означает падение в бездну.

Они оторвались друг от друга тяжело дыша. Пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе.

Индиана прижался лбом к ее лбу. Его глаза под полями федоры лихорадочно блестели.

— Если мы выберемся из этой ледяной дыры живыми, доктор Вебер... — прошептал он, криво, тяжело улыбаясь, — я обещаю сводить вас в лучший ресторан Нью-Йорка. И мы не скажем там ни единого слова об эфире, физике или древних руинах.

Илана тихо, нервно рассмеялась. Ее смех был самым прекрасным звуком, который он слышал за последние месяцы.

— Ловлю вас на слове, доктор Джонс. Но боюсь, чтобы получить этот столик, нам придется сначала остановить конец света.

Индиана кивнул. Он медленно выпустил ее из объятий.

— Тогда за работу. Вверх и вниз.

Они снова заняли свои места по краям чугунного балансира. Их руки легли на ледяной металл.

Раз. Два. Три.

Ручная дрезина со скрипом тронулась с места, набирая ход на заброшенной узкоколейке призраков. Вверх. Вниз. Вверх. Вниз.

Они снова стали единым механизмом, но теперь в их движениях не было отчаяния. Была только чистая, концентрированная воля.

Они двигались вглубь тайги еще около часа, когда Индиана вдруг почувствовал, как волоски на его затылке встают дыбом, несмотря на мороз. В воздухе запахло озоном. Глубоким, резким запахом грозы, который он уже чувствовал в храме Иджена.

Джонс отпустил рукоять и сунул руку в карман куртки, вытаскивая свой трофейный компас.

Стрелка компаса больше не показывала на север. Она бешено, неконтролируемо вращалась вокруг своей оси, словно сойдя с ума.

Дрезина выкатилась на небольшую возвышенность. Лес впереди начал редеть.

Илана ахнула, указывая рукой вперед.

Девственно-белый сибирский снег, покрывающий землю вокруг узкоколейки, больше не был белым. Он слабо, призрачно фосфоресцировал изнутри тем самым мертвенным, индиговым светом, который исходил от Линзы Эфира.

Мертвая тайга закончилась.

Они въезжали в зону Тунгусской аномалии. Эпицентр Апокалипсиса был совсем близко.

Глава 58

Глава 58. Тепло сердец и сияние эфира

Ритм старой каторжной узкоколейки стал их пульсом.

Вниз. Вверх. Вниз. Вверх.

Заскрузлые от мороза и ржавчины шестерни ручной дрезины с каждым километром поддавались всё легче, разогреваясь от непрерывного, яростного трения. Чугунные колеса с ритмичным, монотонным лязгом резали снежные наносы на рельсах. Этот звук — резкий, металлический, совершенно чужеродный для мертвой сибирской тайги — был единственным доказательством того, что они еще живы.

Индиана Джонс наваливался на Т-образный балансир всем своим весом, используя массу тела вместо разорванных мышц правого плеча. Каждый нажим отдавался глухой пульсацией под ключицей, но он давно научился запирать боль в дальнем ящике сознания. На противоположном конце платформы Илана Вебер тянула рычаг на себя, вкладывая в движение упрямство, которого хватило бы на десятерых мужчин.

Они качали дрезину уже больше двух часов.

Мороз, который еще недавно грозил убить их в угольном тендере, отступил перед грубой, изматывающей физической работой. Кровь, разогнанная по жилам до состояния кипятка, смыла ледяное оцепенение. Под толстым шерстяным свитером и задубевшей кожаной курткой спина Индианы взмокла от горячего пота. Илана дышала тяжело, со свистом выталкивая в морозный воздух густые облака пара, ее лицо раскраснелось, а глаза блестели от адреналина и напряжения.

Это была гонка на истощение, первобытная битва с расстоянием.

Тайга вокруг них стояла непроницаемой, черной стеной. Огромные, укрытые тяжелыми снежными шапками ели и пихты смыкались над узкоколейкой, образуя мрачный, готический коридор. Лунный свет едва пробивался сквозь сплетение ветвей, отбрасывая на снег длинные, искаженные тени, похожие на скрюченные пальцы призраков, строивших эту дорогу.

Внезапно раздался громкий, сухой треск.

Дрезина содрогнулась, наскочив на преграду. Колеса жалобно взвизгнули, соскользнув с обледенелых рельсов, и тяжелая машина, потеряв инерцию, резко остановилась, зарывшись передней осью в глубокий сугроб.

Индиана, не удержавшись на ногах от внезапного толчка, перелетел через балансир и тяжело рухнул в снег рядом с путями. Илана устояла, чудом вцепившись в ледяную рукоять.

— Индиана! — она спрыгнула с платформы, проваливаясь в снег по колено, и бросилась к нему.

Джонс сдавленно выругался сквозь стиснутые зубы. Он перевернулся на спину и сел, отряхивая лицо от налипшего снега.

— Я цел, — прохрипел он, поднимаясь на ноги. Осмотрел пути в тусклом свете луны. — Упавший ствол. Старая сосна не выдержала тяжести снега и перекрыла рельсы. Передняя пара колес сошла с колеи.

Он подошел к преграде. Это было толстое, промерзшее бревно, намертво вмерзшее в насыпь. Чтобы сдвинуть его, потребовалась бы бригада лесорубов или хорошая порция динамита. Ни того, ни другого у них не было.

Джонс устало привалился плечом к покосившемуся стволу и сполз по нему вниз, садясь прямо на заснеженные шпалы. Физические резервы, поддерживавшие его последние часы, внезапно иссякли, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Дыхание со свистом вырывалось из измученных легких.

Илана опустилась рядом с ним. Она не стала жаловаться или задавать лишних вопросов. Она просто сидела, прижавшись плечом к его руке, тяжело дыша.

Тишина мертвой тайги мгновенно сомкнулась вокруг них, оглушая своим масштабом. Без ритмичного скрипа дрезины мир казался абсолютно пустым. Только они двое посреди миллионов квадратных миль льда, снега и темноты.

Индиана достал из кармана мятую пачку трофейных немецких сигарет, которую он машинально сунул в куртку еще в поезде. Пальцы плохо слушались. Он вытащил одну смятую сигарету, зажал ее в зубах и чиркнул тяжелой бензиновой зажигалкой. Огонек на мгновение выхватил из мрака их измученные, изрезанные тенями лица.

Он глубоко затянулся, наполняя легкие горьким, едким дымом, и медленно выдохнул.

— Знаете, в чем проблема этой поездки, доктор Вебер? — тихо произнес Джонс, глядя на тлеющий огонек сигареты. — В том, что мы остановились. Пока мы двигались, я мог притворяться, что у нас есть шанс.

Илана посмотрела на него. В лунном свете ее глаза казались огромными и темными.

— У нас есть шанс, Индиана. Мы почти добрались. Карта Воронова не врет, мы сократили угол. До кратера не больше трех миль.

— Добрались. Отлично, — Индиана горько, сухо усмехнулся. — А что дальше, Илана? Подумайте своим гениальным математическим мозгом. Мы придем туда пешком. Замерзшие, измотанные. У меня в револьвере две пули, подаренные мертвым истопником, и одна украденная винтовка. А в кратере нас ждет экспедиционный корпус СС. Пулеметы, прожекторы, охрана периметра. И Карл фон Штраусс, у которого в руках детонатор от планеты.

Он стряхнул пепел в снег.

— Это не спасательная операция. Это самоубийство. Билет в один конец. Мы идем туда только для того, чтобы умереть, пытаясь задержать их хотя бы на лишние десять минут.

Ветер зашумел в верхушках сосен, сбрасывая на них мелкую, ледяную пыль.

Илана Вебер долго молчала. Она подтянула колени к подбородку, обхватив их руками в грубых варежках.

Всю свою сознательную жизнь она пряталась. Сначала от насмешек сверстников, погружаясь в книги. Затем от агрессии нарастающего нацизма, прячась в лабораториях Геттингена. Она выстроила вокруг себя непробиваемый панцирь из уравнений, констант и теорем. В мире физики всё было логично. Причина всегда порождала следствие. Энергия ниоткуда не бралась и никуда не исчезала. В мире людей всё было хаотично, грязно и жестоко.

Но сейчас, сидя в сибирском снегу рядом с этим изломанным, циничным, но невероятно упрямым американцем, она поняла, что формулы больше не работают.

— Я всю жизнь боялась, Джонс, — ее голос прозвучал тихо, но удивительно чисто, прорезая морозный воздух. Это не был голос отстраненного ученого. Это была исповедь женщины, которая подошла к самому краю бездны. — Я боялась боли. Боялась неопределенности. Когда Штраусс пришел в мой университет и забрал мои записи, я не стала драться. Я сбежала. Я убедила себя, что мой разум слишком ценен, чтобы рисковать им в уличных драках с штурмовиками.

Она повернула к нему лицо.

— Я думала, что если смогу понять, как устроена Вселенная на квантовом уровне, то смогу контролировать свою жизнь. Но это иллюзия. Физика объясняет, как падает камень, но она не объясняет, почему люди готовы убивать друг друга за власть.

Илана сняла тяжелую, промокшую шерстяную варежку. Ее бледная, замерзшая рука потянулась к Индиане. Она осторожно коснулась его небритой, покрытой ссадинами щеки.

— Я не боюсь умереть сегодня, Индиана, — прошептала она, и в ее глазах блеснули слезы, которые не успевали замерзать. — Я боюсь умереть, так и не узнав, что значит по-настоящему жить. Жить не в теории. Не в лаборатории. Я провела с вами эти несколько недель, в крови, в грязи, на волосок от гибели... и это были единственные дни в моей жизни, когда я чувствовала себя абсолютно, пугающе живой.

Индиана Джонс замер. Сигарета дотлела почти до фильтра, обжигая пальцы, но он этого не замечал.

Он привык к женщинам, которые видели в нем либо романтического героя с обложки приключенческого романа, либо надменного профессора. Он привык оставлять их позади, убегая в очередную экспедицию, потому что руины всегда казались ему безопаснее человеческих привязанностей. Отношения были для него такой же ловушкой, как и ядовитые дротики в гробницах инков — один неверный шаг, и ты отравлен.

Но Илана Вебер не пыталась его изменить. Она видела его насквозь — уставшего, циничного, израненного пса, который просто не умеет сдаваться. И она приняла его таким.

Он отбросил окурок в снег.

Индиана перехватил ее ледяную руку своей ладонью и прижал к своим губам, согревая ее дыханием.

— Вы сумасшедшая женщина, доктор Вебер, — его голос был низким, сорванным, полным той самой спрятанной на дне души уязвимости, которую он не показывал никому с тех пор, как был мальчишкой. — Вы должны были остаться в Бостоне. Вы должны были сидеть в теплой библиотеке и писать диссертации. А вместо этого вы сидите в сугробе, готовясь пойти на пулеметы вместе с идиотом, у которого нет даже плана.

Он поднял на нее глаза. Взгляд Индианы Джонса, всегда такой насмешливый и колючий, сейчас был открытым и отчаянно серьезным.

— Я потерял слишком многих в этой жизни, Илана, — тихо признался он. — Мой отец, мои друзья... Тарик. Я привык выживать один. Но сейчас... сейчас, когда я смотрю в этот проклятый лес, я понимаю одну вещь. Если бы вас здесь не было... я бы, наверное, просто остался лежать в том угольном тендере. Вы — единственное, что держит меня на этой земле. Вы — мой план.

Илана судорожно выдохнула, ее глаза расширились.

Она не стала ждать, пока он закончит фразу. Панцирь, который она носила всю жизнь, окончательно треснул и осыпался.

Она подалась вперед, обхватив его шею обеими руками, и прижалась к его губам.

Это был не тот яростный, резкий поцелуй выживших на дрезине, продиктованный всплеском адреналина. Это было нечто совершенно иное. Страстный, глубокий, отчаянный поцелуй людей, которые знают, что завтра для них может не наступить. Поцелуй, в котором смешались вкус запекшейся крови, горького табака и абсолютной, сжигающей всё на своем пути нежности.

Индиана обнял ее здоровой рукой за талию, притягивая к себе так близко, словно пытался спрятать ее внутри себя от всего этого враждебного мира. Он зарылся пальцами в ее растрепанные, пахнущие гарью темные волосы. Холод, снег, нацисты — всё это перестало существовать. Был только ее запах, ее горячие губы и биение ее сердца, которое он чувствовал сквозь слои грубой одежды.

В этом поцелуе не было страха смерти. В нем был вызов ей. Это был их личный, безрассудный бунт против законов физики и фанатизма Штраусса.

Они оторвались друг от друга лишь тогда, когда легким стало катастрофически не хватать воздуха.

Индиана прижался лбом к ее лбу. Он тяжело, прерывисто дышал, его глаза были закрыты, а на губах играла та самая, фирменная кривая ухмылка Джонса — дерзкая и невероятно живая.

— Если мы переживем эту ночь, Илана... — прошептал он, — я женюсь на вас. Прямо в костюме, перемазанном угольной пылью.

Илана тихо, счастливо рассмеялась, вытирая слезы с перепачканного лица.

— Ловлю вас на слове, профессор. Свидетелями возьмем белых медведей.

Это был момент кристальной, пронзительной ясности. Они знали, на что идут. И они были готовы.

Индиана с трудом поднялся на ноги, протягивая ей руку.

— Пора вставать. Нам еще нужно сдвинуть эту чертову тележку с мертвой точки.

Они подошли к сошедшей с рельсов дрезине. Теперь, когда адреналин был подогрет чем-то гораздо более сильным, чем просто инстинкт выживания, задача не казалась невыполнимой.

Индиана подсунул ствол украденной винтовки под переднюю ось дрезины, используя оружие как рычаг.

— Навалитесь на заднюю часть! — скомандовал он Илане. — Как только я приподниму ее, толкайте вперед!

Он стиснул зубы и навалился всем весом на приклад винтовки. Мышцы вздулись, металл жалобно застонал. Передние чугунные колеса со скрипом оторвались от земли.

— Толкай! — зарычал Джонс.

Илана уперлась ногами в снег и толкнула тяжелую станину. Дрезина качнулась и с громким, лязгающим стуком спрыгнула с бревна, встав передними колесами обратно на ржавые рельсы.

— Получилось! — Илана победно выдохнула.

Индиана вытащил винтовку, которая чудом не погнулась, и вытер пот со лба.

Он собирался сказать что-то ободряющее, но слова застряли у него в горле.

Волоски на его затылке внезапно встали дыбом. Чувство было таким, словно он оказался в центре гигантской грозовой тучи за секунду до удара молнии. Воздух вокруг них стал плотным, тяжелым, почти вязким. В ушах появился тонкий, едва различимый звон, от которого заломило зубы.

Джонс инстинктивно сунул руку в карман куртки и вытащил трофейный немецкий компас.

То, что происходило со стрелкой, нарушало все законы магнитных полей.

Магнитная стрелка не просто отклонилась. Она взбесилась. Она вращалась вокруг своей оси с такой бешеной скоростью, что сливалась в один сплошной, размытый стальной диск. Стекло компаса мелко вибрировало в его ладони.

— Индиана... — голос Иланы за его спиной сорвался на испуганный шепот. — Посмотрите под ноги.

Джонс оторвал взгляд от компаса и посмотрел вниз.

Снег, укрывающий шпалы и насыпь, начал меняться. Белая, искрящаяся в лунном свете поверхность приобрела странный, неестественный оттенок. Из глубины сугробов, словно сквозь матовое стекло, начало пробиваться бледное, пульсирующее свечение.

Это был свет цвета индиго. Тот самый мертвенный, холодный оттенок, которым светилась Линза Эфира в сумке Штраусса.

Свечение распространялось. Оно ползло по стволам мертвых сосен, поднималось по ржавым рельсам, окутывая дрезину слабой, фосфоресцирующей аурой. Лес вокруг них преобразился, превратившись в декорации к безумному научно-фантастическому кошмару.

Тени перестали падать в одном направлении. Они искажались, извивались, словно живые сущности, реагируя на невидимые возмущения в ткани пространства.

Илана сделала шаг к Индиане. Как физик, она понимала природу этого явления лучше, чем кто-либо другой.

— Радиационный фон? — Индиана посмотрел на свои руки, которые тоже приобрели слабый синеватый оттенок.

— Нет, — Илана покачала головой, с ужасом оглядывая светящуюся тайгу. — Это не радиация, Джонс. Это пробой в эфирном поле. Аномалия. Магнитное поле Земли в этом месте разорвано в клочья. Пространство насыщено избыточной кинетической энергией, которая ионизирует воздух и кристаллы снега, вызывая свечение.

Она подняла взгляд на небо, где сквозь облака проступали странные, извилистые полосы полярного сияния, которого здесь не должно было быть.

— Штраусс. Он уже начал.

Ее слова прозвучали как приговор.

— Он подключил Линзу к Ядру. Машина Эфира калибруется. Она собирает тектоническое напряжение планеты, фокусируя его в этой точке. То, что мы видим — это лишь побочный эффект. Выброс излишков энергии перед главным ударом.

Индиана Джонс сжал челюсти. Романтика исчезла, растворившись в холодном, радиоактивном свечении.

Он сунул взбесившийся компас обратно в карман. Поднял с земли винтовку и проверил затвор. Лицо археолога снова превратилось в непроницаемую, жесткую маску.

— Значит, мы опоздали к началу представления, — процедил Джонс. — Но мы успеем к финалу.

Он запрыгнул на платформу светящейся дрезины и схватился за балансир.

— По местам, доктор Вебер. Мы въезжаем в эпицентр.

Они снова навалились на рычаги. Дрезина, скрипя ржавым железом, двинулась вперед, в самое сердце бледного индигового света. Мертвая тайга расступалась перед ними, впуская в зону, где законы физики Исаака Ньютона готовились уступить место древнему, апокалиптическому безумию Гипербореи.

Глава 59

Глава 59. Шрам на теле Земли

Мертвая тайга не закончилась внезапно. Она умирала постепенно, словно предупреждая незваных гостей о том, что они пересекают границу, за которой законы природы больше не имеют власти.

Сначала изменились деревья. Могучие, вековые сибирские кедры и лиственницы, которые еще милю назад гордо стояли, подпирая черное небо, теперь выглядели больными. Их стволы, лишенные коры, были скручены под неестественными углами, словно гигантская невидимая рука пыталась выжать из них сок. Снег, укрывающий их ветви, светился изнутри тем самым пульсирующим, болезненным индиговым светом.

Ручная дрезина скрипела всё громче. Индиана и Илана качали балансир, не отрывая взглядов от надвигающегося сюрреалистичного пейзажа. Воздух стал настолько плотным от статического электричества, что во рту появился отчетливый металлический привкус, а каждое движение вызывало слабое покалывание на коже.

Вскоре деревья перестали стоять вообще.

