Иная судьба. Книга 1

Пролог

У герцога Жильберта Анри Рене де Бриссака де Фуа д’Эстре пропала супруга. Пропала - это полбеды, поскольку его светлость отнюдь не пылал нежными чувствами к златокудрой Анне де Бирс де Фуа д’Эстре, красотой затмевавшей многих прелестниц его провинции, и уж как-нибудь нашёл бы силы отнестись к данной потере если не стоически, то философски. Помри, к примеру, его половина собственной смертью или попади в грубые лапы разбойников – суровый муж недолго оставался бы безутешен. Даже претерпи она жестокое насилие и потерю чести, или сдохни от чумы, или, упаси Боже, угоди в подвалы инквизиции, его светлость и бровью не повели бы. Господь соединил, Господь разъединил, на всё высшая воля.

Только не подумайте дурного о его светлости. Дело в том, что вышеозначенный Жильберт д’Эстре был, по определённым причинам, к супруге своей холоден, а если откровенно – то одно упоминание об очередных её выходках и непристойностях заставляло его бледнеть от тихой ненависти. И тогда, пугая окружающих, наливался багрянцем шрам над верхней губой, темнели до черноты глаза цвета спелой вишни, жгучие, слегка навыкате, и дёргалась левая щека, полупарализованная давним магическим ударом, что когда-то оставил на челе светлейшего ту самую метку, из-за коей тот и получил прозвище Троегубого.

Впрочем, не будем предаваться греху словоблудия, подобно бесцеремонной черни, что и святых не замедлит вынести на поругание. Сказано в Писании: «Не суди, да не судим будешь»; и ещё «Каким судом судите, таким и вы будете судимы, какой мерою мерите – такой и вам отмерят». А желающему порочить честное имя герцога и высматривать сучки в чужом глазу, напомним: брёвен и в собственном оке может набраться достаточно, чтобы разложить костерок под железным стулом для особо болтливых. Ибо мудро сказано латинянами: «Язык глупого – гибель для него».

Итак, ежели б коварная супруга всего лишь сбежала с очередным любовником – его светлость с чувством перекрестился бы, возблагодарив Всевышнего, и отправил понтифику, недавно воссевшему в Ватикане после папессы Иоанны, прошение о разводе, подкреплённое фактами прелюбодеяний благоверной. И уж будьте уверены, фактов, как и свидетелей, оказалось бы немало. Иное дело, что герцог очень уж болезненно воспринимал любое пятнышко на белоснежных крыльях своей репутации. Он и без того выкидывал на ветер значительную долю личного дохода для сокрытия амурных дел любвеобильной Анны. Ах, если бы она нашлась, к примеру, с перерезанным горлом в собственной… демоны с ней, да хоть и в чужой постели! представилась бы возможность по-тихому обыграть вполне благопристойную кончину. Так ведь нет, подобной услуги от неё не дождёшься: скверно блудница жила – скверно и пропала.

Очень скверно... Ибо вскоре после её исчезновения секретарь герцога мэтр Фуке обнаружил, что тайник для бумаг в кабинете его светлости вскрыт, несмотря на хитромудрые замки и охранные заклинания. А главное – из него похищены документы особой государственной важности. Попадание хотя бы одного из них – а таковых набиралось тринадцать – в руки недругов, либо представителей государств, находящихся в состоянии эфемерного перемирия с Галлией, означало немедленную очередную войну, на которую не было ни денег, ни ресурсов. За блестящими позолоченными фасадами дворцов сиятельных вельмож, чьи кошельки Жильберт д’Эстре беззастенчиво опустошал, дабы не одной его казне нести расходы по защите рубежей, скрывалось порой такое, что поневоле стороннему наблюдателю могла прийти на ум меткая поговорка: «На брюхе-то шёлк, а в брюхе-то – щёлк»!

О-о, нет, опять-таки не будем повторять за злыми языками… Блажен муж, не идущий на совет нечестивых, и да вверит он бестрепетно судьбу свою в руце мудрых и безгрешных правителей, заботящихся о нас, малых мира сего!

…Вернёмся, однако, к нашему повествованию. Выражаясь сухим канцелярским слогом, дело, поначалу определяемое как обычная супружеская измена, запахло изменой иного толка – государственной. И то, что вместе с особо важными документами пропали фамильные драгоценности покойной матушки его светлости, в протокол тайного следствия даже не заносилось. Ибо то – преступление хоть и низменное, но частного порядка, несравнимо с уроном государственного уровня. «Найдите мне документы, – жёстко сказал герцог, – а уж со всем остальным я как-нибудь разберусь». И добавил в адрес соглядатаев, приставленных им ранее к неверной супруге, пару-тройку слов, по неблагозвучности своей также не вошедших в протокол. Самих же шпионов приказал повесить. Впрочем, сменив гнев на милость, передумал, и велел лишь выдрать хорошенько; и провинившиеся потом низко кланялись и благодарили, ибо поротые задницы заживут, а ума прибавят. Да и сами, дураки, живы, и семьи опять-таки остаются при кормильцах…

Суров, но справедлив Жильберт Анри Рене де Бриссак де Фуа д’Эстре, да славится имя его, после имени нашего Государя Генриха, во веки веков. Аминь.

Глава 1

Ещё не открывая глаз, Марта поняла: плохо дело. Вместо продавленного тюфяка, чьи бугры и впадины давно были изучены собственными боками, она лежала на чём-то холодном и жёстком, словно на голой земле, но главное – со всех сторон тянуло сыростью, как в погребе. Пробуждение было непривычным: помимо какой-никакой, а всё же подстилки под боком и тощей подушки под щекой явственно чего-то не хватало… А, вот чего – привычных звуков!

И впрямь: не брякала во дворе собачья цепь, не орал петух, не было слышно фырканья Гнедка на конюшне, поросячьего хрюка и гусиного гогота. Словно вымерло всё. А ведь оголодавшая за ночь скотина всегда первой подавала голос. Обычно, едва прочухавшись ото сна, Марта спешила к колодцу – умыться и попить, натаскать воду для всего дома и поилок. И тогда, стоило взяться за ручку колодезного ворота, к общему хору скотины добавлялся пронзительный скрип высохшего щелястого цилиндра, а уж потом во двор выскакивала тётка, доить Рыжуху, но допрежь того ублажить запаренной с вечера болтушкой. Марта же обихаживала прочую немногочисленную живность. Звякал подойник, лилась в деревянные корытца и желоба вода, выскакивали из дому и хлопали дверью нужника двоюродные братья с сестрицами, каркали грачи и шумно хлопали крыльями, хлопоча над гнёздами в тополиных кронах.

Но утро, хоть и странное, всё же наступило, а это значило, что пора вставать, хоть до сих пор ломит спина после вчерашнего рукоделья. Однако странная тишина, царящая вокруг, настораживала, да что там – пугала до чёртиков.

Где-то неподалёку узнаваемо застрекотала сорока, которой вроде бы делать здесь нечего: из-за шума и дыма дядюшкину кузню птицы облетали стороной. Но после стрекотуньи выдал сухую трель дятел, засвистела иволга… С предчувствием чего-то нехорошего Марта, наконец, разлепила веки – и заморгала. Почему так светло? Проспала? Или сподобилась заснуть средь бела дня, когда все добрые люди работают? А солнце-то какое, бьёт прямо в глаза!

Она невольно заслонилась ладонью. И вдруг её так и пробило: утро-то давно миновало! Ну, конечно, как это вообще можно было забыть? И поднялась она, как положено, чуть свет, и всю работу, что назначена, давно управила, и даже успела ополоснуть руки, собираясь подсесть со всеми к столу, как ей сунули кусок краюхи – пожевать дорогой – и наказали быстренько куда-то сбегать… Вот только куда? Она хорошо помнила, что торопилась: ведь тётка пригрозила, ежели замешкается, оставить без завтрака и без обеда. А очень уж хотелось, до тягучей слюны во рту, получить хоть две-три ложки горячей пшённой каши, что уже допревала в печи, наполняя избу и сенцы сытным духом: ведь днём и ночью живот подводило от недоеда, кашки бы ему… Она и заспешила. Куда? Божечки, отчего же никак не упомнит?

Щурясь от бившего в глаза света, Марта приподнялась на локте, но от непонятной слабости её вдруг повело в сторону, куда-то во мрак. В затылке ощутимо стукнуло. Зашипев от боли, девушка отпрянула, снова угодив в световое пятно, зажмурилась, потянулась к голове. Боязливо прощупала. Под пальцами наливалась здоровущая шишка. Господи боже, кто же её так? Или сама приложилась об пол в беспамятстве?

При новой попытке подняться она опять ухнула в темень, но только боком и головой, а оставшееся на свету плечо отсвечивало при этом неестественно белым. До Марты, наконец, дошло: это просто сноп света, льётся из окошка где-то под потолком… впрочем, не таким уж и высоким. И сидит она на самой световой границе, оттого-то один бок ей припекает, другой – холодит. К тому же, занесло её в какую-то чужую избу, даже не в избу, а развалюшку, пустую, заброшенную, поскольку жилым духом здесь и не пахнет. Даже мыши не скребутся в подполе. Да есть ли тут вообще выход?

Впрочем, когда глаза привыкли к полумраку, Марта обнаружила дверь – низкую, скособоченную, зияющую крупными щелями; увидела, рванулась было к ней - бежать из непонятного места, но тут же сморщилась от боли и осела. Каждое движение отдавалось буханьем в голове.

Ой, нет, сейчас уймётся боль – и только тогда подниматься тихонько, неспехом... А то опять голова закружится; упадёшь на ровном месте – и до дома-то не дойдёшь…

Окошко-то махонькое, голое, даже пузырём не затянуто; просто дыра, прорубленная под крышей; отсюда, с пола ничего в него не разглядеть. Можно только догадываться, что день в разгаре. Птицы щебечут, деревья шумят… Где-то неподалёку отчётливо прохрюкал кабан, ломясь через кусты, вслед за ним затопали, завизжали кабанята. Хрюканье постепенно отдалялось, стихало. Кабан, точно, с выводком. Неужто она в лесу?

В груди противно затряслась какая-то жилка. Оставаться на месте было страшно, бежать – ещё страшнее. Как её сюда занесло? Почему она спала, да так крепко, что даже не почувствовала, как расшиблась? Немыслимо!

И вдруг, похолодев от догадки, Марта едва не завыла в голос. Не могла она сама себя так приложить, это, не иначе, как чужой кто-то огрел! Как раз, когда она решила угол срезать и побежать краем леса – выскочил из кустов да жахнул дубиной, много ли хлипкой девке надо? Ведь поговаривали, что неподалёку разбойники промышляют. Вот её, дуру беспечную, белым днём отловили, прихлопнули, затащили сюда и наверняка снасильничали – чего ещё от плохих людей ждать. Ладно, хоть не убили…

Она всхлипнула и тотчас в страхе зажала рот ладонью. Не реветь! Вдруг они близко и прямо сейчас вернутся – чтобы ещё раз позабавиться или, чего уж там, порешить… Затаив дыхание, прислушалась. Нет, тихо, разве что кукушка кукует да дятел стучит снаружи. Вроде бы человеческих голосов не слышно.

Марта перевела дух.

Что же делать?

Уже понятно: самое дорогое, что есть у девушки, она потеряла. Свершилось. Значит… хватит размазывать сопли. Ей, бесправной сироте, рано или поздно не миновать было такого позора. И без того удивительно, сколь долго она себя сохраняла, обидно только – для кого? Охохонюшки… Однако нечего теперь рассиживаться, домой надо, и хорошо бы – хоть с виду оставаться нетронутой, тогда, глядишь, никто ни о чём не догадается. Ну, опоздает, попадёт под тёткину ругань… потерпит, ничего страшного. Придумает по дороге, что наплести.

Главное – жива. Спасибо, Господи, что хоть от смерти сберёг!

Куда же всё-таки посылала её тётка Джованна? Кажется, что-то забрать и кому-то принести. А она вместо этого вернётся с пустыми руками, потому что без понятия, чего от неё хотели. Запилит тётка-то, ох, запилит, что без ничего пришла, а ещё больше осердится, ежели платье будет попорчено... Цело платье-то? Не порвано? Без пятен? А то выставит сейчас всем напоказ свой грех невольный, и тогда уже ни дядя, ни пастор не помогут, никто не посватается. А не прикроешь позор замужеством – пойдёшь по рукам. Значит, нельзя, чтобы люди хоть что-то заподозрили.

Она вновь попыталась приподняться – и замерла, прислушиваясь к себе. Странно. Девушки говорили, что после близости, особенно в первый раз и не по согласию, очень уж всё болит – и переднее место, и заднее порой, а потому приготовилась к новой боли, которая, пока сидишь - молчит, а чуть двинешься – вот она. Оказывается, зря ждала. Ныла разве что зашибленная голова, да ещё при глубоком вздохе дышать было… несвободно, будто её чем-то тесно перепоясали и грудь замотали. А вот женское место – нет, не болело ни капельки, ни саднило, ни жгло. И… сухо там было, ей-богу, сухо. Марта, хоть и девушка нетронутая… была, до сего дня… но наслушалась про эти дела от подружек, да и трудно в деревне жить – и не знать, как это между мужчиной и женщиной происходит и что бывает. Мужское семя непременно изливается, и следовало бы ей сейчас быть испачканная во всякой гадости. Ан нет, ничего похожего. Неужто не тронули? Тогда для чего оглушили, сюда уволокли? Денег требовать? Так она не богачка, чтобы выкуп с родни трясти. Ну да, лицом, может, и сошла бы за знатную, а всем остальным-то… Уж года два, с той поры, как начала расти грудь, Марта старалась напяливать на себя не те нарядные тряпки, что подсовывала тётка, а что-нибудь постарее да поплоше, а когда называли неряхой – прикидывалась дурочкой. Только, кажется, это не всегда помогало.

В затылок снова стукнуло. У неё было странное состояние – и понимала всё, и словно её уносило временами куда-то. Тошнило. Попить бы…

И всё же – обесчестили её или нет? Убедиться, что и впрямь осталась невинной, можно было лишь одним способом – проверить, нет ли на известном месте и на ногах крови. И на юбке особенно, а то ведь вот оно, позорище… Она потянула на себя подол – и ахнула, только сейчас поняв, во что одета. Вместо привычной грубой холстины замызганного повседневного балахона рука сжала нечто гладкое, белое, приятное на вид и на ощупь, так похожее на господские платья, в каких щеголяла баронская племянница и её редко наезжающие гостьи. Однажды Марте случилось с ней встретиться, с племянницей-то, когда обе ещё соплячками были, то-то нагляделась... Впрочем, маленькую баронессу никто не посмел бы назвать соплячкой, даже собственный злющий дядя, чтоб ему…

Со страшным бароном было связано что-то нехорошее, но память Марты снова напрочь перемкнуло. Да и не до того стало. Разволновавшись, она кое-как приподнялась на коленки, затем, наконец, встала во весь рост, хоть её до сих пор вело малость на сторону, и оглядела, ощупала себя, как смогла. От увиденного совсем поплохело.

Наряд, оказавшийся на ней каким-то чудом, и впрямь был господский: из самого что ни на есть атласа, затканного белыми розами. Края коротких, чуть ниже локтя рукавчиков, пенились кружевами, а на широченные юбки пошло столько материи, что можно было бы, пожалуй, нашить рубашек и штанов для всех Мартиных двоюродных братцев. Жалость-то какая: юбки-то все белые, а по низу грязью уляпаны… Дура, себя пожалей, в сердцах одёрнула Марта и снова взялась было за подол, как вдруг на левой руке ослепительно вспыхнула, попав в луч света… звезда. Так ей показалось. Нервы, и без того натянутые, не выдержали, и Марта взвизгнула и затрясла кистью, словно на пальце у неё засел мохнатый паук-крестовик. Прозрачные, как вода, грани звезды, обрамлённой махонькими лучистыми брызгами-камушками, переливались на солнце всеми цветами радуги, так и крича о своей бешеной стоимости, оттягивая собой и тяжёлой вычурной золотой оправой руку к земле. Не в силах отвести от этого страшного богатства взгляд, Марта тихонько заскулила. Она-то, простота, боялась, что её изнасиловали, а всё, оказывается, гораздо хуже! Так плохо, что дальше некуда!

Девушка в отчаянии пыталась снять кольцо, но его будто заколдовали: оно лишь обдирало кожу да больно кололось оправой, словно ярясь из-за того, что от него добровольно отказываются. Да ведь никак нельзя его оставлять! С потерянным девичеством ещё можно жить, но c чужим перстнем, да таким богатым… Ведь теперь получается, что она – воровка! Её найдут, арестуют, отвезут в городскую тюрьму, а на другой день на рыночной площади отрубят руку и заклеймят вдобавок. Жизнь кончена. Кто ей поверит? Попробуй, объясни, как к племяшке кузнеца, вечно оборванной и в лохмотьях, попала настоящая драгоценность. Нашла? А кто потерял? Господа-то все в замке живут, по селу не бродят, чтоб такие цацки случайно ронять… Получила от кого-то за ласки? Признайся, от кого; но только кто ж тебе поверит? Даже знатные сеньоры, что к барону наезжают, выбирают девок покрасивше и не таких ломак, да и расплачиваются не золотом, и не с ними. Пастор Глюк первый же уличит её во лжи. А если уж законный владелец кольца объявится…

Бежать. Домой, хоронясь за кусточками, а потом огородами, чтоб никто не заметил. Найти в кладовке кусок сала, натереть палец – и уж тогда кольцо снимется, непременно! Она метнулась к низкой двери и едва не растянулась, запнувшись. С ноги слетела туфелька, тоже явно господская, с бантами, на высоком вычурном каблучке, к которому селянки непривычны. Мало того, что на ней чужое платье – её ещё и переобули! И это не всё: подобрав юбки, Марта узрела на ногах белые тончайшие чулки, прихваченные ниже колен подвязками.

Ей снова захотелось завыть. Куда она собралась? Домой? В господской одёжке? Да уж лучше голышом! Мало того, что перстень, явно украденный, выдаст её с потрохами, так ещё и каждый встречный-поперечный привяжется: откуда ты, кузнецова племянница, бежишь, такая разряженная? Кого ограбила? Или прикопала какую-нибудь проезжую барышню в овраге, или сама в шайке? Люди, тут нечисто, к барону её! На суд!

Она пропала. Она пропала. Она пропа…

Сидя на холодном земляном полу, Марта раскачивалась из стороны в сторону, взявшись за голову, и в отчаянии бормотала одно и то же: «Я пропала…» Оттого и не слышала, как отряд рейтаров окружал лесную поляну с её избушкой-убежищем, как сомкнулась цепь вооружённых людей. Опытные наёмники действовали бесшумно: не бряцали оружием, не переговаривались. План поимки государственной преступницы был обговорен и вбит в голову каждому ещё с час тому назад, в деревне, после того, как местный пастушонок, оглядываясь, не видит ли кто, сообщил капитану, что, кажись, заметил ту самую беглую девк… даму, которую третий день ищут. К лесной заимке вроде как брела да спотыкалась, видать – вымоталась вся. Пастушка опросили подробнее, сунули в зубы пару серебрушек – награда знатная за десять слов – да пригрозили отобрать, если узнают, что соврал. Обговорили, как действовать: доходят без шума, смотрят, нет ли кого поблизости – вдруг у беглянки назначена встреча, хорошо бы повязать всех сразу! Не исключено, что заговорщиками будут выставлены часовые, ведь число сообщников неизвестно, поэтому – по сторонам поглядывать, зря не рисковать. А главное – брать всех живыми.

…Дверь распахнулась, едва не снесённая с петель сильным ударом. Марта зачарованно, не в силах двинуться с места, как в страшном сне, смотрела на чёрный силуэт мужчины, облачённого в доспехи. В спину ему светило солнце, лица было не разобрать, лишь блеснули белки глаз, странно отливающие синим. Ужасный человек надвигался, как рок. Судьба. Смерть.

Лязгнуло вынимаемое из ножен железо.

– Подымайтесь, ваша светлость, – спокойно сказал приятный мужской голос. – Именем закона вы арестованы.

Глава 2

Возок был закрытый, душный, на высоких колёсах со странными упругими накладками. Не трясся, не выматывал душу, а мягко покачивался; однако после получаса такой езды Марту замутило. Впрочем, хуже всего была даже не тошнота, ранее неведомая крепкой деревенской девушке, и не то, что с неё всю дорогу не спускал глаз рослый мужчина в кирасе и при тяжёлой трёхгранной шпаге, такой внушительной, что на клинок, как на вертел, можно было наколоть и без того насмерть запуганную девушку. Самой скверной была деревянная груша во рту, которая, казалось, с каждой минутой всё больше распухала от слюны, и ту приходилось сглатывать. И ещё – тошнотворный привкус дёгтя и чужих ртов, и впивающиеся в скулы тонкие кожаные ремешки, туго стянутые на больном затылке и не дающие кляпу отпасть, если попытаешься вытолкнуть его языком.

Из-за этого-то кляпа она не то, что оправдаться – пикнуть не успела. Там, в избушке, сообщив, что она арестована, незнакомец чуть посторонился, и в дверцу протиснулись ещё два дюжих молодца. Потеряв от страха дар речи, Марта попыталась отползти, но её живо подхватили под руки и выволокли из халупы на белый свет, на зелёную траву, выставив на обозрение двух десятков вооружённых мужчин, что к тому времени окружили поляну. Куда бы Марта ни повернулась – в голову ей глядели дула пистолетов.

Статный и мужественный капитан рейтаров бесстрастно оглядел бледную, как мел, девчонку, хватающую ртом воздух, и пожал плечами. Дело есть дело. Он лишь выполняет свой долг. По его знаку один из державших Марту, стянув зубами перчатку, резко и больно ткнул острым грязным ногтем под нижнюю челюсть, а когда та, невольно ахнула – умело загнал в приоткрывшийся рот деревянный шар, на шершавых боках которого имелось уже немало отметин. От чужих зубов. Затем, не давая опомниться, споро перехватил девичьи руки верёвкой.

– Сожалею, сударыня, – в учтивом тоне капитана не было ни грана издёвки, – но, согласно указаниям вашего супруга, вам запрещено говорить, а нам – слушать всё, что вы можете высказать. Причины вы и сами знаете. Будьте благоразумны. Следуйте за нами и не пытайтесь бежать, вам не уйти. Антуан и вы двое, обыщите дом, остальные разбейтесь на тройки и прочешите ещё раз округу. Первый, кто найдёт бумаги, получит особую благодарность от господина герцога.

Свет так и погас в глазах Марты. От герцога? Какие бумаги? Какой супруг? За кого её приняли? Мыча и дёргаясь, она пыталась протестовать, но солдаты встряхнули её, а один – несильно ткнул кулаком в бок.

– Отставить, – негромко приказал капитан. – Руки не распускать. Её светлость дворянка, и пока не осуждена – пользуется привилегиями своего сословия. Держать, но не бить. Сударыня, рекомендую успокоиться и вести себя достойно, не провоцируйте моих людей.

– Ваша милость! – окликнули его из лесниковой избушки. – Пройти не изволите? Нашли кое-что!

У Марты голова шла кругом. Как её только что назвали? Ваша светлость? Сударыня? Какая ещё светлость? Единственный человек, кого в деревне и даже в баронском замке называли «его светлостью» – с почтением, ненавистью восхищением или завистью – был герцог Жильберт Анри Рене де… Эстрейский, в общем, всея Галлии, а имён у него столько, что не упомнишь. Но кто он и кто она? И что этому всесильному герцогу до ничтожной селянки, про которую он и слыхом не слыхивал? Что за муж ему нажаловался на свою нерадивую супругу?

Да ведь это она! – озарило Марту. Она, злодейка, чья-то провинившаяся жена, которую все ищут; подкараулила её, похожую девушку… Не сама, конечно, наняла кого-то за деньги, потому что госпожи все слабенькие, такие по голове как следует и не огреют. И уж конечно, не перетащат с лесной дорожки в домик: Марта, хоть и маленькая, но увесистая. Эта беглая жена переодела её в своё платье, чтобы уж точно за неё приняли, и навела погоню! Девушка мычанием попыталась привлечь к себе внимание, но добилась лишь того, что один из приставленных часовых снова врезал Марте под дых, на сей раз, от души.

– С-сучка благородная, – только и прошипел. Но вдруг вытянулся в струнку и равнодушно уставился в небо, не обращая внимания на задыхающуюся от боли девушку. Причиной его внезапной сдержанности стало возвращение капитана.

– Предупреждаю… – сухо сказал тот в пространство, но рейтар почему-то сразу понял, что обращаются к нему.

– Виноват. Забылся. Больше не повторится, кэп… капитан.

Бросив на подчинённого внушительный взгляд, офицер пристроил на ближайший пенёк небольшой ларец, вынесенный из развалюхи. Откинул незапертую крышку, бегло просмотрел содержимое. Судя по нахмуренным бровям – остался недоволен.

– Здесь десять свитков, сударыня, – обратился он к пленнице. – Я не спрашиваю о судьбе оставшихся трёх, вряд ли мы найдём их поблизости, но рекомендую в скором будущем не запираться и сообщить своему супругу, кому вы их передали. Послушайте добрый совет: будьте откровенны. Мне даны полномочия уведомить, что чем благоразумнее вы себя поведёте, тем легче будет ваша участь.

…Вот такое чудовище сидело сейчас напротив Марты и зорко отслеживало каждое её движение.

Почему чудовище? Потому что только такой человек мог, не поведя бровью, распорядиться убить единственного Мартиного защитника. Когда возок с ещё не зашторенными окнами проезжал по единственной сносной дороге через деревню, чуть ли не под колёса выскочил пастор Глюк, взъерошенный, потерявший где-то широкополую шляпу, перепуганный насмерть.

– Во имя Господа! – расслышала Марта через закрытую дверцу. – За что её взяли? Это же невинная девица, у нас все её знают! Она ничего дурного не…

Капитан приоткрыл дверцу.

– С дороги, святой отец. – По его знаку двое молодцов подхватили пастора под руки. – Вы обознались. Нами задержана беглая преступница.

– Какая же это… Это же Марта, племянница здешнего кузнеца! Офицер, тут какая-то ошибка!

– Это вы ошибаетесь, господин пастор. Её личность установлена и обсуждению не подлежит. Ищите свою прихожанку в другом месте.

– Но… но… как же так… Вы не можете без разрешения господина барона… – Пастор попытался даже схватиться за оглобли, словно надеясь хилыми руками остановить возок. – Господин барон де Бирс, её хозяин, он будет очень недоволен…

– Убрать, – коротко бросил капитан. Захлопнул дверцу, быстро задёрнул кожаную плотную штору в окне, затем то же самое сделал с противоположной. Снаружи раздался странный хекающий звук, тонкий вскрик… Военный поморщился, но ничего не сказал. У Марты же дыбом встали волоски на руках – она вдруг поняла, что пастора Глюка больше нет. Его убили. За то, что пытался заступиться – пусть она и не ожидала, видит Бог, защиты именно от него, но ведь поди ж ты… И хотя причин любить священника не было, разве он заслужил, чтобы его рубанули шпагой?

А она? В чём она провинилась? Какая-то богатая бездельница накуролесила, а потом взяла и подсунула вместо себя её, ни в чём не виноватую! Девушка невольно всхлипнула. Всю жизнь она отбивалась от людских нападок: незаконнорожденных нигде не любят и то и дело норовят поддеть. Она привыкла огрызаться или отвечать умным словцом, иногда молчать и терпеть, в зависимости от обстоятельств. Но никогда ещё не чувствовала себя столь беззащитной. На мальчишек можно было пожаловаться дяде – но Марта предпочитала лупить обидчиков сама, и никто не болтал потом, что девка ему синяков понаставила, стыдно было. От домогательств пастора Глюка спасало терпение и способность хранить деланное равнодушие. Но так, чтобы полная безнадёжность впереди – такого ещё не случалось.

Никто больше не заступится. Никто. Дядя Жан ничего не знает, да если и скажут ему, что её увезли – поди догони этот возок! Нет, не надо догонять, она не хочет, чтобы дядюшку постигла та же участь, что и пастора. Ей придётся защищаться самой, как умеет. Только бы дали заговорить!

Она же простая крестьянка, неужели по ней не видно? Ах, да, платье… Но ведь не слепые же они, те, кто её ищут! Должны быть глаза у этого остолопа-мужа, к которому её везут! Пусть платье на ней господское, личиком она… не уродина, действительно, могли и за дворянку принять. Ой, как же она забыла, ещё бумаги какие-то при ней нашли! Но капитан, должно быть, и в глаза не видал той, кого ищет, знает только по рассказам, а вот доставят Марту к тому, кто велел её сыскать, тот глянет – и сразу скажет: кого вы мне тут подсовываете? А ну-ка, везите обратно!

Марта сникла.

Было ей от роду семнадцать лет. Взрослая уже девица, перестарок, как говорят, а всё в сказки верит. Разве господа отпустят девушку просто так, не поизмывавшись? Нет, не быть ей больше в девах, не судьба…

Она с трудом сглотнула слюну – даже за ухом что-то щёлкнуло – и попыталась украдкой размять занемевшие кисти. Пальцы затекли, и чужое кольцо теперь больно впивалось в безымянный.

– Прошу прощения, сударыня, – словно очнувшись, неожиданно заговорил капитан. Наклонившись – девушка от страха сжалась в комок – ловко и быстро, несмотря на полумрак, царящий в возке, нашарил и развязал ремешки, аккуратно вытащил кляп и даже соизволил платком вытереть Марте подбородок от подтёков слюны. Тщательно протёр деревянную грушу, швырнул в сумку на поясе.

– Это была временная мера, скажем так – показательная. Не хотелось бы использовать её на всём пути нашего следования. Вы меня хорошо поняли? Ни слова с вашей стороны без необходимости, ни в моём присутствии, ни в присутствии солдат. Если я услышу хоть что-то, кажущее подозрительным – эта вещица вновь будет пущена в ход, на сей раз – до самого вашего свидания с его светлостью. Вы обещаете молчать?

Молчать? Да всё её спасение было как раз в том, чтобы вопить на весь мир, что она невиновна! Однако Марта, перемогая себя, кивнула. Снова сидеть с унизительно раскрытым ртом, терпеть вонючую затычку не хотелось. Но лучше уж она добровольно онемеет, не век же им ехать! Её ведь потом всё равно собирались о чём-то расспрашивать? Вот тогда и скажет…

И она стала твердить в уме оправдательную речь. Господа ведь разговаривают гладко, значит и ей нужно объясняться также, не запинаясь, упаси боже, чтобы выложить сразу и понятно. Например:

«Я Марта. Я живу в деревне Сар. Мой дядя кузнец. И я не та, кто вам нужна».

Наверное, слишком просто.

«Я Марта, простая девушка из Сара».

«Я Марта. Никакая не беглая жена, господин хороший, вы посмотрите только на меня хорошенько!»

Ой, плохо… А ну, как она действительно похожа на сбежавшую преступницу? Но деваться-то некуда, надо подобрать и запомнить правильные слова, чтобы сразу выпалить, когда настанет нужное время.

Руки ей развязали только спустя пару часов, остановившись на каком-то постоялом дворе и спроваживая пленницу до уборной. Хорошо, не сунулись вслед с помощью – юбки не задрали, нарушая пресловутую дворянскую честь, иначе Марта сгорела бы со стыда. Проводили в небольшой хлипкий сарайчик с дощатым помостом, зияющим двумя зловонными дырами, и заперли снаружи. Правда, не торопили, заметив, как она поводит плечами и растирает кисти, пытаясь возвратить чувствительность. Сопровождающие без стеснения журчали тут же за стенкой сортира, Марта сквозь зубы шипела все известные ругательства, что наслышалась в своё время в кузне у дяди и пыталась подобрать пышные оборки, чтобы не запачкаться в дерьме, кое-где щедро удобрившем пол. Да у самого последнего лодыря на деревне отхожее место не в пример чище! Содрогаясь от отвращения, кое-как пристроилась на помосте. И вот странности женской души: несмотря на плачевность собственного положения, ей до смерти было жалко нарядного платья, хоть и чужого…

– Хороша бабенция, – буркнул голос за стенкой.

– Я б завалил, ей-бо… Что скажешь, Тони? Пока кэп-то не видит. Он, поди, за тем же самым к хозяйке попёрся, успеем!

– Сдурел? – крякнул второй, судя по голосу – постарше.

– А чё?

– А то. Не положено. Кэп у нас законник, а по закону, знаешь как? Пока баба не осуждена, да ещё дворянка – она, считай, невиноватая ни в чём и под законом ходит. Боже сохрани хочь глянуть не так: по судам потом затаскает! Вот погоди, приговорят – перед исполнением на всю ночь нам отдадут, наиграешься.

– Точно?

– Что б мне пропасть, ежели вру.

– Так ить… не одни мы в гарнизоне, и кроме нас желающие найдутся.

– И чё? Её не убудет, а куда добро беречь, если утром в расход?

Марта застыла, не успев натянуть тоненькие, отороченные кружевом штанишки. Трясущимися руками машинально завершила начатое, да так и оцепенела, завернув юбки выше колен.

– Да, вот ещё что… – голос второго, судя по всему – более опытного стража, многозначительно понизился. – Ты, брат, этого… того… хотелку-то свою пока припрячь. Ишь, глаза-то замаслились! Не вздумай её щипать там или лапать, а то допрыгаешься.

– А чё?

– А то. Херцог наш, конечно, крутенёк, да, однако же, мущщина, на баб податлив; и хоть на сучку свою сердит… всё может статься. Глядишь – ублажит его, расстарается и снова в силу войдёт, ведь он, хоть суров, херцог-то, но, сказывают, отходчив. Ну, посечёт, ну, помучает, да и простит. Вот и подумай своей башкой, кого эта мамзелька припомнит, чуть в себя придёт?

– Кого?

– Болван! Того, кто её хоть пальцем тронул, пока она в немилости была; уж это как пить дать, всех соберёт, я эту породу знаю. С виду ангелица, а в душе… Сучка благородная, одно слово. Не связывайся.

Зависла пауза. Марта, чуть дыша, оправляла платье.

– Ото ж, – неуверенно пробормотал тот, что моложе.– Всё-то ты знаешь… А ну, как не нажалуется?

Тот, что учил товарища жизни, сплюнул.

– Я предупредил. Смотри, сам вместо неё на кол сядешь! Ему всё едино, кто на нём, честный солдат или шалава благородная. Не маленький, сам думай.

На пути в возок Марту пошатывало от ужаса. Ноги не несли. Капитан, глянув ей в лицо, подставил локоть.

– Обопритесь на мою руку, сударыня, – сказал учтиво и помог: и на подножку ступить, и в возок залезть. И связывать больше не приказывал, хоть по-прежнему не спускал глаз. Остаток пути Марта молчала, даже не из-за угрозы кляпа, а от комка, застрявшего в горле. Значит, герцог и есть разгневанный супруг? Страшно было неимоверно. И будь она в самом деле из благородных – уже давно лежала бы без чувств, ибо, по словам женщин и девушек, прислуживающих иногда в баронском замке, у барышень и у знатных дам есть такая манера – то и дело в обморок брякаться, это признак души чувствительной и нежной… А ещё корсеты виноваты, которые так сжимают, что у девочек груди не растут, как положено, а остаются крошечными. Потому-то бароны да прочие господа любят за деревенскими девками охотиться – у тех без корсетов богатств-то женских куда больше.

К концу пути Марта устала бояться. Она тупо глядела в одну точку: на поблёскивающую в полумраке медную шишку в стене, и всё гадала – для чего она? Но вот карета замедлила ход, в окошко со стороны возницы стукнули. Капитан повернул шишечку, створка окна подалась.

– Что там?

– Посыльный от его светлости! – сообщили снаружи. – Велено передать: ждут. Проводить прямо к коменданту в кабинет.

– Хорошо, – лаконично ответил капитан. Захлопнул оконце и повернулся к Марте.

Противно засосало под ложечкой. Всё, прибыли? Вот сейчас-то и начнётся самое страшное? В сумраке недолго и ошибиться, но почему-то Марте показалось, что в синих глазах военного мелькнуло сочувствие. На секунду её охватило желание рухнуть на колени, целовать руки этому человеку и умолять, умолять не вести её никуда, оставить здесь, в возке, заступиться перед страшным герцогом. Она не хочет на кол! За что? Она ни в чём не виновата! Словно угадав её намерение, военный подчёркнуто энергично положил ладонь на эфес шпаги.

– Итак, сударыня.

Голос его был сдержанно-суров и непреклонен, и Марта как-то сразу поняла всю бесполезность задуманного. Этот не пожалеет.

– Мы на месте. Напоминаю: вам запрещено говорить с окружающими до самой встречи с его светлостью, нам запрещено слушать, если вдруг вы не выдержите. Предупреждаю: меры в случае ослушания будут применены куда более жёсткие, чем раньше. Держите себя в руках.

Девушка молчала, чувствуя только, как в груди зарождается дрожь. Пустой живот свело. Голода Марта не чувствовала, напротив – её даже подташнивало, от дорожной тряски, от вновь зарождающейся паники. Да и разбитая голова давала о себе знать.

– У вас ещё есть шанс, – неожиданно быстро прошептал капитан. – Вы слышали, мне велено доставить вас к коменданту? В кабинет, а не в пыточную. Значит, поначалу с вами попытаются договориться. Хотите жить – не упрямьтесь. Вы поняли? – Взглянув на него дикими глазами, Марта истово кивнула. – А сейчас молчите, Бога ради.

И первым вышел из возка.

Руку Марте никто не предложил, да она и не ожидала. Не было у неё такой привычки. Подхватили с двух сторон, как тогда, на поляне, и молча повлекли через необъятный мощёный двор, в тяжёлые двери, хлопнувшие за ней, как крышка гроба, по длинному коридору, освещённому масляными лампами, мимо зарешеченной арки в подвал, и наверх, по лестнице, на второй этаж… Собравшись с духом, Марта приготовилась храбро взглянуть в лицо человеку, от единого слова которого зависело, жить ей или умереть. Но старания пропали втуне: она оказалась всего лишь в приёмной, большой, почти пустой комнате с двумя широкими скамьями вдоль одной из стен. В углу проступал фигурный торец печи, очевидно, призванной отапливать и соседнее помещение, но сейчас от голубых, безумно дорогих изразцов веяло не теплом, а холодом. То ли августовский вечер напоминал, что не за горами осень, то ли Марту лихорадило. Перед дверью, обитой медными полосами, капитан остановился. Взялся за внушительное кольцо, негромко стукнул. Дождавшись отклика изнутри, распахнул, обернулся к пленнице и сделал приглашающий жест. Сопровождающие при этом вытянулись, как на параде, словно тот, кто находился за дверью, уже прожигал их взглядом.

Помедлив и не дождавшись действий от пленницы, капитан выразительно приподнял бровь, отступил, энергично кивнув в сторону дверного проёма. Марта скорее почувствовала, чем увидела, как рейтар справа занёс руку – наверное, чтобы подтолкнуть. Не дожидаясь, пока к ней прикоснётся тот, кто обсуждал её за стеной сортира, она поспешно шагнула вперёд. Скорей бы уж… Пусть всё решится, она больше не выдержит этого страха.

Глава 3

В кресле напротив камина, вытянув к огню ноги в высоких ботфортах, сидел мужчина в чёрном. При Мартином появлении он даже не шелохнулся, продолжая мрачно глядеть на пламя. Красноватые отблески плясали на его лице, в полировке тяжёлого кресла, и непонятно было: то ли это живой человек застыл, как мёртвое дерево, то ли кресло под ним оживает, дышит, хочет погреться и подтянуть подлокотники к огню… Марта робко сделала несколько шажков. Остановилась. Чёрный человек повернул голову – и девушка замерла, как мышь, парализованная предсмертным ужасом перед котом.

Он был уже немолод, герцог д’Эстре, наверняка лет тридцати пяти, а то и сорока, почти старик… с точки зрения молоденькой девушки. Старый – а совсем не седой, в копне иссиня-чёрных волос ни одной белой нити. Марта даже не догадывалась, сколько женщин мечтали вцепиться в эту гриву в порыве страсти; а уж сколько мужчин жаждали небрежно поднять его голову, отделённую от туловища, и отбросить прочь. Ей вообще было не до мыслей. Она и лица-то светлейшего разглядеть не могла, потому что от волнения перед глазами зарябили какие-то пятна.

– Итак, Анна, – обманчиво спокойным голосом проговорил всесильный герцог и наконец, поднялся, заложив руки за спину. – Ты всё-таки здесь. Не могу сказать, что рад тебя видеть. Полагаю, это взаимно. Тем не менее, объясниться нам придётся.

С каждым шагом он неотвратимо приближался, пересекая бесконечную, как Марте казалось, комнату с упорством тяжёлой ледяной глыбы, крошащей на своём пути рядовых мелких товарок. Если бы девушка знала язык жестов, она бы поняла, что руки его светлости, сцепленные в замке за спиной, чесались слишком уж сильно – в порыве либо закатить дражайшей супруге оплеуху, либо вообще придушить на месте. Потому и прятались от греха подальше.

– А ведь обстоятельства таковы, что тебе надо бы радоваться нашей встрече, ибо дела твои любым судом могут рассматриваться не просто как прелюбодеяние и кража, но в первую очередь как государственная измена. Каково при этом наказание – ты знаешь. Только я могу защитить тебя перед королём.

Марта открыла рот, чтобы вставить хоть словечко, но «супруг» пресёк её попытки.

– Помолчи.

Приблизился вплотную, сжав губы. Над верхней тянулся розовым усиком рубец знаменитого шрама, из-за которого герцог и получил своё прозвище – «Троегубый». Марта не сводила с него глаз. На какое-то мгновение ей вдруг показалось, что всё это – во сне: не может такого случиться на самом деле! Никогда не встретятся в реальной жизни настоящий герцог, живая легенда, и она, простушка из забытой богом приграничной деревеньки…

– Будешь говорить, когда разрешу. Я готов закрыть глаза на твою распущенность и даже оставить тебе свободу – в определённых рамках, ибо намерен впредь установить за тобой самый жёсткий контроль. Но всё это при условии, что ты немедленно возвращаешь украденное. Твой любовник так ничего и не сказал о тебе, скорее всего, не по стойкости – таких женщин, как ты, не выгораживают – а просто по незнанию. Думаю, он сам не прочь был бы воспользоваться результатами твоих трудов, но, к сожалению, – герцог развёл руками, – подробностями ему уже не поделиться. Вынужден огорчить: его кончина не была лёгкой.

Он выдержал паузу, но, не дождавшись ожидаемой реакции, подчёркнуто недоумённо приподнял брови.

– Как! Ни слёз, ни горестных воплей о почившем? Впрочем, правильно, самое время подумать о себе. Итак, я жду ответа.

«Вы ошиблись!» – попыталась сказать Марта, но из пересохшего горла вырвался лишь невнятный сип. Нахмурившись, герцог взял с письменного стола и протянул ей серебряный кубок.

– Вот, выпей. Не бойся, в отличие от тебя, не имею привычки травить собеседников.

Послушно хлебнув, Марта закашлялась от неожиданности: горло обожгло вином, которое она сроду не пила, разве что на причастии в церкви, да и то – оно было разбавленным и всего-то ложечка, а тут… В волнении Марта хватанула от души. Даже в глазах поплыло.

– Можно… воды? – с трудом спросила она. С непривычки хмель ударил в голову и придал храбрости. Во всяком случае, хоть голос прорезался.

– Пей, что дают, – резко ответил мужчина. – И брось свои игры, я не собираюсь тут перед тобой вытанцовывать. Анна, ты же хитрая женщина, раз уж хватило сообразительности провернуть всю эту аферу; но уже пора понять, что разжалобить меня не получится. Я жду ответа: где оставшиеся письма?

Тянуть было нельзя. Вряд ли в дальнейшем у Марты будет случай ввернуть словечко, чтобы хоть как-то оправдаться. Вот тут-то и пригодились вытверженные за дорогу слова. Начало заготовленной речи покатилось на удивление гладко.

– Я не та, за кого меня приняли, – Марта заговорила быстро, опасаясь, что её прервут. – Я простая деревенская девушка, господин герцог, меня зовут Марта… У меня даже прозвища нет, потому что отца нет, я незаконнорожденная, правда. Должно быть, я просто похожа на ту, кого вы ищете.

И запнулась. Слова кончились. Там, в возке, она ловко приводила доказательства того, что она – это она, а не чья-то сбежавшая супруга; но сейчас в голове не осталось ни единой мысли. И, на беду свою, она даже не поняла, что слишком уж пригладила свою речь, дабы не опростоволоситься. Вот эта правильность её и подвела.

– Так и думал услышать что-нибудь в этом роде, – угрюмо отозвался собеседник. – Ты совсем изолгалась, Анна. Что это за игры? Разве так говорит деревенщина? Ну-ка, скажи что-нибудь ещё. Серьёзно, скажи, что-то мне твой голос кажется странным. Тебе так старательно затыкали рот? Кляпом – или чем-то ещё?

Марта в отчаянии заломила руки.

– Вы всё равно не поверите! – вырвалось у неё. – Что бы я ни сказала!

– Вот! – Герцог торжественно поднял указательный палец. – Совершенно верно! Всегда поражался твоему неумению не замечать очевидного. Говоришь, деревенская девушка? Святая простота!

Он медленно обошёл Марту по кругу, высокий, широкоплечий; она чувствовала себя рядом с ним этакой былинкой, которую вот-вот сломают и не заметят.

– Ну, давай рассуждать логически. Ты выглядишь точь-в-точь, как моя жена; хоть и немного потрёпанная, похудевшая, но три дня в бегах – не шутка. На тебе платье моей жены, обручальное кольцо моей жены; письма, которые нашли рядом, были выкрадены моей женой… – Он возвысил голос. – И после этого ты ещё имеешь наивность…или наглость, я бы сказал, заявить, что ты не моя жена? Хватит!

Последнее он словно выплюнул Марте в лицо, и та, невольно зажмурившись, пригнулась и вжала голову в плечи – ей показалось, что сейчас её ударят.

– Прекрати! – чуть ли не с ненавистью бросил он. – Что ты ломаешь комедию? Да я тебя ни разу в жизни пальцем не тронул!

Внезапно тон его переменился.

– Что это? А ну-ка… к свету!

Цепко схватив Марту за локоть, он поволок её к столу, на котором горели в нескольких канделябрах свечи. Повернул спиной к себе, коснулся Мартиного затылка, как раз в том месте, где волосы были испачканы красным.

– Тебя что, били?

– Я – Марта, – невпопад чуть слышно отозвалась девушка. – Меня кто-то ударил по голове. Оглушил так, что я… как это? Без чувств упала, да. – От страха она начала сбиваться и путать слова. – Я ничего не помню – кто это был, где… Пришла в себя в лесной избушке, переодетая вот в это, – дёрнула манжету рукава. – А тут – ваши люди… Всё.

Выдохнула. И прижала руку ко рту, сдерживая рыдания. Она боялась, что если сорвётся и заревёт в голос, тут-то её и побьют, наконец, или отправят в пыточную. А ещё – боялась герцога, который отчего-то молчал, и пока она говорила – всё прощупывал шишку у неё на затылке, не побрезговал проверить.

– Зная тебя хорошо, могу предположить, что ты и сама ударилась о дерево, лишь бы меня запутать, – сообщил он. И Марте стало совсем плохо. Не верит! – Или упала откуда-то – с лошади, например, а теперь выдаёшь ушиб за последствия нападения. Простая крестьянка? Большей глупости ты не могла придумать. С твоими-то изящными ручками…

Он бесцеремонно, как куклу, развернул девушку к себе, перехватив ладонь, затем другую. И умолк, изучая неумело подровненные, кое-где обломанные ноготки, пальчики, хоть и тонкие, но в заусенцах, мелкие шрамы и царапины… и твёрдые мозольки, набитые черенком лопаты. Не барские были у Марты ручки, это точно, хоть её, как хорошую вышивальщицу, работой не мучили, задавали только самое лёгкое.

– Идиоты, – сказал медленно и устало. – Кого я держу? Дали себя провести. Похожее личико, богатое платье… А на руки-то никто взглянуть не удосужился. Ноги покажи, – бросил коротко. Повторил, глянув: – Идиоты. Почему в сабо? В атласном платье – и в деревянных башмаках, ничего глупее не придумали… Почему, спрашиваю?

– Туфли были велики, – чуть слышно ответила Марта. – Слетели.

Ещё когда её поволокли к возку, господская обувь начала сваливаться с Марты при каждом шаге. Капитан рейтаров, однако, не растерялся: зорким оком углядел в кустах того самого пастушка-доносчика, жаждавшего узнать, чем всё дело закончится, дабы растрезвонить затем по всей деревне. Любопытного наградили подзатыльником, а заодно вытряхнули из башмаков, которые, к счастью, пришлись Марте впору.

– Велики?

Его светлость глянул ещё раз на её ноги. Скептически приподнял бровь. Чёрт его знает, в этих колодках не разберёшь…

– Ну-ка, разуйся. Однако… Да ты и ростом кажешься чуть меньше Анны...

Заложив большие пальцы за жилет, пристально разглядывая, обошёл несколько раз вокруг девушки.

– Нет, всё-таки не пойму, Анна – не Анна… Марта, говоришь?

Со вздохом вернулся в кресло.

– Ну, давай, раздевайся, Марта.

Ей показалось, что она ослышалась.

– За… зачем?

– Затем. Врёшь ты или нет – навскидку определить затрудняюсь; вызывать каких-то возможных родственников из деревни для официального установления личности нет времени, поскольку, если ты не моя жена, надо успеть вновь снарядить людей на поиски. Будем проводить опознание скорейшим методом. У Анны на теле есть кое-какие отметины, которые я хорошо помню. По ним и определим. Если ничего не найду – ступай на все четыре стороны; а найду…

Он, прищурившись, сообщил ласково:

– На всё моя высочайшая воля. Я здесь и казню, и милую. Поняла?

– По…поняла, – прошептала Марта. Взялась за край лифа – и застыла, краснея.

– Так не тяни, милая. Или мне позвать солдат на помощь? Вот будет для них потеха, ничего не скажешь…Тебе ведь чем больше зрителей, тем лучше?

Похоже, он упорно пытался разглядеть в ней сбежавшую супругу, несмотря на собственные логические доводы. Медлительность жертвы лишь выводила его из себя.

– Ну что ты возишься! – рыкнул он, потеряв терпение, и Марта вновь непроизвольно зажмурилась, что-то прошептав. – Что? Говори громче!

– Не могу…Завязка на спине, ваша светлость… шнуровка. Простите, ваша светлость, я её сама не развяжу.

Герцог внезапно остыл. Задумчиво посмотрел на жертву. Была ли это его родная змея подколодная или и впрямь волею насмешницы-судьбы вляпавшаяся в крупную интригу деревенская простушка, но… сейчас она не лукавила. Снять самостоятельно, без посторонней помощи платье с тугой шнуровкой от лопаток до самого копчика не представлялось возможным, если только ты не знаменитый королевский шут Гудди, прославившийся на всю страну умением освобождаться от любых пут.

– Прикажешь самому тебя раздевать? – фыркнул сердито.

Зашёл девушке за спину и отыскал узел, хитроумно запрятанный в специальный потайной кармашек на верхней пышной юбке. Сильно ослабив шнуровку, отвернулся:

– Дальше сама!

И отошёл – подальше от соблазна. Неопределённость положения выводила его из себя. Допрос давно сбился с намеченного плана, приходилось импровизировать; в иное время эта игра показалась бы ему интересной и увлекательной, но не сейчас. Он сам не знал, чего ему больше хочется: чтобы жертва оказалась всё-таки сбежавшей стервой – и тогда, в соответствии с озвученными недавно условиями, пришлось бы сохранить ей жизнь, сделав, конечно, невыносимой, но его честь, репутация не пострадали бы, а главное – угроза новой разорительной войны растаяла бы, как дым. Или же присмотреться к этой милой простушке, если она такова, как на первый взгляд кажется, проверить, остались ли ещё на этом свете чистые, свежие, не изолгавшиеся… Свою благоверную он ещё найдёт, из-под земли достанет, это лишь вопрос времени, а пока… Что-то зашуршало, герцог стремительно обернулся, хватаясь за кинжал. Расслабился, болван, потерял бдительность, размяк! А что, если за это время…

У него перехватило дыхание.

В ворохе упавших юбок Марта напоминала некую юную богиню, выходящую из морской пены; такую герцог однажды увидел на незаконченном полотне в мастерской одной столичной знаменитости. Впрочем, богиня вряд ли носила короткую, выше колен, сорочку, из-под которой пикантно выглядывали кружевные зубчики панталон, и уж точно на точёных Венериных ножках не красовались белые чулки, подхваченные под коленами подвязками. Его светлость аж глаза прикрыл, дабы избежать вожделения. Не помогло. Какая сволочь вздумала на неё это напялить? Это же так… соблазнительно. Нет, как хитро продумано! Мол, была бы герцогиня фальшивая – подменным было бы только платье, но посмотрите хорошенько, приглядитесь: на этой особе ещё и нижнее бельё от лучшей белошвейки! Конечно, это та, которую ищут!

Глянув в широко открытые, полные стыда и отчаянья, карие глаза, его светлость словно пропустил удар кулаком под дых. Ему нужно больше доказательств. Больше. Он не купится, как однажды, на этот кроткий ангельский взгляд. Пусть сперва докажет свою невиновность… невинность…

– Чулки можешь оставить.

Герцог с неудовольствием отметил, что по непонятной причине охрип.

– Всё остальное долой. И ближе к свету, быстро, – добавил сквозь зубы. Его реакция на Марту – Анну, черт её дери, Анну! – совершенно не нравилась. – Не стесняйся. Жену свою я и не в таком виде лицезрел, даже не одну, а с несколькими кавалерами, а если ты – простая деревенская девушка, как утверждаешь… В деревне ведь и нравы просты, наверняка уже кувыркалась с кем-то не сеновале, а? Признайся, было?

Это что же, теперь он ей все обиды припомнит, на жену накопленные?

– Зачем вы так? – прошептала Марта.

Но больше ничего говорить не стала. Бесполезно что-то доказывать; скорее бы это всё закончилось, ей уже всё равно, как, лишь бы закончилось… Медленно стянула через голову чужую сорочку, пропахшую душным цветочным запахом. И почему это его светлость всё время заходит ей за спину? Ненормальный какой-то. Девушки рассказывали, что мужчин в первую очередь интересует грудь, а потом уже остальное…

– Тебя что, наказывали?

Герцог провёл ладонью по вздрогнувшей от прикосновения обнажённой спине с трогательно торчащими лопатками.

– Не понимаешь? У тебя вся спина в отметинах от розог, и давнишних, и свежих. Кто тебя так?

– Пастор Глюк…

Голос у Марты сел. Потому что именно сейчас, стоило услышать о наказании, водворился на место кусочек памяти, рассыпавшийся в лесной избушке, и стало ясно, отчего временами горит и чешется спина. Шрамы заживать не спешили, кожа у Марты была, не в пример прочим, нежная; видать, от неизвестного отца доставшаяся… Метки от лозины, вымоченной в солевом растворе, покрывались коростой, горели от проступающего во время работ пота, пачкали, бывало, сукровицей нижнюю рубаху. И ещё она вспомнила, каково это – быть привязанной к столбу, вздрагивать от каждого удара и ощущать, как впиваются в незащищённые груди и живот острые выступы бывших сучков, лишь слегка сглаженные телами тех, кто здесь отбывал своё до Марты. Три столба были крепко вкопаны в земляной пол в специальной комнате при домике святого отца, три «столпа смирения и умерщвления плоти и страстей человеческих…»

– Что ты натворила? – уже мягче спросил герцог.

– Ничего. Это не… наказание. – Марту пробила дрожь. – Он всех красивых девушек порол. Особенно постом. Чтобы не соблазнялись и других не вводили в искушение.

– Не заговаривай мне зубы. Продолжаем. И бельишко снимай; у тебя как раз на попке должна быть родинка.

– Ваша светлость, – не выдержав, взмолилась Марта, пытаясь обернуться, но была жёстко удержана за плечи. – А если там действительно что-то есть? Бывают же совпадения!

Сильные мужские пальцы побарабанили по её плечу.

– Бывают. А что ты так разволновалась? Сама не знаешь, как выглядишь? Ты что, в зеркало на себя не глядела?

– Откуда у нас зеркала, ваша светлость?

– Довольно.

Окончательно потеряв терпение, герцог одной рукой перехватил её поперёк живота, пригнул к столу, а другой – сдёрнул с девушки панталончики, как с малого дитяти, которого собираются высечь. И гневно выдохнул, не обращая внимания на сдавленный писк Марты. Родимое пятно в форме сердечка было на месте.

– Ах ты… – тихо проговорил герцог, чувствуя, как глаза заволакивает багряная пелена гнева. – Ты всё-таки… и ты осмелилась плести тут…

Ещё немного – и он убил бы её на месте. За наглую ложь. За то, что едва не повёлся на эти чудесные, кроткие, как оказалось, лживые глаза, на краснеющие ушки и плечики, на россыпь веснушек, с которыми Анна безуспешно боролась. Убил бы! И только собственная ярость дала ему понять, как же, оказывается, он хотел, чтобы эта… эта дрянь оказалась не потаскухой, а милой прелестной девочкой, свежей и незапятнанной, о которой он когда-то грезил.

Он оттолкнул Марту с такой силой, что та впечаталась животом в край стола и, вскрикнув, распласталась на столешнице, как лягушка, а сам навалился сверху. Она даже не успела понять, что происходит, а железные пальцы уже сомкнулись на её шее, пригвоздив, не позволяя поднять головы. Что, что он увидел? Чем она его прогневала?

– Не дёргайс-с-ся, – от злости светлейший зашипел, как разъярённый питон. – Лживая дрянь…

– Ваша светлость! – придушенно вскрикнула Марта, поняв, что вот сейчас и произойдёт непоправимое. – Не надо, пожалуйста! Я девственница!

– Молчи! – коротко и страшно рыкнул он, заламывая ей руки за спину. Ещё немного – и он вывернул бы их из суставов, и никакая дыба не понадобилась.

В дверь сильно ударили. Марта зарыдала в голос.

– Ваша светлость, – послышался голос синеглазого капитана. – Вы просили предупредить, если чересчур расшумитесь.

– Вон! Убью! – коротко выдохнул мужчина, ещё сильнее придавив девушку. Рыкнул – и только сейчас воспринял её последние слова.

Бог мой… Анна, конечно, притворщица, но такого не сыграешь.

Стиснул зубы.

Вынудил себя ослабить хватку.

Приподнявшись, залепил себе пощёчину. Боль отрезвила, привела в чувство.

– Винсент! – окликнул гневно. – Ты ещё здесь?

– Да, ваша светлость, – отозвался из-за двери капитан. – Я вам ещё нужен?

– Нет. Иди. Я в порядке.

Шумно вздохнул и перевёл взгляд на распластанное под ним дрожащее тело. И ведь убил бы… Вот из-за подобных вспышек его и боятся. И ходят о нём различные слухи. Да пусть боятся, лишь бы подчинялись, но не всегда оно к месту. Кажется, он перепугал девчонку до смерти. Неужели и впрямь – невинна?

Потёр лицо ладонями. Третьи сутки на ногах, демоны дери его дражайшую беглую половину, не удивительно, что сорвался. Надо взять себя в руки. Осталось недолго.

– Ну, ну, Марта, – погладил девушку по бедру. – Всё, я не сержусь. Не бойся.

Глава 4

Она приподняла голову, попыталась обернуться – да так и замерла, боясь лишним движением вызвать очередную бурю. Думала, что ко всему готова, а оказалось – чуть не умерла только от намерения герцога, что же будет, когда он приступит к делу? Ведь наверняка теперь не остановится: уже и раздел, и разложил под себя, сейчас просто успокоит, чтобы не дёргалась и не мешала получать удовольствие… И продолжит. На всё его высочайшая воля. Он тут царь и бог. Вздумает Марта сопротивляться – позовёт солдат, один раз уже грозился…

Обречённо закрыла глаза. Услышала властное:

– Лежи так. Не двигайся.

Так и есть. Сейчас начнётся…

Мужская ладонь погладила напрягшуюся ягодицу. Это герцог, не устояв перед зрелищем оголённых полушарий, бережно огладил одно, то самое, что пробудило в нём недавно зверя. Потайное девичье местечко, светящееся золотистым пушком в межножье, так и притягивало взгляд, но его светлость, сдержавшись, отвёл и глаза, и потянувшуюся было к запретному руку. Не мальчик – кидаться на женские прелести, как на леденец. Слава Богу, навидался и напробовался на своём веку, чтобы не сходить с ума от доступного тела. «Но, Бог мой, какая нежная кожа…» – думал, невольно оттягивая то, что должно было последовать.

Дело требовало завершения.

Не будет одинаковых родинок у двух, хоть и невероятно похожих, женщин. В природе не существует абсолютных повторений. Да, эта девочка почти копия Анны, но если приглядеться тщательно – видишь и различия: чуть меньше рост, чуть изящнее сложение – что удивительно для крестьяночки-то. Ступни куда миниатюрнее, волосы более насыщенного оттенка. Родимое пятно не могло повторять оригинал в точности. Если бы не ярость, вырвавшаяся из-под контроля и временно ослепившая – он бы понял это сразу. Сердечко на прелестнейшей девичьей попке было слишком идеальным. Слишком… На девичьей, восхитительной…

Не о том ты сейчас думаешь, одёрнул себя его светлость. После. У тебя ещё будет время. Пригладил разнывшийся шрам над губой, вздохнул, прогоняя ненужные поползновения изголодавшегося по любви самца. И, склонившись над соблазнительным задком, попробовал подцепить то, что с первого взгляда казалось пикантным родимым пятнышком.

Марта ёжилась, чувствуя, как твёрдые ногти царапают кожу на бесстыдно выставленном напоказ седалище, и начинала недоумевать. Его светлость извращенец? Что он там делает? Может, это ласки какие-то изуверские, о которых она ничего не знает? Неожиданно кожу обожгло, но сразу же по больному месту ласково похлопали.

– Вот так и делаются фальшивые приметы.

Её чуть сильнее вжали в стол, и она совсем уже снова приготовилась страдальчески зажмуриться, но тут прямо перед носом появилась большая мужская ладонь, демонстрирующая кусочек чёрной бархатистой кожи. Марта едва не завизжала от страха и неожиданности. Это что, её кожа?

– Пластырь для мушек, – снизошёл до объяснения герцог. – Чего-чего, а этой дряни у моей супруги скопился порядочный запасец. Всё, Марта, всё. Поднимайся.

Какое там – поднимайся! Кажется, у неё отнялись ноги. Видимо, что-то сообразив, герцог подхватил её подмышки и помог выпрямиться. Помедлив, подтянул на место панталончики. Сунул в руки сорочку.

– Да ты меня слышишь? Всё, хватит тут голышом стоять, соблазнять меня. Одевайся. Давай-давай, быстро.

Не в состоянии поверить, что насилия не будет, она судорожно прижала рубашку к груди. Скомканный комок батиста не мог прикрыть затвердевших от холода и пережитого ужаса сосков, но Марта, похоже, не осознавала собственной наготы.

– Ты меня слышишь? – строго повторил герцог.

Она уставилась на него бессмысленным взором.

– Эй! Милая! Очнись!

И попытался вытащить из намертво сжатых пальцев сорочку.

– Я… я Марта, – вдруг всхлипнула девушка, – Марта! Пожалуйста, не надо!

– Понял, понял.

Он всё-таки сумел завладеть смятой тряпкой, расправил, кое-как натянул через голову икающей от слёз девчонке, помог просунуть в прорези дрожащие руки.

– Ты Марта, простая деревенская девушка, так? Ты не Анна…

Она истово закивала, растерялась, замотала головой и поспешно принялась оттирать влагу со щёк и подбородка. Похоже, приходила в себя. Подцепив с пола ворох юбок, герцог скептически посмотрел на неё.

– Ну, нет, милая, камеристкой я не нанимался. Иди-ка сюда.

Увлёк её к камину и силком усадил в кресло. Прикрыл юбками.

– Ты меня понимаешь?

Она вновь затрясла головой, но уже осмысленно.

– Сиди здесь, голоса не подавай, просто жди, когда я тобой займусь. Да не в том смысле займусь! Надо же с тобой как-то определиться, не выгонять же на улицу на ночь глядя…

Марта, наконец, прозрела. И не поверила своим ушам.

– Вы меня отпустите? Правда? Ваша светлость…

Перехватила руку герцога и жарко поцеловала. Никогда так не делала, даже к пасторской… особенно к пасторской руке не могла подойти, как её ни шпыняли прихожане, но тут – само собой вышло. Светлость с досадой крякнул, но руку не отобрал. Прикосновение Мартиных губ и мокрой щеки было неожиданно приятно.

– Перестань, милая. Довольно.

Он постарался подпустить строгости в голос, но не мог, чёрт дери, чувствуя вину – и перед кем! Подавив вздох, погладил девушку по голове.

– Ты поняла, что нужно делать? Ну-ка, повтори.

– Сидеть тут, – с готовностью отозвалась Марта. – Молчать. Ждать, когда вы меня выгоните… Ой, то есть…

– Вижу, поняла. Вот и сиди.

Его сиятельство украдкой перевёл дух.

Если бы не капитан, привыкший угадывать малейшие изменения в интонации светлейшего голоса…

– Винсент! – окликнул. Тотчас дверь скрипнула, будто за ней давно ждали. – Заходи. Ты мне нужен.

Капитан рейтаров, скорее всего, так и дежуривший у порога, вошёл, почтительно наклонив голову.

– Здесь, ваша светлость.

Окинул взглядом комнату – и пристально посмотрел на Марту. Та, запунцовев, спрятала лицо в юбки и постаралась зарыться в них поглубже, а потому не заметила, как Винсент Модильяни вопросительно и несколько обеспокоенно глянул на своего господина: «Она?» – а тот едва заметно качнул головой. И уж тем более Марта не могла видеть, как бравый синеглазый капитан сдержал вздох облегчения.

– Восстановите наблюдение за Гайярдом, – распорядился герцог, наливая вина.

– Оно не снималось, ваша светлость.

– Хорошо. Что говорят наблюдатели? Будешь, кстати?

– Благодарю, пока предпочту воздержаться. Менталисты сообщают: тайных попыток проникновения ни в ваши покои, ни в кабинет не было. Странное оживление магических потоков в районе моста и соседних кварталов говорит о скрытой слежке, но конкретных шагов пока нет. Мы себя тоже не проявляем.

Его светлость усмехнулся.

– Они ждут.

– Осмелюсь спросить…

– Ждут результатов моего свидания с супругой, – желчно пояснил герцог. – Выкину ли я их наживку за порог или проглочу, купившись? Знают, что я скор на расправу, и, наверняка, решили, что раз уж девчонку до сих пор не выгнали – значит, отправили к палачу и допрашивают. А это процесс долгий: трудно выколотить сведения из человека, который ничего не знает. Им нужно убедиться, что я занят, свернул поиск и снял с дома охрану. Вот тогда они сунутся в дом за тем, что не сумели взять в первый раз. Винс, убираем внешние посты. Оставляем только менталистов и ждём визита в Гайярд.

– Уже сделано, ваша светлость. Однако…

– Что?

– Эманации чужой магии замечены неподалёку отсюда, как раз напротив ворот. Выход под контролем. Они действительно ждут, появитесь вы или нет.

– Чёрт.

Герцог в досаде хлопнул ладонью по столу.

– Хотел сам взять подлецов, на месте, а теперь не уйти. Выйду – спугну.

– В этом нет необходимости, ваша светлость. Мы хорошо знаем своё дело. Не упустим.

– Думаешь, скоро попытаются?

– Думаю, ваша светлость. Их терпение не беспредельно, да и время на исходе: вы же сами дали бриттам срок до полуночи, после чего велели убираться из столицы. Уверен, к плану с двойником, – еле заметный кивок в сторону притихшей Марты, – эти умники имеют непосредственное отношение. У вашей супруги недостаточно сильное воображение, чтобы продумать все детали… Наверняка она уже в посольстве. У неё могут быть дубликаты ключей?

– Она сама считает себя ключом, – процедил герцог. – Я ведь когда-то разрешил ей доступ в спальню, только об обязательной печати не упоминал, так что Анна в полной уверенности, что сможет пошарить в главном тайнике и без меня. Конечно, она заявится собственной наглой персоной.

– Я лично прослежу за поимкой.

– Винс… – Герцог хлопнул капитана по плечу. – Ты читаешь мои мысли. Помни: требования к секретности остаются в силе. Чтобы ни одна мышь не просочилась через ваши кордоны, никаких слухов, никаких догадок! Город спит спокойно и видит сны.

– Я помню, ваша светлость. Позвольте идти?

– Иди. И привези мне Анну… или её голову. Как уж выйдет.

