Иная орда

Глава 1

Жгучий, словно калёное железо, взгляд раскосых глаз медленно скользил по лицам сидящих за ломящимся от яств столом в ханской резиденции. Лицам подданных, что пили, ели, удовлетворённо кивали головами и цокали языками, отправляя в рот куски огромных запечённых стерлядей и белуг, обсасывая утиные кости, смакуя сушёные персики, черпая ладонями сочащийся жиром пилав и запивая пищу ароматным вином. Однако, висело при этом в воздухе какое-то непередаваемое напряжение, исходящее от всех этих приближённых военачальников, мурз и беков. Хан Ахмат кожей чувствовал, что развязка близка. Что-то должно произойти в скором времени, изменить ход истории, привести в движение спящие пока силы. Но что это будут за перемены, ведает только Аллах, и когда они произойдут, знать не положено даже великому потомку Чингизидов.

Ханские сыновья – Муртаза, Саиид-Ахмат и Шейх-Ахмат – трапезничали за общим столом, но ближе к Ахмату, изредка бросая на восседающего на троне отца короткие взгляды, в которых, однако, помимо сыновнего уважения, читалась гамма каких-то ранее не заметных чувств. Волчата! Подросли, и чуют, что родитель уже не так молод, да и не чета он великим предкам, державшим когда-то в страхе полмира. Чуют, что и ханово окружение прогнило от интриг и сплетен. Всё чуют, молодые зверьки. Нет! Нет им веры. Как и подавно нет веры ханской свите, с вожделением вкушающей сейчас деликатесы с господского стола, улюлюкающей китайским фокусникам, харезмийским акробатам и персидским танцорам. Каждый, представься лишь случай, воткнёт нож в спину своего повелителя, перед очами которого нынче покорно склоняет голову. Коршуном вцепится в лакомый кусок добычи, именуемой наследием Великой Орды. Глотку раздерёт соседу за сундук серебра. Нет, нет им веры. Как падальщики слетаются на добычу, так и они, почуяв слабость, слетятся и по кусочкам растащат великое ордынское наследие, втопчут в грязь созданное веками, спляшут на костях рода Чингизидов.

Великая Орда, некогда могучая, напоминала теперь гниющую плоть, облепленную червями. Мелкие бунты подавлялись с неописуемой жестокостью, но их пламя не гасло, тлело где-то в глубине степи, готовое разгореться с новой силой при первом удобном случае. Слухи о заговорах разлетались, как ветер, разносящий запах крови. В дальних улусах шли тайные сговоры, а каждая улыбка предстающего перед Ахматом вассала скрывала за собой коварство и предательство. Он хорошо знал, что ханы не раз обсуждали его падение. Кто-то уже чуть ли не завтра готовился захватить трон, а кто-то мечтал об обогащении за счёт ослабления власти правителя. В каждой тени видел Ахмат предателя, а в каждом шёпоте – угрозу. Никому нет веры! Нет! Нет! Нет!

Один только беклярбек Тимур как всегда выглядел спокойным, словно мудрый ворон. Неторопливо пережёвывал пилав, посасывал острую черемшу, большими размеренными глотками поглощал ханское вино. Много поглощал, но не пьянел, а лишь наливался румянцем. Тот ещё хищник, однако, Ахмат выделял его среди остальных. Почему? Аллах ведает. И ханское чутьё не обманешь – казалось Ахмату, что сыграет ещё свою роль беклярбек Тимур. Нужную роль. Нужную для всей Орды, и для него, Ахмата, в первую очередь.

А ещё Анукбике. Ахмат скосил глаза на дочь, сидящую, так же, как и её мать, Айбану-Султан, на небольшом троне за отдельным столом в окружении молодых женщин-помощниц. Анукбике. Анук. Его любовь, его сокровище, его надежда. Его восторг и тревога. Наверное, она должна была родиться мужчиной, но Аллах распорядился по своему, и любимая жена подарила Великому хану настоящий бриллиант в женском обличии, сочетающий в себе изящество и неземную красоту, доставшиеся от матери, и характер, передавшийся от многих поколений Чингизидов и от самого Ахмата – упрямая, непокорная, властная и хитрая, Анук с детства давала понять, что с нею можно только договариться, ибо нельзя заставить сделать то, что ей не по душе. Уже в десять лет Анук выезжала с отцом на соколиную охоту, а в двенадцать примерила первые, изготовленные специально для неё доспехи. Безупречно владела искусствами верховой езды и сабельного боя. Была не по годам умна. А ещё являлась головной болью отца, поскольку тот прекрасно знал, что половина его подданных втайне желают юную господскую дочь, и только от одной этой мысли хан Ахмат начинал скрежетать зубами. Вот и сейчас, посмотрев на Анук, он вдруг представил, о чём, кроме власти и денег, думает его жующее и улюлюкающее окружение. В горле моментально пересохло от приступа ярости.