Узкоколейка, проложенная десятилетия назад каторжниками, вывела их на вершину пологой гряды, и здесь лес оборвался окончательно.

Джонс тяжело навалился на тормозной рычаг дрезины. Чугунные колодки с визгом впились в обледенелые колеса, высекая снопы искр. Тележка остановилась на самом краю возвышенности.

Они спрыгнули в светящийся снег и, инстинктивно пригнувшись, подползли к краю гребня.

Индиана Джонс видел много шрамов на теле планеты. Он видел выжженные каньоны Петры, бескрайние мертвые пески Руб-эль-Хали и кислотные жерла вулканов. Но то, что открылось его глазам сейчас, подавляло своим абсолютным, нечеловеческим масштабом.

Перед ними раскинулась Тунгусская аномалия.

Это не был кратер в привычном понимании — не круглая воронка от удара метеорита. Это была гигантская, растянувшаяся на десятки миль впадина, эпицентр колоссального взрыва, прогремевшего двадцать шесть лет назад.

Миллионы деревьев лежали на земле. Все они были повалены в строгом, идеальном радиальном порядке, указывая своими обожженными, лишенными ветвей вершинами в одну сторону — от центра наружу. Они напоминали исполинские спички, рассыпанные по белой скатерти сумасшедшим великаном. В этом идеальном геометрическом порядке мертвой древесины было что-то глубоко противоестественное, пугающее до дрожи в костях.

— Тысяча девятьсот восьмой год... — Илана лежала в снегу рядом с Индианой, ее голос дрожал от благоговейного, парализующего ужаса. Она смотрела на эпицентр глазами физика, чей разум пытался постичь высвобожденную здесь энергию. — Метеорит. Все эти годы научный мир спорил о том, что это было. Комета? Астероид? Взрыв болотного газа?

Она медленно повернула голову к Индиане.

— Никакого метеорита не было, Джонс. Небо здесь ни при чем. Удар пришел из-под земли.

Индиана молча кивнул. Он достал свой трофейный бинокль. Линзы были холодными, как лед, но он прижал их к глазам, вглядываясь в самый центр радиального вывала леса, скрытый в миле от них за клубами бледного, светящегося тумана.

Там, в самом сердце пустоши, куда указывали миллионы мертвых стволов, находилось то, ради чего Карл фон Штраусс пересек половину земного шара.

Взрыв 1908 года, чем бы он ни был — спонтанным выбросом эфира или ошибкой древних механизмов — сработал как исполинская лопата. Он сдул, испарил и разбросал в стороны миллионы тонн вечной мерзлоты, торфа и скальных пород, обнажив то, что было скрыто под землей тысячелетиями.

Из огромного, светящегося синим цветом тектонического разлома в центре впадины поднимались исполинские черные пилоны.

Они были высечены из того же самого поглощающего свет гладкого базальта, что и колонны в пещерах Иджена и алтари Ирама. Пилоны, каждый высотой с тридцатиэтажный небоскреб, вонзались в черное сибирское небо, как кривые зубы мертвого бога. Их поверхность была сплошь покрыта сложнейшей фрактальной резьбой, которая пульсировала в такт магнитному полю планеты. Архитектура не имела ничего общего с человеческой. Пилоны сходились к центру, образуя гигантскую, перевернутую корону или исполинский камертон, нацеленный прямо в мантию Земли.

— Врата Шамбалы, — прошептал Индиана Джонс.

Гитлеровские оккультисты десятилетиями искали их в Тибете, на вершинах Гималаев, отправляя туда экспедицию за экспедицией. А истинный узел, главный интерфейс управления тектоникой планеты, всё это время покоился здесь, подо льдами Сибири, ожидая своего часа.

Джонс опустил бинокль чуть ниже, к основанию древних пилонов.

Там, среди вечной мерзлоты и циклопического базальта, кипела жизнь. Отвратительная, суетливая, индустриальная жизнь Третьего рейха.

Карл фон Штраусс оказался логистическим гением. Пользуясь тайным покровительством своих советских «союзников» из ОГПУ, нацисты развернули в эпицентре полноценную оперативную базу.

Остатки бронепоезда — маневровый тепловоз и несколько тяжелых платформ, которые Штраусс успел отцепить перед катастрофой на мосту — стояли на временно проложенной узкоколейной ветке у самого края базальтового комплекса. Вокруг них суетились десятки людей.

Сквозь окуляры бинокля Индиана видел мощные дизельные генераторы, выплевывающие в чистое небо грязный черный выхлоп. От них тянулись толстые, похожие на анаконды, силовые кабели. Нацистские инженеры установили по периметру комплекса мощные зенитные прожекторы, чьи слепящие белые лучи скрещивались в центре разлома, споря с индиговым свечением эфира.

Вокруг лагеря были расставлены палатки, штабные кунги и пулеметные гнезда, обложенные мешками с песком. По периметру, проваливаясь по колено в снег, ходили патрули элитных частей СС с овчарками. Собаки вели себя беспокойно, постоянно скулили и рвались с поводков, чувствуя сверхъестественную природу этого места.

Но главное действо разворачивалось в центре.

Прямо над тектоническим разломом, между гигантскими черными пилонами, нацисты с помощью мощных лебедок и стальных ферм установили Ядро.

Колоссальная металлическая Сфера, вырванная ими из висячего храма на Яве, снова парила в воздухе. Только теперь ее удерживало не древнее гиперборейское поле, а грубая, форсированная электромагнитная клетка, созданная немецкими генераторами. Сфера гудела так, что даже на расстоянии в милю Индиана чувствовал, как этот звук — низкий, утробный, проникающий в самые кишки — заставляет вибрировать снег под его животом.

Рядом со Сферой, на специально возведенных металлических лесах, стоял Карл фон Штраусс.

Даже на таком расстоянии Индиана узнал его тонкий, надменный силуэт. Штандартенфюрер скинул изорванный мундир и стоял в тяжелой, подбитой волчьим мехом парке. Он отдавал приказы инженерам, которые с лихорадочной поспешностью монтировали прямо под Сферой нечто похожее на гигантский оптический фокусный контур — массивную чашу из полированного серебра и меди, направленную острием точно в светящийся разлом.

— Вы видите это, доктор Вебер? — Индиана передал бинокль Илане. Его голос был ровным, лишенным эмоций. Это был голос хищника, оценивающего стадо перед прыжком.

Илана прильнула к окулярам. Ее дыхание участилось.

— Они устанавливают фокусирующую чашу, — прошептала она, и в ее тоне зазвучала обреченность. — Ядро само по себе — это просто насос. Оно выкачивает тектоническое напряжение. Но чтобы ударить по Лондону или Москве, им нужен направленный вектор. Им нужна Линза Эфира. Штраусс собирается поместить кристалл в фокус чаши. Как только цепь замкнется, инфразвуковой луч пробьет мантию.

Она опустила бинокль и посмотрела на Индиану. В свете светящегося снега ее грязное лицо казалось высеченным из камня.

— У нас осталось около часа, Джонс. Максимум два. Как только генераторы выведут электромагнитное поле Ядра на пиковую мощность, Штраусс вставит Линзу. И тогда мы все почувствуем, как земля уходит из-под ног.

Индиана Джонс перекатился на спину, глядя в разорванное полярным сиянием сибирское небо.

Он лежал в снегу, прокручивая в голове тактические варианты. Вариантов не было. Это была даже не битва Давида с Голиафом. Это был комар, пытающийся остановить надвигающийся танк.

Он сел, достал из-за пояса свой британский «Уэбли» и откинул барабан.

Два патрона. Две тупоносые, тяжелые латунные гильзы, подаренные мертвым русским инженером. Он щелкнул барабаном, возвращая его на место. Затем проверил украденную винтовку Мосина. Пять патронов в магазине. Тяжелый кухонный тесак лежал в кармане куртки.

Вот и весь арсенал против взвода элитных, тренированных убийц, вооруженных пистолетами-пулеметами, пулеметами МГ-34 и снайперскими винтовками. У них было преимущество в высоте, в численности, в огневой мощи и в освещении.

— Доктор Вебер, — Индиана заговорил сухо и по-деловому, не глядя на нее. Он проверял ход затвора винтовки. — Нам нужно спуститься в кратер. Единственный путь — прямо по вывалу леса. Будем использовать поваленные стволы как укрытие. Снег здесь глубокий, они нас не увидят, пока мы не подойдем вплотную к периметру.

— А что потом? — Илана смотрела на него не мигая. — Вы собираетесь перестрелять полсотни солдат из револьвера с двумя патронами?

Джонс поднял голову. Под надвинутой на глаза помятой федорой его лицо казалось маской древнего, мстительного божества.

— Нет, Илана. Я не собираюсь воевать с армией. Я собираюсь убить одного конкретного человека. И я заберу этот проклятый синий камень.

Он сунул револьвер за пояс и повесил винтовку на плечо.

— Если я отвлеку их на себя, вы сможете пробраться к генераторам? — спросил он. — В Альпах вы пустили их электростанцию на воздух с помощью куска фольги и магния. Что вам нужно здесь, чтобы перерезать им питание?

Илана снова приложила бинокль к глазам, внимательно изучая цепочку гудящих дизелей и толстые кабели. Ее мозг мгновенно переключился в режим решения физической задачи.

— Их система нестабильна, Джонс. Я вижу это по свечению эфира. Они пытаются удержать Ядро грубой силой тока, а не резонансом, как это делали гиперборейцы. Если перебить главный магистральный кабель на фазе пиковой нагрузки... возникнет эффект обратной индукции. Магнитное поле схлопнется. Ядро рухнет. Но это не остановит Штраусса насовсем. Он просто поднимет его заново, когда починит провода.

— Это даст нам время. Суматоху. Хаос, — отрезал Индиана. — Вы бьете по генераторам. Я иду за Штрауссом и Линзой. Мы встречаемся у основания центрального пилона. Если что-то пойдет не так...

Он замолчал, подбирая слова. В этой ледяной пустыне обещания звучали жалко.

— Если что-то пойдет не так, Джонс, мы умрем здесь вместе, — Илана закончила фразу за него. Она положила руку в варежке поверх его ладони. — Я не побегу прятаться в лес. Вы поняли меня? Я не брошу вас.

Индиана Джонс стиснул ее пальцы. Этот жест стоил тысячи клятв.

Он поднялся на ноги, пригибаясь к самой земле, чтобы не выделяться на фоне гребня.

— Тогда пошли. Пора испортить фрицам этот сибирский пикник.

Они начали спуск в Шрам на теле Земли.

Спускаться по радиальному вывалу было сложнее, чем продираться сквозь стоящий лес. Миллионы огромных, голых стволов лежали вповалку, образуя гигантский, хаотичный лабиринт из мертвого дерева. Снег между ними намело глубиной в несколько футов. Индиана и Илана двигались перебежками, перелезая через обледенелые стволы, ныряя в глубокие воронки, прячась от медленно скользящих по кратеру лучей немецких зенитных прожекторов.

Каждый раз, когда ослепительно-белый луч скользил по мертвым деревьям, они замирали, вжимаясь лицами в светящийся индиговым светом снег. Воздух гудел. Вибрация от Ядра усиливалась с каждым пройденным ярдом.

Спустя сорок минут изматывающего, ледяного стелса они добрались до границы внутреннего периметра.

Они залегли за огромным, вывернутым с корнем пнем в ста ярдах от ближайшей немецкой палатки. Отсюда, из партера, Врата Шамбалы подавляли своим величием. Базальтовые пилоны уходили в небо, заслоняя полярное сияние. Сфера Ядра, висящая в центре, испускала низкочастотный вой, от которого у Джонса заломило зубы, а кровь в висках начала пульсировать в унисон с артефактом.

Индиана осторожно выглянул из-за корней.

Двое патрульных СС стояли всего в сорока ярдах от них, курили, ежась от мороза, и перетаптывались с ноги на ногу. Их автоматы висели на груди. От генераторной установки их отделяла лишь пара палаток.

Джонс снял с плеча винтовку Мосина. Он проверил затвор, бесшумно дослав патрон в патронник. Прицел был открытым, металлическим, покрытым изморозью. Снайперского прицела не было.

Он повернулся к Илане.

Она сидела в снегу, сжимая в руках тяжелый кухонный тесак, который Индиана отдал ей в качестве последнего аргумента. Ее глаза были расширены, но в них не было паники. Она смотрела не на солдат, а на центральный разлом, где Штраусс отдавал последние приказы.

— Вы готовы? — прошептал Индиана.

Илана кивнула.

— Как только я сниму патруль, бегите к проводам, — приказал Джонс. — Я стяну их внимание на себя.

Он глубоко вдохнул морозный воздух, успокаивая пульс. Положил ствол винтовки на промерзший корень пня, используя его как упор. Прижался щекой к холодному дереву приклада, выравнивая мушку в прорези целика.

Мишень — грудь правого эсэсовца.

Индиана плавно, на выдохе, положил палец на спусковой крючок. Законы выживания вступали в свои права. Дипломатия закончилась.

Но в тот самый миг, когда он собирался нажать на спуск, пространство вокруг них содрогнулось.

Это был не звук и не взрыв. Это был сейсмический удар колоссальной, невиданной силы, который прошел прямо сквозь земную кору, заставив миллионы тонн мертвой древесины подпрыгнуть на месте.

Индиана инстинктивно отдернул палец от спуска, когда ствол винтовки подскочил вверх. Земля под ними превратилась в желе. Снег взмыл в воздух облаком мерцающей пыли.

В центре лагеря, на металлической платформе под Ядром, Карл фон Штраусс триумфально поднял вверх правую руку. В ней, зажатая в специальные щипцы, ослепительно сияла Линза Эфира.

Штандартенфюрер с размаху, почти торжественно, опустил кристалл прямо в медную чашу фокусного контура.

Цепь замкнулась.

Воздух разорвался чудовищным, нечеловеческим гулом. Свет прожекторов померк на фоне того столба концентрированного, ревущего индигового света, который ударил из Линзы прямо в висящую Сферу Ядра.

Машина Эфира была запущена. Калибровка на Лондон началась.

Физика в эпицентре Тунгусского кратера умерла. Гравитация сломалась, перестав подчиняться законам природы.

Индиана Джонс с ужасом увидел, как снег вокруг них перестал падать вниз. Белые, светящиеся хлопья замерли в воздухе, а затем медленно, словно подчиняясь новой силе притяжения, начали подниматься вверх, к черному небу.

Глава 60

Глава 60. Частота разрушения

Законы физики, которые сэру Исааку Ньютону казались незыблемыми, умирали прямо на глазах у Индианы Джонса и Иланы Вебер. И умирали они не в тишине академических аудиторий, а под оглушительный, утробный рев в самом сердце сибирской тайги.

Снежинки, еще секунду назад подчинявшиеся гравитации, замерли в морозном воздухе. А затем, словно подхваченные невидимым восходящим потоком, медленно, вопреки всему земному опыту, поплыли вверх, к черному небу, перечеркнутому сполохами индигового полярного сияния.

Индиана опустил винтовку, не смея нажать на спусковой крючок. Целиться в эсэсовца, когда само пространство вокруг тебя начинает искажаться, было бессмысленно.

— Илана... — прошептал он, не отрывая взгляда от летящего вверх снега. Воздух стал настолько густым, что слова с трудом покидали пересохшую гортань.

Илана лежала рядом, вжавшись в обледенелые корни гигантского вывернутого пня. Ее глаза, расширенные от первобытного, почти животного ужаса, были прикованы не к солдатам, а к центру кратера.

Там, между циклопическими черными пилонами Врат Шамбалы, Карл фон Штраусс совершал свой темный триумф.

Линза Эфира, только что опущенная штандартенфюрером в медную чашу фокусного контура, вспыхнула с такой силой, что на мгновение затмила свет немецких прожекторов. Это был не просто свет — это был чистый, концентрированный выброс кинетической энергии. Толстые, как бревна, силовые кабели, тянущиеся от дизель-генераторов к левитирующей Сфере Ядра, яростно заискрили, их резиновая оплетка начала дымиться, не справляясь с обратным током.

И тут ударил звук.

Семь герц.

Это не было гулом, который можно услышать ушами. Человеческое ухо не воспринимает инфразвук такой частоты. Но его воспринимает тело. Семь герц — это резонансная частота внутренних органов человека.

Ударная волна прошла сквозь промерзшую землю и ударила в грудь Индианы с силой невидимого кузнечного молота. Его сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Желудок мгновенно скрутило спазмом тошноты. В глазах потемнело, а в голове, прямо под черепной коробкой, зародился панический, безотчетный, неконтролируемый ужас.

Солдаты СС в лагере, находившиеся гораздо ближе к эпицентру, отреагировали еще острее. Двое патрульных, которых Индиана собирался снять из винтовки, побросали оружие. Один из них упал на колени, срывая с себя противогаз и судорожно харкая кровью прямо в поднимающийся вверх снег. Второй схватился за голову, издавая дикий, нечленораздельный вопль, пытаясь закрыть уши ладонями, словно это могло спасти его от звука, рождающегося внутри него самого.

Собаки в лагере сошли с ума. Овчарки рвали поводки, вгрызаясь в снег, катаясь по земле и скуля так, что этот звук пробирал до костей.

Только Штраусс стоял прямо.

Штандартенфюрер находился на платформе, прямо под Ядром, в самом «глазе бури», где инфразвуковые волны гасили сами себя, образуя зону относительного покоя. Он вцепился руками в стальные поручни, его светлые волосы растрепались на ветру, рожденном аномалией. Лицо нациста было искажено маской абсолютного, божественного экстаза.

— Калибровка! — голос Штраусса, многократно усиленный мегафоном, прорезался сквозь хаос. — Герр Мюллер! Удерживайте магнитное поле! Не дайте генераторам заглохнуть! Задавайте координаты разлома!

Седой инженер, привязанный ремнями к пульту управления, чтобы его не сбросило вибрацией, отчаянно крутил тяжелые эбонитовые маховики. Приборные панели искрили, стеклянные циферблаты манометров покрылись сеткой трещин.

— Широта пятьдесят один градус, тридцать минут северная! Долгота ноль градусов, семь минут западная! — истерично орал Мюллер, вбивая данные в механический вычислитель, подключенный к основанию Ядра. — Глубина фокуса — пять миль под мантией! Лондонская тектоническая складка!

Индиана Джонс сжал челюсти так, что скрипнула эмаль. Лондон. Штраусс не блефовал в штабном вагоне. Он действительно наводил эту дьявольскую пушку на столицу Британии.

Земля под животом археолога мелко, дробно затряслась. Это не было обычное землетрясение. Вибрация была идеальной, математически выверенной. Снежная пыль вокруг них начала складываться в сложные, геометрически правильные узоры — фигуры Хладни, образующиеся под воздействием акустических волн. Тайга превратилась в гигантскую мембрану.