– Слушаюсь, ваша светлость.

Неожиданно герцог притянул капитана к себе и, заключив в объятия, мощно хлопнул по затянутой в панцирь спине.

– И будь осторожен. В последнее время она путалась с выходцами из Некрополиса, могла и их привлечь. Не теряй бдительности.

Синеглазый, усмехнувшись, буднично кивнул, отсалютовал и вышел. Не оборачиваясь на Марту, герцог бросил в пустоту:

– Одевайся. Я не смотрю.

Спохватившись, она принялась шустро напяливать юбки, почти не путаясь в завязках. Подглядывание за старшей тёткиной дочкой-горничной, когда та красовалась в господских обносках, не прошло даром: интуитивно она находила нужные шнурочки, пуговки, крючки. Вот только с лифом опять вышла неувязка. Надеть его кое-как получилось, а вот стянуть… Заслышав шаги, обернулась и вскрикнула: герцог стоял рядом.

Молча, в который раз за этот вечер, он развернул её спиной к себе. С ловкостью опытной камеристки справился со шнуровкой. Лишь однажды поинтересовался:

– Не туго?

Марта, словно язык проглотив, лишь мотнула головой.

Закончив, его светлость осторожно сомкнул руки вокруг девичьей талии, огладил юбки – ладно ли сидят, и, склонившись, осторожно прикоснулся губами к нежной шее, прямо к границе, от которой начиналась загорелая полоска. И как он не заметил её раньше? Его-то благоверная всеми силами старалась отбелить кожу и пряталась от солнца, у него это совсем вылетело из головы. Верно говорят, что предубеждение слепит глаза и застилает разум. Марта перестала дышать, и из опасений, что она задохнётся, герцог великодушно прекратил лёгкий флирт.

С тоской посмотрел на затейливый переплёт высокого окна, за которым уже чернело ночное небо.

Последние часы ожидания мучительны. Особенно, если связаны с осознанием того, что после свершившегося события для тебя лично наступит иная эпоха. Эра. Даже если этого никто не заметит.

– Ваша светлость… – услышал он робкое.

– Что, милая?

– Я могу идти?

– Сколько тебе лет, Марта? – не отвечая на вопрос, поинтересовался он.

– Семнадцать. А что?

– Два года разницы между вами… И целая пропасть. Вы словно из разных миров, хоть светит вам одно и то же солнце. Ладно, это я о своём. Сейчас я не могу тебя отпустить, потерпи. Слишком многое зависит от того, останешься ты здесь или выйдешь. Скоро Винсент закончит кое-какие дела, привезёт сюда кого надо – и ты свободна. Только вот что: у тебя есть к кому пойти здесь, в Эстре? Родня, подруги? Видишь, никого. Куда же я тебя выпущу? Побудь пока здесь, а утром я отправлю тебя домой, с сопровождающим. Он проследит, чтобы тебя никто не обидел, ведь наверняка кто-то видел, как тебя арестовывали, уже пошли слухи… Не бойся, мы заткнём слишком болтливых. Я ведь кое-что тебе должен?

Марта воззрилась на него в священном ужасе. Он? Всесильный герцог де Фуа д’Эстре – он ей должен? Сейчас небо обрушится на землю или пойдёт дождь из лягушек.

– Я… – Его светлость оглянулся, словно в поисках поддержки. – В общем, иногда я бываю неправ. Не держи на меня зла. Устал я что-то…

Он снова покосился на окно. Прислушался. Не видна ли цепочка факелов от подъезжающей процессии, не скрипят ли ворота? Впрочем, наивно ждать немедленного результата, Винсент уехал четверть часа назад и раньше полуночи вряд ли вернётся.

На плечи герцогу с размаху опустился груз нескольких суток бессонной работы, нервов, допросов, поисков, разочарований, политических дрязг и закулисных игрищ, устраиваемых жаждущими поплясать на его костях. Бог сподобил его родиться герцогом, а может, лучше было бы простым смердом? Иметь под боком вот такую незатейливую, но зато уж, наверняка, верную жёнушку, чтобы глядела обожающе, несмотря на все его глупости, чтобы рожала ребятишек. Видеть, как растёт и множится семья, заполняют землю его повторения, в чём-то похожие на него, в чём-то – сами по себе. Просто, мирно, без затей… Герцог провёл ладонью по лицу.

Идиллия. Скоро приедет капитан, и на пару с действительностью они ткнут его светлейшую морду прямо в грязь. По самые уши. И он будет хлебать – и благодарить небеса за то, что удостоили его родиться герцогом, дабы мочь навести хоть какой-то порядок на этой грешной земле.

– Устал я что-то, – повторил.

Прошёл к камину, скинул внезапно потяжелевший камзол прямо на пол, сел в кресло. Не поднимаясь, потянулся – и подбросил в огонь несколько поленьев.

– Вот что мы сделаем, Марта. Я сейчас отдохну, посплю немного, потому что впереди у меня большая работа, до самого утра, а ты – сиди здесь и никуда не уходи. Чтобы я открыл глаза, а ты тут, рядом. Поняла? Кивни.

Марта послушно кивнула и опустилась на скамеечку у ног герцога. Тот уснул мгновенно, откинув голову на широкую спинку, и Марте казалось, не на кресле он сидит, а на троне, и она у его ног как верная собачонка. Почему-то эта мысль не была ей неприятной. Скрипнув, приоткрылась от сквозняка оконная створка, потянуло ночным холодом, и девушка, обмирая от собственной смелости, подняла с пола сброшенный светлостью камзол и завернулась, как в шубу. Сразу стало тепло, а заодно и понятно, что атлас – он хорош только для балов и праздников, где пляшут и веселятся, а в обычной жизни нужно бы что-то подобротнее. Ох уж, эти господа…

Она сидела, не шелохнувшись, и смотрела на синие огоньки, пляшущие по догорающим поленьям.

Спасибо вам, ваша светлость, за вашу доброту, за то, что не побрезговали перед деревенщиной извиниться, за заботу. Только бесполезно это всё. Капитан Винсент, он хоть и бравый военный, и, видать по всему, ваш друг, но к барону «затыкать рот» не пойдёт, хоть и надо бы, только Марта не скажет, что надо, потому что – стыдно о таком говорить. Они – господа, а она…

Её словно отшвырнуло неведомой силой в прошлое, за многие лье и месяцы отсюда. Кто она?

Щеку словно наяву опалила пощёчина.

«Да ты кто есть? Грязь под моими ногами, и только!» Да, это было, было, даже вспоминать больно и страшно до ломоты в челюстях. Старый барон люто клацал зубами и брызгал слюной, хрипя в лицо. «Знай своё место, приблуда! Мать твоя прижита невесть от кого и тебя под забором нагуляла, гляди, скоро сама по рукам пойдёшь… Что ты кочевряжишься, святую из себя строишь?»

«Ваша милость, – угодливо шептал пастор. – Ничего, обломаем, обломаем… Возьмите пока Августу, она за честь сочтёт, ручки лобызать будет…»

«Это которая сисястая? С голубыми глазищами, весёлая такая?»

«Она, ваша милость. Кланяться будет и благодарить!»

…Выпоров девушек, пастор нет-нет, да и тёрся о спину какой-нибудь наказанной, нет, не о спину, а почему-то о попу, и сутана его при этом сильно оттопыривалась. Марта не была наивной простушкой, в деревне трудно сохранить неведение о том, что происходит между мужчиной и женщиной, но смотреть на грешное поведение того, кого называли «святым отцом» и целовали руку с пучком розог, было противно. Её чуть не стошнило, когда однажды не повезло, и «избранницей» оказалась она. Впрочем, некоторые из девушек вели себя по-другому: смущённо хихикали, томно выгибали спины, как-то странно отставляя задки, словно кобылки под жеребцом… Пастор был доволен. Он любил «распознавать грех», а особо грешных – уводить в отдельную каморку, где и наказывал очень уж сильно – судя по доносящимся вскрикам и стонам. Грешницы почему-то особо удачно выходили замуж, причём кто-то неизвестный снабжал их щедрым приданым. Поэтому селяне не возражали, когда на очередной проповеди священник призывал вести к нему голубиц для очищения от возможной скверны. В основном – не возражали. Дядя Жан не знал, что племянница туда ходит, иначе бы прибил – не её, а тётку, которая в ногах у Марты валялась, вымаливая, чтобы та пошла вместо её дочек. Первый раз Марта дала слабину, а потом – боялась, что если откажется, Джованна отыграется на дяде. Грозилась ведь в питьё ему подсыпать что-то нехорошее!

…В пасторскую каморку для особо грешных вела ещё одна дверца – со двора. Земля у входа была плотно утоптана копытами. И не раз болезненно чуткий слух Марты улавливал помимо сопения, испуганных или довольных вскриков и копошений в чуланчике, лошадиное фырканье и звяканье сбруи снаружи. Потом она самолично увидела, тайком обежав молельню, кольцо коновязи… нет, два кольца, вделанные в бревенчатую стену.

К ней пастор больше не приставал, только порол. Барон запретил её трогать. Сперва, говорит, я её вместо любимой племянницы муженьку подсуну… утрётся муж-то, ему всё одно, с кого невинность получить, в темноте и не разберёт… а потом для себя приберегу. Уж больно похожа на племянницу, буду пользовать – начну представлять, что с ней.

Правду говорят, что божьи жернова мелят медленно, но верно. Отправился барон на войну, не успел самолично племянницу выдать, как-то обошлись без Марты. А с войны владетель Сара и трёх близлежащих деревушек вернулся, разбитый параличом после какой-то странной, поговаривают – дурной болезни. Целый год девушки выходили замуж безбоязненно, не отбывая законной повинности в барской спальне.

…А сегодня утром тётка отправила её с поручением к пастору. Поручение-то было плёвое – попросить облатку для болящей бабки, тёткиной матери, не могла она нынче сама к причастию пойти. И только сейчас Марте подумалось: а какое это причастие, коли день – не воскресный? Вторник сегодня, нет службы-то…

И обдало её запоздалым ужасом. Последним за этот долгий день.

Значит, барон за ней всё-таки послал. А пастор Глюк… не её выручать кинулся, а себя спасать. Барон в гневе страшен, пока разберётся, что не по вине святого отца девчонка пропала – зашибёт. Вот оно как складывается… Не шарахни Марту по голове неизвестные злодеи, не подставь вместо преступной герцогини – была бы она сейчас вообще жива?

А завтра добрый герцог отошлёт её назад, в Сар. Прямо в зубы к барону. Видно, от судьбы не уйдёшь.

Она смотрела на угасающие синие огни на поленцах и думала: ещё не поздно. Встать. Закрыть окно. Тихо-тихо, чтобы не лязгнуло, прикрыть на каминной трубе вьюшку-заслонку. А потом вернуться на место, может, даже, прислониться к боковинке кресла… или опереться о мужское колено, чем чёрт не шутит. Герцог – крепкий сильный мужчина, такие спят долго. Час-другой – и они с Мартой уже не проснутся никогда. Угар сделает свою работу быстро и милосердно.

И больше ни над бесполезным девичеством не трястись, ни ждать, цепенея, когда же барон распорядится её по полю пустить и собак по следу науськать, как уже делал с теми, кто ему, даже немощному, угодить не смог.

Вы тоже отдохнёте, ваша светлость. От распутной жены, от тяжких государственных трудов, от злобных и завистливых людей…

Одно только вдруг огорчило Марту. Герцог-то по своей белой кости да славным делам пойдёт прямо в рай, а ей… ну, понятно, куда дорожка уготовлена. Прямиком в пекло, как самоубийце. И по всему выходит, что больше они никогда не увидятся, и будет у них у каждого своя Вечность: у него – без печалей и воздыхания, у неё – со стоном и скрежетом зубовным.

Марта опечалилась.

Умирать больше не хотелось. Но всё-таки…

Она уже решилась встать и закрыть окно, когда на голову опустилась тяжёлая тёплая ладонь. Герцог спал, но даже во сне приказывал собачке оставаться на месте.

Так она и просидела до самого рассвета, не шелохнувшись, рядом с тем, кто так и не стал её первым мужчиной.

Глава 5

На этой поляне, заросшую тропинку к которой помнили лишь избранные, старый дракон спал давно, как ему самому казалось – немыслимое количество лет, успев за это время продавить в мягком грунте углубление-ложе для своего большого тела. Порой он месяцами не подавал признаков жизни, и тогда убедиться, что в этой каменно-чешуйчатой громадине ещё теплится душа, можно было лишь одним путём: вооружившись молитвой и терпением, надолго припасть к остывшей могучей груди, чтобы уловить, наконец, еле заметный толчок большого сердца… через четверть часа ещё один… потом ещё В такие дни и ночи он пребывал в счастливом безвременье и беспамятстве, которые, впрочем, осознавал, уже очнувшись. Отчего это состояние казалось благом он уже и сам затруднялся ответить, просто считал, что «не помнить» это хорошо.

К тому же, «не помнить» не приносило боли.

Иногда на него, что называется, находило, и тогда он открывал глаза чуть ли не каждый рассвет. Смотрел, прищурившись, как отражается в речной глади, проглядывающей сквозь редкие деревья, розовое небо, внимал птичьему гомону, вдыхал и впитывал чешуёй свежесть нового утра – и бездумно растворялся в простейшем бытие. Грелся на солнце, что-то жевал и глотал, если рядом появлялась пища. Снисходительно позволял шмыгать поблизости маленьким человечкам, что приносили мясо: да пусть суетятся, лишь бы не беспокоили. В первые годы полуспячки даже летал, грузно поднимаясь в воздух, но недолго… да и давно, не испытывая теперь ни малейшей тяги к полёту. Небо уже не манило. Разве что иногда свежий ветер напоминал о просторе, подталкивал ввысь… Но вместе с ним, особенно весенним, несущим ароматы оживших лугов и дерев, накатывала на старого дракона тоска, тоска-а… Являлась в грёзах дивной красоты женщина с тёмно-карими, почти вишнёвыми, глазами, чёрные косы её, то уложенные короной на голове, то распущенные, свободными мягкими волнами струились почти до колен; губы, бледные и нежные, как лепесток пиона, улыбались грустно и ласково, а к бархату душистой щеки так и жаждалось сладко прильнуть устами… Тут его восприятие давало сбой, ибо что-то в этом желании шло вразрез его звериной природе, но в то же время – гармонично вплеталось в старательно забытое Прошлое. В такие моменты ему до боли в грудине хотелось стряхнуть проклятое беспамятство, и тогда он хандрил, оглашая окрестности невнятными глухими стонами, чтобы, в конце концов, разозлившись на всё и вся, вновь провалиться в спасительное небытие очередного сна, с каждым разом тянущегося всё дольше и дольше.

Последняя ночь выдалась для него слишком суетной. Неясное предчувствие беспокоило, мешая разуму уплыть в дремоту. Он давно не обращал внимания на жилище людей … Как, бишь, оно называется? Ах, да, замок. Но сегодня оттуда шла не совсем понятная ему волна эмоций, чувств и… сдерживаемой магии? Дракон поморщился. Так много слов всплыло, почти забытых, ненужных, теперь ворочай мозгами, думай, что к чему. Пусть себе эти люди творят, что хотят, не его дело. Опустив тяжёлые каменные веки, он глубоко задышал. Если вести себя, как спящий, и-ми-ти-ро-вать сон, то и уснёшь скорее…

Он уже почти уплыл в желанное безмятежное марево, когда странный звук заставил дёрнуться ухо. Хруст ветки под чьей-то ногой. Ещё один…

Тому, кто ломился сюда ночью через кусты, не повезло: он потревожил дракона в тот самый момент, когда тот находился на полузыбкой границе сна и яви, чем вывел из себя, ибо в таком состоянии почти неслышный шорох кажется невероятно громким и… болезненным для чуткого слуха. Раздражённый ящер открыл глаза и коротко рыкнул, выпустив из ноздрей предупредительные струйки пара.

Обведя взглядом знакомую поляну, вроде бы успокоился и смежил веки. Оставив, на самом деле, узкую щёлочку, через которую и наблюдал. Что заставило его изменить своим правилам и заинтересоваться окружающим? Пожалуй, не любопытство, а досада на того, кто нарушил его покой. Те, что появлялись здесь раньше, выказывали к нему… у-ва-же-ни-е, да, именно так, и даже поч-те-ни-е, а этот… эта…

Самка.

Путаясь в высокой траве, замирая и оглядываясь на каждом шагу, подкрадывалась женская фигурка. Она явно хотела подобраться ближе как раз к нему, обвившему телом и хвостом старый дуплистый бук.

– Чёртова образина, – с нескрываемой яростью прошипел женский голос, в иное время, может, показавшийся бы приятным, но сейчас отвратительно резанувший по обострённому слуху. – Кто тебя просил дрыхнуть именно здесь? Когда ты переполз? С-скотина…

Она маялась, видимо, не решаясь подойти ближе, и, в то же время, словно какая-то сила подталкивала её в спину. В очередной раз оглянувшись, женщина неуверенно шагнула вперёд, и…

От неё пахнуло опасностью. Лунный отблеск сверкнул на фиале, появившемся в руках. Женские пальчики потянулись к пробке.

– Сейчас ты у меня нюхнёшь…

Рефлексы у ящера сработали быстрее мозгов. Щёлкнул хвост, что до этого, казалось, порос мхом от неподвижности. Нельзя было ей позволить открыть это, и использовать против него, он знал наверняка! Ведь от сосуда шёл тяжёлый удушливый запах смерти. Однако мышцы, скованные долгим бездействием, подвели, и до самой врагини хвост не дотянулся, лишь тяжело ударил поблизости, взметнув ошмётки дёрна. Но и того хватило, чтобы незваная гостья завизжала, и, выронив опасный сосуд, ринулась прочь.

Что-то защёлкало в кустах, и земля прямо перед беглянкой ощетинилась палочками… о, нет, арбалетными болтами, заставив её снова вскрикнуть и попятиться. Тотчас из кустов, из-за деревьев на поляну просочились люди, да много, не менее дюжины. Двигались они бесшумно, невероятно быстро, и пленили злоумышленницу – а в этом не оставалось сомнений – в считанные секунды, после чего, несмотря на протестующие вопли, уволокли с места обитания старого ящера. Вскоре уже ничто не напоминало о разыгравшемся действе, разве что притоптанная трава. Через день-другой поднимется, и никто ничего не вспомнит…

– Ваша светлость! – услышал он.

Дракон так озадачился, что опять приоткрыл глаза.

Это к нему обращаются?

Воин, стоявший бестрепетно совсем рядом, был ему незнаком – как, впрочем, и все, кого он мельком замечал в последнюю… бездну времени, вечность, что лежал здесь. Но отчего-то дракон взволновался при виде ярких, словно…

…сапфировых…

…синих, как забытое южное море…

…как глазурь на плитках в маленьком замковом прохладном дворике…

…глаз…

– Ваша светлость, вы меня помните? Я – Винс, Винсент!

Помедлив, дракон опустил голову. Имя прошелестело в мозгу, перекатилось на языке, но и только. Нельзя ничего ни за кем повторять. Нельзя самому заговаривать. Он запретил себе это. Хоть и не помнит, из-за чего, но ведь не без причины же!

Мужчина странно знакомо вздохнул.

– Прошу прощения за причинённое беспокойство, ваша светлость. Эта женщина здесь больше не появится. Но…

Он колебался. И добавил, похоже, лишь для очистки совести:

– Возможно, вам известно, что именно она здесь искала?

Помедлив, отступил.

– Ещё раз примите мои извинения.

И вдруг старый дракон понял, о чём его спрашивают. Свеженькое, не успевшее кануть в Лету Снов-Без-Сновидений воспоминание само обрисовало в голове чёткую картинку того, что случилось ночь или две… или три назад, но совсем недавно, иначе бы не возродилось в голове так вот сразу.

Женщина. Та самая, что недавно пыталась его отравить. Вот она мечется по поляне, путаясь и спотыкаясь в длинной траве, прижимая к груди что-то громоздкое, явно тяжёлое, оттягивающее руки… Замирает, бормоча что-то вроде: «Только успокойся, и ты сразу найдёшь подходящее место!» Внимательно оглядывается. И видит старый бук с наполовину засохшими ветвями, затерявшийся среди здоровых своих собратьев, не изъеденных древоточцами.

Каких-то две-три минуты – и её таинственный груз надёжно спрятан в дупле, а воровка – почему-то дракону хочется назвать её именно так – скрывается в подлеске, не удостоив старика взглядом. Долго же, выходит, он спал, ежели его даже за серьёзную помеху не приняли. Он втянул ноздрями воздух. От предмета, что до сих пор, старательно присыпанный сухой листвой, покоился в сердцевине полумёртвого лесного долгожителя, шёл странный запах. Успокаивающий. Родной.

Домашний. Вот ещё одно давно забытое слово.

Никому не отдаст, решил тогда он. Кем бы ни была эта маленькая трясущаяся дрянь… Воровка. Её пачкающий аромат, словно струя чёрно-белого пушистого и с виду безобидного зверька, изгадил здесь всё, и дракон старательно затёр его своим телом, соизволив за долгое-предолгое время приподняться с излюбленного края поляны перед небольшой пещерой и проползти по следам нарушительницы покоя. Это усилие обошлось ему дорого. Отвыкшие от движения мышцы яростно завопили, требуя немедленного отдыха. Чувствуя, что вот-вот заснёт, ящер вновь подумал: не отдам! Обвился вокруг мощного ствола, и лишь тогда позволил себе забыться.

…А сейчас его спрашивают, не знает ли он, зачем эта тварь здесь рыскала. Да, он понял вопрос. Он ещё бывает иногда в здравом уме и в твёрдой памяти.

Чем-то неуловимо знакомым пахнет от этого синеглазого. Тоже… Домашним.

Пожалуй, ему можно и отдать. Пусть порадуется.

Повинуясь мимолётному сердечному порыву, дракон привстал – и чуть отполз от дерева. Человек, уже почти пересёкший поляну, обернулся.

Тяжёлый бронированный хвост с силой тарана, атакующего вражеские ворота, ударил по стволу бука, разнося в щепки верхнюю часть и обнажая пустое, выеденное временем и древоточцем нутро. Достаточно, решил дракон, умному хватит, чтобы понять, а мужчина-воин, кажется, не глуп. И уже не слушал, кого там выкликает синеглазый, как отдаёт шёпотом команды – что-то разгрести, проверить, собрать… Даже ухом не повёл на благодарность, высказанную почтительно и с уважением, как и полагается. А всё потому, что уже сожалел о проделанном, ибо страстно хотел вернуть себе игрушку, вдыхать знакомый запах, наслаждаться… Возможно, он и сам однажды, по собственной воле, порушил бы этот бук, только ударил бы чуть ниже, чтобы избавить себя от лишних хлопот: тогда крышка ларца, упавшего на землю, раскололась бы, и просыпались, сверкая на солнце или в лунном свете, перстни и броши, диадемы и булавки, заструились бы нитки разноцветных жемчугов… Отчего-то он знал, что там, в этой резной, пахнущей заморским деревом, большой шкатулке.

В очередной раз он проснулся с зарёй.

Чёрный лохматый кот играл среди груды щепок какой-то блестяшкой.

Поддел лапой, зафырчал, закопался в траве, высунулся, довольный, сжимая добычу в зубах. Важной поступью приблизился к дракону – и выплюнул перед ним какую-то синюю каплю.

Камушек, гладкий, небольшой, величиной с фасолину, или, пожалуй, с боб, и так же изящно изогнутый. Только фасолины не загораются нежным лазоревым светом, когда на них падают первые лучи солнца, не усеяны фиолетовыми крапинками, и уж, конечно, не выпадают из украденных шкатулок, полных драгоценностей.

Сапфирит, достойный герцогского венца. Или даже королевского.

Дракон довольно усмехнулся. Хоть что-то досталось и ему. Ай да кот, лохматый бродяга… Кого-то он ему явно напоминает.

И, кажется, он его видел не только здесь.

Глава 6

А для Марты, издёрганной волнениями дня, благодатная ночь всё текла себе и текла, под негромкое размеренное дыхание уснувшего герцога, под монотонное тиканье напольных часов в тяжёлом футляре, понемногу стирая тревоги и потрясения. За окнами время от времени звучала мерная поступь солдат по брусчатке – то ли расхаживал местный тюремный дозор, то ли поджидали тех, за кем его светлость снарядил погоню.

Марта поёжилась.

Ох, как страшно сказал он тогда капитану Винсенту: принеси мне, мол, её голову…

Неужто так можно? Под одним одеялом с женщиной спать, один хлеб есть – и так её ненавидеть? Да ведь венчаны перед Богом, клятвы, поди, давали – любить, уважать… Впрочем, про супружескую любовь в Писании как-то уклончиво говорилось. Пастор Глюк, когда наставлял очередных брачующихся, всё твердил одно: «Муж – да возлюбит жену как самое себя». А вот супруге предназначалось лишь: «Жена да убоится мужа своего». Стало быть – не обязательно ей любить-то?

Вот Анна и не любила. Но и не особо боялась. Об уважении вообще речи нет: у того, кого уважают, не воруют. От того, кого любят, не сбегают.

Марта старалась не шевелиться, чтобы не разбудить спящего в кресле мужчину. Хоть и досталось ей сегодня крепко и незаслуженно – она ни на кого не держала зла. Каждый может ошибиться. У капитана – служба, ему от неё деваться некуда, сказано найти беглянку, так он вроде и нашёл; а сам его светлость, хоть и сильно гневался, но ведь разобрался же во всём, отпустил её на все четыре стороны. И, ей-богу, прощенья просил, до сих пор не верится… Всё сделал по справедливости. И даже случаем не воспользовался, чтобы свою силу мужскую проявить, вот что. Хоть дева была в его власти, как цыплёнок под коршуном, и не дёрнулась бы. Знать, не здесь и не сейчас уготовлено ей с девичеством расстаться.

Но как же страшно теперь возвращаться в Сар! Может, попроситься в какой-нибудь Эстрейский монастырь? Мужчинам туда вход закрыт, барон её там не отыщет. Говорят, в монастырях строго: всё посты да посты, да вставать ни свет, ни заря, потому как молитвы по своему уставу творятся – и с восходом солнца, и с закатом, и полунощные. Мало того: носят власяницы, используют и розги, и хлысты, правда, не для наказания, а умерщвления плоти ради… Марта вздохнула. К голоду-то она привыкла, и подниматься с петухами не впервой, а вот плоть умерщвлять не хотелось.

В животе предательски заныло. Хоть бы корочкой сухой поживиться…

Ничего. Она потерпит.

Ладонь герцога по сей час покоилась на её макушке и, говоря откровенно, хотелось, чтобы эта невольная ласка продлилась как можно дольше – нечасто ей выпадало доброе слово, а уж по голове только матушка в детстве гладила. Чтобы приятное чувство защищённости длилось как можно дольше, Марта терпела вынужденное оцепенение, а дабы не заснуть и не свалиться со скамеечки, принялась рассматривать кабинет господина коменданта. Благо, хозяин оказался щедр, в каждом из двух канделябров на столе торчало штук по восемь свечей, а Марта умела считать, вот и сосчитала: восемь да восемь – стало быть, шестнадцать. Богатых, чистого белого воска. Да ещё по масляному светильнику на каждой стене. Ничего не скажешь, хорошо от казны живут…

Рука его светлости оставалась тёплой и мягкой, не верилось, что эти пальцы недавно впивались в её шею, словно клещи. Да и сам герцог, спящий-то, вроде смягчился, стал добрее. Осмелев, Марта осторожно переложила державную длань на подлокотник и снизу вверх глянула на живую легенду, свирепого и благородного, жуткого и справедливого, яростного и отходчивого Жильберта д’Эстре. Уйму чего о нём говорили, и страшного, и возвышенного, но сходились в одном: его светлость простых людей не обижал. С дворянами бывал крут, конечно, но ведь с белой кости и спрос иной! Ведь не зазря сказано: кому много дано, с того много и спросится. Заговоров правитель провинции не любил и не спускал. Случалось кому из дворянского звания сглупить, те шли под благородный топор: а уж бандитов, разбойников, воровскую шваль и прочую шушеру привечали верёвками и колами.

А вот крестьян, мастеровых, да среднее сословие герцог не трогал. Даже право первой ночи на своих личных землях отменил. Поговаривают, правда, что и после этого невесты к нему прибегали, блюдя обычаи, но, должно быть, врут.

Марта невольно залюбовалась усталым лицом, твёрдым подбородком, обрастающим синеватой щетиной, прямым крупным носом с горбинкой, красивым изгибом полуоткрытых губ, за которыми поблёскивали зубы. Побелевший шрам над верхней губой был сейчас малозаметен, и не пугал, не портил, а делал герцога похожим на старого хищника, заматеревшего в схватках. Сильными красивыми руками его светлость наверняка сумел бы, как дядюшка Жан, согнуть подкову или свернуть в трубочку оловянную тарелку. Нет, насчёт невест, что сами прибегают, пожалуй, не врут люди. Да если бы барон де Бирс, сеньор местечка Сар, имел хоть вполовину, хоть в четверть герцогских достоинств, Марта давно уже замуж пошла бы, не злила тётку постоянными отказами женихам, не сидела бы у дядиной семьи на шее. Почему не шла? А потому, что дорожка под венец была только одна – через господскую спальню. Хорошо, что она, сирота, научилась вышивать, да принесла в семью свой кусок хлеба; хоть тётка и попрекала её по привычке, но терпела из-за серебрушек, коими на ярмарке окупались вышивки. Вот откуда такая несправедливость? Кому-то – дом полная чаша, а другим изба с единственной комнатенью, где и спят, и едят, и работу справляют. Кому-то достался сеньор статный да красивый, да, поди, детишек не забывает, что от него народятся, а кому-то… тьфу, даже вспомнить гадко.

От таких крамольных мыслей стало вдруг не по себе. Роптать всё-таки грех. Пастор не зря говорил: что самим Господом положено, то человек переделывать не должен. Но впервые у неё зародилось сомнение: а так ли уж прав святой отец? С амвона-то он чего только не вещал, да так грозно и красиво, что прихожане искренне плакали, боясь Божьего суда. Ведь отвечать всем придётся, за грехи, за обманы, за лжесвидетельства и неправедность… Однако при этом кое-кто из кающихся знал о скромной молельне в доме Глюка, невинной комнатке, из которой прикрытая гобеленом дверь вела в помещение побольше: с тремя вкопанными в земляной пол столбами, с пучками розог в ведре с крепким рассолом. Знали и о том, что в этом месте творится. И молчали. На всё – господская воля. Девы, что на столбах отбывали, не обижены, ведь пристраивали их потом хорошо, грех жаловаться. Да и так сказать, по правде: Господь далеко, на небесах, когда-то он оттуда всё углядит на большой-пребольшой грешной земле! А сеньор и его соседи рядом, вот их и надо бояться.

Это разве не грех – такая трусость?

Пастор зачитывал жития святых и мучеников, претерпевших во имя Христа, и призывал крестьян не роптать и терпеть, но Марта не понимала: во имя чего сносить поругание? Какая польза Богу от девичьей чести, что не в его славу, а на ублажение баронской похоти употреблена?

Вот, наверное, потому руками, а если точнее – шпагами солдат его светлости Господь и покарал святого отца. Странно как-то получается. Вроде бы Марта должна сострадать – пастор всё же брат во Христе – но ни капельки его не жалко. Тоже грех. И то, что сейчас смотрит она на большие и красивые руки сиятельного герцога и вспоминает, как он ей одеваться помогал, спину поглаживал этими самыми руками, как он… потом наклонился и в шею её поцеловал… Ох, до сих пор, как вспомнит – мурашки по коже. Тогда ей, глупой, было просто страшно, а сейчас – сла-адко-о…

Всё-таки хорошо, что она передумала угорать. Живите ещё сто лет, ваша светлость, долго и счастливо.

И вдруг Марта ужаснулась.

А ведь руки на себя наложить – вообще грех наивеликий! О чём она думала! Как ни крути – грешна. И настолько, что ни один священник ей не отпустит, или наложит такую епитимью – колени опухнут от стояний и поклонов. Хотя… Марта немного повеселела. Вроде бы теперь, раз уж господин пастор помре, исповеди принимать в Саре некому. Хоть и ненадолго: как пить дать, выпишет господин барон нового служителя. Хорошо бы, такого, как брат Серафим…

…Десять лет назад это было. Мартино село вымирало от чёрной оспы. Их соседке Марии, искусной ковровых дел мастерице, выжгло страшной болезнью глаза. Муж помер, из шестерых детишек выжили чудом двое, да и те на ладан дышали, слабенькие, ледащие…Чем жить? У добрых людей, что в округе уцелели, просить стыдно, да и нечего: сами по сусекам последнее скребут. Едва встав на ноги, Мария побрела на поклон к барону: было дело, он с ней так и не расплатился за четыре ковра, а теперь затребовал ещё, будто не знал, каково сейчас его селянам. Он-то от божьего наказания за вонючими кострами да за стенами замка отсиделся… На убогую, оборванную калеку де Бирс и не взглянул, велел гнать со двора. Дескать, нечего тут заразу разносить. Какая ей плата, какой долг? Всё равно завтра сдохнет, нечего деньги на ветер бросать.

…Уже на крутом берегу, куда слепая побрела в отчаянии – в омут кинуться – нагнал её отец Серафим, странствующий монах. Поговорил, утешил, наставил. Сказал, что всегда есть надежда на лучшее, и никто не знает, какими неведомыми тропами счастье человеческое бродит. Мария лишь горько усмехалась на такие слова, но мысли о смерти забросила – Серафим вовремя её пристыдил детишками. Ты, мол, помрёшь – на кого их оставишь? Сгинут, как есть, без матери-то. Довёл несчастную до дома, благословил и её, и больных сыночков, да пошёл себе дальше, сунув на прощанье каждому по мелкой монетке. Вот ведь какие странники чудные бывают: подаяние не просят, а сами раздают.

Сердобольному Жану-кузнецу, который явился спросить, не нужно ли вдове чего, да кто это забредал недавно, Мария протянула денежку и попросила Христа ради купить детям хлеба: вспомнила, что сосед в город собирается, на торги. Стыдно крестьянам хлеб покупать, да бывает и так... Кузнец-то монету взял, но подумал, грешным делом, что хлебушек-то вздорожал, в трудные времена оно всегда так, и много ли теперь на медяшку купишь? Сейчас он ей припас навезёт, а надолго ли его хватит? Признавался потом, что уж хотел вдове своих денег добавить по-тихому. Но когда стал на торгах расплачиваться за куль муки – вслед за горстью меди и редкого серебра шмякнулся ему на ладонь из потёртого кошеля полновесный золотой талер. Жана чуть удар не хватил…

Достало и на муку, и на масло, и на земляные яблоки, а главное – закупили семян на посев: тут уж сам кузнец в долг к соседке влез, потом честно с Марией рассчитался. И вот оказия – кроме съестного да посевного привёз он ослепшей мастерице несколько тюков шерсти. Вроде бы и ни к чему, а его как под руку кто толкал: купи да купи! Ощупывая мягкие кручёные нити, Мария плакала. От счастья. Потом вытерла пустые глазницы, попросила окрепших за считанные дни мальцов разобрать пряжу по цветам да уложить в кипы в нужном ей порядке; перекрестилась – и села к станку. И заработала. Ловкие пальцы остались зрячими.

Такие вот бывают святые отцы и монахи, что словом да делом судьбу человеку поправить могут…

И Марте вдруг стало спокойно. Счастье ведь неизвестно какими тропами бродит. Может, разыщет и её, кто знает? Было ей семнадцать лет, и очень хотелось верить в хорошее.

Или просто – верить.

Она запахнулась плотнее в господский камзол – авось не заругает его светлость, если увидит! Снова прислонилась спиной к твёрдому мужскому колену и сама не заметила, как задремала.

Глава 7 12 900

Очнулась от стука в дверь.

– Ваша светлость, донесения от менталистов!

Марта встрепенулась и, потеряв равновесие, едва не рухнула со скамеечки. Но вовремя вскочила: Жильберт д’Эстре изволил пробудиться столь стремительно, что, не успей она подхватиться – так и спихнул бы её на пол, не заметив. Пока девушка торопливо подбирала упавший с плеч камзол и ломала голову, куда бы его сунуть, пока догадалась повесить на спинку кресла – герцог уже разворачивал протянутый свиток. Бегло зачитав, вернулся к началу, перечёл неторопливо и вдумчиво.

– Так.

Принёсший долгожданные вести комендант – сухощавый, подтянутый служака с осунувшимся лицом и покрасневшими от бессонной ночи глазами, тотчас подал голос:

– Какие будут распоряжения, ваша светлость?

– Да какие уж там распоряжения… Ничего сверх обычного, господин Карр. Готовьтесь к работе. Будут допросы, много допросов, возможно, с пристрастием.

– Понял, ваша светлость. – Комендант бросил острый взгляд за плечо герцога. – А как с вашей… супругой?

Только сейчас герцог вспомнил о Марте. Сперва воззрился на неё с недоумением, затем лицо его посветлело.

– Вот что, Ма… милая, придётся тебе поехать домой. Меня не жди, я дам тебе сопровождающего, как и обещал. Мэтр Карр…

Комендант превратился в олицетворение внимания: у него, казалось, даже уши заострились. Стоял, слушал – а сам ел Марту светлыми, какими-то рыбьими глазами, словно отъедая по кусочку, оценивая. По-видимому, прощупывал обстановку. Как-то теперь, после проведённой наедине ночи, складываются отношения между супругами? А ведь какие крики доносились из кабинета, господи Боже мой, какой плач! Но, видно, и впрямь господин герцог отходчивы; по всему видать – договорились полюбовно.

– Нам нужна карета, господин Карр, – бесцеремонно прервал его измышления герцог. – Моя мне ещё понадобится, поэтому воспользуюсь вашей. Тем более что вы мне нужны здесь. Что скажете?

– Что уже закладываем, ваша светлость. Скольких людей прикажете в сопровождение её светлости?

– Четверых, не меньше. Путь следования… пожалуй, я продумаю и сообщу непосредственно эскорту. Что-то ещё?

– Срочная депеша из Анжи, ваша светлость. Что-то там произошло, кажется, не слишком хорошее. Курьер был чересчур подавлен.

– Давайте.

Поклонившись, комендант удалился, бросив напоследок ещё один взгляд на Марту – о-очень внимательный, она даже сжалась. И вздрогнула от неожиданного странного хлопка.

Его светлость был в бешенстве. Марта перепугалась, что сейчас на него накатит, как вчера, и что тогда делать? Как на грех, рядом нет капитана Винсента, чтобы громыхнуть вовремя дверью! Но обошлось. Лишь, не сдержавшись, герцог снова хлестнул свитком по ладони.

– Ну, Анна… Скоро ты мне за всё ответишь.

И сквозь зубы так обрисовал предстоящую экзекуцию супруги – подобных слов Марта даже от дяди Жана не слыхивала, даже когда тот пребывал в сильном подпитии. Видать, напоследок крепко насолила жёнушка. Но сколь верёвочке ни виться… Первое письмо было, как поняла Марта, от капитана Винсента, и, скорее всего, заключало долгожданную весть о поимке беглянки, иначе с чего бы готовить пыточную? Марта поёжилась. Гадать о чужих делах ей было ни к чему. Самое время о себе подумать. А второе, взбесившее герцога – о чём оно?

– Послушай, Марта, – вдруг обратился к ней герцог. – Мне, право, жаль, что я был с тобой не сдержан…

Умел он себя взять в руки, умел.

– …но с кем не бывает. Худого не помни.

– Что вы, ваша светлость, – прошептала она.

– Молчи. Хотелось бы сделать для тебя больше, но не могу. Впрочем, если не забуду, постараюсь тебя отыскать. Послушай, кольцо, что у тебя на руке…

Марта с удивлением воззрилась на перстень, о котором уже и думать забыла: палец привык к тяжести золотого ободка с камнем и уже не ощущал его.

– Оно обручальное, дорогое. Оставь его себе, должен же я как-то компенсировать беспокойство. – Несуразность собственных слов заставила его усмехнуться. – Поедешь в лавку к ювелиру Симону, там продашь. Это его работа, он её узнает сразу. Скажешь – я подарил. Больше никуда с ним не суйся – арестуют, подумают, что стащила. Да, скажи Симону, что я сказал тебе продать камень за десять тысяч талеров, хотя сам купил у него за четырнадцать, так что он не продешевит, а тебе этого надолго хватит. И вот что…

Задумался.

– Домой тебе, пожалуй, лучше не возвращаться. Знаю я вашего барона, он любитель… срывать бутончики, не может быть, чтобы тебя до сих пор не заметил. В городе одинокой молодой девушке тоже нелегко, но мы что-нибудь придумаем. Сейчас приедет Винсент, попрошу его снять, а затем выкупить для тебя домик где-нибудь в тихом квартале. Найдёшь себе дело; денег тебе хватит надолго, только не транжирь у всех на виду. Первое время Винсент будет захаживать в гости; не бойся, это только для того, чтобы видели, что ты не одна, под защитой. Думаю, в Эстре тебе будет лучше. Да, вот что, – осторожно взял Марту за подбородок. – Постарайся особо не показывать всем своё хорошенькое личико. Слишком уж хорошенькое…

Наклонился к её лицу… и отпрянул.

– Поедешь прямо сейчас, – сказал сухо. Оставив затрепетавшую от волнения деву, подхватил с кресла камзол. Марта вздохнула разочарованно. До сей поры в рубахе тонкого полотна, красиво облегающей статную фигуру, герцог был как-то ближе, домашнее, что ли. Камзол же на него лёг, как кираса, броня.

– Господин комендант! – крикнул герцог. По-видимому, он не сомневался, что в соседней комнате все, как один, готовы мчаться по первому его зову. Впрочем, так оно и было, ибо начальник тюрьмы появился незамедлительно. – Нам нужен хороший плащ с капюшоном, достаточно большим, чтобы прикрыть лицо. И поторопитесь, скоро мне будет не до этого, а прежде, чем заняться другим делом, я хотел бы знать, что эта девушка отбыла и находится в полной безопасности.

Спустя две минуты герцог широким размашистым шагом, почти бегом, нёсся по тюремному коридору, за ним, стуча деревянными башмаками, семенила Марта, непривычная поспешать в таком количестве юбок. Комендант, даже не ускоряясь, скользил за ними, как лодка по воде, без труда подлаживаясь под обоих.

Ещё не дойдя до входных дверей, они услышали лошадиный топот, ржание, крики и отчётливый женский визг. Нет, герцог не кинулся вперёд, он просто преодолел расстояние, отделяющее его от выхода, в каких-то два шага. Марте понадобилось двадцать, да она к тому же запуталась в полах длинного плаща и чуть не упала, и если бы не помощь коменданта – позорно растянулась бы на пороге.

– Ой… Спасибо, господин Карр, – прошептала она испуганно, вовремя вспомнив имя коменданта. Тот глянул как-то странно, кивнул и придержал тяжёлую створку двери, пропуская Марту на выход. Но тотчас крепко, хоть и деликатно, перехватил её локоть.

– Что-то мне подсказывает, сударыня, что его светлость не хочет выставлять вас напоказ. Давайте подождём здесь; пусть ваш супруг поговорит с прибывшими, а затем уже мы напомним ему о вас. Прошу…

И увлёк в сторону от двери, в балконную тень, резко очерченную под утренним солнцем.

Большой тюремный двор стал внезапно тесным – от трёх карет, заехавших одновременно, от лошадей, от множества людей, посыпавшихся невесть откуда. Потом уже Марта сообразила, что часть из них выскочила из возка – такого же, в котором её сюда привезли, а остальная масса – из соседнего крыла тюрьмы. Это были рейтары, и где-то среди них звучал мужественный голос капитана Винсента, отдающего чёткие указания. Должно быть, именно благодаря его распоряжениям человеческий муравейник упорядочился в считанные секунды. Солдаты разбились на группки: одна – препровождала ко входу двух непонятных личностей, Марта даже не смогла сразу определить – мужчин или женщин, те были в каких-то нелепых балахонах, с закрытыми лицами, с завязанными прямо поверх мешков на головах ртами… Герцог покосился на них с какой-то брезгливостью.

– Этих – в особую камеру, для магов, – распоряжался комендант. – Господа менталисты, вы в караул? – осведомился у сопровождающих, четверых одинаково неприметных людей, шагающих бесшумно и легко, словно паря над землёй.

– Да, извольте нам найти замену не позднее, чем через час, экземпляры попались сильные.

– Слушаюсь.

Перед герцогом раскрыли два ларца: в большом – какие-то бумаги, меньший блеснул сиянием драгоценных камней и жемчугов. Его светлость коротко и без эмоций кивнул.

– В мою карету. Благодарю. Не забуду.

Но вот он подобрался…

…и пошла от него такая волна холода и ненависти, что не только у людей заледенели руки и ноги – всхрапнули и встали на дыбы лошади.

– Ох, – только и прошептала Марта. Оглянулась – и поняла, что осталась в своём углу одна. Комендант, как и Винсент, заняли места за правым и левым плечом герцога. Словно свита.

А прямо перед его светлостью дёргалась в путах, пытаясь освободиться, гневно что-то мыча сквозь знакомый кляп, извивалась, пробовала лягнуть крепко держащих её под руки солдат – она, Марта…

Скрестив руки на груди, герцог смерил её тяжелым взглядом. Но не проронил ни слова. Стоял и молчал, пока пленница не затихла, тяжело дыша, и вдруг отпрянула. Попятилась. Вернее, попыталась. Жёсткий тычок под рёбра заставил её согнуться пополам и задохнуться.

Вот так и Марте было… несладко.

Всё это время она гадала: почему все упорно принимали её за беглую герцогиню, неужели так похожа? А вот теперь поняла – да, похожа, и очень. Сейчас её словно раздвоило. Одна, настоящая, вжималась спиной в холодную кирпичную кладку, чтобы не заметили герцог и солдаты, и другая, точное Мартино подобие, только одетое в ещё более дорогое платье, задыхалась после удара и всё не могла разогнуться. Солдат подтолкнул ту, вторую, в спину и по знаку герцога ловко выдернул кляп, мешающий вдохнуть.

– Ублюдок! – едва придя в себя, прошипела двойница. – Прикажи меня не бить, сейчас же, животное! Я беременна!

– Я законнорожденный, сударыня. В отличие от вашего будущего отродья, – сказал, словно выплюнул, герцог. – Это всё, что вы можете сообщить?

– Ты не имеешь права меня арестовывать, слышишь, ты! – Она вдруг затихла, прислушиваясь, и захохотала: – Ох, как тебя сейчас обломают! Давно мечтала поставить тебя на место, скоти…

Не слишком чистая ладонь рейтара запечатала ей рот. Намертво. Жертва пыталась кусаться, но получила удар, ещё более жёсткий, чем предыдущий.

– Избавьте меня от оскорблений, – скучным голосом сказал герцог. – И… Капитан, объявите готовность. Посмотрим, кто ещё к нам сейчас пожалует.

Тем временем Марта, забытая всеми, не сводила глаз со своей копии. В голове кружилась единственная мысль: неужели? Неужели она? Потому что вспомнила…

– …Дядя, как она смеет! Простолюдинка, дрянь! почему она такая же, как я?

Прелестная девочка лет девяти в пышном «взрослом» платье тащит Марту за косы по полу, сперва по мягкому ковру спальни, куда Марта упросила проводить сестрицу-горничную, чтобы хоть глазком посмотреть, как живут господа, потом по жёстким каменным плитам зала. И вдруг со всего размаха с недетской силой толкает Марту, и та летит лицом в чьи-то грязные сапоги. Еле успевает инстинктивно выставить вперёд локоть.

Чья-то рука вздёргивает её за шиворот. Сердечко у Марты уходит в пятки. Барон… спаси и сохрани, Божечка, сейчас убьёт!

Он осматривает Марту, как курёнка, разве что за ногу не поднимает.

– Что вас так рассердило, моя прелесть? Да, действительно, похожа, и что с того?

– Дядя, как вы не понимаете? Я красивая! Вы всегда говорите мне, что я самая красивая! А эта шваль так на меня похожа – значит, и она красива? Видеть её не могу! Запорите её!

– Глупости, – неожиданно одёргивает её барон. Стряхивает с руки Марту. – А ну, брысь! И чтобы ноги твоей здесь не было! – И снова племяннице, ласково: – Солнце моё, вы её больше не увидите, обещаю.

– А я сказала – запорите! Пусть… пусть ей уши отрежут, вот! Лицо порежут, разбойникам отдадут! Ну дядя, – тон сменяется на капризный, – вы же всё можете, ну пожалуйста… Да я спать не смогу спокойно, пока она со мной одним воздухом дышит! Тварь подзаборная! Кто её сюда привёл?

Как уж там улещивал барон племянницу, единственную дочь покойной сестры, единственную наследницу – Марта уже не слышала, кубарем скатившись с парадной лестницы и нырнув под пролёт. Забилась под ступеньки и дышала, как рыба, широко раскрыв рот, чтобы воздух выходил не с таким шумом, не услышали бы. И долго не решалась вылезти, а сестрица всё никак за ней не приходила, боялась случайно выдать.

– …Жана-кузнеца племянница, – услышала над собой. – В прошлом году осиротела, вот хотел к делу пристроить, на кухню или в прачки.

Две пары ног не торопясь, твёрдо печатая шаг, спускались по ступенькам, казалось, прямо над головой девочки.

– Прикажете сыскать? – Вкрадчивый голос понизился до шёпота: – Привести?

– На кой она мне… сейчас, – холодно отозвался барон. – Не любитель. Девка должна быть девкой, в теле, а эта пока так, недоразумение. Что я с ней делать буду? Жану скажи, чтоб сюда не пускал, пока Анну в пансион не отправлю. А там… поглядим. Пригодится.

Впервые в жизни Марту выпороли именно в тот день. Но её-то – слегка, для видимости, потому как управляющий неподалёку крутился, чтобы видеть, как барское слово отзывается, а вот бестолковую сестрицу – от души. Чтобы знала, как малолеток по замку водить.

Глава 7

Очнулась от стука в дверь.

– Ваша светлость, донесения от менталистов!

Марта встрепенулась и, потеряв равновесие, едва не рухнула со скамеечки. Но вовремя вскочила: Жильберт д’Эстре изволил пробудиться столь стремительно, что, не успей она подхватиться – так и спихнул бы её на пол, не заметив. Пока девушка торопливо подбирала упавший с плеч камзол и ломала голову, куда бы его сунуть, пока догадалась повесить на спинку кресла – герцог уже разворачивал протянутый свиток. Бегло зачитав, вернулся к началу, перечёл неторопливо и вдумчиво.

– Так.

Принёсший долгожданные вести комендант – сухощавый, подтянутый служака с осунувшимся лицом и покрасневшими от бессонной ночи глазами, тотчас подал голос:

– Какие будут распоряжения, ваша светлость?

– Да какие уж там распоряжения… Ничего сверх обычного, господин Карр. Готовьтесь к работе. Будут допросы, много допросов, возможно, с пристрастием.

– Понял, ваша светлость. – Комендант бросил острый взгляд за плечо герцога. – А как с вашей… супругой?

Только сейчас герцог вспомнил о Марте. Сперва воззрился на неё с недоумением, затем лицо его посветлело.

– Вот что, Ма… милая, придётся тебе поехать домой. Меня не жди, я дам тебе сопровождающего, как и обещал. Мэтр Карр…

Комендант превратился в олицетворение внимания: у него, казалось, даже уши заострились. Стоял, слушал – а сам ел Марту светлыми, какими-то рыбьими глазами, словно отъедая по кусочку, оценивая. По-видимому, прощупывал обстановку. Как-то теперь, после проведённой наедине ночи, складываются отношения между супругами? А ведь какие крики доносились из кабинета, господи Боже мой, какой плач! Но, видно, и впрямь господин герцог отходчивы; по всему видать – договорились полюбовно.

– Нам нужна карета, господин Карр, – бесцеремонно прервал его измышления герцог. – Моя мне ещё понадобится, поэтому воспользуюсь вашей. Тем более что вы мне нужны здесь. Что скажете?

– Что уже закладываем, ваша светлость. Скольких людей прикажете в сопровождение её светлости?

– Четверых, не меньше. Путь следования… пожалуй, я продумаю и сообщу непосредственно эскорту. Что-то ещё?

– Срочная депеша из Анжи, ваша светлость. Что-то там произошло, кажется, не слишком хорошее. Курьер был чересчур подавлен.

– Давайте.

Поклонившись, комендант удалился, бросив напоследок ещё один взгляд на Марту – о-очень внимательный, она даже сжалась. И вздрогнула от неожиданного странного хлопка.

Его светлость был в бешенстве. Марта перепугалась, что сейчас на него накатит, как вчера, и что тогда делать? Как на грех, рядом нет капитана Винсента, чтобы громыхнуть вовремя дверью! Но обошлось. Лишь, не сдержавшись, герцог снова хлестнул свитком по ладони.

– Ну, Анна… Скоро ты мне за всё ответишь.

И сквозь зубы так обрисовал предстоящую экзекуцию супруги – подобных слов Марта даже от дяди Жана не слыхивала, даже когда тот пребывал в сильном подпитии. Видать, напоследок крепко насолила жёнушка. Но сколь верёвочке ни виться… Первое письмо было, как поняла Марта, от капитана Винсента, и, скорее всего, заключало долгожданную весть о поимке беглянки, иначе с чего бы готовить пыточную? Марта поёжилась. Гадать о чужих делах ей было ни к чему. Самое время о себе подумать. А второе, взбесившее герцога – о чём оно?

– Послушай, Марта, – вдруг обратился к ней герцог. – Мне, право, жаль, что я был с тобой не сдержан…

Умел он себя взять в руки, умел.

– …но с кем не бывает. Худого не помни.

– Что вы, ваша светлость, – прошептала она.

– Молчи. Хотелось бы сделать для тебя больше, но не могу. Впрочем, если не забуду, постараюсь тебя отыскать. Послушай, кольцо, что у тебя на руке…

Марта с удивлением воззрилась на перстень, о котором уже и думать забыла: палец привык к тяжести золотого ободка с камнем и уже не ощущал его.

– Оно обручальное, дорогое. Оставь его себе, должен же я как-то компенсировать беспокойство. – Несуразность собственных слов заставила его усмехнуться. – Поедешь в лавку к ювелиру Симону, там продашь. Это его работа, он её узнает сразу. Скажешь – я подарил. Больше никуда с ним не суйся – арестуют, подумают, что стащила. Да, скажи Симону, что я сказал тебе продать камень за десять тысяч талеров, хотя сам купил у него за четырнадцать, так что он не продешевит, а тебе этого надолго хватит. И вот что…

Задумался.

– Домой тебе, пожалуй, лучше не возвращаться. Знаю я вашего барона, он любитель… срывать бутончики, не может быть, чтобы тебя до сих пор не заметил. В городе одинокой молодой девушке тоже нелегко, но мы что-нибудь придумаем. Сейчас приедет Винсент, попрошу его снять, а затем выкупить для тебя домик где-нибудь в тихом квартале. Найдёшь себе дело; денег тебе хватит надолго, только не транжирь у всех на виду. Первое время Винсент будет захаживать в гости; не бойся, это только для того, чтобы видели, что ты не одна, под защитой. Думаю, в Эстре тебе будет лучше. Да, вот что, – осторожно взял Марту за подбородок. – Постарайся особо не показывать всем своё хорошенькое личико. Слишком уж хорошенькое…

Наклонился к её лицу… и отпрянул.

– Поедешь прямо сейчас, – сказал сухо. Оставив затрепетавшую от волнения деву, подхватил с кресла камзол. Марта вздохнула разочарованно. До сей поры в рубахе тонкого полотна, красиво облегающей статную фигуру, герцог был как-то ближе, домашнее, что ли. Камзол же на него лёг, как кираса, броня.

– Господин комендант! – крикнул герцог. По-видимому, он не сомневался, что в соседней комнате все, как один, готовы мчаться по первому его зову. Впрочем, так оно и было, ибо начальник тюрьмы появился незамедлительно. – Нам нужен хороший плащ с капюшоном, достаточно большим, чтобы прикрыть лицо. И поторопитесь, скоро мне будет не до этого, а прежде, чем заняться другим делом, я хотел бы знать, что эта девушка отбыла и находится в полной безопасности.

Спустя две минуты герцог широким размашистым шагом, почти бегом, нёсся по тюремному коридору, за ним, стуча деревянными башмаками, семенила Марта, непривычная поспешать в таком количестве юбок. Комендант, даже не ускоряясь, скользил за ними, как лодка по воде, без труда подлаживаясь под обоих.

Ещё не дойдя до входных дверей, они услышали лошадиный топот, ржание, крики и отчётливый женский визг. Нет, герцог не кинулся вперёд, он просто преодолел расстояние, отделяющее его от выхода, в каких-то два шага. Марте понадобилось двадцать, да она к тому же запуталась в полах длинного плаща и чуть не упала, и если бы не помощь коменданта – позорно растянулась бы на пороге.

– Ой… Спасибо, господин Карр, – прошептала она испуганно, вовремя вспомнив имя коменданта. Тот глянул как-то странно, кивнул и придержал тяжёлую створку двери, пропуская Марту на выход. Но тотчас крепко, хоть и деликатно, перехватил её локоть.

– Что-то мне подсказывает, сударыня, что его светлость не хочет выставлять вас напоказ. Давайте подождём здесь; пусть ваш супруг поговорит с прибывшими, а затем уже мы напомним ему о вас. Прошу…

И увлёк в сторону от двери, в балконную тень, резко очерченную под утренним солнцем.

Большой тюремный двор стал внезапно тесным – от трёх карет, заехавших одновременно, от лошадей, от множества людей, посыпавшихся невесть откуда. Потом уже Марта сообразила, что часть из них выскочила из возка – такого же, в котором её сюда привезли, а остальная масса – из соседнего крыла тюрьмы. Это были рейтары, и где-то среди них звучал мужественный голос капитана Винсента, отдающего чёткие указания. Должно быть, именно благодаря его распоряжениям человеческий муравейник упорядочился в считанные секунды. Солдаты разбились на группки: одна – препровождала ко входу двух непонятных личностей, Марта даже не смогла сразу определить – мужчин или женщин, те были в каких-то нелепых балахонах, с закрытыми лицами, с завязанными прямо поверх мешков на головах ртами… Герцог покосился на них с какой-то брезгливостью.

– Этих – в особую камеру, для магов, – распоряжался комендант. – Господа менталисты, вы в караул? – осведомился у сопровождающих, четверых одинаково неприметных людей, шагающих бесшумно и легко, словно паря над землёй.

– Да, извольте нам найти замену не позднее, чем через час, экземпляры попались сильные.

– Слушаюсь.

Перед герцогом раскрыли два ларца: в большом – какие-то бумаги, меньший блеснул сиянием драгоценных камней и жемчугов. Его светлость коротко и без эмоций кивнул.

– В мою карету. Благодарю. Не забуду.

Но вот он подобрался…

…и пошла от него такая волна холода и ненависти, что не только у людей заледенели руки и ноги – всхрапнули и встали на дыбы лошади.

– Ох, – только и прошептала Марта. Оглянулась – и поняла, что осталась в своём углу одна. Комендант, как и Винсент, заняли места за правым и левым плечом герцога. Словно свита.

А прямо перед его светлостью дёргалась в путах, пытаясь освободиться, гневно что-то мыча сквозь знакомый кляп, извивалась, пробовала лягнуть крепко держащих её под руки солдат – она, Марта…

Скрестив руки на груди, герцог смерил её тяжелым взглядом. Но не проронил ни слова. Стоял и молчал, пока пленница не затихла, тяжело дыша, и вдруг отпрянула. Попятилась. Вернее, попыталась. Жёсткий тычок под рёбра заставил её согнуться пополам и задохнуться.

Вот так и Марте было… несладко.

Всё это время она гадала: почему все упорно принимали её за беглую герцогиню, неужели так похожа? А вот теперь поняла – да, похожа, и очень. Сейчас её словно раздвоило. Одна, настоящая, вжималась спиной в холодную кирпичную кладку, чтобы не заметили герцог и солдаты, и другая, точное Мартино подобие, только одетое в ещё более дорогое платье, задыхалась после удара и всё не могла разогнуться. Солдат подтолкнул ту, вторую, в спину и по знаку герцога ловко выдернул кляп, мешающий вдохнуть.

– Ублюдок! – едва придя в себя, прошипела двойница. – Прикажи меня не бить, сейчас же, животное! Я беременна!

– Я законнорожденный, сударыня. В отличие от вашего будущего отродья, – сказал, словно выплюнул, герцог. – Это всё, что вы можете сообщить?

– Ты не имеешь права меня арестовывать, слышишь, ты! – Она вдруг затихла, прислушиваясь, и захохотала: – Ох, как тебя сейчас обломают! Давно мечтала поставить тебя на место, скоти…

Не слишком чистая ладонь рейтара запечатала ей рот. Намертво. Жертва пыталась кусаться, но получила удар, ещё более жёсткий, чем предыдущий.

– Избавьте меня от оскорблений, – скучным голосом сказал герцог. – И… Капитан, объявите готовность. Посмотрим, кто ещё к нам сейчас пожалует.

Тем временем Марта, забытая всеми, не сводила глаз со своей копии. В голове кружилась единственная мысль: неужели? Неужели она? Потому что вспомнила…

– …Дядя, как она смеет! Простолюдинка, дрянь! почему она такая же, как я?

Прелестная девочка лет девяти в пышном «взрослом» платье тащит Марту за косы по полу, сперва по мягкому ковру спальни, куда Марта упросила проводить сестрицу-горничную, чтобы хоть глазком посмотреть, как живут господа, потом по жёстким каменным плитам зала. И вдруг со всего размаха с недетской силой толкает Марту, и та летит лицом в чьи-то грязные сапоги. Еле успевает инстинктивно выставить вперёд локоть.

Чья-то рука вздёргивает её за шиворот. Сердечко у Марты уходит в пятки. Барон… спаси и сохрани, Божечка, сейчас убьёт!

Он осматривает Марту, как курёнка, разве что за ногу не поднимает.

– Что вас так рассердило, моя прелесть? Да, действительно, похожа, и что с того?

– Дядя, как вы не понимаете? Я красивая! Вы всегда говорите мне, что я самая красивая! А эта шваль так на меня похожа – значит, и она красива? Видеть её не могу! Запорите её!

– Глупости, – неожиданно одёргивает её барон. Стряхивает с руки Марту. – А ну, брысь! И чтобы ноги твоей здесь не было! – И снова племяннице, ласково: – Солнце моё, вы её больше не увидите, обещаю.

– А я сказала – запорите! Пусть… пусть ей уши отрежут, вот! Лицо порежут, разбойникам отдадут! Ну дядя, – тон сменяется на капризный, – вы же всё можете, ну пожалуйста… Да я спать не смогу спокойно, пока она со мной одним воздухом дышит! Тварь подзаборная! Кто её сюда привёл?

Как уж там улещивал барон племянницу, единственную дочь покойной сестры, единственную наследницу – Марта уже не слышала, кубарем скатившись с парадной лестницы и нырнув под пролёт. Забилась под ступеньки и дышала, как рыба, широко раскрыв рот, чтобы воздух выходил не с таким шумом, не услышали бы. И долго не решалась вылезти, а сестрица всё никак за ней не приходила, боялась случайно выдать.

– …Жана-кузнеца племянница, – услышала над собой. – В прошлом году осиротела, вот хотел к делу пристроить, на кухню или в прачки.

Две пары ног не торопясь, твёрдо печатая шаг, спускались по ступенькам, казалось, прямо над головой девочки.

– Прикажете сыскать? – Вкрадчивый голос понизился до шёпота: – Привести?

– На кой она мне… сейчас, – холодно отозвался барон. – Не любитель. Девка должна быть девкой, в теле, а эта пока так, недоразумение. Что я с ней делать буду? Жану скажи, чтоб сюда не пускал, пока Анну в пансион не отправлю. А там… поглядим. Пригодится.

Впервые в жизни Марту выпороли именно в тот день. Но её-то – слегка, для видимости, потому как управляющий неподалёку крутился, чтобы видеть, как барское слово отзывается, а вот бестолковую сестрицу – от души. Чтобы знала, как малолеток по замку водить.

Глава 8

…Прикусив палец, чтобы не заплакать в голос, Марта кое-как сдержалась. За что ей это? Выходит, вся её жизнь пошла наперекосяк ещё с той поры? Из-за маленькой капризной дряни, которая что хотела, то и получала, жила в холе, в воле, в сытости? Чего ей замужем за герцогом не хватало, дуре набитой? И это из-за неё вчера её чуть было не… не… Спасибо доброму капитану Винсенту, никакое он, оказывается, не чудовище, а просто ангел-хранитель, не иначе.

Ещё одна карета вкатилась в тюремный двор, величаво, торжественно, словно не замечая нацеленных пик и шпаг. Остановилась аккурат напротив крыльца, и из позолоченной дверцы, шагнув на просевшую от тяжести приставную ступеньку, снизошёл на землю дородный важный господин, одетый столь богато, что, когда он двигался, десятки мелких драгоценных камешков на камзоле перешёптывались и шуршали, задевая друг дружку гранями. Голову прибывшего украшало невиданное ранее Мартой чудо – парик с буклями; дорогое кружево волнами шло на груди, ниспадало с манжет. Шпага, более парадная, чем боевая, цеплялась за ноги, но сей факт совершенно не смущал расфуфыренного господина.

Герцог молчал. Кинул недобрый взгляд на супругу, вдруг что-то победно замычавшую сквозь кляп. Чучело в драгоценном камзоле отвесило изысканный поклон.

– Ваша светлость, господин ге'гцог, п'гиношу глубочайшие извинения за столь поздний визит…

– Визит-то, пожалуй, 'ганний, – с непередаваемым сарказмом прервал его светлость. – Для тех, кто по ночам спит с чистой совестью. А вот чем вы всю ночь напролёт занимались, господин посол, что не заметили, как она прошла? Считали овец?

– Изволите шутить, – благодушно отозвался собеседник. Словно не на тюремном дворе и под прицелом десятков глаз пребывал, а заглянул к дорогому соседу приятно провести время. – Я, суда’гь мой, п'гедпочитаю п'говодить ночь в компании хо'гоших книг, философов, д'гузей… к'гасивых женщин, наконец, это же так понятно! А вот вы, к наиглубочайшему моему п'гиско'гбию, лишили меня общества одной из них; нехо'гошо, нехо'гошо…

Анна как-то странно успокоилась и лишь торжествующе поглядывала на мужа поверх завязок кляпа. Солдаты, державшие её, тем не менее, хватку не ослабили, да и прочие по знаку капитана незаметно, шаг за шагом перестраивались, окружая экипаж добрейшего с виду и безобиднейшего гостя.

– Объяснитесь, милорд. – Герцог учтиво поклонился. – Обещаю исправить свою бестактность, насколько это будет возможно. О какой даме идёт речь?

– О новой подданной б'гиттской импе'гии, до'го'гой мой, – толстяк любезно улыбнулся, но Марте почуялся в его усмешечке волчий оскал. – Коия уже целые сутки пользуется дипломатической неп'гикосновенностью, поселившись на те'г'гитории б'гитского посольства, и недавно изъявила желание покинуть данную ст'гану, несмот'гя на то, что та благоденствует и п'гоцветает под вашим чутким 'гуководством. Кто угадает, какие мотивы движут се'гдцем женщины? Тем не менее, мой до’го’гой, она изъявила желание стать подданной Его Импе'гаторского Величества Вильяма Вто'гого; и кто я такой, чтобы п'готивиться женской воле? Посему – ставлю вас в известность о недопущении а'геста оной дамы… – голос посла незаметно налился жёсткостью, – и т'гебую немедленного её освобождения.

Марта вникала с пятого слова на десятое, да и картавость приезжего вельможи не способствовала пониманию его речевых изысков. Но смысл был ясен: отпустить Анну, и точка! Будто он имел право требовать, этот индюк! Она непроизвольно подалась вперёд, чтобы лучше видеть и слышать. Шажок вроде и крошечный, но капитан, стоявший к ней ближе, напрягся и чуть отклонился вправо, как бы… заслоняя её? Уловив каким-то шестым чувством, что ей лучше не высовываться, Марта замерла.

– Объяснитесь, сэр Гордон, – с вежливым недоумением ответствовал герцог, – о какой даме идёт речь? И если оная здесь присутствует – найдётся ли у вас письменное свидетельство о её новом статусе? Я имею в виду подданство.

Глаза Анны заблестели. Марте казалось, ещё немного – и она устроит пляску на костях… на её, Мартиных. «С-сучка благородная!» – ко времени вспомнила она слова солдата, двинувшего ей под рёбра там, на лесной поляне. Вот-вот, то самое слово и есть. Сэр посол тем временем небрежно изъял из-за отворота манжета малый свиток с болтающейся на нём печатью красного сургуча.