– Мангутай, принеси вина! – зычно позвал Ахмат, поднимая пустой кубок.

Сутуловатый, немного нескладный виночерпий, вытянув вперёд свою редкую козлиную бородку, вынырнул из-за портьеры и засеменил к ханскому столику, держа обеими руками кувшин с вином. Преданно заглянул повелителю в глаза и наполнил до краёв кубок. Какой же он мерзкий, этот худой старикашка с угольками маленьких глаз, утонувших в тёмных провалах глазниц; с тремя волосинками на подбородке; с узловатыми длинными пальцами, словно паучьи лапки обхватывающими золотой кувшин. Но ведь справляется с обязанностями, рта не раскрывает, да и Тимур за него поручился – из рода мангытов виночерпий, как и сам беклярбек. Слишком брезглив ты стал, Ахмат, слишком брезглив и подозрителен!

– Налей ещё Тимуру, ­– хан махнул ладонью в сторону беклярбека, – Пошёл прочь!

Музыка начинала утомлять, как и мельтешение иноземных артистов, да и общество слишком расслабившейся за обедом знати. Ахмат щёлкнул пальцами – возле трона, будто по мановению волшебной палочки, возник старший слуга.

– Мансур, пусть заканчивают, – кивнул хан в сторону старающихся во всю фокусников, танцоров, акробатов и музыкантов, – Ещё позови Тарагая, я хочу узнать, как чувствует себя мой конь.

– Хорошо, Господин, – сложив руки, низко поклонился Мансур и, соскочив с помоста, побежал исполнять приказание.

Хан отхлебнул вина, поставил кубок на стоящий перед ним стол, вытер испачканные бараньим жиром ладони о парчовый халат.

­­– Обед окончен! – как только смолкла музыка, зычно объявил он, ещё раз скользнув взглядом по разомлевшим от яств и вина приближённым.

Ханская свита вздрогнула, будто от удара хлыста, десятки пар глаз воззрились на господина.

– Обед окончен, все свободны! – повторил хан. ­

Министры, военачальники и мурзы принялись неохотно подниматься из-за стола, дожёвывая пищу, заливая в себя остатки вина. Встала со своего трона любимая ханская жена – сразу поняла, что слова мужа касаются и её. Шепнула что-то не спешащей покинуть трапезную Анук и скрылась за дверьми в сопровождении женщин.

Зал опустел, только слуги суетились, убирая со столов под надзором Мансура, да Тимур, похоже, не торопился покинуть помещение.

– Ты что-то хотел, Тимур? – глаза хана превратились в щёлочки, – Говори.

– Это очень важно, Великий Хан, – плавно и неспешно, словно тигр на охоте, приблизился к правителю беклярбек, – Главное, чтобы не было лишних ушей.

­­– Прибыл Тарагай, мой господин, – объявил Мансур, пропуская перед собой седого как лунь, высокого старика в дорогом, но сильно заношенном халате.

Тимур скривился, понимая, что придётся подождать, но с места не сдвинулся.

Вновьприбывший низко склонился перед правителем и его министром.

– Как себя чувствует Алмаз, домчу Тарагай? – откинувшись на троне и подперев подбородок кулаком, спросил хан.

– Копыто почти зажило, мой Повелитель, – чуть разогнувшись, но не поднимая глаз, ответил домчу, – Не пройдет и трети луны, как Алмаз вновь сможет носить своего хозяина.

– Это долго, – мотнул головой Ахмат, – Ты применил все свои умения, домчу Тарагай?