— Илана, — прохрипел Индиана, перекрикивая низкочастотный вой. Он попытался приподняться, но тошнота снова ударила в голову. — Илана, если мы собираемся рубить им провода, то самое время! Я не выдержу эту пытку звуком долго, мои кишки сейчас свернутся в узел!

Но доктор Вебер не ответила.

Она не смотрела на дизель-генераторы. Она смотрела на само Ядро.

Индиана проследил за ее взглядом. Колоссальная металлическая Сфера, зависшая между пилонами, пульсировала. Но теперь эта пульсация была не просто оптической. Вокруг Сферы, в воздухе, насыщенном статической энергией, отчетливо проступили силовые линии.

Они светились неоновым синим цветом, образуя гигантскую, расширяющуюся воронку, которая уходила глубоко в землю, прямо в мантию. А в центре Сферы, там, где располагалось управляющее кольцо, ярко горел пустой, зияющий порт. Гнездо для ключа.

— Линии... — прошептала Илана. Ее лицо было бледным как мел, из носа текла тонкая струйка крови — капилляры лопались от перепада давления, — но ее гениальный мозг работал на запредельных оборотах. — Индиана, посмотрите на силовые линии. Они не замкнуты.

Она резко повернулась к нему, вцепившись грязными варежками в отвороты его куртки.

— Джонс! Генераторы трогать нельзя!

— Что?! — Индиана ошарашенно уставился на нее. — Вы же сами говорили, что если перебить кабель...

— Я ошиблась! Я мыслила как электрик, а не как квантовый физик! — перебила она его, почти крича от возбуждения и страха. — Посмотрите на мощность! Ядро уже вошло в фазу резонанса с земной корой. Нацисты не контролируют Машину, они лишь направляют ее фокус с помощью Линзы. Магнитное поле генераторов Штраусса — это единственное, что удерживает эту чудовищную массу энергии в стабильном состоянии. Если мы сейчас перерубим кабели питания, электромагнитная клетка рухнет. Ядро не выключится, Джонс! Оно просто высвободит всю накопленную энергию здесь и сейчас!

Илана указала дрожащей рукой на светящуюся пропасть.

— Если мы вырубим питание, резонанс вырвется наружу без фокусировки. Произойдет второй Тунгусский взрыв, но в сотни раз мощнее. Эфирная детонация разорвет континентальную плиту. Евразия расколется на части. Мы погибнем, и половина Сибири вместе с нами!

Индиана почувствовал, как холодный пот стекает по его позвоночнику, несмотря на сибирский мороз. Значит, силовой вариант отпадал. Нельзя просто вытащить вилку из розетки, когда в розетке — сердце самой планеты.

— Отлично. Просто великолепно, — процедил Джонс, утирая кровь, текущую из носа Иланы, своим грязным рукавом. — Стрелять по генераторам нельзя. Значит, мы просто будем лежать здесь и смотреть, как Штраусс стирает Лондон в пыль?

— Нет. Есть другой путь. Уравнение можно решить от обратного.

Илана лихорадочно запустила руку в глубокий карман его кожаной куртки. Ее пальцы нащупали тяжелый, холодный металл. Она вытащила гиперборейский Ключ — массивный, покрытый фракталами цилиндр, оканчивающийся сложной камертонной вилкой, который Индиана забрал с алтаря в Ираме.

Ключ в ее руках вибрировал так сильно, что обжигал кожу сквозь шерсть варежек. Он отзывался на зов Ядра.

— Вы помните, что произошло в висячем храме на Яве, когда вы вставили Ключ в ворота? — Илана смотрела на артефакт так, словно видела в нем Священный Грааль.

— Замок сомкнулся. Плиты сошлись вместе. Механизм пришел в порядок.

— Верно. Потому что Ключ — это не просто кусок железа. Это камертон. Эталон частоты, — Илана быстро заговорила, ее слова смешивались с гулом резонанса, от которого их зубы выбивали дробь. — Ядро работает на инфразвуке. Семь герц. Волна имеет амплитуду, фазу и полярность. Штраусс запустил процесс, используя Линзу как грубый усилитель. Но он не контролирует внутреннюю фазу.

Она подняла Ключ перед лицом Индианы.

— Управляющий порт на Ядре. Там, над разломом. Он предназначен для этого Ключа. Если вставить его правильно — Машина зафиксирует частоту и перейдет в спящий режим. Но мы не можем просто выключить ее сейчас, энергия уже пошла в мантию. Нам нужно ее разрушить.

— Как? — Индиана напрягся, понимая, что физик нащупала тот самый роковой изъян в древнем механизме.

— Правило суперпозиции волн, Джонс! Интерференция! — глаза Иланы горели. — Если две волны одной частоты накладываются друг на друга в противофазе — они гасят друг друга! Возникает деструктивная интерференция! Энергия коллапсирует внутрь себя!

Она перевернула тяжелый металлический цилиндр в руках на сто восемьдесят градусов.

— Ключ асимметричен. Фракталы на одной стороне отличаются от фракталов на другой. Это полярность. Если вы доберетесь до центрального порта Ядра и вобьете этот Ключ вверх ногами, нарушив полярность... вы создадите фазовый сдвиг.

Индиана нахмурился, его мозг, привыкший к ловушкам инков и египтян, быстро переводил квантовую физику на язык прикладного выживания.

— Если я вставлю его задом наперед, Машина поперхнется собственным эхом.

— Именно! — воскликнула Илана. — Камертон задаст обратную частоту. Резонанс столкнется сам с собой внутри герметичной сферы. Энергия, предназначенная для разрушения Лондона, не сможет ни уйти в землю, ни вырваться наружу. Ядро просто разорвет само себя на атомы. Схлопнется, как мыльный пузырь, не повредив тектоническую плиту!

Земля снова содрогнулась. На этот раз толчок был таким сильным, что поваленные стволы деревьев вокруг них со скрежетом сдвинулись с места.

— Резервный контур включен! — донесся истеричный крик немецкого инженера. — Герр Штраусс, мощность достигает критической точки! Сброс в мантию начнется через три минуты! Три минуты до того, как инфразвуковой удар пойдет по геологическим венам планеты.

Индиана Джонс забрал Ключ из рук Иланы. Тяжелый, вибрирующий цилиндр лег в его ладонь, как эстафетная палочка в гонке со смертью.

Он посмотрел на центральную платформу.

Чтобы вставить Ключ в порт, ему нужно было пересечь сто ярдов открытого, светящегося пространства, миновать два десятка элитных штурмовиков СС, пробиться сквозь гравитационную аномалию, взобраться на металлическую ферму, охраняемую лично Карлом фон Штрауссом, и всадить этот кусок металла в вибрирующую сферу. И всё это с двумя патронами в револьвере и украденной винтовкой с открытым прицелом.

Это было даже не самоубийство. Это была математическая нелепость.

Джонс криво усмехнулся. В его глазах вспыхнул тот самый опасный, безумный огонек.

— Значит, план таков, — сухо констатировал археолог, передергивая затвор винтовки Мосина. — Я иду в самое охраняемое место на планете, вбиваю эту железку задом наперед, и стараюсь не аннигилироваться вместе с гиперборейской игрушкой.

— Индиана... — Илана подалась к нему, ее голос дрогнул.

Он остановил ее жестом, прижав палец к ее губам.

— Никаких прощаний, доктор Вебер. Мы договорились о ресторане в Нью-Йорке. Я не собираюсь отменять бронь.

Он снял свой подбитый мехом куртку, оставшись в одном свитере. Куртка стесняла движения, а ему сейчас нужна была максимальная скорость и гибкость. Холод больше не имел значения — жар от адреналина и статического электричества сжигал его изнутри.

Индиана сунул гиперборейский Ключ за пояс, рядом с револьвером «Уэбли».

— Илана, слушайте меня внимательно, — Джонс перешел на сухой, командирский тон. — Я пойду в лобовую. Они не ожидают удара оттуда, где нет укрытий. Вы остаетесь здесь. Как только я начну стрелять, Штраусс стянет охрану к Ядру. Если у меня не получится... если я не дойду...

Он замолчал на секунду, тяжело сглотнув.

— Если я не дойду, вы берете эту винтовку. И вы стреляете в дизель-генераторы.

Илана в ужасе округлила глаза.

— Но я же сказала! Если разрушить магнитное поле, произойдет взрыв! Половина Сибири...

— К дьяволу Сибирь, Илана! — жестко отрезал Индиана, схватив ее за плечи. — Если Штраусс выстрелит, погибнут миллионы в Лондоне, Париже и Москве. Мир рухнет в хаос, и нацисты поднимут его из пепла. Мы не можем этого допустить. Никакой ценой. Если план с Ключом провалится — вы пускаете всю эту установку на воздух. Пусть лучше здесь появится еще один кратер, чем свастика над Биг-Беном. Вы поняли меня?!

Она смотрела в его глаза, полные непреклонной, жертвенной решимости. Теория вероятностей, физика, страх — всё это исчезло. Остался только этот человек и его воля.

Илана медленно, твердо кивнула.

— Я поняла, Джонс.

— Вот и отлично, — Индиана отпустил ее. Он поправил свою помятую, грязную федору, натянув поля пониже, чтобы защитить глаза от слепящего индигового света.

Он поднялся из-за вывернутых корней пня. Снег вокруг него медленно, лениво плыл вверх, игнорируя гравитацию.

— Две минуты, герр Штраусс! — донесся истеричный крик из лагеря.

Индиана Джонс шагнул в светящуюся пустошь.

Он не стал прятаться. Он шел прямо, в полный рост, сжимая в руках тяжелую винтовку. Его силуэт, темный, широкоплечий, в развевающемся на ветру свитере и помятой шляпе, четко выделялся на фоне пульсирующего света Ядра.

Первым его заметил патрульный СС, который всё еще стоял на коленях, пытаясь прийти в себя от тошноты, вызванной семью герцами.

Немец поднял мутные, налитые кровью глаза и увидел человека, идущего прямо на него сквозь левитирующий снег.

— Alarm! Eindringling! (Тревога! Нарушитель!) — истошно завопил охранник, судорожно шаря по снегу в поисках оброненного автомата.

Его крик потонул в грохоте выстрела.

Индиана не стал ждать. Он вскинул винтовку к плечу с плавностью профессионального стрелка, почти не целясь, опираясь на мышечную память.

Тяжелая пуля калибра 7.62 пробила черную шинель эсэсовца точно по центру груди, отбросив его назад на добрый метр.

Гул Ядра и шум генераторов поглотили звук выстрела, но падающее тело и крик стали триггером.

Весь немецкий лагерь мгновенно пришел в движение. Словно муравейник, в который ткнули палкой, элитные бойцы «Аненербе» вскакивали с мест, сбрасывая с себя оцепенение от инфразвука. Стволы десятков автоматов и винтовок развернулись в сторону одинокой фигуры, стоящей посреди радиального вывала леса.

Карл фон Штраусс, стоящий на платформе под Ядром, резко обернулся. Его лицо, до этого искаженное триумфом, мгновенно окаменело.

Он увидел Джонса. Американского археолога, который должен был сейчас корчиться на дне ледяного ущелья вместе с обломками поезда. Живого, злого и идущего прямо на него.

— Убить его! — проревел Штраусс, указывая рукой в черной перчатке на Индиану. Его аристократическая выдержка дала трещину. — Немедленно! Стереть его в порошок!

С десяток дульных вспышек одновременно разорвали мрак сибирской ночи.

Смертельный свинцовый шквал обрушился на позицию Джонса. Но законы баллистики в эпицентре Тунгусского кратера больше не работали по правилам Ньютона.

Индиана бросился вперед, ныряя за ствол поваленного кедра в тот самый момент, когда первая очередь должна была прошить его насквозь.

Он с изумлением увидел, как трассирующие пули, вылетевшие из стволов немецких автоматов, внезапно изменили свою траекторию. Электромагнитное поле Ядра, перенасыщенное энергией и искажающее пространство, изогнуло их полет. Пули закручивались в спирали, рикошетили от невидимых магнитных барьеров и с визгом уходили в черное небо или впивались в снег в ярдах от цели.

Гравитационный шторм начался.

Камни, куски льда и ветви мертвых деревьев начали медленно, с жутким скрипом отрываться от земли и левитировать в воздухе, вращаясь вокруг невидимых осей. Индиана оказался в центре гигантской, безумной центрифуги, где верх и низ поменялись местами.

Он передернул затвор винтовки, выплевывая стреляную гильзу.

Четыре патрона. Двадцать вооруженных врагов. И Карл фон Штраусс на платформе впереди.

— Потанцуем, фрицы, — прохрипел Индиана Джонс.

Он оттолкнулся от левитирующего бревна и, используя искаженную гравитацию, совершил немыслимый, затяжной прыжок вперед, прямо сквозь хаос парящих в воздухе камней и свинца.

Финальная битва за судьбу мира стартовала под аккомпанемент семи герц и разрушенной физики.

Глава 61

Глава 61. Гравитационный шторм

Когда законы мироздания дают трещину, это не происходит в тишине. Ткань реальности рвется с омерзительным, вибрирующим звуком, от которого кровь в венах превращается в ледяную крошку, а вестибулярный аппарат сходит с ума.

Индиана Джонс лежал за вывернутым корневищем исполинского сибирского кедра. Снег вокруг него больше не касался земли. Миллионы мерцающих, заряженных индиговым светом кристалликов льда замерли в воздухе на уровне его глаз, а затем, повинуясь новому, извращенному вектору гравитации, медленно поплыли вверх, в черное небо.

В ста ярдах впереди, в самом эпицентре Врат Шамбалы, ревела Машина Эфира. Линза, опущенная Штрауссом в фокусный контур, сияла так ярко, что на нее было больно смотреть. Воздух гудел на частоте семи герц.

Но Индиана не позволял своему разуму отвлекаться на апокалиптический пейзаж. Он отключил в себе археолога, восхищающегося древними руинами, и включил солдата, которому нужно было выжить.

В его руках была тяжелая, промерзшая винтовка Мосина. Пять патронов в магазине, один уже в патроннике. У него не было снайперского прицела — только стальная мушка, покрытая инеем, и собственный, натренированный годами инстинкт.

Два десятка эсэсовцев в лагере внизу уже оправились от первого шока, вызванного выстрелом, убившим их патрульного. Они рассредотачивались по периметру, прячась за генераторами, палатками и мешками с песком. Их дисциплина была безупречной.

Джонс прижался небритой щекой к холодному дереву приклада.

«Четыре патрона, — отсчитал он в уме. Два в Уэбли — это для Штраусса. Значит, винтовка».

Он поймал в прорезь прицела силуэт унтер-офицера СС, который размахивал руками, выстраивая пулеметный расчет МГ-34 за штабелем ящиков. Дистанция — девяносто ярдов. Поправка на ветер...

Индиана нахмурился. Ветра больше не было. Потоки воздуха всасывались в сияющую воронку над Ядром.

Он плавно потянул спусковой крючок на себя.

БАХ!

Отдача жестко толкнула в плечо. Индиана даже не успел моргнуть, как мозг зафиксировал абсолютную, сюрреалистичную невозможность происходящего.

Пуля калибра 7.62, вылетевшая со скоростью свыше восьмисот метров в секунду, не пробила грудь немецкого офицера. Пролетев половину пути по идеальной прямой, она внезапно, словно наткнувшись на невидимую искривленную линзу, резко заложила дугу влево и вверх. С пронзительным визгом кусок свинца впился в левитирующую над лагерем глыбу льда, разорвав ее в пыль.

— Какого дьявола... — прошептал Джонс, передергивая затвор. Горячая гильза вылетела из патронника, но не упала в снег. Она зависла в воздухе прямо перед его носом, медленно вращаясь вокруг своей оси и дымясь.

А затем грянул ответный огонь.

Пулеметчик СС нажал на гашетку. Длинная очередь из МГ-34 разорвала тишину треском, похожим на разрываемую брезентовую ткань. Трассирующие пули вырвались из ствола ослепительно-ярким пунктиром.

Индиана инстинктивно вжался в землю за корнями.

Но пули не долетели до него.

Попав в зону турбулентности гиперборейского электромагнитного поля, свинцовый шквал сошел с ума. Очередь трассеров, словно стая испуганных светящихся ос, резко взмыла вверх, изогнулась идеальной параболой и обрушилась вниз, впечатавшись в пустую палатку самих же немцев в тридцати ярдах от пулеметчика. Палатка вспыхнула.

Гравитационный шторм вступил в свою полную, катастрофическую фазу.

Земля под Индианой издала протяжный, низкий стон. Это был звук рвущихся тектонических связей. Эфирный резонанс, генерируемый Ядром, начал расслаивать гравитационное поле планеты в пределах кратера.

Внезапно ствол исполинского поваленного кедра, за которым прятался Джонс, дрогнул. Многотонное дерево, намертво вмерзшее в сибирскую почву десятилетия назад, с хрустом оторвалось от земли.

Индиана почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Ощущение было таким, словно скоростной лифт внезапно рухнул вниз, только наоборот. Земля уходила из-под ног.

Кедр вместе с Джонсом плавно, неумолимо отрывался от насыпи. Вокруг них, в радиусе полумили, происходило то же самое. Куски скальной породы размером с автомобили, деревянные ящики, палатки и сотни мертвых деревьев поднимались в воздух, зависая в светящемся индиговом мареве.

Джонс мертвой хваткой вцепился в кору левитирующего бревна. Он висел в двадцати футах над землей.

Внизу, в лагере, царил абсолютный, первобытный хаос. Немецкие солдаты, лишенные точки опоры, с воплями отрывались от базальтовых плит. Некоторые отчаянно цеплялись за привинченные к земле станины тяжелых дизель-генераторов. Те, кому повезло меньше, беспомощно кувыркались в воздухе, махая руками и ногами, словно космонавты, которых выбросило в открытый вакуум.

Лишь центральная платформа, где возвышался Карл фон Штраусс, оставалась незыблемой. Штандартенфюрер находился в «глазе бури» — точке нулевого потенциала, где инфразвуковые волны гасили сами себя, оставляя гравитацию в норме.

— Огонь! Уничтожьте его! — голос Штраусса, усиленный мегафоном, эхом разносился среди парящих в воздухе глыб. Он указывал на Индиану, распластавшегося на летящем бревне.

Несколько эсэсовцев, которым удалось зафиксироваться на земле с помощью страховочных тросов, вскинули автоматы.

В сторону Джонса полетел новый шквал свинца.

Индиана, балансируя на вращающемся стволе, наблюдал за траекториями пуль. Его мозг, привыкший разгадывать пространственные головоломки мертвых цивилизаций, заработал с фантастической скоростью.

Пули больше не летели по прямой. Они огибали невидимые магнитные вихри. Некоторые закручивались в спирали, другие отклонялись влево или вправо, в зависимости от плотности эфирного излучения в конкретной точке пространства.

«Это как поправка на ветер, только в трех измерениях», — понял Индиана.