– П'гошу, ваша светлость, – с неким оттенком превосходства произнёс. И даже губу оттопырил, не успев скрыть презрения – к происходящему и к окружающим. Марте с самого начала был неприятен и этот тип, и его лошади, которые тоже презрительно оттопыривали губы, но больше всех ей была неприятна маленькая благородная сучка, которая, оказывается, выросла – и превратилась в большую благородную сучку, и ничего в ней не поменялось, ничегошеньки.

Его светлость документ изучил. Тщательно. И вернул. Равнодушно.

– Не спорю, с точки зрения стилистики изложено верно, – уронил он. В груди у Марты так и ёкнуло: неужели отпустит обоих? Однако герцог продолжил совсем не так, как, очевидно, ожидал кружевной посол неведомой Марте Империи. – Не понимаю ваших претензий, сэр Гордон. В этом документе чёрным по белому сказано о даровании бриттского подданства некоей Анне де Бирс де Фуа д'Эстре… это моей супруге, что ли? И что, подданство предоставлено по её личному прошению? Скажите, а заверено данное прошение оттиском личной печати д'Эстре, означающим безусловное согласие её законного супруга на сию акцию, как и полагается перед лицом закона? Я вижу здесь только один документ, и на нём – печать посольства, но не моя… дорогой друг. Предъявите мне моё собственное согласие!

Посол как-то разом сдулся и впервые со времени своего появления покосился на Анну. Та была явно растеряна.

– Печати нет, – вкрадчиво сказал герцог. – И знаете, почему? Потому что её и быть не могло у самозванки, которую вы приняли за мою супругу. Дорогой друг, вас, похоже, здорово надули, пытаясь подобраться поближе к вашему драгоценному телу, или, что ещё более вероятно – к вашим секретам. Вернётесь в посольство – проверьте, все ли бумаги на месте. И фамильные безделушки, кстати… Мои, – он произнёс это слово с нажимом, – на месте. И знаете, почему?

– Почему? – машинально переспросил сэр Гордон. – Однако, ваша св…

– Потому что моя печать, моё обручальное кольцо с этой печатью, моя жена с этим кольцом на руке – тоже на месте. При мне. Хотите убедиться?

– Докажите! – с неожиданным злорадством выпалил посол, как-то разом и вдруг растерявший величавость и замашки доброго снисходительного дядюшки. – Ваши доказательства п'готив моих, а? Что? И я пове'гю и сниму все п'гетензии!

– Ловлю вас на слове, д'гуг мой.

Герцог насмешливо сверкнул глазами. И сделал то, что никто в мире от него не ожидал.

Повернулся прямо к Марте, будто глаза у него были на затылке и он знал, что всё это время она послушно держится рядышком, как тогда, пока он спал. Учтиво протянул руку. Ей, именно ей, больше никого рядом в тени балкончика не было!

И замер, поджидая. Её поджидая.

Марта заглянула в тёмно-вишнёвые глаза, в которых затаилось напряжение, на тонкую жилку, бьющуюся на виске – и пропала. Ноги сами шагнули навстречу его светлости Жильберту Анри Рене де Бриссаку де Фуа д'Эстре. Не могла она его подвести. Не могла. Так и вышла – из тени на яркое утреннее солнце, на всеобщее обозрение, под прицел нескольких десятков глаз. И совсем случайно – такого нарочно не подгадаешь – налетевший порыв ветра сорвал с её головы капюшон и заиграл растрёпанными косами, вспыхнувшими в рассветных лучах чистым золотом. Гораздо чище, чем у той, что уставилась на неё во все глаза и, кажется, всей своей гнусной сущностью завопила: «Да как она смеет?»

А вот посмела.

Его сиятельство перехватил нежные девичьи пальчики, пожал и улыбнулся.

– Не бойся этой страшной женщины, дорогая. – Голос его был звучен, слова отчётливы, и даже те, кто находился в самых отдалённых рядах построения, слышали всё до мельчайших подробностей. – Она больше не навредит ни тебе, ни кому либо ещё, обещаю.

Марта опустила глаза. Сказать что-то лишнее боялась, а потому молчала.

– Но она не может быть вашей… – начал в запале посол. – Это ведь…

И запнулся.

– Да?.. – выжидательно повернулся к нему герцог. – Продолжайте.

Не дождавшись ответа, продолжил сам.

– Её опознают везде – и при дворе, и в собственном доме; и даже некоторые мои подчинённые имеют честь быть знакомы с ней лично. Не правда ли, капитан? А главное, – он приподнял ручку Марты так, чтобы всем было видно кольцо с крупным бриллиантом, – вот то, о чём я упоминал. Кольцо с вырезанной моей именной печатью. Какие вам ещё нужны доказательства, что моя жена – это моя жена? Брачное свидетельство? Показания очевидцев нашей совместной жизни? Господин посол, я ценю сотрудничество с вашей славной державой, но не могу не отметить, что дипломатическая неприкосновенность не даёт вам права вторгаться в мою личную жизнь. Это приватная территория, и я не позволю ступить на неё никому!

Сэр Гордон судорожно повёл подбородком и оттянул край жабо, словно задыхался.

– Кто же, в таком случае, эта дама? – Он вяло махнул в сторону Анны, в чьих глазах зарождались понимание и ужас.

– Откуда я знаю? – герцог пожал плечами. – Это мы сейчас и выясним. Кстати, почему вы уверены, что она – дама? Из-за её красоты? Уверяю, среди простолюдинок вы ещё и не таких встретите, некоторые любители из высшего сословия довольно часто резвятся на вольных полях, улучшая породу. Не проводить ли вас до вашей резиденции, господин посол? Время позднее… или, может быть, раннее, о вас, должно быть, уже беспокоятся в посольстве. Капитан, выделите сэру Гордону провожатых, и не менее дюжины, дабы проявить достойное уважение к представителю Императора Вильяма Второго.

– А… что будет с ней?

Посол, не в силах отвести взгляд от умоляющих глаз связанной женщины, не двигался с места, несмотря на то, что перед ним уже распахнули дверцу кареты.

– Это не должно вас беспокоить. Установим личность, проведём дознание по всей форме, а потом вздёрнем по-быстрому. Чтобы неповадно было другим.

– Но…

Анна забилась в сильных руках солдат.

– Прощайте, господин посол, – закончил герцог. И отвернулся.

На негнущихся ногах бритт кое-как вскарабкался по откидной ступеньке в экипаж, за ним услужливо захлопнули дверцу, едва не наподдав по филейным частям тела. Или всё-таки наподдав? Анну тащили в тюрьму двое, третий подталкивал со спины, женщина упиралась, умоляюще мычала, по лицу её текли слёзы.

– Кричи, Анна, кричи, – сказал герцог. – Может, я и впрямь пожалею тебя и прикажу всего лишь повесить… Уводите же! – крикнул со внезапно прорвавшимся раздражением. – Моей супруге ни к чему это видеть.

После этих слов Анна рухнула как подкошенная. Так её и поволокли, бесчувственную. В пыточную.

А с герцогом стало твориться что-то странное. Глаза почти побелели. Рука, сжимающая пальцы Марты, стиснула их с такой силой, что та невольно вскрикнула.

– Прос-с-сти, дорогая, – неживым голосом отозвался его светлость. Ослабил хватку и почтительно поцеловал Марте руку. – Я слишком хорошо представил, что тебе пришлось вынести по вине этой твари. И не только тебе. Мэтр Карр, – повернулся он к коменданту. – Вы ведь родом из Анжи, так, кажется? И несколько ваших допросных дел мастеров тоже?

– Точно так, ваша светлость. – Комендант поклонился. Взглянул настороженно.

– Так прочтите это сами и зачитайте своим землякам. – Герцог вытянул из кармана одну из утренних депеш. Речь его была по-прежнему какой-то заторможенной. – И пересматривайте время от времени, если вам покажется, что ваша новая подопечная достойна жалости; это при её непосредственном содействии был взломан магический охранный барьер по всему периметру рядом с Анжи. А сейчас прошу извинить, мне…

Он вдруг умолк, будто разом забыв все слова.

– Его светлости нужно препроводить супругу в родной дом, – подхватил капитан Винсент. На герцога он поглядывал с плохо скрываемым беспокойством.

– Правильно, – кивнул тот. – Дабы…

– … лично убедиться в её безопасности и обеспечить неусыпную заботу.

– Совершенно верно, Винс-с-сент. Ты понимаешь меня с полуслова. Мэтр Карр, вы, кажется, любезно согласились предоставить нам карету?

– Она готова, ваша светлость.

– Хорошо. Я вернусь часа через два; займитесь предварительным допросом. Однако помните: к моему приходу арестованная должна быть не только живой, но в состоянии давать показания. Желательно – искренние. Но!

Герцог внезапно вспыхнул.

– Не позволяйте ей пачкать моё имя! Ни моё, ни моей супруги!

– Я всё понял, ваша светлость, – с достоинством ответил комендант.

Полученный от герцога свиток он держал так, будто тот жёг ему руку.

Застывшую, замороженную не хуже герцога Марту подсадили в карету. Рядом на диван, обитый бархатом, тяжело опустился тот, кто совсем недавно во всеуслышание объявил её супругой, а законную жену отдал палачам.

– Винсент, ты мне нужен, – бесцветно сказал он. Капитан, словно давно поджидая, что его позовут, запрыгнул в карету, почти не коснувшись подножки.

Пока выезжали со двора, пока пересекали мост и направлялись к городу, никто не проронил ни слова. Наконец капитан подал голос.

– Что там в Анжи?

– У тебя найдётся выпить? – неожиданно спросил герцог. Капитан снял с пояса флягу.

– Ром. Аккуратней, штука заборис…

Его светлость опрокинул в себя содержимое фляжки, не поморщившись. Прижал ладонь ко рту, как простецкий работяга после глотка слишком уж ядрёного хмельного, выдохнул.

– Прорыв магической защиты, как я уже говорил, – сказал совершенно нормальным голосом. – С предварительным уничтожением базовых огневых точек. Из леса со стороны Хаальдена прорвались орки. Дикие, неклеймёные. Пятнадцать местных мужчин выхолощены и распяты на воротах собственных домов, остальные посажены на колья и выстроены в два ряда. Двадцать две изнасилованных женщины со вспоротыми животами. Четыре беременных. Выпотрошены. Сказать, что сотворили с нерождёнными младенцами?

– Не надо. – Капитан кивком показал на побелевшую Марту. – Я прочту сам, когда вернусь.

– Вот-вот, почитай.

Отвернулся к окну. Коснулся ледяной руки Марты.

– Прости, девочка, – сказал, не поворачиваясь. – Я не хотел тебя втягивать во всё это, так уж получилось…

Поболтал фляжку, на дне что-то булькнуло.

– На-ка, выпей. Быстро, одним махом. Знаю, что непривычна, но тебе сейчас это нужно. Давай-давай, быстренько…

Вспомнив, как её вчера сразу повело после вина, Марта собралась с духом. И пусть развезёт! Может, хоть на минуту она забудет о том страшном и непонятном, что вокруг творится. Тростниковый спирт обжёг горло, перехватил дыхание. Она закашлялась сквозь слёзы, но тут же почувствовала, как вниз, к сердцу, пролегла огненная дорожка, от которой загорелось всё внутри. На пустой-то желудок… Почему-то в последнее время её только поили, а вот поесть никто не предлагал.

Герцог подхватил пошатнувшуюся девушку, осторожно уложил на диванные подушки, мысленно поблагодарив коменданта за заботу о его комфорте.

– Поспи, Марта, не слушай нас.

Повернулся к капитану.

– Дело стало слишком шумным, такого не утаить. Мы задели бриттов, сильно задели, и теперь они начнут целую кампанию порочащих слухов. Винс, нам нужна легенда. Добротная, крепкая, душещипательная легенда о похищенной жене герцога, о коварных заговорщиках, об авантюристке-самозванке. И сейчас мы с тобой эту сказочку придумаем.

И оба посмотрели на Марту, которую, кажется, моментально сморило. Была она чудо как хороша, трогательна, беспомощна… совсем как поначалу Анна. Герцог поморщился. Да, совсем как его жена в первую неделю после свадьбы. Теперь-то он понимал: супруга намеренно гасила в себе порывы, могущие повредить её образу, воплощению кротости и невинности. Его светлость горестно усмехнулся. Анна не была невинной. Он узнал об этом далеко не в первую ночь, нет, тогда всё прошло, как полагается: робкие ответные ласки, закушенные губы, кровь на простынях… Три дня после этого его не подпускали к телу, ссылаясь на ужасные рези. И он, дурак, повёлся.

За два года супружества его светлость успел привыкнуть к флюидам лживости и лицемерия, исходившим от его законной половины, а вот Марта была словно окутана дымкой чистоты, он почти осязал её, прикасаясь к дивным золотистым прядям, гладя по голове Удивительно, что он не заметил этого сразу. Впрочем, гнев – плохой советчик.

Герцог кинул быстрый взгляд на Винсента. Тот сидел с совершенно непроницаемым лицом. Как будто каждый день правитель обширной провинции Галлии, любимец короля, свирепый воин, безжалостный судия – любовался простой селянкой и осторожно, не желая потревожить её сон, убирал пряди со лба.

– Винс, ты-то сам неужели не заметил разницы?

– Вы, ваша светлость, законный супруг, и то сомневались, так куда уж мне… Лицом-то они с Анной сами видите, как схожи. Если бы знать заранее, что нам другую подставят – может, и пригляделись с самого начала. А тут – нашли, кого надо, повязали, обнаружили бумаги; что ж, делу конец. Вот когда она туфли на каждом шагу терять начала – тут я задумался. Да и ростом она ниже, у меня глазомер хороший.

– А почему молчал?

Капитан пожал плечами. Пластины наплечников чуть слышно потёрлись друг о друга.

– Но ведь документы нашлись? Их всё равно нужно было доставить в первую очередь. Даже если допустить, что нам подсунули вместо Анны подставу – что ж, иногда нужно и заглотнуть наживку, чтобы увидеть ловца. Увидели?

– Да, похоже, мы заставили его проговориться. – Герцог усмехнулся, вспоминая заметно растерявшего апломб бриттского посла. – Тебе бы моё место занять, с твоим умом-то, Винс. А я пошёл бы в капитаны. Меняемся?

– Рожей не вышли, ваша светлость, – хладнокровно ответил капитан. – На моих-то молодцах поболее таких шрамов будет, и не только на мордах. Вот как заработаете столько же – тогда приходите. Может, и поменяемся.

Марта, добросовестно притворяющаяся спящей, зажмурилась сильнее, чтобы не слышать таких ужасных слов. Что-то сейчас будет? К её удивлению, герцог лишь насмешливо фыркнул:

– Пил вроде бы я, а хамишь ты… Ладно, Винсент, хватит меня развлекать. Я в порядке. В следующий раз просто сразу сунь мне свою флягу.

– Я запомню. С чего на вас так накатило, ваша светлость?

– Не поверишь… – Герцог потряс пустой фляжкой, вернул капитану. – Испугался. Был на грани срыва. Ох, как она меня завела своей беременностью… Она же дважды скидывала дитя от меня. Первый раз я даже поверил, что это случайность, якобы из-за падения с лошади; утешал её, скорбел вместе с ней. И она так натурально горевала… Во второй – нашёл почти пустой пузырёк из-под настойки пижмы с девясилом, убойная смесь. Ребёнок, если остаётся цел, чаще всего рождается уродом. А теперь – она мне объявляет, что брюхата, да ещё требует, чтобы я при этом взял её под защиту!

…Тогда он отыскал знахарку, у которой Анна пополняла запасы адского зелья. Эта же ведьма в своё время ухитрилась подлатать порушенную девственность юной невесте герцога, по глупости поддавшейся на уговоры и ласки… его светлость догадывался, чьи. Но думать об этом больше не желал. Довольно грязи.

– Ваша светлость, – подал голос синеглазый капитан, – а вы точно уверены, что этот ребёнок не…

– Не мой? Безусловно. Я не касался её больше года, с тех пор, как она впервые наставила мне рога. Больше года… – задумчиво повторил герцог. – Вот, пожалуй, ключевой момент, от которого можно оттолкнуться. Вернёмся к нашей теме. Слово «самозванка» уже прозвучало, хоть и в запале, но услышано всеми и теперь будет подхвачено. Каждому солдату рот не заткнёшь, и уже через полчаса новость полетит по Эстре, обрастая подробностями, но вот какими? Сволочь Гордон наверняка раскроет свой ларец со сплетнями, а мы, в пику ему – свой. Но он-то знает далеко не всё! А в споре сплетен побеждает та, что наиболее близка к правде. Особенно жалостливая. От этого и начнём плясать. Итак…

Глава 9

Он помолчал, прикрыв глаза. Карету покачивало на рессорах, но гораздо мягче, чем возок, в котором добирались до Эстре, и Марта едва не заснула по-настоящему, убаюканная. Экипаж развернулся – и прямо в лицо девушке засветило солнце. Капитан с герцогом, не сговариваясь, опустили плотные занавески на окнах. Переглянулись.

– Всё, что вытворялось Анной де Фуа д'Эстре, – начал его светлость, – а именно: любовные похождения, скандальные выходки и прочая и прочая – совершалось не ею, а лже-супугой, специально подставленной герцогу для замарывания его имени, подрыва репутации и очернения в глазах Его Величества. Цель ясна: герцога – в опалу! Да, многим хотелось бы дождаться этого светлого часа. Но, на своё счастье, я терпелив и кроток…

Капитан фыркнул.

– Да-да, не смейся, тебе ещё предстоит упорядочить эту ахинею. Итак: не дождавшись, чтобы я сам подставил голову под топор, придушив однажды во гневе блудную супругу, заговорщики – а наверняка злодейка действовала не одна, а с кем-то ещё – решились на крайние меры. Кража, шпионаж, последовавшие за ними провокации на границе государств, мир с которыми весьма хлипок…

– Пока убедительно, – кивнул Винсент. – И даже смахивает на правду. Но ведь проще, похитив настоящую супругу, убить её – и дело с концом, чем держать непонятно где и неизвестно сколько времени. Она ведь может и сбежать, и самозванку разоблачить. Как вы это объясните?

– Объясню. Её берегли именно для того, чтобы потом, когда главное деяние – кража документов из дома герцога – будет совершено, обеспечить лже-Анне пути отступления, сбить со следа погоню, выиграть время. Поэтому-то настоящую Анну и томили в заточении где-то неподалёку. Кормили впроголодь, измывались, поили какой-то дрянью, отбивающей память – чтобы не узнала своих мучителей, если случится вернуться к мужу и всё рассказать. Отбивающей память, – повторил он, словно пробуя слова на вкус.

Почесал бровь.

– А знаешь, это выход. Это как раз многое объяснит в её изменившемся поведении.

– Ваша светлость, – капитан поморщился. – Так ведь можно дойти до того, что её втихаря за дурочку начнут считать. Пойдут слухи. Напрямую, конечно, не скажут, но за глаза… Ну, посмотрите, какая из неё герцогиня? Нет, если приодеть, причесать, обвесить драгоценностями – это сразу многим отведёт глаза. В первый момент. А что будет, когда она заговорит? Вам же по протоколу полагается иногда появляться с супругой в обществе; и кого вы им представите? Дамы – те вмиг раскусят, что не их поля ягода. С мужчинами она беседу поддержать не сумеет, оконфузится. Ни танцевать, ни слово умное сказать, ни на прислугу прикрикнуть… Анна ваша ведь в пансионе при монастыре обучалась? А до этого жила в замке, где ей никто слова поперёк не мог сказать, оттого и избалована сверх меры. Ваша светлость, хоть как память затирай, но манеры и привычки не забываются. Они или есть, или их нет.

– Наймём учителей, – буркнул герцог. Покосился на Марту – всё никак не мог понять, спит она или нет? – Она девочка умненькая, старательная; справится.

– Учителей… – Капитан Винсент позволил себе скептически усмехнуться. – Они-то и разоблачат её в первую очередь. Как возьмёт книгу вверх ногами…

– Винс! – Герцог начал терять терпение. – Ты думаешь, они будут проходить с ней университетский курс? Всё, что ей надо – выйти на уровень пансиона, а многому ли там учат? Долбят катехизис и жития святых, обучают ведению хозяйства и основам этикета!

Он сердито отвернулся.

– Что-то не замечал я в Анне большого ума. Хитра – этого не отнимешь, но хитрость сиюминутная, недалёкая. Знаний у неё мизер, сама она особо не болтала и мыслей не высказывала, в основном слушала; а потом всем услышанным делилась с новым собеседником, вот и весь ум. Каких изысков ты хочешь от этой девочки?

– Я хочу? Я хотел бы, чтобы вы оставили её в покое, ваша светлость, – неожиданно устало сказал капитал. – Иногда рядом с вами бывает опасно. Но ведь от моего желания ничего не зависит, не так ли? Что, если найдутся те, кто знавал вашу супругу до этой мифической подмены? И тогда именно её, – кивнул он на Марту, – обвинят в самозванстве! Вы не хуже меня знаете, что если простолюдин выдаёт себя за дворянина, его казнят. Какую участь вы ей готовите, ваша светлость?

– Участь, – пробормотал герцог, прикрывая глаза. – Перестань пороть чепуху, Винсент. Я просто переделаю ей судьбу. Что ждёт её дома? Блудодей де Бирс? Между прочим, ты знаешь, что она до сих пор невинна?

Щёки капитана внезапно вспыхнули.

– Так вы не…

– Представь себе, не воспользовался. И не потому, что не было времени. Сказать откровенно – пожалел. Вот и подумай: если такую красотку до сих пор не прибрали к рукам – приберут в ближайшее время. Иных вариантов нет, если только она не сожжёт себе лицо, дабы стать уродиной, но на подобное мало кто решается. Я же – дам ей всё. Мир. Покой. Счастье… надеюсь.

– Ей – или себе?

Мужчины посмотрели друг другу в глаза.

– Иди на моё место, умник. А мне, пожалуй, лучше всё-таки в капитаны.

– Вакансия занята, ваша светлость, – отрезал синеглазый. Помолчав, добавил: – Она хоть грамотна, эта ваша… наша новая герцогиня? Или так крестиком и подписывается, как все селяне?

И тут Марте стало обидно. Хмель, как накатил внезапно, так быстро и выветрился, и ежели начало беседы она слышала как через вату, то окончание разобрала достаточно хорошо.

– Я умею читать, – сердито пробормотала она, открывая глаза.

И поспешила сесть, роняя подушки, потому что невозможно разлёживаться, когда на тебя с величайшим изумлением смотрят двое мужчин. Торопливо пригладила рукой выбившиеся из косы волосы.

– И пишу немного. И… четыре действия арифметики знаю, а ещё – дроби. Так что зря это вы, господин Вин… господин капитан. Не такая уж я и дурочка.

– Всё слышала? – вкрадчиво поинтересовался герцог. – Тем лучше, не нужно пересказывать. А скажи мне, Марта, откуда в вашей Богом забытой деревушке нашлись умники, что тебя грамоте научили? Нет, я не к тому, что это плохо, но тебе-то – зачем? Для чего? Снопы вязать? Корову доить?

– Матушка наставляла, пока жива была: нельзя расти невеждой, – сдержанно отозвалась Марта.

И даже губы поджала. Впервые со времени ночного бдения она рассердилась на герцога; не то, чтобы сильно, но всё же.

– Как могла, учила меня всему, что знала. После неё – дядя Жан, он у нас умный, мастер, даже в гильдии записан.

Существовала ещё одна причина, по которой Марта в своё время до мельтешения в глазах твердила буковки и цифры. Но о ней никому знать не положено. Даже их светлости.

– Я же говорил, – герцог с удовольствием оглядел Марту с головы до ног, будто впервые видел. – Она умница, Винсент, она справится. Надо только продумать детали её появления. А теперь помолчи немного, милая, посмотри в окошко.

Предупредительно отодвинул шторы.

– Ты ведь ни разу не была в городе? Любуйся, там интересно. А мы с капитаном должны кое о чём договорить.

С досадой Марта отвернулась к окну. Вот как он умудрился – и похвалить, и в то же время её одёрнуть: мол, не лезь в своё дело? А ведь она только из-за него на всё это согласилась… Впрочем, обида сразу же забылась, потому что снаружи и впрямь было интересно. Трёхэтажные дома показались ей невероятно большими, ведь в Саре построек более чем в два этажа не водилось. А четырёхэтажные привели в восторг: чудилось, что шпили и башенки мансард царапают облака, не иначе. И народу, народу!

Откуда столько? На одной такой улочке, поди, людей сновало больше, чем во всей их деревне. Одеты по-господски… Ан нет, не все и не совсем, в основном – проще, чем господа, удобнее; наверное, всё больше здесь из простых людей.

Дядя Жан часто вспоминал о городе, и Марта из своего запечного уголка любила прислушиваться к историям, которые он затевал ребятишкам на ночь вместо сказок. Тогда город Эстре казался ей волшебным, им можно было восхищаться вечно, мечтать увидеть хоть одним глазком, но в глубине души осознавать несбыточность желаний. Сар был незыблем и вечен, вне его границ жизни не существовало, разве что соседний городишко на десять домов, в котором по весне и осени проводились ярмарки. Какая там столица! Дядя Жан придумал её, прочитав как-то о ней в старой-престарой книжке, рассыпающейся от ветхости.

Но вот увидела своими глазами – и с восторгом узнала и обширную городскую площадь, замощённую цветастым камнем, прямо в месте схождения четырёх улиц, и ратушу, и собор… ах, вот какого святого собор – запамятовала. Перед этим завораживающим зрелищем даже отступило недавнишнее мрачное прошлое.

Герцог не мог оторваться от созерцания девичьего профиля. Ещё немного – и она расплющит носик о стекло, так засмотрелась, и как восторженно блестят у неё глазёнки! Телом – взрослая девушка, а разумом совсем дитя. Оно и к лучшему. Будет впитывать новое, как губка. Приспособится. Да и он рядом, поможет… Губы отчего-то пересохли.

– Продолжим. – Он, наконец, отвёл глаза. – Достроим костяк, на который нарастим остальное.

– Время, ваша светлость.

– Не понял?

– Мы должны определиться со временем, в которое и произошла, собственно, подмена подлинной герцогини на фальшивую. Выбрать тот момент, когда вашу настоящую супругу могли похитить – бесшумно, незаметно, так, чтобы и комар носу не подточил. И, в то же время, чтобы объяснения не были притянуты за уши.

– Есть такое время, – герцог кивнул. – Больше года назад мне пришлось отъехать из Фуа на встречу с бриттами. Переговоры намечались долгие, Анна бесилась в поместье от скуки, да и отношения наши к тому времени были уже не из лёгких. Вот тогда я и решил вывести её с собой, в Эстре, думал – отвлечётся, повертится в свете, займётся, как и полагается первой даме, благотворительностью в каких-нибудь богоугодных заведениях. Думал, ей в деревне просто нечего делать, а здесь будет занята, поумнеет. Глядишь – что-нибудь у нас и наладилось бы. Но мне пришлось выехать на три дня раньше, поэтому из Фуа она отправилась одна. Да, конечно, с отрядом сопровождения, с целым штатом горничных, она была у всех на глазах, но кто же знал…

Голос герцога дрогнул, Марта, насторожилась.

– Кто мог предполагать, что во время ночёвки на одном из постоялых дворов мою голубку похитят?

От изумления Марта даже приоткрыла рот. Его светлость продолжал с надрывом:

– Заговорщики точно рассчитали: они знали, что госпожа Анна терпеть не может присутствия горничных, когда нежится в ванне; она и в дороге не изменяла своим привычкам. Пока девушки готовили госпоже постель в соседней комнате, злоумышленники похитили мою супругу, уведя через тайный ход, и из ванной вышла уже не Анна, а женщина, похожая на неё как две капли воды. Даже родинка на правой ягодице была нарисована точь-в-точь такая же… – Герцог грустно умолк. – Вот потому-то после приезда в городской дом она так разительно переменилась. Я был занят на переговорах. Я винил себя – в недостаточном внимании, в отсутствии сочувствия к супруге после очередной потери ребёнка, но… как я был слеп! Жалость и доброта не позволили мне разглядеть змею, пригревшуюся на груди.

Медленно и с каменным лицом капитан трижды хлопнул в ладоши, как зритель балаганчика, выражающий восхищение странствующим актёрам.

– Браво, ваша светлость. Вы почти не переигрываете.

– Чёрт, – герцог потёр лоб. – Ерунда какая-то получается. Но суть изложена, её мы и запустим в толпу, а уж она додумает такие детали, на которые у нас с тобой, друг мой, и воображения не хватит. Да, импровизация с Мартой была чистой воды авантюра, но не мог я тогда позволить Анне уйти, не как супруг – ибо я брезглив и чужие объедки мне ни к чему, а как герцог. Как правитель. Она – преступница, Винс.

На лбу его светлости обозначилась тонкая морщинка, и вновь заалел шрам над губой.

– Ты ведь помнишь Анжи? Как нас встречали жители, какой праздник устроили в честь освобождения от нечисти, как благодарили за защиту и барьер! Они думали, что теперь им можно не бояться ни за себя, ни за своих детей. Они жили, работали, платили налоги, влюблялись, рожали – мои люди, мои подданные, мои будущие солдаты, крестьяне, мастеровые. А их – на колья… И долго те, кто остался жив, будут проклинать меня за то, что просмотрел измену в собственном доме. А дел-то было – не спустить ей в самый первый раз, когда она связалась с этим танцором… – Герцог, поморщившись, невольно потрогал шрам, будто тот нарывал. – Выпороть, посадить на хлеб и воду, запереть в монастыре – и все были бы живы. Все. А сейчас… она сама себя привела к такому концу. Не будем больше об этом. Анна?

Последнее слово прозвучало неожиданно. Марта вздрогнула, лишь по взгляду герцога поняв, что обратились именно к ней.

– Да, ваша светлость?

– Умница. Привыкай. Только с этой «светлостью» надо что-то делать, ненормально, когда супруги друг друга по титулам называют… Жильберт. Жиль. Поняла?

У Марты вдруг выступили слёзы на глазах.

– Не могу. Простите, ваша светлость…

Капитан хлопнул герцога по коленке.

– Не торопите девочку. Сейчас она ведёт себя так, как нам и нужно. Представьте, как это выглядит со стороны: её только что освободили, до этого она провела в заточении год, запуганная, всеми забытая, потеряв надежду на помощь. Да ещё и одурманенная, оттого вас почти не помнит. Она сейчас ото всех будет шарахаться. Ей нужно осмотреться, успокоиться, понять, наконец, что она в безопасности. Дайте ей привыкнуть.

Это… Марта захлопала ресницами. Это он про неё, что ли? Вернее, про ту, «настоящую» Анну, которой ей придётся стать?

И только сейчас осознала, насколько увязла.

Она закрыла лицо руками.

– Я не смогу, – сказала в отчаянии. – Не смогу, не смогу… Я простая деревенская дурочка, я ничего не умею, я подведу вас, ваша светлость. Лучше отправьте меня домой.

Торопливо сдёрнула чужое обручальное кольцо и протянула герцогу.

– Вот. Мне ничего не нужно, только отпустите меня. Пожалуйста, – добавила шёпотом.

И приготовилась к великому гневу.

Её рука с протянутым кольцом повисла в воздухе.

Герцог осторожно взялся за ободок.

– Глупенькая маленькая девочка, – сказал печально. – Куда – домой? Ты не понимаешь, что это опасно? До тех пор, пока тебя видели только те, кто арестовывал, можно было объявить об ошибке, что я и собирался сделать. И тогда прекрасно сработал бы мой первый план. Но обстоятельства изменились – и я был вынужден выставить тебя перед всеми, как жену, как жертву обстоятельств. Прости. Это мои амбиции, моя месть подонку Гордону. Девочка, я в большом долгу перед тобой, а в роду д'Эстре принято рассчитываться по долгам. Никуда я тебя не отпущу – ради твоей же собственной безопасности. Для многих ты станешь слишком лакомой добычей, а вот в моём доме тебе ничего не угрожает.

Он водворил кольцо на место.

– Этим кольцом, Марта…

В изумлении она подняла глаза.

– Вот тебе моя клятва сеньора! Этим кольцом я запечатываю своё обещание: быть тебе всегда защитой и опорой. Заботиться о тебе и оберегать. Кто бы ты ни была по происхождению – волей случая ты теперь носишь моё имя, и я обещаю относиться к тебе с должным уважением и покарать каждого, кто этого уважения не проявит. Ничего не бойся. Я рядом.

Она в растерянности опустила руки. Посмотрела на сияющую звезду на пальце. Такие-то слова при обручении говорят, а не… Щёки обдало жаром. Нет. Нет, простушка Марта, это не то, о чём ты думаешь. Ты просто ему нужна.

Негромко кашлянул Винсент.

– Приехали, ваши светлости. Я вам ещё нужен?

– Да, Винс. Нам предстоит нелёгкая встреча с целым штатом прислуги, которой в своё время пришлось натерпеться от моей благоверной. Представь себе этот враждующий лагерь, который тайно и явно надеется, что нога Анны больше не переступит порог Гайярда. Представь, как они сейчас «возрадуются»… Впрочем, нам достаточно обезвредить и настроить на нужный лад всего двоих, они довершат остальное. Я беру на себя Франсуа, тебе поручаю матушку.

Капитан совершено простецки почесал за ухом.

– Хм… лучше бы наоборот. Впрочем, как скажете.

– Дорогая!

Герцог тронул Марту за руку, и девушка отмерла. Кинула на него затравленный взгляд.

– Урок первый.

Он будто не замечал её состояния.

– Из кареты сперва выходит кавалер; если их несколько…

Девушка так и обратилась в слух. Ох, только бы не опозориться на самом первом испытании!

– … вначале выходит тот, кто менее титулован, либо, если титулы равны – младший, либо – при всех прочих равных условиях – тот, кто ближе к двери. Далее – по ранжиру… по возрастанию важности, – улыбнувшись, пояснил герцог, а девушка повторила про себя мудрёное слово: «по ранжиру». Надо запоминать всё незнакомое. – Потом идёт дама, которой кавалер непременно должен помочь спуститься, предложив руку. Руку не подали – жди с надменным лицом, пусть забегают, засуетятся. При усаживании в карету порядок обратный. Не забывай подбирать юбки, только не слишком высоко, это не совсем прилично – показывать свои ножки до колен. Ничего, со временем привыкнешь. Итак… Анна?

– Да, ваша светлость.

Герцог страдальчески заломил брови.

– Если трудно называть меня по имени – постарайся обойтись хотя бы без «светлости». Хорошо?

Марта кивнула.

Винсент уже поджидал их снаружи. Герцог, выходя, обернулся.

– Не вставай в полный рост, расшибёшь макушку. В моей собственной карете свод высокий, ты потом увидишь, а в этой, комендантской ниже. Всё, милая, пора. Да не дрожи так, не на казнь веду…

Поняв, что шутка неуместна, добавил заботливо:

– Может, рому? Там у капитана во фляге осталось пять капель, но тебе и того хватит.

Марта хотела обидеться, но вдруг поняла, что герцог шутит. Слабо улыбнулась.

– Что вы, ваша светлость. Да если мне все свои страхи вином заливать – этак и спиться недолго, я ж трусиха.

И, глубоко вздохнув для храбрости, поднялась, чтобы сделать второй шаг к новой жизни.

Первый был там, на тюремном дворе, залитом утренним солнцем, когда на глазах у всех сиятельный принц – нет, герцог! – попросил о помощи златовласку Золушку в пышном атласном платье и грубых деревянных башмаках.

Глава 10

Марта настолько разволновалась, что поначалу даже не глянула – куда это они приехали? Она боялась оказаться слишком неуклюжей, зацепиться юбкой за ручку дверцы, стукнуться головой о потолок кареты… Оказывается, это целая наука – выйти правильно. Поэтому всё, что она в тот момент видела – надёжную руку герцога и его глаза, не суровые и требовательные, как тогда, во дворе острога, а с затаённой доброй усмешкой. Он не только поддержал «жёнушку», но и совершил невообразимое: вдруг ловко прихватил её за талию и, сняв со ступеньки, бережно опустил на землю. Девушка только пискнула. Его светлость улыбнулся и, продолжая одной рукой обнимать хрупкий стан, другой повёл гостеприимно вокруг.

– Добро пожаловать домой…

И добавил тихо:

– …Марта. Прости, милая, но я не смогу называть тебя этим именем слишком часто.

– Хорошо, ваша св… м-м…

– Жильберт, – шепнул он ей на ухо, и его дыхание защекотало Марте кожу. – Повторяй хотя бы мысленно – Жиль-берт. Хорошо?

Она кивнула. Господи Боже, а обязательно идти у всех на виду вот так-то, обнявшись? У них в Саре подобных нежностей даже между супругами не водилось, но, может, здесь так принято? Марта, наконец, осмелилась поднять взгляд от дорожки, вымощенной белыми плитами, от носков сапог его светлости, глянула перед собой – и обомлела. Назвать обитель сиятельного герцога скромным городским домом не повернулся бы язык. Да хоть бы и не совсем скромным… В полном ошеломлении она уставилась на утопающий в зелени белоснежный замок, как лебедь, раскинувший два больших крыла. Густая бархатистая листва каштанов была щедро окроплена золотыми брызгами приближающейся осени, подножья пяти башен скрывались под сплошным ковром плетистых роз. Громадные окна сверкали цельными стёклами – редкостью небывалой; с высокого крыльца под ноги гостям и хозяевам сбегала, обтекая ступени мраморной лестницы, бесконечная ковровая дорожка, на которую и ступить-то было страшно. Однако его светлость шагнул, не дрогнув, да ещё и Марту за собой потащил. Что ж, видно, так и надо. Да, не забыть бы ей подбирать юбки, и не слишком высоко, а то неприлично… Невольно Марта опять потупилась, следя, чтобы не навернуться на ходу, а когда подняла голову – они уже стояли перед высокими, почти как в соборе, дверьми. Однако церковные врата обычно массивны и тяжелы даже с виду; их не откроешь запросто. Здешние же, застеклённые до половины, с лёгкостью распахнул перед ними великан лакей, разодетый не хуже бриттского посла. Отворил – и замер в поклоне.

– Здравствуй, Андреа, – кивнул на ходу герцог. – Пригласи ко мне мэтра Гийома и матушку Аглаю, быстро.

И повлёк Марту далее, а та ещё успела заметить, что дюжий молодец сразу после его слов кинулся в огороженный закуток неподалёку от входа и изо всех сил принялся дёргать два витых шнура, вделанных, как поначалу показалось, прямо в стену. Большего ей не удалось разглядеть, потому что пришлось почти бежать – через весь необъятный холл, по мозаичному полу, по очередной ковровой дорожке, наверх, по широкой лестнице с широкими белыми перилами, с фигурными столбиками-балясинами, с мраморными голыми ребятишками и мраморными вазами с мраморным виноградом… Господи, сколько же здесь этого белого камня! Капитан Винсент от них не отставал, и его по равнодушному виду было похоже, что всё ему здесь знакомо и привычно.

На втором этаже, ещё в одном холле, сплошь в зеркалах, от пола до потолка, они остановились. Девушка так и замерла в восхищении.

– Нравится? – с гордостью спросил герцог.

Она только кивнула, жалея, что не хватает нужных слов. Ах, чего этой Анне не жилось спокойно? Да Марта согласилась бы пойти здесь в простые служанки, в прачки, в посудомойки, лишь бы каждый день видеть этакую красоту. Ей теперь казался убожеством старый замок барона де Бирса, с трещинами в стенах, неухоженный, со рвом загнивающей воды, со сломанным подъёмным мостом, с осыпающей черепицей. А здесь… Неужели в этом великолепии ещё и живут?

– Там гостиная и две столовых, большая и малая, – его светлость махнул в сторону широких двустворчатых дверей, щедро отделанных резьбой и позолотой. – Ну, и… много чего, туда ты ещё успеешь заглянуть, и не раз, а сейчас нам нужно тебя официально представить.

Офици… что?

Из боковой двери слева, столь же нарядной, как и центральная, торопливо выскочили мужчина и женщина. Седовласый господин, иначе не скажешь, в богатом камзоле, отделанном серебром, в туфлях с пряжками, как настоящий вельможа, в иное время, должно быть, выглядел величаво и загадочно, но сейчас запыхался от быстрого шага и вытирал на ходу платком испарину с высокого, с залысинами, лба. Его спутница, одетая не по-господски, но и не просто - в платье с бархатным лифом и белоснежным воротничком, в нарядном чепчике, отделанном кружевом - полная, статная, моложавая, вдруг показалась Марте настолько знакомой, что так и потянуло оглянуться на капитана Винсента: сравнить и синеглазость, и русоволосость, и прямой решительный нос, и характерные гасконские скулы…

Эти двое, скорее всего те самые, кого затребовал к себе хозяин замка, уставились на неё, будто увидели привидение.

– Ну вот, милая, – сказал герцог ей ласково, – это и есть твой дом. Наш дом, ты поняла?

И Марте страстно захотелось, чтобы эти слова предназначались именно ей, а не блудной Анне.

Его светлость повернулся к новым действующим лицам.

– Рад, что вы не заставили себя долго ждать, друзья мои. Догадываюсь, что вы, к сожалению, надеялись увидеть меня здесь одного, но…

Он расправил внушительные и без того плечи и добавил в голос повелительные обертона.

– Та женщина, которую я терпел в своём доме только из-за того, что она называлась моей супругой, на самом деле оказалась подменной. Мою жену, – обнял Марту за плечи, – похитили ещё год назад, подставив вместо неё двойника, лицом настолько похожего, что я не заметил разницы. Сейчас, когда обман раскрылся, самозванку ждёт заслуженное наказание. Настоящая Анна, моя истинная супруга вот она, перед вами, и… я рад, что всё обернулось именно так. – Он порывисто вздохнул, словно от волнения. – Мэтр Франсуа!

Мужественный старик, отмерев, выступил вперёд. Сдержанно поклонился. Печать недоверия и скорби на его лице не поддавалась описанию.

– Препоручаю вам мою законную супругу, чудом освобождённую из плена лишь вчера. Известите всех в этом доме: она никоим образом не отвечает за поступки своей предшественницы, чью гнусную сущность даже я не смог разгадать. Вы поняли? И прошу вас об особом внимании…

Прервавшись, он погладил Марту по голове, как ребёнка. Понизил голос.

– Её почти год держали в заточении, в кошмарных условиях, из-за чего у бедняжки нелады с памятью. Она забыла многое из прошлой жизни и может на первых порах делать ошибки; нам всем нужно помочь ей стать преж… нет, просто обычной доброй Анной. Предупреждаю…

На последнем слове он слегка рыкнул. Марта испуганно покосилась на него снизу вверх.

– Если услышу хоть слово жалобы от моей супруги, увижу хоть тень недовольства на её личике; если кто-то из прислуги позволит себе малейший намёк на её прошлое, которое на самом деле не её, и на нынешнее состояние – пощады не ждите. Не прощу никому.

Посмотрел на вытянувшиеся лица мужчины и женщины и несколько смягчился.

– Дорогая, – обратился к Марте нежно, – позволь тебе представить: этот величественный муж - Франсуа Гийом, мой дворецкий, мои здешние голова и руки, а также сбережённые нервы и неразлитая желчь. Матушка Аглая… Не удивляйся, что я зову её так: когда-то она была моей кормилицей а когда я подрос, не стеснялась драть меня за уши, не делая особо разницы между своим сыном и мной. Теперь она - здешняя домоправительница, хранительница очага, порядка и уюта, и держит под своей железной рукой женскую половину прислуги. Если тебе чем-то не понравится камеристка или горничная – сообщай ей напрямую, меня не дожидайся, поскольку я бываю дома лишь к вечеру. – Умолк, обвел взглядом присутствующих, до сих пор застывших соляными столпами. – Всем всё ясно?

Молчание грозило затянуться. Герцог уже нетерпеливо приподнял бровь, когда женщина, словно очнувшись ото сна, присела в книксене.

– Ясно, ваша светлость; всего-навсего отправились за одной супругой, привезли другую. – Голос у неё был низкий, приятный. Но взгляд, коим она окинула Марту с головы до ног, оставался суровым. – Где соизволите разместить… – заминка была совсем крохотной, – … госпожу Анну?

– То есть – как это где? – сердито сказал герцог. – В её…

И осёкся. После побега в покоях герцогини был устроен самый настоящий обыск. Серьёзный, вплоть до вспарывания обивки на мебели, отвинчивания ножек, простукивания и взламывания половиц. Надо сказать, мастера сыска трудились не зря: нашли несколько тайничков, в том числе и с похищенными черновыми письмами его светлости. Письма-то оказались пустяшные, беглянка не сочла нужным брать их с собой, либо просто забыла. А вот в гардеробной обнаружили, помимо обычных дамских нарядов, два мужских костюма и верёвочную лестницу. Оказывается, юная дама совершала по ночам вылазки невесть куда, не ставя при этом в известность ни дражайшего мужа, ни прислугу.

Само собой разумеется, что после обыска, а в особенности после выражения его светлостью сильного неудовольствия тайными пристрастиями сбежавшей – спальня и гостиная преступной герцогини приобрели вид совсем уж непотребный. Пригласить туда чудом обретённую законную супругу не представлялось никакой возможности.

– …В моих покоях, – выдохнул он, подумав, что вот сейчас-то Марта и заартачится. – Не ютиться же ей в гостевых комнатах! Матушка, живо подберите её светлости двух горничных, ей нужно привести себя в порядок и как следует отдохнуть. – Взял Марту под руку. – Пойдём, дорогая, я провожу тебя сам. Ты же здесь не была ни разу.

– Ваша светлость, – окликнул дворецкий, – осмелюсь спросить…

– Да?

– Мы не успеем привести комнаты госпожи в порядок к вечеру, это немыслимо! Вы сами знаете, в каком они состоянии!

– Дорогой мой, – снисходительно отозвался герцог. – Я когда-нибудь требовал от вас невозможного? И сейчас не прошу. Делайте спокойно своё дело. Не вижу ничего особенного, если несколько дней жена поживёт на половине мужа. Посему - не суетитесь с ремонтом, мэтр Франсуа, вы же знаете, как я придирчив.

Старик сдержал вздох облегчения. Ох уж этот хозяин! То громит мебель и не разрешает даже ступить на половину же… жены? Или и впрямь – самозванки? Нет, наше дело маленькое, как его светлость обозначил, так и будем прозывать… То требует всё привести в порядок и в то же время – не торопиться. А ты крутись как вьюн на сковороде, угадывай…

По кивку герцога лакей распахнул перед ним с Мартой дверь, ведущую в правую половину дома, и торопливо побежал впереди. Дворецкий на цыпочках подошёл к выходу, прислушался, осторожно прикрыл створку и только теперь позволил себе возмутиться.

– Что вы на это скажете, сударыня Аглая? – воззвал он к женщине. – Я не верю ни единому слову! И мы с вами должны поверить этим россказням?

Капитан, про которого, казалось, все забыли, напомнил о своём существовании, кашлянув.

– Мэтр Франсуа, уж не намекаете ли вы, что наш сиятельный герцог говорит неправду? Закон об оскорблении его светлости всё ещё действует, и кому, как не мне, отслеживать его соблюдение!

Дворецкий сконфуженно умолк. Не то чтобы он опасался Винсента Модильяни – нет, он достаточно его знал, чтобы не бояться ляпнуть при нём лишнее; но только что ему намекнули на существенный служебный промах: слова и действия хозяев не обсуждаются. Какой пример он подаёт! Вот матушка Аглая – та молодчина…

Капитан мирно добавил:

– Должно быть, мне показалось. Советую и впредь воздержаться от высказываний по этому поводу. Помните: никаких разговоров и пересудов, никаких сплетен – ни здесь, ни на кухне, ни в людской. – Посмотрел дворецкому в глаза, как бы закрепляя сказанное, и повернулся к женщине. – Матушка, я вам сейчас всё объясню. А вы, мэтр Гийом, учтите: с вами его светлость собирался поговорить особо о…

– Винсент!

Женский голос прервал капитана просто-таки громоподобно. Дворецкий украдкой перекрестился. Куда только подевались спокойствие и благожелательность матушки Аглаи! Уперев руки в бока, она сверкнула синими глазами.

– Паршивец этакий, отвечай, что здесь происходит? Что вы опять натворили?

– Матушка, ничего такого, чего можно было бы стыдиться. Прошу вас… – Модильяни выразительно указал глазами на вернувшегося и застывшего на посту лакея. – Не здесь.

– Ах ты… – Домоправительница гневно задышала, взметнула юбками и ринулась к лестнице на третий этаж, где находились комнаты прислуги. Бросила через плечо:

– Марш за мной, негодник, и я заставлю тебя выложить всю правду!

Она даже не оглянулась проверить, идёт ли за ней мужественный капитан рейтаров. Не сомневалась, что спешит, ломая ноги. Дворецкий успел зацепиться и повиснуть на локте военного.

– Господин Винсент! Умоляю! Можно и мне с вами, послушать? Если уж его светлость желает со мной побеседовать особо, я должен знать, что ещё свалится мне на голову! О, мои седины…

– Они в безопасности, клянусь вам. Поспешим, мэтр, ибо моя матушка в подобные минуты представляет большую угрозу, нежели гнев нашей светлости.

– Винс! – донеслось сверху. – Я жду!

Капитан Винсент Модильяни, молочный брат герцога д’Эстре, непревзойдённый фехтовальщик и первая шпага Галлии, блестящий офицер, отмеченный наградами Его Величества Генриха, только вздохнул.

– Иду, матушка!

***

Марте было неловко так громко стучать башмаками по паркету. Видимо, герцогу это тоже не понравилось, потому что, едва за ними притворилась дверь опочивальни, он споро усадил девушку на низенькую кушетку, опустился на пол и собственноручно разул. Невольно придержал в руках женскую ножку, словно маленького дрожащего зверька. Ступня девушки была чуть меньше его ладони, узкая, изящная, и вид её не портил даже поношенный чулок. Одеть бы её как следует, подумал с внезапной нежностью герцог, обуть, причесать… и запереть, чтобы никто не видел, только он один. Погладил тонкую щиколотку, оценил узость приятной глазу лодыжки… впрочем, дальнейших исследований не затевал. Всё увиденное и услышанное, касаемое Марты, само по себе давало почву для размышлений.

Брезгливо подхватив двумя пальцами грубые сабо, его светлость соизволил отправить их в незажжённый камин. Марта проводила обувь растерянным взглядом.

– А в чём же мне ходить?

– Найдём в чём, не волнуйся. Босой не останешься.

Он оглянулся в некотором раздражении: куда запропастились новые горничные? Впрочем, хорошо, что пока никто не явился, ему нужно будет кое-что объяснить, чтобы впоследствии между ним и Мартой не было недоразумений. Подсел к девушке. Замялся, не зная, как осветить столь деликатный вопрос.

– Послушай, Марта… Не так давно я слегка… погорячился в комнатах Анны; там сейчас невозможный беспорядок, подождём, пока всё обновят. Тебе какое-то время придётся пожить вместе со мной. Видишь ли, будет подозрительно, если я, столь обрадовавшись возвращённой супруге, поселю её в комнате для гостей. Ты… не возражаешь?

Марта уже привычно изумилась. Всё у него не как у людей. У кого он спрашивает согласия, у простолюдинки?

– Я? Возражаю? Ваша светлость, так ведь супруги и должны жить вместе, как и полагается!

Она даже не подозревала, какую бурю в стакане воды вызвала её простодушная логика. Одна половинка души герцога, более плотоядная и охочая до жизненных радостей, возликовала; другая, совестливая, застыдилась собственной радости.

– Вы что, и впрямь спали раздельно? – поразилась вдруг Марта. – Ой, простите, ваша светлость, а этак только у вас в доме заведено, из-за того, что вы не ладили, или вообще у всех господ?

– Э-э… Видишь ли… Скажем так: заведено у людей, достаточно обеспеченных, чтобы содержать большой дом со множеством комнат. Это удобно – иметь собственную спальню и собственную кровать, в которой никто не пихается и не толкает в бок. – Герцог задумался. Объяснение показалось ему несколько натянутым. – Марта, в высшем обществе несколько… м-м-м… иное отношение к браку. Понимаешь, довольно часто женятся и выходят замуж за связи, за приданое или будущее наследство, ради хорошей партии, наконец. Кому-то нужно пробиться в свет, но нет титула, зато есть большие деньги, за которые можно сосватать дочь обедневшего дворянина, без гроша, но с родословной. В таких условиях редко пылают друг к другу искренними чувствами. Иногда мужу и жене лучше всё-таки жить обособленно… Раздельно, я хотел сказать. Меньше склок.

Она кивнула.

– Ты действительно поняла? – недоверчиво уточнил герцог.

Марта вздохнула.

– Можно подумать, только господа по расчёту женятся. У нас ведь то же самое: бывает, что богатый да невзрачный купит себе молодую невесту, а потом порет почём зря за то, что на молодых поглядывает. – Пока его высочество приходил в себя, изумляясь столь оригинальной трактовке, Марта спросила о наболевшем: – А что, и впрямь каждому-каждому свой угол? Может, и детишкам тоже?

– Для них выделяется особая комната, детская, – медленно сказал герцог. Он вдруг вспомнил крестьянские избы, в которые ему приходилось заглядывать: теснота, скученность… Какая всё-таки пропасть разделяет их миры! – Или несколько комнат, потому что вместе с малышами живут их няни и кормилицы. Когда подрастают – ребёнку выделяется собственная спальня.

Марте всё не верилось. Она по простоте своей ещё хотела узнать, а для чего нужны кормилицы, но постеснялась. Уточнила только:

– И спальня каждому своя?

– Иногда одна общая для мальчиков, общая для девочек. В зависимости от достатка родителей. У меня, например, была…

«У нас, например, будет…» – вдруг захотелось ему сказать. У нас будет прелестная детская, полная света, игрушек, цветов, книжек, зайдя в которую можно будет оглохнуть от радостного ребячьего вопля. Чтобы там копошилось на коврах не менее трёх… нет, четырёх… неважно, мальчиков или девочек, лишь бы были. Даже если родятся одни дочери – он уговорит Его Величество Генриха пересмотреть закон, дабы герцогскую корону возможно было наследовать первенцу, независимо от пола. Он…

Лёгкий дробный топот за дверью прервал его грандиозные замыслы. Две перепуганные девушки протиснулись в полуоткрытую дверь. Герцога всегда раздражала эта манера прислуги – входить боком, через еле видимую глазом щёлочку. С досадой он сделал знак подойти.

Встал. Бросил коротко:

– Ванну госпоже. Приготовьте постель, ей нужно отдохнуть с дороги. Завтрак. И далее не беспокоить, пока не позовёт.

Поспешно присев в книксене, девушки разбежались. Одна скрылась за дверью, ведущей в ванную комнату, другая резво принялась взбивать подушки и перестилать простыни на… Марта проморгалась. Это вот на этой кровати, что ли, герцогу тесно спать с кем-то вдвоём? Да там десятерых уложить можно! Но всё-таки он правитель, не замухрышка какой-нибудь, у него всё в доме должно быть и больше, и красивее… Только на этаком-то ложе страшно потеряться, ей-богу. Украдкой покосилась на тахту, на которой сидела. Ничего, Марта, маленькая, ей места совсем немного нужно, она как-нибудь и здесь поспит. Дождётся, когда все уйдут – чтобы не судачили о её странностях – и переляжет.

– Иди-ка сюда, – герцог поднялся, потянув её за собой. – Кое-что объясню. Вот смотри: шнурок над кроватью в изголовье, дёргаешь – и к тебе приходит кто-нибудь из этих милых девушек. Проси всё, что тебе заблагорассудится, делай, что пожелаешь, а если в чём-то сомневаешься или хочешь узнать – спрашивай, не стесняйся, тут везде полно людей. Ты, – он выделил это слово, – ты, Анна, здесь госпожа. И пусть только кто посмеет…

Горничная за его спиной побелела, прижав к груди подушку.

– Не надо, ваша светлость, – Марта робко тронула его за рукав. – Если все здесь так же добры, как вы - со мной всё будет хорошо.

У герцога дёрнулась щека.

«Так же добры, как вы…»

Примчалась, наконец, и матушка Аглая, запыхавшаяся, раскрасневшаяся и заметно умягчённая. Уж эта-то не постеснялась открыть дверь нараспашку, и недаром: была она тут некоронованной королевой собственного государства, со своими подданными, маленьким войском, дознавателями… и даже, порой, палачами. Нет – экзекуторами, потому как до смертоубийства, конечно, не доходило, Боже упаси, но спуску нерадивым и болтливым здесь не давали.

– Ваши светлости? – вопросительно наклонила голову. – Вам подходят эти девушки?

– Они не прислуживали… э-э… той? – герцог был в явном затруднении с определением, но Аглая понятливо кивнула.

– Близко не подходили. Вы же знаете, она терпеть не могла рядом с собой хорошеньких.

И посмотрела украдкой на Марту. Та лишь сделала большие глаза, не понимая намёков.

– Отлично. – Герцог не заметил их переглядываний. – Вот что, матушка Аглая, мне пора ехать. Оставляю Анну на вашем попечении и надеюсь… – Выразительно приподнял бровь.

– У неё не будет повода жаловаться, ваша светлость, будьте уверены.

Взгляд домоправительницы ещё раз прошёлся по чересчур истончённой фигурке в белом атласном платье, изрядно помятом и потерявшим былую пышность; отметил и сабо, сиротливо осевшие в каминной золе.

– Раз уж вы распорядились насчёт ремонта, может, заодно снимете печати с комнат вашей… той женщины, что считалась вашей супругой? Мы бы подобрали госпоже что-нибудь из её гардероба.

– Н-нет, – процедил герцог и вдруг побледнел, как всегда в последнее время при упоминании об Анне. – Моя жена не будет в этом ходить. Ни лоскута, ни пуговицы от той обманщицы не должно её коснуться. Вы поняли? Всё сжечь.

– К-конечно, ваша светлость, – помедлив самую малость, отозвалась домоправительница. – Как скажете.

– И чтоб я не слышал больше никаких упоминаний о той гадине. Никаких намёков, злословий и шепотков, как это бывает у вас, женщин, слышите?

– Конечно, ваша светлость.

Герцог вдруг улыбнулся.

– Спасибо, матушка. Я всегда знал, что на вас можно положиться.

И, несмотря на то, что в душе у Аглаи творилось чёрт знает что, она улыбнулась в ответ своему молочному сыну.

– На кого же ещё вам опереться, ваша светлость! Разве что на моего оболтуса да того старого франта, что каждый день так трясётся над своими сединами? Езжайте спокойно по своим делам, ничего тут с вашей душечкой не случится.

Герцог от души чмокнул Аглаю в румяную крепкую щёку и получил незаметный, но чувствительный тычок в грудь. И это он ещё дёшево отделался; бедняге Винсенту наверняка досталось, как всегда, за двоих.

«Марта!» – едва не позвал он, но вовремя спохватился. Демоны… Нельзя путать имена. Хоть и не хочется даже упоминать о постылой супруге, но надо подстраиваться под обстоятельства. Нежно обнял затрепетавшую девушку.

– Анна, я уезжаю. Постарайся не скучать. Жди к вечеру.

Она вспомнила, куда и зачем необходимо ему вернуться, и побледнела.

– Будьте милосердны, ваша светлость, – шепнула. Не потому, что пожалела ту, другую – вот уж чего не хватало! – а просто не хотелось, чтобы он запятнал себя излишней жестокостью.

– Я буду творить суд, Анна. Не проси за ту, кого не знаешь.

– Тогда судите праведно, Жиль… Жиль-берт.

Сердце герцога забилось чаще.

– Обещаю, дорогая.

Отстранившись, он попрощался с Мартой взглядом. Показалось, что поцелуй он её, даже невинно, в щёку, как только что Аглаю – и осыплется тот мостик, который она сама – сама! – попыталась сейчас построить между ними. «Жиль-берт!» – звучало в ушах. Его имя отчего-то давалось ей с трудом; да уж, рабскую сущность трудно из себя выцедить, придётся капля по капле… Впрочем, рабского в ней нет, одёрнул себя герцог. Нет. Просто этой врождённой чистоте и невинности трудно обращаться по имени к мужчине, который всего несколько часов назад выкручивал ей руки, а теперь вдруг стал её мужем. К человеку, которого она не знает совершенно. К властителю. Вельможи-то иногда дрожат и бледнеют в его присутствии, а уж она…

«Будьте милосердны».

Он шёл по просторному коридору крыла, не замечая ни кланяющихся лакеев, ни того, как обернулось на его шаги несколько человек, столпившихся перед комнатой бывшей жены… Впрочем, последних герцог отметил боковым зрением и замедлил шаг. Машинально провёл камнем обручального кольца по заговорённой печати на косяке. Та исчезла.

…К тому же, в ней ещё остаётся вбитая с младенчества привычка почитать тех, кто выше – по происхождению, по достатку... Господ, одним словом, продолжал он мысленно. И ничего с этим не поделать, таков порядок вещей. Каждому своё, и неизвестно, кому хуже: им – бесправным, но имеющим единственную заботу о хлебе насущном, или ему, сиятельному, изо дня в день разгребающему дерь… Почему-то даже мысленно он не смог выразиться крепко. Ему вспомнились несколько словечек, сказанных в запале при Марте – и стало невероятно стыдно. Никогда больше, хотя бы при ней... никогда.

– Ваша светлость!

Его догонял задыхающийся дворецкий. Герцог сдержал шаг. Что ж, удачный момент отыграть ещё одну сцену.

– Вот что, метр Франсуа…

Силком усадил старика в ближайшее кресло, коих на случай наплыва гостей было расставлено вдоль стены широкого коридора преизрядно.

– Да вы отдохните, не в вашем-то возрасте скакать, как зайцу!

Подтащил кресло и для себя и уселся рядом. Продолжил, понизив голос:

– Я хотел бы поговорить с вами об Анне – теперешней Анне, которую вчера привезли из-за забытой богом приграничной деревушки, приняв за ту, что выдавала себя за неё. Франсуа, – он намеренно опустил обращение «мэтр», справедливо полагая, что в данном случае это лишь подчеркнёт доверие. – Я знаю, каково всем вам пришлось в последний год при общении с той женщиной, и благодарю за терпение и выдержку. Но прошу: не позволяйте прошлым обидам излиться на мою настоящую жену. Тем более что сейчас она…

Герцог намеренно затянул паузу. Мэтр, точно знающий, когда нужно вставить словечко, осторожно уточнил:

– Её светлость немного… не в себе? М-м?

– Не то чтобы немного, очень даже не в себе, друг мой. Похоже, поработал хороший менталист, может, и не один. Девочке упорно внушали, что она не герцогиня в браке и не баронесса в девичестве, а простая деревенская глупышка. И вбивали это знание не только внушением.

Он горько усмехнулся. Надо же как-то оправдать следы от розог на теле чудом спасенной супруги. Господь простит напраслину, это для её же блага. Добавил:

– Думаю, что со временем она поправится. Всё, что от нас нужно – это терпение и такт, такт и терпение. Остались ли они у вас после общения с прежней, лже-Анной?

– Ваша светлость!

На глазах пожилого дворецкого выступили слёзы.

– Вижу, что остались. Надеюсь на вас, друг мой. И помните, о чём я вас предупреждал.

– Ни единого лишнего слова, ваша светлость. Лично рты позашиваю, если что дурное услышу. Конечно, – замялся преданный слуга, – трудно будет… после всего, что госпожа вытворяла…

– Мягче, мягче с людьми, Франсуа. Думаю, суровые меры не понадобятся: совсем скоро все увидят разницу между прежней герцогиней и этой. Прощайте, старина. – Герцог поднялся, дружески потрепал мэтра по плечу: – До вечера.

– Да благословит вас Бог, ваша светлость… – пробормотал управляющий. – Никто из тех, кто осуждает вас за глаза, не знает вашей истиной доброты.

– Да вы что, сговорились?

Герцог так растерялся, что едва не вышел из тщательно продуманного образа. Спохватившись, отвернулся в показном смущении. Надо уходить, пока кто-нибудь ещё не заикнулся о его доброте.

Но вдруг кое-что вспомнил.

– Вот что, – сказал замедленно. – Теперь о другом. Ты, конечно, покажешь ей дом, осветишь здешние порядки, расскажешь, куда можно ходить, а куда… не рекомендуется. И госпожа Анна, естественно, будет задавать вопросы, она ведь любопытна, как все женщины. Ничему не удивляйся, помни, что не она, а другая жила здесь вместо неё всё это время. Ничего не замалчивай, кроме одного: если даже случайно речь зайдёт обо мне – не говори, кто я. Понял?

Мэтр посерьёзнел.

– Да, ваша светлость. Неужели… – Оглянулся: не слышит ли кто. Докончил шёпотом: – …вы так и не открылись?

– Я собирался, давно ещё, когда год назад выезжал из Фуа. Хотел поговорить с ней об этом здесь, в Гайярде. Но сюда приехала совсем иная женщина, вздорная, с резко испортившимся характером, уже не внушавшая мне доверия. А этой – я сам скажу, когда придёт время.

– Всё понял. Ни слова. Ни полслова. Ни намёка. Будьте уверены.

Глава 11

Откинувшись на спинку сиденья, его светлость уставился невидящим взором в окно кареты.

«Будьте милосердны…»

Благословенна ты, девочка, как истинная миротворица. Но только своим чистым умишком ещё не понимаешь, что миру нужны не только святые, но и золотари.

– Винс, – герцог, наконец, перевёл взгляд на капитана, извечного спутника в развлечениях и заботах. – Ты ещё жив? Как тебе удалось отделаться столь малым? Я думал, тебя ждёт выволочка за нас обоих, как во времена нашей греховной юности, однако матушка отпустила тебя достаточно быстро. Чем ты её обезоружил?

Синеглазый усмехнулся краешком рта.

– Я и не пытался. Изложил кратко всё, что мы обговаривали, и, не давая опомниться, посоветовал – нет, крайне настоял – ближайшие три-четыре дня не давать новой герцогине слишком много еды. Кормить понемногу, но чаще, и желательно – самой простой пищей. Похоже, что девочка наголодалась. Когда матушка это осознала – поверь, это оказалось самым убедительным доводом.

Капитан умолк. В глазах его стоял невысказанный упрёк.

Демоны, дьяволы и все вместе взятые… Герцог даже зажмурился. Как он об этом не подумал? Видел же трогательно торчащие – теперь-то осознал, что нездорово торчащие – лопатки, выпирающие позвонки, острые ключицы… У неё даже кольцо болталось на пальце, а не сидело прочно. Уже тогда можно было понять, что малышка недоедала. А если бы ей принесли на завтрак то же, что и Анне? Та с самого утра выезжала верхом, нагуливая зверский аппетит, а затем сметала со стола всё, как здоровый мужчина: и омлеты с грудинкой и грибами, и жареные колбаски, истекающие жиром, и цыплят в остро-сладком соусе… Страшно представить, что сталось бы с желудком, непривычным к такому изобилию.

– Спасибо, что позаботился об этом, Винс. Я как-то не подумал.

– Просто я чаще бываю в деревнях, Жиль.

Лишь оставаясь один на один, как сейчас, капитан позволял себе обращаться к молочному брату просто по имени и на «ты». Годы, когда они вместе росли, учились, совершали набеги – сперва на окрестные сады, а затем и на местных дев – давно миновали. Братство душ оставалось, но надёжно пряталось от посторонних, дабы не давать никому лишнего повода усомниться в боевых заслугах одного и непредвзятости другого.

Его светлость немного помолчал, скользя взглядом по проплывающим за окнами знакомым улочкам. Всё как всегда. Печётся хлеб, открываются и закрываются двери лавочек, шумит неподалёку рынок. На площади пустует помост, «лобное место». Давно пустует. И сегодня… он не будет занят. Нынешнее разбирательство не для толпы.

– Винс, может статься, после того, что скоро произойдёт, я долго буду не в себе. Ты понимаешь, да? Уйду от всех, просто чтобы не натворить беды. А потому – хотел бы заранее дать тебе поручение.

– Только не говори, что тебе больше не на кого надеяться, знаю я твои подходы. – Капитан прищурился. – Нужно куда-то наведаться?

Герцог шумно вздохнул.

– Сдаётся, ты и без меня надумал съездить в Сар. Так?

– Угадал.

– Узнай всю подноготную нашей девочки, а главное – происхождение, поскольку кажется мне, что с ней всё не так просто. Ты обратил внимание, какая у неё почти правильная речь? Никаких деревенских вывертов, вроде «чё», «тово-этово»… Да, говорит она простовато, но могу поклясться, что при постоянном общении с развитыми людьми очень быстро догонит их по уровню. Опять-таки, по её словам, с ней занимались и грамотой, и счётом… С крестьянской девочкой? Образование идёт из семьи, Винсент. В обычной деревенской избе, где разговоры лишь о том, как вздорожал хлеб и будет ли завтра война, и пора ли сеять репу – самородки не родятся. Они растут там, где им есть от чего и кого набираться ума.