– Мои умения могут навредить коню, если использовать их с полной силой, Великий Хан, – подняв, наконец, глаза, сказал старик, – рана была очень сложной, и, если ускорить процесс излечения, спустя какое-то время она вновь даст о себе знать.

– Хорошо, – согласно кивнул Ахмат, – зайди к казначею и возьми себе двадцать монет. Ты хорошо выполняешь свои обязанности, домчу, и не жертвуешь здоровьем Алмаза в угоду спешке. Я жду от тебя новостей через два дня. Ступай.

Тарагай вновь согнулся пополам, отступил на несколько шагов и быстрой походкой скрылся за дверьми.

– Позволь попросить тебя, хан, распорядиться убрать из зала людей, – проводив взглядом старика, преданно посмотрел в глаза Ахмату Тимур, – У меня есть, что предложить тебе.

– Вот как? – в лёгкой улыбке Ахмата смешались надменность и любопытство, – Хорошо, будь по-твоему. Мансур!

– Да, Повелитель! – слуга уже стоял возле трона.

­– Убери слуг и ступай сам. Из охраны оставь только немого Хайду.

– Слушаю, Господин, – поклонился Мансур и, словно пастух стадо, разве что не покрикивая, принялся выгонять замешкавшуюся прислугу вон.

– Дочь, тебе нужно на время оставить нас, – попросил Ахмат болтающую со своими помощницами Анук.

Девушка стрельнула глазами, но перечить не стала и, быстро поклонившись, упорхнула через заднюю дверь в компании сверстниц.

– Говори, Тимур, – хан быстро окинул взглядом зал – никого, лишь немой Хайду неприступной скалой замер возле трона.

– Мой хан, – начал беклярбек, напоминая теперь вкрадчивого лиса, – Ты знаешь, что время течёт как вода, и однажды наполненный сосуд станет пуст. Так и время Великой Орды медленно утекает, оставляя всё меньше возможностей для возрождения.

– Я знаю это как никто другой, – ответил Ахмат, пытаясь предугадать дальнейшую речь министра.

­– Ханы плетут интриги, и скоро будут в открытую шушукаться за твоим столом. Посольство к московскому князю Ивану было с позором изгнано ровно двенадцать лун назад, – продолжил Тимур, – Грамота порвана и лик твой поруган. Не пора ли указать своим подданным, а также руссам, на их место? Не пора ли взять реванш и совершить поход, который озарит тебя славой на долгие годы, и который потомки твои будут вспоминать с гордостью и благодарностью?

– Ты говоришь о походе, Тимур, но где я возьму столь великое войско? – хан уже понимал, что беклярбек не просто так завёл этот разговор, и у него действительно есть план.

– У тебя будет войско. У тебя будет такое войско, которого нет и не было ни у одного правителя в мире. Преданное. Непобедимое. Твои вассалы, пытающиеся разорвать Орду, словно лоскутное одеяло, будут кусать локти, потому что у них не останется иного выбора, как пополнить твои неустрашимые тумены своими воинами.

– И откуда возьмутся люди для этого войска? – Ахмат скосил глаз на истуканом застывшего рядом с троном Хайду.

– Люди…, – Тимур загадочно закатил глаза и погладил ухоженную бородку, – Я расскажу и покажу тебе всё, мой хан, но чуть позже. Назначь мне время, когда мы сможем остаться вдвоём, время, когда посторонние глаза и уши будут далеки от нас и только твой верный виночерпий будет подливать нам терпкого вина. Когда никто, кроме твоего верного немого Хайду не будет видеть, как мы разговариваем и что мы делаем. Я верю, ты примешь моё предложение, потому что оно беспроигрышно. Да, придётся немного подождать, но это ожидание несравнимо с тяжестью ощущения, что Орда доживает свои дни. У тебя появится надежда, Ахмат. Ты вновь ощутишь себя великим воином, и твои враги растворятся как утренний туман, как наваждение, как дурной сон.

– Твои речи полны загадок, Тимур, – хан скрестил пальцы рук под подбородком и буквально прожёг беклярбека взглядом.

– Вся наша жизнь – загадка, мой Повелитель, – глядя в глаза Ахмату, ответил министр, – Назначь лишь время.