Он поднялся на одно колено, балансируя на левитирующем кедре. Внизу была тридцатифутовая пропасть, где обнажился первобытный базальт кратера.

Он вскинул винтовку Мосина.

В двадцати ярдах от него, держась одной рукой за парящий в воздухе деревянный ящик с боеприпасами, висел немецкий снайпер. Он пытался прицелиться в Индиану из «Маузера 98k».

Джонс не стал целиться в немца. Он прицелился в пустоту — в двух метрах левее и на метр выше его головы, туда, где воздух искажался, преломляя свет Линзы.

Он плавно нажал на спуск.

Выстрел.

Пуля вошла в магнитную аномалию. Индиана видел, как трассер резко изогнулся вправо, описал крутую дугу, огибая левитирующий обломок скалы, и с хирургической точностью ударил снайпера прямо в ключицу.

Немец выронил винтовку и, захлебываясь криком, закружился в воздухе, отброшенный кинетической энергией попадания. Из его раны брызнула кровь.

Но она не полилась вниз.

Алые капли крови мгновенно превратились в идеальные, пульсирующие рубиновые сферы, которые повисли в морозном воздухе, медленно разлетаясь в разные стороны, как ожерелье из порванной нити.

Индиана передернул затвор. Три патрона.

Бревно, на котором он находился, медленно дрейфовало в сторону центральных пилонов. Но оно двигалось слишком медленно, а внизу уже перегруппировывались эсэсовцы с ручными гранатами.

Один из штурмовиков, привязанный к генератору, выдернул чеку из гранаты-«колотушки» и с размаху швырнул ее вверх, в сторону Индианы.

Граната взмыла в воздух, но, попав в поле пониженной гравитации, замедлилась, зависнув в пятнадцати футах от лица Джонса. Длинная деревянная рукоять гранаты медленно вращалась.

Индиана понял, что счет пошел на доли секунды. Взрывная волна в условиях измененного давления разорвет его легкие в клочья.

Он не стал прятаться.

Джонс вскочил на ноги. Левитирующее бревно под ним предательски качнулось. Он сгруппировался и прыгнул.

Он прыгнул прямо в пустоту, оттолкнувшись от кедра в сторону огромной, парящей в воздухе базальтовой глыбы, висящей в двадцати футах впереди.

В тот самый момент, когда его ботинки оторвались от дерева, граната взорвалась.

Взрыв в невесомости выглядел жутко. Огненный шар не поднялся вверх грибом — он расширился во все стороны идеальной, симметричной оранжевой сферой, разбрасывая осколки по непредсказуемым кривым. Бревно, на котором только что стоял Индиана, разлетелось в щепки, осыпав его спину острыми деревянными иглами.

Джонс пролетел сквозь светящееся индиговое марево. Чувство падения отсутствовало. Он словно плыл под водой.

Его вытянутые руки с силой ударились о холодный, неровный край базальтовой глыбы. Пальцы до боли впились в древний камень. Индиана подтянулся, забрасывая тело на левитирующий островок.

Но он был не один.

С противоположной стороны на эту же глыбу запрыгнул немецкий штурмовик. Эсэсовец, лицо которого было искажено первобытным страхом и фанатичной яростью, оказался всего в трех шагах от археолога.

Огнестрельное оружие в таком тесном, непредсказуемом пространстве было бесполезно. Немец выхватил из ножен тяжелый окопный нож.

Индиана, у которого винтовка болталась на ремне за спиной, сунул руку за пояс и выхватил украденный кухонный тесак.

Они столкнулись в центре парящего камня.

Это был бой без верха и низа. Гравитация на поверхности базальтовой плиты была минимальной. Каждый удар, каждый шаг подбрасывал их в воздух.

Немец сделал резкий выпад ножом снизу вверх. Индиана уклонился, оттолкнувшись ногой от камня, и его тело взмыло в воздух на добрых три фута. Он использовал эту потерю веса, обрушившись на нациста сверху, целясь обухом тесака ему в висок.

Эсэсовец успел подставить предплечье. Металл со звоном ударился о кость. Оба противника отлетели друг от друга, скользя спинами по базальту.

Внизу, под ними, бушевало индиговое сияние и проносились оторванные от земли куски породы. Если сорваться с глыбы, поток эфирной энергии мог унести их в верхние слои атмосферы или размазать о черные пилоны Врат Шамбалы.

Немец оттолкнулся от края камня и полетел на Индиану головой вперед, выставив нож, как торпеда.

Джонс не стал блокировать удар. Он сыграл на законах физики, которые сейчас диктовали новые правила.

Он резко упал на спину, пропуская летящее тело нациста над собой. В ту же долю секунды Индиана вскинул обе ноги в тяжелых горных ботинках и со всей оставшейся силы впечатал их прямо в грудную клетку эсэсовца.

В условиях отсутствия гравитации сила удара не погасилась трением.

Немца буквально катапультировало вверх и в сторону. Он выронил нож, отчаянно замахав руками в пустоте, но зацепиться было не за что. Его тело, кричащее от ужаса, стремительно унесло в водоворот светящейся энергии, прямо к гудящим силовым линиям, исходящим от Ядра.

Там, коснувшись невидимого эфирного барьера, солдат вспыхнул ослепительно-белым пламенем и исчез, рассыпавшись в пепел еще до того, как звук его крика оборвался.

Индиана Джонс тяжело задышал, цепляясь пальцами за край своего каменного плота.

Он поднял голову. До центральной платформы, где стоял Штраусс, оставалось не больше сорока ярдов. Но пространство между ними представляло собой непреодолимую стену из левитирующих обломков, перекрестного огня и магнитных вихрей.

Штандартенфюрер больше не обращал внимания на Джонса.

План Штраусса близился к кульминации. В медной чаше фокусного контура Линза Эфира пульсировала так часто, что свет слился в сплошной, режущий глаз луч, бивший прямо в Ядро.

Земля под кратером издала такой звук, словно гигантский зверь разорвал свои железные цепи.

— Синхронизация завершена! — завопил инженер Мюллер, болтаясь в ремнях у приборной панели. Его очки давно слетели, лицо было белым как снег. — Герр Штраусс! Мантия открыта! Мы достигли пробоя! Сброс энергии на Лондон начнется через тридцать секунд!

Тридцать секунд до того, как инфразвуковой удар разорвет тектонические плиты Британии.

Индиана понял, что больше не может играть в снайпера и прыгать по камням. У него не было времени.

Он снял винтовку Мосина с плеча и отшвырнул ее в сторону. Оружие медленно уплыло во тьму. В таких условиях длинный ствол только мешал.

Он вытащил из-за пояса тяжелый револьвер «Уэбли». Два патрона. Два шанса.

Его левая рука легла на гиперборейский Ключ — массивный, вибрирующий камертон, заткнутый за ремень. Металл обжигал кожу даже сквозь шерсть свитера.

«Фазовый сдвиг, — билась в голове отчаянная мысль Иланы. — Вставь его задом наперед».

Индиана посмотрел на маршрут.

Между его каменной глыбой и платформой Штраусса висели в воздухе несколько разбитых ящиков, оторванная гусеничная лента от танка Т-28 и кусок искореженной стальной фермы, вырванный из земли.

Это была не дорога. Это была лестница в ад, ступени которой меняли свое положение каждую секунду.

Джонс вскочил на ноги. Ветер, генерируемый аномалией, рвал полы его расстегнутой куртки. Он сжал револьвер в правой, кровоточащей руке, а левой придержал федору.

Он прыгнул.

Первый прыжок был легким — расстояние в десять футов в нулевой гравитации преодолевалось одним толчком. Индиана приземлился на парящий деревянный ящик, оттолкнулся от него, даже не задерживаясь, и полетел дальше, к стальной гусеничной ленте.

Его движение заметили.

Трое эсэсовцев, закрепившихся на самой платформе Штраусса, открыли заградительный огонь.

Но теперь Индиана Джонс понял, как работает эта безумная физика. Он не пытался уклоняться от прямых траекторий. Он смотрел на искажения воздуха, на то, как преломляется индиговый свет.

Очередь трассеров полетела ему навстречу. Индиана, находясь в свободном полете, резко выбросил левую руку в сторону. Инерция рывка заставила его тело развернуться в воздухе. Пули, изогнувшись дугой в магнитном поле, прошли ровно в дюйме от его груди. Он чувствовал их обжигающий жар.

Ботинки Джонса с лязгом ударились о стальную гусеничную ленту.

Он не стал останавливаться. Оттолкнувшись от металла, он совершил последний, самый длинный прыжок — прямо на центральную платформу, в «глаз бури».

Едва он пересек невидимую границу нулевого потенциала, как нормальная гравитация обрушилась на него свинцовой тяжестью.

Индиана с грохотом рухнул на металлический настил платформы, больно ударившись плечом и выронив из легких весь воздух. Его протащило по рифленому железу несколько футов.

Он оказался у самого основания гигантских медных кабелей, питающих фокусную чашу.

— Убить его! В упор! — взвизгнул Штраусс.

Двое охранников, стоящих в пяти ярдах от него, вскинули пистолеты-пулеметы. Здесь, внутри защитного поля, баллистика работала как часы. Промахнуться они не могли.

Индиана, лежа на спине, мгновенно вскинул свой «Уэбли».

Времени на прицеливание не было. Был только инстинкт.

БАХ!

Первая тяжелая свинцовая пуля сорок пятого калибра, подаренная мертвым истопником Вороновым, пробила грудь правого охранника, швырнув его на стальные перила.

Джонс перевел ствол на второго.

БАХ!

Вторая пуля снесла левому эсэсовцу половину черепа. Его палец судорожно сжался на спусковом крючке падающего автомата, и очередь вспорола металлический пол в дюйме от ног Индианы.

В револьвере щелкнул пустой боек.

Джонс отбросил бесполезное оружие в сторону и вскочил на ноги, выхватывая из-за пояса вибрирующий гиперборейский Ключ.

Перед ним, в десяти футах, возвышалось Ядро. Исполинская матовая Сфера пульсировала, готовая извергнуть из себя смерть для миллионов. Управляющий порт, окруженный светящимися фракталами, зиял на ее поверхности, как открытая рана.

А между Индианой и Ядром стоял только один человек.

Карл фон Штраусс.

Штандартенфюрер сбросил меховую парку. В своем черном мундире он выглядел как оживший жнец смерти. Его ледяные, серые глаза смотрели на Индиану с абсолютным, презрительным спокойствием. В правой руке Штраусс сжимал вороненый «Люгер», ствол которого смотрел точно в переносицу Джонса.

— Вы феноменально живучи, доктор Джонс, — произнес Штраусс, перекрывая гул Машины. В его голосе не было страха. Только триумф. — Но математика неумолима. Вы опоздали. У меня полный магазин. У вас — кусок древнего железа. И до удара по Лондону осталось десять секунд.

Штраусс медленно взвел курок.

Индиана Джонс тяжело дышал. Кровь заливала его левый глаз, куртка висела лохмотьями. Он крепче сжал тяжелый камертон-Ключ, приготовившись к последнему, самоубийственному броску.

Гравитационный шторм вокруг них продолжал разрывать тайгу на куски, но здесь, на этом крошечном пятачке стабильности, всё должно было решиться в тишине одного выстрела.

Глава 62

Глава 62. Идеальный порядок Карла фон Штраусса

В самом центре урагана всегда царит абсолютная тишина. «Глаз бури», где сходятся векторы чудовищных сил, обманчиво спокоен.

Центральная металлическая платформа, возведенная нацистскими инженерами прямо над бездонным тектоническим разломом Тунгусского кратера, была именно таким местом. Инфразвуковой гул в семь герц, сводящий с ума солдат на периферии, здесь взаимно гасился, образуя зону тишины, в которой было слышно лишь тяжелое, сбитое дыхание Индианы Джонса и сухой, металлический щелчок взводимого курка «Люгера».

Карл фон Штраусс стоял в пяти шагах от археолога. Штандартенфюрер СС, чья черная униформа была безупречна даже посреди сибирского ледяного ада, держал Джонса на прицеле. В его выправке, в том, как он держал оружие, не было ни капли животного напряжения — только выверенная, холодная геометрия убийства.

— Вы феноменально живучи, доктор Джонс, — повторил Штраусс. Его серые, как зимний лед, глаза смотрели на Индиану без ненависти. Для него археолог был не врагом, а лишь досадной статистической погрешностью. — Но математика неумолима. Вы опоздали. До удара по Лондону осталось десять секунд. Десять секунд до того, как Британская империя начнет тонуть в Темзе. Девять. Восемь...

Индиана Джонс медленно, почти незаметно перенес вес тела на левую ногу. Его левая рука намертво сжимала тяжелый гиперборейский Ключ-камертон, но до Штраусса было слишком далеко для рывка, а пуля всегда быстрее мышц. Кровь струилась по его виску, заливая глаз, но он не моргал.

Он лихорадочно ждал чуда. Осечки. Землетрясения. Чего угодно.

Но чудо пришло не с небес. Оно пришло снизу.

Пока Индиана Джонс совершал свой самоубийственный, отвлекающий марш-бросок по левитирующим камням, стянув на себя внимание всех элитных штурмовиков СС, Илана Вебер не осталась лежать за поваленным кедром.

Физик-теоретик, которая еще пару месяцев назад вздрагивала от громких звуков в коридорах Геттингена, теперь ползла по-пластунски сквозь радиоактивный, светящийся индиговым светом сибирский снег. Гул Ядра вызывал у нее жесточайшие приступы тошноты, капилляры в носу лопнули, заливая подбородок кровью, но она продолжала ползти.

Она миновала линию палаток, укрываясь за тяжелыми станинами ревущих дизель-генераторов. Солдаты СС, занятые перестрелкой с Джонсом и борьбой с искаженной гравитацией, не замечали грязную, закутанную в изодранный тулуп женскую фигуру, скользящую в густых тенях.

Целью Иланы было не Ядро. Ее целью был пульт калибровки.

В тридцати ярдах от центральной платформы, защищенный нагромождением ящиков и бронещитами, располагался полевой вычислительный центр. Именно отсюда инженер Мюллер задавал координаты фокуса для Линзы Эфира. Толстые, усеянные тумблерами и шкалами приборные панели были сердцем наведения этого тектонического орудия.

Илана подобралась к штабелю ящиков в тот самый момент, когда Штраусс начал свой финальный отсчет.

— ...Семь. Шесть... — разносился голос штандартенфюрера.

У пульта находились двое. Седой Мюллер, истерично вбивающий последние поправки на кривизну земной коры, и его молодой ассистент, сверяющий данные по сейсмическим таблицам. Охраны здесь не было — все штурмовики оттянулись к периметру.

Илана понимала, что у нее нет оружия. У нее был только ее мозг и тяжелый кухонный тесак, который Джонс сунул ей перед прыжком в кратер. И еще у нее было понимание физики этого процесса.

Она не стала пытаться убить инженеров. Это было глупо. Она стала бить по самому уязвимому месту системы.

Илана выскочила из-за ящиков, как сжатая пружина. Молодой ассистент успел лишь удивленно повернуть голову, когда доктор Вебер с размаху обрушила тупой обух стального тесака прямо на сложную, уязвимую стеклянную панель главного гироскопического синхронизатора.

Раздался громкий треск. Толстое стекло, за которым вращались прецизионные латунные роторы, разлетелось вдребезги. Тесак Иланы глубоко вонзился в тонкую механику, ломая шестерни и разрывая медные катушки индуктивности.

Снопы синих искр брызнули из пульта, осыпав ее лицо обжигающим дождем.

Мюллер от неожиданности отшатнулся, выронив логарифмическую линейку.

— Was zum Teufel?! (Какого дьявола?!) — взвизгнул седой инженер, хватаясь за кобуру на поясе.

Ассистент с рычанием бросился на Илану, пытаясь оттащить ее от приборов. Он вцепился ей в волосы, больно рванув назад. Илана упала на колени, но не выпустила рукоять тесака, с силой провернув его внутри механизма, как ключ в замке, окончательно уничтожая контактную группу.

Эффект был мгновенным.

На центральной платформе, где Карл фон Штраусс произнес: «Пять...», время внезапно остановилось.

Слепящий, концентрированный индиговый луч, бьющий из Линзы Эфира прямо в фокусный порт Ядра, резко дрогнул. Он не погас, но его идеальная, бритвенно-острая когерентность нарушилась. Луч начал пульсировать, рассеиваясь и расширяясь, меняя угол наклона.

Инфразвуковая частота в семь герц сорвалась. Она перешла в хаотичный, рваный вой, от которого заложило уши.

Сбой калибровки мгновенно ударил по электромагнитному полю, удерживающему гравитационную стабильность. «Глаз бури», в котором находились Штраусс и Джонс, перестал существовать.

Платформа под их ногами содрогнулась с такой силой, словно в нее ударил курьерский поезд. Массивные стальные листы настила заскрежетали и начали расходиться по сварным швам.

Карл фон Штраусс, не ожидавший такого удара, потерял равновесие. Его идеальная стойка разрушилась. Он качнулся в сторону, взмахнув руками, и нажал на спусковой крючок «Люгера».

Пуля калибра 9 миллиметров, предназначенная для лба Индианы, высекла сноп искр из стальной балки в футе от уха археолога.

Джонс не стал ждать, пока нацист восстановит прицел.

Индиана рванулся вперед. Он проскользнул под опускающимся стволом пистолета и с размаху, всем своим весом врезался плечом прямо в грудь штандартенфюрера.

Они вдвоем кубарем полетели по металлическому настилу.

В ту же секунду платформа, лишенная гравитационного якоря, окончательно развалилась на части. Стальные балки, медные кабели и куски рифленого пола с оглушительным скрежетом оторвались от центральных пилонов.

Индиана и Штраусс провалились в пустоту.

Но они не упали в раскаленный тектонический разлом, зияющий на дне кратера. Искаженное эфирное поле подхватило их.

Сотни обломков платформы, куски базальта и кубы льда теперь не просто левитировали — они образовали гигантский, медленно вращающийся водоворот вокруг сияющего Ядра. Пространство здесь превратилось в смертоносный калейдоскоп, где не было ни верха, ни низа, а законы Ньютона были разорваны в клочья.

Джонс с силой ударился спиной о парящую в воздухе чугунную плиту. Воздух со свистом вылетел из легких. Он инстинктивно вцепился в рваные края металла, пытаясь удержаться на этом импровизированном летучем плоту.

В тридцати футах от него, на обломке черного базальта, грациозно приземлился Карл фон Штраусс.

Штандартенфюрер СС не барахтался и не паниковал. Его острый, аналитический ум уже просчитал векторы искаженной гравитации. Он двигался в этом хаосе с пугающей, выверенной легкостью танцора. Для него это не было катастрофой — это была просто новая геометрия поля боя.

Штраусс поднял «Люгер» и прицелился в Джонса.