Синеглазый одобрительно кивнул.

– Согласен. Возможно, если не отец, то её дед был каким-нибудь мелким дворянином, судьбой или войной занесённым в глухомань. Не думаю, что пра- или прапрадед, или ещё отдалённее, поскольку за много поколений семья уже деградировала бы. В этой же, видимо, ещё помнят о лучших временах и пытаются сохранить остатки былого достоинства.

Винсент отметил краем глаза, что карета минует квартал, изобилующий коваными вывесками со знаками цехов, и кое-что вспомнил:

– Помнишь, она проговорилась, что её дядя был в какой-то гильдии?

– Точно. И ушёл оттуда. Выведай, где он был, из-за чего вышел. Могли выгнать и за неуплату взносов, и за неуживчивый характер: отголоски дворянской чести, если она есть, долго остаются в крови. Да хоть бы это и мои фантазии – разузнать не помешает.

– Я столько наездился по твоим поручениям, что убедился: жизнь оказывается куда удивительнее фантазий. А если всё гораздо проще? – Капитан скептически заломил бровь. – Если у них с Анной просто-напросто один отец?

– Исключено. Анна родилась через полгода после отъезда своего батюшки на войну, где тот благополучно сложил голову. Марта моложе на два года, откуда бы…

Винсент насмешливо фыркнул.

– И что? Представь, что твоя бывшая унаследовала худшие привычки от матери. Как ты думаешь, что помешает знатной даме с бурным темпераментом родить от любовника, будучи замужем? Вот тебе пример: наш славный покойный король Филипп весьма любил порезвиться на природе и не скрывал этого. Причём награждал своим вниманием не только жён и дочерей баронов, у которых располагался на постой, но прихватывал и окрестных сельских простушек. Это у него называлось: «подёргать репку из огорода». И говорят, иногда попадались на редкость хорошенькие и крепкие «репки». Учитывая, что её величество, светлая ей память, была субтильна, болезненна и набожна – можно понять здоровые пристрастия супруга.

– Всё может быть.

Герцог задумался.

– Мы даже не знаем, известно ли ей что-то о собственном отце. Послушай, Винс, я не хотел бы тревожить Марту подобными вопросами. Постарайся узнать всё на месте – от соседей, от этого дяди-кузнеца… Она крещена, не так ли? Проверь записи в церковной книге. Кто у них там…

Его светлость, вспомнив шрамы на узкой девичьей спине, внезапно ощерился.

– Кто там пастор? И его проверь. Надо будет – устрой обыск, переверни там всё вверх дном!

Капитан глянул на гневно раздувающие ноздри молочного брата и не стал уточнять. Сочтёт нужным – расскажет, что его так завело. А нет – он, Винсент, умеет вытягивать правду из собеседников. Пастора они прошлый раз немного зашибли – так, вытянули для порядка рейшвертом плашмя по темечку, чтобы не лез под колёса, но Боже сохрани – не насмерть, не хватало потом с архиепископом объясняться. Вот и нанесёт визит вежливости прямо в храм. Начнёт с извинений и предложения компенсации, закончит…

Там поглядим, не загадывая.

А герцог думал об оставленной во дворце девушке. Хорошо, что он отвёз и устроил её сам. Нет, не вопрос, друг и брат справился бы не хуже, но… Добровольно взятые на себя обязательства невольно отвлекли его от главной цели последних трёх дней, приглушили неуёмную жажду убийства. Эта девочка каким-то образом смягчила его сердце. Не так чтобы уж очень сильно, но в меру.

– Мне нужен менталист, – сказал неожиданно. – Желательно тот самый, что привёз депешу из Анжи. Комендант проговорился, что курьер был подавлен, значит ли это, что он был свидетелем тех событий? Отыщи его. Знаю, он наверняка сейчас истощён, подобные донесения даром не даются; но передай ему мою личную просьбу – слышишь, просьбу! – приехать. Когда всё закончится, он, помимо компенсации, получит неограниченный отпуск на восстановление.

– Что ты задумал?

Винсент настороженно глянул на молочного брата. Суровая складка меж бровей, потемневшие глаза, сжатые кулаки… явный признак бушующего внутри гнева. Как он справляется с этими приступами, особенно после потери способностей? Винс колебался. Не опасно ли будет оставить герцога без его присмотра? Может, ну его, этот Сар, а лучше бы придумать причину, чтобы задержаться дня на два, побыть рядом, проконтролировать…

– Я в порядке, – произнёс его светлость условную фразу. Это означало, что вторая сущность, сбросив пар, угомонилась до следующего раза. – Мне бы только довести это дело до конца – и ты можешь ехать спокойно.

Капитан не стал докучать вопросами вроде: «Ты уверен? Может, мне всё же остаться?» Вместо этого лишь переспросил:

– Что ты задумал?

– Суд, Винсент. И суд праведный.

***

Кто бы мог подумать, что обычное мытьё принесёт столько мучений!

Нет, Марта не была грязнулей. Ещё малышкой она знала: матушка не допустит её до молитвы на сон грядущий, пока она не вымоет хотя бы руки до локтей и ноги до коленок. С весны до осени девчушка целыми днями бегала в короткой юбке и лёгкой рубашонке, и понятно, что руки и ноги пачкались при этом больше всего. Мало того, что приходилось отмывать грязь: несмотря на неодобрительные взгляды тётки – добро, мол, только расходуется – Мартина смазывала дочкины цыпки мазью, которой обычно перед дойкой обрабатывали коровам вымя; и ничего, хоть и щипало, но цыпки сходили, ранки заживали, и ручки у Марты становились белее и красивее, чем у её одногодок. И мягче…

А уж чтобы перед трапезой все как следует умылись и привели себя в порядок – за этим сам дядя, Жан-кузнец следил строго. Люди – не свиньи, а Божьи создания. А еда – Божий дар и требует уважения. И хоть на столе порой одна наструганная брюква, сбрызнутая постным маслом и уксусом, да краюха хлеба на девятерых – вкушать нужно с благодарностью за то, что ниспослано; у некоторых и того нет.

А ещё - в их доме даже по будним дням ставили каждому свою миску…

Нет, сегодня Марта была вроде бы чистая… Дня за три до того, как оглушил её неизвестный злоумышленник, искупалась в речке, да оттёрла себя, как могла, пучками травы, и даже помыла голову. Купалась она не одна – с подружками, по очереди караулили, чтобы никто не подкрался да не подглядел. Марте тогда досталось от щедрот дяди Жана полплошки мыла, хоть и чересчур пахучего - вонючего, прямо сказать! - но для девушек и это было как подарок свыше. Расходовали бережно, досталось всем. Больше всего Марте нравилось после купания сушить волосы, так уж хорошо они на солнце искрились.

Но перед подругами на реке стесняться было нечего – спины-то разрисованы у всех, у кого больше, у кого меньше, а вот здесь, в господской ванной, перед нарядными девушками-горничными вдруг стало стыдно до слёз. Не к месту вспомнилось, как герцог спросил, увидев шрамы – а за что это тебя наказывали?

Что о ней сейчас подумают?

– Госпожа, – робко сказала одна из присланных девушек, видя, что Марта судорожно вцепилась в коротенькую сорочку, – если пожелаете – можете мыться в рубашке, так многие делают, я знаю. Вы только потом её снимите потихоньку, и нам отдайте, а мы смотреть не станем, отвернёмся и сразу вас в простыню завернём. Так тоже делается, ничего, вы не стесняйтесь.

– Точно, – подтвердила другая. – Мы уже не первый год в услужении, и до этого места ещё в нескольких бывали, порядки знаем. Матушка Аглая велела всё вам рассказывать, что знаем, только мы не знаем…

Она запуталась и смутилась.

– Вы просто нам спрашивайте, ладно? Мы всё-всё расскажем, – подхватила первая.

Марте сразу стало легче. Никто её не загонял силком в горячую воду и не заставлял раздеваться, напротив: все тряслись перед ней, как овечьи хвостики. Во всяком случае, уж эти двое точно дрожали, аж губы побелели у обеих. Чего они боятся? Неужто их тут наказывают?

Сама мысль о том, что в доме герцога кого-то порют, точно так же, как в тайной комнате пастора Глюка, была неприятной, и Марта решительно её перечеркнула. Посмотрела на круглую чашу мраморной купели, из-под которой торчали мраморные же толстые когтистые лапы невиданного зверя, на края простыни, свешивающиеся с боков, постеленной, чтобы госпожа не поскользнулась, как объяснили девочки. Невольно глянула под потолок. Оттуда, сверху, с неведомого пока чердака, вели трубы, по которым горячая вода поступала прямо сюда, в ванную комнату, для омовения его светлости. Ну, и ещё в несколько помещений замка. Откуда уж она бралась на чердаке – горничные и сами не знали. Задумавшись, Марта собралась наклониться – снять чулки, но девушки успели первыми. Действовали они так шустро, что ей оставалось лишь переступать. Оттого, что её раздевали, как маленькую или больную, было неловко.

Чтобы влезть в купель, заготовили специальную скамеечку, и ещё одну – внутрь. Эту последнюю девушки потихоньку утащили из разорённой Анниной спальни. Обдали кипятком, опрыскали святой водицей, чтобы ни одна скверна от прошлой хозяйки не перебежала. Потом-то госпоже доставят новую, а сейчас – нужно же на чём-то сидеть, чтобы не утонуть, ванна-то большая, под его светлость подогнана, а он – ого-го какой рослый мужчина… Даже ему тут просторно.

Марта представила герцога… ну, не голым, а хотя бы по грудь в воде, и ей внезапно стало жарко.

Девочки тёрли её чудесной, в меру жёсткой мочалкой, поливали мылом – совсем не таким, какое по случаю удавалось покупать дяде Жану – а душистым, пахнущим цветочной и медовой сладостью. Они уже успели назваться: одну, чуть постарше, со смешными белыми косичками, звали Бертой, а рыженькую, конопатенькую и зеленоглазую – Гердой. Со временем они перестали стесняться и уже минут через десять весело щебетали, развлекая новую госпожу. Но вот Берта взялась за чудесные Мартины волосы…

– Ой! – невольно сказала Марта. – Осторожнее, пожалуйста! Там не надо!

– Ох! – сказали девушки с испугом.

Ещё в тюрьме, клюя носом перед камином, Марта, чтобы не заснуть, переплела, как могла, косу на две – чтобы под второй хоть как-то скрыть шишку на затылке. Та поджила, да и за всеми делами, что вокруг Марты закрутились, думать о ней было некогда. Но вот сейчас – довольно существенный бугорок под девичьими пальцами отозвался болью.

– Кто же это вас… – начала Герда, но беленькая подружка шикнула на неё, округлив глаза. Ты что, мол, не помнишь? Матушка Аглая строго-настрого наказывала: никаких вопросов не задавать. Судорожно глотнув, Гердочка закивала.

– Простите, госпожа Анна, мы аккуратненько. Так не больно?

– Ничего, я потерплю. Да не бойся, я же не рассыплюсь!

Девушки удивлённо переглянулись.

Да, видать, точно госпожу подменили. По рассказам несчастливиц, приставленных к той, пропавшей – она редко когда удостаивала прислугу разговором, а уж чтобы так деликатно с их простой сестрой обращаться… Та, прежняя, сейчас всем бы уже по щекам нахлестала, коснись её не так пальчиком. Может, Берте и Герде повезёт в услужении?

Марта зажмурилась, чтобы пена не попала в глаза. Всё вдруг стало ей нравиться, всё было хорошо: вода, в меру горячая – а главное, её много! – душистое мыло, ласковые руки горничных… Одно плохо: спину защипало немилосердно, а сказать об этом девушка постеснялась. И без того девчонок напугала. Ничего, она потерпит.

Ей закутали голову мягким пушистым полотенцем – и это тоже было чудо как хорошо. Дома приходилось вытираться старенькой тряпицей, а уж сушить волосы – просто на ветру, заплетая полусырыми, потому, что вечно надо было торопиться: работа, работа, не сидеть же на берегу до ночи…

Затем горничные, как и обещали, отвернулись, встали по обе стороны от приставной скамеечки и растянули меж собой простыню, поджидая Марту. Та спехом стащила сорочку и привычно сжалась – голышом было не слишком-то хорошо, напоминало о многом, постыдном. Но тело тотчас охватил горячий ароматный воздух, и впервые Марте в своей наготе стало… приятно. Никто на неё не смотрел масляно, не орал и не хлестал, и не пытался потискать. Странное и новое это было ощущение. Голая – и в то же время в безопасности.

Порывисто вздохнув, она перешагнула бортик купели. И тотчас её спеленали в тёплый махровый кокон.

Потом переодели в новенькую батистовую ночную рубашку. Кто бы мог подумать, что на ночь господа переодеваются? Это сколько ж ткани ухлопать на то, чтобы полежать под одеялом, и ведь никто такую красоту не увидит! Усадили в мягкое кресло, и Берта насухо вытерла ей волосы ещё одним полотенцем, что, по мнению Марты было уж совсем расточительством. А ещё – прошлись по волосам куском шёлка, чтобы лучше блестели.

– Ух! – сказала Герда, отступая. – Чистое золото!

– Сказка! – прошептала Берта. – Ей-Богу!

А когда на низенький столик прямо перед Мартой поставили удивительной красоты тарелку, прикрытую сияющим серебряным колпаком, и положили собственную ложку… Но это было ещё не всё! На колени постелили хрустящую салфетку, о подобных Марта только слыхивала, но не видела.

А потом – сняли серебряный колпак, и в ноздри ударил невообразимо вкусный аромат пшённой каши, упаренной, томлёной, нежной…

– С пенками, – прошептала Марта, не веря своим глазам.

И поняла: вот она, сказка.

Она разве что не урчала, как голодный котёнок, дорвавшийся до миски с мясной похлёбкой. Хоть и старалась сдерживаться – всю жизнь её учили, что накидываться на еду нехорошо, как бы ты ни был голоден; есть надо аккуратно, с уважением к хлебу насущному, подбирая всё до крошечки. Она и подобрала: не удержалась, и кусочком сладкой булочки подчистила тарелку до зеркального блеска. Не замечая всё более округляющихся глаз девушек.

– Вкусно, – сказала, блаженно щурясь. – Просто необыкновенно вкусно! Спасибо!

А потом было ещё чудеснее: она улеглась в собственную (забудем временно, что герцога!) большущую кровать – не в тёмный закуток за печью, не на жёсткий топчан, еле-еле прикрытый лоскутным ковриком, после которого к утру ломило бока – а на дивные свежие простыни из тонкого полотна, на мягкую перину, в которую чуть не провалилась; и сверху ее накрыли невесомым пуховым одеялом.

– Спасибо, Берта. Спасибо, Герда!

Ей очень хотелось сделать девочкам приятное. Но всё, что она могла – поблагодарить.

– Хорошего отдыха, госпожа! – ответили они нестройно и поспешили удалиться.

И ещё был чёрный лохматый кот. То ли откуда-то спрыгнул, то ли просочился в дверь, между ног выходящих… Мягкими неслышными шагами прошёлся по постели. Принюхался и прыгнул ей на живот, тоже мягко. Заурчал, утаптываясь, впиваясь когтями в пододеяльник, закружился, приминая себе местечко, пуша мохнатый толстый хвост… Марта засмеялась и, потянувшись, взяла его на руки. Кот был малость растрёпан, с боевым шрамом над верхней губой, темноглазый – и до того похожий на его светлость, что так тепло на душе стало, будто сам герцог потёрся сейчас о её подбородок макушкой и шепнул: «Не бойся, Марта!»

Так они и заснули вместе. Хоть и был на дворе белый день – но после еды Марту разморило почище, чем от вина. Страшная штука – голод, и хорошо, если он когда-то заканчивается…

Глава 12

– А кожа-то белая-белая, девочки, словно у русалки, аж прозрачная. Только шея загорела, и личико, и ручки, а на носу – конопушечки, ну в точности, как у нашей Герды, чесслово! А волосы-то, волосы – как у королевы, чистое золото!

Берта, выдохнувшись, жадно припала к кружке с морсом. Тётушка Дениза, старшая кухарка, внимая каждому слову, подвинулась ближе, навалившись внушительным бюстом на столешницу, и уже заранее приготовилась ахать и вздыхать. Почитай, вся женская половина штата, да и кое-кто из мужчин собрались за обширным общим столом в специально отведённом для прислуги уголке на кухне, где частенько по вечерам устраивались посиделки с обсуждением новостей. Днём-то, под бдительными взглядами дворецкого и матушки Аглаи даже самому младшему поварёнку, самой скромной посудомойке не оставалось времени не то что для сплетен, а просто для досужих разговоров, ибо праздность вполне справедливо считалась здесь причиной многих бед. А ведь поговорить хотелось, особенно женщинам, да и куда деваться от натуры и страстного желания перемыть косточки ближнему!

Но где, в таком случае, обсуждать самые свежие новости? Где – обдумать стратегию «войны» против слишком уж наглых ухажёров, обсудить рецепт нового пирога тётушки Денизы да заодно его и попробовать? Где узнать, кто у нас новенький, и неважно при этом, кухарка это или герцогиня? Одинаково достанется и той и той, разве что к последней отнесутся более пристрастно да за языком следить будут.

Конечно, всем им настрого внушили: не болтать! Чтоб никаких сплетен о новой герцогине не просочилось!. Но разве правда – это сплетни? Ничего дурного нет, если две горничных расскажут в подробностях о новом месте работы. Надо же и остальным послушать, к чему быть готовыми. Господа – они вообще с закидонами, к каждому свой подходец нужен, для того и надо знать, чего опасаться, чего не делать, а какими обязанностями ни в коем случае не пренебрегать. Камердинер Мишель, например, всегда помнил, что на половине его светлости недопустимо оставлять плотно прикрытые двери – дабы Маркиз, хозяйский любимец, всегда мог беспрепятственно бродить, где ему вздумается. Согнать спящего кота с раскрытой книги или хозяйской постели приравнивалось к должностному преступлению. Прикрыть окно, в которое выпрыгнул разбойник – серьёзным проступком, ибо Маркизу непременно нужно было возвращаться в дом тем же путём, каким он и вышел, и ежели такой возможности не было – он душераздирающе орал до тех пор, пока его не впускали с извинениями.

Привычки его светлости также были изучены не менее тщательно. Все знали, что герцог терпеть не может остывший кофе, ему непременно нужно подавать раскалённый, такой, чтобы аж кофейник дымился. Если за разговором с гостями остыл – неси новый, и так хоть десять раз, даже когда его светлость изволил задуматься или слишком долго беседовал с кем-то из приглашённых к завтраку. Замени без напоминаний, а то напомнят позже и надолго! Не герцог припомнит, найдутся для того другие люди… Или вот ещё причуда: после памятного события, в результате которого хозяин обзавёлся шрамом над губой, в его покоях напрочь исчезли зеркала; остались лишь в зеркальном холле, да и то потому, что место это давно стало притчей во языцех во всём городе: такого количества зеркал, собранных в одном месте, да ещё и цельных, не составных, никто не мог себе позволить.

Да и много чего приходилось прислуге знать. Как расставлены безделушки на каминной полочке и в каком порядке лежат бумаги на хозяйском столе: чтобы, смахивая пыль, безошибочно водворять всё на место. Какие полотенца любит его светлость – утром жёсткие, вечером мягкие; с чем предпочитает булочки на завтрак – ведь как хозяина с утра покормишь, так он день и проведёт! Предлагать ли ужин, если изволит пребывать в сильном гневе, или выждать, а потом уже соваться… а оставить его голодным – себе дороже: совсем распалится! Ох, много чего нужно было держать в уме. А если случались гости – с их слугами носились, как с детьми, дабы выведать подноготную хозяев. С исключительно благородной целью: чтобы никто не заявил потом, скрививши губы, что у герцога д’Эстре, мол, плохо принимают.

Посему – выведать, какова из себя новая герцогиня, являлось насущной необходимостью. Нельзя упоминать о прежней? Ну и ладно. А эта-то какова? Чего ждать, к чему готовиться, и вообще – можно ли хотя бы говорить в её присутствии? При бывшей – там слова не скажи, даже случайно, хоть она тебя и в упор не замечает. А рот откроешь – глянет, будто это стул заговорил или стол. Чуть что не так – по щекам, да ещё и ручку брезгливо вытрет, будто к гадюке какой прикоснулась… Правда, при его светлости никогда такого себе не позволяла. Хитрая была.

– Ножка махонькая, прямо точёная, талия – во! – продолжала меж тем Герда, сменив подружку. Сложила большие и указательные пальцы в кольцо, показывая, сколь тонок стан у госпожи. Все, конечно, понимали, что девушка приукрашивает, но… слушать о достоинствах новой хозяйки хотелось ещё и ещё. – А глаза – добрые да ласковые, словно лучики из них какие расходятся.

– Ну, это уж ты… – недоверчиво крякнул конюх Петер. – Лучики, скажешь тоже…

– А вот поглядишь. Будет господин Гийом наше хозяйство показывать – наверняка и в конюшни твои сведёт, вот сам и увидишь.

В том, что хозяйке покажут лучших в провинции лошадей, никто и не сомневался. Даже Его Величество Генрих изволили восхищаться. Только вот оценит ли новая госпожа? Она ведь, говорят, после пленения-то не совсем хороша умом, да и памятью. Конюх поджал губы. Впрочем, следи за собой, Петер, даже за мыслями, целее будешь!

– А ещё я вам скажу… – Герда понизила голос до шёпота и даже оглянулась: нет ли поблизости дворецкого. – Спина-то у её светлости…

– Ой-ой-ой! – тихонько подхватила Берта, спешно вытерев ладонью «усики» после морса. Не могла она допустить, чтобы такое сказали раньше неё. – Не буду говорить, раз нельзя, но у нашего садовника Ганса, где я раньше служила, тоже такая спина была… отполированная. Но его-то – за дело, сами понимаете, за пьянство, а её – за что?

Все вокруг так и ахнули. И толстушка Дениза, и Петер с помощником, и поварята, и оба лакея с половины его светлости, и сестрички Като и Жанна, что раньше были приставлены к хозяйке и незаслуженно обвинены в воровстве… Ох, им тогда досталось! А ведь пропавшее ожерелье герцогини было потом найдено – при обыске, в мышиной норке неподалёку от хозяйского тайничка. Никто и не сомневался, что оно найдётся!

– Неужто и вправду в заточении держали? – как бы ни к кому не обращаясь, сказала Дениза. – Ой, что делается… А я-то вам что скажу! Приходит ко мне госпожа Аглая, строгая такая, хужей обычного, но я же чую – что-то с ней не то, не в себе малость. И говорит: так мол, и так, приблуда-то… – Тётушка неохотно поправилась: – Герцогинюшка-то наша объявилась! Привёл его светлость самолично за руку, да и объяви на весь дом: та, что воровка и на каждом углу меня позорила – та самозванка, а вот эта, душечка, и есть моя жёнушка.

– Так и сказал? – недоверчиво переспросила Мишель.

– Лопни мои глаза! Спроси вот у Николя!

Пожилой лакей, приставленный к дверям на хозяйскую половину, важно кивнул.

– Собственными ушами слышал!

– Вот я и говорю! – Тётушка Дениза победно взмахнула рукой, но никто и не сомневался в её правдивости. – И обсказывает мне, значит, госпожа Аглая, про то, что госпожу Анну, дескать, похитили и в плену держали. Голодом морили, мол… – Полное лицо старшей кухарки вдруг сморщилось, губы скривились от сдерживаемых чувств. – А я-то, бессердечная, не поверила. Думаю: ах, так? Поменьше тебе еды да попроще? От нормальной пищи отвыкла? Так вот на тебе нашей каши, самой что ни на есть простецкой, крестьянской. Но вы ж знаете, – добавила, словно оправдываясь, – я плохо варить не умею!

– Знаем, – загудели вокруг дружно. – Знатная у тебя каша, тётушка, одно слово – мёд! Ну, а хозяйка что?

– А то, – не сдержавшись, Дениза всхлипнула и махнула в сторону Герды. – Пусть вот она расскажет, я не могу, как вспомню, так реву коровой…

Герда важно разгладила передничек на коленях.

– А она, – помедлила, сгущая страсти, – как увидела тарелку-то – ручки этак свела, – горничная молитвенно сложила ладошки, – заулыбалась… лучики-то, лучики в глазах! И шепчет: с пенкой! Понимаете? С пенкой!

Тётушка Дениза разрыдалась.

– Наго… наголодалась, бедняжечка, – приговаривала она, сморкаясь в большой носовой платок. – А скажи, Герда, что дальше было!

– Дениза ей ещё морсу налила в кувшин – не чаю, не кофею, а вот этого самого простецкого нашего морсу, правда-правда! Так она его пила, будто ничего слаще в жизни не пробовала!

– А тарелку-то, тарелку, – поспешила подхватить Берта, – хлебушком-то всю и подчистила, чтоб, значит, ни крошечки ни упустить… Да будет вам, тётушка Дениза, мы вам уже пятый раз пересказываем, а вы всё плачете!

– Ох, голубушки, – вздыхая, кухарка вытерла глаза. – Да как же не плакать, когда у меня в Нанте семья чуть с голоду не померла, было дело. Ежели б сюда не приехали за хлебом, да не встретила бы меня на рынке госпожа Аглая, да не сжалься и не пристрой на службу… Я ж сама первые дни все корочки в карман собирала и под подушку прятала. Пока она меня не отругала: ты что, говорит, не видишь – еды полно, аж полки в кладовых ломятся? Весь город прокормить можно! Вот ты, Берта, поминала давеча – кожица у госпожи прозрачная… Такая вот и бывает, когда долго не ешь досыта, я помню!

Слуги угрюмо помолчали.

Новую герцогиню было жалко. Прежняя как-то быстро забылась, да и то сказать: с глаз долой – из сердца вон, обиды ворошить ни к чему. Их дело такое: прислуживать и сносить барскую блажь. Хозяева всегда казались существами высшими, по рождению своему – тонкими и возвышенными, и уж обращение между ними было куда как деликатное, иногда просто смотреть противно на их рассусоливания. А тут вдруг… на белую кость и голубую кровь – с розгами? И, значит, пороли её не хуже нашего брата?

– То-то, – вздохнул один из лакеев. – Теперь сама поймёт, каково оно…

– Типун тебе на язык, – сердито ткнула его локтем Жанна. – Забыл, что она – не она?

– Да и впрямь… Не сердись, Жанночка, запамятовал.

– А ведь ей тяжелее нашего пришлось, – неожиданно подал голос пристроившийся у очага садовник. – Мы-то что, у нас шкуры привычные…

И опять замолчал.

– Не верю я, – вдруг дерзко сказала молодая девушка, стоявшая особнячком у окошка и сердито хмурившаяся с самого начала обсуждения. – Даже если и так, и украли бывшую госпожу - что-то не помню, чтобы она сильно переменилась, пока мы из Фуа сюда ехали. Я одна здесь осталась из тех, кто с ней в замке был, я-то помню! Она ещё там норов свой показывала. Вот была настоящая благородная дама! Вас, ничтожеств, в узде держала и правильно делала! А то ишь – взяли моду господ обсуждать! Не ваше это собачье дело!

Наступило молчание.

– Злая ты, Флора, – сказал Петер. – Сама, чай из простых, а нас презираешь.

– Я вам не чета! – огрызнулась девушка. – И папаша мой не просто так в дворецких в замке служил, я там всего навидалась; уж какие бывают господа, знаю!

Возмущённый конюх даже привстал, чтобы урезонить зарвавшуюся девчонку, но вдруг грузно осел на лавку. В кухню быстро вошла матушка Аглая. Посмотрела в упор на бывшую доверенную горничную.

– Знаешь – и помалкивай. И следи за языком, у мэтра Карра такие живо укорачивают!

– Донесёте? – насмешливо фыркнула девица. И получила полновесную оплеуху. И ещё одну.

– Доложу, – кротко ответила матушка Аглая. – Уж тебя выгораживать не стану. Давно ты у меня за спиной имя хозяйское треплешь. Ещё раз услышу подобное – вылетишь.

Девушка в показном смирении опустила глаза. На щеках горели пунцовые пятна.

– Больше не повторится, матуш… госпожа Аглая.

И бочком, бочком протиснулась мимо, засеменила к двери. У самого выхода обернулась.

– Всё равно правда выплывет, вот увидите! А коли нет… На каждый роток не накинешь платок! Завтра все будут знать, что жена-то у нашего господина – блаженная!

– Зато не воровка, – отрезала домоправительница. Да так посмотрела на бунтарку, что та аж голову в плечи втянула. И вышла, пятясь, будто боялась спиной повернуться. Знает кошка, чьё мясо съела…

Тётушка Аглая загасила яростные огоньки в глазах. Негоже на остальных-то злость вымещать из-за одной паршивой овцы.

– Приглядывайте за ней, – только и бросила коротко. – Да и сами-то… Чтобы я подобной болтовни больше не слышала!

Аглая прекрасно понимала, что разговоры будут. Но пусть хотя бы под должным её присмотром, дабы направлять слухи и сплетни в нужное русло. Обвела взглядом притихшую компанию. Переключилась на насущные заботы.

– Девочки, платье для госпожи готово?

Его светлость, конечно, сгоряча распорядился сжечь наряды постылой супруги, а вот в чём теперь ей ходить, не подумал. Куда как проще сказать: «На тебя надеюсь, матушка Аглая!» Допустим, ночную рубашку герцогине подобрали быстро, такого-то добра в замке хватало...

Одной из статей расходов личной казны его светлости было содержание прислуги, и входило в него не только жалование. Слуги герцога одевались куда лучше лакеев у некоторых господ, у которых, по выражению тётушки Денизы, «на брюхе-то шёлк, а в брюхе-то – щёлк!», и кладовые с новым ненадёванным платьем периодически пополнялись. И уж, само собой разумеется, была у слуг и повседневная одежда, и праздничная. Из такой-то, самой нарядной, и выбрали для герцогини несколько подходящих по размеру платьиц, подогнали на одной из девушек схожего сложения, продумали, как украсить – широким воротником, лентами, дополнительными оборками, чтобы отличалось от простого. Ничего, день-другой походит, а за это время и первые обновки подоспеют: уж она, Аглая, потребует от госпожи Бланш, чтобы та всех своих мастериц усадила за работу! Авось подождут остальные клиенты, не рассыплются.

Жанна поспешно встала.

– Первое платье как раз готово, матушка Аглая, осталось намётку снять и отутюжить. Простите, что задержались, уж пришли сюда водицы испить, ведь сидели полдня, не разгибаясь.

– Знаю-знаю. – Домоправительница махнула рукой, давая понять, что больше не гневается, и подсела за общий стол. – Плесните-ка и мне вашей «водицы», больно хороша, раз даже её светлости понравилась.

Глава 13

Комендант городской тюрьмы Александр Карр не любил присутствовать на пытках, особенно, если объектом воздействия была женщина. Не раз доводилось ему убеждаться, что многие дочери Евы попадали в застенок исключительно из-за злостных оговоров, но, к сожалению, невинность их приходилось доказывать чересчур уж неадекватными способами. Порой особо жёсткими, вследствие которых обвиняемая, увы, оправдывалась уже посмертно. Хорошо, что очередной Римский Собор при новом папе Аврелии пришёл, хоть и после долгих прений, к выводу, что настоящих, прирождённых ведьм, и впрямь черпающих силы из демонических миров, крайне мало, и выявить их натуру можно ещё до пыток, особыми методами. Да и здесь, в Эстре, его светлость – даже не нынешний, а прежний, старый герцог – ввёл необычную поправку к процедуре дознания: чтобы при допросе битьё кнутом начинать с доносчика. Ежели тот и после экзекуции не отказывался от своих слов – значит, претерпевает за правду, и в своих обвинениях искренен.

После первых же дней проведения в жизнь нового герцогского указа выяснилось, что большинство объектов доносительства – и впрямь жертвы: зависти, ревности, глупости или излишнего рвения прихожан и соседей. Таковы невежественные люди: у них женщина, если красива – ведьма, умна – тоже ведьма, стара и страшна – опять-таки ведьма, а кто же ещё? А на самом деле вся её вина в том, что она – дочь Евы, толкнувшей Адама на первородный грех, и неизвестно даже, есть у неё душа или нет.

Многое повидал на своём веку господин Карр, многое. Хоть и век его – не так уж и велик для мужчины, на самом-то деле - неполных полвека, но в пыточных подвалах да в тайных допросных наслушаешься на семь обычных жизней вперёд. Поневоле заматереешь да почувствуешь себя глубоким старцем. Хоть и поглядывают иногда в твою сторону лукавые вдовушки…

Н-да, есть ли душа у женщины?

Нелепый, вроде бы, вопрос, нынешними философами и богословами не только прояснённый, но и осмеянный. Ибо прямо сказано в Евангелии, что Спаситель наш, взявший на себя страдания мира, после мучительной кончины на кресте снизошёл в самые глубины Ада, откуда вывел и с почётом препроводил на Небеса души перволюдей, Адама и Евы, и ветхозаветных патриархов, и праведников и праведниц. Значит, и женские души вывел, и задача, над решением которой несколько веков подряд собирались конклавы святош и пролилось немало чернил, а то и крови – пустяшна и яйца выеденного не стоит. Ответ-то на поверхности. О чём спорили, неразумные! Вот уж и впрямь, имеющие очи – да не видят, имеющие уши не слышат…

Впрочем, несмотря на бесспорность библейских постулатов, в данный момент Александр Карр твёрдо знал: у существа, которое сейчас обвисло перед ним на дыбе, души не имелось. Сомнений не было, как и в том, что семья его брата, проживающего ещё недавно в мирном приграничном городке Анжи, погибла. Ах, не зря сутки напролёт болезненно ныло сердце, предвещая беду, не зря так сжалось, когда, минуя ворота острога, свалился с заморённого бешеной скачкой коня измученный посыльный-менталист: чуяло, чуяло, что не только герцога коснётся злая весть…

Каким-то чудом в резне и пожарах уцелели двое малышей: племянник мэтра Карра и крошечная племянница. По словам старшего, родители, едва заслышав крики и вопли на улицах, спрятали их в подполе и строго-настрого велели не высовываться. Сами же не успели или не захотели хорониться, бросились, должно быть, соседям на выручку… Подробностей уже не узнать. Дом Николаса Карра-старшего был подожжён орками, как и все дома в округе. Каменные стены держались, и тлела только крыша – однако дым просачивался сквозь плотно прикрытую крышку погреба. Дети едва не задохнулись, но снаружи их слабых голосов никто не слышал. Благодарение всем святым и ангелам-хранителям: в пограничном отряде, который обнаружил разорённое поселение, оказался менталист. Он-то и уловил отголоски детских криков на ментальном уровне: в момент страха сигналы мозга усиливаются. Да и живых в округе оставалось немного, мысли мальчика почти никем не заглушались...

Жажда возмездия боролась в коменданте со служебным долгом. Перед отъездом господин герцог распорядился достаточно ясно: к его возвращению самозванка должна быть пригодна для допроса. Это означало, что применяемые к ней меры предварительного воздействия, учитывая деликатную конституцию преступницы, нуждались в строгой дозировке. Люди из простого сословия, как известно, покрепче, оттого с ними и проще; а тут случай иной, чуть пережмёшь – получишь тело, для допрашивания непригодное. Всё, что может считать менталист-дознаватель – это последние пять-шесть минут перед умиранием, ибо он не некромант, трупы разговорить не может. А некроманты – особая статья, там, где сядешь, там и слезешь. Внезаконники. Подчиняются только Святой церкви, и то неохотно, а уж государственную службу вовсе игнорируют.

Палач в очередной раз окатил испытуемую водой.

– Снять, – распорядился комендант. – Руки вправить. И, пожалуй, пока достаточно. Как думаешь, Анри?

Палач угрюмо кивнул.

– Точно так, ваша милость. Хлипковата. Ещё чуть поднажму – до его светлости не дотянет. Боли вообще терпеть не может, сердце у ней, вишь ли, заходится.

Сердце...

Комендант усмехнулся желчно. Нечему там заходиться, так и хотелось сказать. У этой сучки нет сердца, как и души. Нет и быть не может.

Но он промолчал. Закон должен быть беспристрастным. Хоть его светлость и рекомендовал прочитать заплечных дел мастерам свиток из Анжи – мэтр ослушался. Ни к чему... пока что. Хоть у Анри далеко не тонкая душевная организация, а дрогнет рука в запале – и вместо того, чтобы просто ожечь кнутом, перешибёт объекту хребет напрочь. Разбирайся потом. Нет, закон надо уважать.

Ту, что называла себя Анной, относительно бережно уложили на топчан. Вправили вывихнутые из суставов руки. Теперь она никому не могла надавать затрещин, это уж точно.

Комендант отвёл глаза. Вид обнажённого женского тела не пробуждал в нём трепетно-греховных чувств, как это иногда бывало. Да, сострадание иной раз стучалось в его сердце, и тогда своею волей Александр Карр позволял снижение меры воздействия на допросах, особенно когда интуиция подсказывала: невиновен! невиновна! Это шестое чувство редко его подводило, но сейчас... Он старался не смотреть на бело-розовые груди со вспухающими от кнута рубцами, на наметившееся округлое чрево, ставшее заметным лишь после того, как испытуемую оголили перед допросом, на золотисто-рыжий треугольник под ним... Скоро это тело навсегда перестанет быть совершенным. Жалости по этому поводу он почему-то не испытывал.

А что утроба с приплодом, ради которого можно бы и пожалеть...

Так ведь там, в Анжи, на городской площади обрели мучительную кончину несколько беременных женщин. Ни одно из долгожданных кем-то чад уже не родится, ни одна мать из тех, кто выл в страданиях под орками, не увидит своё дитя, разве что встретятся на небесах, да и то – узнают ли друг друга? Уместна ли жалость к виновнице этого злодеяния?

Женщину привязали к топчану специальными ремнями и оставили в покое – приходить в себя и отдохнуть перед основным допросом. Отдохнуть...

Анри деловито перебирал свой арсенал, тысячу раз проверенный, и что-то прикидывал в уме: видно, уже оценил болевой порог дознаваемой и теперь намечал предстоящие шаги. Дабы и на грани удержать, и довести боль до такой степени, что благородная на всё пойдёт, лишь бы прекратили мучения. Один из его подручных раздувал очаг, другой просматривал клещи и поглядывал в сторону топчана с ненавистью. Краем уха он уже кое-что слышал, а в разорённом городке у парня оставалась невеста.

И всё из-за этой-то дряни...

В очередной раз комендант подавил приступ гнева и уселся за стол. На другом конце затаился, как мышь, молоденький писарь, перебирая без особой необходимости листы бумаги, проверяя карандаши. Макать пёрышком в чернила и вытирать случайные кляксы означало тратить во время допроса драгоценные мгновенья, ведь записывать иной раз приходилось много, быстро. Писарь, несмотря на юные лета, своё дело знал, был духом твёрд и сердцем крепок, но на допрос преступницы подобного уровня попал впервые. Нервничал.

Женщина зашевелилась. Но уже не изрыгала проклятья, лишь дышала быстро, со всхлипом. Всё, как обычно: первая же боль ломает многих, особенно из благородного сословья, особенно тех, кто привык другим зуботычины раздавать. Карр закрыл глаза, дабы не распаляться. Ничего. Божьи жернова мелют медленно...

Его светлость, к великому облегчению мэтра, явился в состоянии, далёком от того, в коем изволил находиться сутки назад, поджидая вести о поимке супруги. С каким-то, пожалуй, недоумением мэтр Карр отметил печать спокойствия и умиротворения на светлейшем челе. Герцог прибыл в сопровождении капитана Модильяни – кто бы сомневался! – и двух менталистов. С одним из них, дознавателем, коменданту случалось встречаться. Услуги этих магов обходились казне недёшево, их вызывали... нет, приглашали на допросы только в крайних случаях, когда без считки памяти не обойтись. Очень не любил господин Карр эти моменты. Да и маги не пылали восторгом. Копаться в чужих воспоминаниях – всё равно, что залезть в мусорный чан в поисках драгоценной безделушки: перепачкаешься, надышишься вони настолько, что уважать себя перестанешь, и даже находке потом не обрадуешься. Так-то.

Второго менталиста комендант узнал не сразу. Потом вспомнил. Именно он доставил ужасные вести из Анжи. Привёз, как и водится, в собственной голове, запечатав в особых кладовых своей памяти воспоминания об увиденном, услышанном и считанном с жертв. Иначе говоря, показания. Обвинения. «Взломать» такую кладовую, грамотно запечатанную, не под силу даже другому специалисту: мешали какие-то специфические ограничения, в которые мало кто вникал, просто пользовались услугами магов, когда нужно было доставить сведения особо важные и повышенной секретности. По прибытии на место посыльный излагал всё на бумаге или устно, в зависимости от обстоятельств.

А сейчас его светлость привёл мага прямо сюда. Зачем? Как свидетеля? Специализации у менталистов были весьма жёстко разграничены. Или ты дознаватель, или курьер, или... впрочем, иные направления деятельности коменданту известны не были. Лишнего в этой сфере знать не положено.

Его светлость буднично кивнул всем присутствующим, как будто явился на обычную деловую встречу. Окинул взглядом ту, которую прилюдно назвал лже-супругой. Но на дыбу показывать не стал, значит, хочет пока просто побеседовать. Что ж, есть в этом смысл, может, и сама разговорится... подготовленная-то.

Герцог уселся на жёсткий деревянный стул рядом с топчаном. Повёл бровью в сторону подручных Анри.

– Прикрыть.

На голое тело без лишних слов накинули кусок холстины. Прикрыть, так прикрыть, может, у его светлости метода этакая – показать, что уважает стыдливость даже в преступнице... Самозванка, видимо, это поняла. Сверкнула глазищами, но промолчала, только щёки всё ещё полыхали. Как ни странно, а лежать нагишом было ей, видите ли, неловко. Понятно, это не перед любовниками прелести свои демонстрировать.

Они смотрели друг на друга и молчали: оскорблённый муж и преступная... жена – или подставная жена, мэтр Карр ещё не разобрался. Не было ни обвиняющих тирад со стороны одного, ни гневных воплей со стороны другой. Молчали. Кажется, только сейчас эта женщина поняла, что её жизнь хрупка и эфемерна, и целиком зависит от мужчины напротив. Как бы она его ни презирала, ни ненавидела, но что он сейчас скажет – то с ней и сделают.

«... и хорошо, если я прикажу тебя просто повесить...»

Видимо, комендант и бывшая Анна вспомнили эту фразу одновременно, потому что женщина вдруг сжалась и задрожала.

– Я буду называть тебя так, как привык, Анна, не обессудь. Хотя тебе, конечно, более подошло бы иное имя.

«Ехидна, – мысленно довершил фразу мэтр Карр. – Фурия. Гарпия. Сучка».

– За что ты меня ненавидишь? – поинтересовался его светлость. Спокойно, вроде бы даже с любопытством. Будто и не доносился до него запах калёных на огне щипцов и шпателей и не звенел поблизости инструментом палач. – Иной раз мне казалось, что ты ненавидишь меня всю жизнь, хоть мы и знакомы-то были совсем недолго. Я чем-то тебе досадил в прошлом?

Женщина молчала.

– Анна?

Она, наконец, разжала губы.

– Тебя? Да я всех... всех вас, ублюдки... Просто ненавижу.

– Так я и думал, – холодно отозвался герцог. – Хорошо, оставим наши личные счёты. Я задам тебе несколько вопросов... Что? Ты сама хочешь что-то сказать?

Из глаз женщины вдруг потекли слёзы. Видно было, что за них она сама себя ненавидит, но остановиться не может.

– Милосердия... – прошептала. – Жиль... Жиль-берт... – Герцог странно передёрнулся. – Мой ребёнок! Прошу тебя...

Его светлость прикрыл глаза ладонью. Комендант и Винсент, хорошо знавшие эту его привычку – сдерживать последнюю вспышку ярости – напряглись.

– Милос-с-сердия... – сдавленно повторил герцог. – А вырезанный по твоей милости город? А погибшие дети? А мои дети, мои, которых ты… – Осёкся. – Скажи, Анна, план магической защиты Анжи ты продала добровольно?

Опомнившись, писарь схватился за карандаш. Маленький человечек прекрасно чувствовал, когда заканчивается предварительная беседа и наступает время вопросов и ответов. Последние нужно было успеть записать точь-в-точь, без искажений, а то не ровён час... Не отмоешься потом на суде-то.

– Да, – выдохнула женщина.

– Тебе заказали украсть именно этот план? Кто?

– Гордон...

– Что ещё из моих бумаг было ему нужно?

– Только это.

– Лжешь.

Менталист-дознаватель подошёл ближе к допрашиваемой. При виде лёгкой невесомой фигурки, вроде бы такой безобидной, глаза бывшей герцогини налились ужасом.

– Он... Ему нужно было всё, связанное с приграничьем и ближайшими переговорами. Я торопилась… брала бумаги, где встречались названия городов на границах.

– Сколько он дал тебе за схему?

– Тридцать тысяч... камнем...

Его светлость скосил глаза на коменданта. Тот издали показал ему кольцо с сапфиритом – из числа драгоценностей, снятых с арестованной при подготовке к допросу. Все предметы, как и полагается, были описаны и лежали тут же, в специальном ящичке.

– Зачем тебе, не магичке, сапфирит? Зачем? Тебе был нужен именно он?

– Для моего ребёнка... – только и ответила Анна.

Её ребёнок будет магом, внезапно понял комендант. Возможно, будущим менталистом. А может, ещё кем-то, сильнее и страшнее... Во всяком случае, чрезвычайно редкий и дорогой камень, пополняющий магическую энергетику, мог пригодиться обычной женщине только в одном случае: если она забеременела от менталиста или, упаси боже, от некроманта... или... Мэтр Карр почувствовал лёгкую дурноту. Его светлость, по-видимому, тоже. Во всяком случае, он побледнел.

– Записали? – поинтересовался по-прежнему сухим будничным тоном. – Признание налицо: обдуманная кража документа с планом защиты населённого пункта, последующая его продажа с целью наживы. Анна, ты не задумывалась хотя бы на минуту, для чего бритту этот план?

– Какая мне разница? – наконец-то ощерилась она. – Да по мне, хоть что он с ним сделай – лишь бы тебе нагадить! Ты так носился с этим Анжи, так гордился собой и этим чёртовым защитным барьером, что я была бы не я, если бы не подложила тебе свинью! Понял, скотина?

Его светлость отмахнулся от парнишки, что уже подскочил с кляпом в руках.

– Не надо. Пусть говорит. Ей осталось немного, каждое слово на вес золота.

Он помолчал.

– Милосердия, говоришь? Хорошо, Анна, будет тебе милосердие.

Комендант похолодел. Неужели... отпустит, смягчится? Или что-то надумал? На лице у женщины промелькнула тень надежды.

– Я дам тебе шанс, Анна. Своим скудным умишком ты даже не осознавала, на что обрекаешь мирных людей, виноватых лишь в том, что тебе загорелось напакостить напоследок. Ты знаешь, что менталисты могут не только носить в себе воспоминания, но и передавать их? С эмоциями, болью, ощущениями – со всем, что чувствует тот, с кого их считали. Приблизьтесь, мэтр Роше.

Он поманил к себе вестника из Анжи.

– Вот, Анна, видишь его? Он носит в себе последние минуты жизни пятнадцати человек. Больше его разум просто не выдержал бы, но для обвинения и приговора тебе и всей вашей шайке вполне хватит. Со сволочью Гордоном я ещё разберусь, для него пощады не будет; но я – судия для всех своих подданных, Анна, а суд должен быть справедливым. Я приговариваю тебя к трём смертям. Сейчас ты сама переживёшь то, на что обрекла женщину, мужчину и ребёнка, которых и в глаза не видела. И это будет справедливо. Выживешь – отпущу на все четыре стороны, ибо, если искупление, через которое ты пройдёшь, тебя не убьёт – ты станешь другим человеком. Отпущу, даю слово. Это и будет милосердие. Но оставить преступницу без наказания я не могу, так что выбирай: либо виселица, если ты отказываешься от менталиста – либо чужие смерти.

... И вот тогда коменданту, человеку «с рыбьей кровью», как про него говорили, сухарю, служаке, повидавшему на своём веку немало – впервые в жизни стало страшно.

Глава 14

Насилие – само по себе зрелище отвратительное. И уж совсем жутко, если насильник невидим. Пусть даже нагое тело, душа которого переживает чужие муки безымянной жертвы, прикрыто холстиной, неважно: о том, что орки творили с женщиной из Анжи, догадаться было нетрудно. По характерно раздвинутым ногам, с силой кем-то удерживаемым; по ритмичным, в такт движениям невидимого самца, вздрагиваниям тела; по мычащему рту, словно зажатому невидимой лапой; по голове, бьющейся о доски топчана... Но вот, вроде бы, страшное действо завершено. Несчастная со стоном смыкает ноги, и, ахнув со всхлипом, хватается за живот. Лицо искажено болью и ужасом. Руки словно пытаются удержать вываливающиеся внутренности... Потом странно дёргается и заваливается голова, как будто перерезали и горло. Глаза стекленеют. Конец.

Не выдержав, герцог сорвал кусок ткани с тела преступной жены. У той поперёк живота вспухал багровый рубец, медленно наливающийся кровью. Такой же, что и на шее.

– Стигматы, ваша светлость, – подал голос менталист, потирая собственное горло. – Я предупреждал, что такое может случиться.

– Да, я помню, – прошептал герцог. – Помню.

А ведь и я предупреждал, Анна, хотелось ему сказать. Ты думала – я для красного словца здесь распинался о боли и мучениях погибших? Если менталист хороший – он произведёт полную пересадку сознания, и тому, на кого выпадет сей жребий, придётся испить всю горькую чашу страданий смертника.

Причём, не только душевных, но и телесных. Если человека заставить пережить последние минуты сожжённого – у него побагровеет, обуглится и лопнет кожа от сплошных ожогов; от иллюзорного ножа или меча закровоточат раны; а если в сознание «подсадят» висельника – шею прочертит багровая борозда и вывалится посиневший язык.

Не у всех физическое тело перенимало чужие страдания полностью. Были особи, устойчивые к ментальному воздействию; те счастливчики отделывались ранней сединой и после казни начинали чрезвычайно ценить жизнь, и не только свою. Но куда чаще смерть другого человека для подопытного становилась личной.

Мэтр Роше был очень хороший менталист. Анна д'Эстре – всего лишь недалёкая взбалмошная женщина, как оказалось – без зачатков силы воли, необходимых для сопротивления ментальному воздействию. Ей предстояло испить ещё две чаши чужих страданий до того, как приступить к последней. Собственной.

Женщина. Мужчина. Ребёнок. Три жертвы нападения орков на мирный городок. Выдержишь, Анна?

– Как вы, мэтр? – отвлёкся герцог на менталиста. – В порядке? Что у вас с голосом?

– Не беспокойтесь, ваша светлость, мне уже легче. Продолжать?

– Продолжайте. Кем она себя чувствовала?

– Белошвейкой Мари. Та услышала крики на улицах, заспешила из мастерской домой, хотела спрятать ребёнка. Поймали и разложили прямо на пороге дома. О муже и сыне она так и не успела узнать.

– А... с ними что?

Менталист сдержал вздох.

– Вот сейчас и узнает. Все они там были... рядом, так их и нашли на одном крыльце. Дальше, ваша светлость?

Анна открыла мутные глаза. Неверящим взглядом уставилась в потолок. Затем на герцога. И затрясла головой:

– Не... не надо! Нет!

Его светлость откинулся на спинку стула.

– Смотри, Анна, смотри, на что ты их обрекла. Им тоже было больно и страшно… Продолжайте, мэтр Роше.

...На этот раз Анна застонала не сразу: сперва охнула, в кровь прикусила губы, странно дёрнулась, сжимая ягодицы... и задышала часто, прерывисто. В открытых глазах нарастали боль и обречённость. «Нет. Нет... Не дождётесь...» – шептала низким, почти мужским голосом. Тело её стало как-то неестественно выпрямляться в хребте, ноги напряглись, вытянулись в струнку, она словно нашаривала ими опору, пыталась удержаться – если не на ступнях, так на кончиках пальцев. Это продолжалось недолго. Икры свело судорогой. Колени подогнулись. Несчастная захрипела, и вдруг изо рта у неё хлынула кровь. Голова с широко разинутым ртом откинулась назад под странным углом.

– Кол вышел, – угрюмо пояснил менталист очевидное. – Этот хоть быстро отмучился: как сердце прошило, так и умер. Не всем так повезло. Четверых, кто покрепче, наши ещё живыми застали. Сняли, конечно, не оставлять же… Собрали всю маковую настойку, что в отряде нашлась, да напоили бедолаг, чтобы уж не проснулись. А как ещё? Продолжать, ваша светлость?

Герцог, не сводя глаз с бездыханного тела, покачал головой.

– Ждите. Может, и не понадобится.

В пыточной стояла тишина. Его светлость угрюмо вглядывался в искажённое предсмертным оскалом лицо, потерявшее даже следы былой миловидности. Да и мудрено было сохранить хоть что-то, Смерть редко кого красит, разве что святых, для которых кончина светла и благостна. Нынешняя, что пришла за этой женщиной, была отвратительна и не внушала ни скорби, ни благоговения

– Похоже, всё, ваша светлость, – тихо сказал менталист. – Или почти всё. У неё повышенная чувствительность к воздействию, двоих умираний хватило с избытком. Будьте осторожны, как бы не сказала что напоследок, такое редко, но бывает.

– Ах, Анна, – тихо, но отчётливо, произнёс герцог, – какая же ты всё-таки... дура. Ты так ничего и не поняла. Тебя использовали как пешку, как самую мелкую фигуру - и выкинули, когда стала не нужна. Гордон, сволочь, подставил тебя, предал, отказался...

По застывшему лицу казалось бы умершей пробежала судорога. Клацнули зубы. Глаза открылись. Менталисты, не сговариваясь, шагнули вперёд, прикрывая герцога от возможного предсмертного проклятья.

– Чтоб ты... – прохрипела Анна. Над магами и человеком вспыхнула сфера защиты. – Гордон, скотина, бриттское отребье, чтоб ты сдох, змеёныш... Я тебя доста...

И умерла. На этот раз – навсегда.

Менталист из Анжи грузно осел на пол. Коллега еле успел его поддержать, не позволив распластаться на каменных плитах.

– Сапфирит ему, – гаркнул его светлость, – быстро, быстро, чего вы ждёте? Вот же он, у вас на столе!

Комендант, выхватив из коробки кольцо, перебросил, чтобы не терять времени, дознавателю, тот втиснул его в ладонь надорвавшегося собрата, да ещё силком сжал тому пальцы. Курьер глубоко вздохнул и очнулся.

– Оставьте это себе, мэтр Роше, – распорядился герцог, убедившись, что маг приходит в себя. – Благодарю вас обоих, господа. Можете рассчитывать на любую компенсацию.

Менталисты сдержанно поклонились. Они знали, что герцог держит слово. Достаточно было наведаться на следующий день к казначею, чтобы получить щедрые премиальные. Сапфирит останется у Роше – и это справедливо, потому что расход сил при трансляции предсмертных воспоминаний чрезвычайно велик, не сопоставим с простым считыванием. Каждый получит в полном соответствии с затраченными усилиями. Его светлость, как всегда, справедлив и щедр.

Маги ушли. Здесь в их услугах больше не было необходимости.

Остальные не трогались с места. Казалось, дело закончено, чего же более? Но герцог всё ещё всматривался в лицо покойной, пытаясь прочесть в своём сердце – что же он ещё чувствует? Ненависти не было. Жалости тоже. Смог бы – заставил её умереть хотя бы за половину всех погибших, а память остальных перекинул бы на жирного паука в парике, засевшего в бриттском посольстве. Но дипломатическая неприкосновенность, черти её дери! Без очевиднейших доказательств к послу не подкопаешься, иначе – скандал, политические осложнения…

Он медлил, все прочие терпеливо поджидали. Писарь по знаку коменданта набрасывал объяснение по изъятию, согласно высочайшей воле, особо ценного предмета – кольца с сапфиритом – из вещественных доказательств. Палачи в очередной раз просматривали своё хозяйство – вдруг его светлости вздумается продолжить? Все хорошо помнили о двоих умертвиях, привезённых вместе с беглой преступницей – тех, что томились сейчас в камере неподалёку. Этим созданиям строжайше запрещалось высовываться из Некрополиса, тем не менее, они очутились в Эстре, да ещё выполняли при беглянке роль телохранителей. Кто разрешил? Или – если проникновение в мир живых не санкционировано – кто прикрывал их личинами? Кто помог миновать все кордоны? Новые ли, неизвестные чары применены – или сработало простое человеческое предательство? И то, и другое подлежало выявлению.

Герцог всё ещё не сводил глаз с Анны.

Что-то было в происходящем не так. Что-то… не завершено. Несмотря на оскал Разрушительницы наслаждений и Разлучительницы собраний, застывший на лице покойницы, на тяжёлое давящее присутствие смерти, не было ощущения законченности трудной работы, когда с чистой совестью можешь сказать: я выполнил свой долг и избавил землю от порождения зла. Мешало пакостное чувство, что умершая вот-вот оживёт – и сотворит очередную гадость. Ну, не могла она оставить его в покое просто так, не в её это привычках!

Его светлость вновь погрузился в собственные ощущения, отключившись от внешнего мира. Что не даёт ему покоя?

Неким шестым чувством он уловил появление рядом кого-то ещё. Но верный Винсент, находящийся здесь же, молчал – и не потому, что его могли нейтрализовать, нет, герцог бы почувствовал эмоции молочного брата... Значит, в пыточной появился кто-то, кого не могли не впустить. Равный по силе и влиянию ему, сиятельному герцогу, правителю Галлии, любимцу короля.

Открыв глаза, покосился на мощную фигуру одесную.

– А вы здесь зачем, ваше высокопреосвященство? – поинтересовался не слишком вежливо. Он не любил вмешательства церковников в его разбирательства, но... приходилось смиряться. Дело с Анной вышло за рамки личного и обрело государственный размах Хорошо ещё, с тайной службы его величества никто не заявился.

– Затем, – коротко и не совсем изысканно ответил архиепископ Эстрейский, также не обременяя себя этикетом. Ему было не до того. – За этим же самым. Сейчас начнётся.

И уставился тяжёлым взглядом на дрогнувший живот покойницы.

Герцог медленно встал.

Не надо было отпускать менталистов. Какая-никакая, а всё ж при них магия, сейчас бы она пригодилась... Краем уха уловил, как лязгнула шпага, вынимаемая капитаном из ножен. Напряжение, разлитое в воздухе, сдавило горло.

Внутри неостывшей женской плоти шевелилось нечто живое. На округлости живота образовалась заметная выпуклость, двинулась к пупку, метнулась вниз, в сторону, вспучила бок, натягивая кожу... Как будто некое существо тыкалось изнутри, пытаясь найти выход.

– Это что ещё за... – только и смог выдавить герцог.

– Дьявольское создание, – мрачно отозвался его высокопреосвященство. И перехватил поудобнее пастырский посох. – Хорошо, что здесь и сейчас, а не в безымянной могиле, ищи его потом…

Живот Анны вспух, всё тело затряслось мелкой дрожью. Рубец-стигмат лопнул, края расползлись, и в получившийся разрез стало протискиваться... протискиваться...

Герцог не успел это разглядеть. Молния, сорвавшаяся с навершия пастырского посоха, выжгла утробу бывшей герцогини вместе с пытающимся неестественно родиться содержимым. И даже привыкший ко всему на своей работе палач Анри перекрестился со страхом и облегчением.

Жутко завыли два нечеловеческих голоса за стеной. Посыпались гулкие удары. Кто-то колотился в обитые железом двери.

– Чуют гибель своего отродья, – с удовлетворением заметил архиепископ. Кивнул на то, что осталось от тела. – Надо бы отпеть как христианку… Да очнитесь, ваша светлость, мы не закончили! У вас ещё два экземпляра этих тварей, уже достаточно взрослых, чтобы сопротивляться, с ними придётся повозиться. Оттого-то я и приехал.

– А вам уже донесли, – мрачно констатировал герцог, оторвавшись, наконец, от страшного зрелища обожженной плоти, некогда бывшей его супругой.

– Ну, зачем же так. Доложили, – поправил архиепископ. И повернулся к коменданту. – Отпеть, как я и сказал, дабы позаботиться о бессмертной душе покойной, а затем сжечь тело на освящённом огне – для недопущения остаточной скверны. Поверьте моему опыту, так будет спокойнее.

Герцог поморщился. Однако затевать с представителем Церкви свару из-за решений, которые он и сам бы принял – глупо. Особенно с этим представителем. Украдкой покосился на мощную фигуру, распирающую скромную монашескую рясу. Архиепископ, несмотря на высший чин, тяготел к простоте и удобству, а богато расшитые столы сковывали движения и чересчур давили на могучие плечи бывшего военачальника.

– Итак, прошу вас выдать мне захваченных в плен умертвий: для допросов и изучения, – невозмутимо, словно бы и не замечая жутких звуков по соседству, напомнил Бенедикт Эстрейский. – У меня есть веские основания полагать, что в скором времени ваши люди не смогут с ними справиться.

– Извольте. Мне они без надобности, – отмахнулся герцог. Он мог бы, конечно, и возразить, но... Его высокопреосвященство был прав. Запас магии у нежити был значителен, а вот у караулящих их менталистов – наверняка на исходе. Те же двое, которых он отпустил, исчерпали резервы полностью. Искать ещё кого-то означало терять время, поэтому пусть лучше тварями займутся те, кого Господь наградил духовной силой, которая не в пример мощнее магической. – Капитан, распорядитесь выделить охрану для препровождения.

– Не беспокойтесь. – Архиепископ, несмотря на грузность, легко поднялся на ноги и двинулся к выходу, в подвальный коридор. – Со мной мои люди.

Комендант бросился следом.

– Осторожно, монсеньор, бузят пленные-то! Не подходите слишком... не ходите один, ваше высоко...

Не сговариваясь, капитан и герцог поспешили вслед за духовным пастырем, который пёр, как таран, прямо на дверь камеры, содрогающуюся под мощными ударами изнутри.

– Почуяли, – повторил Бенедикт со злорадством. Повелительным жестом осадил присутствующих. – Не приближаться! У служителя Божьего всегда наготове Божье Слово и...

Дверь слетела с петель, и в проём выпрыгнули две твари. С мешками на головах, вслепую – тем не менее, они безошибочно бросились к архиепископу.

–...Вера, – зычно довершил тот, и от его мощного голоса осыпалась копоть, десятилетиями копившаяся на сводах. Мощный кулак смиренного сына Божия впечатался в лоб одного из умертвий, второй согнул пополам следующего. – …Забирайте эту падаль, дети мои.

Привычно потёр костяшки пальцев. Какой бы ты ни был – Тёмный маг, Светлый ли, а хорошо поставленный удар – он и в Некрополисе удар. Не до заклятий даже нежити, когда дух вон.

Святой отец осенил присутствующих крестным знамением и величаво направился к выходу. Невесть откуда взявшиеся послушники, выправкой под стать своему наставнику, шустро опутали верёвками бесчувственные тела и поволокли вон, как трудолюбивые муравьи, перетаскивающие яйца и личинок в безопасное место.

– Верую! – восторженно прошептал один из рейтаров-новобранцев, глядя им вслед телячьими глазами. – Ей-Богу, верую!

Глава 15

Острые языки нашёптывали, что под сутаной его высокопреосвященства до сих пор скрываются широкие кавалерийские штаны, дабы смиренному пастырю после мессы не тратить время на переодевание, а сразу, завернув полы, уноситься на рыжем Буцефале за город – исключительно для высоких помышлений и просветления на лоне природы. А кто не верит, пусть приглядится внимательнее во время службы – и увидит, как нет-нет, да блеснут из-под церковного облачения вполне мирские шпоры с изрядно потёртыми зубцами.

Другие клялись и божились, что во времена бурной молодости, ещё до принятия в кавалерию Его Величества Филиппа Второго, Бенедикт де Труайяль слыл непревзойдённым мастером кулачного боя, хоть последний и считался среди благородных людей низкой забавой. Мало кто отваживался задирать обедневшего дворянчика, хоть и без связей, и без наследуемых земель (он был седьмой сын у своего папаши, и ловить от щедрот родителя было нечего). Да, подобную «рвань» в столице презирали и высмеивали. Но именно этого угрюмого и медведеподобного провинциала задевать опасались – и неважно, был он при шпаге или без.

Времена вспыльчивой и гордой юности прошли, привычки остались.

Обычно для смирения собственных страстей духовные кормчие пользовались бичами и плетьми, но его высокопреосвященство относился к таковым методам с презрением. А потому – умерщвлял плоть старым добрым привычным способом. На почётном месте в его кабинете стояла шестидесятифунтовая чугунная гиря, дужка которой уже залоснилась от частого хвата святейших пальцев. Грешен был пастырь и не скрывал многих своих слабостей, но старался преодолевать. Бывало, меняет насквозь промокшую от пота сутану на свежую, а сам сокрушённо приговаривает: «Паче всех человек окаянен есмь!»

Были и те, что собственными глазами видели, как Бенедикт Эстрейский, укрощая гордыню, переносит на плечах молодого бычка, а то и собственного коника. Поговаривали, что и сподвижников своих он не жалел: за каждым, даже самым истощённым, закреплялся при поступлении на службу новорожденный телёнок, которого неофит со смирением и молитвой должен был ежедневно возносить на собственных плечах на вершину крутого холма, а затем медленно с ним же спускаться назад. За год изрядно обрастали мышцами и несомый, и несущий. К тому же, в резиденции святого отца площадки для упражнений с холодным оружием отнюдь не пустовали; периодически пополнялись запасы мешков с песком – для тренировки различных групп мышц, обновлялся арсенал. Неудивительно, что свита пастыря всея провинции могла соперничать по уровню подготовки с герцогскими рейтарами и кирасирами. Поскольку Слово Божье, подкреплённое хорошо поставленным ударом или колющим выпадом, оказывалось порой куда весомее, чем просто Слово.

Ибо всё ещё торчал, как прыщ в земле, Некрополис – град обречённый, скопище нечисти и мерзости, по непонятным причинам пока не залитый карающим небесным огнём, и угроза, исходящая от него, тревожила добрых христиан. Трогать же его запрещалось особым указом Его Величества Генриха Валуа. Поговаривали, что только, мол, злое волшебство Некрополиса позволяет возноситься ему этакой незыблемой твердыней, форпостом, охраняющим единственное годное для высадки место на Франкском побережье от кораблей недружелюбной державы, притаившейся по ту сторону Ла-Манша. Вот и скрывались за его стенами, пользуясь правом неприкосновенности, не только внезаконники, умертвия и последние выползни от нечисти, но и всякая шушера, успевшая скрыться от справедливого возмездия святой церкви и королевской власти.

Последний оплот тёмных сил. Заповедник зла, поневоле охраняемый Тайной службой Его Величества. Если бы не это заступничество – герцог давно бы уже спалил сие гадючье гнездо, причём общими усилиями с его высокопреосвященством. Несмотря на нелюбовь ко вмешательству церкви в дела мирские.

…Вот такой человек стоял у небольшого кострища на тюремном погосте, бдительно следя, чтобы кремация бренных останков той, что недавно по всем канонам была отпета в маленькой часовне, прошла по всем правилам. Чтобы дотлели даже кости в усиленном святой молитвой огне, чтобы жирный пепел был тщательно сметён в специальный ларец, а затем похоронен в освящённой кладбищенской земле. Бенедикт привык доводить начатое до конца и не любил перепоручать подобные дела даже самым доверенным лицам. Так оно спокойнее.

Давно под присмотром могучих послушников увезли притихших умертвий, изрядно помятых при усаживании в закрытую специальную карету, давно залили тлеющие угли и прикопали – как и полагается, в освящённой земле; разошлись по постам часовые, а те из солдат, кто не занят на службе, скрылись в казармах. Остались в тюремном дворе два экипажа – светлейшего герцога и святейшего архиепископа. Оба поджидали седоков. А те не торопились.

За всё время отпевания, сожжения и проводов в последний путь останков грешной женщины никто из них не сказал ни слова. Всё было ясно. Вынесен и приведён в исполнение приговор, отслежено выполнение. Этим можно было бы и ограничиться, ибо… Архиепископ тоже не любил, когда его светлость вмешивался в дела Церкви. Так бы они и разошлись каждый по своим епархиям, и капитан Модильяни, как всегда, тенью следовавший за своим начальством, уже прикидывал предстоящее объяснение, ибо не хотелось Винсенту никуда уезжать, очень уж не нравилось, что вновь у его молочного брата побелели глаза и губы…

Его светлость сдержанно поклонился архиепископу.

Его высокопреосвященство, в мыслях уже допрашивающий нежить, воздел было руку для обычного благословения, но вовремя вспомнил, что перед ним не рядовой прихожанин. Остро взглянул на герцога – и пошёл на небольшое нарушение протокола. Не просто благословил издали – а коснулся светлейшего чела щепотью, сложенной для знамения.

Жильберту д’Эстре показалось, что в голове у него что-то взорвалось. Будто Бенедикт его не перекрестил, а от души огрел промеж глаз, как совсем недавно двинул умертвие. После краткой, ослепившей его вспышки, с головы будто разжался и спал незримо давящий обруч, отпустило зажатое спазмом горло, и, кажется, впервые за последние несколько часов он смог вдохнуть полной грудью. И словно очнулся.

Оказывается, был ещё день. Пробивалось сквозь облака солнце, несильный ветер разгонял по брусчатке двора первые опавшие листья, в небе мелькали стрижи… Никто, кроме горстки избранных, не знал, что в мире стало на одну злую душу меньше.

– Жизнь продолжается, – негромко подтвердил архиепископ, словно прочитав его мысли. – Вы выполнили свой долг, ваша светлость, я свой. Желаю здравствовать.

– Погодите. – Так просто герцог не мог отпустить святейшего гостя. И задал вопрос, которым давно уже терзался. – Кто это был? Что за… – Он не смог сказать о мерзостном существе, рвущемся из мёртвого чрева Анны - «ребёнок». – Что за дьявольская тварь должна была родиться?

– Суккуба, я полагаю, – с явной неохотой ответил святой отец. – Скорее всего, с примесью крови умертвия. Адская смесь, сын мой, куда более ухудшенная копия своей матери. Та хотя бы не владела магией, просто сеяла вокруг чистое незамутнённое зло…

– Суккуба? Анна? – Герцог поражённо отступил. – Да полно, ваше высокопреосвященство, это же… Их нет даже в Некрополисе!

Архиепископ помедлил.

– Женщина, которую все мы знали, как вашу супругу, – выразился аккуратно, – от рождения несла в себе кровь древнейших демонов. Не в чистом виде, хвала Всевышнему, а значительно ослабленную временем. Бывает, что два-три поколения женщин безобидны, а потом вдруг в новорожденной оживает кровь прапрабабки. К сожалению.

– Однако… – Герцог смешался. – Суккубы ведь одержаны жаждой любовных утех? А она… Да, она отличалась невоздержанностью, но в этом случае – первой её жертвой оказался бы я, не так ли?

– Вы и стали, ваша светлость. – Порой Бенедикту трудно было обращаться «сын мой» к человеку, который по возрасту годился ему в младшие братья. – Этот подвид питается не только радостями плотской любви, но в большей степени – отрицательной энергетикой. Ангелы, например, как светлые сущности, живут любовью и распространяют её вокруг себя, отдавая. Суккубы – те только берут: поглощают людскую ненависть и, дабы ею насытиться, провоцируют окружающих. Даже ничего не зная о своей природе, они с детских лет манипулируют людьми. Они ненавидят всех и вся. Единственный объект обожания для них – это они сами и их повторение, их дети. Конечно, только дочери, которым суждено стать новыми суккубами.

Герцог потёр горло.

– А… если такая женщина избавляется от ребёнка? – хрипло спросил он.

Его преосвященство посмотрел пристально, испытующе. Помолчал.

– Значит, должен был родиться мальчик. Они чувствуют пол младенца и если это не девочка – отторгают всеми фибрами своей так называемой души. Не терзайте себя, сын мой. На вас, – он произнёс это с нажимом, – греха детоубийства нет.

Его светлость покрылся холодным потом.

Или Бенедикт действительно свят – а потому многое ему открыто свыше – или служба оповещения развита у него сильнее, чем тайный сыск самого герцога. А ведь он, Жильберт, умудрился совершить сегодня несколько грубейших ошибок; заметил ли это архиепископ?

– Вы всего лишь исполнили свой долг, – повторил Бенедикт. – А потому – живите с чистой совестью, ваша светлость. Дом ваш очищен от скверны. Господь чудесным образом вернул вам утраченную супругу – и, я полагаю, с ней вы вкусите, наконец, плоды заслуженного семейного счастья. Весьма рад за вас.

Они снова чопорно раскланялись.

– В честь благополучного возвращения герцогини в родной дом я отслужу мессу, – словно спохватившись, добавил Бенедикт. – Ибо кого, как не отца небесного, должны мы благодарить за сей чудесный случай?

– Благодарю вас,монсеньор. Вы совершенно правы.

Архиепископ кивнул благожелательно.

– Жду вас в храме в это воскресенье.

Герцог склонил голову.

– Конечно, монсеньор. Непременно.

– С супругой, – добавил архиепископ как бы вскользь, уже поднимаясь на подножку. – Надеюсь услышать подробности о её чудесном избавлении.

– Конечно. Разумеется.

За пастырем человеков хлопнула дверца. Ловко вскочили на запятки двое монашков с военной выправкой. Карета, запряженная четвёркой великолепных лошадей, на которых ревниво покосился бы конюх его светлости Петер, не спеша покинула тюремный двор.

– Он знает не больше того, что слышали все, – негромко сказал Винсент, глядя вслед. – В Гайярде среди наших есть несколько его человек, но вряд ли они успели донести последние новости. Сдаётся, его высокопреосвященство блефует, стараясь показать, что ему известно больше чем на самом деле.

– Думаешь?

Перед герцогом открыли дверцу его кареты.

– Что ж, посмотрим. Возможно, он просто собирает сведения, на всякий случай. Он, как и я, привык всё вокруг контролировать… Вот что, Винсент, не медли. Поезжай в Сар прямо сейчас. Мне спокойнее знать, что ты уже в пути.

Капитан всё ещё колебался. Впрочем, оценив посвежевший вид герцога, кивнул.

– Что ж, теперь ваша очередь получать выговор от моей матушки. Что-нибудь ей наплетите про мой отъезд.

– Как-нибудь отобьюсь. Езжай. Не хочется подставлять…

«…нашу девочку»,– подумали они одновременно. Герцог – потому, что уже привык так называть Марту, Винсент – потому, что привык мыслить его категориями и определениями. Так легче было его понимать. И охранять.

Немедленно так немедленно. Он привык срываться по первому слову названого брата. И чаще всего – успевал.

***

Архиепископ Бенедикт Эстрейский очень любил загадки.

И при всей своей духовной просветлённости в чудеса не верил. Вот не верил и всё. Родословную молодой герцогини он знал вплоть до седьмого колена – пришлось попотеть, собираючи в своё время данные, - а потому выходкам её, даже самым диким и кощунственным, не удивлялся. Негодовал – да, требовал у герцога определённой компенсации, дабы заглаживать урон, причиненный христианской церкви и некоторым её святыням, но не удивлялся. Что его поражало больше – так это сам факт, что два года назад его светлости было дано высочайшее разрешение на брак с Анной де Бирс, у которой, как поговаривали, не всё было чисто с кровью, ходили какие-то слухи о похождениях её бабки невесть где и неизвестно с кем… А ведь разрешение давалось непосредственно при участии Святейшего Синода и самого Папы, который располагал уникальной сетью сбора информации, и кому, как не Синоду, заботиться о чистоте дворянской крови и о том, чтобы новые поколения опор власти росли здоровыми и физически, и духовно!

И отчего-то венчание герцогской четы проводил представитель Синода, архиепископ Лютецкий, в замке Фуа; его же, Бенедикта, отослали с каким-то пустяшным поручением в отдалённый халифат – улаживать небольшие дрязги между двумя родственными конфессиями, у которых вдруг возникли разночтения одного из Евангелий.

Только год спустя после женитьбы герцога, увидев своими глазами красавицу Анну, Бенедикт насторожился. Святым он, конечно, не был, несмотря на духовное звание, но с некоторых пор видел людей несколько иначе. Оттого тёмный шлейф ненависти и беспричинной злобы, стлавшийся за герцогиней, разглядел сразу. А уж когда она на его глазах однажды вроде бы случайно дважды уронила в храмовую чашу со святой водой то кольцо, то кошелёк – чтобы оборванцы кинулись выуживать рассыпавшиеся монеты своими нечистыми пальцами, а сама бесстыдно смеялась и подзуживала – его высокопреосвященство задумался.

Он потребовал собрать о новой герцогине и её родне всё: официальные сведения, слухи, сплетни, самые фантастические нелепицы… Умный человек сумеет отделить грязь от плевел. И вот в одной из очередных грязных сказочек о покойной бабке де Бирс впервые прозвучало слово «суккуба». И что-то подсказывало святейшеству, что наводить справки об этом существе в Синоде пока не стоит. Лучше привлечь собственные источники.

За истекший год ему удалось не только пополнить теоретические знания в изучаемой области, но и обогатить их практикой. Анна была непостижима в своём бесстыдстве, хитроумии, умении прятать концы в воду. После определённых исследований Бенедикт убедился, что на самом-то деле прятал, подчищал, компенсировал последствия всех её художеств ни кто иной как светлейший супруг, и делал он это отнюдь не из-за обожания, чего поначалу опасался архиепископ, а из-за болезненного самолюбия и горячей любви к собственному честному имени. Со временем Бенедикт проникся невольным уважением и даже восхищением к этому ещё молодому человеку, вся беда которого состояла в том, что, руководствуясь интересами государственной безопасности, он выбрал в жёны девушку, в приданое которой давались несколько приграничных городов и деревень. Этот брак ставил точку в давнишнем территориальном споре, точку законную и окончательную. Вот только заплатить за неё герцогу пришлось дороговато.

А ещё у его высокопреосвященства возник стойкий диссонанс: между образом вздорной злобной бабы с сиюминутными капризами и последовательностью её действий. Как будто кто-то умело направлял её поступки, вовремя одёргивая, уводя от самой грани очередного крупного скандала… или развода. Видит Бог, Бенедикт охотно походатайствовал бы перед понтификом за расторжение этого брака. Галлии не нужна была… Cкажем прямо: Галлия в гробу видала подобных герцогинь! Совсем не такая хозяйка виделась ему в этой провинции, крупнейшей во Франкии.

А потому, когда вчера вечером ему доложили, что беглая герцогиня, наконец, поймана и вот-вот предстанет перед судом супруга, он удовлетворённо кивнул и приготовился ждать, когда его позовут на отпевание: соответственно высокому статусу новопреставленной.

Но когда на следующее утро стало доподлинно известно, что, оказывается, привезли-то супругу, самую что ни на есть настоящую, а на рассвете в герцогском саду выловили и доставили самозванку – он не на шутку удивился. В какие это игрушки, недостойные взрослого мужчины, играется его светлость? И ему загорелось разобраться самому, всё выяснить, дабы понять, как это можно использовать. К тому же, со второй, так называемой супругой, привезли двух умертвий, которых следовало бы допросить и уничтожить по всем правилам, чтобы не поднялись заново. Но главное - сумасшедшая баба додумалась во всеуслышанье завопить о своей беременности, что заставило Бенедикта сделать стойку, подобно легавой, учуявшей добычу. Ах, жаль, что новости передавались слишком медленно! Его осведомителю пришлось честно отдежурить на посту, чтобы не возбудить подозрений внеурочным уходом, затем он потерял время, добираясь до резиденции, потом не сразу просочился на приём… Однако архиепископ привык срываться с места по первому сигналу интуиции. И чаще всего – успевал. Не мешкал и сейчас.

Он был уверен: именно Анна де Бирс де Фуа д’Эстре умерла, сожжена, и прах её захоронен. Осталось выяснить, кого поутру увёз в комендантской карете его светлость в свой дом и зачем?

Впрочем, последний вопрос излишен. Трудно осуждать мужчину за то, что он предпочёл змее голубицу.

Но вот что эта голубка из себя представляет? Откуда взялась, чем дышит, не подставная ли от ещё одной, неизвестной пока архиепископу стороны или политической партии, и чего от неё ждать? А главное – нужна ли Галлии такая герцогиня?

– Вот что, брат мой…

Сидевший напротив монах с готовностью подобрался.

– Езжай-ка ты, голубчик… Как там называется эта деревушка, где сыскали беглую герцогиню? Не ту, которую герцог самозванкой прилюдно обозвал, а… по его словам, настоящую.

– Сар, ваше высокопреосвященство.

– Ах, Сар!

Бенедикт порылся в памяти. Что-то ещё, помимо секретов его светлости, было связано с этим названием.

– Да, вспомнил, – сказал он вслух. – Вспомнил… Езжай-ка ты в Сар и там на месте разузнай, что да как. Откуда там взялась её новая светлость, на чём приехала – не из воздуха же она появилась! Кто с ней был, как именно её поймали… Ну, не мне тебя учить. А заодно проведай местного нашего ставленника, что-то слушок о нём нехороший пошёл… прямо скажем – порочащий духовное звание слушок. Проверь. Надо будет – изыми книги, бумаги, примени власть; полномочия я тебе даю.

И протянул монаху один из перстней со своей именной печатью.

Немедленно так немедленно. Окружение высочайшего духовного лица хорошо изучило его привычки. Получив благословение, святой брат постучал в окошко вознице, дождался, пока карета замедлит ход, и выпрыгнул. Перстень архиепископа служил и подорожной, и пропуском, и векселем, по которому можно было ссудить звонкую монету на дорогу.

…А меж тем на широкой герцогской постели сладко спала маленькая худенькая девушка и даже не подозревала, что ею не на шутку заинтересовались два столь разных, но могущественных человека. И по какой дороге вскоре уведёт их обоих её, Мартина, судьба – никто не догадывался.

Глава 16

Ах, как нехорошо было Марте, как худо! Не приходя в себя, она металась по широкой кровати и поскуливала от ужаса. Сон, поначалу лёгкий и благостный, внезапно сменился тяжёлым кошмаром, да таким ощутимым, реальным! Самое скверное, что в нём не сохранилось даже толики понимания, что это и впрямь сон, которое выручает в подобных случаях и помогает усилием воли стряхнуть наваждение, проснуться. В этом новом безумном сне герцог д’Эстре вёл себя совсем иначе, чем наяву. Он был ожидаемо жесток. Безжалостен. Неумолим. Таков, каким она увидела его впервые, в кабинете коменданта. Наяву-то он потом переменился, а вот в нынешнем Мартином видении методично и хладнокровно проделал с ней всё, чего она, собственно, и боялась. Наказал за «враньё». Обесчестил. Втоптал в грязь… Чего ещё ожидать от человека, который привык властвовать? Он видел в ней беглую Анну – и поступил с женой-клятвопреступницей так, как счёл нужным.

Марта не помнила подробностей, но, как это часто бывает во снах, знала, что именно свершилось там, за завесой пустот в памяти. Ей хватило и того.

А потом, когда она проснулась, когда отпустила иллюзорная боль от истерзанного во сне тела, легче не стало, хоть обычно с осознанием, что всё пережитое лишь кошмар, накатывает облегчение. Но нет: она по-прежнему чувствовала себя осквернённой, униженной и… обманутой.

Потому, что в голове всё перепуталось, и теперь трудно было понять: где здесь, собственно, настоящее? Только что пережитые насилие и позор? Ведь по-другому с ней и не могли обойтись, на самом-то деле. А жалость и милосердие всесильного герцога, прилюдное признание её, крестьянской девчонки, настоящей женой, прекрасный сказочный замок – это всё лживый, хоть и прекрасный, сон, который сейчас развеется. Она откроет глаза и окажется или в тюремном подвале, или в уже известном возке, уносящем её прямёхонько на расправу к старому барону.

К тому же, ещё одно подтверждало нереальность новой жизни: ей снова хотелось есть. Похоже, вкусная каша с топлёными пенками оказалась наваждением, вызванным пустым желудком.

Марта плакала, и слёзы просачивались через сомкнутые веки. Открыть глаза она боялась. Хоть и чувствовала мягкость перины, упругость подушки, тепло одеяла – но по контрасту с только что пережитым всё казалось таким эфемерным, что грозило вот-вот развеяться. И останется она…

Отчего-то Марта явственно представила себя на жёстком деревянном топчане пыточной. Уж откуда ей в голову взбрело, что это пыточная - непонятно, вот только знала, и всё. И лежала она, привязанная ремнями, постыдно голая, мокрая после того, как окатили водой, приводя в чувство, с распухшими в вывернутых суставах плечами, боясь пошевелиться, потому что знала, тоже невесть откуда: малейшее движение отзовётся в плечах и в располосованном кнутом теле страшной болью, и вот тогда она завоет дико, по-звериному. А где-то поблизости страшно лязгало железо, которым совсем скоро примутся рвать её нежное тело. Скорей бы он пришёл и уж велел бы её повесить, в самом деле.

Но как же её дитя?

У Марты даже в голове помутилось. Какое дитя? У неё, у девушки? Что с ней творится?

…Что-то влажное и шершавое приятно коснулось щеки, прошлось по виску. Над ухом послышалось сосредоточенное сопение. Давешний чёрный кот осушал ей слёзы, щекоча белыми усами и бровями. Вот странность: сам чёрный, а усищи белые, и на груди – крошечная белая звёздочка… Невольно заулыбавшись, девушка отстранилась.

– Да ну тебя! Перестань!

Котяра недовольно потянулся к отодвинувшейся, такой вкусной солёной щеке, но Марта проворно потёрлась ею о подушку. Вроде бы настоящую, тонкого полотна, отделанную рюшами и кружевными вставками, с вышитыми на одном из углов красиво переплетёнными буковками, украшенными короной. И впрямь настоящую.

И одеяло было таким тёплым, реальным. Мягко пружинило и не хотело сминаться под рукой. Под ним было уютно и уже не страшно.

И высокое изголовье кровати, обитое белым атласом с серебряными лилиями – не спешило растаять, как дым, а возвышалось, как крепостная надёжная стена, прочно и основательно.

И витой шнур, свисающий откуда-то с крепления балдахина, так и просящийся в руку…

Марта невольно протянулась к нему, ощутить, подёргать, в конце концов, чтобы и в его существовании убедиться, но вовремя вспомнила, что герцог – настоящий! – предупреждал, что как раз при этом действии где-то в нужном месте зазвенит колокольчик, и сразу же на зов прибегут девушки-горничные. Это тоже будет «взаправду», поняла, наконец, она; и не обязательно хвататься за шнурок, чтобы проверить. Наконец, она приняла, как данность: всё, что происходит здесь и сейчас, и есть настоящее. Значит, бывает в жизни и так.

Кот тем временем уткнулся влажным носом куда-то ей в шею, в самую теплынь, к бьющейся жилке, и затарахтел, выпрашивая ласку. Марта с облегчением выдохнула, обняла пушистое тельце и запустила пальцы в густую шерсть. Она точно знала, что её герцог… Девушка вдруг покраснела, поймав себя на крамольной мысли. Но всё равно, её герцог плохим быть не может. А то, что привиделось в кошмаре – это отголоски прежней судьбы, которая, разозлившись, что её обвели вокруг пальца, послала дурное сновидение, лишь бы хоть как-то нагадить. Теперь ей на смену пришла новая судьба, совсем другая.

Конечно, лёгкой она не будет, кто бы сомневался. Девушка снова вздохнула. Да уж, верно тогда, в карете, напомнил капитан Винсент: ежели простолюдин назовётся дворянином, наказание ужасное – смертная казнь. Страшно-то как… А вдруг всё обнаружится?

Однако совсем недавно она благополучно избежала и кола, на который намекали наёмники-рейтары, и насилия, коего боялась больше смерти. А уж что поджидало её, вернись она, поруганная, в Сар, да прямо в лапы барону де Бирсу – страшно представить; но ведь этого не случилось?

Зачем уж сразу-то готовиться к худшему? Так и накликать недолго. А она, Марта, всё-таки попытается помочь его светлости. И если уж ничего у неё не выйдет… Что ж, пусть, в самом деле, объявят её убогой разумом, тогда она уйдёт в монастырь, а герцог станет свободен и женится, на ком захочет. От этой мысли ей почему-то взгрустнулось. Конечно, какая из неё герцогиня, смех один. Но она должна сделать всё, что в её силах. Потому что помнит добро. И то, что герцог остановился, когда она в страхе закричала про свою невинность, и то, что поверил, помог одеться, и ведь даже прощения попросил! – всю жизнь будет помнить. Он, может, и значения этому не придал, а вот она… Изо всех сил будет стараться для своего герцога.

Новый сон, незаметно опустившийся на неё, был спокойным и добрым. Несмотря на то, что даже в нём хотелось есть.

***

– Госпожа! – раскудахтались Берта и Герда. – Ах, госпожа, что же вы нас не позвали!

Марта недоумённо повела плечом. А зачем звать-то? С платьем, что было заботливо разложено на кресле, она справилась и сама – благо, то зашнуровывалось спереди, поскольку изначально предназначалось для горничных, которым слуг не полагалось. Бывшая селянка о таких подробностях не знала, просто, увидев чудесный наряд, тотчас поняла, что это для неё. А раз ещё светло и день на дворе – нечего в одной рубахе расхаживать. Вот и управилась сама. Ей даже в голову не пришло звать кого-то на помощь. Со всем остальным хлопот тоже не возникло: ни с бельём, ни с чулками. Туфли, правда, снова оказались чуточку великоваты – такая уж у Марты была крохотная ножка, словно у настоящей Синдереллы. Но она подложила в носки кусочки мягкой замши, кем-то предусмотрительно оставленной, потопталась – вроде бы сойдёт, только каблучок непривычно высоковат, раньше-то она ходила в сабо. Да ещё однажды на праздник дядя подарил ей нарядные сапожки, которые она и обула-то два-три раза, не больше…

А вскоре тихонько зашептались за дверью – и заглянули две девичьих головки, светленькая и рыженькая, в аккуратных кружевных наколках. Глянули, ойкнули, отпрянули и сунулись снова. Пока Марта не догадалась сказать, что можно войти.

Они хлопотали вокруг «госпожи», а той было и неловко, и чуть смешно. Ведь она не старше этих девочек, но почему-то обхаживали именно её: и расправляли воланы на платье, и пытались сделать высокую причёску, но, по её настоянию, так и оставили две косы. Ей – одной! – снова накрыли столик и поставили большую чашку крепкого, как вино, горячего бульона и целое блюдо с крошечными пирожками, которыми так и хотелось набить карманы. К сожалению, кармашков в платье не было, пришлось мысленно посокрушаться, что не запастись… Пить бульон, когда служанки смирно выстаивали рядом и ловили каждое слово, а Марта сидела – было вообще уже чудно. А на предложение присесть и угоститься девушки только затрясли головами и посмотрели на неё с таким обожанием, что «госпожа» чуть не поперхнулась.

Дома если ей удавалось за столом запустить два-три раза ложку в общую миску – и то ладно, считалось, что ей хватит. Тётка бдительно следила, чтобы весь её многочисленный выводок был накормлен – а у неё своих две девки, от первого мужа, что помер в оспу, да от Жана четверо – две пары близняшек. Поневоле будешь поглядывать, чтобы каждому кусок достался.

А тут всё это богатство – ей одной… Даже не верилось.

И это было ещё простейшим испытанием. А вот когда она робко поинтересовалась, можно ли ей пойти посмотреть замок, а девочки дружно ответили:

– Госпожа, вы ведь госпожа, что хотите, то и делаете, на всё ваша воля!

…Вот тут у неё чуть голова не закружилась от страха. Это куда же её вознесло? Никогда ещё Марте не приходилось кем-то командовать, разве что младшими кузенами, да и то – больше с шутками да прибаутками; попробуй, повысь на них голос, тотчас влетит от тётки. А тут… Живо вспомнились вопли юной Анны: «Дядя, пусть ей уши отрежут!» Неужели даже у соплячки была такая власть над людьми? И всё потому, что госпожой родилась? Нет, она, Марта, так не сможет.

«Да и не нужно», – шепнул ей голос рассудка. «То-то у его светлости, когда он потерянную супружницу встречал, такой пасмурный вид был, не иначе как от большого счастья. Не хватало ещё тебе на неё стать похожей». В конце концов, Марта хорошо помнила давнишний разговор в карете: что, мол, сюда, в Эстре, приехала совсем другая Анна, изменившаяся. Значит, ту, вроде бы похищенную, никто и не знал. Вот и незачем ей брать пример со вздорной и крикливой стервы. Нужно просто подлаживаться под здешние порядки, устои, как… как замужняя девушка, которая переходит в чужую семью и начинает жить по её законам. А что? Рассказывают, что в других деревнях совсем иные обычаи, а если доводится крестьянке за городского выйти – там ещё чуднее разница. Но привыкают же…

Будь что будет.

– А можно мне… – начала было, но поправилась: – Я бы хотела посмотреть дом, походить тут… Вы могли бы мне всё показать?

– О, госпожа Анна, – почтительно ответила Берта, – у нас свои обязанности, мы дальше ваших комнат и тех, что нам по должности нужны, ходить не можем, нам запрещено.

– А вот если важных гостей по дому водить – так этим господин дворецкий ведает, – подхватила Герда. – От подвалов до самой башни и вокруг неё обведёт, всё до последнего кирпичика покажет. Изволите позвать?

– Зачем же, я и сама его найду!

Девушки захлопали глазами, и Марта поняла, что сморозила что-то не то. Поспешно пояснила:

– Он ведь человек пожилой, ему, наверное, нелегко будет самому-то столько ходить.

Лица девушек посветлели.

– Ой, ну что вы, знаете, как он любит Гайярд! Гайярд – это так наш замок называется, помните? Он его просто обожает, – выдохнула Берточка. – Никому не уступит такую работёнку. Пойду, скажу, что вы просите явиться!

И не успела Марта вставить и слово – взметнула накрахмаленным передничком, зашуршала накрахмаленными нижними юбочками и умчалась.

«Я прошу его явиться, – мысленно повторила Марта, запоминая. – Ага. Даже если он здесь самый главный над всеми – но его светлость над ним хозяин, а я при этом – жена…» Она почувствовала, как запылали щёки. «Жена его светлости, хоть и понарошку. Стало быть, хозяйка. Ой, как бы не ляпнуть глупость какую, а то скажут: ворону привёз его светлость, а не жену».

«Гайярд, – ещё повторила красивое звучное название. – Гайярд…»

И спешно поднялась навстречу пожилому дворецкому. А тот явился так быстро, будто ждал, что позовут.

В душе у мэтра Гийома творился полный разлад. С одной стороны, он вроде бы и уверился в том, что прежняя герцогиня оказалась фальшивой, а эта – настоящая; да и подслушанный у кухонных дверей разговор заставил серьёзно призадуматься. По всем статьям выходило: госпожа Анна в сравнении с той, что была у них раньше, как небо и земля. Может, и так, однако не зря говорят: в тихом затоне черти водятся. Та, что год назад приехала из Фуа, тоже поначалу была смирной, а потом как разошлась… Но и к ней приспособились. А чего ожидать от этой? Хуже всего, что хозяин, кажется, решительно принял её сторону, и если что не так – никому не пожалуешься.

Но когда новая хозяйка сама его встретила, мэтр был сражён наповал. Подумать только, она встала при его появлении! А ведь дворецкий, несмотря на звучное название должности, всего-навсего старший лакей, поставленный над остальными, невелика птица, если подумать, хоть его светлость и представил его столь торжественно. Анна де Фуа-прежняя лишь соизволяла скосить глаза при его появлении да холодно ставить в известность о том, что ей нужно, эта же – встретила, смущённо поздоровалась и, глядя прямо в глаза, попросила показать её новый дом.

…Он готов был без устали рассказывать о коллекциях вин в хозяйских погребах, но заметил, что госпожа Анна с трудом сдерживает дрожь, и обругал себя последними словами: платье на герцогине было лёгонькое, а в подвалах царил, соответственно, могильный хлад, совсем не подходящий для воздушной барышни. Поэтому прямо из погребов мэтр повёл её в кухни. Вот где царило вечное пекло! Что интересно, новую хозяйку поразили не столько размеры кухонь, сколько то, что их оказалось две: одна для господ, другая «чёрная», для прислуги и охраны, и ещё неизвестно в которой из двух готовилось вкуснее! И в обеих царствовала тётушка Дениза, разгорячённая печным жаром и властью над десятком поваров и полусотней поварят и посудомоек, над кладовыми и ледниками, над коптильнями, жаровнями и котлами. Но даже она не смогла устоять против восхищённого взгляда новой госпожи и щедрой рукой самолично плеснула в фарфоровую миску замечательного супчика с гусиными потрошками, когда герцогиня согласилась снять пробу и убедиться, что для простого люда готовят так же вкусно и сытно, как для господ.

Потом они прошли мимо людских, обустроенных куда лучше, чем у многих в Эстре: здесь даже у самого скромного подметальщика была собственная койка, и никто не спал по очереди в пару с другим, как это случалось у экономных господ, а в помещениях было чисто, тепло и уютно. Конечно, о казармах, что располагались за людскими, дворецкий лишь упомянул, приглашать туда не стал, ибо нечего делать молодой женщине среди солдатни, хоть большинство из рейтар и благородного происхождения. Зато почтили вниманием конюшни, поскольку знатным людям не зазорно интересоваться породистыми лошадьми. Там Петер пообещал подобрать хозяйке самую смирную и благонравную кобылку, потому как «на той оторве, что под прошлой оторвой была – нынешней госпоже просто невозможно ездить, снесёт». Герцогиня не сводила глаз с крупных и сильных норманов, красавцев анжеванов, игривых бретонцев, а один из жеребцов даже выпросил у неё невесть откуда взявшуюся краюшку. Должно быть, Петер подсунул, не мог же хлебушек сам собой оказаться зажатым в ладошке юной герцогини…

Как и водится, первый этаж отводился под служебные помещения и комнаты для прислуги. Обнаружились здесь и прачечные, и небольшие бани, и кузня с мастерской, и швейная комната, и даже маленькая больничка. Его светлость заботился о своих людях.

Второй этаж был господский. Даже лестницы туда вели разные: парадная – для хозяев и их гостей, и несколько чёрных, и устроена целая система скрытых коридоров для слуг, чтобы не мозолили глаза сиятельным господам. После гостиной и столовой заглянули в танцевальный зал, куда герцогиня заходить не стала, лишь осмотрела с опаской. Впрочем, можно понять: паркет был так навощен, что немудрено растянуться или ножку вывихнуть, на каблучках-то. Отвыкла госпожа в приличной обуви ходить, ох, отвыкла, это заметно… А в библиотеку она вошла как в храм. Да так и заалела, увидев прелестных обнажённо-розовых наяд в компании Вакха на полотне знаменитого Джоджи, и плафоны с нимфами и купидонами в первозданной красоте. Но затем с благоговением оглядела книжные полки, заполненные изданиями лучших печатных домов Галлии и соседних королевств.

– Неужели его светлость всё это прочитал? – спросила, почтительно понизив голос. Дворецкий приосанился, будто лично проштудировал фолианты все до единого.

– Его светлость большой ценитель хороших книг. Многие книгочеи преподносят ему в дар особо редкие экземпляры. Если вас что-то заинтересует – поговорите с его секретарём, мэтром Фуке, он ведёт картотеку и уж точно знает, где и на какой полке найти то или иное. Без его помощи вам не обойтись.

На третьем этаже были комнаты самого дворецкого и матушки Аглаи, девушек-горничных и кастелянш, и ещё несколько пустых комнат, которые Гийом постарался миновать без объяснений. Надо присмотреться, как оно у хозяев будет складываться, думал он на ходу. Глядишь, и пригодятся детские. В одной-то спальне да вместе, господа, почитай, медовый месяц по новой проведут… Мэтр покраснел, как мальчик, и одёрнул себя: твоё ли это дело, старый пень? Сиди на солнышке, грейся!

– А эта лестница куда? – полюбопытствовала молодая хозяйка. Дворецкий к тому времени уже выдохся, расхаживая по этажам, а ей хоть бы что. Не такая уж слабенькая, хоть с виду и хрупкая, как те мраморные статуэтки у его светлости на каминной полке. Вот уж и впрямь настоящая хозяйка, всё ей интересно!

– В башню, ваша светлость. Там ничего особенного, просто смотровая площадка наверху.

– В башню? – У неё даже глаза округлились. – Мэтр Гийом, если вы не устали – давайте посмотрим! Я никогда ещё не была в башне!

Мэтр слегка удивился, но потом вспомнил, что Шато Фуа, где сразу после свадьбы пребывала госпожа Анна – замок довольно-таки старый, и из четырёх его башен только одна находится в более-менее сносном состоянии, да и ту собирались ремонтировать. Значит, не было возможности подняться. А вот прежняя герцогиня не особо любила это место, неожиданно вспомнил старик. Поднималась сюда лишь раз, из любопытства, глянула вниз, шарахнулась – видать, высоты боялась, закуталась в шаль поплотнее и привычно скривила губы. Чего, мол, тут хорошего? Ветер насквозь продувает. Птицы гадят. Солнце палит, глаза режет. Фу.

Герцог же эту башню в силу некоторых причин очень любил. Даже последние три года, когда приходилось ему и спускаться, и подниматься на собственных ногах. Дворецкий только вздохнул. Ох, ноги…

– Туда ведёт сто двадцать ступеней, ваша светлость, – честно предупредил он. Но если думал напугать, то просчитался. Что такое сто двадцать ступенек для молодой девушки, которая по ним и запрыгала, как горная козочка? А вот бедняге Франсуа после третьего десятка стало невмоготу. На полпути хозяйка обернулась и заметила, что дворецкий порядком отстал. Огорчилась.

– Простите, мэтр Гийом, я и не подумала, что вы устали. Как нехорошо с моей стороны! Давайте вернёмся.

Спустилась – и поддержала его под локоть. Собственной ручкой.

Вот как после этого ей отказать? Конечно, они добрались до самого верха, но уже не торопясь, степенно.

– Ох! – только и сказала юная госпожа, глянув вокруг. – Какая красота!

И сердце старика наполнилось покоем и удовлетворением.

Эстре отсюда был виден как на ладони, со всеми каналами, речками и мостами, синей кромкой залива и мачтами грузовых кораблей, торчащих вдалеке как шпиговальные иглы, Собором святого Серафима и ратушей, тесными дворами ремесленных кварталов и усадьбами богатых горожан. А ещё – отсюда, наконец, стало видно, что Гайярд стоит на самом настоящем острове. В этом месте река образовывала природную излучину, отсекающую от противоположного берега изрядный кусок густого леса; здесь и построили первые герцоги свою резиденцию, оставив часть природных кущ в неприкосновенности и замкнув дугу излучины рукотворным каналом.

Замок утопал в парковой зелени, но она казалась ровненькой, причёсанной и выщипанной по сравнению с буйным царством буков и грабов на «дикой» стороне. Хозяевам нравилась та первозданная красота, а потому – часть леса оставалась нетронутой, настоящим раздольем и безопасным раем для зайцев и прочей мелкой живности.

Герцогиня с любопытством глянула вниз меж двух каменных зубцов, на далёкую мощёную площадь двора. Похоже, страха высоты для неё не существовало. А внизу было интересно: лошади казались мелкими, как собачки, а люди – крохотными куклами. Но то, что расстилалось вокруг и выше башни, было намного интереснее.

– Смотрите, госпожа, – дальнозоркость мэтра здесь, на башне, была ему только на пользу – Аисты! Вон там, летят к нашему лесу! Не правда ли, красавцы?

– Да, – с непонятной грустью ответила молодая герцогиня. – Красивые… Я всегда им завидовала. Они-то вольные…

Осёкшись, испуганно глянула на дворецкого и спешно отвернулась.

Сердце у мэтра Франсуа сжалось. «Вольные…» Значит, и впрямь – под замком держали, взаперти. Бедная девочка.

– И его светлости здесь очень нравилось, – поспешил он сменить тему. – Особенно, бывало, до того, как… – и вдруг замолчал, попеняв себе за длинный язык. Чуть не проговорился. По счастью, хозяйка ничего не заметила, она не сводила глаз с густой зелени.

– Можно мне погулять по парку?

Мэтр почтительно поклонился. Очевидно, подобные вопросы и имел в виду господин герцог, говоря о том, что бедняжка иногда забывается.

– Госпожа Анна, позвольте напомнить: вы здесь хозяйка. Вам не нужно ничьё разрешение.

– Да? – спросила она удивлённо. Повторила с каким-то удовольствием: – Да? Задумалась. – Тогда я погуляю по парку, мэтр Франсуа. Ой, ничего, что я так вас назвала?

– Нет, госпожа, всё в порядке. Его светлость всегда предпочитает называть меня по имени, видя во мне не только слугу.

– Но вы и есть не только слуга. Вы – пожилой человек, всеми уважаемый, и очень добрый, потому что вам тяжело подниматься на этакую верхотуру, но вы даже не подумали меня отговорить. Простите, что я такая невнимательная. А если я буду гулять одна – я не нарушу никаких правил?

– Обычно дама должна появляться с обязательным спутником или с компаньонкой только на улице и в людных местах, – отозвался дворецкий, уже ничему не удивляясь. – А здесь, в собственном доме, вы вольны передвигаться, где угодно, совершенно одна. Я лишь смею порекомендовать…

Он замялся, гадая, как бы поделикатнее предупредить.

– Не советовал бы прогуливаться по старой половине парка. Она переходит в лес. Там ничуть не опасно, но… право же, всё запущено, не ухожено: валежник под ногами, дикие кусты – боярышник, жимолость… Поцарапаетесь, да и платье испортите, сами понимаете. Лучше походите в новом парке, там чудесные беседки и гроты. Я предупрежу садовников: они не будут мешать, но если вам покажется, что вы заблудились – окликните, кто-нибудь из них непременно явится.

– Вы очень добры, – с чувством ответила госпожа. И старый дворецкий понял, что никогда в жизни ещё не был так счастлив.

«Дай-то бог, чтобы всё у них сладилось, – думал он. – Дай-то бог… Не начать ли ремонт в детских? Хватит уж им пустовать…»

Глава 17

Конечно, Марте старый парк пришёлся по душе больше, это и впрямь оказался настоящий лес! В новом-то, обихоженном, всё было слишком правильно: подстрижено, выровнено, да и чересчур чисто, хоть масло лей и лижи, как говаривали в Саре кумушки, расхваливая оттёртые половицы собственных полов. Красиво для глаза, ничего не кажешь; для дам и кавалеров куда как приятнее: и кочек нет, ноги не свернёшь, на каблуках-то, и через кусты продираться не надо, гуляй себе по дорожкам, нюхай цветочки. Опять-таки, цветы – на аккуратных, по бечёвочке выровненных клумбах, или круглых, или в форме капель… Работа здесь велась немалая, садовники его светлости недаром ели свой хлебушек, да ещё, наверняка, и с жёлтым сливочным маслом. Но Марте чего-то не хватало в этой рукотворной красоте.

В их лесу, в Саре, хоть и не было дорожек, зато высоко над головой красиво смыкались кроны, и никто не пугал певчих птиц – они гомонили до одурения, а не чирикали деликатно и по команде, как здесь. Правда, в глуши или на болоте можно было наступить на змею – но это если не знаючи да под ноги совсем не глядеть. С первых же самостоятельных вылазок девушка быстро научилась каким-то чутьём угадывать и волчьи ямы, и приближение баронской охоты. Она всегда старалась держаться неподалёку от какого-нибудь большого дерева, чтобы, едва заслышав далёкий лай борзых и пение рогов, быстро вскарабкаться и переждать опасность в густой листве. А то ненароком и сама добычей станешь! Но барон, скручиваемый нехорошими недугами, охотился всё реже, и соседей из вредности в свои угодья не подпускал, а потому – Марте везло.

Лес был настоящим кормильцем. Весной можно было надёргать стебельки молочая и кислицы, похрустывающие на зубах, собрать дикого лука для постных пирогов, молодой огуречной травы для салата. Нет-нет, да находились забытые беличьи схроны с вкусными орешками. В мелких прудах было полно речных лилий, чьи корневища с виду чёрные, страшные, а очистишь – и появится белая сочная мякоть, её хоть сырой погрызть, хоть запечь. Можно было отыскать в примеченных местах россыпи рыжиков и сыроежек, невероятно вкусных, если их поджарить над крошечным костерком на прутике, особенно когда найдётся в кармане завёрнутая в тряпицу толика драгоценной соли. А уж если заранее под кострище подложить утащенное из курятника яичко, только прикрыть дёрном, чтобы не лопнуло, то и вообще знатный обед получится. Грибы в деревне почему-то не ели, считали их несъедобными, поэтому Марта спокойно обирала свои деляночки. Она и с ягодой дружила. Главное – не забываться, поглядывать да послушивать во время сбора: не треснет ли ветка под медвежьей лапой? Тоже ведь любитель полакомиться…

А здешний, Гайярдовский лес был куда гуще Сарского, наполовину сведённого приезжими углежогами. Так и манил, так и притягивал в свои кущи… К тому же, откуда ни возьмись, закрутился под ногами знакомый чёрный котяра. Девушка уже знала, что зовут его Маркиз, что он – герцогский любимчик и гуляет сам по себе и где вздумается, а уж крыс душит! Иногда к утру находят перед амбарами по пять-шесть штук, уложенных в рядок. Да и гуляет, действительно, сам по себе: непонятно, куда давеча подевался из хозяйской спальни, но теперь вот тёрся об ноги, искрился лохматой шерстью. А потом, словно бы и не ласкался только что – пошёл себе вперёд, прямо к просвету в живой изгороди, отделяющей господский парк от дикого; как раз, куда и поглядывала Марта, да никак не решалась пойти.

Украдкой оглянувшись, девушка сделала несколько шагов. Снова обернулась. Не окликнут? Не заругаются, что в запретное место суётся? Но вроде бы она держит себя пристойно. Захотелось девушке догнать котика и погладить, что тут такого? Да и не запрещали на ту половину ходить, только не… Как там сказал дворецкий? Она повторила по слогам умное словечко: не ре-ко-мен-до-ва-ли. И порадовалась, какая у неё хорошая память.

В общем, правильно предупреждал старенький мэтр: боярышника здесь и впрямь оказалось полно, даже не кустистого, а разросшегося в деревья. Но прошмыгнуть без особого вреда для нарядного платья можно, в просветы. Пришлось только подол подобрать, чтобы не цеплялся, да так и придерживать одной рукой, а другой отводить ветви, то и дело норовящие ткнуть в глаза. Но Марта была привычная, уворачивалась, где нужно, и голову наклоняла, и ловко пригибалась. Приятно пружинили под ногами прошлогодние листья. Знакомо пахло прелью и грибами. И почему-то… жареным мясом?

Она даже замедлила шаг в расстройстве. Да что с ней творится? Уже несколько раз сегодня она ела досыта, а все мысли – о еде, даже сейчас запах чудится!

Тем временем Маркиз, шествующий впереди, призывно мяукнул, выводя её на большую поляну, затем как-то победно оглянулся и вспрыгнул на небольшой уступ странной горы, занимающей середину свободного пространства. Гора, холм, скала – одним словом, большая каменная глыба, что-то собой напоминающая. Да, точь в точь – окаменевший дракон из книжки с картинками, которую до дыр засмотрели Мартины братцы! Конечно, дракон каменный, откуда здесь взяться настоящему, о них уже, говорят, лет десять ничего не слыхивали.

Кот неспешно потянулся, попробовал заточить когти о каменную чешую – но та лишь заскрежетала – и важно прошествовал вдоль хребта, перешагивая мелкие зубцы на хвосте и лавируя между крупными на спине. Он явно красовался перед своей гостьей: то тёрся о пластину повыше, то делал вид, что собирается пометить. Ох, будь этот ящер настоящим – не спустил бы такого нахальства! Наконец кот добрался до головы и спрыгнул…

…прямо на целиком зажаренную здоровенную говяжью тушу. Марта широко открыла глаза. Так вот оно что! Ей не почудилось! Ну, и слава Богу, а то она уж испугалась, что от вечной голодухи запахи ей мерещатся, а они, оказывается, настоящие. Девушка даже слюну сглотнула. В двух шагах от каменной морды поверх расстеленного на траве полотна лежала целая груда мяса: помимо говяжьей туши – несколько бараньих, и бессчётно индеек, кур, гусей… Маркиз уже с урчанием вгрызался в индюшачью ногу.

Марта робко приблизилась.

Кот жрал, а сам поглядывал на неё исподлобья. Но не злобно, как бывает, когда боятся, что отнимут, нет: снисходительно. Мол, что глядишь? Налетай! Зря, что ли, я тебя сюда привёл?

– Но это… чужое, – растерянно сказала девушка.

Зачем здесь столько еды? А главное – кому? Изваянию? И ведь всё – свежее, принесено недавно, иначе не запах был бы, а запашок, да и мухи облепили бы. И… здесь всё-таки лес, хоть волков и не водится – его светлость такой вольности у себя под боком не потерпит – но уж мелкая живность наверняка бы сбежалась на дармовщинку. А пока что только кот унюхал.

Пахло очень уж аппетитно.

Марта сделала шажок. Никто и не увидит, если она, к примеру, отломит крылышко во-он от той курочки…

Каменные веки изваяния дрогнули и поднялись. По поляне пронёсся шумный вздох.

– Ой, – сказала Марта и от неожиданности отступила, да так и шлёпнулась попой в мягкую траву. Сядешь тут, когда на тебя уставились громадные глазищи… Но почему-то ни капли не испугалась. Здесь, в замке у герцога, все так славно к ней относились, были добры и благожелательны, что она ей и в голову не пришло, что с ней может случиться что-то нехорошее. Да и старый Франсуа – неужели он не предупредил бы, грози ей какая-то опасность? Поэтому она всего лишь растерялась.

«Х-м-м-м…» – вздохнул кто-то у неё в голове. Марта почувствовала, как её обдало холодком, колючие мурашки забегали по телу. Красиво вырезанные узкие щели ноздрей на каменной морде затрепетали. Дракон втягивал воздух. Принюхивался… «Хм-м-м… Детёныш-ш-ш… Откуда ты взялс-с-ся? Или… взялас-с-сь?»

Голос был мужской, низкий, красивый, с лёгкой хрипотцой. Драконьи челюсти не размыкались, но отчего-то Марта сразу поняла: это он с ней разговаривает.

«Ты похожа на… ту, что з-с-с-сдес-с-сь была недавно… Но нет. Та нес-с-сла в с-с-себе зс-с-сло. А ты – детёныш-ш-ш…»

Янтарные глаза с узкими вертикальными зрачками повернулись в сторону еды, словно на шарнирах. Марте даже послышался лёгкий скрежет.

«И ты здес-с-сь, вориш-ш-шка», – насмешливо пробормотал дракон. Маркиз и ухом не повёл, уписывая индюшку и рыча от удовольствия. «С тобой вс-с-сё яс-с-сно… Подруж-ш-ш-шку реш-ш-шил покормить?» Немигающий взгляд вернулся к Марте. Та, в смущении закрасневшись, отряхивала подол от налипших травинок. «Иди, куш-ш-шай… Детёныш-ш-ши вечно голодны, я з-с-с-снаю. Да не бойс-с-ся…»

Марте вдруг стало стыдно.

– Нехорошо как-то, – сказала она виновато. – Это же ваше. А я сегодня уже ела.

Ящер как-то странно закашлялся.

«Боиш-ш-шься меня объес-с-сть? Думаеш-ш-шь, пос-с-сле тебя ничего не ос-с-станется? Х-х-х…» Он насмешливо фыркнул, выпустив из ноздрей струйки дыма. Со скрипом и шелестом развернул тяжёлый хвост, с которого волной осыпалась каменная крошка, словно глазурь с пасхального кулича, затем пришла очередь всего корпуса. С него крошева скатилось куда больше. Оставляя за собой широкую полосу гранитной розовой пыли, ящер отполз на край поляны.

«Еш-ш-шь», – приказал оттуда. «Не будеш-ш-шь – всё с-с-спалю, пропадёт».

– А вы сами… почему не хотите? – заикнулась девушка, делая шажок к соблазнительной груде мяса. Она испытывала неловкость, но не такую, как давеча перед горничными. Будто случайно забрела в пустой дом – а там оказался старый дедушка перед накрытым столом, этот дедушка болен, а может, просто не в настроении кушать, зато любит смотреть, как едят другие, те, кто со здоровым молодым аппетитом. И вдруг её осенило. Дракон, наверное, действительно болен! Оттого и не ест, хоть ему и приносят всякой всячины; ишь, говорит, спалю; видать, не в первый раз… Ей вдруг стало его жаль. Она решила пуститься на хитрость. Однажды, прошлой зимой, дядя Жан с трудом оправлялся после тяжёлой лихорадки; ему нужно было хорошо кушать, но накормить кузнеца не могли никакими силами – желудок ссохся, еда ложилась камнем, да и сам дядюшка от неё отворачивался: лучше, мол, младшим отдайте, я пока не хочу… Откуда же взяться силам, чтобы выздороветь? Чего только Марта тогда не придумывала, чтобы впихнуть в больного хоть ложку съестного!

Придумает и сейчас.

– Одной что-то не хочется, – виновато сказала она. – Давайте… вместе.

Дракон и кот одновременно повернулись к ней, с совершенно одинаковым выражением на мордах. Ты, дескать, сама-то поняла, что сказала? Девушка так и запунцовела. Тем не менее, храбро протянула руку к облюбованной пулярке, ножку отломила себе, а истекающую вкусным соком тушку потащила прямо к страшной драконьей пасти, не замечая, что прозрачные ароматные капли падают на юбку и пропитывают рукава.

Она держала цыпу на вытянутой руке и гадала: а что же теперь делать? Не засунешь ведь силком в пасть? Дракон осторожно потянулся – снова посыпалась каменная крошка – и губами, как лошадь, берущая с ладони угощение, прихватил курицу.

Хрупнули кости. Ящер сглотнул. Фиолетовый раздвоенный язык пробежался по губам – оказывается, не каменным, просто твёрдым.

«Хм-м-м… Убедила. Вкус-с-с-но. А з-с-с-снаеш-ш-шь… я давно не ел, может, с-с-стоит ещё что-нибудь попробовать?»

– Если давно – тогда сильно не налегайте, – предупредила Марта. – Живот может схватить.

«Одному что-то не хочетс-с-ся», – жёлтый глаз хитро сощурился. «Давай вмес-с-сте, детёныш-ш-ш… Пош-ш-шли, пока этот вориш-ш-шка вс-с-сё з-с-с-сдесь не сожрал».

… «Тебе попадёт з-с-с-са платье», – сказал он немного позже.

Марта огорчённо рассматривала закапанный куриным жиром живот. Надо же так изгваздаться! Будто это не господин дракон, а она только что уплела и бычка, и барашков, и закусила птичками, даже не рыгнув. А рукава-то, рукава! Маркизу проще, он языком умывается… А тут – даже если найдёшь поблизости ручей, жирные пятна в холодной воде не отстираешь.

«Хм-м-м», – послышалось снова. –«Давай-ка, раз-с-с-сдевайся… И повес-с-сь платье на дерево, мы его сейчас паром почис-с-стим. До темноты выс-с-сохнет».

– Э-э, сударь, как это – разде… А я в чём останусь?

«Тепло, не замёрз-с-с-снешь… Ты что, с-с-стесняешься?» – Дракон фыркнул. «Брос-с-сь. Я для тебя не опас-с-сен. Девс-с-ственницы интерес-с-суют меня с-с-совсем в другом плане».

– Это в каком же? – брякнула Марта. И покраснела. Захоти господин дракон её сожрать – давно бы слопал, он недавно целую говяжью тушку умял в два прикуса. Марта ему – на один зуб.

«Потом с-с-скажу, чтобы не с-с-смущать». Собеседник явно забавлялся. Чиркнул когтём по громадному полотнищу, опустевшему после трапезы, срезал, как бритвой, порядочный кусок кромки, не тронутый жирным мясным соком. «Завернис-с-сь, и дело с концом».

Он пыхнул паром на развешенное на ветвях платье раз, другой, третий. Подул горячо, заставив влажную ткань просыхать.

«С-с-скоро будет в порядке. Подожди ещё немного, побудь с-с-со мной. Я так давно ни с-с-с кем не говорил…»

– А что вы тут всё это время делали?

Марта присела на пенёк, завёрнутая в широкую полосу материи, как в кокон, поболтала ногами, упустила туфлю и зашарила по траве в поисках.

«Детёныш-ш-ш», – снисходительно пробормотал дракон. Ювелирно точным щелчком хвоста послал туфельку к хозяйке. «Я тут с-с-спал. Долго с-с-спал…»

– Сто лет? – очаровано спросила Марта.

«Почему – с-с-сто?»

– Ну… в сказках всегда спят волшебным сном сто лет, не меньше. Вот я и подумала…

«Нет, детёныш-ш-ш, меньше. Но и того дос-с-статочно…»

Он вдруг замолчал. Опустил голову на передние лапы. Долго думал.

«С-с-скажи, который с-с-сейчас год?»

– Одна тысяча шестьсот десятый от Рождества Христова.

Дракон снова примолк.

«С-с-семь лет… Много з-с-ссабыл, многого уже не з-с-с-с-снаю… Кто сейчас правит в королевс-с-стве? Филипп?»

– Нет. Его величество Генрих.

«М-м-м… С-с-сын… Давно?»

– Ну… года три…

«Сколько у нас-с-с...»

Дракон вдруг болезненно поморщился. Совсем, как человек.

«Не помню… не помню, как называетс-с-ся… с-с-слишком долго с-с-спал… память с-с-стёрлась. Семь лет… И трёх было бы дос-с-статочно, как только я продержалс-с-ся?»

Марта притихла. Про такое ей тоже приходилось читать – в с-с-сказках… Вот незадача, она скоро как и он, начнёт шипеть. Ох, бедняга, неужели он и впрямь всё-всё позабыл?

– И вы не помните, кто вы такой? – спросила участливо. – Где родились, как жили, почему заснули? Может, какой-то злой колдун навеял на вас сонные чары? Хоть они, колдуны, все сейчас в Некрополисе – но семь лет назад, говорят, их много по земле бродило, на свободе-то. Вот вы, наверное, с кем-то и повздорили…

«Нет», – тяжело ответил дракон. «Вс-с-сё не так. Не помню точно, но… не так. О, проклятое бес-с-спамятство! Лучше бы мне с-с-совсем одичать, чем жить таким обрубком…»

Марта представила, каково это: допустим, она забудет… Да, забудет барона, пастора, Анну, дурной сон про герцога. И при этом – самого герцога, дядю Жана, покойную матушку… Нет, невозможно! Хорошо, когда не помнишь плохого, но если забыл и хорошее – это ужасно. И впрямь – обрубок…

– Ваша светлость… – окликнула машинально. До того привыкла обращаться так к герцогу, что сейчас эти слова вырвались у неё непроизвольно. Дракон вздрогнул и, сморгнув, уставился на неё.

«Как ты меня наз-с-с-свала? Почему?»

– Ой, простите… Я так всё время обращаюсь к… к одному человеку, привыкла. Я вас не обидела?

«Нет. Удивила. Я же не человек. Впрочем, мне нравитс-с-ся… Ты что-то хотела с-с-сказать?»

– Да. Я вот подумала…

«Наз-с-с-сови меня так ещё раз-с-с-с… это крас-с-сиво».

– О! Ваша светлость! – Марте вдруг стало смешно, она невольно хихикнула. – А что, если я вас сейчас поцелую?

Дракон фыркнул. Встряхнул громадной башкой, как пёс, глянул заинтересованно.

«Ты не принцесса, малыш-ш-шка, а я не… Впрочем», – он задумался. «Ну да. Я и есть дракон. А ты…» Хитро прищурился. «А ты любиш-ш-шь читать с-с-сказки, да? Детёныш-ш-ш… Конечно, это не вернёт мне память, но – я тронут. Можешь меня поцеловать; мне, с-с-старику, это будет приятно… А тебе – не будет противно?»

Вместо ответа Марта придержала импровизированный хитон, приподнялась на цыпочки – и бережно поцеловала ящера в нижнюю губу. Ну, куда смогла, туда и дотянулась. И замерла. Что сейчас будет?

На удивление мягкое крыло погладило её по голове.

«С-с-спасибо, детёныш-ш-ш. Я благодарен тебе от вс-с-сего с-с-сердца».

Марта разочарованно вздохнула и пошла переодеваться. Не помогло. Жаль.

Дракон, поначалу старательно прижмурившийся, как и обещал, открыл один глаз и с нежностью наблюдал за маленькой фигуркой, путающейся в длинном платье. Ах, ему бы человеческие руки, он бы с удовольствием помог… Впрочем, не надо пугать этого ребёнка, к тому же, на ней уже есть мужской запах, хоть и совсем лёгкий…

Запах… Он сильнее втянул в себя воздух. Чей на ней запах? Что-то знакомое…

– Вы подглядывали! – воскликнула Марта. – Ваша светлость, как не стыдно!

«Арман», – медленно сказал он, пропустив мимо ушей её возмущённый вопль. – «Меня зовут Арман. Понимаеш-ш-шь? Я вс-с-спомнил, по крайней мере, одно из с-с-своих имён».

Сперва Марта не поняла, но потом захлопала в ладоши.

– Правда? Ну вот, я же знала, что поцелуй поможет! А ещё, ещё что-нибудь?

«А тебя как з-с-с-совут? И кто ты такая? Как здес-с-сь очутилас-с-сь?»

– Я Марта, Марта!

«Прос-с-сто Марта?»

– Просто Марта, а что ещё? Главное, что вы всё вспомнили!

«Что ты, детёныш-ш-ш… пока только с-с-собственное имя… Но будем надеятьс-с-ся, что это первая лас-с-сточка. Марта, да? Арман – Марта… Ты з-с-с-саметила? Наш-ш-ши имена с-с-состоят почти из одних и тех же з-с-с-свуков, только перес-с-ставленых мес-с-стами. Как же это наз-с-с-сывалось у придворных поэтов?.. Впрочем, это пока пус-с-стое. Пос-с-сле подумаю. Расскажи о себе, Марта».

– Да что рассказывать… А это вам поможет, ваша светлость?

«Без-с-с-сусловно… Говори, что хочеш-ш-шь. Я буду с-с-слушать – а моя память с-с-сама вытащит знакомые понятия и запус-с-стит механиз-с-с-см восстановления, по асс-социации…»

– Вот как вы умно и красиво говорите, – огорчилась Марта. – А у меня так не получается, хоть и надо бы…

«З-с-с-сачем тебе? Впрочем, давай, рассказ-с-с-сывай с самого начала…»

Марта, вздохнув, уселась на знакомый пенёк. Словно прилежная ученица в воскресной школе, разгладила на коленях юбку. И… сама не заметила, как выложила дракону Арману всю свою вроде бы бесхитростную историю. Он не перебил ни разу.

«Хм-м-м… Вот как…»

И надолго задумался. Наконец, посмотрел на розовеющее закатом небо и прервал молчание.

«А ведь тебя с-с-скоро хватятс-с-ся, детёныш-ш-ш… Иди-ка домой. Маркиз-с-с-с проводит. С-с-спасибо. Теперь я буду думать, долго и много думать».

– Я хоть немного помогла, ваша светлость?

«Ты стронула с мес-с-ста лавину. И теперь мне нужно с ней что-то делать».

– Это как?

«Надо говорить: я не поняла, пояс-с-сните. Ты ужш-ш-ше больш-ш-шая девочка, учись говорить правильно».

– Э-э…

«Без-с-с-с «э-э»

– Я не поняла про лави… что это такое, ваше светлость. Поясните, пожалуйста. Так?

«Умница. З-с-с-снаешь, что такое – большие горы? Там, на вершинах, с-с-столетьями лежит с-с-снег. Лежит, накапливаетс-с-ся, его вс-с-сё больше и больше… И вдруг – подземный толчок, ос-с-сыпь – и на неподвижную, вроде бы ус-с-стойчивую массу падает камушек. И с-с-сбивает равновес-с-сие. Увлекает за с-с-собой малую горс-с-сть снега, та – нес-с-сколько горс-с-стей, те – охапки… И, наконец, рушитс-с-ся всё».

– А-а, поняла… Это очень страшно. А вы справитесь?

«Теперь – с-с-справлюсь. Ты вдохнула в меня силы».

– Ну, уж, скажете, – засмущалась Марта. И спохватилась: – Опять что-то не так?

«Дама должна уметь принимать комплименты… то есть похвалы в с-с-свой адрес-с-с. Особенно зас-с-служенные. Поэтому не крас-с-сней… Детёныш-ш-ш, тебе и впрямь пора. Прос-с-сти, у меня свой интерес-с-с: надо побыть одному, с-с-собраться с мыс-с-слями. У меня к тебе прос-с-сьба; не говори никому, что я прос-с-снулся. Набегут, будут донимать раз-с-с-сговорами, а я пока не готов к общению».

– Понимаю, ваша светлость, – почтительно ответила девушка. И не удержалась: – А мне, мне можно когда-нибудь к вам прийти? Мы бы разговаривали, вы бы меня поправляли, обоим выгода… Простите, польза. Можно?

«Запоминай, детёныш-ш-ш, как надо отвечать на такие предложш-ш-шенья: я вс-с-сегда рад тебя видеть. Я принимаю ежедневно пос-с-сле полудня. Видиш-ш-шь ли… Раз-с-с-с я проснулс-с-ся окончательно – нужно летать, укреплять крылья. Придётс-с-ся делать это по ночам, чтобы не пугать людей. И с-с-себя не обнаруживать. Пос-с-сле полётов надо обяз-с-с-сательно спать, восстанавливать с-с-силы, а потому – до полудня меня не тревожь. Но раз-с-с-сговаривать мы будем непременно. Приходи».

Сладко почивавший до сей поры на травке Маркиз приоткрыл глаз, потянулся, потрусил не спеша в чащобу. Марта погладила на прощанье холодную когтистую лапу ящера и поспешила вслед за котом, не забывая подбирать юбки.

«Анаграмма», – вдруг донеслось ей вслед. «Вот как это наз-с-с-сывалось у придворных поэтов. Беги, детёныш-ш-ш, беги, я потом тебе рас-с-столкую…»

«Поцелуй невиннос-с-сти», – подумал он ещё, старательно приглушив мысли, чтобы не долетали до убегающей девушки. «Как целомудренно… Да, это дорогого с-с-стоит! Что же мне с тобой делать, маленькая храбрая Марта? Да и с собой тоже...»

Глава 18

– Ох, госпожа, куда же вы запропастились? – подскочили к ней девочки-горничные у выхода из левого крыла. – Мы вас по всему дому ищем! Его светлость возвращается, говорят – смурной, нехороший, аж почернел весь…

– Ага, – перебила подружку Герда. – Мишель, камердинер, он завсегда впереди кареты скачет и матушке Аглае рассказывает, в каком настроении господин. Вот ежели как сейчас – ему лучше на глаза не попадаться!

Сердце у Марты ёкнуло. Не потому, что за себя испугалась. Но не натворил ли её герцог того, за что мог бы потом стыдиться? Не слушая девочек, она в очередной раз за этот день подхватила юбки и заторопилась к парадному крыльцу. Не дело это – чужим людям хозяина встречать, если жена в доме. Уж как это у господ делается, она не знает, но у добрых людей его должна привечать хозяйка.

Она как раз успела к моменту, когда конюхи перехватывали под уздцы лошадей. Его светлость отчего-то не выходил, словно не видел услужливо распахнутой двери. Затем всё-таки появился. Сошёл со ступенек тяжело, опершись на плечо слуги. И действительно, ликом тёмен, хмур… И как тогда, в тюремном дворе, веяло от него холодом. За спиной Марты хлопнула парадная дверь, простучали торопливые шаги…

– Госпожа, – выдохнула в ухо оказавшаяся за спиной матушка Аглая, – не нужно бы вам здесь, ещё неизвестно, как он…

Герцог шёл прямо к Марте, не замечая остальных. И смотрел на неё, будто не верил собственным глазам. Приблизившись, осторожно коснулся ладонью её щеки, провёл по волосам, будто хотел убедиться: настоящая ли? И вдруг привлёк к себе.

– Моя, – только и пробормотал. Марта стояла, тихо млея, уткнувшись лицом в его грудь, и поэтому не видела того, что открылось матушке Аглае: как посветлело и разгладилось чело его светлости, как в глазах появилось давно никем не виденное выражение…

Нежность?

Он всё ещё ласково поглаживал золотые косы, тёплую девичью спину, а домоправительница сделала знак слугам: быстро, быстро, готовьте всё, что полагается, к ужину, гроза миновала!

– От тебя едой пахнет, – удивлённо сказал герцог, принюхавшись к Мартиным волосам, и даже склонившись ниже, к шее, плечу. – Вкусно… Ты обследовала кухни? И что у нас сегодня на обед?

Он вдруг почувствовал зверский голод. Со вчерашнего вечера у него маковой росинки во рту не было, да и события дня минувшего к трапезе не располагали. Особенно последние часы. Но тут… желудок свело в спазме. А то, что к запаху вкусного с дымком мяса, отчего-то пропитавшего её платье, примешивался аромат свежести и чистоты самой девушки…

Его светлость почувствовал себя извращенцем. Ещё пять минут назад его мутило от одной мысли о еде, а сейчас восхотелось гораздо большего.

– Так что у нас сегодня, м-м-м? – шепнул он жарко.

– Супчик с потрошками, – радостно сообщила девушка. И добавила, вспомнив, как обращалась к ней Дениза: – Желаете отведать?

– Желаю, – отстранившись, грозно заявил герцог, и это относилось не только к еде. – Матушка Аглая! Почему мне никто не предлагал ничего подобного? Что ещё от меня прячут в этом доме?

– Спросите про пирожки, – шепнула ему на ухо Марта. – С рисом, яйцами и зелёным луком. Жареные…

– Жареные? – изумился герцог. Господи, только сейчас понял, как ему, оказывается, приелись заграничные соусы, блюда, в которых продукты менялись до неузнаваемости, эти пудинги, эти консоме и бланманже. К демонам. Хочется нормальной человеческой еды.

– А с яблоками есть?

– С яблоками и изюмом, ваша светлость, – степенно ответила Марта. И, как настоящая хозяйка, перечислила: – А ещё – рубцы с гречневой кашей, свиные рёбрышки с кислой капустой, пышки со шкварками и чесноком…

– Довольно. Пусть несут всё. Всё, слышите, матушка Аглая? Хватит морить меня голодом!

Подхватив Марту под локоть, он ринулся к лестнице как на атакуемую крепость. Дениза, затаившаяся в швейцарской, метнулась на кухню с прытью, никак не ожидаемой от её комплекции. Она торопливо раздавала указания поварятам, бушевала, подгоняла – а сама так и прыскала в кулак. Зная причуды хозяйского аппетита, нетрудно было догадаться: бланманже сегодня достанется прислуге. В кои-то веки народ побалуется господским лакомством, ай да новая хозяюшка, вот удружила!

…– Где прикажете подавать, ваша светлость? – почтительно осведомился мэтр Гийом. И, получив ответ – «У меня» – понятливо кивнул.

В приватной обстановке, стало быть, с супругой кушать будут… Устал его светлость, желает уединения и покоя, а в такие минуты официоз парадной столовой ему претит. А ведь старый Франсуа давно намекал хозяину: надо бы обустроить малую столовую или уголок в гостиной, вот и посидели сейчас бы приватно со своей душечкой… (К месту госпожа Аглая ляпнула, весьма к месту, вроде и в насмешку – а ведь душечка она и есть, герцогинюшка-то!)

Впрочем, покои его светлости были достаточно велики, несмотря на аскетические запросы герцога. Уголок для скромной трапезы возможно было обустроить и здесь, и без того, чтобы кушающие то и дело цеплялись взглядом за широкую супружескую кровать… Мысли старого дворецкого неожиданно приняли весьма фривольный характер. Да и пусть цепляются. Пожалуй, пока не стоит напоминать хозяину о ремонте в апартаментах бывшей хозяйки. У него, Франсуа, и без того хлопот полон рот… так что придётся его светлости потерпеть. Ничего, месячишко как-нибудь проживут в одной комнате. Чай, не чулан.

Таковы были коварные планы мэтра Гийома. Как часто сильные мира сего даже и не подозревают, насколько их судьбы зависят от тех, кого они привыкли не замечать или не принимать всерьёз!

…Марта озабоченно поглядывала, как его светлость ловко расправляется со здоровым кусищем мяса на рёбрышке, орудуя ножом и каким-то странным предметом, похожим на крошечные вилы, только с четырьмя зубчиками. Также, играючи, и дядя Жан разделывал большой кус говядины – если тот, конечно, бывал у них на столе, но это случалось в последнее время редко, ох как редко… Семья росла, росли и едоки, а отдачи от них почти не было. Дядя Жан орудовал двумя ножами, да так споро, что любо-дорого было посмотреть. Он и Марту к тому приучал, хотя тётка и ворчала – господская, мол, забава, у добрых людей для обращения с едой хватает ложек, да и руки, чай, для чего-то приделаны… Но кузнец не любил пачкать пальцев, тем более что на чистые полотенца жена скупилась, а потому – как глава семьи позволял себе блажить. Не зря он пять лет учился в Эстре, в гильдии, при больших и воспитанных людях, набрался там всякого. Тётка ворчала, но блажь сносила.