— Вы всего лишь оттягиваете неизбежное, американец! — голос Штраусса, лишенный искусственного усиления, всё равно прорезался сквозь гул аномалии. В нем звучала фанатичная, непреклонная вера в свою правоту. — Мои инженеры восстановят калибровку через пару минут! А вы умрете здесь, среди этих обломков, как грязная обезьяна!

Он выстрелил дважды.

Индиана резко перекатился вправо. Первая пуля, изогнувшись в магнитном поле, с визгом отколола кусок чугуна в дюйме от его бедра. Вторая пробила полу его куртки.

Джонс понял, что оставаться на месте — значит быть расстрелянным, как в тире. Ему нужно было сократить дистанцию и навязать Штрауссу свои правила. Правила уличной, грязной драки, где холодный расчет пасует перед звериным инстинктом выживания.

Индиана оттолкнулся от своей плиты.

Он летел сквозь индиговое марево, не чувствуя своего веса. Прямо по курсу висел массивный стальной двутавр, оторванный от лесов. Джонс ухватился за него левой рукой, используя балку как точку опоры, и резко изменил траекторию, рикошетом бросая свое тело к глыбе, на которой стоял Штраусс.

Нацист спокойно перевел ствол пистолета, отслеживая полет Индианы.

— Вы цепляетесь за хаос, Джонс! — выкрикнул Штраусс, следя за ним холодным взглядом. — Вы, американцы, со своей жалкой демократией, думаете, что свобода — это добродетель. Но свобода — это просто отсутствие порядка! Это слабость!

Он выстрелил снова.

Индиана в воздухе изогнулся всем телом. Пуля чиркнула его по левому плечу, оставив кровавую, обжигающую борозду, но не задела кость. В нулевой гравитации кровь не потекла по рукаву — она разлетелась идеальными рубиновыми шариками, застыв в воздухе красным туманом.

— Эта Машина, — продолжал вещать Штраусс, словно читал лекцию с кафедры, — это не просто оружие! Это хирургический скальпель, который вырежет гниль с тела планеты! Мы принесем миру идеальный, незыблемый порядок! Мы очистим его! И вы не смеете стоять на пути эволюции!

Ботинки Джонса с тяжелым стуком ударились о базальтовую глыбу Штраусса.

— Знаешь, Карл! — прохрипел Индиана, вскакивая на ноги. — Твой «идеальный порядок» выглядит чертовски похоже на обычную бойню!

Он не стал бить кулаком. Дистанция была еще велика. Джонс выхватил из-за пояса тяжелый Ключ-камертон и, используя его как метательное оружие малого радиуса, с размаху швырнул его прямо в лицо штандартенфюрера.

Штраусс, обладая отменной реакцией, инстинктивно вскинул руку с пистолетом, чтобы отбить летящий артефакт.

Массивный кусок гиперборейского сплава с оглушительным звоном врезался в ствол «Люгера». Сила удара была такова, что пистолет вырвало из пальцев нациста. Черный металл, вращаясь, отлетел в сторону и мгновенно растворился в светящемся водовороте эфирной энергии.

Ключ, срикошетив, повис в воздухе в паре футов от них, медленно вращаясь в зоне нулевой гравитации.

Огнестрельное оружие было устранено. Очередь за грубой силой.

Индиана бросился на Штраусса с яростным ревом. Он вложил весь свой вес, всю накопившуюся боль в мощный правый хук, метя прямо в аристократичную челюсть немца.

Но Штраусс не был кабинетным червем. Он прошел элитную подготовку в закрытых орденах СС, где учили убивать голыми руками с ледяной, математической точностью.

Нацист легко уклонился от удара Джонса, плавным, выверенным движением уйдя в сторону. Он перехватил летящую руку археолога, использовал инерцию Индианы против него самого и нанес короткий, жестокий рубящий удар ребром ладони точно по больному, разорванному правому плечу Джонса.

Агония была ослепительной. Индиана вскрикнул, в его глазах вспыхнули черные круги. Правая рука мгновенно онемела, отказавшись повиноваться.

Не давая Джонсу опомниться, Штраусс провел стремительную серию ударов. Колено в живот — Индиана согнулся, захватывая ртом воздух. Короткий, сухой апперкот в челюсть — Джонса отбросило назад.

В условиях искаженной гравитации удар подбросил Индиану в воздух. Он закружился, как тряпичная кукла, и больно ударился спиной о левитирующий обломок стальной фермы, зависший неподалеку от базальтовой глыбы.

Джонс сплюнул густую, смешанную с кровью слюну. Его голова гудела, но он заставил себя сфокусировать зрение.

Штраусс стоял на своем камне, безупречно прямой, даже не сбив дыхания. Легким щелчком скрытого механизма из рукава его черного мундира в ладонь скользнул длинный, узкий эсэсовский кинжал. Полированная сталь хищно блеснула в свете эфира.

— Вы живы только потому, что опираетесь на грубый животный инстинкт, Джонс, — холодно произнес Штраусс, перехватывая кинжал обратным хватом. Он оттолкнулся от базальта и, словно хищная птица, плавно, контролируя полет, поплыл по воздуху к Индиане. — Но инстинкт всегда проигрывает интеллекту и системе. Хаос не может победить Порядок. Это закон физики. Закон, который ваша еврейская подружка так и не смогла усвоить.

Упоминание Иланы в устах этого выродка стало тем самым детонатором, который взорвал внутри Индианы последние остатки здравого смысла. Больше не было боли. Не было усталости. Была только чистая, первобытная, сжигающая ярость.

— Я плевал на твою физику, Карл, — прохрипел Индиана.

Он не стал отталкиваться от фермы. Он дождался, пока Штраусс приблизится на расстояние удара. Нацист замахнулся кинжалом, метя Джонсу в грудь.

Вместо того чтобы уклоняться, Индиана выбросил вперед левую ногу, обутую в тяжелый горный ботинок. Удар пришелся не в корпус Штраусса, а точно по его вооруженной руке.

Лезвие кинжала прошло в миллиметре от бедра Инди, распоров ткань штанов, но стальной носок ботинка с хрустом ударил по запястью нациста. Штраусс поморщился, кинжал выскользнул из его пальцев.

Прежде чем немец успел перегруппироваться в воздухе, Индиана обеими руками схватил его за воротник черного мундира.

— И на твой порядок я тоже плевал! — зарычал Джонс.

Он не стал бить кулаком. Он резко, со всей яростью, впечатал свой собственный лоб прямо в переносицу Карла фон Штраусса.

Классический, грязный, портовый «шотландский поцелуй».

Звук ломающегося хряща аристократического носа разнесся над кратером приятной, хрустящей музыкой. Из разбитого лица штандартенфюрера хлынула кровь, заливая его безупречный воротник. Штраусс вскрикнул — впервые за всё время их знакомства его голос потерял свою холодную выдержку, сорвавшись на визг боли.

Идеальная маска Порядка треснула, обнажив под собой обычного, уязвимого человека из плоти и крови.

Отдача от удара в условиях нулевой гравитации отбросила их в противоположные стороны.

Индиана, тяжело дыша, ухватился за край парящего куска медного кабеля, чтобы затормозить свой полет. Его голова гудела от собственного удара, но он не сводил глаз с врага.

Штраусс, ослепленный болью и заливаемый собственной кровью, отлетел назад и жестко ударился спиной о массивный базальтовый обломок. Нацист судорожно зажимал разбитый нос руками, его ледяное хладнокровие исчезло, уступив место животной злобе.

Джонс огляделся.

Прямо над ним, в тридцати футах, пульсировало колоссальное Ядро Машины Эфира. Искаженный, рваный луч Линзы всё еще бил в него, но управляющий порт — светящееся индиговым светом гнездо — был открыт и доступен.

Индиана перевел взгляд вниз.

Тяжелый гиперборейский Ключ-камертон, который он швырнул в Штраусса минуту назад, медленно, лениво вращался в воздухе прямо между ним и Ядром.

На периферии зрения, внизу, в зоне лагеря, он увидел Илану. Она отчаянно отбивалась тяжелым тесаком от двух инженеров, пытающихся оттащить ее от разрушенного пульта калибровки. Мюллер, размахивая пистолетом, пытался прицелиться в нее, но левитирующие обломки мешали ему. Она дала им время, но этот хаос не мог длиться вечно. Немцы вот-вот восстановят контроль над генераторами.

У Джонса оставались считанные секунды.

Он оттолкнулся от обрывка кабеля и, словно пловец, пробирающийся сквозь густую воду, поплыл по воздуху к вращающемуся Ключу.

Его пальцы сомкнулись на холодном, фрактальном металле артефакта. Ключ гудел в его руке, отзываясь на зов своего гигантского собрата.

Индиана Джонс повернул Ключ в ладони. Он вспомнил слова Иланы. Фазовый сдвиг. Интерференция. Обратная полярность.

Он сжал Ключ так, чтобы асимметричная, неправильная сторона вилки была направлена вперед. Задом наперед.

Штраусс, оторвав окровавленные руки от лица, увидел, что собирается сделать Джонс. В глазах штандартенфюрера вспыхнул абсолютный, панический, апокалиптический ужас. Он, знавший чертежи Пендлтона наизусть, понял, чем грозит нарушение полярности в центре работающей Машины.

— НЕЕЕТ! — истошно, нечеловеческим голосом завопил Карл фон Штраусс, отталкиваясь от своего камня и бросаясь наперерез Индиане, вытянув руки вперед, пытаясь остановить его. — ВЫ УНИЧТОЖИТЕ ВСЁ! Но было слишком поздно.

Индиана Джонс, используя левитирующий обломок как трамплин, совершил свой последний, решающий прыжок прямо к пульсирующей поверхности колоссальной Сферы Ядра.

В его глазах отражался индиговый свет эфира, а на губах застыла злая, мстительная ухмылка человека, который привык ломать идеальные планы психопатов.

Он занес Ключ над управляющим портом. Хаос готовился нанести свой финальный удар по Порядку.

Глава 63

Глава 63. Фазовый сдвиг

Колоссальная сфера Ядра Машины Эфира приближалась с пугающей неотвратимостью.

Индиана Джонс летел сквозь искаженное пространство Тунгусского кратера, вытянув вперед левую руку, в которой намертво был зажат гиперборейский Ключ-камертон. Гравитация здесь превратилась в сумасшедшую рулетку: его то тянуло вниз, то подбрасывало вверх, заставляя маневрировать в воздухе, словно в бурном подводном течении.

Ядро вблизи подавляло. Это был не просто кусок древнего металла. Это был исполинский, дышащий тектоническим жаром организм. Матовая, испещренная фракталами поверхность Сферы вибрировала с такой амплитудой, что контуры металла казались размытыми. Управляющий порт — глубокая, светящаяся ядовитым индиговым светом воронка — находился прямо по курсу, на самом экваторе Сферы.

Индиана ударился о металлическую обшивку Ядра.

Удар вышиб из него остатки дыхания. Он распластался на горячей, вибрирующей поверхности, инстинктивно вцепившись пальцами в глубокие борозды древней резьбы. Металл под ним был раскален, но Джонс не замечал ожогов. Его взгляд был прикован к порту, до которого оставалось всего три фута.

Он пополз вверх по экватору Сферы, подтягивая свое избитое, кровоточащее тело.

Внезапно железная хватка сомкнулась на его правой, раненой лодыжке.

Индиана зарычал от боли и резко обернулся.

Карл фон Штраусс, чье лицо превратилось в жуткую маску из размазанной крови и сломанных хрящей, настиг его. Штандартенфюрер, лишенный своей аристократической безупречности, двигался теперь на чистом, фанатичном бешенстве. Он подтянулся по ноге археолога, вскарабкавшись на поверхность Сферы.

— Никто... не смеет... останавливать Рейх! — прохрипел Штраусс, выплевывая кровь.

Немец не пытался использовать изощренные приемы боевых искусств. Он просто бросился на спину Индианы, обхватив его шею предплечьем и начав душить.

Свободной рукой Штраусс вцепился в запястье Джонса, сжимающее Ключ, пытаясь выломать ему пальцы и вырвать артефакт.

Индиана захрипел, его лицо побагровело. Он ударил затылком назад, метя в сломанный нос нациста. Штраусс взвыл, но хватку не ослабил. Сила, с которой он давил на горло, была нечеловеческой — это была сила человека, чей многолетний труд всей жизни находился на волоске от гибели.

Внизу, под ними, на искореженных остатках металлических лесов, Илана Вебер вела свою собственную, отчаянную битву.

Она видела, как Штраусс навалился на Индиану прямо на обшивке Ядра. Она видела, что Джонс теряет силы, задыхаясь в стальном захвате нациста. И она видела, как инженер Мюллер, размазывая по лицу грязь и слезы, лихорадочно пытается восстановить питание на разбитом пульте калибровки.

Индиана не успеет. Ему нужны были секунды. Ему нужен был шанс.

Илана перевела взгляд на фокусный контур.

Гигантская медная чаша, установленная на поворотном лафете, гудела. В самом ее центре, зажатая в титановые щипцы, ослепительно сияла Линза Эфира. Из кристалла вырывался плотный, бритвенно-острый луч инфразвуковой энергии, бьющий прямо в Ядро.

Чаша была сфокусирована. Она работала как идеальное зеркало, собирая рассеянную энергию в один разрушительный вектор.

Илана перехватила поудобнее тяжелый кухонный тесак, лезвие которого уже было выщерблено о механизмы пульта.

Она не стала бросаться на Мюллера. Она бросилась к основанию медной чаши.

— Что ты делаешь, безумная еврейская сука?! — истошно завопил один из ассистентов, пытаясь перехватить ее, но Илана с силой отшвырнула его в сторону, ударив локтем в лицо.

Доктор Вебер подскочила к массивному зубчатому механизму, который отвечал за угол наклона фокусирующей чаши. Механизм был зафиксирован толстым стальным стопором, чтобы вибрация не сбила прицел на Лондон.

Илана замахнулась и со всей силы обрушила тяжелый обух тесака на стопорный шплинт.

Металл жалобно звякнул. Илана ударила снова. И еще раз, вкладывая в удар весь свой ужас, всю свою ненависть к этим людям, всю свою любовь к человеку, которого сейчас убивали у нее на глазах.

С четвертым ударом стальной стопор с громким щелчком лопнул.

Тяжелая медная чаша, потеряв фиксацию и поддавшись чудовищной вибрации собственной энергии, резко накренилась в сторону.

Баланс нарушился мгновенно.

Ослепительный индиговый луч, бьющий из Линзы, сорвался с идеальной прямой траектории. Он полоснул по черному базальтовому пилону Врат Шамбалы, высекая фонтан раскаленной каменной крошки, а затем хаотично заметался по кратеру.

Но самое страшное начало происходить внутри самой Линзы.

Кристалл, рассчитанный на идеальную, симметричную фокусировку энергии, внезапно оказался в зоне турбулентности. Эфирная мощь, не находя выхода по заданному вектору, начала отражаться от стенок покосившейся чаши и возвращаться обратно в Линзу.

Артефакт начал перегреваться.

Свет, исходящий от Линзы, из глубокого, чистого индиго стал превращаться в болезненный, слепящий фиолетово-белый. Раздался высокий, сверлящий мозг визг — звук разрушающейся кристаллической решетки.

Изменение геометрии луча ударило по Ядру.

Сфера под Индианой и Штрауссом содрогнулась так резко, словно в нее влетел курьерский поезд.

Гравитационное поле моргнуло.

На какую-то долю секунды невесомость исчезла, сменившись тройной перегрузкой.

Штраусс, чьи ноги не были зафиксированы в пазах фрактальной резьбы, с хрипом оторвался от Джонса. Его перебросило через спину археолога. Немец отчаянно замахал руками, пытаясь удержаться на гладком, горячем металле, его пальцы заскребли по обшивке, сдирая ногти.

Индиана с хриплым кашлем втянул в себя раскаленный, пахнущий озоном воздух. На шее остались багровые синяки от пальцев нациста.

Он не стал смотреть, куда укатился Штраусс. Джонс рванулся вперед, к зияющей воронке управляющего порта.

Светящееся гнездо находилось прямо перед ним. Гексагональное отверстие, пульсирующее в ожидании недостающего элемента цепи.

Индиана сжал Ключ-камертон обеими руками. Правое плечо пронзила острая, ослепляющая агония, но он заставил мышцы повиноваться.

Он вспомнил лицо убитого Тарика. Вспомнил мертвого истопника Воронова. Вспомнил Лондон, который эти фанатики планировали превратить в братскую могилу.

Индиана Джонс перевернул Ключ в руках.

Гладкая, правильная сторона вилки смотрела вверх. Искаженная, асимметричная фрактальная часть была направлена прямо в порт. Обратная полярность. Фазовый сдвиг.

— Прими аспирин, сука, — процедил Индиана сквозь окровавленные зубы.

С широкого, жестокого замаха он вогнал гиперборейский Ключ прямо в светящееся гнездо Ядра.

Металл с громким, тяжелым лязгом вошел в пазы.

Джонс навалился на Ключ всем своим весом, забивая его до самого щелчка.

Щелчок был тихим, но он прозвучал громче артиллерийского залпа. Фиксаторы сомкнулись. Контакт был установлен.

На долю секунды в Тунгусском кратере воцарилась абсолютная, звенящая, мертвая тишина.

Исчез гул дизель-генераторов. Исчез инфразвук в семь герц. Перестали кричать люди. Свет Ядра и Линзы погас, погрузив мир в первобытный мрак.

Это была тишина перед концом света. Секунда, когда Вселенная задерживает дыхание, осознавая непоправимую математическую ошибку.

А затем грянул обратный резонанс.

Глухой, утробный, нечеловеческий стон вырвался из самых недр гигантской металлической Сферы. Это был звук механизма, который начал пожирать сам себя.

Акустическая волна в семь герц, отразившись от асимметричного Ключа в противофазе, ринулась обратно в недра Ядра. Деструктивная интерференция. Две волны колоссальной, тектонической мощности столкнулись друг с другом внутри герметичного панциря артефакта.

Сфера задрожала. Это была не мелкая вибрация калибровки. Металл начал деформироваться. По идеальной, гладкой обшивке побежали глубокие, светящиеся багровым светом трещины.

Индиана Джонс понял, что сейчас произойдет.

Он оттолкнулся ногами от раскаляющейся Сферы и, не оглядываясь, прыгнул вниз, в пустоту, молясь, чтобы остатки левитационного поля смягчили его падение.

Карл фон Штраусс, уцепившийся за нижний край Ядра, увидел, как Джонс летит вниз. Но его взгляд не преследовал американца.

Взгляд Штраусса был прикован к Линзе Эфира.

Внизу, в покосившейся медной чаше, бесценный кристалл бился в агонии. Бело-фиолетовый свет, запертый внутри камня из-за сбоя фокусировки и обратного резонанса Ядра, разрывал кристаллическую решетку на части. На идеальной поверхности древнего камня появилась глубокая, пульсирующая трещина.