Посматривая на герцога, Марта вдруг подумала, что и она так смогла бы. Вот только есть уже не хотелось. К превеликому удивлению, присев за стол, она обнаружила, что, наконец, совершенно сыта. Да и то сказать, подкармливали её сегодня целый день, все, кто мог, поэтому как-то незаметно пропало это неприятное сосущее чувство в животе, сопровождающее её довольно часто, особенно зимой…

Ей нравилось смотреть, как герцог ест. Когда сама знаешь цену редкому куску хлеба – аппетит мужчины и осознание того, что еды вокруг полно, не могут не радовать.

Она не спрашивала, почему его светлость приехал в таком состоянии. Он – правитель, и судил, как могла понять Марта из разговоров, не просто жену – преступницу. А с преступниками не церемонятся, это все знают. Она только надеялась, что её просьба о милосердии не пропала втуне. Узнать бы, что там было… Но капитан Винсент не явился, иначе Марта набралась бы смелости и улучила бы момент, чтобы тихонечко его расспросить, а к грозной его маменьке она лишний раз и подходить-то побаивалась.

Не сдержавшись, девушка стянула с тарелки пирожок. С зайчатиной, сочный, вкусный… Фыркнув от удовольствия, его светлость потянулся к кувшину и самолично налил девушке морсу. Слуг он отпустил, а потому мог позволить себе некоторую вольность.

Внимательно проследил за тем, как Марта сделала несколько глотков.

– Дай же и мне попробовать, – проворчал. – Я всегда подозревал, что от меня утаивают самое лучшее.

И, отняв кубок, приложился как раз с той стороны, к которой только что прикасались её губы. Словно бы украдкой сорвал первый поцелуй. А вместе с ним уловил лёгкий аромат свежести и чистоты, сердечный трепет и секундное смущение, непонимание – и первый жар… ещё не любви, но желания любить…

Марта ничего не поняла, лишь мысленно удивилась. Кубков на столе хватало, бери свободный и пей, зачем из чужого-то? И вдруг вспыхнула, заметив ласковый прищур герцога поверх чаши, которую он всё ещё держал у губ.

– Я же говорил: вкусно.

Он словно урчал, и на какую-то секунду показалось, что это невероятно выросший Маркиз занимает герцогское место.

– Какая же ты…

Прикрыв глаза, ещё раз пригубил напиток и насладился запахом. Восхитительно. Как она ещё наивна, что даже не понимает собственной силы…

– Как прошёл твой день? – мягко спросил он. – Тебе понравился Гайярд? С кем ты познакомилась, где была? Ну, давай, рассказывай, мне всё про тебя интересно знать!

Герцог слушал временами сбивчивый, не совсем последовательный рассказ – и отмечал и живость ума, и точность характеристик – а, стало быть, наблюдательность и умение делать выводы. Впрочем, была у девушки некая избирательность: она или не хотела, или не видела отрицательного. Послушать её – так будто всю жизнь мир поворачивался к ней только солнечной стороной, не допуская затмений. Она искренне верила в добро, эта девочка, как и в то, что все вокруг великодушны и милосердны. Будто и не было в жизни розог и пастора, и родных, с чьего согласия это происходило, и не было голодных времён. Может, дело в родне? Её ведь могли как бы на откуп отдавать этому фанатику-пастору – чтобы, например, младших детей не трогал. Были такие случаи. Остаётся надеяться, что Винсент на месте во всём разберётся. У него есть для этого полномочия. И отряд надёжных людей, следующих в отдалении, в полудне перехода, чтобы не привлекать внимания к одинокому всаднику с военной выправкой.

Какие они с Анной разные… Были разные, поправил себя герцог, не замечая, как поддаётся под пальцами мягкое серебро кубка. Одна – видит в людях только хорошее. Другая – скверну, зло, скотство. Суккуба…

«…Значит, должен был родиться мальчик», – словно наяву, услышал он голос Бенедикта. Два мальчика, ваше высокопреосвященство. Анна убила двоих его сыновей. Сегодня она заплатила за многое – в том числе и за это. И довольно с него, иначе опять подступит белизна к глазам, перехватит горло, начнёт затягивать в кокон…

– …Что, милая? – переспросил он, почувствовав, что к руке прикоснулись лёгкие пальчики. – Прости, я задумался.

– Вы вдруг так побледнели, ваша светлость. Я испугалась. Вы… всё ещё там?

Он понял, покачал головой.

– Нет, детка. С этим кончено. Эта дверь для меня закрыта.

– Дверь?

– На Востоке говорят, – начал он и спохватился. – Ты знаешь, что такое Восток?

– Жаркие страны, где чужая вера и многожёнство. Получается – все там распутники, ваша светлость?

Герцог невольно улыбнулся.

– Нет, они не распутники. Но об этом мы позже поговорим. Так вот: на Востоке в силу иных природных и жизненных условий сложился и другой образ жизни, и иное мышление. – Он старался изъясняться проще, чтобы девочка его понимала, но получалось не всегда. – Среди тамошних учёных и монахов…

– Да какие же монахи, ваша светлость, если распутники!

– Не перебивай. – Он с трудом сдержал улыбку, стараясь напустить на себя суровость. – Просто поверь мне на слово. От них и пошло известное изречение: если за человеком закрывается одна дверь – тотчас открывается другая. Поняла?

Облокотившись на столик, Марта подпёрла подбородок кулачками. Задумалась.

– А если не откроется? Если так и останешься в темноте навек, и даже знать не будешь – есть она, та дверь, или как у монаха, что в келью замуровывают, ничего, кроме таку-усенького окошка для хлеба и воды?

Картина, нарисованная Мартой, неожиданно показалась герцогу столь страшной, что он содрогнулся. Сказал угрюмо:

– Поговорки на пустом месте не родятся.

– Это верно, – покивала Марта. – Я думаю так: если снаружи – светло, то солнце в любую щелочку проберётся. И дверь сразу отыщется. Вот что. Надо только дождаться дня.

Герцогу вдруг захотелось перегнуться через стол – и заключить в объятья своего маленького деревенского философа. Вместо этого он аккуратно отставил помятый кубок, который, оказывается, до сих пор держал в руке, и потёр лоб.

– Давай отдыхать, милая. Я порядком устал сегодня. Ты молодец, обживаешься здесь потихоньку. Не ожидал, что так быстро освоишься.

– А куда деваться-то, ваша светлость?

Марта хотела добавить: раз уж дверь открылась – нечего в темноте сидеть, волей-неволей придётся выйти… но постеснялась. Ещё подумает, что она из себя высокоумную строит.

– Жильберт, – поправил он. – Мы ведь договаривались, и у тебя получалось. Ну же, Марта?

Она смущённо потупилась. И вдруг всполошилась.

– Ой, а … ваша светл… а… если вы желаете отдохнуть… а как же…

Он почему-то сразу понял причину её беспокойства.

– Милая, кровать достаточно большая, чтобы мы друг другу не мешали.

Герцог постарался выдержать как можно более ровный тон.

– Тебе не придётся меня стесняться. Позовёшь своих девушек, они помогут тебе переодеться. Есть такая удобная вещь, как ширма, что-то вроде раскладной загородки, для этих целей её и используют. Я уйду, чтобы тебя не смущать. Ложись без меня.

Перехватил взгляд округлившихся от волнения глаз, и снова ему захотелось сгрести её в охапку. Вместо этого он ободряюще улыбнулся и поцеловал Марту в лоб. Как младенца.

…Под жарким одеялом девушку малость знобило. От волнения. Она лежала тихо, как мышка, цепенея от непонятного страха, потом, так и не дождавшись новоявленного супруга, озадаченно села. Когда она спала днём – словно провалилась в перину, как в облако, и до того ей было хорошо… А сейчас – постель казалась чересчур мягкой, подушки – наоборот, каменными, одеяло так и придавливало своей тяжестью. Подумав, прихватила с собой самую маленькую подушку-думочку и сползла с высокой кровати, чуть не загремев вниз, потому что оступилась и шагнула мимо скамеечки, предназначенной, чтобы взбираться на массивное ложе.

Облюбованная ещё утром кушетка никуда не делась. Была она в меру жёсткая; не топчан за печкой, конечно, а всё же более привычно, чем перина. Не успела девушка преклонить голову на подушку, как в окно толкнулись чем-то мягким, и требовательно мяукнул Маркиз. Засмеявшись, Марта встала и впустила гуляку и даже не возражала, когда он нагло пристроился спать почти на самом интересном месте, повыше её коленок.

…– Ваша светлость, – тем временем таинственным шёпотом сообщил мэтр Гийом. – Важные новости. Кажется, он проснулся окончательно. Совсем.

Жильберт д’Эстре оторвался от обязательной ежевечерней записи в дневнике. Он уже не надеялся услышать нечто подобное.

– Насколько это верно, мэтр Франсуа?

– Заготовленная пища съедена. Сами знаете, до этого он просыпался крайне редко и почти ничего не ел. Сейчас… похоже, у него появился аппетит, а это значит…

Его светлость машинально погладил зазудевший шрам.

– Не будем торопиться. Понаблюдайте, но только издали, и чтоб никоим образом его не беспокоить. Даже если он проснулся – первое время нужно полное уединение.

– Слушаюсь, ваша светлость. Вот только…

Дворецкий замялся. Сказать ли?

– Что? – Перо в руке герцога неожиданно хрустнуло. – Ну?

– Её светлость, госпожа Анна, похоже, заходила на ту половину сада, хоть я и предупреждал о нежелательности… Однако спустя час вернулась, как ни в чём не бывало.

– Вы полагаете, это она его разбудила?

– Я могу только предположить, ваша светлость. Это ведь могло просто совпасть по времени.

Герцог думал недолго. Он вообще отличался редкостным умением принимать решения быстрые, правильные – и, на первый взгляд, не слишком обдуманные, но в последствие поражающие своей эффективностью.

– Как я уже сказал – наблюдать, но не вмешиваться. Еду приносите чаще, предложите несколько сапфиритов – он сам поймёт, что с ними сделать. Теперь нам остаётся только ждать.

– А если он… – старый дворецкий не договорил, опустив голову. – Столько времени… Семь лет! Будет ли он прежним?

– Даже если память к нему не вернётся, это ничего не меняет. Он заслужил покой и достойную старость. И мы сделаем всё, чтобы их ему обеспечить, слышите, мэтр?

Франсуа Гийом склонил голову ещё ниже, чтобы скрыть внезапно подступившие слёзы. Его хозяин, покинув широкое кресло, нервно расхаживал по кабинету.

– Я беспокоюсь за госпожу Анну, – голос старика неожиданно окреп. – Сами понимаете, ваша светлость… не навредит ли он ей?

Герцог поражённо замер. Встряхнул головой, словно отгоняя крамольную мысль.

И попробовал представить, каково это: зависнуть в оцепенении, в летаргии на много лет, почти не видеть и не слышать ничего вокруг, погружаться в беспамятство… Реликт, древнее существо, одно из последних драконидов на этой земле. И беда не только в том, что последних, а в том, что остатки разума могли не сохраниться, и сейчас им движут одни инстинкты… Кого он увидит во внезапно появившейся девушке?

Герцог вспомнил волну нежности, накатившую на него недавно. Эту девочку хотелось немедленно одеть, согреть, накормить… и сделать всё, чтобы она больше не плакала.

Он повернулся к дворецкому.

– Не беспокойтесь, друг мой. Главное – проследите, чтобы прочие не попадались ему на глаза, а детёныша он никогда не обидит.

…Вернувшись, наконец, в супружескую спальню, он был несказанно удивлен, застав нежную женушку мирно почивавшей не в постели, как полагается, а на кушетке. Без одеяла, даже не в халате, которого у нее, конечно же, еще не было, а он, дубина, не догадался оставить свой. Во сне Марта ёжилась от ночной прохлады, струящейся из открытого окна. На самом сокровенном для каждой девушки месте безмятежно дрых Маркиз.

– Ты! – сердито прошипел герцог. – Вот отсюда, негодяй! Это моя женщина!

Кот приоткрыл один глаз, демонстративно зевнул и отвернулся.

Пришлось со всяческими предосторожностями перенести зажравшегося мерзавца в кресло. Но тот передумал лежать, перескочил на каминную полку, свалив две статуэтки, затем на хрупкую этажерку для фарфора, рухнувшую под таранным ударом кошачьего тела. Герцог заскрипел зубами. Лишь раз пожалел, проявил слабость, не дал утопить и вот теперь всю оставшуюся жизнь изволь терпеть! У него за спиной ойкнула Марта. Разбудил-таки паршивый кот.

– Ты что здесь делаешь? – обернулся сердито. – Тебе где положено сейчас быть?

Она растерянно заморгала

– Вы же сами говорили, ваша светлость, что не любите, когда рядом кто-то брыкается! Вот я и перешла!

– Так как же я узнаю, брыкаешься ты или нет, если мы вместе ещё не спали?

Всё ещё напуская на себя рассерженный вид, он, наконец, сделал то, о чём мечтал весь вечер: подхватил её на руки и утащил в свою постель. Уволок, как коршун в гнездо. И неважно, что концовка действа оказалась более целомудренна, чем в замыслах: ведь пугать девушку не хотелось, а так оно и случится, если он и впрямь набросится на неё, как изголодавшийся хищник.

– Вот что, Марта, – сказал по-прежнему сурово. – Давай договоримся: я просыпаюсь – ты здесь, рядом. Поняла?

И оба почему-то сразу вспомнили ночь у камина.

– Поняла, – шёпотом ответила Марта. И закрыла глаза, чтобы не видеть, как герцог раздевается. Успела лишь разглядеть мелькнувшую белую рубаху, стаскиваемую через голову, и сильные мускулистые руки, и золотой медальон, запутавшийся в поросли на груди, такой же жгуче-чёрной, как грива… Сжалась, когда он нырнул к ней под одеяло. Но мужчина, пугающий и притягивающий одновременно, не накинулся, лишь обнял, выдохнул в ухо:

– Моя!

Изогнувшись, в это же ушко поцеловал. И в шею. И погладил впадинку меж ключиц.

– Что же ты такая худенькая? – сказал огорчённо. – Всё, спи. Набирайся сил.

Они тебе ещё понадобятся, девочка, добавил мысленно. Ибо ждёт тебя нелёгкая встреча с праведным борцом за чистоту помыслов и нравственность – Бенедиктом Эстрейским. Он-то, Жиль, стреляный лис, его так просто не поймаешь, а вот девочку надо как-то подготовить к предстоящему экзамену…

Жильберт д’Эстре смежил веки.

И в наступившей темноте вдруг отчётливо увидел солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели дверного проёма. Новая дверь непременно откроется. Она есть. Надо просто дождаться дня, увидеть – и шагнуть навстречу.

Глава 19

Принимая после утреннего омовения халат от камердинера, герцог совершенно случайно зацепился взглядом за маленькую скамеечку, скромно притулившуюся неподалёку от туалетного столика. Озадаченно нахмурился и вдруг вспомнил, для чего она предназначена. Здоровое воображение живо нарисовало ему сидящую в его собственной ванной на этой самой скамеечке самую желанную драгоценность, жмурящуюся от удовольствия, как котёнок, может, даже неторопливо проходящую мочалкой по алебастровым плечам, по нежным грудкам с розовыми бутончиками сосков, по покрасневшим от горячей воды пяточкам. А потом… она изящно встаёт. Пухлая снежная пена, не торопясь, оплывает с очаровательных выпуклостей, со впалого пока что живота, с упругих ягодиц, обнажает стройные бёдра…

Его светлость машинально кивнул камердинеру, чтобы тот позвал цирюльника. Затянул на себе халат потуже, словно пояс верности. В конце концов, он не юнец, чтобы идти на поводу у инстинктов, довольно и той грубости, что он допустил в первую встречу с Мартой, когда ярость и желание отомстить постылой супруге временно помрачили разум. А ведь малышка поразительно быстро его простила, не каждая так смогла бы. И опять-таки – не из-за рабской покорности, вбиваемой холопам с рождения, а из-за врождённой доброты и кротости. Удивительно чистое сердечко.

Всё так же машинально уселся в кресло на колёсиках, хитроумное изобретение куаферов, пригладил влажные после купания волосы. Побывав ещё в юности в Османской империи, он перенял привычку местных сибаритов к частому мытью и не считал уход за телом и содержание оного в чистоте чем-то греховным. Мало того – ему удалось убедить в этом духовенство, не без помощи, к вящему удивлению, архиепископа Эстрейского, который, в свое время достаточно погнив и пожарившись в латах, не снимаемых месяцами в крестовом походе, познал цену чистоте и незавшивленности. Конечно, ежедневную или хотя бы еженедельную ванну мог позволить себе далеко не каждый, но вот аристократы… Знать обожает подражать власть имущим. Поэтому в столице и крупных городах провинции расцвели гильдии парфюмеров, но не за счёт продаж крепчайших духов, призванных заглушить амбре немытого тела, как в Лютеции, например, а за счёт производств душистых мыл, банных эссенций, средств с отдушкой для стирки белья. Последним новшеством, не так давно вошедшим в обиход, были особые составы и щёточки для чистки зубов. После чего чернить зубы стало немодно.

Герцог провёл ладонью по щеке, обросшей за ночь щетиной. Одно время он пытался прикрыть осточертевший шрам усами, но… После потери магических способностей ушла и способность к регенерации тканей. Рубец заживал плохо, долго и маскироваться не желал: растительность упорно обходила его стороной. Пришлось завести моду на гладкие подбородки. Ох, и помучился же он с выбором цирюльника, пока Его Величество Генрих не прислал ему собственного! Эдгар оказался настоящим кудесником. Ему удавалось снимать «ночной флер» с его светлости, непостижимым образом не задевая ни шрама, ни болезненных точек, оставшихся на повреждённой стороне лица. Возможно, толика ведьмовской крови в жилах брадобрея и присутствовала, но герцог закрывал на это глаза, и первую же попытку местного Синода покопаться в родословной мастера пресёк раз и навсегда.

Обширная ванная комната была по размеру не меньше спальни, и помимо купели для омовения включала возвышение для целительного массажа, к коему герцог пристрастился тогда же, во дни пребывания на Востоке, и даже выписал к себе двоих опытных банщиков. Там же, в ванной комнате, у самого окна с видом на парк он предпочитал бриться. Прелестный пейзаж, высокие струи фонтана, видные даже из окон второго этажа, способствовали благостному настрою на заботы грядущего дня.

Мастер Эдгар отвесил почтительный поклон и приступил к делу молча: знал, что в эту пору клиент неразговорчив, и не от спесивости, а от размышлений. Впрочем, в настоящее время ум его светлости был занят отнюдь не государственными делами. Он привычно откидывал голову, прикрывал веки, пока горячая влажная салфетка отпаривала и ласкала кожу, щурился от приятного щекотания помазка и лёгкого аромата лаванды и кипариса, а мысли его уносились в соседнюю комнату, где мирным сном почивала новая супруга.

Брыкалась ли она во сне, Жильберт д'Эстре так и не понял. К стыду своему, как обнял её, как согрелся от маленького, но жаркого тела – так и упал в крепчайший сон, без сновидений. И не проснулся – очнулся, будто спал глубочайше, по меньшей мере, неделю. Девочка удобно пристроила златовласую головку у него на руке вместо подушки, и герцог битых четверть часа не решался пошевелиться, дабы не разбудить прелестницу. Наконец кое-как умудрился встать. Призвав камердинера, негромко распорядился насчёт ванны, а также чтобы мастера Эдгара провели сегодня через чёрный ход, а не через опочивальню, дабы не тревожить излишним шумом и хлопаньем дверей сон её светлости.

Нагретое лезвие бритвы ласкало, словно бабочка крылом, нежно, с еле слышным напевным звоном. Звук, обычно успокаивающий, на сей раз возбуждал. Неважно, кто она по происхождению, его девочка, с внезапной горячностью думал герцог. Хотелось бы, конечно, лучшего, потому-то он и возлагал большие надежды на поездку Винсента в Сар; что-то там разузнает молочный брат, какие вести привезёт? Но даже если Марта и впрямь окажется простолюдинкой… Небеса не слишком щедро оделяли род д'Эстре наследниками. К великому сожалению, у герцога не рождалось даже бастардов, а ведь он каждый раз тщательно отслеживал последствия своих связей, даже с юными крестьянскими невестами из Фуа, охотно летящими в его объятья. Право же, не будь пресловутой дани «Первой ночи» – эти юные пастушки его выдумали бы. Но… ничего! Он всегда был ласков и щедр с женщинами, особенно с теми, кто по рождению ниже, стараясь нежностью хотя бы одной ночи скрасить жизнь, полную трудов и забот… Но ни в ком из мимолётных любовниц так и не возродилась герцогская кровь, не прижилось его семя. Неудивительно, что до сих пор в душе кровоточила двойная рана, нанесённая когда-то женщиной, не пожелавшей выносить и родить его сыновей.

С Мартой всё будет по-другому, он уверен. А потому – уже выстраивал мысленно цепочку действий, позволяющих рано или поздно узаконить новый брак. Жильберт д'Эстре не питал иллюзий: легенда, придуманная им и Винсентом, годилась разве что для толпы и на какое-то время избавляла от лишних вопросов со стороны слуг. Ещё, пожалуй, она смягчит первое впечатление от выхода Марты в свет – а этого не избежать, Винс правильно заметил: хоть иногда, но придётся выходить на люди с супругой. Появление в свете новой жены, столь непохожей на прежнюю, заинтересует не только праздных сплетников, но и высокопоставленных лиц, наделённых властью и влиянием. Он бы сам, например, ни за что не прошёл бы мимо подобного инцидента, не выведав подробностей – на всякий случай, вдруг для чего-то пригодится; значит, и самому надо готовиться ко всякого рода неприятным сюрпризам. А главное – будучи чересчур щепетильным в вопросах чести, герцог хотел уже сейчас быть уверен, что его будущим детям не грозят ни шантаж, ни разоблачение со стороны нечистоплотных собирателей слухов.

Низкое происхождение – ещё не позор, и даже если оно выплывет, в истории немало примеров великих династий, родоначальники которых пасли скот, пахали землю или рыбачили; понадобится – он освежит их в людской памяти. Но… Существовало ещё одно большое «но». Брак с матерью его детей должен быть освящён и одобрен Церковью. Тайно ли, явно – над этим предстояло подумать.

Значит, встречи Марты и Бенедикта не избежать. Единственное, что мог предпринять герцог – потянуть время. Архиепископ ожидал их к мессе в воскресенье; нынче четверг… Но молодая супруга ещё не оправилась от пережитых испытаний, вот что он скажет. Ей пока боязно появляться в людных местах, ведь она почти год провела в полной изоляции от мира, видя лишь своих мучителей… Да, именно так. Они с «Анной» появятся в соборе не в это воскресенье, а в следующее, вот и всё. И формальности соблюдены, и к тому времени в Мартину умненькую головку можно будет вложить многое.

Скажи кто ещё неделю назад, что Жильберт д’Эстре будет трястись так над какой-то селяночкой – он расхохотался бы этому фантазёру в лицо. Или нет – презрительно скривил бы губы, поскольку чушь иногда недостойна даже высмеивания. Отчего же сейчас он так переменился?

Усмехнувшись, его светлость прогнал ненужные мысли. Отчего… Оттого, что когда-то потерял голову от юной Анны, племянницы захудалого барона, родом откуда-то с пограничья. Тогда казалось, что сама вселенная идёт навстречу: мало того, что брак решал политические проблемы, он ещё обещал быть удачным и в житейском плане. Жильберт с чего-то решил, что красавица-невеста к нему неравнодушна, и что в скором времени чувство это укрепится и расцветёт…

Он прекрасно понимал, что Мартой сейчас движут более благодарность и обожание, нежели любовь. Возможно, она его никогда не полюбит по-настоящему, так и будет всю жизнь относиться с восторженным почтением и называть «его светлостью»… Что ж, это тоже можно счесть удачным браком. Порой между супругами и того-то не бывает. Поживём – увидим. Одно он мог сказать наверняка: это его женщина.

…Мастер Эдгар изящным движением руки освободил светлейшего клиента от салфетки. Почтительно склонил голову, обозначив завершение таинства. И изобразил на лице вопрос. Герцог милостиво кивнул, разрешая говорить.

– Осмелюсь, спросить: его светлость сменил медикуса? – деликатнейше осведомился брадобрей. – Сегодня было на редкость легко работать. Ваш… э-э… объект беспокойства, похоже, стал меньше. Могу я узнать имя этого чудодея?

– …Вы уверены? – после недолгой паузы уточнил герцог. Прищёлкнул пальцами: – Дайте-ка посмотреть!

Конечно, у мастера Эдгара был при себе предмет нелюбви его светлости. Профессионал есть профессионал: а вдруг высочайшему клиенту восхочется на себя глянуть, несмотря на устойчивое отвращение к собственному отражению? Зеркало в оправе из слоновой кости всегда находилось в особом отделении футляра для бритвенных принадлежностей.

Жильберт д'Эстре провёл пальцем по застарелому рубцу над верхней губой, обычно розовому, в минуты ярости – багрово-красному, а сейчас практически незаметному, хоть всё ещё ощутимому. Под кожу внезапно словно вонзились десятки игл – не слишком больно, но чувствительно. Знакомое, но давно не испытываемое ощущение… Он прищурил левый глаз. Привычно онемевшая щека вдруг взорвалась болью, как будто уже не несколько иголок, а целый ёж прорывался наружу. Похоже, оживали нервные окончания, убитые, казалось, навсегда.

Чтобы унять волнение, он прикрыл глаза.

– Имя целителя я знаю. Но не посетуйте, Эдгар, вам его не скажу. Предпочитаю подобных мастеров сохранять исключительно для себя.

Поклонившись, цирюльник сдержал разочарование. Жаль, жаль, у подобного медикуса он и сам не прочь поучиться. Среди его клиентуры были жертвы дуэлей, сражений, несчастных случаев, оспы – одним словом, люди со «сложными» лицами, требующими особого внимания, и далеко не все были столь терпеливы и выдержаны, как его светлость. Правда, высочайшее имя защищало Эдгара от возможных побоев со стороны раздражённых утомительной процедурой клиентов, но не могло оградить от уменьшения оплаты или энергичного негативного высказывания, задевавшего самолюбие мастера.

Герцог вернул зеркало и изволил снять с мизинца кольцо с изумрудом.

– Хороших вестников принято благодарить, Эдгар.

И ушёл, улыбаясь, не дослушав цветистой ответной речи «мастера поющих ножей».

…Он осторожно подсел к спящей девушке. Наклонился – и нежно тронул губами её губы. И снова, как вчера, его накрыло волной аромата невинности и чистоты. Так он и думал… Это её, непонятное пока, особое, странное волшебство, о котором, скорее всего, Марта и не догадывается. Сила невинности, пробуждающая зачарованных драконов.

– Моя, – шепнул он спящему ангелу. – Только моя.

И пусть только кто попробует её отнять.

***

Джеймс Вильям Гордон, посол бриттской империи, со вчерашнего утра находился в состоянии тихого бешенства.

На судьбу герцогской шлюшки ему, в конечном итоге, начхать – с кем она только не путалась, но вот унижения и битья по носу, хоть и в переносном смысле, самолюбивый бритт не выносил. Ах, как его вчера макнули, как макнули... А главное – на будущее выстраивались у него касательно Анны свои планы: подсунуть в свиту грядущего Её Величества... Хоть нынешний Вильям Второй, да простится Гордону некая вольность в мыслях, дышит на ладан, а будучи вдовцом, наследников после себя так и не назначил, но кроме Марии, дочери от первого брака, больше занять трон некому. Старый венценосный упрямец не может смириться с тем, что на престол воссядет не пойми чья дочь – то ли его, то ли покойного брата, по наследству от которого в своё время спешно досталась ему вдова. Но по Уложению о престолонаследии – быть королевой именно ей. Не забытой же всеми Бесс, в самом-то деле незаконнорожденной выскочке, прозябающей ныне на задворках Уэльса в полуразрушенном замке. Не особо-то казна тратится на её содержание, говорят, у бастардки на обед бывает порой лишь кусок оленины да полкаравая хлеба, а уж чем она кормит немногочисленную дворню – вообще непонятно.

Посол намеревался рекомендовать прелестную и не особо отягощённую моралью Анну будущей королеве Марии не только в качестве фрейлины, но и как первую ласточку «летучего отряда», который нынешняя принцесса намеревалась завести. Сие подразделение должно было формироваться из первейших красавиц, обременённых исключительно авантюрными наклонностями и тягой к приключениям особого рода, но отнюдь не нравственными догмами. Сбор информации, влияние на государственных мужей, манипулирование – да мало ли для чего годились эти валькирии, поле их будущих битв представлялось необъятным. Соответствующий золотой ручей, стекающий в карманы покровителей «ласточек», обещал быть весьма изобильным, и посол намеревался периодически к нему прикладываться – в меру своей скромности, разумеется.

А теперь эта почти материализованная, практически подготовленная статья доходов оказывалась недоступна – из-за отсутствия его личного вклада в виде подходящей претендентки. И какой претендентки! Увести такой кус из-под его носа!

Гордон не мог этого простить, как и прилюдного унижения, пусть даже мало кто догадывался о его истинной подоплёке. А потому – после нескольких часов тайной истерики и распития в одиночку бутылки бренди призвал к себе в кабинет одного маленького незаметного человечка. Из тех, которых весьма трудно выделить в толпе, запомнить, а значит, и узнать в дальнейшем. Великим умом человечек, правда, не отличался, но на что ему? Главное – внимать, анализировать и затем вовремя донести сведения до хозяина. Менталист тут не годится, слишком заметен… Немаловажно было и то, что говорил посланник без акцента, прорывающегося у многих его сотоварищей по службе, более умных, но так и не одолевших проклятого галльского грассирования. К тому же он прекрасно болтал на нескольких местных варварских диалектах и умел приспосабливаться к любой среде. Гордон выжимал максимальную пользу даже из таких вот скудоумных.

Приняв ледяную ванну, протрезвев, посол составил для человечка подробные инструкции. И, не откладывая, направил в Сар. Дабы разведать, прощупать, выяснить на месте – что это за ушлая девица, о которой он знал до недавнего времени лишь со слов Анны, да и то немного: что есть в деревушке, принадлежащей её дяде, девка, имеющая наглость походить как две капли воды на неё, герцогиню... Бастардка, что ли? Нечего было папаше или дяде полукровок плодить, могли бы и подумать, прежде чем семенем разбрасываться, что ни к чему это. На самом-то деле, как понял бритт, самовлюблённую бабу возмущал сам факт, что на той же земле живёт и здравствует её недозволенная копия, ест, пьёт, дышит... Даже если они никогда не встретятся, знание это отравляло Анне существование.

Речь-то о двойнике зашла случайно. При планировании бегства герцогини из Эстре посол высказал мнение, что хорошо бы навести погоню по ложному следу, подставив «куклу» – кого-нибудь в похожем платье, да ещё для пущей достоверности, подбросить неподалёку улики. Ведь те, кто будут разыскивать герцогиню, получат только устное её описание, а насчёт портретов – пусть уж Анна позаботится, чтобы в замке не осталось ни одного её изображения. Найти бы женщину, хоть немного схожую лицом и фигурой с её светлостью и, желательно, умом недалёкую, и из простых, чтобы особо не хватились, когда исчезнет. Можно и не тратиться на подкуп: оглушил – главное, не до смерти, переодел, а там пусть запирается, доказывает, что она не та, кого ищут, улики-то налицо. Подстава эта надолго отвлекла бы погоню от настоящей беглянки и дала бы заговорщикам дополнительное время. Для чего? Всё дело в том, что кроме основного сейфа в кабинете его светлости был ещё один тайник – уже в опочивальне, который тоже весьма интересовал Гордона. Но в отсутствие хозяина вход открывался лишь доверенным слугам, подкупить которых было нереально, да ещё любимой жёнушке. Исходя из факта давным-давно остывших супружеских отношений, можно было предположить, что, поскольку более года муж и жена не заходили на половину каждого, герцог вряд ли всерьёз задумывался о возможности визита светлейшей в его спальню.

В ночь, единственно возможную для побега, Анна не успевала туда заглянуть: амулеты Гордона, направленные на обезвреживание магической защиты главного сейфа, действовали не более пяти минут. Чары недоступности на сейф герцог устанавливал сам, когда был полон сил, и, чтобы вскрыть кованый ящик без допущения тревожного сигнала, пришлось снабдить герцогиню наиболее изощрёнными магическими артефактами. Времени хватало лишь на то, чтобы выгрести документы, наскоро отобрать более-менее нужные, запихнуть остальное назад и замести следы – дабы покражу не обнаружила прислуга, с утра пораньше наводящая порядок в хозяйском кабинете. А вот когда обнаружат – что ж, рвение его светлости в поимке беглой супруги выманит его из дому, это точно. А не выманит...

Посол импровизировал на ходу. Вот тогда и пригодится «кукла». Нужно только для страховки немного усилить производимое впечатление, но так, чтобы о наличии магии нельзя было догадаться. Аккуратно навесить толику притягательности на любой предмет, носимый долгое время самой герцогиней и пропитавшийся её природной энергетикой. Сделать из него манок, который стучал бы в головы людей: «Я здесь! Это я! Вы меня нашли!» И навесить на жертву.

Кто же знал, что дура Анна нацепит «кукле» собственное обручальное кольцо! Символическое освобождение от цепей, не иначе... Ох, идиотка. А кольцо оказалось с родовой печатью – незримой, конечно, но, похоже, именно оно служило допуском в хозяйскую спальню, и неудивительно, что попытка Анны втихую пробраться в спальню мужа, пока тот допрашивал в тюрьме пойманную «жену», завершилась провалом. Подробностей Гордон уже не узнал: его осведомитель, пристроенный лакеем в Гайярд, после той ночи так и не объявился.

…Не слишком щедрой рукой Джеймс Вильям Гордон отсыпал своему резиденту золота.

– Узнайте об этой девке всё, – сказал сумрачно. – Кто такая, чья, откуда, возможные слухи, связанные с рождением. Есть ли любовник или жених, какова вообще... – он неопределённо пошевелил пальцами в воздухе, – … из себя. Раскопайте всё, что можно.

А там будет видно, продолжил мысленно. Найдём и к ней подходцы. И кто знает – может, обычную деревенскую дурочку легче будет прибрать к рукам и через неё дёргать за ниточки её высокого покровителя? Вот тогда-то представитель Его Величества Вильяма, а возможно, в дальнейшем и Её Величества Марии припомнит Жильберту д’Эстре всё...

Глава 20

Это было вчера. А нынешним утром, когда мастер Эдгар только принялся намыливать щёки его светлости, когда Марта, успев проснуться на рассвете, снова заснула счастливой, когда братья во Христе, руководимые отцом Бенедиктом, зачитали первые молитвы – маленький человечек Джон Клеменс, а по-здешнему Жан Клеман тихонечко спустился в общий зал придорожного постоялого двора неподалёку от Эстре. Чтобы, как и полагается скромному путешественнику, запросить у доброй хозяюшки хороший завтрак на дорогу, ибо когда ещё выпадет случай перекусить, кто их знает, эти деревенские и дорожные гостиницы, что там подают, да и готовят ли вообще… А тут – вкусно, прямо-таки по-домашнему, обстоятельно рассуждал он вслух, дожидаясь скворчащей сковороды с колбасками и яичницей с луком, с ломтиками отваренного земляного яблока. До Нанта, куда он добирается, ещё дня два пути, найдутся ли по дороге приличные постоялые дворы, вроде «Индюка и кастрюли», где ему удалось нынче столь хорошо провести ночь?

Смуглая весёлая хозяйка, свежая, как едва раскрывшийся бутон холландского тюльпана, шутливо погрозила гостю пальцем и поинтересовалась, вогнав в краску: разве приезжий господин спал не один? Ночь «проводят», коротая в любовных забавах с дамой, а ежели в одиночку – так это просто почивают! И тотчас отвлеклась на моложавого синеглазого красавца, неторопливо спускающегося в зал – причём, не со стороны общей галереи и комнат для постояльцев, а прямёхонько с избранной половины хорошенькой вдовушки. Судя по заблестевшим глазам красотки, уж эта ночью явно не скучала.

Прелестная Аннет, памятуя о своих обязанностях, принесла Клеменсу завтрак и только тогда заторопилась к своему почётному гостю. Да с таким рвением принялась его обхаживать, будто кто собирался отбить; хоть вроде бы, обе девицы, что подрабатывали здесь время от времени, раньше вечера не появятся. Бритту не нужно было уточнять, так ли это: порядки в подобных придорожных заведениях были везде одни и те же. Впрочем, «Индюк и кастрюля» на общем фоне выделялся, а именно – наличием не хозяина, а хозяйки. Женщине, конечно, трудно вести собственное дело, да и опасно, но, похоже, у неё были покровители… вроде этого красавца с военной выправкой.

Вроде бы дворянин и при шпаге, нужна-то ему простолюдинка! А гляди-ка, сумела его Аннет подцепить, баба не промах! Как он вчера окоротил разбуянившуюся солдатню, да чуть лейтенанта не прикончил! Джон тогда подумал: ну всё, конец синеглазому выскочке. Так нет же, тот с лёту угостил лейтенанта парой уколов в плечо и в бедро – несильных, больше показательных, – выбил шпагу, а потом распил с ним мировую, да так славно, что офицер до своей комнаты сам не дошёл, рейтары его доволокли. Судя по тому, что их самих шатало – так и заснули все вповалку. А с синеглазого как с гуся вода, будто и не пил вовсе. И не блудил оставшиеся полночи с этой… Аннеткой, чтоб ей, теперь она в сторону Джона и не взглянет!

Бритт склонился над сковородой, заедая зависть аппетитно поджаренной колбаской. Горячий жир так и брызнул из-под зубов. Маленький человечек поспешно потянулся за кружкой и обнаружил её отсутствие: поесть-то он заказал, но вот, заглядевшись на хозяйку, совсем забыл о питье. А острая, солёная, горячая пища настоятельно требовала залить себя чем-то холодным, желательно шипучим.

– Нехорошо начинать день без доброго свежего сидра, брат мой, – прогремел рядом замечательный бас, и от неожиданности человечек подпрыгнул на скамье. Невесть когда успевший подсесть напротив могучий монах не менее могучей рукой уже наполнял прекрасным искрящимся напитком из запотевшего кувшина глиняные кружки. Человеколюбиво придвинул одну щуплому соседу, и Джон с благодарностью сделал первый освежающий глоток. Спохватившись, прижал ладонь к сердцу, вежливо поклонился.

Монах благодушно отмахнулся и припал к своей чаше. Не менее кварты излюбленного напитка Карла Великого единым духом перекочевало в монашью глотку. Отче от души крякнул и вытер губы тыльной стороной ладони, после чего, не спрашивая, подхватил пальцами со сковороды соседа ещё пузырящуюся колбаску, смачно хрустнул поджаренной шкуркой. Агент бриттской империи лишь робко моргнул в ответ на такое самоуправство.

– Не стоит благодарности, брат мой. – Пошарив взглядом и не найдя ничего, похожего на полотенце, монах извлёк из недр поношенной, но добротного вида сутаны платок величиной с простыню и с удовольствием вытер пальцы. Он вообще всё делал с удовольствием, словно смакуя. Повернулся к хозяйке, немало не смущаясь её занятием. – Эй, девочка, отвлекись от своего голубка, подойди к добрым людям! Или ты не видишь, как несправедливы небеса? У одного из нас – только еда, у другого лишь питьё, давай-ка, уравновесь нас, пока мы не принялись шерудить на твоей кухне сами!

– Вольно ж вам, святой отец, – буркнула вдовушка, не особо торопясь слезать с колен синеглазого ухажёра. Однако тот с улыбкой что-то шепнул ей на ухо, и красотка нехотя встала. – Желаете того же, что и этому господину, или вам чего постного?

– Да день-то сегодня обычный, скоромный, а в дороге монасям разрешается послабление, так что неси чего посытнее, красавица, – ответствовал сосед, и Клеменса это ничуть не удивило. О вольности местной монастырской братии ходили легенды, как, впрочем, и об их духовном водителе, но сколько в этих легендах было истины – неизвестно. Скорее всего, молва значительно преувеличивала подвиги бенедиктинцев на духовной стезе, а пороки преуменьшала, ибо разве позволительно монаху вкушать скоромную пищу даже не в постный день? Для смиренного служителя божьего что ни день, то святая пятница, с постами и молитвами, и умерщвлением плоти. Нынешний же представитель неизвестного монастыря этой самой плоти имел, по разумению агента, чересчур много, но вдруг показался маленькому человечку чрезвычайно симпатичным. Ах, как бы он сам хотел быть таким: большим, широкоплечим, полным внутреннего спокойствия, чувства собственного достоинства, а главное – свободным, не отвечающим за свои поступки ни перед кем, разве что перед настоятелем, да и то в редкие дни пребывания в родных стенах…

Джон мотнул головой, отметая внезапный приступ жалости к самому себе. Что это вдруг на него нашло? И, приложившись в очередной раз к широкой обливной кружке, глянул на смиренного повнимательнее. Да так и сделал стойку, мысленно, конечно.

Его сосед и синеглазый красавец буравили друг друга взглядами настолько недружелюбными, что, казалось, вот-вот – и у них задымятся волосы. Впрочем, у дворянина они были скрыты под шляпой, у монаха же практически отсутствовали – при наличии блестящей тонзуры тлеть было почти нечему. Обстановку разрядила Аннет, водрузив перед служителем господним блюдо с роскошным жареным каплуном. При сотрясении деревянной посуды об стол румяная зажаристая корочка на мясистой грудке треснула, брызнув прозрачным соком и паром, да так аппетитно, что вроде бы позавтракавший бритт почувствовал лёгкое головокружение от внезапно проснувшегося голода и даже покосился на соседа с толикой злобы. Умудряются же некоторые обойти закон, прикрывшись «послаблениями в пути». Интересно, а платить этот чревоугодник чем будет? Собранной накануне со вдов и сирот лептой на восстановление какого-нибудь очередного заброшенного храма? Вот прощелыга! И колбаску у него умыкнул… Сидр сидром, спасибо, а не помешало бы спросить дозволения, прежде чем чужое трескать.

– Раздели со мной трапезу, брат мой, – кротко обратился к нему монах. – Сердце моё разрывается при мысли, что не могу поделиться сей прекрасной снедью со всеми сирыми и убогими; но ведь ты – один из скромных малых сих, за которых мы усердно молимся, вот я и приветствую в твоём лице тех, до кого не могу дотянуться.

И собственноручно разодрал ароматную тушку на части голыми руками, словно птичка не была вытащена только-только из печи и не обжигала. Здоровенных полкурёнка, лишь малость помятых мощными дланями, шлёпнулись, за неимением тарелки, на опустевшую к тому времени сковороду. Сам брат, не заморачиваясь отсутствием лишней посуды, придвинул к себе поднос со второй половиной каплуна и смачно захрустел хрящиками. Похоже, поделил он по-братски, но не по комплекции: щупленькому соседу за глаза хватило бы и крылышка.

Клеменс оценил. И невольно почувствовал стыд за свою недавнюю жадность.

Отказаться от подобного радушия не хватило бы ни сил, ни воспитания. Тем более – вечно недоедающему агенту на побегушках, которого всю жизнь только ноги и кормили, а платили не по заслугам. Скупо платили, скажем честно; не очень-то Бриттское посольство жаловало тех, кто на него работает, но выхода у Джона-Жана не было: давным-давно поймали его на нескольких грешках, за которые не погладили бы по головке ни здесь, ни в Бриттании, вот и приходилось отрабатывать и терпеть.

Он с наслаждением вгрызался в сочное мясо и думал, что давно уже не ел так славно. До чего же хорошие люди эти галлы, и почему он их не любил? Все прекрасны: и этот добрейший монах, даром что католик, и эта смуглая черноволосая вдовушка… И правильно она делает, что вокруг себя стольких мужчин собирает, не всем же, как ему, жить и трястись над каждым словом, каждым шагом. И этот синеглазый хорош, молодец, берёт от жизни всё, так и надо; свободен, независим и ни перед кем не отчитывается. Чёрт, про кого-то он совсем недавно тоже так думал. Господи, на всё твоя воля, но как же хорошо жить на свете рядом с такими людьми! Век бы здесь оставаться. Зачем ему куда-то ещё ехать, в какой-то…

«Я не хочу в Сар!» – шепнул он сам себе. Казалось, негромко. Но добрый безымянный брат во Христе – да, брат, хоть и католик! – озабоченно склонился к нему:

– Ты что-то сказал, друг мой? Не нужно ли тебе помочь?

– Я не хочу в Сар! – громко повторил Клеменс. И почувствовал, что вот-вот разрыдается. – На чёрта мне сдалась эта девчонка, я её даже не знаю! Я… я устал, я не могу больше, я…

Он уронил голову на руки и всё-таки заплакал. Невыносимо жалко было жизни, растраченной на пустяки и лизание господских пяток, жалко оттоптанных за годы хождения собственных ног, жалко семьи, которой он так и не обзавёлся, друзей, что рано или поздно от него отворачивались, узнав о позорной службишке. Себя жаль, свою бессмертную душу, всю жизнь так и тлеющую и ни разу не вспыхнувшую священным огнём…

– Плачь, – сурово и сдержанно сказал монах. – Слезами душа очищается. Это ничего, брат мой.

Он вздохнул и погладил Джона Клеменса по голове. И ладонь его, тёплая, похожая на отцовскую, вкусно пахла жареным мясом, ладаном и кипарисом.

– Не совсем, значит, пропащий, ишь, как тебя прорвало. Доброе слово, хороший кусок – и ты уж поплыл. Что ж тебя все, как щенка, пинали, кто ни попадя…

«Как щенка, и впрямь!» – хотел повторить за ним агент – и не смог. Язык не поворачивался. Глаза закрывались сами собой.

– Пойдём-ка, голубь мой…

Монах подхватил его подмышки, без труда поднял, как младенца.

– Хозяюшка, где там его комната? Проводи-ка.

– Ох… – Вдовушка даже перекрестилась. – Что это с ним?

– От хорошей еды да от доброго слова тоже захмелеть можно… – туманно пояснил святой отец.

Снёс сомлевшего агента наверх, в его комнатёнку, уложил на кровать, прислушался к дыханию. Прикинул что-то в уме, нажал несколько точек на шее и на темечке маленького человечка. Покивал сам себе.

– Так оно вернее будет.

Вышел – и запер дверь на ключ. Вернулся в зал.

– Держи, хозяюшка. Да не пугайся так: суток двое-трое проспит аки младенец, не тревожь только; а на обратном пути я его с собой заберу. Нехорошо бросать, запутался человечек… Да воду при нём поставь; он, если и начнёт просыпаться неурочно, так только от жажды. Вот тебе за труды.

И наградил вдовушку настоящим золотым талером. А потом и братским щедрым поцелуем в сочные губы. Та чуть не ахнула от внезапной истомы.

Скромный служитель божий спокойно встретился взглядом с синеглазым. На этот раз смотрели они друг на друга по-иному. Цепко. Оценивающе.

«Со мной такой номер не пройдёт», – словно предупреждал синеглазый.

Монах усмехнулся. Не торопясь, прошёл к выходу. У самых дверей мужчины сошлись. Одного роста. Одной примерно стати, разве что дворянин поизящней. Чем-то неуловимо похожи.

– Брат Тук, если не ошибаюсь? – чуть поклонился синеглазый.

– Господин Модильяни? – Неуловимо быстро святой отец перешёл на светский тон.

– Вы же понимаете, что…

Капитан выразительно приподнял бровь. Монах утвердительно кивнул.

– Мы оба едем в Сар, брат мой. Не так ли?

– И, похоже, цель у нас одна. Но я не могу позволить вам вмешаться.

– А почему, собственно, сударь?

Два взгляда снова скрестились. Уважительно. Понимающе.

– У нас нет умысла навредить кому-то, – мягко сказал монах. – Мы, как и вы, любим эту страну и заботимся о ней. И нам небезразлично, кто находится рядом с сильными мира сего.

– Доказательства вашей лояльности? Вы же понимаете, что у меня те же цели, в сущности.

Капитан Винсент смотрел уже не в глаза собеседнику, а в переносицу. Хороший приём, позволяющий и удержать внимание, и не поддаться на возможное гипнотическое влияние. Хоть он и достаточно устойчив к подобной магии, а рисковать не стоит.

Монах снова усмехнулся.

– Вы не из тех, капитан, с кеми достаточно задушевно поговорить. С вами пришлось бы действовать по-иному, но… Есть ли необходимость?

– Сотрудничество? – помедлив, уточнил Винсент.

– Почему бы и нет? Предлагаю, по крайней мере, не мешать друг другу. Я устранил бриттанца – и в этом мне помогли мои навыки. Как знать, может, в недалёком будущем и вы примените свои. И мы будем квиты. Каждому из нас нужно вернуться живым и с определёнными сведениями.

– Касательно сведений, – капитан задумчиво потеребил светлую бородку. – Как вы себе это представляете?

– Господин Модильяни, я могу лишь озвучить то, что вы сами собираетесь предложить.

– Делёж?

– Делёж. Всего, что узнаем. А уж потом каждый сам решает, что ему с этими сведениями делать.

В который раз они посмотрели друг другу в глаза.

– Вы ведь тоже чувствуете опасность, – внезапно сказал капитан. – Я не ошибся?

Монах кивнул. Не будь этого предчувствия-чего-то тревожного, ненормального впереди – как знать, предложил бы он объединить усилия? Брат Тук был хороший менталист, хоть и не ясновидящий, несколько иного профиля. Но некая часть его тела так и чувствовала грядущие неприятности, справиться с которыми в одиночку было бы трудно.

Капитан Винсент Модильяни менталистом не был, но чутью своему тоже доверял. А сейчас оно просто вопило: вот-вот – и сдвинется неведомая пока лавина! Не стоит пренебрегать помощью бенедиктинского воспитанника.

Они с монахом крепко пожали друг другу руки и вышли.

Аннет шумно выдохнула и осела на ближайшей лавке. Да будь она неладна, эта работёнка! Так и до первых седых волос недолго. А ну, как сцепились бы эти двое? Точно до смертоубийства дошло бы. Капитан – первая шпага в Галлии, а этот… Тук? Слыхала она от того же Винсента, как тренируют святую братию, что они цепи руками рвут и железными прутьями себя протыкают…

И всё же – служба у неё была интересной. А что? Муж под бочком, здесь же, поваром… Недавно только в плаванье подался, всё ей одной спокойнее. Это она для посетителей вдова, потому как при свободной женщине и болтают свободнее, много чего можно услышать в приграничье. Она запоминает самое интересное, а капитан время от времени захаживает, аманта из себя строит, чтобы её «репутацию» поддерживать да узнать, нет ли свеженьких новостей. Зачем всё это обычной трактирщице? Вроде место доходное, денежка в кармане бряцает, и сама себе госпожа, потому как муженёк-телок, под пяткой сидит и не шевелится. А только скучно жить бывшей капитанской дочке, привыкшей с малолетства к палубе под ногами. После вольного неба и океана, после далёких шумных заморских портов прозябать здесь, в четырёх стенах мучительно. Папаша-то думал: пристроил дочурку замуж за оседлого человека, сделал доброе дело, нечего девке по морям шататься; пока малявка была – матросня её и не трогала, а как расцвела – опасно. На твёрдой земле спокойнее.

Спокойнее-то, оно, конечно, так. Первое время. А потом одолевает скука, хоть волком вой. Уже бежать однажды надумала, даже одежду матросскую подбирала – чем черти не шутят, нарядиться юнгой да по папенькиным стопам ринуться. Говорят, в южных морях даже женщины-флибустьерши есть, одна из них – знаменитая Аннет Бони. В том, что пиратка носила одно с трактирщицей имя, виделся знак судьбы.

Да только однажды заглянул к молодой хозяюшке усталый синеглазый капитан рейтаров. Пристроил свой отряд на отдых, сам уселся в уголке за кружкой хорошего редкого вина – особого, для почётных посетителей, и долго наблюдал за хозяйкой. И не прелести подмечал, хоть и о них потом разговор был, а больше – как ловким тычком пресекала поползновения забулдыги к халявному стакану или полной хозяйской груди, как отбривала острым словом богохульствующих лесорубов, как по одному жесту менялись блюда, освобождался стол более важному посетителю, появлялся в нужный момент вышибала. Потом пригласил к себе, поговорил…

Жить стало намного интереснее. И даже какой-то просвет впереди наметился. Стало казаться, что и впрямь свет клином не сошёлся на этой стойке и муже-размазне, что вот-вот поманит впереди белый парус и чёрный флаг с весёлым… как его… Роджером.

Только надоело ждать. Пока это господин Винсент увезёт её в столицу для «настоящего дела», как обещал – глаза вылупишь. А тут – вот же он, Случай, сам в руки просится, и упускать его глупо.

Пойти принести воды тому малышу. Будет интересно, если он очнётся раньше, чем монах говорил, и окажется каким-нибудь шпионом, а она выведет его на чистую воду… нет, соблазнит… нет, убежит с ним! Плевать, что маленький да плюгавенький. Главное – пусть на своих хозяев выведет, а там она разберётся, стоит иметь с ними дело или нет. В любом случае, этот Жан поможет ей зацепиться в Эстре, а уж потом…

Прекрасная «вдовушка» решительно тряхнула головой. Нежданная идея цепко засела в её хорошеньких кудряшках. Точно. Разоблачить, соблазнить и убежать с ним, а дальше видно будет. Не маленькая, не пропадёт. Лишь бы проснулся раньше, чем эти двое вернутся. Маленький, несчастненький, а поди ж ты… и таков бывает Господин Случай.

Глава 21

– Вот она, граница владений де Бирсов.

Капитан Винсент указал на ряды куманики, справа и слева от тракта отсекающие поля со свежей щёткой стерни и снопами яровой пшеницы от тощих, припавших к земле ячменных колосьев, которые никто и не думал убирать.

– Не наводит на размышления, брат Тук?

Они ехали бок о бок по широкой дороге, через земли с лоскутами крестьянских наделов. Два всадника, с виду кажущиеся совершенно безобидными, а что у одного шпага и пара пистолетов за поясом, а у другого под рясой угадываются пластины лёгкого доспеха – так то всего лишь предосторожности ради, всяк поймёт. Кого только в пути не встретишь! Ко всему надо быть готовым.

Монах лишь скорбно качал головой при виде наделов, один другого хуже.

Вряд ли этой осенью в здешних краях наварят много пива. Совсем плох ячмень. Успеть бы собрать, пока весь не осыпался!

Всего через лье стало ясно, что и молодым вином здешний народец нынче не побалуется. Виноградники запаршивели, мелкие гроздья кукожились, будто их так и бросили неснятыми вялиться на изюм; из таких уже не потечёт живительный сок. Зрелище, шаг за шагом открывающееся путникам, удручало. Половина полей, да и лугов были вытоптаны охотниками; не удивительно, что на таких вот пастбищах еле-еле бродили коровёнки с запавшими боками и выпирающими рёбрами. С бурёнками соперничали в худобе местные хрюшки, давно уже отпущенные на свободный выгул и взрывшие в поисках прошлогодних желудей подножия редких дубов, отчего те понемногу хирели. На овцах, что бледными тенями бродили по чахлым зеленям, казалось, нечего было стричь. А уж люди-то…

Допрежь того, как достигнуть Сара, капитан со спутником миновали две деревушки – небольшие, дворов на дюжину. Это если считать жилые дворы. Ещё столько же изб зияли провалившимися крышами с растащенной гнилой соломой, пустыми оконцами, лишёнными даже бычьего пузыря, раззявленными дверными проёмами. Измождённые подобия людей в каких-то обносках копошились в убогих огородиках, мало напоминая своих дородных и цветущих соседей-селян, оставшихся за границей владений де Бирса. Они молча провожали всадников пустыми взглядами, в которых не было даже безнадёжности.

В первом же селении монах кинул на порог более-менее целого дома несколько серебряных монет. Всё правильно, мрачно подумал капитан, пусть староста разбирается, сколько кому здесь выделить, он-то нужды людишек знает. Может, и не выделит, а налоги заплатит за деревню, наверняка недоимка за ними. С чего платить-то, когда и тот урожай, что кое-как с божьей жалостью вызрел, убирать почти некому? Не этим же высохшим от недоедания старикам и детям.

– Это всё капля в море, брат Тук, – заметил он скрепя сердце после очередного пожертвования монаха. – До ближайшего визита баронского управляющего, вы же понимаете… Он всё отберёт. Добро, если догадаются потратить сразу, хотя бы хлеб закупить у соседей. А ваш кошель не бездонен, да и мой тоже.

– Самое страшное, что они уже не просят, – пробормотал монах. – Они смирились… Видели их глаза? Божьи создания, венцы творения не должны взирать на мир такими глазами. А дети? Капитан, у меня не хватило времени на подготовку; но вы, как человек бывалый, наверняка всё узнали о месте, куда мы едем. Скажите, что послужило причиной столь бедственного положения, не побоюсь сказать – нищеты? К великой скорби своей признаюсь: в этих краях я не бывал, иначе обратил бы внимание власть имущих на вопиющее пренебрежение барона обязанностями землевладельца. Нет, я понимаю, если бы случился неурожай, три года подряд засухи или болезней, не приведи господь… – Он перекрестился. – Но вот буквально в нескольких лье мы видим изобилие и благоденствие, а что – здесь? Что происходит, брат мой?

Полуживое селение осталось позади, но вновь открывающиеся пейзажи по-прежнему не радовали. Капитан мог бы просветить монаха, что любители охоты с соседних земель за небольшую мзду в карман баронского управляющего развлекались на чужих угодьях, не только переведя дичь в местных лесах, но и изрядно попортив пашни. Но… Он предпочитал отвечать прямо, не уклоняясь от заданного вопроса.

– Почти угадали. Три года засухи, а затем чума и оспа, брат мой, – ответствовал жёстко, стараясь не допустить сострадания в своё сердце. В излишних количествах оно могло помешать задуманному. – Не старайтесь вспомнить, это было много лет назад.

Уж, безусловно, он-то подготовился к поездке. Тем более что многое, хоть и увиденное мельком, ему не понравилось ещё во время первого визита в Сар, о чем он счёл нужным затребовать информацию, едва доставив арестованную «герцогиню» к супругу. Бдить у дверей в кабинет, отслеживая малейшие нюансы светлейшего рыка, пришлось недолго, благо Жильберт не тянул с разбирательством. А затем и вовсе пришлось умчаться в Гайярд, но перед этим капитан успел озадачить коменданта несколькими странными запросами. С ответами на которые наскоро ознакомился до отъезда в Сар.

– Погодите-ка. – Брат Тук свёл брови. – Да, теперь припоминаю, что мне встречались записи о суховеях и неурожаях, после которых ещё и чума прошлась по селениям; но ведь это случилось, дай бог памяти, лет пятнадцать тому назад, ещё при старом герцоге, и с того времени Галлия нашла в себе силы оправиться и расцвести.

– Благодаря верным решениям его светлости-старшего. – Капитан сухо кивнул. – Напомнить вам основные моменты?

– Я знаю их, брат мой. – Святой отец погрузился в раздумья. Чёрный, без единого пятнышка жеребец под ним, настоящий рыцарский тяжеловес, замедлил ход, почуяв изменения в настроении хозяина. – Да-да, положение дел сложилось таково, что, как ни странно, выжившие после божьего бича оказались в куда лучших условиях, чем до него. Бедствия пошли им на пользу. Освободились перенаселённые земли, и баронские, и крестьянские; безземельные наследники вдруг узнали, что они богаты, поскольку теперь при принятии родительских вотчин на пять лет освобождались от обязательных повинностей, воинских и налоговых, более того – получали разовое, но существенное вспомоществование из казны. Подъёмные, так сказать. Но на условии…

Капитан Винсент приподнял указательный палец. Вот сейчас вы сами всё и скажете, брат Тук.

– На условии бесплатной передачи свободных крестьянских наделов в пользу уцелевших селян, так? – Монах утвердительно кивнул сам себе. – Ну да… Смелые люди называли этот указ настоящей реформой. К тому же, при новом межевании учитывалось не только количество членов семьи мужского пола, как раньше, а вообще всех, включая новорожденных младенцев, кои рождались даже в трудные времена, вопреки недородам и болезням. Именно на этих условиях были предоставлены семена для нового посева, также за счёт казны выписанные из Италии, которую мор обошёл стороной; и свежие лозы для виноградников, и черенки олив и садовых деревьев… Выходит, здешний барон отмахнулся от высочайшей милости? От собственной выгоды?

– Увы. Сказались жадность и высокомерие, брат Тук. Да ещё, пожалуй, гордыня. У старого барона оставался на тот момент единственный наследник мужского пола – нынешний де Бирс. Седьмой сын в семье, которому вообще не на что было рассчитывать, он не возвращался из походов, дабы стяжать в боях не столько славу, сколько земли и богатство. Да только рыцарь из него оказался никудышный, такое бывает. Делиться со смердами тем, что внезапно свалилось ему на голову после смерти отца и братьев, он не захотел, да и счёл ниже своего достоинства, – сухо сообщил капитан. – К тому же, в то время он был достаточно богат, и что мог – вложил в поправку дел. Какое-то время ему хватало.

…А потом в замке подросла единственная племянница, золотоволосая красавица Анна, услада стареющего распутника, и все доходы стали уходить на удовлетворение её прихотей. Этого Винсент, конечно, не озвучил. А потом – барона призвали на очередную войну, откуда он вернулся уже не на своих ногах, а в специальной карете для лежачих раненых, хоть был и не ранен, а разбит параличом после лечения нехорошей болезни. Вылечиться-то он, говорят, вылечился, да только не до конца, недуг проник слишком глубоко. Затем, говорят, барон несколько недель буянил, даже лежачий, всё звал свою драгоценную Анну и никак не мог поверить, что она больше не вернётся. Теперь ему было дело только до себя. Какие уж там крестьяне!

Кто уж там нынче управлял делами, сколько наворовал и как использовал ворованное – Винсент намеревался узнать в самом ближайшем будущем. Оставлять всё как есть, он не собирался. У него были на то полномочия, а главное – исполнители, их-то он и направил в замок де Бирса ещё до рассвета, пока брат Тук видел последний сон. Вчерашняя драка в трактире была специально разыграна Винсентом и лейтенантом Лурье, дабы убедить возможных сторонних наблюдателей, что проезжий дворянин – сам по себе, рейтары – сами по себе. Потому что бриттского шпиона капитан просчитал сразу, стоило маленькому человечку шагнуть вчера вечером за порог – по тому, как, больно задетый железным локтем подвыпившего ландскнехта, негромко вскрикнул – «ауч!» Что характерно только для англов и бриттов… В какой-то мере капитан испытывал нечто вроде благодарности к нынешнему спутнику – за то, что тот надолго вывел из строя соглядатая, и не пришлось самому применять силу.

К месту назначения они добрались около полудня.

Сар смотрелся не столь ужасно, как виденные ими ранее деревушки. Сказывалась близость к хозяйскому замку: здесь и народу жило больше, и, должно быть, водились свои мастера и мастерицы, что не только гнули спины на барона, но и возили на ярмарку излишки от трудов своих. Во всяком случае, часть крыш была покрыта не соломой, а черепицей, а ребятишки, что встретились всадникам на самой окраине, одеты не в рванину, а во вполне сносные, хоть и поношенные крепкие льняные рубашонки. Мальцы гнали к деревне хворостинами двух гусей, не особо упитанных – можно сказать, слишком поджарых, но, наверное, именно по этой причине довольных жизнью. Вряд ли им грозило дорасти до традиционных рождественских откормышей. Заметив приезжих, оба пацана, не сговариваясь, рухнули ниц, каждый на своего гусёнка, да так и замерли. Было ясно: сбежать они не надеялись, но птиц не отдадут, разве что под страхом смерти.

– Не надо нас бояться, дети мои, – ласково прогудел брат Тук и подкрепил слова действием, кинув каждому по мелкой монетке. Пацаны цапнули денежки на лету, сунули за щёки и шустро поднялись на ноги. Птиц они держали на руках, как барышни крошечных собачек.

– Чё гошподам надо? – прошепелявил один. Барская милость волей-неволей располагала к вежливости.

Господам надо было бы каждому своё: монаху – узнать, где дом местного священника, капитану – дом кузнеца, но жизнь вносила непредвиденные коррективы в первоначальные планы.

– Рейтары здесь? Давно? – поинтересовался капитан.

– Солдаты, што ли? На конях? С пиштолями? Не, не ждесь.

– Не здесь, – украдкой выплюнув монетку в кулак, поспешил вмешаться второй малец. – В замок с утречка приехали. Пока там.

– Все? – Капитан подпустил в голос строгости. Пацан насупился.

– Дык… сюды почти никто не вернулся. Девки-то попрятались, чё тут делать-та?

– У штарошты один сидить, – деловито доложил первый. – Ага. Ишо один – у паштора, и ишо…

– … у кузнеца, – торопливо досказал товарищ. И оба требовательно протянули грязные ладони за мздой, раскусив, что вреда от проезжих не предвидится, напротив – можно и поживиться. Капитан задумчиво повертел серебрушку, ловко перегоняя её меж пальцев. Монах неодобрительно покачал головой.

– Нехорошо, отроки, в столь юном возрасте заниматься стяжательством. Вознаграждение нужно заработать. Проводите-ка нас, пожалуй…

– В замок, – перебил капитан. Пояснил, словно извиняясь: – Отче, дела наши частные могут обождать, поскольку, оказывается, назрели иные, безотлагательные, в коих ваша помощь окажется весьма кстати. Именно сейчас вы нужны мне в замке. Как независимый свидетель.

– Хм. – Монах словно бы рассеянно повёл плечом, и под сутаной послышался явственный шорох металлической чешуи. Пацаны встрепенулись и, отведя взоры от капитанской шпаги, жадно уставились на могучего подвижника. В кои-то веки в их захолустье столько нового и необычного, а первыми загадочных приезжих увидели они! Быть им героями, когда начнут своим домашним и соседям всё обсказывать!

– Судя по всему, – монах размышлял вслух, – дорога к замку ведёт через центр селения, там обычно и располагается храм. Я прав, сынок? – Мальчишка помладше закивал. – Прекрасно. Дом пастора должен быть рядом. Мы можем заглянуть туда по дороге, это не отнимет у нас много времени.

– А пастор Глюк… – ехидно начал мелкий, но тот, что постарше, вдруг лягнул его босой грязной пяткой. Пацанчик испуганно моргнул.

– Что – пастор? – насторожился капитан. – Ну-ну? – и вновь покрутил монетку. Но ребята лишь зыркнули жадно и отвели глаза. Помедлив, Модильяни выудил из кармана новенький талер.

Мальчишки уставились на сияющий золотой, как на невиданное чудо. Хотя – кто знает, может, в этих краях и невиданное. Прижались друг к дружке плечами. Им явно было что сказать, но мешал страх.

– Никто не узнает, дети мои, – твёрдо сказал Тук. – Вы всего лишь покажете нам дорогу, а то, о чём мы поговорим, останется для других тайной. Смелее же! Что-нибудь случилось с моим духовным братом?

На раскрытой ладони, словно орешек для белки, капитан Винсент протянул монету старшему. Тот, не выдержав соблазна, цапнул. Уставился заворожённо на профиль короля Генриха.

– Чур, на двоих, – тихо сказал младший. И поднял печальные глаза на Винсента. – Пастор-то наш помирает, ваша… – запнулся, не зная, как обратиться, – ваша милость. В лёжку лежит, тётка Дора говорит – уж и не стонет. Уходили его вчера…

– Вчера? – нахмурившись, уточнил капитан. Ну да, было дело, один из его солдат крепко огрел пастора по голове, но от подобных ударов не умирают, разве что отлёживаются с неделю, если непривычны. И было это два дня назад. Добавил кто-то ещё?

– Ага, – ответил на невысказанные сомнения тот, что с монетой во рту. – Вчерась нагрянули к нему от барона двое, и так отлупшевали – будь ждоров. Шкажали: и ваш, шошедей, прибьём, ешли кому проболтаетешь. И ещё с утра приходили проведать. Должно, штоб шовшем убить, жнацицца, ежели не помер. А тут солдаты на конях понаехали…

– Ага, – подхватил меньший. – Они тех, баронских, заарестовали сразу. Говорят: духов… – сбился, наморщив лоб. – Ага, духовное, говорят, лицо получило увечья, вы ж, сволота, под суд сразу пойдёте! Ихний лейтенант об них мараться не стал, посадил в подвал к старосте, они там так и сидят.