Вся жизнь Штраусса, вся его карьера, его фанатичная вера в идеальный порядок и абсолютное превосходство Рейха — всё это заключалось в этом светящемся камне. Без него он был никем. Без него план был мертв. Машина разрушалась.

— NEIN! (НЕТ!) — истошно, срывающимся в отчаянный визг голосом закричал штандартенфюрер.

Разум Штраусса помутился. Инстинкт самосохранения был полностью подавлен фанатичной, безумной алчностью.

Он отпустил обшивку рушащегося Ядра и, используя остаточную нулевую гравитацию, как в замедленной съемке, прыгнул прямо к покосившейся медной чаше, вытянув обе руки вперед, чтобы схватить трескающийся кристалл голыми руками.

— Моё! Это моё! — ревел нацист, летя сквозь пустоту.

В ту самую микросекунду, когда пальцы Штраусса в черных кожаных перчатках почти коснулись раскаленной поверхности камня...

Линза Эфира лопнула.

Звук был похож на хруст сломанной стеклянной планеты.

Артефакт не просто взорвался. Он высвободил всю накопленную, запертую внутри кинетическую и эфирную энергию в виде одного короткого, но невообразимо плотного импульса. Это был поток чистой, неискаженной радиации, смешанной с концентрированным инфразвуком.

Широкий, ослепительно-белый луч ударил из расколотой чаши вертикально вверх.

Карл фон Штраусс влетел прямо в фокус этого луча.

Индиана Джонс, рухнувший в глубокий снег у основания пилонов и прикрывший Илану своим телом, поднял голову ровно настолько, чтобы увидеть конец своего врага.

Это было зрелище, от которого кровь стыла в жилах, достойное фресок из преисподней.

Штраусс завис в воздухе, распятый внутри ослепительно-белого столба энергии. Эфирный луч не обжигал его пламенем. Он делал нечто гораздо более страшное. Он заставил резонировать саму материю, из которой состоял человек.

Инфразвук чудовищной частоты пронзил тело штандартенфюрера насквозь.

Сначала лопнула его черная униформа. Ткань мгновенно рассыпалась в серый прах. Затем начала вибрировать плоть.

Рот Штраусса широко распахнулся в беззвучном, нечеловеческом крике агонии. Его глаза, расширенные от немыслимой боли, смотрели прямо на Индиану.

Кожа на лице и руках нациста пошла частой, жуткой рябью, словно вода от брошенного камня. А затем она начала отделяться от мышц. Слои плоти вибрировали с такой частотой, что связь между клетками разрушалась. Мышцы, сухожилия и связки Штраусса буквально растворялись в воздухе, превращаясь в густой, красный туман, который тут же испарялся в белом свете.

Его пальцы, тянущиеся к обломкам Линзы, растаяли, обнажив белые фаланги костей. Но и кости не могли выдержать этой частоты.

Скелет Штраусса засветился изнутри ярким, рентгеновским светом. Кальций в его костях вошел в резонанс. С жутким, хрустящим звуком, который пробился даже сквозь рев энергии, череп, ребра и позвоночник штандартенфюрера разорвались на миллионы микроскопических осколков.

В считанные секунды от человека, который хотел перекроить мир по своим лекалам, не осталось ничего. Ни крови, ни костей, ни пепла. Карл фон Штраусс был полностью, на атомарном уровне аннигилирован эфирным штормом, стерт из самой ткани реальности.

Смерть злодея стала лишь прелюдией к коллапсу.

Линза исчезла. А вверху, пронзенная обратным резонансом собственного Ключа, гигантская Сфера Ядра начала схлопываться.

Металл рвался внутрь. Магнитное поле, удерживающее кратер в стабильном состоянии, свернулось с оглушительным хлопком.

Искаженная гравитация, которая подбрасывала камни и людей в воздух, внезапно исчезла.

Законы Ньютона вернулись на Землю с безжалостной силой.

Миллионы тонн снега, базальтовых осколков, вырванных с корнем деревьев, немецкого оборудования и останков солдат, которые всё это время левитировали в воздухе, рухнули вниз.

Тунгусский кратер содрогнулся от колоссального, всепоглощающего удара. Земля под ногами Индианы заходила ходуном.

— Индиана! Вверх! — закричала Илана, вцепившись в его куртку.

Черные, исполинские пилоны Врат Шамбалы, лишенные энергии Ядра, начали трескаться у основания. Древний базальт, простоявший здесь тысячелетия, стонал, не выдерживая обрушения тектонического разлома. Земля вокруг них начала проваливаться, образуя гигантские, зияющие трещины, из которых вырывались столбы пара.

Вся центральная часть кратера начала оседать, складываясь внутрь самой себя, словно засасываемая в черную дыру.

— Бежим! — проревел Индиана, хватая Илану за руку.

Он не оглядывался на разрушенное Ядро. Он не искал Ключ. Артефакты были уничтожены. Гиперборея окончательно забирала свои секреты в могилу.

Они бросились бежать по рушащейся земле.

Вокруг них разверзся настоящий ад. Огромные трещины вспарывали снег, глотая остатки нацистского лагеря. Дизель-генераторы с ревом проваливались в бездну. Огромный кусок скалы рухнул всего в двух футах за их спинами, обдав их ледяной крошкой.

Индиана бежал, хромая, таща за собой задыхающуюся Илану. Они пробирались сквозь радиальный вывал леса, прыгая по поваленным стволам, которые сейчас скользили и уходили под землю.

Грунт уходил из-под ног. Разлом стремительно расширялся, пожирая кратер.

Они добрались до края небольшой, заснеженной гряды, но путь дальше был отрезан. Прямо перед ними образовалась гигантская, стофутовая трещина. А сзади, поглощая остатки Врат Шамбалы, надвигалась стена обрушения.

Они оказались в ловушке на крошечном, осыпающемся островке земли.

Индиана Джонс тяжело, загнанно дышал. Он обнял Илану, прижимая ее к себе. Они стояли на самом краю пропасти, глядя на то, как мир вокруг них рушится.

Он сделал всё, что мог. Они остановили конец света. Но цена была высока.

Джонс опустил голову на ее макушку, закрывая глаза, ожидая, когда земля под их ногами окончательно провалится в темноту.

И в этот момент, сквозь грохот рушащихся скал и вой пурги, до их ушей донесся звук.

Знакомый, натужный, истеричный рев двух радиальных авиационных двигателей «Пратт-Уитни».

Индиана распахнул глаза.

Сквозь густую метель, пролетая в опасной близости от рушащихся базальтовых пилонов, прямо на их крошечный островок заходил на посадку старый, изрешеченный пулями гидросамолет «Грумман Гусь».

Шасси самолета с оглушительным скрежетом ударились о снег всего в двадцати ярдах от них. Самолет закрутило, он едва не слетел в трещину, но пилот виртуозно выровнял машину, обдав героев облаком снежной пыли.

Боковой люк фюзеляжа распахнулся.

В проеме стоял капитан Джек Харрис. Пилот был без куртки, в заляпанной маслом рубашке, его лицо было диким, а в зубах дымилась сигара.

— Эй, профессор! Заказывали такси до Нью-Йорка?! — заорал Харрис, перекрывая грохот катаклизма. — Прыгайте, черт бы вас побрал! Мы проваливаемся!

Индиана Джонс не заставил себя просить дважды. На его лице расплылась та самая, широкая, безумная ухмылка. Удача снова решила сыграть за него.

Он схватил Илану за руку, и они бросились к спасительному люку сквозь метель, оставляя позади рушащиеся руины и похороненные тайны Врат Шамбалы.

Глава 64

Глава 64. Схлопывание небес

Конец света, вопреки библейским пророчествам, начался не с огненного дождя и не со звука ангельских труб. Он начался с абсолютной, поглощающей всё живое тишины и цвета, которому нет названия в человеческом спектре.

Когда гиперборейский Ключ, вбитый Индианой Джонсом задом наперед, замкнул цепь, исполинская Сфера Ядра захлебнулась собственной мощью. Инфразвуковая волна, предназначенная для того, чтобы разорвать тектонические плиты Лондона, отразилась от асимметричного камертона и ударила внутрь самой Машины Эфира.

Сфера не взорвалась. Она треснула, издав звук ломающегося пополам континента, и начала стремительно коллапсировать.

Индиана и Илана бежали по радиальному вывалу леса, спотыкаясь о мертвые стволы, когда гравитация за их спинами окончательно сошла с ума.

— Не оглядывайтесь! — проревел Индиана, хватая Илану за рукав и рывком перебрасывая ее через обледенелый корень. Его голос тонул в нарастающем, всепоглощающем реве, похожем на шум гигантской аэродинамической трубы.

Но человеческий инстинкт сильнее любых приказов. Илана на долю секунды обернулась.

То, что она увидела, навсегда отпечаталось на сетчатке ее глаз.

Там, где еще минуту назад возвышались исполинские черные пилоны Врат Шамбалы, теперь образовалась пульсирующая, чернильно-фиолетовая воронка. Деструктивная интерференция разорвала ткань пространства. Это была миниатюрная черная дыра, рожденная на дне сибирского кратера.

Она не выбрасывала энергию. Она ее всасывала.

Всё, что находилось в радиусе полумили, пришло в движение. Многотонные дизель-генераторы нацистов, бронещиты, палатки, оружие и замерзшие тела солдат СС срывались с места и с чудовищной скоростью летели обратно к центру кратера, засасываемые в ревущую аномалию. Исполинские базальтовые пилоны, простоявшие здесь со времен Гипербореи, начали крошиться. Куски черного камня размером с железнодорожные вагоны отрывались от основания и спиралью уходили в воронку, исчезая в ней без звука.

Земля под ногами Индианы и Иланы содрогнулась и начала уходить назад, словно лента гигантского конвейера.

— Вперед! Шевелите ногами! — Индиана рванул ее на себя, чудом балансируя на осыпающемся грунте.

Вектор притяжения сместился. Их тянуло не вниз, к центру земли, а назад, прямо в пасть схлопывающейся аномалии. Каждый шаг вперед требовал усилий, сравнимых с подъемом по отвесной скале. Ветер дул им в спину с ураганной силой, но он не толкал их — он пытался сбить их с ног, чтобы утащить в эпицентр.

Мертвые кедры, лежащие вокруг, начали с жутким скрипом скользить по снегу в сторону Врат.

Один из стволов, вывернутый с корнем, пронесся мимо Индианы на высоте его плеча, едва не снеся ему голову.

Джонс дышал так, словно в его легкие залили расплавленный свинец. Правая рука окончательно отказала, превратившись в безжизненную, пульсирующую болью плеть. Он тащил Илану левой, впиваясь пальцами в ее тулуп.

Впереди, сквозь плотную, кружащуюся метель и летящий мусор, слабо блеснула ровная, гладкая поверхность.

Замерзшее озеро. Крошечный, овальный водоем у самого края Тунгусского вывала, зажатый между двумя скалистыми грядами.

И именно там, пробиваясь сквозь искаженное магнитное поле, натужно ревел двумя радиальными двигателями «Грумман Гусь».

Капитан Джек Харрис не был самоубийцей, но он не мог просто бросить своих нанимателей. Увидев с воздуха колоссальный выброс индигового света, разорвавший облачность над тайгой, он направил свою изрешеченную пулями «Леди Удачу» прямо в эпицентр бури.

Гидросамолет не летел. Он буквально продирался сквозь гравитационные ямы. Левое крыло кренило вниз, правый мотор чихал, задыхаясь от насыщенного озоном воздуха. Харрис чудом выровнял машину над верхушками деревьев и с оглушительным треском бросил ее на промерзший лед озера.

Поплавки гидросамолета пробили верхний слой снега, заскользив по гладкому, как стекло, зимнему панцирю водоема. Харрис ударил по тормозам, разворачивая «Гуся» боком, чтобы не влететь в противоположный берег.

Самолет замер всего в сотне ярдов от того места, где из леса выскочили Индиана и Илана.

Боковая дверь фюзеляжа распахнулась.

— Шевелите задницами! Мы проваливаемся! — голос Харриса, усиленный мегафоном, ударил по ушам сквозь грохот рушащегося кратера. Пилот стоял в проеме, сжимая в зубах сигару, которая уже давно потухла, и отчаянно махал им рукой.

— К самолету! — Индиана оттолкнулся от последнего поваленного дерева и ступил на лед озера.

Это были самые долгие сто ярдов в его жизни.

Лед под их ногами был неровным, покрытым пятнами намерзшего снега. Бежать по нему было почти невозможно. Аномалия за их спинами разрасталась. Воронка пожирала пространство, и ее гравитационный аппетит увеличивался в геометрической прогрессии.

Внезапно сзади раздался звук, от которого волосы на затылке Джонса встали дыбом.

Это был гул рвущегося металла.

Сквозь деревья, ломая всё на своем пути, прямо на них летела сорванная с креплений башня от немецкого танка Т-28 — та самая, что была установлена на одной из бронеплощадок Штраусса. Сила схлопывающегося поля вырвала ее и швырнула по круговой орбите прямо в сторону озера.

Многотонный кусок крупповской стали, вращаясь в воздухе, рухнул на лед всего в двадцати ярдах правее бегущих Индианы и Иланы.

Удар был колоссальным.

Лед озера, скованный сорокаградусным морозом, не выдержал. По гладкой белой поверхности во все стороны с пушечным треском побежала сеть глубоких, черных трещин.

Из пролома ударил фонтан ледяной, черной воды.

— Озеро вскрывается! — в ужасе закричала Илана, поскользнувшись и падая на колени.

Трещина зигзагом пронеслась прямо перед ними, отделяя их от гидросамолета расходящейся двухфутовой пропастью, заполненной водой.

Индиана не остановился. Он схватил Илану за пояс, рывком поднял ее на ноги и, не сбавляя скорости, потащил прямо к разлому.

— Прыгаем! — проревел он.

Они оттолкнулись от скользкого края в тот самый момент, когда ледяная плита под ними угрожающе накренилась, уходя под воду.

Джонс приземлился жестко, перекатившись через раненое плечо. Боль была такой силы, что перед глазами вспыхнули белые круги, но он мгновенно вскочил, втягивая Илану на твердую поверхность.

До самолета оставалось тридцать ярдов. Двадцать. Десять.

Аномалия за их спинами достигла критической массы. Ветер превратился в настоящий вакуумный пылесос.

Джонс почувствовал, как его ноги отрываются от льда. Гравитация тянула его назад. Он буквально перебирал руками по воздуху, хватаясь за пустоту, чтобы сделать следующий шаг вперед.

Харрис высунулся из люка по пояс. Он протянул руку, перемазанную машинным маслом.

— Давай! Хватайся! — кричал пилот, его лицо было искажено от напряжения. Правая рука Харриса мертвой хваткой сжимала штурвал в кабине, удерживая самолет от того, чтобы его тоже не засосало в кратер.

Илана прыгнула первой.

Ее обмороженные пальцы вцепились в руку Харриса. Пилот с мощным, звериным рывком втащил ее внутрь фюзеляжа. Она рухнула на рифленый алюминиевый пол, тяжело задыхаясь.

Индиана был следующим.

Он ухватился левой рукой за край дверного проема. В тот же миг лед под поплавками гидросамолета издал оглушительный треск. Гигантская трещина прошла ровно под правым понтоном «Гуся».

Самолет резко накренился. Правое крыло ударилось о лед.

Индиана повис на одной руке снаружи фюзеляжа, болтаясь над черной, ледяной водой, проступившей из разлома. Его ноги заскользили по обледенелому дюралюминию обшивки.

Сила притяжения аномалии ударила в спину археолога, как невидимый трос. Его тянуло назад, в темноту. Пальцы, лишенные чувствительности от мороза, начали предательски соскальзывать с металлического косяка двери.

— Инди! — Илана бросилась к двери. Она перевалилась через край, вцепившись обеими руками в его куртку, пытаясь затащить его внутрь.

— Я не удержу... — прохрипел Джонс сквозь стиснутые зубы. Кожа куртки трещала.

Харрис, поняв, что они сейчас потеряют самолет, принял единственно верное, хоть и самоубийственное решение.

— Держите его, док! Я даю по газам! — проревел капитан.

Он рванул рукоятки дросселей обоих двигателей до самого упора. В красную зону. Туда, куда не советовали заглядывать даже конструкторы «Пратт-Уитни».

Два радиальных мотора взвыли так, словно им в цилиндры плеснули авиационного спирта. Из выхлопных патрубков вырвались длинные языки синего пламени.

Самолет дернулся с такой чудовищной силой, что Илану и висящего на ней Индиану швырнуло вглубь салона. Они клубком вкатились внутрь, жестко ударившись о ящики с инструментами.

Дверь захлопнулась от инерции.

«Грумман Гусь» рванул вперед по трескающемуся льду озера.

Это был не взлет. Это была отчаянная попытка оторваться от собственной могилы.

Левые поплавки скользили по твердому льду, а правые — уже частично проваливались в черную воду расходящейся трещины, поднимая фонтаны брызг. Самолет кренило вправо, он шел юзом, как подбитая птица.

Харрис отчаянно работал педалями руля направления и выкручивал штурвал влево, пытаясь удержать машину на курсе. Его лицо блестело от пота.

— Давай, девочка! Ну же, давай! Поднимай свою тяжелую задницу! — орал пилот, умоляя машину.

Взлетная полоса заканчивалась. Озеро было слишком коротким. Прямо по курсу, как глухая стена, возвышалась гранитная скала, поросшая корабельными соснами.

А позади них схлопывание Врат Шамбалы достигло своего апогея.

Чернильно-фиолетовая воронка сжалась до размеров булавочной головки.

Пространство не может бесконечно сжиматься. Поглотив в себя гигантские пилоны, остатки немецкого лагеря и миллионы тонн породы, аномалия должна была выплюнуть энергию обратно.

Харрис потянул штурвал на себя с такой силой, что хрустнули тросы управления.

Гидросамолет, скрипя всеми заклепками, тяжело, неохотно оторвал поплавки от крошащегося льда. Он взмыл в воздух всего в двадцати ярдах от приближающейся скалы.

Харрис заложил немыслимый, отвесный вираж вправо, уходя от столкновения с деревьями. Крыло самолета срубило верхушку высоченной сосны, осыпав фюзеляж хвоей.

Они были в воздухе.

И в эту самую долю секунды Тунгусский кратер взорвался.

Это был не огненный шар. Это была ударная волна чистого, плотного эфира, вырвавшаяся из точки коллапса. Волна не имела цвета, но она искажала само пространство, словно гигантская капля воды, упавшая на гладь пруда.

Ударная волна догнала набирающий высоту «Грумман Гусь».

Самолет подбросило так, словно по нему ударили невидимой гигантской битой. Фюзеляж жалобно заскрежетал. Стекла в иллюминаторах покрылись мелкой сеткой трещин. Высотомер и авиагоризонт на приборной панели Харриса мгновенно сошли с ума, закрутившись волчком.

Индиана и Илана, которых раскидало по салону, вцепились в поручни, ожидая, что самолет сейчас просто развалится на куски в воздухе.

Но старая «Леди Удача» выдержала. Конструкция, созданная для того, чтобы садиться на бушующие волны океана, перенесла удар эфирной стихии.

Волна прошла сквозь них и умчалась дальше, растворяясь в верхних слоях сибирской атмосферы, оставив после себя лишь яркое, пульсирующее полярное сияние.

Харрис выровнял самолет. Моторы, кашляя и захлебываясь, продолжали тянуть машину вверх. Они пробили низкую облачность и вышли в чистое, усыпанное холодными зимними звездами небо.

В кабине повисла тяжелая, густая тишина, прерываемая лишь ровным гулом двигателей «Пратт-Уитни».

Индиана Джонс лежал на алюминиевом полу, тяжело дыша. Его руки дрожали. Он медленно подтянул под себя ноги и сел, опираясь спиной о холодный борт самолета.

Он был весь в синяках, ссадинах и запекшейся крови. Его свитер был изорван в клочья, а правое плечо представляло собой один сплошной сгусток боли. Но он был жив.

Джонс повернул голову.

На противоположной стороне салона, привалившись к ящику, сидела Илана. Ее лицо было покрыто слоем грязи, сажи и засохшей крови из носа. Волосы спутались. Советский тулуп был безнадежно испорчен.

Она смотрела на него.

Их взгляды встретились в полумраке вибрирующего фюзеляжа. В этих взглядах больше не было нужды искать слова. Не было нужды в профессорской иронии или научных терминах. Они заглянули за край бездны, и бездна моргнула первой.

Индиана криво, с трудом усмехнулся.

Он поднял здоровую левую руку и похлопал себя по голове.

Его грязная, прожженная искрами и пропитанная сибирским потом фетровая федора была на месте. Сидела крепко, как влитая.

— Кажется, мы немного опоздали на поезд, доктор Вебер, — хрипло произнес археолог.

Илана закрыла глаза и тихо, устало рассмеялась. Этот смех был полон слез, облегчения и абсолютной, всепоглощающей радости выживших.

Она на четвереньках переползла через разделявшее их пространство и опустилась рядом с ним, положив голову на его здоровое левое плечо. Индиана обнял ее, прижимая к себе.

В кабине пилота щелкнул тумблер рации, и в динамиках салона раздался хриплый, ликующий голос капитана Харриса:

— Леди и джентльмены, говорит ваш капитан. Пристегните ремни. Мы покинули зону турбулентности. Следующая остановка — где угодно, только не в Советской России. И, Инди...

Харрис сделал паузу, затягиваясь вновь разожженной сигарой.

— ...с тебя тройной тариф за чистку салона от угольной пыли.

Индиана Джонс закрыл глаза, вдыхая запах машинного масла и волосы женщины, сидящей рядом с ним.

Там, внизу, под покровом сибирской ночи, кратер Подкаменной Тунгуски окончательно успокоился. Врата Шамбалы, Карл фон Штраусс и Ядро Машины Эфира были похоронены под миллионами тонн оплавленной скалы навсегда.

Секреты Гипербореи вернулись туда, откуда пришли — в небытие.

А Индиана Джонс возвращался домой.

Глава 65

Глава 65. Тепло камина и шрамы памяти

Январь 1935 года. Нью-Йорк.

За окном просторной квартиры на Верхнем Вест-Сайде бушевала метель. Ветер с Атлантики гнал по улицам Манхэттена колючую снежную крупу, заметая желтые кэбы и заставляя редких прохожих глубже прятать лица в воротники пальто.

Но здесь, на третьем этаже старого кирпичного дома, царил совершенно иной мир.

Мир, пахнущий старой кожей переплетов, хорошим табаком, пчелиным воском и дымом горящих дубовых поленьев. В массивном каменном камине уютно, с сухим треском стрелял огонь, отбрасывая мягкие, танцующие тени на стены, сплошь увешанные африканскими масками, картами доколумбовой Америки и полками с пыльными фолиантами. В углу, на полированном столике, тихо шуршала игла фонографа, извлекая из виниловой пластинки тягучую, меланхоличную мелодию Дюка Эллингтона.

Индиана Джонс стоял у окна, глядя на кружащийся снег.

На нем были лишь свободные льняные брюки. Торс оставался обнаженным. Месяц — это достаточно долгий срок, чтобы человеческое тело начало забывать боль, но недостаточно долгий, чтобы стереть ее следы. Его правое плечо пересекал свежий, багровый, стянутый жесткими рубцами шрам — след от разорванных кетгутовых нитей и удара Штраусса на левитирующей платформе. На боку желтел сходящий синяк, а на левом предплечье темнел след от ножа баварского эсэсовца.

Его тело было картой, на которой смерть расписалась десятки раз, но так и не смогла поставить финальную точку.

Джонс медленно пошевелил правым плечом. Мышцы отозвались глухой, тянущей ломотой, но кость была цела, а сустав работал. Он выжил. Они оба выжили.

В кресле у камина, поджав под себя ноги, сидела Илана.

Доктор Вебер больше не была той замерзшей, отчаявшейся беженкой в изорванном советском тулупе. Сейчас на ней была лишь просторная, чуть великоватая ей белая мужская рубашка — одна из любимых рубашек Индианы, рукава которой она небрежно закатала до локтей. Воротник был расстегнут, обнажая тонкие ключицы. Ее темные волосы, вымытые от въедливой угольной сажи, чистой волной спадали на плечи, отливая медью в свете огня.

Она держала в руках утренний выпуск «Нью-Йорк Таймс», внимательно вчитываясь в мелкий шрифт на четвертой полосе. В ее другой руке покоился тяжелый хрустальный стакан с янтарным бурбоном.

— Они назвали это «сейсмической аномалией», — Илана нарушила тишину, ее голос, бархатистый и низкий, органично вплелся в звуки джаза. Она оторвала взгляд от газеты и посмотрела на Индиану. — «Советское правительство сообщает о серии необъяснимых подземных толчков в районе реки Подкаменная Тунгуска. Жертв и разрушений нет. Геологические институты Москвы отказываются от комментариев». Индиана отвернулся от окна и подошел к небольшому бару-глобусу. Он взял свой стакан и плеснул в него немного виски на два пальца. Лед не добавлял — льда ему хватило в Сибири на всю оставшуюся жизнь.

— Советы никогда не признаются, что пустили фашистский бронепоезд к себе в тыл, — Джонс подошел к камину, прислонившись спиной к теплой кирпичной кладке. Он сделал глоток. Виски обожгло горло, но это был хороший, благородный жар. Не сибирский первач. — А нацисты никогда не признаются, что потеряли своего лучшего специалиста по оккультизму вместе с элитным взводом и секретным оборудованием. Для всего мира это просто очередная загадка природы.

— А Машина? — Илана отложила газету на край стола. В ее глазах, устремленных на огонь, на мгновение мелькнула тень того индигового света, который они видели в кратере. — Вы уверены, что она уничтожена?

— Я видел, как Врата схлопнулись внутрь себя, Илана. Обратный резонанс сжег Линзу и разорвал Ядро на субатомном уровне, как вы и рассчитывали, — Индиана посмотрел на нее. — Если там что-то и осталось, то оно погребено под миллионами тонн расплавленного базальта на глубине в несколько миль. Пендлтон мертв. Штраусс мертв. Гиперборея навсегда закрыла свои двери.

Илана сделала маленький глоток из своего стакана. Она долго смотрела на янтарную жидкость, словно пытаясь найти в ней ответы на вопросы, которые не давали ей покоя.

— Штраусс мертв, — тихо эхом отозвалась она. — Но то, что породило его... то безумие, которое заставило целую нацию поверить в свое абсолютное, кровавое превосходство... оно никуда не делось, Джонс.

Она подняла на него глаза. Взгляд Иланы был взглядом ученого, который привык смотреть правде в лицо, какой бы пугающей она ни была.

— Гитлер продолжает вооружаться. Они строят танки, самолеты. Они маршируют по улицам Берлина. То, что мы уничтожили древний артефакт, не остановит войну. Они просто найдут другое оружие. Из стали, тротила и химических газов. Мы не спасли мир, Индиана. Мы просто... дали ему отсрочку.

Джонс тяжело вздохнул. Он подошел к ее креслу и опустился на одно колено прямо на мягкий персидский ковер, оказавшись с ней лицом к лицу.

Он забрал из ее рук стакан с виски и поставил его рядом со своим на столик.

— Ты права, — сказал он, его голос был мягким, но твердым. Он впервые за долгое время не использовал ни сарказм, ни профессорский тон. — Война будет. И, возможно, она будет страшнее всего, что мы видели в кратере. Зло не исчезает просто потому, что ты сломал одну из его игрушек.

Индиана протянул руку и осторожно, кончиками пальцев убрал прядь темных волос с ее лица. Кожа Иланы была теплой, живой и невероятно мягкой — разительный контраст с той ледяной коркой, которая покрывала их в угольном тендере.

— Но мы выиграли сегодня, Илана, — продолжил он, глядя глубоко в ее темные, умные глаза. — Если бы мы не вмешались, Лондон и Париж уже лежали бы в руинах. Миллионы жизней закончились бы месяц назад. Мы дали им время подготовиться. Мы дали им шанс.

Он криво усмехнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Я археолог. Я знаю, что все империи рано или поздно рушатся и превращаются в пыль. Но это не значит, что мы не должны драться за каждый день, пока они стоят.

Илана смотрела на него. На шрам, пересекающий его лоб у линии роста волос. На небритость, которая делала его лицо более жестким, но одновременно таким родным. В этом человеке сочеталась абсолютная, почти мальчишеская безрассудность и глубокая, выстраданная мудрость человека, который видел изнанку этого мира.

Она вспомнила, как он снял свою последнюю куртку в ледяном аду тендера, чтобы согреть ее. Как он пошел с пустым револьвером на целую армию, просто чтобы дать ей время.

Панцирь из уравнений и теоретической физики, который она носила всю жизнь, рухнул окончательно. Она больше не была просто беженкой. И она больше не была просто ученым. Она была женщиной, которая нашла человека, способного удержать ее над бездной.

— Вы обещали мне лучший ресторан в Нью-Йорке, доктор Джонс, — прошептала она, и на ее губах появилась слабая, дразнящая улыбка. — А мы уже третий день не выходим из вашей квартиры.

Индиана тихо рассмеялся, подаваясь вперед.

— Нью-Йорк подождет. Рестораны никуда не денутся. А я, если честно, не хочу делить вас ни с кем в этом городе. Даже с официантами.

Он наклонился и поцеловал ее.

Это не был тот отчаянный, кровавый и яростный поцелуй на заржавевшей дрезине посреди сибирской ночи, когда они прощались с жизнью. И это не был поцелуй выживших на полу гидросамолета.

Это был поцелуй, в котором было время. В нем было тепло каминного огня, вкус хорошего виски и абсолютная, обволакивающая безопасность.

Илана ответила мгновенно, подавшись навстречу, словно ждала этого всю жизнь. Ее руки, изящные и сильные, легли на его обнаженные плечи. Она провела ладонями по его спине, нащупывая выступающие позвонки и жесткие рубцы старых шрамов. В ее прикосновениях не было жалости — только принятие и жажда.

Поцелуй углублялся, становясь более властным, требовательным и горячим. Дыхание обоих сбилось. Джаз Дюка Эллингтона на фоне превратился в ритмичный, первобытный пульс.

Индиана легко, одним плавным движением подхватил ее на руки, поднимаясь с колен. Илана инстинктивно обхватила его торс ногами, прижимаясь к нему всем телом, зарываясь пальцами в его волосы. Рубашка на ее плечах смялась, обнажив кожу, которая в свете огня казалась золотистой.

Он пронес ее через заставленную книгами гостиную в спальню, не отрываясь от ее губ.

Они рухнули на широкую, разобранную кровать с тяжелым дубовым изголовьем. Комната была погружена в полумрак, освещаемая лишь отсветами из гостиной и тусклым светом уличного фонаря сквозь заснеженное окно.

Индиана навис над ней, опираясь на руки. Его взгляд, всегда такой колючий и ироничный, сейчас был темным, тяжелым, переполненным нескрываемым желанием.

Он медленно, не разрывая зрительного контакта, потянулся к пуговицам на белой рубашке.

— У тебя красивые шрамы, Индиана, — прошептала Илана, тяжело дыша. Ее пальцы скользнули по багровому рубцу на его правом плече, легко, почти невесомо очерчивая его контур. От ее прикосновения по его коже пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.

— Они напоминают мне о том, что я жив, — ответил он хриплым, изменившимся голосом. Он расстегнул последнюю пуговицу и раздвинул полы рубашки, обнажая ее грудь. — А ты... ты напоминаешь мне о том, ради чего стоит жить.

Его губы коснулись ее шеи, там, где бешено бился пульс. Илана судорожно выдохнула, выгнувшись навстречу его губам.

Страсть, которая зародилась между ними в самых враждебных условиях на планете, выковалась в постоянном ожидании смерти, теперь, в безопасности и тепле, вырвалась на свободу с сокрушительной силой. В ней не было места для стеснения или неловкости. Это был чистый, концентрированный огонь.

Одежда стала лишней, ненужной преградой. Рубашка полетела на пол, следом за ней отправились брюки Индианы.

Их тела сплелись в полумраке комнаты. Кожа к коже. Жар к жару.

Каждое его прикосновение было пропитано жаждой и собственнической нежностью. Каждое ее движение было ответом, равным по силе. Она отдавала ему всё то, что прятала за академическими стенами, а он брал это, растворяясь в ней, позволяя себе впервые за долгие годы забыть о гробницах, проклятиях и нацистах.

Это была любовь взрослых, изломанных жизнью людей, которые понимают истинную цену каждого мгновения.

Их стоны, смешивающиеся с тяжелым дыханием, тонули в шуме метели за окном и потрескивании дров. В этой комнате больше не было доктора археологии и доктора физики. Были только мужчина и женщина, празднующие свою победу над смертью самым древним, самым живым способом из всех существующих.

Они искали друг в друге забвение, и они находили его. Ритм их движений нарастал, становясь диким, почти отчаянным, пока не разорвался в финальной, ослепительной вспышке наслаждения, которая заставила Илану вскрикнуть, впившись ногтями в его спину, а Индиану — с хриплым рыком уткнуться в изгиб ее шеи.

Время потеряло счет.

Пластинка на фонографе давно закончилась, и игла тихо, гипнотически шипела на пустой дорожке. В камине дотлевали багровые угли.

Индиана лежал на спине, закинув левую руку за голову. Правая рука собственнически обнимала Илану, которая уснула, положив голову ему на грудь. Ее ровное, спокойное дыхание было для него лучшей музыкой.

Он смотрел в темный потолок.

Мир за окном спал, укрытый снежным одеялом. Но Индиана знал, что этот сон не будет долгим. Илана была права: тени сгущаются над Европой. Люди в черных мундирах не остановятся. Они будут копать новые руины, искать новые артефакты, пытаться поставить древних богов себе на службу.

Война неизбежна.

Но доктор Джонс больше не чувствовал той давящей, свинцовой усталости, которая преследовала его в начале этого пути.

Он чувствовал в себе силы. Силы, чтобы снова встать, когда придет время, и снова выбить зубы любому фанатику, который решит, что вправе играть человеческими жизнями. Потому что теперь ему было за что сражаться. У него был дом. У него была женщина, чья грудь мерно вздымалась рядом с ним.

Индиана осторожно, стараясь не разбудить Илану, высвободил руку.

Он сел на краю кровати, провел ладонью по небритому лицу, сгоняя остатки сна. Встал, бесшумно ступая босыми ногами по холодному паркету, и подошел к тяжелому дубовому стулу, стоящему у изножья кровати.

Там, среди брошенной в порыве страсти одежды, лежал его кожаный хлыст — новый, купленный взамен сгоревшего на Яве, еще жесткий и пахнущий оружейным маслом. А рядом с ним лежала она.

Его знаменитая фетровая федора. Помятая, повидавшая пески, льды и кровь, но не сломленная.

Индиана Джонс взял шляпу в руки. Он провел пальцем по потертой ленте, смахивая невидимую пылинку.

Легкая, фирменная ухмылка тронула его губы.

Он не стал убирать ее в шкаф.

Одним привычным, выверенным движением Индиана повесил федору на высокую резную спинку стула. На самое видное место. Чтобы она всегда была под рукой.

Приключение закончилось.

Но Индиана Джонс всегда был готов к следующему.

Глава 66

Эпилог 2. Тень Шанхая

Весна в Коннектикуте 1935 года наступила поздно, но когда она наконец прорвала серую пелену долгих зимних дождей, мир взорвался ослепительной, почти агрессивной зеленью.

Воздух над кампусом Маршалл-колледжа пах влажной землей, цветущей сиренью и свежей типографской краской. Студенты, скинув тяжелые шерстяные пальто, стайками лежали на прогретых солнцем лужайках, беззаботно смеялись и обсуждали последние бейсбольные матчи. Для них Великая депрессия понемногу отступала, а война в Европе казалась чем-то абстрактным, газетным, далеким — как сводки о погоде на Марсе.

Доктор Генри Джонс-младший стоял у приоткрытого окна своей аудитории, вытирая руки от въедливой белой меловой пыли.

Он смотрел на эту беззаботную, бурлящую жизнь сквозь толстое стекло старинного витража, и чувствовал себя призраком, случайно затесавшимся на праздник живых.

Только четыре месяца назад он вернулся из места, где время замерло десятки тысяч лет назад. Четыре месяца с тех пор, как он, изломанный, истекающий кровью, с почти оторванной правой рукой, рухнул на пол гидросамолета Джека Харриса, оставив Карла фон Штраусса превращаться в пепел внутри гиперборейского резонатора.

Физические шрамы заживали. Кетгут рассосался, уступив место толстым, багровым рубцам на плече и боку. Сломанные ребра срослись, хотя и мерзко ныли на перемену погоды. Но сибирский холод — тот абсолютный, инфразвуковой холод Пустого Квартала и Тунгусского кратера — всё еще жил где-то глубоко в его костном мозге.

Прозвенел колокол, возвещающий об окончании лекции.

Индиана отвернулся от окна. Аудитория уже опустела. На длинной грифельной доске позади его кафедры размашистым, неровным почерком Джонса была начерчена генеалогическая структура династии Цин и выведены иероглифы, обозначающие имя первого маньчжурского императора.

«Нурхаци».

Дверь в аудиторию тихо скрипнула.

— Вы опять пугаете первокурсников рассказами о ритуальных захоронениях кочевников, Генри?