– А дальше?

– А что с пастором? – одновременно спросили капитан и монах. Переглянулись. Пацан, помня, от кого получил больше, тому и ответил:

– Одного оштавили при швятом отце, шами в жамок поехали. Немного пошумели, шлышно было даже ждесь. А што паштор? Тётка Дора грит – до вечера не дотянет. Не жилец. Кровью харкает.

– Едем. – Монах решительно тронул с места своего коня. – Капитан, наш долг – в первую очередь посетить умирающего.

К тому, чтобы у него перехватывали командование, капитан относился крайне отрицательно. Однако ему и самому нужно было повидаться с пастором, но могло сложиться так, что запуганный, побитый и, возможно, действительно умирающий служитель церкви узнает его, капитана рейтаров, побывавших здесь недавно, испугается, и тогда из него слова клещами не вытянешь. Эти святоши упрямы даже на смертном одре. А вот со своими собратьями они, как правило, более откровенны… Ничего, капитан терпелив и позволит обстоятельствам работать на себя.

– Едем, брат Тук. Эти юнцы нам больше не нужны. Тут все деревни обустроены на единый манер: улицы лучами сходятся к церкви, так что обойдёмся без провожатых.

Дождавшись от монаха одобрительного кивка, мальчишки с облегчением вздохнули и брызнули вдоль по улочке, скрывшись вскоре за одним из плетней.

Больше на пути к обители пастора компаньоны никого не встретили. Видать, появление рейтаров заставило попрятаться не только девок. И то сказать, слава о Чёрных всадниках ходила не то, чтобы дурная… Своих людей Винсент Модильяни держал в кулаке крепко и мародёрствовать не позволял, но иногда – на чужой территории – скрепя сердце предоставлял некоторую свободу действий, понимая, что время от времени поводок всё же надо ослаблять. Но его солдаты знали меру, а более того помнили, что подобного жалования, как у них, и таких пенсий за верную службу и боевые ранения им не найти ни в Галлии, ни в соседних государствах. Поневоле будешь благородствовать и осаживать увлёкшихся соратников… Вот только местные жители об этом не знали и потому таились за хлипкими дверьми и ставнями. Винсент подозревал, что попрятали не только скотину, но и цепных псов: в иных-то местах их c братом Туком резвый аллюр через всю деревню сопровождался бы непрерывным брёхом, а сейчас – тихо вокруг….

Нищета и здесь сочилась изо всех щелей. Жильё изрядно обветшало, причём даже то, что с первого взгляда казалось побогаче: черепица на крышах потрескалась, прорехи на ней так и чернели, обнажая рёбра стропил. Судя по заброшенному виду малочисленных овинов на подворьях, далеко не все они использовались по назначению: хлеба и ячменя и здесь недоставало. Даже постиранные рубахи, сохнущие на задних дворах, были настолько чинены-перечинены, что их не прятали – вряд ли кто польстится.

И это убожество – на землях Галлии. Позор!

Небольшая церковь, аккуратная, ухоженная, окружённая крошечным садиком, стояла посреди вселенского безобразия как мираж в пустыне. В её существование трудно было поверить. Здесь, в юдоли скорби – и вдруг островок покоя и благополучия? Ну да, таким, вроде, и полагается быть божьему дому; но у капитана возникло стойкое ощущение нелогичности происходящего. Каков поп, говаривали в народе, таков и приход, и по всем статьям выходило: либо Сар, который они только что видели, и есть мираж, наваждение, за которым скрываются сытые и благоденствующие селяне, либо чистые стены, где каждый кирпичик, казалось, был отдраен при помощи щетки и дорогого мыла, являлись оптическим обманом. И то, что не видно было ни единой трещины в стенах, и то, как ослепительно сверкали цветные стёклышки оконного витража, как хрустально звякнул колокол, задетый порывом ветра – тоже казалось мороком.

Домик пастора притаился по ту сторону торца храма. Казалось, что иллюзия райского благополучия цепко накрыла и его своими незримыми тенетами. Если бы не розарий, безжалостно вытоптанный чьими-то сапогами, не разбитое окно первого этажа, диссонирующие с искусственной идиллией – капитан обратился бы к спутнику, дабы тот прочитал соответствующую молитву для рассеивания злых чар. Сам он помнил единственное «…да расточатся врази его…», но подозревал, что этих нескольких слов будет недостаточно.

Откуда-то с заднего двора, расслышав топот копыт, отозвался ржанием конь. Тотчас в дверях появился оставленный на часах рейтар и отсалютовал начальству. Но не успел отрапортовать, как его потеснила изрядных габаритов особа неопределённого возраста, но вполне определённого пола, хоть и скрытого под мрачными чёрными одеяниями. Впрочем, объёмистые телеса невозможно было спрятать ни под широкими юбками, ни под шерстяным платком-шалью… Впервые за всё время пребывания на земле де Бирса капитан увидел тучного человека. Женщину. Очевидно, это и была та сама «тётка Дора», о которой вскользь упомянули мальчики.

В упор не замечая спешивающегося капитана, она гневно уставилась на монаха и преградила путь в святая святых своим объёмистым бюстом:

– Никогда! Я не пущу к своему брату католика, слышите? Папист – и у одра умирающего пастора? Прочь!

Присутствующий рейтар только крякнул и почесал в затылке. Очевидно, успел уже натерпеться от оной особы. А приказа унимать вздорную бабу, да ещё и фанатичку, у него не было, к тому же – кто тогда ухаживал бы за избитым попом? Солдату было велено лишь охранять и не допускать попыток нового нападения, не более.

– Стыдись, сестра, – сурово ответствовал брат Тук. И вроде бы не слишком громко, но Винсенту с рейтаром вдруг показалось, что от дыхания монаха поднялся ветер, закружив по булыжникам мощёного двора первые опадающие листья акаций и обдувая белые пряди женщины, выбившиеся из-под чепца. – Католик, протестант… Все мы веруем во единого Господа, Сына его и пресвятую Троицу, чего же более?

Губы женщины задрожали-то ли от гнева, то ли от негодования, но брат Тук не дал ей и слова молвить.

– Ещё четыре года назад, – сказал внушительно и веско, – его святейшество Аврелий второй совместно с Августом Кингом, внуком преподобного Мартина, приняли совместную буллу. Мне напомнить её содержание, сестра? В приграничных населённых пунктах одинаково законными признаются богослужения и обряды, свершаемые представителями обеих церквей, как Римской, так и Англиканской, а в скорое время к этому списку присоединят и Греческую. Мне дано было знание, что брат мой во Христе пострадал и, возможно, готовится предстать перед Господом, и не тебе, сестра, чинить препятствия в его последнем утешении. Возможно, его томит жажда исповеди, а ты хочешь меня остановить?

«Тётка Дора» разом поникла и… отступила.

– Пожалуйте, сударь, – прошелестела чуть слышно. И вдруг всхлипнула. Кивком монах приказал ей идти вперёд, сам, обмахнувшись крестным знамением, шагнул следом. Капитан входить не торопился. Ежели всё так плохо – он там лишний, а вот собрать полезную информацию ещё есть время. Он подозвал рейтара.

– Рядовой Мишель Арданье, ваша милость, – доложился тот по уставу, и капитан кивнул. Этого малого он успел запомнить. Толковый. Смелый. Сообразительный, хоть и хамоватый иногда. – Приставлен к попу, ваша милость. Чтобы, значит, бдить и не допускать ещё одного нападения. Пастор Глюк избит вчера, чем-то не потрафил тутошнему барону, вот он и прислал двоих образин, вроде как попугать, а уж потом, говорят, они увлеклись чересчур. Отметелили отца так, что печёнки отшибли, да, кажись, повредили рёбра. Совсем сбрендил этот барон, страха божия не знает…

– Без этого, – прервал Винсент. Каким бы ни был провинившийся дворянин, а неблагородному сословию критиковать его не стоит. Солдат запнулся и понятливо кивнул. Продолжил:

– Прошу прощенья, господин кэп… капитан. Как ещё попик до утра дотянул – непонятно. Мы поначалу, как вы и приказали, оставили Сержа у кузнеца, для пригляда и чтобы вас дожидался, а сами – сюда. Только вошли – а тут эти парни снова заявились. Сперва просто через забор заглянули, внаглую, даже не хоронившись, потом нас увидали – и драпать, только далеко не ушли, пешие-то. Лейтенант из них всё и вышиб: те сказали, что барон послал их довести дело до конца. Совсем очуме… прошу прощения, господин капитан. Этих двоих повязали и до вашего приезда сунули к старосте в подвал; меня тут приставили, а господин лейтенант поехал сам с бароном разбираться. Больше никто не являлся.

– Ты-то сам как думаешь, выживет пастор? – поинтересовался капитан. У ветеранов глаз намётан, им иной раз достаточно глянуть – и чуют, жилец ты или не жилец. Рейтар, похоже, хотел сплюнуть, но не решился, лишь головой покачал.

– Силён, хоть с виду не скажешь, в чём душа держится; но долго не протянет. А этот ваш брат монах верно угадал: душу ему надо облегчить, пастору-то. Он всё бредил: позови, дескать, Доротея, хоть кого-нибудь из духовных, хоть в город пошли, пусть исповедуют перед смертью, очиститься хочу… Да только и послать некого. Мне с поста не уйти, а местные попрятались. Я так думаю, ваша милость, он только тем и держался, что на чудо надеялся, будто вот-вот ему небеса кого подошлют. А ведь так и оказалось, гляди ж ты…

– Пути господни неисповедимы, – задумчиво ответил капитан Винсент. – Н-да… Вот что, солдат… Мишель, да? Пристрой пока коней, а я пройдусь по дому. Подозрительного ничего не заметил? Кратко скажи: что здесь и для чего?

Рейтар подобрался.

– Наверх можете не ходить, там эта бабища живёт, Доротея, пастора сестрица. У ней пустынней, чем в монастырской келье. Здесь, – он махнул рукой за спину, – вроде как во всех нормальных домах: гостиная, спальня. Ничего интересного. А вот по коридорчику пройдите, там у него, похоже… пыточная, разве что без дыбы.

Глава 22

Нахмурившись, капитан направился прямо в указанном направлении. Осторожности ради всё же заглянул и в парадно-чопорную гостиную, сверкавшую белоснежными побеленными стенами, прошёл мимо плотно закрытой двери, сквозь которую пробивался приглушённый деревом знакомый бас. Брат Тук читал молитву, и хорошо бы не отходную, а предваряющую исповедь, тогда у Винсента будет достаточно времени на осмотр. В конце коридора он приоткрыл дверцу, низенькую, хлипкую, такая, казалось, должна вести в какой-нибудь безобидный чуланчик для хранения хозяйственных мелочей. Вместо этого объявилась ещё одна, и весьма просторная, комната.

Капитан был человек опытный. Оценил и отшлифованные людскими телами столпы, вздымающиеся из хорошо утоптанного земляного пола, и вёдра с замоченными пучками свежих розог, и держатели для рук, вделанные в столбы на уровне… Он подошёл ближе, прикинул высоту. Оценил обхват железных браслетов, чересчур узкий для мужских запястий. И ему, как недавно рейтару, тоже захотелось сплюнуть.

И этот мозгляк, устроивший тут какой-то притон, бежал за возком и требовал вернуть девушку? Отчего-то верить в благородность сего порыва не хотелось.

…А на следующий день после неудачного заступничества за Марту святого отца избили почти до смерти. Может ли статься, что эти события как-то связаны?

Капитан осмотрел соседнюю каморку со вполне удобным широким топчаном, застеленным лоснящейся потёртой медвежьей шкурой, со столиком, на котором сиротливо пустовал серебряный кувшин из-под вина и два кубка с засохшей на дне тёмно-красной жидкостью. Заслышав совсем рядом конское ржание, вышел во двор. Солдат уже привязал его коня к кольцу коновязи и теперь пристраивал к соседней чёрного великана, что совсем недавно легко нёс на себе увесистого брата Тука, отнюдь не изнурённого постами и молитвами.

Винсент задумчиво потеребил бородку. Была у него такая привычка.

– Вот что, Мишель, покарауль у двери спальни. Если я прав и начнётся исповедь – женщину брат Тук попросит выйти вон, и никуда она не денется, будет вынуждена уйти. Проводи её ко мне, сразу, она-то должна знать, что здесь творилось. Где ключи от храма, знаешь?

– Сбоку от входной двери, под распятьем на стене, – доложил толковый малый. – Всё понял, кэп!

– Я сам возьму. Буду в церкви, туда и приведёшь эту… госпожу Дору. Но с чёрного хода, запомни, в центральный не ломись.

…Церковная дверь на хорошо смазанных петлях даже не скрипнула. Внутри хранилища документов царил приятный полумрак: ставни большого окна были прикрыты, лишь в щели рассохшихся створок пробивались косые лучи. Не закрывая за собой, Винсент окинул комнату быстрым взглядом и почти сразу нашёл, что искал: у окна на столе, заваленном книгами, новенькую масляную лампу, а рядом – огниво. То, что могло ему пригодиться, обычно хранилось не в зале и не в алтаре, но вот примыкающая к нему рабочая комнатка пастора… Тут-то и должно было найтись много интересного. В том числе и книги записей о рождениях и смертях, крестинах и конфирмациях, браках и оглашениях…

Капитан затеплил лампу и прикрыл, наконец, створку двери. Нечего привлекать излишнее внимание. Не так уж часты в деревушке интересующие его события, вряд ли записи о них будут на виду, скорее всего, они освежаются нечасто, а потому искать их нужно где-то в архивах. Он заглянул в небольшой шкафчик, поднёс ближе лампу. Тускло заблестела позолота буквиц на переплётах, зачернели ветхие безымянные корешки изданий попроще. Латынь, франкский, греческий… Пока ничего сверх того, чем мог бы занимать пытливый ум сельский священник: жития святых, мучеников, послания апостолов, апокрифы… Последнее неожиданно, хоть и понятно: хочешь бороться с ересью – изучи её. Впрочем, дозволенность или недозволенность – оставим решать брату Туку, это его епархия. А сейчас капитана больше заинтересовали две толстые книги, не стоящие, а лежащие особняком; немного знакомый с традиционными форматами архивных записей, он логически рассудил, что эти фолианты более мирского содержания, чем их соседи.

Так и есть. Списки дат и имён. У пастора Глюка оказался чёткий каллиграфический почерк, ровный, красивый, к счастью, без завитушек и крючков, коими часто баловались любители чистописания. Буковки тщательно подгонялись одна к другой и были в столь же идеальном порядке, ровны и чисты, как кирпичики местного храма. Тем лучше. Остаётся лишь надеяться, что при малочисленности населения записей окажется не столь много, и он успеет их проштудировать и найти хоть что-то полезное.

Дверь распахнулась, пропуская поток дневного света и заплаканную женщину. Капитан досадливо поморщился. Допрос получался не ко времени, да ничего не поделать, сам распорядился…

– Присаживайтесь, сударыня, – сказал изыскано-вежливо и отодвинул от стола единственный в комнате стул.– Сочувствую вашему горю. Но, возможно, от вашей откровенности будет зависеть, сможем ли мы покарать убийц. Я говорю не о тех, что заперты сейчас в подвале, а о том, кто их послал, об их господине. Давайте поговорим, сударыня Доротея, и чем больше вы мне расскажете, тем лучше.

– Покарать убийц? – горько усмехнулась женщина, не особо ловко усаживаясь. – Да будь вы даже самим…

– Винсент Модильяни, капитан рейтаров его светлости герцога. К вашим услугам, сударыня.

Женщина судорожно вздохнула. Приподнявшись, не без изящества подхватила потрёпанную юбку и присела в почти безупречном, с учётом её комплекции, реверансе.

– Доротея Августа Терезия Смоллет, сударь, в девичестве Глюк. Простите, что принимаем вас в подобном убожестве…

– Смоллет?

Капитан справился с приступом естественного удивления и наморщил лоб, припоминая. В цепкой памяти неожиданно всплыло одно странное дело, на которое он однажды случайно наткнулся в архиве, когда запрашивал данные по Александру Смиллету, фальшивомонетчику, а писарь – вот незадача! – перепутал папки. Пока канцелярист спешно искал то, что нужно, Винсент заинтересовался невольной подменой и зачитал материалы от корки о корки. Имя одной из главных подозреваемых, которая, впрочем, была оправдана почти сразу, отчего-то запомнилось.

Но встретить её тут?..

Неужели эта вздорная опустившаяся женщина – она? Впрочем, почему опустившаяся? Безденежье меняет людей разительно, во всяком случае, внешне и уж явно против их воли. Просто, если это действительно та, о ком он думает…

Удивительное совпадение.

– Поправьте меня, сударыня, если я ошибаюсь, – осторожно сказал он. – Вашим супругом был Александр Смоллет-младший? И он…

Она вскинула на него глаза – заплаканные, но, как оказалось, прекрасные, живые, серые глаза бывшей красавицы, столь неестественные на покрасневшем обветренном лице, и Винсент вдруг своим хвалёным чутьём понял: она. Пропавшая жена… нет, вдова восходящей звезды бриттской дипломатии, лет пятнадцать тому назад погибшей в самом расцвете карьеры.

– Он был отравлен, – сдавленно прошептала женщина. – И вместе с ним все, кто находился в гостинице. До сих пор не знаю, его ли смерть была главной целью отравителей или кого-то из постояльцев; говорят, зелье подмешали на кухне, и в суп, и в соусы для жаркого, и в пунш, и даже в уксус, чтобы уж наверняка…

– Да, я читал об этом злодействе.

Капитан сочувствующе посмотрел на женщину. Вот теперь, несмотря на полноту и одутловатость, на нездоровый цвет лица, на руки, давно забывшие о перчатках, можно было угадать в ней прежнюю красавицу, несколько раз яркой кометой мелькнувшую на столичных балах – и исчезнувшую без следа.

– Именно потому, что случайно остались в живых, вы и попали под подозрение. Однако насколько помню, вас оправдали ещё до суда, но затем вы исчезли и больше вас никто не видел.

Графиня Смоллет носила под сердцем первенца, вдруг вспомнил он. Так и не родившегося. В дороге из Лондона в Эстре она изнемогала от сильнейшей тошноты, морской болезни, дорожной тряски, июльской жары – и потому, едва упав на постель в лучшем номере Эстрейской гостиницы, забылась, пропустив и обед, и ужин. Проснулась лишь за полночь, в объятьях уже остывшего супруга, который тихо скончался во сне. Его участь разделили практически все постояльцы и та часть прислуги, которой выпало докушать с господского стола. Трудно было остаться беременной в настоящем склепе, где мертвец лежал на мертвеце…

– Я бежала, бежала к брату, как только меня освободили. Махнула рукой на деньги, на наследство, на… на всё. Была не в себе после потери ребёнка и вбила в голову, что тот, кто сделал это с Александром и остальными, непременно придёт и за мной. Понимаете?

Доротею затрясло от воспоминаний, она плотнее закуталась в ветхую шаль. И вдруг, подавив рыдание, затихла.

– Бежали к брату… – Капитан задумчиво прошёлся из угла в угол. – Он уже тогда был в этом приходе?

– Нет, мы приехали сюда позже. После эпидемии, когда скончались местный пастор и католический священник, их ведь было двое, они несли службу по очереди. – Доротея глубоко вздохнула, справляясь с остатками слёз. – Недавно брат Тук упомянул о булле… да, я слышала о ней, но ведь она лишь узаконила существующий порядок вещей. Но всё равно, всё равно… – Обречённо махнула рукой с зажатым платочком с махровыми краями. – Видеть их не могу, эти рясы. В ту страшную ночь они заполонили всю гостиницу, переворачивали мёртвых, что-то с ними делали, пытались и у меня что-то выпытать. Гадкое чёрное вороньё, стервятники.

Она отвернулась.

– Скорее всего, это были менталисты, сударыня, – мягко сказал капитан. – Они считывали с погибших предсмертные воспоминания, чтобы хоть как-то помочь расследованию. Вам в тот момент было нелегко, и неприязнь к католикам поселилась в вашей душе именно тогда, не так ли? Поэтому вы и потянулись к брату-протестанту.

– Ах, возможно, и так. – Доротея Августа снова вздохнула. Колыхнулась пышная грудь, и бывшая графиня стыдливо запахнула шаль. – Он ни разу меня не попрекнул замужеством за католиком, ни разу! Поддерживал, когда я пыталась завести тяжбу из-за наследства, защищал от родственников мужа, которые в чём только меня не обвиняли…

***

– …Я виноват перед ней, брат мой, очень виноват, – шептал в это же время, еле шевеля пересохшими губами, пастор Глюк. Монах помог ему напиться, придержав голову, обтёр подбородок. Ещё полчаса назад, добавив в воду, разбавленную вином, ещё и сильнейшего стимулирующего эликсира, он честно предупредил, что средство это, хоть и избавит от боли, и вдохнёт силы, но значительно сократит последние часы жизни. «Пусть», – прошептал тогда умирающий. «Лишь бы успеть исповедоваться».

– Я ввёл в заблуждение мою сестру, взяв на себя тяжбу с наследством. Родственники её покойного мужа были хорошими людьми, и, хоть не одобряли мезальянс и женитьбу на протестантке, готовы были поделиться, оставить ей одно из родовых поместий и небольшую ренту. А я – позавидовал. Взалкал. Написал от её имени вздорное письмо, в котором требовал всё. Конечно, они рассердились. И раздавили нас. Я едва не разорился на судебных издержках, но ликовал, когда она осталась нищей, как и я! И каким маслом на душу лились мне её слова благодарности за моё самопожертвование! Вот кого мне не хватало: вечно благодарной рабыни. Чтобы она была всегда при мне, я окружал её всяческими слухами о гонениях на нашу веру, о преследованиях вдов отравителями… Она жила в вечном страхе и безумно рада была уехать в это захолустье, где никто ничего о нас не знал.

***

– В каком запустении была церковь, если бы вы только видели, господин Модильяни! На крыше рос кустарник, половины стёкол не хватало. Их не разбили, а вытащили, чтобы продать, но, видит Бог, я не могу осудить наших предшественников, которые даже колокол свезли в казну, для чеканки медных денег, лишь бы хоть как-то поддержать выживших после оспы вдов и сирот. Говорят, святые отцы ходили и к господину барону, но он обошёлся с ними очень жёстко, сказав, что Господь избавил его от лишних ртов, а касаемо выживших – на всё его воля. Сподобил выздороветь – пусть сам и кормит. Когда мы приехали – ужаснулись тому, что увидели, но брат сказал: «Мы возродим Божий дом в прежней красоте и величии. Я попробую усовестить барона».

Винсент скептически приподнял бровь.

– Получилось?

– О да! Правда, баронская щедрость была какой-то избранной. Брат рассказывал, что тот помог одной ослепшей ткачихе, оставшейся вдовой с двумя детьми на руках. Затем, видимо, ему стали докучать просьбами о помощи, он вспылил и переложил всё на моего Августа.

– Вот как... Каким же образом?

Всё было ясно, как день. Характер у госпожи Доротеи был, конечно, вспыльчивый, но, чувствуя себя по гроб жизни обязанной братцу, она смотрела на мир его глазами и пела с его слов. Однако выслушать её стоило, хотя бы потому, что умный человек всегда отделит зёрна от плевел.

– Он как-то…– Женщина вдруг покраснела, потупилась. – Он с ним договорился. – И, не поднимая глаз, скороговоркой продолжила. – Я спорила, я возражала, клянусь вам! Но он говорил, что я не знаю ни жизни, ни этих людей, что далеко не все девушки здесь невинны, есть среди них и такие, которые с радостью пойдут на жертву ради своих семей. Для них это и не жертва будет вовсе, а так, развлечение…

Поначалу капитан не понял, о чём речь. К тому же, путы пуританского воспитания с годами затянулись на госпоже Доротее ещё туже, и сейчас ей было весьма трудно называть вещь своими именами.

– Время было голодное, страшное, – сбивчиво продолжала она. – И многие рады были бы выйти замуж, в семью побогаче, да только все в округе тогда бедствовали. А то… – она запнулась. – То, чего потребовал барон для себя и своих соседей…

Капитан вспомнил чуланчик с топчаном, более похожим на ложе для тайных утех.

Платочек в руках хозяйки треснул и расползся на два рваных лоскута. Даже не заметив этого, женщина уткнулась лицом в образовавшиеся лохмотья.

– Они не только давали девушкам приданое, но и откупались от своих грехов, понимаете? И считали себя чистыми. Давали деньги на восстановление храма. Да, это было гадко, я так и говорила Августу, но он в ответ лишь кричал мне: «Это жизнь, Дора! Ты что, не понимаешь, скольким семьям их дочери принесут золото – кто на приданое, кто просто на хлеб? Сколько младших братьев и сестёр спасут от голодной смерти? Этих дев всё равно ждёт баронская постель, по праву первой ночи, так уж лучше пусть им достанется молодой, красивый и здоровый, чем этот…» Ох… – Доротея даже не покраснела, а пошла лиловыми пятнами. Договорить не поворачивался язык.

– Сифилитик, – довершил капитан Винсент. – Так?

Женщина, прикрыв глаза, кивнула.

– Должно быть, я действительно не знала жизни, – прошептала она. – До замужества меня, невинную девушку, оберегали от всего гадкого и порочного, в замужестве я нравилась супругу, как теперь понимаю, именно такой, наивной. Он и не старался меня разубедить, а держал в счастливом неведении относительно изнанки жизни. Видите, господин Винсент, что-то во мне ещё осталось от прошлого, если я вдруг начала так изъясняться… Господи, как же я себя ненавижу! За эту тушу, в которую превратилась, за бесхребетность, за трусость… Вот смотрю на вас – и вспоминаю, что все вокруг только и твердили о справедливом и умном правлении его светлости, о том, что рядом с ним такие люди, как вы, просто не знают о наших бедах. И думаю: что же я раньше не сорвалась с места, ведь и ехать-то не так далеко, наскребла бы из денег на хозяйство хоть сколько-то на дорогу, нашла бы кого-то из знакомых, если не на приём к герцогу – так хоть к архиепископу пробилась бы… Стыд! – Она в отчаянии рванула воротник, задыхаясь. – Стыдно было, что увидят меня такой – безобразной, нищей… А как те девочки жалобно стонали, когда он их наказывал ни за что! И хоть Август утверждал, что выбирает только порочных, из тех, что уже не раз согрешили со своими дружками – я уж и не знала, верить ему или нет. Стыдно не верить родному брату, да ещё служителю Церкви…

Закрыв лицо руками, Доротея умолкла.

***

– …Стыд жжёт меня, брат Тук, какой стыд… Я лгал сестре, лгал крестьянам, возводя напраслину на этих девушек. А на самом-то деле поставлял молодым аристократам непорочных голубиц. Одно мне в утешение: что все господа честно рассчитывались за своё удовольствие, иной раз куда более щедро, чем договаривались. И то, о чём я наплёл сестре, произошло на самом деле: многие семьи достигли благополучия, но зиждилось-то оно на разврате их дочерей! А самое страшное – на моём разврате. Блуде, не побоюсь сказать. Ибо я грешнее всех молодых бездельников, здесь побывавших. Я, ничтожный, тоже старался урвать крохи с их стола, вместо того, чтобы ужасаться своим деяниям… Но я не брал свою долю, нет, брат Тук, я всё вкладывал в возрождение дома Господня, чтобы он снова засиял красотой и целомудрием, ибо должен быть привлекателен и манящ для прихожан. Ведь кто же пойдёт в убогую церковь?

– Те, кто верит, – спокойно ответствовал монах. – Они принесут с собой последние лепты – и, как знать, не будут ли перед лицом господа эти гроши более ценны, чем твоё нечестивое золото? Но… что сделано, то сделано. Как человек, я осуждаю тебя за твои поступки и ничего не могу с собой поделать, но как смиренный слуга Божий, говорю: Он простит. Всё ли ты сказал, брат мой?

Лицо пастора желтело, становясь словно восковым. Заострялся нос, проваливался рот. Западали глазницы. Действие чудесного эликсира заканчивалось.

– Не хочу говорить о незначимом, – с трудом прохрипел Глюк. – Говоришь, простит? Правда, простит, брат, а?

– Простит. Веруй.

– Верую. Но почему… – Глаза умирающего вдруг в страхе расширились. –…Почему я вижу не ангела? Почему за твоим плечом стоит другой, тёмный? О-о, он грозит мне, он улыбается, я вижу его оскал… Спаси! Брат Тук, ты же обещал, спаси меня от Сатаны! Ты же говорил – простит!

Брат Тук поднялся.

– Он простил тебя, Август Доминик, разве я мог солгать?

Глас монаха наполнился силой.

– Посмотри! – Он указал справа от себя. – Вот он, твой Ангел, которого ты ждёшь. Но пойдёшь ты сейчас не за ним.

По щекам пастора покатились слёзы.

– Почему?

– Господь – отец наш любящий. А отец, увидев не в меру расшалившееся дитя, сперва накажет его, чтобы то поняло тяжесть проступка, и только потом приголубит и прижмёт к сердцу. Ты будешь прощён, брат мой. Но пока принимай заслуженное наказание. Не бойся: когда получишь своё сполна, когда искупишь вину…

Слова его таяли, отдаляясь...

– …Тогда я приду за тобой, сын мой, – явственно шепнул пастору на ухо голос нежный, как свирель. На щеку умирающего капнула слеза златокудрого ангела, кого-то удивительно напоминавшего. – Приду. Ты только вытерпи, как терпели те девы. Дождись меня. Будь мужественным.

– Можешь петь, сколько угодно, – насмешливо фыркнул сгусток тьмы рядом, вооружённый пучком розог. – Он куда более слаб, чем ты думаешь. Вот увидишь, как он начнёт корчиться и проклинать тебя и Бога, тех, кто его забыл. А он так на вас надеялся!

– Но ведь и Он однажды усомнился и воскликнул: «Зачем ты оставил Меня?» – напомнил Ангел вечному своему сопернику. – Тело может кричать, что угодно, сомневаться и проклинать, важнее то, что творится в душе!

– Изыди, – мрачно ответил Демон.

– Я буду рядом, – не обращая внимания на его слова, сказал Ангел Глюку. – Даже если ты меня не увидишь – я рядом. Помни и верь. Для тебя есть надежда.

***

… Госпожа Доротея, «тётка Дора», сестра грешного пастора Глюка вздрогнула и приложила руку к сердцу.

– Умер, – сказала безжизненно. – Господин Модильяни, мне нужно идти. Прошу извинить. Он был не слишком хорошим священником, но хорошим братом, и я должна отдать ему последний долг.

Капитан Винсент не стал открывать ей глаза на происходящее. Зачем? Иной раз, если человек лишается последней иллюзии, мир для него рушится. Пусть живёт с тем, что у неё сохранилось.

Он проводил женщину до скорбного одра. Не стал вслушиваться в её сдавленные рыдания и речи – у брата и сестры в любом возрасте в такую минуту найдутся друг для друга очень личные слова, не для чужих ушей. Брат Тук читал заупокойную молитву. В спаленке явственно пахло ладаном и почему-то… серой.

– Останешься с госпожой Доротеей Смоллет, – строго сказал Винсент рейтару. – Начнут бузить местные – говори, что дом под защитой господина герцога.

– А должны бузить, ваша милость? – осклабился Мишель. Осёкся. – Прошу прощенья, кэп. Просто скучно без дела-то, кровь бы разогнать. А тётка… госпожа что же, из благородных? Я-то думал - ихнего сословья, поповского…

– Много болтаешь, – беззлобно ответил Винсент, окоротив рядового более для порядка. – Дама сия – бывшая графиня, и, может статься, Фортуна к ней ещё повернётся лицом. Судьба – она такая…

«…и крестьянок в герцогини выводит», – добавил, естественно, мысленно.

– Вот что, Мишель, – достал из кошелька несколько золотых, вручил солдату. – Один себе возьмёшь за труды, остальное – ей. Помоги с похоронами. Да не сам крутись – вызови старосту, пусть он распоряжается, а ты проследи, чтобы всё было достойно. И пусть староста пошлёт в Эстре гонца, прямо к архиепископу, с известием о смерти пастора и о том, что срочно нужна замена. Желательно…

Винсент Модильяни вспомнил широченные плечи отца Тука, его речи, полные достоинства, необычные способности…

– Впрочем, есть ещё время; я сейчас всё напишу сам. Просто отошлёшь срочное письмо.

Желательно, чтобы замену пастору Глюку подобрали из числа воспитанников Его Преосвященства Бенедикта Эстрейского, вот что он напишет. Как там с бароном де Бирсом сложится – неизвестно, наверняка Винсенту удастся из него многое выжать, но… Рейтары уедут – деревенька останется. Голодная, неприкаянная, да ещё нарвётся на месть паралитика, у которого полно дворни с дубьём, то-то он отыграется, пусть и чужими руками! Отыграется. Ежели он, Винсент, не оставит тут хорошего подкрепления вроде надёжного служителя божия с крепкими кулаками, даром убеждения…

…И полусотней солдат в придачу. На ограниченный срок, конечно, однако хорошо известно, что доброе слово, подкреплённое двумя-тремя выстрелами из доппельфаустера, куда убедительнее, чем просто доброе слово.

Глава 23

Поспешая и оглядываясь – не видит ли кто? – Марта пробиралась к знакомому просвету в живой изгороди. Она хорошо помнила просьбу нового друга – никому о нём не рассказывать, и не хотела привлекать к себе внимание, дабы не вызвать лишних расспросов. Кто их знает, этих садовников, где они прячутся. Увидят – замучают: куда это вы одни, госпожа, да не проводить ли вас, да не прислать ли с горничными шаль, в парке прохладно, да смотрите, не застудите ножки… Впрочем, это уже не садовники скажут, это Берточка с Гердой над ней так ворковали недавно. Будто не белый солнечный день на дворе, а буря с дождём, и герцогиня у них сахарная, растает… Еле отбилась.

Ей так хотелось поговорить со «своим» герцогом, чтобы он сам рассказал, чего от неё ожидает, как она должна себя вести, что делать… Да хотя бы просто посидеть с ним рядом, послушать, тихо млея от того, что её кумир с ней разговаривает. Но утро не задалось. Сразу после завтрака бровастый сухопарый секретарь прорвался через заслон дворецкого и матушки Аглаи с нижайшей просьбой от городского суда: посетить сегодняшнее заседание, ибо уже три дня откладывалось решение по нескольким весьма важным делам, требующим непременного высочайшего присутствия. Его светлость почти неделю был занят поисками пропавшей супруги, отложив государственные дела, но теперь, когда пропажа благополучно нашлась…

– Прости, дорогая, – вздохнул Жильберт д’Эстре, который в предвкушении приятного разговора с милой жёнушкой уже рисовал в уме прелестные радужные перспективы и совсем при этом совсем забыл об общественном долге. – Дела, увы. Постараюсь вернуться пораньше. Не скучай.

Его светлость даже не подозревал, что положил начало традиционнейшей мужской отговорке. «Дела!»

Конечно, Марта огорчилась. Но не проситься же, как маленькой, взять её с собой! Поэтому лишь понимающе улыбнулась, и мило покраснела, когда на прощанье герцог нежно поцеловал ей руку, задержав в своей. Глаза у него при том затуманились, словно и он лелеял в душе планы остаться с жёнушкой наедине, внушать полезные мысли, да вот… жаль, не получилось! Марте осталось лишь посмотреть из окна на его отъезд, на то, как красиво потряхивают плюмажами из страусовых перьев лошади, как солнце весело скачет на стёклах кареты, как ловко вскакивают на запятки слуги в ливреях, расшитых витыми шнурами… Было очень красиво. И грустно.

Она печально поглядывала вслед удаляющемуся, сияющему позолотой пятну, когда его вдруг заслонил небольшой аккуратный возок. Завернул он, к немалому удивлению девушки, не к парадному входу, а к боковому, и, чтобы рассмотреть, кто это пожаловал, Марте пришлось почти наполовину высунуться из окна. Из распахнувшихся с обеих сторон дверок высыпались одна за другой, как горошины из стручка, четыре разнаряженных дамочки: одна ну очень уж красиво одетая, остальные проще. Самая красивая, очевидно, главная, звонко хлопнула в ладоши, и подскочившие слуги шустро принялись доставать из багажного отделения возка какие-то тюки, рулоны ткани, круглые коробки… А через несколько минут матушка Аглая отвлекла «госпожу Анну» от увлекательного зрелища и радостно сообщила, что приехала сама Бланш Леро, лучшая в Эстре модистка, и не желает ли её светлость заказать себе у неё что-нибудь? Ведь гардеробная пуста, совершенно пуста, как Иерихонская пустыня!

И началось…

Через два часа примерок Марта изнемогла. Её утомил повышенный к ней интерес и бесконечные вопросы, предложения, уговоры, а от щебета модистки и её «девочек» она едва не угорела. Время едва приближалось к полудню, а девушке казалось, что прошла целая вечность. Она не привыкла ни к праздной болтовне, ни к такому бессмысленному, с её точки зрения, времяпровождению. Её раздевали, одевали, крутили, вертели, снова переодевали… Зачем?

…И на кой человеку столько платьев? спрашивала себя Марта, уже привычно подбирая подол, чтобы не цепляться за валежник, который на старой половине парка никто не подбирал. К чему такая прорва?

Тогда она еле-еле отбилась от пышного домашнего наряда, который ей хотели оставить, как образец – чтобы, дескать, и господин герцог поглядели и сказали веское слово – и отвоевала уже ставшее привычным скромное платьице горничной, заявив, что собирается пройтись по старому парку, а там полно сучков и колючек, поэтому нужно надеть что попроще.

У неё только одно тело, в конце концов, продолжала она мысленно, а всего, что собралась пошить госпожа Бланш, ей в жизнь не переносить! Обычные платья, конечно, нужны, никто не спорит, два-три, например, но не десяток же! И зачем при этом ещё и несколько утренних нарядов, несколько вечерних – неужели знатные дамы только и делают, что переодеваются? А когда же им… работать? От несуразной мысли она даже споткнулась. И рассмеялась. И впрямь, смешно, кто же их работать заставляет! Вот, наверное, они день-деньской только и делают, что из одного туалета в другой перепрыгивают, так и проводят время в праздности. А попробуй каждый раз расшнуруй, зашнуруй, напяль пять-шесть нижних юбок, да две верхние, да пристегни воротник, да лиф поправь…

Маркиз, шествующий впереди, как и в прошлый раз, неодобрительно оглянулся. То ли не понял причину Мартиного смеха, то ли торопился к дармовому угощению, а она его задерживала, копуша.

…Да, кстати, с первым же лифом при примерке вышла неувязка. Марта поначалу подумала, что на него не хватило материи: слишком уж низкий вырез открывал грудь. Она всё пыталась подтянуть край повыше, пока госпожа Бланш не объяснила ей снисходительно, как маленькой, что это, мол, мода такая, и все вокруг так носят. Это что же, и ей так оголяться? Юная герцогиня задохнулась от возмущения и заявила, что хоть и мода (слова такого она раньше не слыхивала, но смысл поняла), а она подобного бесстыдства в жизнь не наденет. Ещё чего. Какой смысл прикрывать ноги и зад, а верх выставлять напоказ, почти до самых сосков? Да и куда в таком виде пойдёшь? Ни на улицу, ни в церковь…

Тут девушки-горничные зафыркали, а госпожа Бланш тонко этак улыбнулась и объяснила, что именно так и ходят, и на улицу, и в храм, прикрывшись вуалью, и в гости; а уж на балы-то… Причём все знатные дамы, понимаете? Все! Девушка представила, как по ней начнут скользить нескромные взгляды, вроде тех, что пастор Глюк иногда бросал на поротых им девиц, едва не облизываясь, или какими провожали её на ярмарке некоторые нетрезвые мужики (хорошо, не приставали, ведь дядя Жан с неё глаз не спускал, а с кузнецом – ого-го, шутки плохи!) и покачала головой.

– Я такое носить не буду, – сказала тихо, но твёрдо. – Это ж только мужа позорить – нагишом, считай, выставиться перед всеми.

И потянула шнуровку. Снимайте, мол.

Госпожа Бланш так руками и всплеснула.

– Как же так, ваша светлость? Так ведь… Вы всегда лучше всех одева… – Матушка Аглая заехала ей локтем в бок, и мастерица, спохватившись, ловко перескочила на иное. – У вас такие плечики, такой бюст, такая кожа - изумительной белизны, грех не похвастаться!

– Зачем? – не поняла Марта.

И только сейчас до неё дошло, почему о столичных нравах женщины в их селении судачили шёпотом, с оглядкой на молодых девиц. Одни, дескать, развраты в этом Эстре, да ещё какие… Ничего удивительного. Ежели благородные дамы так забываются, что полуголыми ходят – ничего удивительного…. Правда, настоящих развратов она на улицах пока не видела, но ведь дыма без огня не бывает?

Она ещё дёрнула плечом, с досадой посмотрела в зеркало, принесённое из гостиной. Ну да, было на что полюбоваться, будто сказочная фея-крёстная взмахнула волшебной палочкой – и преобразила вчерашнюю замарашку. Но в новом облике чудилось что-то нехорошее, порочное, как будто с той стороны отполированного стекла глянула на неё другая женщина, старше и… распутнее, о которой она запретила себе вспоминать. Нет. Она не хочет на неё походить.

– Пожалуйста, – терпеливо сказала тогда Марта, – не нужно ничего такого. Как-то странно получается: у меня ночная сорочка скромнее ваших дневных и утренних платьев. Неужели ничего нельзя придумать? Или вы для всех шьёте одинаково?

Сама не подозревая, она нанесла болезненный удар по самолюбию швеи, ибо нет ничего позорнее для настоящей мастерицы, чем бездумное копирование. Госпожа Бланш вздохнула с досадой. Ну что ты скажешь! Она-то надеялась, наконец, выйти из тени вездесущего мэтра Оноре, у которого одевались лучшие заказчицы Эстре, в том числе и бывшая госпожа Анна, которая, как теперь говорят, оказалась самозванкой. Тогдашней супруге герцога подражали все…

Модистка задумалась. А ведь и эта скромница будет у всех на виду, и никто не посмеет шушукаться и хихикать по углам, если она вздумает одеться как-то иначе, чем светские дамы. Это вам не какая-нибудь занюханная провинциалка, которая тотчас превратится в мишень для острот и злословий. Наденет герцогиня парик – и вслед за ней в парики вырядится вся знать; начнёт усердно посещать храмы и богоугодные заведения – дамы и девицы дружно откроют молитвенники. Ох уж, этот высший свет… А не сыграть ли на контрасте? Новая девочка-герцогиня скоро начнёт появляться на людях, она красива, обаятельна, тотчас обзаведётся толпой новых обожателей… и обожательниц, особенно юных дев, а уж они точно станут копировать её во всём, даже в мелочах.

К вящей радости матерей и особенно отцов, которым, положа руку на сердце, не по душе чересчур откровенные декольте, занесённые, как поветрие, из самой Лютеции. Госпожа Бланш давно уже слышала подобные высказывания. И была бы немало удивлена, узнав, что мнение наиболее чопорных родителей из Галльской столицы и глав семейств из маленькой приграничной деревушки совпадают.

…А этот прекрасный цвет лица молоденькой герцогини! Ведь рука не поднимется замазывать его белилами. К тому же, один из знакомых парфюмеров недавно принёс в мастерскую Бланш новинку – рисовую пудру с добавками цветного талька. Можно поиграть с цветами и подобрать оттенки на любой вкус: в тон персиковых девичьих щёчек, или смуглого жаркого румянца, или фарфоровой нежности северных дев. А значит – прочь эти мушки, нарисованные брови и кроваво-красные губки сердечком, она, Бланш, возведёт на алтарь моды совершенно иное!

Натуру. Естественность. Скромность.

О да! Этого добра здесь давненько не видали!

Госпожа Бланш Леро присела в глубоком реверансе. Без лести, искренне улыбнулась той, благодаря которой она, скромная модистка, скоро вознесётся на вершину свой маленькой славы.

– Я уверена, мы что-нибудь придумаем. Дайте нам только немного времени, ваша светлость.

***

«Она так и с-с-сказала?» – переспросил дракон и странно закашлялся. Марта поняла, что он смеётся, и заулыбалась в ответ. «Умная ж-ш-ш-шенщина. А кто её приглас-с-сил, Аглая? Хм-м-м… Кажетс-с-ся, я её немного помню. Навес-с-сти меня потом в новом платье, детёныш-ш-ш, хочу пос-с-смотреть, что они придумают».

– Вы им не доверяете, ваша светлость? – огорчилась Марта. – А мне показалось – эта Бланш хорошая, она прямо светилась вся от удовольствия, когда уезжала.

«Ещё бы, ты дала ей такой шанс-с-с… Но я хочу стать первым ценителем твоей обновлённой крас-с-соты. Я вс-с-сё-таки мальчик, ес-с-сли ты не забыла. Или… дедушка в с-с-сравнении с тобой…» Он снова засмеялся-закашлялся. «Обещаешь?»

– Хорошо, – покивала Марта. – О, нет! – Арман удивлённо приподнял нечто, напоминающее костяные брови, а Марта виновато исправилась: – Надо говорить не так. А вот как: я непременно постараюсь, ваша светлость! Так лучше?

«Лучш-ш-ше», – снисходительно одобрил дракон. «Но между с-с-своими можно изъяснятьс-с-ся не с-с-столь изысканно. Не переус-с-сердствуй. А в библиотеке ты была?»

– Ой… А надо было? Вчера я только заглянула туда на минуточку, и всё.

«Непременно с-с-сходи, как только вернёш-ш-шься от меня. Найдёш-ш-шь книгу по этикету. Запомнила? Э-ти-кет. Попрос-с-си дворецкого тебе помочь, с-с-сама долго провозишьс-с-ся… Минуту. Ты хорошо читаеш-ш-шь?»

– Медленно, – уклончиво ответила Марта.

«Хм-м-м. Зс-с-савтра приноси книгу с-с-сюда, я проверю… Повтори, о чём она».

– Об эти…э-ти-ке-те, ваша светлость.

«Хорош-ш-шо… Твой герцог что-нибудь говорил об учителях для тебя? Он думает зс-с-саниматься твоим обучением?»

– Ой…

«Безс-с-с «ой». Не думает. Какая бес-с-спечность… Впрочем, он мог прос-с-сто не заговаривать об этом. Неважно. Пока он никого не нашёл – я с-с-сам тобой займус-с-сь».

От радости Марта чуть не подскочила на пеньке, на котором сидела.

– Вы, ваша светлость? Правда?

«Хм-м-м», – довольно выдохнул Арман. – «Не волнуйс-с-ся, лишнему не научу. Вс-с-сё пригодитс-с-ся. Я ещё помню, какой должна быть с-с-светская дама. Возможно… Нет, наверняка, ты будешь другой, на них непохожей, но определённый лос-с-ск мы тебе придадим. Зс-с-сапомни первое: отвыкай говорить «Ваш-ш-ша светлость» к месту и не к месту. Обращения «Ваш-ш-ша светлость», «Ваш-ш-ше сиятельс-с-ство», «Ваш-ш-ша милос-с-сть» должны исходить, как правило, от нижестоящих ос-с-соб к вышестоящим. А ты – не зс-с-сабывай, ты герцогиня», – добавил внушительно и уставился на Марту немигающим взглядом. – «В твоей речи должш-ш-шно быть единственное обращение к вышестоящему – «Ваш-ш-ше Величес-с-ство». Только король и королева выш-ш-ше тебя по с-с-статусу. Поняла?»

– Ой, – растерянно сказала Марта. – Как-то это… ваша светлость…

Дракон щёлкнул хвостом.

«Опять?» И непонятно было, к чему это относится: то ли к ойканью, то ли к «Его светлости». Может, и к тому, и к другому сразу. Однако раньше ему нравилось, когда так обращались!

– Вы ведь выше меня стоите, – выкрутилась Марта. – Вот… думаю, если бы вы были человеком – то не меньше герцога, это уж точно. Вы и старше, и мудрее, почему бы мне вас так не называть?

Дракон неожиданно фыркнул и прикрыл глаза. Должно быть, чтобы скрыть смешинку.

«Хитрюга… По-с-с-своему логично. Однако я не человек, а потому человеческие мерки общения ко мне не всегда подходят».

– Вот как вы это всё по-умному говорите, – опять, как когда-то, позавидовала Марта. – А я двух слов связать не могу.

«Читай больш-ш-ше. Это хорошо разс-с-свивает речь, ос-с-собенно, если проговариваеш-ш-шь прочитанное вслух. Идём дальш-ш-ше. Ты знаешь ис-с-сторию, хотя бы немного? Географию? Политичес-с-с-ское ус-с-стройство с-с-страны, в которой проживаеш-ш-ш-шь? Опять с-с-сложно для вос-с-сприятия… Хорошо, прос-с-с-то расскажи мне о Галлии вс-с-сё, что знаешь, будто я – приез-с-сжий и здесь-с-с-ь впервые. А я пос-с-слушаю и заодно ос-с-свежу память».

– Ну… – неспешно начала Марта, разглаживая по привычке подол, словно фартучек. Дракон перебил:

«Безс-с-с «ну». Отвыкай. Итак, я тебя с-с-слушаю».

Не «Давай дальше» сказал, не «Говори» или «Рассказывай», а красиво: «Я тебя слушаю».

И ещё: надо запомнить это интересное выражение: «Освежить память»…

– В нашей стране шесть провинций… – собравшись с духом, снова заговорила Марта.

«Уже ш-ш-шесть?»

– Да, только я всех названий не помню. Галлия – самая большая. В каждой провинции правит герцог, а над всеми ними – король.

«Для начала – превос-с-сходно. Продолжай».

И эти новые словечки Марта тоже для себя отметила. И постаралась запомнить на будущее.

Наблюдатель со стороны мог бы долго любоваться этой ожившей картиной из книги сказок: прелестная девушка что-то оживлённо рассказывает внимающему дракону, словно в забывчивости обвившему хвост вокруг её колен и пенька и глядящему на неё с затаённой нежностью и любованием. Иногда прекрасная дева затрудняется с ответом и морщит лоб в поисках нужного слова, но собеседник не торопится подсказывать, а лишь задаёт наводящие вопросы. Дева с облегчением улыбается и продолжает.

Идиллию не нарушал даже громадный чёрный котяра, с удовольствием пожиравший в стороне на траве индейку в два-три раза больше себя самого. Ему-то учиться было необязательно. Чем он и пользовался.

Глава 24

Замок баронов де Бирсов встретил капитана Винсента и его компаньона смрадом затхлой воды из затянутого белёсой ряской рва, расшатанными досками неухоженного моста, последнее звено которого не действовало, судя по заржавленным цепям и зубцам подъёмного механизма, лет десять, не меньше. Похоже, что надворотная башня пустовала – вопиющая небрежность, которая могла однажды дорого обойтись хозяевам в случае нежданного нападения. Высокий наклонный цоколь крепостной стены с выщербленными кое-где камнями порос мхом и лишайником: запустение и разруха и сюда протянули свои щупальца.

– Эй, наверху! – зычно окликнул капитан.

Не успело эхо раствориться в туннеле входа, как сверху, на башне, послышался топот, в бойницы высунулись две физиономии в знакомых чёрных шлемах.

– Здесь, господин капитан! – весело заорал один из рейтаров. – Не извольте гневаться, караул только что сменили! Пришлось малость… того. Решётку опустили, дурни, думали, остановит она нас, как же… Уже поднимаем! А с вами кто?

– Посланец от монсеньора Бенедикта, – коротко ответил капитан. И тронул повод коня. Проезжая через длинный тоннель башни, глянул вверх. Напоминая о прошлых временах, в сводах зияли отверстия, из которых когда-то лились на неприятеля кипяток и смола. Сейчас таких методов не используют, и в замках старой постройки давно всё переделано на мирный лад, бойницы оставлены лишь в наружных стенах, для наблюдения, да и в донжонах не живут. Чем пробивать широкие окна, сносить перегородки и обустраивать нормальный вход, не с разборной лестницей, которую в случае осады снимали – проще построить небольшой отдельный замок внутри замка. Более удобный, более современный, с просторными залами и спальными помещениями для хозяев и для их гостей, с римской системой отопления. В таких-то «паласах» уже хватало места для пиров и балов, для торжеств, судебных разбирательств и переговоров. Эра донжонов и длительных осад канула в прошлое. Но у хороших хозяев не было заброшенных башен и крепостных стен: кто знает, какая напасть или междоусобица может накатить? Всё содержалось в порядке.

Однако барон де Бирс не был хорошим хозяином, в чём Винсент Модильяни в очередной раз убедился. И снова мысленно попенял себе за то, что перед женитьбой его светлости при запросе о состоянии дел опекуна невесты удовлетворился отчётом местного управляющего. По бумагам выходило, что в хозяйстве относительный порядок. Иногда людишки ленились, ну, бывает, приходилось подгонять, наказывать… Задним числом Винсент сообразил: отчёт был составлен умно. Вот ежели бы на бумаге всё было гладко, тишь да благодать – этому ни он, ни герцог не поверили бы. А так – Жильберт лишь кивнул, и послал Винсента проинспектировать другие деревушки, те, что предназначались в приданое Анны. Ибо – приграничье. И, надо сказать, в тех-то селениях капитан почти не нашёл недостатков в управлении. К тому же, ехал он тогда другой дорогой, вдоль границ, решив заодно проверить и соседние гарнизоны, то есть нынешних баронских земель не пересекал и творимого безобразия не увидел. Впредь наука…

На открытом широком дворе цвингера – внутреннего двора - лейтенант Лурье, помощник Винсента, с удовольствием пропесочивал двух нерасторопных малых, замешкавшихся с переноской какого-то тяжёлого бруса.

– Р-р-разгильдяи! Оболтусы! (непечатное слово) Совсем от рук отбились! Это ж надо додуматься, – пояснил, ничуть не удивившись появлению капитана, – ворота день и ночь нараспашку, потому что эти умники, (ещё одно непечатное слово) засовы пустили на растопку! Железо поснимали и пропили, а дуб, морёное дерево - в печь отправли, погреться, чтоб их, в душу, в бога мать… Прошу прощенья, – спохватился лейтенант и поклонился духовному лицу. – Не заметил вас сразу, брат…

– Тук. Брат Тук, – ответствовал монах, спешиваясь одновременно с капитаном. – По поручению его высокопреосвященства.

Лейтенант уважительным взглядом окинул широкие плечи смиренного слуги Господня, могучую грудь, которую никакой сутаной не замаскируешь, ручищи, в коих дубина или меч смотрелись бы куда уместней кадила. Умеет епископ подбирать людей, ничего не скажешь. Сделал знак расслабившейся парочке, чтобы волокли свою ношу далее. Не отвлекаясь больше, доложил руководству по всей форме:

– Господин капитан, замок полностью захва… под контролем. Барон под домашним арестом, гарнизон усмирён.

– Сопротивлялись?

– А как же! Четверых самых прытких сунули в тюрьму до вашего решения.

Капитан кивнул одобрительно.

– Что с управляющим?

– Там же, в подвале сидит, с двумя помощниками. Больно подозрительные рожи, я их велел повязать и рассадить по разным камерам, чтобы не успели сговориться. А уж вопили, как резаные, громче барона.

– С ним мы сейчас и поговорим… Обыск делали?

– Так точно. Нашли мелочь какую-то, ничего существенного.

– Бумаги, отчёты?

– Это есть, всё опечатано. Они их даже не прятали, на виду держали.

Капитан задумался. Окинул взглядом двор, глянул выше. На крепостных стенах расхаживали, зорко посматривая, знакомые чёрные фигуры, разбавленные инородными в каких-то неряшливых поношенных латах.

– Кто на постах?

– Часть наших, часть пентюхов из местного гарнизона. Взял на себя смелость предложить работу наиболее толковым. Есть среди них нормальные ребята, пусть послужат. К тому же, горят, можно сказать, желанием честно служить господину герцогу!

– И зубы у всех целы после вашего предложения? – с усмешкой уточнил капитан.

– Одному пришлось проредить, – не стал вилять Лурье. – Наглядного примера, а также сравнения в размерах и сроках выплаты жалования хватило. Они, хоть и неграмотные, а считать все умеют, особенно в свою пользу.

– Что ж. – Винсент одобрительно хлопнул Лурье по плечу. – Молодец, лейтенант. Не зря я послал сюда именно вас. А теперь – ведите к барону. Начнём с головы…

…Чаще всего паралитиков представляют этакими жалкими развалинами. Филипп де Бирс был развалиной страшной. На широком ложе, перенесённом из спальни прямо в громадный каминный зал, возлежал остов, обтянутый кожей, в рубцах и шрамах от заживших когда-то язв. Даже лысый череп был изборождён следами «поцелуев Венеры», как завуалированно называли проявления отвратительного недуга, от которого барон якобы исцелился. Ужасны были высохшие кисти, казавшиеся чересчур крупными на палках предплечий, ужасно, что пальцы на этих кистях были напрочь лишены ногтей, а на лице паралитика не росло ни единого волоса: не то, что бороды и усов – ресниц и бровей не было.

Безволосый полутруп злобно сверкнул запавшими глазами. Капитан поморщился: запашок в зале стоял ещё тот, хотя за больным было кому ухаживать. Две запуганные девушки робко прятались за столбиками кровати в изголовье, ещё две жались в отдалении, у окна, тише воды, ниже травы. Тень под глазом у одной из них была слишком уж густа и отливала фиолетовым, другая стыдливо прикрывала распухшую губу.

– Вон отсюда, – негромко сказал Винсент. – Лейтенант, почему рядом с арестованным посторонние?

– Это сиделки, – ухмыльнувшись, пояснил Лурье.

– Лежалки! – рявкнул барон. – Я стар и болен и не привык мёрзнуть в постели. Эти шлюшки греют мои кости. Что вы себе позволяете, капитан как-вас-там? Или я тут уже не хозяин? По какому праву псы герцога распоряжаются у меня в доме?

– Его светлость в собственной провинции везде дома, а, стало быть, волен распоряжаться в любом замке так, как ему заблагорассудится, – сухо ответствовал капитан. – Что касаемо ваших прав – последнее в свете недавних событий представляется мне спорным.

Барон, в бешенстве округлив глаза, уставился на капитана. Неизвестно, что он хотел добавить, но только в это время лейтенант Лурье гаркнул девушкам:

– А вы что стоите? Вон отсюда! Все вон, слышали?

Пока старик бессильно задыхался, пребывая в ступоре от неслыханного самоуправства чужаков, бедные селянки порскнули, словно зайчата, в разные стороны. Глядя в переносицу барона, капитан заговорил скучным голосом, который, как он знал, пробирал иногда куда сильнее, чем ор или угрозы.

– Господин барон, его светлость герцог д’Эстре послал меня для выяснения ряда вопросов, связанных с преступной деятельностью вашей племянницы Анны д'Эстре де Фуа, вернее, той женщины, которая посмела прикрываться этим именем для свершения чёрных дел. По пути моего следования у меня возник целый ряд вопросов иного характера, связанный с выполнением вами обязательств хозяина земель, пожалованных вашему роду во временное пользование…

– Во временное?

Физиономия барона, и без того напоминающая гротескную демоническую маску, перекосилась.

– Вам должны быть известны основные положения Хартии вольных землевладельцев, действующей в нашем государстве вот уже двести с лишним лет, – словно не замечая его гнева, продолжал Винсент. – Её зачитывают каждому, вступающему во владение землёй, дарованной ли, полученной ли на правах наследования, покупки или иным путём. Земля, как главная ценность государства, должна приносить благо этому государству. Убыток, наносимый ей, расценивается как убыток казне. Соблаговолите ответить, господин де Бирс, на ряд моих вопросов, после чего мною будет принято решение, барон вы всё ещё или нет.

– Да ты… да я… Мальчишка! Щенок! Как ты сме…

– Что касается меня, – мощный глас брата Тука перекрыл хрипение паралитика, – я уполномочен его высокопреосвященством архиепископом Бенедиктом Эстрейским проверить, как вы следите за духовной поддержкой и нравственностью вверенных вам людей в приходах Святой Церкви, расположенных на ваших землях.

– То, что мы видели, идёт вразрез с отчётами, поступающими от ваших управляющих, – подхватил капитан. – Отчёты, как оказалось, ложные, заверены вашей подписью. Означает ли это, что ваши собственные слуги скрывают истинное положение вещей, пользуясь вашим прискорбным состоянием?

Барон ощерился. Передёрнулся. При этом в движение пришла только верхняя часть тела, ноги, прикрытые меховым покрывалом, не шелохнулись.

– Вздор! Подумаешь, сотня-другая холопов сдохла от голода! Не будут плодиться почём зря. Пусть делят меж собой освободившиеся клочки и не вопят, что земли мало! Так ведь, кажется, хотел ваш герцог?

– Не пытайтесь извращать факты. В трудные времена вам была предложена помощь, но вы от неё отказались. Винить некого. Ваше неразумное управление, похоже, унесло народу больше, чем последняя эпидемия.

– Народу? Кого-кого? – Пальцы с красными лунками вместо ногтей вцепились в меховую полость. – Этих грязных завшивленных скотов, копошащихся в навозе? И клириков, погрязших в блуде больше, чем я сам? Да чтоб им всем… – Кулаки сжались. – Пусть подыхают!

– Откуда столько ненависти, брат мой? – покачал головой монах.

– Откуда? Cпросите у него – откуда. – Старик де Бирс ткнул пальцем в сторону капитана. – Они с его распрекрасным герцогом отняли у меня самое дорогое… смысл жизни моей…

Он, зажмурившись, откинулся на подушки.

– Анна… Зачем вы её у меня забрали?

На скулах капитана заиграли желваки.

– Вы дали согласие на брак без малейшего принуждения, – напомнил он.

– Тогда я не знал, не знал, что вынимаю сердце из своей груди.

Барон опустил тёмные набрякшие веки и продолжал, словно в бреду:

– Уехал перед свадьбой, чтобы не мучиться расставанием, не своими руками отдавать её другому. Видел, что рада, глупышка: как же, самый завидный жених, как же – будущая герцогиня… Она честолюбива, моя девочка, а что мог дать ей я, захудалый баронишка? Я отпустил её – и умер уже тогда… Умер.

– К сожалению, нет, господин барон. – Голос капитана был по-прежнему бесстрастен. – Вы ещё живы. Это значит, что вам придётся отвечать за свои деяния.

– А в чём я виноват? – Старик неожиданно захохотал. – В чём вы, представитель власти, можете меня обвинить? Ну да, из меня вышел никудышный земледелец, так это не преступление.

– Ваши люди…

– Это мои люди, и я волен творить с ними всё, что захочу. К чертям собачьим вашу Хартию! Я в первую очередь рыцарь и дворянин, какое отношение герцог имеет к моим холопам? Ха! «Вассал моего вассала – не мой вассал» – так ведь? Или законы изменились? Налоги я плачу исправно. Отряды гвардии пополняю. Оружие, что предоставляю, лучшее. Что вам ещё, господин прихвостень его светлости? Вам не к чему придраться, не к чему!

«Вассал моего вассала…» Увы, эта догма всё ещё действовала, как один из столпов мироустройства, расшатывать который было опасно. Все это понимали, и даже лейтенант Лурье досадливо поморщился: а ведь прав, старый сом, не ухватить за жабры… хоть и жалко. Даже холопов этих тощих жалко.

– Вы натравили своих псов на духовное лицо, господин де Бирс. На ставленника самого архиепископа. На пастыря, – спокойно сказал капитан. – За нерадивое исполнение своих обязанностей как собственника земли и людей я имею право привлечь вас к суду светскому. За преступление против представителя Церкви вы будете отвечать перед Святой инквизицией.

– Духовное… – Барон глумливо сложил костлявые ладони в молитвенном жесте. Засмеявшись хрипло, плюнул. – У него тоже рыльце в пушку… Я имел на это право! Я наказал блудодея, пригревшегося на груди Церкви! Разве это не списывает сотни моих грехов?

– Не вам судить его. Брат Тук, – повернулся Винсент к монаху. – Вы ведь менталист, не так ли? Входит ли в сферу вашей деятельности работа с душевными недугами?

Его спутник сощурился.

– Я понял вас, брат мой… – Шагнул ближе к ложу и воздел правую руку в жесте, словно благословляющем. Барон вдруг откинулся на подушки и тяжело задышал. Глаза его остекленели.

Перстень на указательном пальце монаха заполыхал, словно око разъярённого зверя. Мигнул и погас. Лицо барона стало наливаться бледностью. Отвратительные струпья на голове проступили ещё чётче.

– К сожалению… – Брат Тук отступил. – Вынужден признать: этот человек не может быть привлечён к ответственности за свои поступки. Скорблю над его душой, но она во мраке.

У лейтенанта Лурье вытянулось лицо. Это как? Теперь с этого говнюка никакого спроса?

– Стоит ли понимать ваши слова, брат Тук, как констатацию деменции сознания барона Филиппа де Бирса? – хладнокровно уточнил капитан. – Неужели всё так ужасно?

Монах потупился.

– Печалюсь вместе с вами, брат мой. Его разум, «психос», частично выжжен болезнью, которая ушла лишь внешне, но на самом деле пустила корни глубоко и основательно. Мозговая железа подверглась серьёзным разрушениям. Он не осознаёт того, что творит.

– Кто может подтвердить ваше заключение?

Брат Тук нисколько не обиделся на недоверие. Фраза была традиционная, присущая всем процедурам подобного рода. И ответил он в полном соответствии с протоколом:

– Мыслеграмма больного записана на прочный носитель, – и показал на перстень, полученный вместе с напутствием его святейшества, – и в дальнейшем может быть считана и заверена любым менталистом этого уровня. Я же со своей стороны готов присягнуть на Библии в верности своих слов.

– Благодарю вас, брат мой.

Формальности были соблюдены.

Капитан выдержал паузу, вглядываясь в барона, судорожно силящегося что-то сказать. Долго ли его компаньон сможет продержать паралитика в таком состоянии? Или и впрямь тому стало хуже?

– Барон Филипп де Бирс, вы меня хорошо слышите? Брат Тук и лейтенант Андреа Лурье, прошу вас, будьте свидетелями. Волей пославшего меня герцога и на основе заключения присутствующего здесь духовного лица-менталиста объявляю вас, господин барон, недееспособным. Принимаю на себя, как доверенное лицо герцога д’Эстре, распоряжение вашим имуществом, движимым и недвижимым, вашими делами и вашими людьми. Да смилуется над вами Бог. Со своей стороны заверяю, что за вами будет надлежащий уход, соответствующий рангу и званию, без урона дворянской чести и достоинства, до конца ваших дней.

– Аминь, – сурово добавил монах, снова воздев руку. – Свидетельствую.

– Свидетельствую, – эхом отозвался Лурье, вовремя сообразивший, что от него требуется.

Перстень архиепископа вновь блеснул и погас. Действо было зафиксировано.

– Лурье, вы уже говорили с местными; найдётся ли среди них кандидатура на пост временного управляющего? – Капитан поманил лейтенанта за собой к выходу. Здесь ему пока что делать было нечего.

Брат Тук внимательно посмотрел на осунувшееся и внезапно ставшее спокойным лицо барона. Ангел смерти уже витал поблизости, монах давно научился чувствовать его присутствие… Сколько дней осталось этому грешнику? И не придётся ли ему, Туку, исповедовать и убийцу сразу же после его жертвы?

– Убирайтесь, – вдруг отчётливо выговорил больной. – Вы получили всё, что хотели, что вам ещё? Мне недолго осталось, жаль, что не могу прихватить…

Он задохнулся.

– На тот свет ничего не унесёшь, брат мой, – покачал головой монах. – Хотите, я побуду с вами, облегчу ваши последние часы молитвой?

– … прихватить никого из вас, – с усилием выговорил барон. И захрипел. Рванул ворот рубахи, стараясь облегчить вздох. Брат Тук с быстротой, никак не ожидаемой при его комплекции, ринулся открывать окно. Он возился с тугой защёлкой створки, когда услышал уже слабеющий шёпот:

– Нет, могу… Вот что дала мне Анна, Анна…

Обернувшись, он увидел, как барон сдёргивает с тощей шеи медальон.

– Она была здесь недавно, она меня вспомнила… – торжествующе бормотал старик. – Моя ненаглядная… Сказала: «Дядя, если кто будет спрашивать обо мне и обижать тебя – просто сделай это…»

И из последних сил сжал кругляшок медальона.

Брат Тук слишком поздно понял, что сейчас произойдёт. Вернее сказать – уже произошло…

Потому что вещица из жёлтого металла, которую он сперва принял за украшение или ладанку, слишком походила на ключ к магическому порталу. Потому что обычный медальон не поддастся так легко под слабыми пальцами умирающего, не изрежет их в кровь, не зашипит, напиваясь чёрной влагой, отравленной грехами и ртутными притираниями, не вспыхнет ослепительно, убивая того, кто его активировал…

Не взглянув больше на обгоревший труп, монах стремительно вышел из каминного зала. Найти капитана не составило труда: они с Лурье о чём-то беседовали во дворе. Винсент Модильяни увидел посуровевшего брата Тука и осёкся.