Этот голос — низкий, бархатистый, с едва уловимым, элегантным немецким акцентом — обладал удивительным свойством мгновенно снижать пульс Индианы Джонса до нормальных значений.

В дверях стояла Илана Вебер.

Она не имела ничего общего с той измученной, перепачканной сажей и кровью беженкой, которая зашивала его раны в трясущемся салоне самолета над Атлантикой. Доктор Вебер выглядела так, словно только что сошла со страниц журнала «Vogue» для интеллектуалов. На ней был безупречно скроенный темно-синий костюм из тонкой шерсти с юбкой ниже колена, кремовая шелковая блузка и туфли-лодочки. Темные волосы были уложены в аккуратную, элегантную волну, открывая тонкую шею. Лишь глубокий, внимательный и немного печальный взгляд ее темных глаз выдавал в ней человека, который заглядывал за край бездны и знал, как звучит смех Дьявола на частоте в семь герц.

Индиана бросил тряпку для доски на кафедру и невольно, тепло улыбнулся. Эта улыбка, предназначавшаяся только ей, стирала с его лица добрый десяток лет и весь накопившийся цинизм.

— Первокурсники слишком много читают бульварных романов, Илана. Им полезно знать, что древние императоры предпочитали забирать с собой в могилу не только любимых жен, но и всю прислугу, — он обогнул кафедру и подошел к ней. — А что привело светило Института перспективных исследований Принстона в наш скромный колледж посреди учебной недели?

Илана с улыбкой шагнула ему навстречу. Они не стали бросаться друг другу в объятия, как подростки. Их близость была гораздо глубже, спокойнее и монументальнее. Это была абсолютная уверенность друг в друге. Индиана мягко взял ее за руки, притянул к себе и поцеловал — долго, глубоко, вдыхая тот самый упрямый, едва уловимый аромат жасмина, который спас его рассудок в снегах Альп.

Она ответила на поцелуй, проведя ладонями по лацканам его твидового пиджака, словно проверяя, действительно ли он здесь, в безопасности, из плоти и крови.

— Альберт дал мне несколько дней выходных, — ответила она, когда они неохотно отстранились друг от друга. Под «Альбертом» Илана, естественно, подразумевала Эйнштейна, с которым теперь работала бок о бок над теорией единого поля в Принстоне. — Он сказал, что я слишком много курю и слишком яростно стираю мел с доски. Но настоящая причина в другом. Маркус звонил мне вчера вечером. Он был... взволнован.

Индиана тяжело вздохнул и выпустил ее руки. Он прошел к своему столу и начал собирать в старый кожаный портфель стопки студенческих работ.

— Маркус Броди постоянно взволнован, Илана. Это его профессиональное состояние. Если музейный экспонат покроется слоем пыли толще миллиметра, Маркус решит, что начался библейский потоп.

— Индиана, не переводите тему, — Илана присела на край первой студенческой парты, скрестив изящные ноги. В ее тоне зазвучали нотки строгого физика-экспериментатора. — Он сказал, что вы запросили у музея аванс на экспедицию в Восточную Азию. И что вы забрали из спецхрана Национального музея ту бархатную коробочку с бриллиантом. «Глаз Павлина», если не ошибаюсь? Один из крупнейших алмазов в мире, ограненный еще при Великих Моголах.

Джонс остановился. Он не смотрел на нее. Его правая рука машинально поправила узел галстука.

— Это не экспедиция в классическом понимании, Илана. Скорее... сделка по обмену. Краткосрочная командировка.

— Сделка? С кем? — она нахмурилась. — Индиана, мы только четыре месяца назад вернулись из Сибири. Ваши ребра еще не до конца срослись. Вы просыпаетесь по ночам в холодном поту, потому что вам снится гул той машины. Я это знаю, потому что просыпаюсь вместе с вами.

Он подошел к ней, оперся обеими руками о парту по бокам от нее и опустил голову.

Они стали не просто любовниками. Та страсть, которая вспыхнула между ними в квартире на Верхнем Вест-Сайде в их первую ночь после возвращения из ада, не перегорела, но трансформировалась. Они стали чем-то большим. Они стали якорями друг для друга в мире, который стремительно, неотвратимо скатывался в безумие новой войны. Илана была единственным человеком на планете, перед которым Индиана Джонс не носил броню ироничного авантюриста.

— Мне нужно двигаться, Илана, — тихо, глядя ей прямо в глаза, сказал Инди. В его голосе прозвучала глухая, почти звериная тоска. — Я не могу сидеть в этих четырех стенах. Когда я стою у доски и рассказываю этим детям о династии Мин, я чувствую, как стены аудитории сжимаются. Я вижу перед собой лицо Тарика, когда он остался за пулеметом. Я вижу расплавленного Ранке. Если я остановлюсь, если я позволю себе просто сидеть в кресле и пить скотч — эти призраки догонят меня и сожрут заживо.

Илана подняла руку и осторожно, кончиками пальцев коснулась легкой небритости на его щеке. Она понимала его. Господи, как же хорошо она его понимала.

Ее собственные демоны — подвалы гестапо, кислота на коже и ужас того, на что способны люди, вооруженные наукой, — тоже никуда не исчезли. Просто она сублимировала свой страх в бесконечные уравнения, запираясь в кабинете Принстона и пытаясь найти способ создать источник энергии, который нельзя было бы превратить в бомбу. А он сублимировал свой страх в движение. Он был бродячим псом, которому, чтобы не сдохнуть от ран, нужно было бежать.

— Шанхай, — мягко произнесла она, убирая руку. — Маркус сказал, что вы летите в Шанхай. К кому?

Индиана усмехнулся, хотя в глазах всё еще стояла горечь. Он выпрямился и достал из кармана пиджака портсигар, предложив ей сигарету. Илана взяла одну, и он галантно чиркнул своей старой бензиновой зажигалкой.

— К одному очень влиятельному и очень беспринципному китайскому джентльмену по имени Лао Че, — Инди затянулся, выпуская сизый дым в солнечный луч, падающий из окна. — Местный криминальный босс. Король шанхайского преступного мира, контролирующий порты, опиум и торговлю антиквариатом.

— Вы собираетесь вести дела с мафией, Джонс? — она изогнула бровь, выпуская тонкую струйку дыма. — После СС это, конечно, шаг вниз по лестнице эволюции, но всё же звучит как верный способ получить пулю в затылок.

— У Лао Че есть то, что по праву должно находиться в музее, а не в его частной коллекции. Нефритовая урна с прахом первого императора маньчжурской династии — Нурхаци. Для Лао Че это вопрос мистической власти и престижа. Для исторической науки — бесценный артефакт. Я вел с ним переговоры через посредников почти месяц. Он согласился обменять урну Нурхаци на бриллиант «Глаз Павлина».

Илана рассмеялась. Искренне, тепло, откинув голову назад. Этот смех всегда заставлял Индиану чувствовать себя так, словно он только что нашел спрятанный клад.

— Вы отдаете бесценный бриллиант размером с грецкий орех в обмен на горсть пепла давно умершего китайца? Доктор Джонс, ваша экономическая модель вызывает у меня серьезные вопросы.

— Я же говорил, Илана, я не бизнесмен. Я хранитель древностей. К тому же... — Инди хитро прищурился, понизив голос до заговорщицкого шепота, — этот обмен — просто формальность. Если всё пойдет по плану, в музее окажется и прах Нурхаци, и бриллиант. Я не собираюсь финансировать криминальную империю Лао Че.

Илана покачала головой, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу на столе.

— Вы нарываетесь на неприятности, Инди. Китайские гангстеры не играют по джентльменским правилам. Там не будет рыцарских дуэлей на ледорубах. У них яд, кинжалы и армия наемников.

— Илана, я справлюсь с кучкой шанхайских бандитов, — он самодовольно поправил лацканы пиджака. — Это будет простая, элегантная передача товара из рук в руки. Шикарный клуб. Смокинг. Пара бокалов шампанского. Никаких зыбучих песков, никаких инфразвуковых машин, срывающих плоть с костей. После Сибири это покажется мне легкой прогулкой в парке. Что может пойти не так?

Она посмотрела на него долгим, проницательным взглядом. В этом взгляде читалась вся глубина ее любви к этому невозможному, упрямому, покрытому шрамами человеку, который просто не умел жить в мире без адреналина.

Она спрыгнула с парты и подошла к нему вплотную.

— Всё может пойти не так, Индиана Джонс. Потому что вы — ходячая аномалия теории вероятностей. Линза Эфира сломалась, но вы продолжаете притягивать к себе неприятности с вероятностью в сто процентов.

Индиана обнял ее за талию, прижав к себе.

— Именно поэтому я так люблю, когда вы рядом, доктор Вебер. Вы возвращаете меня в рамки классической ньютоновской физики.

Они стояли в пустой, залитой весенним солнцем аудитории, наслаждаясь этой редкой, украденной у сурового времени минутой покоя.

Где-то в Европе уже вовсю ревели моторы новых немецких танков. Вермахт наращивал мускулы. Гитлер отменял статьи Версальского договора, и оба они — и Индиана, и Илана — прекрасно понимали, что большая кровь неизбежна. Уничтожение Гиперборейской Машины не остановило грядущую катастрофу, оно лишь перевело ее из разряда мистического апокалипсиса в русло банальной, но от того не менее чудовищной человеческой бойни.

Они знали, что их мир, этот хрупкий мир джаза, університетских лекций и мирных вечеров у камина, доживает свои последние годы. Но сегодня они не хотели об этом думать. Сегодня у них была их собственная, вырванная из зубов судьбы жизнь.

— Кстати, о вероятностях, — Илана слегка отстранилась, глядя на него с хитрой полуулыбкой. — Джек Харрис прислал мне телеграмму два дня назад.

Индиана удивленно поднял брови.

— Харрис? Старый пират научился пользоваться телеграфом? И почему он пишет вам, а не мне?

— Потому что он справедливо полагает, что я единственная, кто может удержать вас от того, чтобы вы не свернули себе шею окончательно.

Она достала из сумочки сложенный желтый бланкWestern Union.

— Наш доблестный капитан Харрис сейчас находится именно в Шанхае. Он пишет, что подрядился возить какие-то "деликатные" грузы на старом транспортном "Форде Три-Мотор" для местной компании, занимающейся перевозкой птицы. Но, судя по всему, эта компания принадлежит кому-то из синдиката Лао Че.

Индиана рассмеялся.

— Джек Харрис работает на китайскую мафию, перевозя кур? О, это просто поэзия! Значит, мы с ним увидимся в Шанхае. Я угощу его лучшим виски в городе.

— В телеграмме есть еще кое-что, — Илана развернула бланк. — Он пишет: "Скажи профессору, что если он всё-таки потащит свою задницу в Шанхай на встречу с Лао Че, пусть берет с собой противоядие от всего, что только можно. И пусть не надеется, что я буду сидеть за штурвалом его эвакуационного рейса. Я сыт по горло перестрелками с фанатиками. Мой новый контракт подразумевает только мирное кудахтанье в грузовом отсеке".

Индиана покачал головой, забирая свой портфель.

— Старый трус. Ничего, когда запахнет жареным, Джек никуда не денется. Он слишком любит деньги и хорошую драку.

Они вышли из аудитории в прохладный, наполненный студенческими голосами коридор.

— Когда ваш рейс? — тихо спросила Илана, когда они спускались по широкой мраморной лестнице колледжа. В ее голосе, несмотря на всю выдержку, проскользнула крошечная, спрятанная глубоко внутри нотка тоски. Она не собиралась его останавливать. Она знала, что это бесполезно. Но прощаться всегда было тяжело.

— Завтра утром. "Пан Американ Клиппер" из Сан-Франциско через Гавайи и Гуам до Гонконга. Оттуда пароходом до Шанхая. Место встречи — клуб "Оби-Ван". Одно из самых фешенебельных заведений французской концессии, — Индиана посмотрел на нее с теплотой, от которой сжималось сердце. — Я вернусь через три недели, Илана. Живой, здоровый и с урной этого чертова императора для Маркуса.

— Вы могли бы взять меня с собой, — внезапно предложила она. Глаза доктора Вебер блеснули озорным огоньком. — Я могла бы сыграть роль вашей ассистентки. Или, на худой конец, отвлечь Лао Че разговорами о термодинамике. Вы же сами говорили, что моя аргументация кирпичом весьма убедительна.

Индиана остановился на ступеньках и взял ее за руку, переплетая свои грубые пальцы с ее тонкими.

— Нет, Илана, — он покачал головой, и его улыбка стала серьезной. — Мой лимит удачи в вашем присутствии был исчерпан в Сибири. Если вы поедете со мной в этот змеиный клубок, я буду думать только о том, как вас защитить, и получу нож в спину в первую же секунду. Вы нужны здесь. Альберту Эйнштейну нужны ваши мозги, чтобы обогнать немецких физиков до того, как они создадут бомбу, способную затмить Линзу Эфира. Ваша война — в лаборатории Принстона. Моя — в грязных подворотнях Шанхая.

Она понимающе, чуть грустно улыбнулась и сжала его пальцы.

— Я знаю, Индиана. Я просто... я просто буду очень по вам скучать.

— Я тоже, доктор Вебер. Я тоже.

Вечер перед отлетом они провели в его квартире.

В камине, как и в ту самую первую нью-йоркскую ночь после возвращения, уютно потрескивали дубовые поленья. На журнальном столике стояли два пустых бокала из-под тяжелого, выдержанного бурбона.

Индиана стоял перед большим зеркалом в прихожей. На кровати в спальне лежала раскрытая походная сумка. В ней уже были аккуратно сложены чистые рубашки, запасные обоймы для новенького, купленного на смену потерянному «Уэбли», револьвера «Смит-энд-Вессон» 1917 года, и, на самом дне, в бархатном чехле — ослепительный, переливающийся холодным огнем бриллиант «Глаз Павлина». Рядом, в специальном чехле из плотной ткани, покоился белоснежный смокинг.

— Клуб "Оби-Ван" требует дресс-кода, — пробормотал Индиана своему отражению, поправляя галстук-бабочку, который он ненавидел всей душой. — Ненавижу костюмы пингвинов. Чувствую себя в них мишенью.

Сзади к нему подошла Илана. На ней был шелковый халат Индианы, который сидел на ней слишком свободно, но от этого она казалась еще более домашней и родной.

Она обняла его со спины, прижавшись щекой к его широкой спине, прямо поверх плотной ткани рубашки. Ее руки скользнули на его грудь, пальцы нащупали рубцы от старых шрамов.

— Вы вернетесь, Индиана Джонс. Вы не имеете права не вернуться, — прошептала она, и в ее голосе прозвучало нечто среднее между приказом и молитвой. — Потому что если вы погибнете в Шанхае из-за горстки пепла... я лично спущусь в ад, найду вас и убью еще раз.

Индиана тихо рассмеялся, положив свои большие ладони поверх ее рук.

— Я боюсь вашего гнева больше, чем всех тририад Шанхая вместе взятых, Илана. Обещаю. Это будет быстрая, скучная сделка. Вошел, обменял алмаз на урну, выпил шампанского, вышел. Никаких драк. Никаких перестрелок. Я буду пай-мальчиком.

Она фыркнула, не веря ни единому его слову, но отстранилась, позволяя ему закончить сборы.

Индиана Джонс подошел к стулу с высокой резной спинкой.

Там, как и всегда, ждали его главные артефакты. Кожаный хлыст — новый, десятифутовый, сплетенный из лучшей бычьей кожи, уже размятый и пропитанный оружейным маслом. Инди привычным, почти автоматическим движением свернул его в кольцо и пристегнул к поясу дорожных брюк.

Затем он протянул руку к своей знаменитой фетровой федоре.

Шляпа хранила на себе пыль египетских пирамид, сажу тунгусского кратера и соль индийского океана. Она была его броней, его талисманом, его второй кожей.

Индиана надел шляпу, сдвинув ее чуть вперед, скрывая глаза в густой, хищной тени полей.

В этот момент профессор археологии Маршалл-колледжа окончательно исчез. В комнате остался только авантюрист, готовый бросить вызов любой опасности, будь то древние боги, нацистские фанатики или китайские гангстеры.

Он повернулся к Илане. В его глазах горел тот самый неистребимый, сумасшедший огонь приключений.

— До встречи, доктор Вебер. Берегите формулы.

Она улыбнулась ему, облокотившись о дверной косяк.

— До встречи, доктор Джонс. Возвращайтесь. И постарайтесь не отравиться.

Индиана подхватил сумку с бриллиантом, подмигнул ей на прощание и шагнул за дверь, навстречу весеннему утру, ревущим моторам транстихоокеанского клиппера и теням Шанхая, где в роскошном клубе "Оби-Ван" его уже ждали яд в бокале шампанского, Лао Че и самое сумасшедшее приключение в его жизни.

Глава 67

Пыль, Лед и Искры: Вместо предисловия

Говорят, что археология — это наука о прошлом. Но если вы спросите Генри Джонса-младшего, он ответит, что это наука о выживании в настоящем.

Эта история началась не в сибирских льдах и не в джунглях Явы. Она началась с того самого горького чувства во рту, которое остается после пятого провала подряд. Когда артефакт ускользает из рук, когда друзья оказываются предателями, а единственное, что греет тебя в ледяном тендере — это надежда на то, что следующая пуля пролетит мимо.

Мы хотели написать книгу, которая дышит эстетикой тех самых 80-х. Времени, когда герои были сделаны из железа и сарказма, а злодеи носили безупречные мундиры и скрывали за ними пустоту. Времени, когда поцелуй на краю пропасти стоил дороже, чем все сокровища Соломона, а звук щелкающего кнута был гимном свободы.

«Эхо Гипербореи» — это наш оммаж классике.

Здесь Индиана Джонс не просто искатель приключений. Он человек, который устал, который ошибается, который мерзнет и истекает кровью. Но он же — тот самый человек, который поправит свою измятую шляпу и шагнет в эпицентр гравитационного шторма, потому что так правильно.

Рядом с ним мы поставили Илану Вебер. Она не «дева в беде». Она — разум, столкнувшийся с безумием. Их дуэт — это сердце нашего романа. Это романтика, рожденная не в свете свечей, а в отблесках пожаров и сиянии эфира. Это близость двух людей, которые поняли: в мире, где физика сходит с ума, единственной константой остается тепло человеческой руки.

Мы прошли через пять циклов ада:

Через пыль древних гробниц;Через яд предательства;Через кровь павших товарищей;Через лед человеческого равнодушия;И, наконец, через искры финального триумфа.Эта книга — билет в Шанхай 1935 года, в сибирскую тайгу и в глубины собственного сердца. Мы приглашаем вас в последний полет на «Грумман Гусе», где в кабине пахнет дешевыми сигарами, а за иллюминатором рушатся империи.

Держитесь крепче. Гравитация здесь больше не работает.

Приключение начинается прямо сейчас.