– У нас неприятности, брат мой, – сказал монах сдержанно, но на его виске нервно пульсировала жилка. – Немедленно оповестите часовых и готовьте людей к бою.

– Что? – коротко спросил Винсент.

– Он успел открыть портал и просигналить кому-то на сторону. Амулет мощный, убил владельца сразу, вычерпав остаток жизни; судя по всему, портал - большой пропускной способности. Ждём отряд, не меньше. Если никого пока не видно – значит, они неподалёку. Не на открытом месте: для укрытия большой массы людей, пока они не сгруппируются, нужны лес или горы. Это могут быть…

– Орки, – договорил лейтенант Лурье.

Глава 25

– Почему вы так думаете? – живо поинтересовался капитан.

– В Анжи тоже так начиналось. Я говорил с менталистом… простите, что без вашего разрешения, господин капи…

– Дальше, дальше!

– Там мальчишка поднял кругляшок, что сорока уронила… Может, и заговорённая была птица-то, могли специально запустить, чтобы блестяшку подкинуть. У пацана другой отобрал, тот заревел, и тогда тот, что отнял, этот медальон – р-раз! – и каблуком, чтобы, значит, не достался малышу. И сгорел сам, тут же. А уж откуда орки попёрли – того малый не видел, но, только сами знаете, чем там дело кончилось.

– Знаю, – спокойно ответил капитан. – А что вы думаете о нашем, конкретном случае? Вы готовы встретиться с зеленокожими?

Лейтенант судорожно сглотнул. Вытянулся в струнку.

– Думаю, господин капитан? Я так думаю: Чёрные всадники – мы, то есть – это вам не штатские слабаки. Баб да детишек, что в Анжи погибли, конечно, жалко, да только оркам с ними справиться невелик подвиг. А мы – не бабы.

Капитан Винсент нехорошо усмехнулся.

– Верно подмечено, лейтенант. И снова я вижу, что в вас не ошибся. Передайте людям, пусть усилят наблюдение. И возвращайтесь как можно скорее: проведём совет.

Брат Тук перевёл тяжёлый взгляд с удаляющегося Лурье на капитана Винсента.

– Я понимаю, вы стараетесь подбодрить этого мальчика, но уместна ли сейчас бравада, брат мой? Орки – страшная сила.

– Этот мальчик побывал в нескольких серьёзных переделках и вышел изо всех, как видите, живым. У него богатый опыт, и солдаты его любят, но главное – они друг друга чувствуют, а в бою это на редкость важно. Скоро вы сами в этом убедитесь, брат Тук. И хочу отметить: здесь нет бравады, ни на гран. В этом вы тоже убедитесь. Надеюсь. А теперь… Могу я обратиться к вам с просьбой?

– Всё, что в моих силах, – просто ответил монах.

– Нам нужна информация. Оперативная. Точная. Минимум на двух направлениях. Нас полсотни, много это или мало – пока неизвестно, но распылять силы на разведку не хотелось бы. Нужно знать, с какой стороны появится неприятель, насколько он быстр, какова его численность, вооружение. Понимаю, ваши способности имеют свою специфику, но что из них и каким образом вы можете применить сейчас?

Брат Тук задумчиво возвёл очи горе, да так и застыл. Минуту-другую капитан терпеливо выжидал, пока вдруг не понял: монах не молится. Он ищет что-то в небе.

– На крайний случай сойдут и голуби, – пробормотал, наконец, отче. – Так, где он, наш лейтенант? Проводите меня на ближайшую башню.

– …Северо-запад, – бормотал он четверть часа спустя. Потребовалось время на то, чтобы отыскать одну за другой трёх вольных птиц, подключиться к крошечным мозгам и заставить лететь в нужном направлении. Сделав над собой невероятное усилие, брат Тук отслеживал сразу троих. Пот градом катился с его крупного побледневшего лица. Ментальная связь, да ещё с неразумным существом, да на расстоянии полёта, давалась тяжело.

Он развернулся в сторону тонкой зелёной полосы на горизонте, обозначая направление, откуда ждать врага.

– Пылят… Облако пыли, дорога сухая. Сейчас, направлю туда ещё этих двоих…

– Берегите силы, брат. – Винсент глянул на монаха с беспокойством.

– В одном секторе несколько целей держать легче. Подпущу одного ближе. Ниже… Так. – Монах сосредоточенно пошевелил губами. – Сотня. Около того.

– Пешие? – в один голос спросили Винсент и Лурье.

– Да. И, похоже, неклеймёные. Как и в Анжи.

Орки из цивилизованных племён, заключившие с людьми договор о ненападении, носили специальную магическую метку, дабы их не спутали с остальными. «Неклеймёные», как называли других, были совершенно дикими, властей и порядков не признавали, нападали отрядами-бандами. Их отлавливали, истребляли как хищников, безжалостно, показательно казнили, но они появлялись вновь и вновь, сея смерть и надругательства.

– Первый плюс, – вслух отметил капитан, – они пешие. Прекрасно. Второй плюс, если это действительно дикари: они, как и берсерки, пренебрегают защитой, считая, что та лишь сковывает движения в бою. Что на них надето, брат Тук?

– Лёгкие кольчужные жилеты, усиленные наплечниками и боковыми пластинами, на немногих – открытые шлемы. Кожаные наручни, широкие пояса. Вооружены, в основном, с обеих рук, щитников почти нет. Оружие у всех – ближнего боя: топоры, мечи, кинжалы. Лучников не вижу. Да, вот интересно: в конце колонны… обратите внимание: организованная колонна, не толпа… Так вот, там единственный всадник, в доспехе, и всё время поглядывает на некий предмет в руке и на дорогу. Похоже, будто сверяет путь. Расстояние до них… Подождите, поднимусь выше.

Брат Тук поморщился, прикрыл и без того закрытые глаза ладонью, чтобы лучше сосредоточиться.

– Миль шесть, пожалуй.

– Скорость пехоты в среднем – две с половиной мили в час... Торопятся?

– Нет, идут ровно, берегут силы. Но при их росте, брат мой, и, соответственно, длине шага, за час они одолеют и четыре мили, не меньше. Если не перейдут на бег – появятся здесь чуть больше, чем через час.

– Третий плюс, у нас фора во времени. Каков рельеф? Вижу отсюда, что холмы, а что между ними? Меня интересует место для атаки. Вон там, смотрите, дорога идёт через распадок. Жаль, нельзя взглянуть ближе…

– Можно, – с некоторой заминкой ответил монах. – Только недолго. Я постараюсь передать вам увиденное, но с непривычки это отнимет у вас силы, а вам они нужны. Подождите, я отпущу двух птичек, мои ресурсы на исходе.

Через несколько минут оба компаньона стали белы, как мел. Лейтенант, поглядывающий на начальство с беспокойством, не выдержал и протянул фляжку с ромом. Монах вслед за капитаном покачал головой.

– Не время. Нужна ясная голова, брат Андреа. Предложите мне свой эликсир, когда всё закончится, с удовольствием хлебну.

– Итак, Лурье… – Капитан собрался с мыслями, подытоживая увиденное и услышанное. – Командуйте готовность к построению. Выступаем через полчаса. Проследите лично за подготовкой. Пришлите мне одного человека, посыльным в деревню, второго – для поручений здесь, чтобы я вас не отвлекал.

– …Срочно в деревню, – приказал он немного позже посыльному. – Укрыть людей мы не успеваем – от одного упоминания орков сейчас начнётся паника, забегают, засуетятся, а собирать и успокаивать нет времени. Бери ещё троих, проскачите одновременно по всем улицам и сообщайте, что идут орки, вот-вот будут. У каждого наверняка есть схрон от пожара, пусть прячутся. Самые шустрые могут успеть сюда, но пусть бегут, в чём есть: ни скотины, ни скарба не брать. Отобьёмся – до их имущества никто не доберётся. Не отобьёмся – никому их добро уже не будет нужно. Понял? Стой. Наших там трое, знаешь, кто где? Пусть возвращаются, каждый человек на счету. Кто оставался с кузнецом? Везите и его сюда, прихватите коня, чтоб быстро обернуться. Выполняй. И всем говори: кто хочет укрыться в замке – бросать всё и бежать сюда немедля, ждать никого не будем, через час закроем ворота.

– Понял, господин капитан!

– Я поеду с ним, – неожиданно подал голос отец Тук. – Не волнуйтесь, капитан, паники не будет. Думаю, мы достаточно быстро приведём всех. Быть пастухом – это моё призвание.

Рейтар отсалютовал, монах, всё ещё бледный после «разведки», благословил остающихся, и уже через минуту копыта их коней бухали в доски моста, удаляясь.

– Теперь ты… – обратился капитан ко второму солдату. – Здесь на кухне наверняка найдётся масло. Разыщи бочку, а то и две, пусть немедленно доставят к воротам. И проследи, как только кузнец появится – бегом ко мне!

Ни суеты, ни паники. Распоряжения выполнялись чётко, точно, без проволочек. Солдаты деловито проверяли оружие, пороховницы, крепления лёгких доспехов, чтобы ни одна мелочь не оказалась в бою фатальной. Лейтенант Лурье был уже тут, как тут, сияющий, как медный грош, словно на парад собрался. Он протянул Винсенту объёмистый мешок.

– Ваш доспех, господин капитан. И как это вы догадались, что пригодится?

– Не на бал собирался, – буркнул Винсент. Не на бал… И неожиданно, безо всякой, вроде бы, связи, представил себе Доротею Смоллет, но не сегодняшнюю, погрузневшую, а юную красавицу, царицу столичных бальных зал. Какая-то интересная мысль мелькнула на задворках ума, но капитан, подумав, загнал её в специальный закуток. Не время. Он поразмыслит над этим позже.

– Оставляю командование отрядом на вас, лейтенант. Я только контролирую.

Лурье обрадовано кивнул.

– Рекомендую построение в четыре ряда, по десять человек, – продолжил Винсент. – Надо успеть зажать неприятеля в распадке и не пустить дальше. Для полного караколе там узко, поэтому используем вариант номер два.

– Всё понял, господин капитан! Сорок человек с нами, а остальные?

– Оставим здесь. Нельзя оголять замок. Шестеро на постах, четверо следят за порядком и за местными, чтобы не паниковали.

– Похоже, с этим Туком не запаникуешь, – серьёзно ответил лейтенант. – Силён… пастух. А что, ваша милость, не пойдёт он к нам в отряд? Такой капеллан всегда пригодится – то Словом, то делом помочь. Кулачищи у него…

Кузнеца Винсент увидел уже при выезде отряда из замка. Высокий, худощавый, обросший мускулами, как и положено при его профессии, в седле он держался не по-мужицки уверенно и крепко осадил коня, когда тот вздумал проявить норов. Взгляд у него был… нехороший, тяжёлый. Хоть и вид имел кузнечных дел мастер тоже малость измождённый, как и у всех жителей этих мест, но зыркнул на капитана недобро.

Он знает, что это я увёз Марту, внезапно понял Винсент. Что ж, об этом мы с ним ещё побеседуем, но позже.

– Что хочешь делай, – сказал кузнецу, не тратя время на приветствие, – бери из своих, из моих людей, кого надо, но подними мост, понял? Ворота держатся на честном слове, штурма не выдержат, засов только поставили, поэтому – мост должен работать. Чем скорее, тем лучше. Ясно?

– Ясно, ваша милость, – угрюмо ответил кузнец. – Тогда и монаха возьму, коли разрешите. Тут не только сила, тут вес нужен будет. И тех, двоих, баронских псов, что пастора отдубасили. Ничего, при мне не забалуют. И масло понадобится.

– Я распорядился. Спрашивай у десятника. Как звать?

– Жан. А что, ваша милость, могут и сюда прийти?

– Сделай своё дело хорошо, мастер Жан, а мы сделаем своё. Тогда не придут. Но поднятый мост не помешает. Вас же, дурней, уберечь.

***

Орков они встретили там, где и собирались: на выходе из распадка, достаточно узкого, чтобы заставить строй зеленокожих гигантов сбиться теснее. Поэтому неудивительно, что пули доппельфаустеров легли кучно и эффективно. Десять всадников, по двадцать выстрелов из одного двухзарядного пистоля, столько же из другого... И не успел рассеяться пороховой дым – пятеро рейтаров подались влево, пятеро синхронно с ними – вправо, освобождая плацдарм для стрельбы следующему ряду. Они ещё огибали строй товарищей, перезаряжая на ходу оружие, привычные к этому делу, натасканные в долгих безжалостных тренировках, а уже за их спинами слышались новые залпы. К тому времени, как бывший первый ряд стал замыкающим и вновь обрёл боеготовность, второй, расстреляв пули, освобождал место для третьего, так же перезаряжаясь на скаку. Это и была знаменитая тактика караколе, делавшая Чёрных всадников непобедимыми. И хоть ты какой развеликий орк, хоть дубы столетние с корнем вырывай – но только сделан ты из обычного мяса и костей, которые на редкость хорошо пробиваются тяжёлой пулей, она и рыцарские латы дырявит в решето. Тупая сила против оружейного огня? Да не смешите нас, господа орки. Это вам не девок беззащитных по углам раскладывать.

Обученные и привыкшие к пальбе кони вели себя образцово: не шарахались, не поднимались на дыбы, а честно служили. И рвали зубами зелёную сволочь, ринувшуюся в рукопашную. Конечно, всех сразу огнестрелом не выбить, но четверть орочьего отряда, его первые ряды были выкошены сразу. Сработала и внезапность: дорога на выходе из распадка делала крутой поворот и забиралась на холм, и поэтому орки хоть и заметили рейтар, но не оценили сразу их количество и даже не остановились, очевидно, думая просто подмять и смести тех, кто стал на пути. Тупые, ох, тупые…

Им даже не хватило ума обходить завалы из тел соратников, они их просто перепрыгивали, подставляясь под новые пули, и, как слепые, пёрли на рожон. Пока резкий визжащий голос командира не заставил их рассыпаться и пойти в обход, по склонам. Что ж, рейтары отстреливали их поштучно. И даже когда пули закончились, у каждого оставалось по запасному пистолю в сапоге и верному райтшверту, что рубил не хуже меча, а колол не хуже шпаги. Оно, конечно, против топоров не в масть… Но и пеший против всадника – ноль. Гора мышц снизу – против мышц, копыт и зубов боевого коня, а заодно и острого жала рейтарского меча сверху. Неповоротливость из-за собственной массивности – и увёртливость людей в облегчённых доспехах, не стеснявших движений…

И ещё немаловажно, что, едва вычислив по голосу вражеского главаря, Винсент ринулся к нему. Из-за помех – дыма, кидающихся наперерез коню зелёных туш, тряски – цель удалось снять только с третьего выстрела. Но в полевых условиях результат был неплох, а главное – выбытие мозгового центра превратило остатки регулярного отряда в неуправляемую орду, справиться с которой стало не в пример легче.

Всё было кончено в каких-то полчаса. Это в романах красиво расписывают сражения, длящиеся от рассвета до заката, на самом-то деле реальность быстрее и отвратительней. Хорошо, что новичков в отряде было немного – трое; капитан предпочитал натаскивать молодёжь при избытке ветеранов, так оно спокойнее. Поэтому ни дрогнувших, ни позеленевших при виде распоротых животов и отрубленных конечностей, не было. Да и горячка боя давала о себе знать. Отходняк придёт позже.

И всё же они потеряли двоих. Девять были ранены серьёзно, остальные – пощеголяют шрамами, не только же герцогу красоваться.

– Ничего, больше девки любить будут, – шипел Лурье, щедро поливая ромом из фляжки открытую рану на бедре: лезвие топора чиркнуло по доспеху и прошлось по незащищённой части ноги. Вскользь, но глубоко, придётся потом зашивать. – Шут их знает, чем у них там топоры намазаны. Не хватало, чтобы рана загнила, спиртным залить – первое дело, и снаружи, и… – Лурье перехватил внимательный взгляд командира и вопросительно приподнял бровь. Не сдержавшись, Винсент усмехнулся и кивнул.

– И внутри! – докончил бравый лейтенант и в открытую присосался к фляге. С сожалением оторвался после нескольких глотков. – Эх, надо бы оставить брату Туку, напомнит ведь.

Замок встретил их ликующими воплями. Тощие пацаны подпрыгивали и размахивали руками на зубцах крепостной стены, мужики потрясали кулаками и радостно скалились, девы, за полдня до этого прячущиеся от рейтаров по схронам, сияли не совсем белозубыми улыбками и жадно разыскивали жертв сражений, дабы окружить уходом и лаской. Кажется, впервые за много лет на лицах этих людей расцвела радость.

Стараясь не поддаваться общему чувству эйфории, капитан сдержал улыбку, так и рвущуюся наружу. Проезжая по последнему – рабочему – звену моста, присмотрелся. Цепи, зубчатые колёса – всё блестело в жирной смазке, оставляя подтёки. Масла не пожалели. И зазор между последним звеном моста и основной частью был совсем свежий, со сквозной щелью, не забитой ни трухой, ни грязью.

Мост поднимали. А потом снова опустили. На случай, если рейтарам придётся отступить – чтобы было куда.

Молодец, мастер Жан. И десятник Гвидо. И брат Тук. И все те, кто помогли сделать большое общее дело. Он узнает имя каждого, кто приложил руку к победе и, видит Бог, всех наградит по заслугам.

– Разместить в первую очередь раненых, – отдал он указание подбежавшему Гвидо. – Погибших – в погреб, на холод, потом развезём их по семьям с почестями. Есть чем накормить людей? Прекрасно. Ребята голодные, как черти, пусть поедят как следует, а потом отдохнут. Оставьте только основные караулы. Да, – кивнул в сторону ликующих селян, что братались с ненавидимыми ещё не так давно солдатами. – Местных тоже накормите. Потом уже пусть расходятся, но предупредите: всех, кому нужна работа, жду завтра с утра. Работы будет много.

Глава 26

Мэтр Фуке, секретарь его светлости, показался Марте весьма сердитым человеком. Сурово выслушал враз оробевшую при его нахмуренных бровях девушку, переспросил: «Этикет?» и как-то язвительно уточнил: «А в какой области применения, сударыня? Придворный, повседневный, застольный, этикет беседы, религиозный?» Сердце у неё так и ухнуло вниз. Опустив глаза, чтобы не видеть жгуче-пронзительного взгляда, она пролепетала:

– Вы, наверное, знаете: я многое позабыла, мэтр Фуке…

Неожиданно вспомнив, что герцог отзывался о бывшей жене как об особе не слишком большого ума, а значит, если она сейчас ляпнет что-то не то, никто не удивится, добавила смелее:

– А может, и не знаю чего. Мне не хотелось бы подвести супруга, если вдруг на людях я скажу глупость, или сделаю что не так. Он не должен за меня краснеть.

– Я понял, сударыня, – неожиданно смягчился секретарь, пошевелив толстыми, как гусеницы, бровями. – Прошу вас, следуйте за мной.

Уверенным шагом он провёл её мимо вереницы стеллажей, забитых книгами от пола до потолка, мимо застеклённых витрин с особо ценными раритетами, наверх, по узкой лестнице, ведущей на антресоли библиотеки. Марта невольно отстала, засмотревшись на искусную резьбу деревянных балясин, на широкие полированные перила, трогая гладкую поверхность, так и льнущую к ладони. Спохватившись, ускорила шаг и чуть не навернулась, наступив на подол. Не привыкла она ещё к таким пышным юбкам. Хорошо ещё, длинноногий, как аист, секретарь вышагивал впереди и этакого позора не заметил. Она попеняла себе за невнимательность и впредь дала зарок не отвлекаться, но тотчас, случайно глянув вверх, зачарованно уставилась на плафон с порхающими розовотелыми нимфами. Вовремя отвела глаза. Вот уйдёт этот долговязый, тогда она всё рассмотрит, да ещё спросит потом у герцога: неужто у всех господ заведено этакую срамоту на потолках малевать? Ладно бы, в опочивальне, там вроде к месту, а сюда, поди, и гости заглядывают, иначе для кого тут столько диванов да кресел?

– Итак, сударыня, – обронил мэтр Фуке, не совсем чтобы уж приветливо, но чуточку теплее, – пожалуйте сюда.

Нырнув в один из шкафов, он вытащил увесистый фолиант и водрузил его на специальный пюпитр с наклонной подставкой для книги.

– Рекомендовал бы начать с этого: «Правила светской жизни и этикета. Сборник советов и наставлений на все случаи домашней и общественной жизни». Сие есть своеобразный светский катехизис для молодых юношей и девушек. Составлен по распоряжению нашего высочайшего монарха Генриха и одобрен Святой Церковью как чтение полезное и благонравное, призванное внушать молодёжи – и не только – правила хорошего тона и учтивые манеры, а также прививать основы нравственности, достойный образ мыслей и поведения. Труд сей объёмист, но пусть это вас не пугает, госпожа Анна, извольте обратить внимание…

Ухоженная рука в чернильных крапинках на полированных ногтях бережно открыла книгу, перевернула лист с яркой цветной иллюстрацией, вслед за ним ещё несколько.

– Так, что там у нас… Обращение издательского дома, вступительное слово от авторов и составителей… Вот. На этой странице вы увидите «Ог-лав-ле-ни-е», – слово это секретарь выговорил с особым уважением. – Нечто совершенно новое в оформлении печатных изданий, значительно облегчающее труд читателя. Теперь нет необходимости перелистывать всю книгу в поисках необходимых данных, можно сразу попасть в нужный раздел. Например, мы видим: раздел третий под названием «В семье» разбивается на главы: «Репутация», «Родственные отношения», «Визиты». И – вот оно, новшество, полёт творческой мысли: напротив заглавия главы вы видите порядковый номер страницы, на которой сия глава напечатана.

Аккуратно подпиленный ноготь указал на затейливую цифровую вязь.

– Страница под порядковым номером сто тридцать три. Листаем, ищем… Умоляю, переворачивайте страницы осторожно. Вот вам глава вторая, искомая. Зачитываем её и при необходимости возвращаемся назад. Обратите внимание на эту деталь, вам не нужно разыскивать Ог-лав-ле-ни-е, я заложил его специальной закладкой. Отыскиваете следующую главу, отвечающую на интересующий вопрос, листаете и находите нужную страницу. Не правда ли, удобно?

Чтобы сделать секретарю приятное, Марта покивала. На самом деле у неё от волнения настолько рябило в глазах, что она была не в состоянии прочесть ни строчки. Господин Фуке придвинул подставку с книгой ближе к диванчику без подлокотников, но с высокой удобной спинкой. Девушка уже знала, что называется он чудно – канапе.

– Для начала – превосходно, – сказала Марта, вовремя припомнив уроки старого дракона. – Благодарю вас, уважаемый мэтр Фуке, этого пока что хватит. Не смею более задерживать.

Последнее сказала из опасения, что учёный секретарь принесёт ей ещё какую-нибудь чудо-книгу, а сама испугалась: правильно ли? Но, должно быть, попала в точку, потому что секретарь не усмехнулся, не скривился после её слов, а лишь почтительно наклонил голову.

– Всегда к вашим услугам, сударыня. Если вам понадобится какое-то разъяснение – буду рад помочь.

Откланявшись, легко сбежал по лестнице. За ним еле слышно скрипнула дверь, бережно прикрытая рукой невидимого лакея. Марта со страхом посмотрела на разверстую, как ей показалось, книжную пасть…

И начала с Ог-лав-ле-ни-я, будь оно неладно.

Одолев полстраницы, она взмокла, будто не учёным трудом занималась, а дрова рубила. Однако упорно продолжала вгрызаться в текст. Перед Арманом она не лукавила – читала действительно медленно, но то бы ещё полбеды. Как на грех, в «Этикете» оказалось слишком много длинных слов, вроде бы и знакомых на слух; но в тех немногих детских книжках, изученных вдоль и поперёк вместе с племянниками, таких не встречалось. Ведь, почитай, каждое слово пишется не совсем так, как слышится, это же ещё запомнить нужно написание... Она разбирала одно за другим, но от излишнего усердия уставала, и смысл прочитанного расплывался. И кто это всё насочинял? Неужели нельзя изъясняться проще?

«Этикет есть не что иное, как собрание (свод) правил и формальностей, касающихся внешности и образа действий в обществе, которое принято называть благовоспитанным.

Само слово «благовоспитанный» показывает, что «приличные манеры» есть нечто приобретаемое, прививающееся человеку воспитанием. Действительно, хорошее, благое воспитание прививается с детских лет. С самого нежного возраста о ребёнке заботится нянюшка, стараясь, чтобы вверенное ей дитя было вежливо и опрятно, затем гувернёры и гувернантки продолжают то, что начали няни, и, наконец, с переходом из детского в юношеский возраст молодые особы начинают посещать общество и здесь, под руководством матери, заканчивают своё воспитание, т.е…» Что ещё за «т.е.»? «…окончательно усваивают весь цикл приличных манер и светского этикета».

С пятого на десятое разобрав, о чём идёт речь, Марта совершенно неблаговоспитанно зашмыгала носом. У неё-то не было ни нянек, ни гуверн… язык сломаешь об это слово. А главное – невыносимо жалко стало, что так мало помнила она добрую матушку. Господам с пелёнок вдалбливают, как себя вести, куда ж ей с ними тягаться, простой девчонке, а вот была бы рядом маменька – она бы помогла… Сквозь туман непрошенных слёз девушка продолжала упорно вычитывать предложение за предложением. Хорошо, что буквицы были крупные, округлые, красивые, сами так и складывались в слова.

«Из сказанного не следует, однако, что умение держать себя в обществе и усвоение правил хорошего тона, особенно внешней полировки светского человека, может быть приобретаемо исключительно с детства, путём воспитания; напротив, жизненный опыт показывает, что каждый взрослый человек, хотя бы и выросший на деревенской почве или где-нибудь в отдалённой провинции, может вполне перевоспитать сам себя и стать в полном смысле приличным человеком, т.е…» Опять это загадочное сочетание! «…т.е. усвоить все правила светских приличий настолько, что в лучших домах, среди природных аристократов, он ничем не выкажет своего плебейского происхождения и будет держать себя с тактом и изяществом настоящего дворянина. Ибо, как сказал один из мудрецов: великие свершения достигаются не силой, а упорством».

Сморгнув, Марта перечитала ещё раз.

До чего же длинно! Пока доберёшься до конца предложения – забудешь, с чего начала. Но суть она уловила. И задумалась. Чай, не дураки писали, да ещё по приказу самого Его Величества, просто так не скажут… Значит, даже простому человеку сия наука доступна, нужно только как следует постараться. «Не силой, а упорством», вот оно как. Заучивала же она перед первым причастием целые страницы из Катехизиса, и ведь до сих пор их помнит! И тётушка Доротея, что наставляла всех деток перед конфирмацией, её, Марту, тогда очень хвалила. Значит, и здесь ничего неодолимого, нужно только как следует постараться. А работать ей не привыкать.

«В семье», «Об обязанностях вообще», «Торжества. Семейные праздники», «Светский этикет», «Увеселения», «Общие советы в разных случаях жизни»… И это только части книги, шесть частей, а внутри каждой – по несколько глав! Взгляд невольно зацепился за самую последнюю: «О прислуге». Из любопытства Марта заглянула на указанную страницу.

«Хозяева никогда не должны забывать, что отдавать приказания гораздо легче, нежели исполнять их. Они всегда должны помнить, что прислуга – такой же ближний, который по взаимному договору и за условленную плату соглашается исполнять их волю и подчиняет себя их приказаниям, чтобы посвятить службе им своё время и свои силы.

С прислугой всегда следует обращаться добродушно, однако, вместе с тем, не унижать и чувства собственного достоинства; избегать всякой фамильярности с ними; не слушать их разговоров и не вступать в разговоры с прислугой; только при таком обращении можно сделать её внимательной и предупредительной к нам, и вместе с тем довести до того, чтобы все возлагаемые на неё поручения она исполняла с готовностью и с соблюдением должного порядка. В особенности не должно вступать в спор с прислугой и лучше всего отказывать ей от должности без дальнейших неприятностей».

Не удержавшись от крестьянской привычки, Марта почесала в затылке. Эх… Что-то в баронском замке не больно церемонились с её названой сестрицей, дядиной падчерицей: то по щекам налупцуют, то щипцами прижгут. А уж ругали-то как! Про то, как то и дело зажимали лакеи в углах, лучше и не вспоминать. Не просто так девушки долго не держались в горничных. А ежели её предшественница Анна здесь, в Гайярде, тоже не стеснялась себя показать – понятно, почему на Марту при знакомстве все так странно поглядывали. Видать, герцог с герцогиней читали в детстве совсем разные книги.

Впрочем, и Евангелие учит добру, но понимают его все по-разному: и пастор, и его сестрица. Барон вот тоже грамотный, наверняка хоть раз в жизни, да в Святое писание заглядывал, а какие дела творит, хоть и немощный? Ой, что-то она не о том думает. Работать надо. И не скакать по книжке вдоль и поперёк, а вернуться к началу.

Но, несмотря на полезные и душеспасительные рассуждения, дело шло туго. Спасали интересные картинки на каждом листе, но Марта старалась на них не отвлекаться, одержимая идеей познать как можно больше. Неудивительно, что через час с небольшим она выбилась из сил, а на покрасневшие глаза навернулись слёзы. Такой её и застал герцог.

– Вот так-так! – сказал огорчённо, подсаживаясь рядом. Марта, увидев его, обрадовано всплеснула руками, и этот жест заставил сердце герцога ответно затрепетать. – Я-то надеялся, что ты меня встретишь на пороге, как вчера, а ты тут зачиталась… Ни-ни, – он перехватил вскочившую в смущении девушку и притянул себе на колени. – Милая, на самом деле я рад, что ты нашла себе занятие. Ну-ка, рассказывай, что тебя так огорчило? Почему ты плакала?

– Что вы, ваша свет…– Девушка осеклась. Герцог вопросительно приподнял бровь. – Жильберт… – неуверенно выговорила она.

Глаза мужчины потеплели.

– «Ваша светлость Жильберт» тоже неплохо, для начала. Но почему ты сидишь в темноте? Не догадалась приказать зажечь люстру? А сама, должно быть, увлеклась, потому-то никто и не знал, что ты здесь? Эй, кто там!

Через пять минут они читали вместе. Марта уже привыкла к герцогским коленям, особенно после заверения, что между супругами такие нежности в порядке вещей. Где-то в отдалении слышались перебежки прислуги – накрывали обед в Малой столовой, как распорядился герцог. Его светлость с удовольствием придерживал жёнушку за талию, принуждая себя относиться к сидевшему у него на коленях существу не как к желанной девушке, а как к ребёнку. Марта переворачивала страницы и читала вслух, он поправлял её в трудных местах и по необходимости делал пояснения; обращал внимание на мелкие детали в иллюстрациях, рассказывал… За полчаса они продвинулись вперёд куда дальше одиночного Мартиного рывка.

– Кушать подано! – объявил слуга, склонившись в поклоне. Отсюда, с антресолей, была видна его смешная косица, перехваченная по столичной моде чёрным бархатным бантом.

– Уже идём! – отозвался его светлость. И, наконец, сделал то, чего давно желал: поцеловал супругу за ушком и в щёчку. – Ну что, теории на сегодня достаточно, перейдём к практике? Нас ждут столовые приборы, дружок, но ты не пугайся: я буду рядом. К тому же разделывать ими мы будем весьма вкусные вещи, а где не получится – поможем себе руками, никто не увидит, не бойся.

– Ох, ваша свет… Жильберт… – только и сказала Марта.

– Скажи ещё раз, – прошептал он, потираясь щекой о душистую щёчку.

– Жи-ильберт, – протянула она, словно пробуя на языке каждый звук. – Жи-иль…

– Ещё!

«…Так-то оно лучше», – с удовлетворением подумал пожилой слуга, тихо притворяя за собой двери библиотеки. «А то всё «Ваша светлость», «Ваша светлость»… Это мужу-то! Будто чужие вовсе».

Хмыкнул.

«А ну как увлекутся молодые господа, про обед-то и забудут... Пойду предупрежу, чтобы блюда прикрыли, а то простынут».

***

– Ваша св… Жильберт! Вы не спите?

– М-м-м…

Герцог словно нехотя приоткрыл глаза. Хотел взглянуть сурово, но не вышло – заулыбался. На эту милую озабоченную мордашку невозможно было сердиться, даже притворяясь.

– Почти сплю. Что тебе неймётся?

А ведь он нарочно сделал вид, что засыпает; видел, что она всё ещё смущается лежать рядом с ним. Здоровые мужские инстинкты требовали одного, разум же советовал не спешить, пусть девочка к нему привыкнет. По рассказам Марты, немного сбивчивым, Жильберт д'Эстре уже имел кое-какое представление о её прошлом, и та часть, которая была связана с повышенным вниманием к ней пастора и «всесильного» барона, ему категорически не нравилась. Беспредел какой-то творился на землях де Бирса… Оставалось надеяться, что умница Винсент на месте во всём разберётся.

Поэтому он и не торопился с решительными действиями. У девочки невольно сложилось отрицательное впечатление о так называемой «любви» и о скотском отношении мужчин к женщинам. Да и сам он, надо признаться, проявил себя при первой их встрече с не лучшей же стороны, чего уж там… Хотелось не просто обелиться. Хотелось подарить этой малышке все лучшее, что так долго томилось невостребованным в самых тайных закоулках его сердца, истосковавшегося в одиночестве. Чувство, что он испытывал к Марте, по силе и наполненности могло соперничать разве что с любовью к матери, которую Жильберт потерял много лет назад и которую обожал до сих пор, так и не смирившись с потерей. Но разница была. Вспоминая мать, он представлял себя мальчиком, юношей и страстно желал уткнуться ей в колени, ощутить на затылке ласковую руку, услышать утешительное слово… Он снова возвращался в детство, где мать, особенно в частые дни отсутствия отца, была всем: опорой, защитой, миром.

С Мартой – он ощущал таким миром себя. Её вселенной, её богом, её мужчиной. И сама мысль о том, что неловким, торопливым или грубым действом он сможет разрушить свой образ, обмануть её беззаветную веру, была невыносима.

– Спрашивай, – великодушно разрешил он. – Что-то мне подсказывает, что ты не угомонишься и разбудишь меня среди ночи, если не добьёшься своего. – Марта сконфуженно заморгала. – Давай, что у тебя там?

Она в смущении повертела у него перед глазами рукой с обручальным кольцом.

– Вот…

– И что?

Его светлость немедленно оную ручку перехватил и запечатлел на ладошке искренний поцелуй.

– Ах, я не затем… – смутилась милая жёнушка. – Ваша свет… Жильберт, это кольцо… Я его сейчас и снимаю, и надеваю свободно, так? А почему, когда оно на мне только-только оказалось – ну, в тот день, когда меня нашли – я никак не могла его снять, хоть тресни… э-э… хоть пыталась изо всех сил. Даже палец распух. Оно что, заколдовано?

Герцог посерьёзнел.

Кольцо само скользнуло ему в руку. Он внимательно просмотрел его на лунный свет, льющийся в окно (не любил глухих портьер, а потому окна в спальне не занавешивались). Переместил в тень. Магия, возрождающаяся в нём с недавних пор, не подвела, просигналила: а на кольце-то и впрямь навесочка! Во всяком случае – была ещё недавно, следы читались.

– Точно, магия, – сказал вслух. – Смотри-ка, действительно… Не бойся, дружок, она уже выветрилась. Скорее всего, это кольцо магически привязали к твоему пальчику, как улику, считая, что тогда тебя уж точно сочтут герцогиней, как бы ты ни утверждала обратное. То-то я гляжу, на меня находило, когда я всё пытался различить, ты это или Анна. И Винсент тоже колебался… Я же сказал – не волнуйся, оно давно чистое.

Марта с опаской покосилась на драгоценный камень, вновь засиявший на пальце. Раз герцог так говорит… хорошо, она не будет бояться. И заодно припомнила ещё кое-что.

– А на нём и впрямь… и в самом деле ваша печать?

– Магический оттиск. Потому внушение долго и не продержалась, печать её заглушила. Я ведь сам её ставил…

«…Когда был в силе», – хотел добавить герцог. Но смолчал. Отвечать на неизбежные вопросы он пока не был готов. Но Марта, кажется, не заметила его умалчивания.

– А почему же вы велели мне его продать? Я помню! Это же… Если на нём фамильная печать, то как же можно её в чужие руки-то?

– Глупенькая.

Жильберт д’Эстре снисходительно, как маленькую, погладил её по голове.

– Я бы его потом выкупил. Симон мой личный ювелир, и уж будь уверена, через несколько часов эта вещичка была бы у меня в руках. Но, как видишь, судьба распорядилась по-своему. Всё?

– Ну…

– Без «ну», – строго поправил герцог. – Следи за речью. Так что тебя ещё интересует? Ну-ка, с чего это ты так покраснела?

Марта смущённо отвернулась, но герцог со смешком развернул её к себе.

– Спрашивай, – шепнул заговорщически. – Я люблю секреты. Не стесняйся.

– Ваша свет… Жиль…

– Ну-ну?

– Без «ну», – поддела Марта. И, справившись со смущением, задала-таки вопрос. – А мы с вами будем спать… по-настоящему?

– А мы как спим?

– Как-то неправильно. Не как муж с женой. Вот в книжке, что мы читали, сказано: «Высшая радость для женщины и её предназначение – дарить супругу детей, продолжателей рода». Вы ведь, наверное, тоже этого хотите, да? А как я вам их подарю, если мы с вами – как брат с сестрой?

Герцогу внезапно расхотелось спать. Организм здорового мужчины был полностью согласен с женской логикой и тотчас затребовал продолжать род немедленно и неоднократно, гласу разума не внимая. Что же делать? Жильберт осторожно заключил любимую в объятья, стараясь, чтобы между его и женским телом оставалась толстая складка одеяла. Зная свой темперамент в любовных битвах, он справедливо полагал, что может напугать неискушённую девушку проявлениями слишком уж бурной страсти… а спокойно выражать свои чувства он просто не умел.

– А ты хочешь детей? – уточнил, нежно касаясь губами девичьей шеи. Это действие позволило ему сменить позу и слегка отстраниться.

– Конечно, – с удивлением ответила она. И погрустнела. – Если только ваша светлость действительно меня в жёны взяли, а не для того, чтобы мной прикрыться и госпожу Анну наказать. Ежели так – я навязываться не буду.

И попыталась отодвинуться.

Его светлость остолбенел.

– Куда? – рыкнул почти свирепо. – Выброси подобную чушь из головы немедленно, слышишь? – Подмял её под себя и заглянул в глаза. – Ты моя. Поняла? Моя супруга. Моя женщина. Моя Марта. Не развлечение, не забава – жизнь, поняла?

И, помедлив, осторожно поцеловал в губы. Почувствовал, как она робко ответила, как, вздрогнув, подалась к нему; как не слишком умело обвились вокруг шеи девичьи руки… С трудом прервался.

– Мы обязательно будем спать по-настоящему. – Но в сторону всё же откатился. – Как муж и жена. Но не сейчас. Знаешь, когда?

Приподнялся на локте.

– Когда ты окончательно привыкнешь называть меня по имени и перейдёшь на «ты». Поняла?

В кои-то веки Марта чуть не застонала от разочарования и досады. Показать свою обиду она могла единственным способом: повернуться к герцогу спиной. Что она и сделала. В душе всё кипело от негодования.

В ответ ей ласково погладили спину и прикрыли одеялом.

Разве можно при этом долго сердиться?

«А что это я возмущаюсь?» – подумала она. – «Иная была бы рада без памяти, что с ней так носятся, а я… Да и нетрудно это – привыкнуть, всё ведь от меня зависит. Правда?»

Окончательно успокоившись, она приступила к делу немедленно. «Жильберт», – сказала мысленно. «Жильберт», – повторила уверенней. «Ты хороший и добрый, хоть и герцог. Ты читал со мной весь вечер. Ты учил меня есть баранину смешными маленькими вилами и посмеивался, когда я роняла куски, и радовался, когда получалось… Жиль. Ты мой. Неужели, правда мой? Ты – мой, Жильберт. Вот так».

Его светлость тихонько прикоснулся губами к золотистой макушке. Кровь всё ещё кипела после недавнего. И, похоже, не только кровь. Будто каждая косточка в его организме переплавлялась по-иному, наливалась заново жизнью, пробуждая вторую сущность, но не тёмные её стороны, которые невольно прорывались в минуты гнева, а нечто светлое, возвышенное… На какой-то миг ему стало не по себе. Если на него так подействовал лишь невинный – хорошо, пусть не совсем невинный – поцелуй, то не сорвётся ли он, дорвавшись до большего? Похоже, приучаться к новым привычкам надо не только Марте… Ей – быть смелее, ему – сдержаннее.

У них есть время, с невольно усмешкой подумал он. Пока это она отбросит свою природную стеснительность…

Он ещё не знал, что Марта – настоящая труженица. И что с каждым повторенным ею мысленно словом времени у него оставалось всё меньше.

Глава 27

Капитан Винсент Модильяни терпеть не мог бумажную работу. Ему, как человеку деятельному, претило рыться в архивах, разбирать одинаково нечитабельные каракули молодых писарей или готическую вязь мастеров пера, ломать глаза над совсем уж выцветшими пергаментами… Да, приходилось иногда иметь дело и с подобными раритетами, когда необходимость заставляла поднимать архивы. В то же время он отдавал себе отчёт, что самая главная ценность в этом мире – не золото, не власть и даже не магия; главное – информация, и владеющий ею владеет ситуацией. Вот и приходилось, пересиливая себя, собирать её – иногда по каплям, по крохам, по крупицам. Как сейчас.

Впрочем, независимо от его склонностей и пристрастий, личные бумаги барона требовали тщательного ознакомления. Но для разогрева капитан решил начать с отчётности управляющего. Пересмотрел «единственную» книгу расходов. Потом ещё одну – на сей раз настоящих расходов, отчислений, дележей, черновых отчётов. Прикинул реальные доходы и сумму недополученного казной налога. Ознакомился с содержимым найденного в тайничках сундука и нескольких кожаных кошелей, с количеством девушек в личном гареме управляющего и его компаньонов, с числом безымянных холмиков, время от времени появляющихся на погосте. Поинтересовался семейным положением вора. Не женат? Ну и правильно. Зачем ему жена при таком цветнике… И распорядился повесить всех троих: и выжигу, и его помощников.

– Почему молчал? – сухо спросил у старосты, не сводящего глаз с покачивающихся в петлях казнённых. – Если неграмотен – мог сам приехать. Жалобы принимаются, пишутся под диктовку и рассматриваются канцелярией герцога.

Староста промолчал, как и все в немногочисленной толпе челяди и селян, собравшихся во дворе замка. Лишь перекрестился. Потом повернулся к капитану спиной и задрал до лопаток рубаху. Безмолвный ответ был понятен. «Жаловался, ваша милость. Вот она, господская правда, расписали во всю спину. Задницу показать?» Не иначе, в канцелярии сидел кум, сват или брат повешенного управляющего, отослал назад челобитную да выдал жалобщика с потрохами.

– Что ж, собирайся, – бросил капитан старосте, больше ничего не уточняя. – Проедем по деревне. А там видно будет, что с тобой делать.

Тот лишь поклонился без тени страха в глазах. То ли и впрямь устал бояться, то ли осталась ещё какая-то вера в лучшее. Капитан бросил беглый взгляд на кучку крестьян. В измождённых лицах было то же выражение. Кажется, надежда.

Два десятка человек пришли просить работу. Половина из них – женщины. Это понятно. Ещё кузнец… Тоже понятно: при захиревших хозяйствах сельчан много ли у него заказов? Там же переминались с ноги на ногу двое здоровенных «лбов» – не иначе, как тех самых, что из пастора дух вынимали. В глазах – тупая готовность сорваться и бить, на кого укажут. Судя по тому, что до сих пор не в подвале – поумнели и вели себя чинно, иначе Гвидо живо им мозги вправил бы. Кто там ещё? Так, несколько мужичков неопределённого возраста, хиленьких, одни мослы торчат, да ещё руки… как клешни, это от тяжёлого крестьянского труда с малых лет. Все умыты, в чистом, хоть и поношенном, постарались. Мнутся. Ждут. Что-то новый хозяин скажет?

А ведь это самые смелые. И, должно быть, самые отчаявшиеся. Не каждый сунется вот так, в неизвестность. Большинство предпочло отсидеться и посмотреть: как там этих примут, а уж мы после…

– Берите в помощники дворецкого и пристройте всех, – распорядился капитан, подозвав Лурье. – Приглядитесь к этим двоим молодцам, может, годятся в новобранцы, пока брат Тук к себе не переманил, у них любят подбирать таких орясин. – Понизил голос: – Обратите внимание на мастера Жана, выведайте, на что он способен, кроме своего дела. Лейтенант, я понимаю, вам претит возиться с гражданскими, вот и посмотрите, на что он годится по нашей части. Вчера он проявил себя как хороший организатор.

– Мужик толковый, – кивнул Лурье. – Свои у него по струнке ходят, а замковые его не любят. Говорят – командует не по чину.

– Нам их любовь ни к чему. Сумеет их построить – одной заботой меньше перед отъездом. Нужен лидер из местных, по крайней мере, до того, как его светлость пришлёт сюда нового управляющего. Что-то я не вижу нашего монаха?

– Так он на похоронах, ваша милость, у пастора. Сестра за ним мальчонку прислала, очень уж просила быть. Вот баб… женщина! – с непонятным восхищением добавил Лурье. Заметив вопросительный взгляд, пояснил: – Когда весь народ вчера ринулся сюда, от орков спасаться, она так и осталась с покойным братом. Не брошу, говорит, тело на поругание.

Капитан Винсент, уже вдевший ногу в стремя подведённого коня, остановился.

– Что, так и сказала? И никто с ней не остался?

– Так вы же всех солдат из деревни отозвали. Правда, Арданье оставил ей на всякий случай заряженный пистоль, из своих запасных, потому что она сказала, что справится: говорит, хоть на один выстрел да сил хватит, а там – на всё божья воля. Сильна… – покрутил головой лейтенант.

«Сильна», – мысленно согласился капитан. Вот так, перед лицом опасности, и открываются люди с совершенно неожиданной стороны.

Он вспомнил о так и не просмотренных церковных книгах. И некоей задумке, промелькнувшей не так давно, перед боем. Надо непременно заглянуть к госпоже Доротее Смоллет, хотя бы к вечеру. А пока – объехать Сар, и если окажется, что староста на своём месте не дурака валял, а делал для селян, вопреки самодурству барона, всё, что мог – оставить на посту, вразумив и разъяснив основы нового управления. Потом уже, после визита к вдове, заняться баронским архивом. Всё равно документы опечатаны, и за это время никуда не денутся. Лурье проследит.

***

– Взгляните на эту вещичку, брат.

Стараясь касаться лишь цепочки, капитан Винсент выложил на стол вчерашнюю находку. Монах, нависнув над письменным столом, прежде чем прикоснуться к предмету, повёл над ним таинственным камнем из перстня архиепископа. Спросил напряжённо:

– Откуда это у вас?

Капитан пожал плечами, откинулся на спинку массивного деревянного кресла. Давно пора было расстаться с этим трофеем, отдать знающим людям, но была у Винсента привычка: некоторые свои действа не афишировать. Вот и пришлось выжидать момент, когда он останется с братом Туком с глазу на глаз, как сейчас, в давно никем не посещаемом кабинете барона де Бирса, где прислуга еле-еле успела до возвращения Модильяни из деревни смахнуть пыль и проветрить.

– Снял с вождя орков. Кстати, в главных у них был не соплеменник, и даже не из их расы.

– Это как раз понятно, тупых овец всегда водит умный козёл… Должно быть, кто-то из последних уцелевших дарков. Врожденная харизма позволяет им сбивать в слаженный строй самых неорганизованных баранов. Весьма ценная находка, брат мой, я бы даже сказал – улика. – Брат Тук глянул вопросительно. – Вы же позволите забрать её с собой?

– Безусловно. Магия – это больше по духовному ведомству. Насколько я знаю, у вас хорошие эксперты. Однако не премину напомнить о нашей договорённости: мне бы хотелось узнать о результатах исследований.

– Они у вас будут, заверенные лучшими специалистами. А навскидку могу пока предположить… – Брат Тук потянул за цепочку, всмотрелся в наплывы опалённой поверхности медальона. – Это чрезвычайно напоминает пару к тому амулету, коим воспользовался покойный барон для открытия удалённого портала. Я слыхал о подобных. Своеобразный компас, который приводит вызываемого к месту вызова.

– Вы что-то говорили об улике? – поинтересовался Винсент.

Монах аккуратно завернул загадочный кругляш в лист бумаги, обжал в кулаке. Коротко вспыхнул перстень. Брат Тук опустил бумажное яйцо, приобретшее твёрдость камня, в карман.

– Совершенно верно, брат мой. Вещи умеют говорить. А у этой – есть изготовитель, который произвёл её на свет, вложив частичку своей ауры и специфические заклинания. Наши мастера, подобно графологам, могут вычислить и отследить мастера по почерку, магическому, конечно. Да, а ведь у меня тоже есть чем поделиться!

Брат Тук опустился на стул, потёр глаза. С утра и до вечера пришлось провести на ногах, одно отпевание следовало за другим, да и покойники попались достаточно «тяжёлые». Провожая человека в последний путь, тому, кто творит отпускные молитвы, надобно отрешиться от личных неприязней, но сегодня это давалось нелегко. Тем не менее, служитель Божий справился со своей задачей достойно, и даже отогнал от склепов несколько тёмных сущностей-падальщиков, желающих полакомиться остаточными эманациями грешных душ пастора и барона. Долг есть долг, хоть и жалко иногда растрачивать силы на недостойных.

– У меня было время перелистать отложенные вами храмовые книги, капитан. Раз уж вы не изъяли их сразу, я счёл, что они доступны для ознакомления. Вынужден огорчить… – Брат Тук сцепил пальцы в замок. – К нашему обоюдному сожалению, как я думаю, сведений об интересующей нас особе нет. Записи начинаются с той поры, когда ей было уже лет шесть-семь, и не содержат ничего, касающегося её лично. Разве что единожды её имя упоминается в числе детей, получивших первое причастие. Да ещё отмечены даты рождений кузенов… Более ранних сведений я не нашёл. Но меня заинтриговало одно обстоятельство, которое выявилось, так сказать, попутно. Знаете ли вы, что у дяди известного нам лица, у этого деревенского кузнеца, у этого мастера Жана есть то, чего не должно быть у крестьянина?

Он сделал паузу.

Капитан побарабанил пальцами по столу.

– Я так и думал. Вы хотите сказать, что у него есть фамилия?

Монах с деланной досадой развёл руками.

– Вас не удивишь… Признайтесь, вы ведь тоже что-то раскопали?

Глаза Винсента заблестели.

– Кое-что, брат Тук. А давайте сверим наши находки. Мне тут попались несколько странных документов, явно не из семейного архива, и теперь я гадаю, ли то это, что мне нужно, или всего лишь бумаги, оставшиеся от умерших родственников барона.

Монах задумался. Потянул к себе чистый лист, карандаш, и нацарапал несколько букв. Прикрыл ладонью и хитро взглянул на капитана. Улыбнувшись, тот, в свою очередь, чиркнул карандашом на другом листе. Одновременно они свели свои записи вместе.

На обоих листах было выведено:

«Жан Поль Мари Дюмон».

***

На прошении о подтверждении права на дворянство была начертана подробная резолюция секретаря его светлости – мэтра Максимилиана Фуке. Капитану не нужно было видеть подпись: по точёному почерку, сухому педантичному стилю, свойственному делопроизводителю ещё пятнадцать лет назад – а таков был возраст документа – безошибочно угадывалась нынешняя сухопарая тень, следующая по пятам за герцогом и идеально регулирующая полноту бумажного потока, адресуемого Жильберту д'Эстре лично. Впрочем, в данном случае упрекнуть исполнителя было не в чем. Достаточно внятно он объяснял некоему Жану Полю Мари Дюмону, что петиция данного рода должна сопровождаться письменными свидетельствами как минимум двух лиц, знающих просителя или его почтенных родителей как носителей дворянского звания. Поскольку во время последнего конфликта с соседним государством (так дипломатично мэтр отозвался о трёхлетней войне с королевством Бриттанией) было значительное количество лиц, вынужденных сменить место жительства (читай – беженцев и пострадавших), просьб, подобных той, с которой обратился господин Дюмон, поступает в высочайшую канцелярию множество. Служители архивов перегружены. Дабы быть уверенным, что ходатайство имеет под собой законные основания, и не отвлекать архивных работников на бесплодные поиски, к рассмотрению принимаются лишь документы, подкреплённые заверениями поручителей. Без предъявления последних – запрос в архив Его Величества короля Генриха, где хранятся копии всех грамот на пожалование дворянства, делаться не будет.

Более того, осторожно намекал секретарь, в случае повторной подачи прошения, опять-таки, без ходатайств, может возникнуть подозрение в злонамеренном стремлении просителя обходными путями выправить звание, на которое оный, возможно, претендовать не вправе.

– Намёк на возможное самозванство, – пояснил капитан монаху. – Фамилия «Дюмон» достаточно распространена, а были похожие случаи, что и в самом деле некие ловкачи умудрялись «отыскать» подходящих предков. После ряда проверок и вынесения жёстких приговоров самозванцам мэтр Фуке счёл нужным делать на прошениях, подобных этому, соответствующую приписку. Я помню, у нас с ним как-то случился разговор на эту тему… Тот, кому бояться нечего, соберёт нужные бумаги, а жулик или аферист остережётся соваться вторично. Канцелярии же – меньше работы.

– И ведь не докажешь этим писакам, что за каждым документом – человеческая судьба, – пробормотал монах. – Что за трагическое стечение обстоятельств! Каким образом этот, тогда ещё совсем молодой человек, оказался перед необходимостью доказывать своё происхождение? А свидетелей, судя по всему, найти так и не смог. Или ответ не дошёл до отправителя, раз уж это прошение затерялось здесь, в бумагах барона.

– Да видите ли, какая ещё странность, – задумчиво отозвался Модильяни, – бумаги-то – барона, это верно, однако все знают, сколь долго блуждают документы по инстанциям. Мне неизвестна точная дата смерти старого де Бирса, но прошение было отправлено ещё при нём. Смотрите, в самом низу приписка: писалось в его замке, с его ведома. Подпись – Антуан де Бирс, не нынешний Филипп де Бирс. В данном случае старый барон выступает в роли косвенного свидетеля, подтверждая, что знает просителя и может, в случае необходимости, выступить поручителем. Говорят, он был не в пример нынешнему, добродушный хлебосольный хозяин, людишек не обижал, привечал соседей. Такой мог и в самом деле похлопотать за юношу просто по доброте душевной. Вот только не знал, что поручителей нужно двое и что дни его самого уже сочтены. Думаю, ответ на письмо был получен уже наследником.

Монах свёл брови.

– Но почему именно им?

– Субординация и следование букве закона, брат Тук. Письмо отбыло из замка – туда же послали и ответ. Вдобавок, звание писавшего ещё не доказано, стало быть, пусть с этим инцидентом разбирается старший по титулу дворянин в округе. Зная характер Филиппа де Бирса, нетрудно понять: вряд ли он загорелся желанием посодействовать молодому человеку. Скорее всего…

– Злорадствовал, – мрачно отозвался монах. – Да ещё наверняка ознакомил его с отпиской, особенно с последней частью, и приказал впредь не соваться, куда не надо, иначе с парня снимут голову. Нетрудно догадаться. Эта чёрная душа наверняка находила изощрённое удовольствие, осознавая, в каком унижении держит себе подобного. И, по-видимому, условия были созданы такие, что бедняге было некуда деваться. Живого человека, да к тому же семейного, всегда есть, чем шантажировать.

Мужчины помолчали.

– Вы спрашивали об обстоятельствах, могущих довести дворянина до такого состояния, – нарушил тишину капитан. – Помните, я говорил вам о нескольких документах? Ознакомьтесь ещё с тремя. Они лежали в общей связке с прошением.

Первые две бумаги Винсент выложил перед монахом в ряд, по-видимому, для сравнения. Бросалось в глаза, что писаны они одной и той же рукой, на бумаге одного производства, на той и другой были печати мэрии города…

– Лисс, – не веря своим глазам, пробормотал монах. – Так эта семья оттуда!

– Совершенно верно. Дети родились соответственно за три и четыре года до того страшного пожара.

Выписки были из храмовой книги города Лисса, выгоревшего во время войны настолько, что его даже не пытались отстроить заново, а возвели новый град в нескольких лье от пепелища. Какие там архивы, бумаги!.. Ничего не сохранилось. Должно быть, родители этих детей были весьма предусмотрительными людьми, выправив для чего-то заранее копии из храмовой книги.

Те сообщали о рождении и крещении Жана Поля Мари Дюмона и Мартины Селесты Дюмон, родителями которых были добропорядочные прихожане храма святого Серафима Лисского – Шарль Анри Мари Дюмон и Жанна Вивьен Дюмон.

Поль и Мартина, брат и сестра, каким-то чудом попавшие сюда… Нет, вряд ли чудом. В то время уже начались стычки на границах, предвестники очередной войны были налицо, да к тому же – в окрестностях Лисса началась чума. Поговаривали, что и пожары-то в городе случились из-за попыток неких подвижников «выжечь» заразу. Не удивительно, что молодая семья решила покинуть насиженное место. Должно быть, искали, где безопаснее, и вот каким-то образом очутились в Саре… Но если родители заблаговременно позаботились о документах на детей – что-то должно было остаться и о них самих?

Перед отцом Туком легла ещё одна бумага.

Свидетельство о браке родителей – Шарля Анри Мари Дюмона и Жанны Вивьен Дюмон, в девичестве Лорентье. Венчание происходило в том же храме города Лисса.

Подлинность документов не вызывала сомнений ни у капитана, ни у брата Тука. Оба привыкли, несмотря на далеко не оседлый образ жизни, иметь дело с бумагами различного рода и возраста.

Винсент внимательно следил за реакцией собеседника. Надо сказать, она ему понравилась.

– Я распоряжусь поднять архивы, – сообщил капитан, – и найти, в конце концов, указ о возведении в дворянство самого Шарля Анри или его предков. Такие документы на особом контроле. У меня есть все основания полагать, что они найдутся.

Монах шумно выдохнул. Потёр лоб.

– Д-да… Это всё меняет, брат мой. Вы даже не подозреваете, как это всё меняет… Придётся поднимать не только светские архивы. Я ведь слышал когда-то эту фамилию –Лорентье, причём в разговоре, касающемся дел именно нашего, как вы соизволили выразиться, ведомства. Что ж, вы берёте на себя линию деда, я отслежу бабку.

– Минуту, – незамедлительно отозвался капитан. – Хотите сказать, что Жанной Лорентье интересовалась Инквизиция?

Брат Тук успокаивающе выставил ладонь.

– Ни в коем случае, брат мой, разговор касался совсем иной области. – Поколебавшись, продолжил. – Видите ли, мои догадки могут оказаться неверны, да и память человеческая несовершенна. Я мог услышать знакомое созвучье имени или фамилии, а уже решил бог знает что. Хотелось бы сперва кое-что проверить. С вашего позволения, я сниму копии.

***

– А ведь ты не кузнец, мастер Жан, – с удовольствием отметил лейтенант, поглядывая, как ловко крепкие жилистые руки вертят пистоль, в которой только что подправили замок. Было дело, пришлось Лурье, расстреляв оба заряда, перехватить доппельфаустер за ствол и шарахнуть насевшего орка прямо в лоб, благо на рукоятке специально для утяжеления приварено свинцовое навершие. Приём безотказный и в бою весьма полезный, а то и жизнеспасительный, только оружие после него приходилось править, дабы потом в руках не рвануло.

Трёхфутовая пистоль и сама по себе оттягивала плечо, а уж с довеском-то… Тем не менее простой мужик из занюханного мухами Сара легко с ней управлялся, и пальцы его, на вид мощные, как шкворни, при работе становились ловкими и гибкими, словно у первоклассного докторуса, зашивающего рану от сабельного удара на лице какого-нибудь стонущего аристократишки. Умные пальцы, не делавшие ни одного лишнего движения, и явно привыкшие держать не только тяжёлый молот.

А когда мастер без малейшего усилия прикинул налаженную пистоль на вытянутой руке, проверяя прицел, и оглянулся, что-то разыскивая глазами, Лурье готов был поклясться, что у мужика ладони так и чесались проверить собственную работу, вот он и искал пороховницу и мешочек с пулями. И правильно, на его месте у лейтенанта первый порыв был бы тот же самый. Вот тогда его и осенило:

– Не кузнец, видно по всему. Ты, брат, похоже, оружейник, и не из простых. Пистоль держишь в точности, как ученики мастера Тибо, я его выучку знаю. Признайся, был в гильдии?

И кинул Жану кисет с порохом. А что, пусть пальнёт, потешится. Заработал. Хоть простолюдинам оружие держать не положено, однако Жан вроде как мастеровой человек, ему можно. Да никто и не видит такой вольности: десятник Гвидо всех – и местных, и служилых – давно к делу пристроил, и сейчас на широком замковом дворе, в углу которого притулилась порядком запущенная кузня, никого не было. Разве что поглядывали да покрикивали, обмениваясь сведениями, часовые со стен – но это свои ребята, не разболтают.

– Был, да вышел, – коротко, словно огрызнувшись, ответил кузнец. И добавил, извиняясь: – Не мастер я, ваша милость, зря не называйте.

– А что так? – не удержался от вопроса Лурье.

– Не женат был к тому времени, да и молод старейшинам показался. В мастера, сами знаете, только женатых берут. Заодно успел дорогу перейти одному богатенькому сынку… Выгнали. Нашли повод.

– А-а, – понимающе протянул лейтенант. – Гляди-ка, и у простого люда свои интриги, совсем, как при дворе. Выжили тебя, значит. Одиночно работать тоже не дали, это понятно. А почему сюда, в эту дыру вернулся? Больших городов мало? Гильдии не только в Эстре – есть и в Нанте, и в самой Лютеции, и...

– Тут сестра оставалась, ваша милость. Молоденькая совсем, одна, без присмотра. С собой взять не мог, сам у мастера в углу жил, куда я её потащу? Говорю же – молод был. Сейчас бы уж многое не так повернул бы… Да что теперь.

– Вот оно как. А что сестра-то, почему одна осталась? Родители умерли?

Кузнец помолчал. Однако не отвечать, да ещё офицеру, было очень уж невежливо и нежелательно. Мало ли…

– Отец давно к тому времени умер, – сказал неохотно. – Мать погибла, когда мне четырнадцать было. Больше родни не осталось. Тогда ещё старый барон жив был, вечная ему память, он сразу работу предложил; да не хотелось мне в прислугах всю оставшуюся жизнь бегать. Глупый был, гордый… – Он усмехнулся. – С железками сызмальства возился, да и батюшка учил… – Осёкся. – Потому как надо было настоящим делом заниматься, чтоб кормильцем для семьи стать. А всю жизнь у барина на побегушках – какое же это дело? В общем, господин барон походатайствовал, чтобы меня подмастерьем к мастеру Тибо взяли, тут вы угадали, ваша милость.

– А землю пахать, как другие?

Кузнец глянул коротко, остро, и внезапно у лейтенанта пропала всякая охота задавать вопросы. В самом деле, чего это он разболтался, как баба? Нужен-то ему этот мужик… Главное – чтобы дело своё знал. И припомнилось заодно, как рейтар Картье, что до прихода орков за Жаном приглядывал, успел шепнуть: видел, мол, в мастерской пару кинжалов работы удивительной, успеть бы заглянуть до отъезда, прикупить. Нет, господа хорошие, хоть звание оружейнику и не присвоено, хоть лицензии нет, а мастерства не отнимешь, ежели оно от Бога. И нечего его глушить, в земле и без того есть кому ковыряться.

Жан тем временем легко вскинул пистоль и, не целясь, как на первый взгляд показалось бы, выстрелил в очерченный мелом на снятой амбарной двери человеческий силуэт. Доппельфаустер этот был далеко не первым, что пострадал вчера в бою и успел побывать в руках местного умельца. Для пробных выстрелов и сняли с амбара щелястую створку, что всё равно болталась на единственной полуоторванной петле. Импровизированная мишень была уже изрешечена выстрелами: «ребятушки» Лурье постарались, пристреливая оружие по новой. Но и кузнец не сплоховал: его пуля вошла точно в центр нарисованной головы.

– Хорош, чертяка, – одобрил Лурье. – А что, мастер Жан, может, к нам в отряд подашься? Стрелок ты отличный, как я погляжу, да и в седле не мешком держишься; натаскаем, научим – ещё тот молодец из тебя получится. Жалованье, верный кусок хлеба… опять-таки семью поддержишь, я слышал – у тебя полон дом ребятни. А что простолюдин – так в рейтарах и до дворянского звания дослужиться можно. Слыхал о последнем указе Его Величества? Дворянство теперь может даже простой человек получить, заслужив перед Отечеством и Государем. Так что, брат, ты подумай. Перспективы у нас есть. Да ты знаешь ли, что такое «перспективы», деревня?

Кузнец коротко вздохнул и отвёл глаза. Прочистил маленьким шомполом ствол оружия, протёр ветошью, вернул владельцу.

– Извольте, ваша милость. Как новенький. За предложение благодарствую, но только я человек мирный. – И, поколебавшись, спросил: – А вы здесь надолго?

– Как господин капитан прикажет. – Лейтенант ловко пристроил оружие в кобуру. – Наше дело солдатское: по сигналу и в бой, и в поход… Подумай всё же. Пока эти земли не отписали какому-нибудь новому барону, над тобой хозяев нет. – Заговорщически подмигнул, заметив, как внезапно напрягся мастер. Шепнул: – Вольным будешь, дурак, неужели не понимаешь?

– Не помню, чтобы у вас в отряде были вакансии, лейтенант, – любезно напомнил капитан Винсент, невесть откуда возникший за их спинами. Лейтенант вздрогнул. Что было, то было: капитан славился умением возникать нежданно-негаданно, совершенно незаметно. По непроницаемому лицу трудно было угадать, много ли он услышал. – Впрочем, вам виднее. А какие ещё способности, кроме физических данных, вы заметили у вашего кандидата? Не забудьте, у вас уже два новичка, с которыми и без того придётся повозиться. Этих самых данных у них в избытке, а вот по части ума и сообразительности, что немаловажно, от природы недобор… Приказы приказами, но в армии нужны не только исполнители.

– Подучить немного, так Жан и на десятника потянет, – твёрдо ответил лейтенант. – Уверен, господин капитан. Сей кандидат сметлив, умеет организовать людей и нацелить их на нужный результат; может действовать самостоятельно, и в то же время понимает, что такое дисциплина.

– Экий вы знаток, Лурье, – с усмешкой бросил капитан. – Так-таки всё и разглядели? – Окинул испытующим взором хмурого кузнеца, всем видом показывающего, что раболепствовать и спину гнуть в поклоне не желает. – Вот что я вам скажу, лейтенант, в отряд я его не возьму. Такие самостоятельные мне и здесь нужны… Господин Дюмон, – повернулся к Жану. И тот, не сразу поняв, к кому это обращаются, внезапно побледнел. – Разбирая документы бывшего владельца замка, я обнаружил ваше прошение герцогу и намерен вновь дать ему ход. Не так уж загружены архивные крысы, чтобы не ответить на персональный запрос. Уверен, они найдут искомое.

Жан коротко выдохнул:

– Не нужно.

– Отчего же, позвольте спросить? – полюбопытствовал капитан, старательно не замечая округлившихся от любопытства глаз лейтенанта Лурье.

– Оттого, что время вышло. Мне больше не найти поручителей. Всё, что меня ждёт, если я сунусь в архивы – виселица за самозванство.

– Это и есть тот самый крючок, на котором держал вас барон? Так скажу вам следующее: он не слишком надёжен. Вы говорите – нет поручителей? Но есть документы, подтверждающие ваше рождение от родителей знатного происхождения, находящихся в законном браке; у родителей, в свою очередь, наверняка осталась родня… Человек не может жить среди себе подобных и не оставить хоть какой-то памяти. Отыщем, господин Дюмон… Или вам больше нравится «мастер Жан»?

– Жан Дюмон к вашим услугам, сударь, – твёрдо сказал кузнец. – Чужих званий мне не нужно. Что сам заработал, на том и стою, своё честное имя ценю и менять не собираюсь.

– Похвально, – кивнул капитан. – Что ж, мэтр Жан, давайте-ка остановимся на этом варианте… Полагаю, вы давно хотите со мной поговорить. Как и я с вами. Пройдёмте в кабинет, там нам никто не помешает.