– Ты услышан, – хан прикрыл глаза и пошевелил скрещёнными пальцами, – Ступай. Я сообщу, когда буду готов.

Ночная Ахтуба несла свои воды где-то внизу – широкая и быстрая во время весеннего половодья, она казалась живой. Лунный свет скользил по её волнам, подобно серебряным змеям, извивающимся в стремительном потоке. Берега, покрытые молодой травой, тихо шептались с ветром, ветви плакучих ив склонялись к воде, словно пытаясь напиться прохладной влаги. Мириады звёзд, как бесчисленные алмазы, сверкали на чёрном небосводе, отражаясь в тихой, но мощной реке. Ахтуба… Тихо подвывал ветер, изредка ржали лошади, переговаривались люди возле костров. Ахмат вглядывался в это волшебное зрелище, и сердце сжималось от тоски по тем дням, когда его предки, великие Чингизиды, владели половиной мира. Когда каждый уголок Орды трепетал перед их величием, а враг склонял голову перед силой ордынского воинства. Перед внутренним взором хана вставали картины прошлого: грандиозные походы, где его предки вели свои армии через бескрайние степи, сверкающие на солнце доспехи воинов, крики победы и торжественные моменты триумфа. Каждый миг той великой эпохи был пронизан гордостью и мощью, которая теперь, казалось, ускользала из его рук. Ахмат дышал полной грудью, буквально впитывал степной воздух, от которого кровь закипала в жилах, сомнения улетали прочь, оставляя лишь безумное желание двигаться вперёд, возвращать старые покорять новые земли какой бы то ни было ценой. Слова беклярбека третьи сутки не выходили у него из головы. Да, Ахмат был готов выслушать Тимура и в тот день, но ханская гордость не позволила этого сделать. И вот, сейчас, стоя во тьме на крутом берегу Ахтубы, хан вдруг почувствовал, что не может больше ждать. Ни дня, ни ночи, ни мгновения.

– Мансур! – щёлкнул он пальцами.

– Да, мой Господин, – возник из-за спины верный слуга.

– Отправь гонца в Сарай. Прикажи доставить мне беклярбека Тимура. Прямо сейчас.

– Слушаю, мой Господин.

– Вели накрыть стол на двоих в моём шатре к его приезду.

– Будет исполнено, мой Господин, – согнулся в поклоне Мансур и растворился в темноте.

Время текло бесконечно долго. В сопровождении охраны Ахмат пару раз обошёл свой стан, придирчиво осмотрел лошадей – его любимец Алмаз пока не вылечился и оставался в конюшне в Сарае. Вернувшись на берег, молча постоял ещё с полчаса, упёршись взглядом в переливающиеся лунным светом волны, словно мерно шумящая река могла дать ему хоть какие-то ответы на мучающие вопросы. К полуночи хан закрылся в своей юрте, оставил при себе лишь верного немого Хайду, и велел не пускать никого, кроме Тимура. Выпив полкубка вина, почувствовал, что веки его слипаются и, откинувшись на подушки, погрузился в долгий тягучий сон. Ему снилась степь – бесконечная холодная степь, в которой всё подчинялось только ему, Великому Хану Ахмату; где каждая травинка, каждое насекомое, каждая птица были частью его несметного войска, волнами растекающегося на запад, север и юг, заполоняющего собой пустыни, леса, луга и горы чужих краёв, превращающее все земли в земли Великой Орды. Сама степь стала его войском, его преданным безупречным воинством. Ахмат стоял на вершине гигантского холма, обозревая раскинувшиеся перед ним бескрайние просторы. Ветер трепал его одежду, принося с собой запахи далеких земель и приглушённый гул битвы. Далеко внизу, от подножья холма и до горизонта, его воины, словно муравьи, заполонили степь. Он не различал их фигур, но чувствовал, что это люди, звери и растения слились в один мощный кулак, сносящий на своём пути любую преграду. В каждом движении, в каждом ударе меча, в каждом броске твари и хищном изгибе травы чувствовались их преданность и сила. Ахмат дышал полной грудью, ощущая сладкую тяжесть власти. Он знал, что эти воины будут следовать за ним до конца, что они готовы умереть за своего хана и за величие Орды.

Казалось, прошла вечность, когда вдруг, откуда-то с небес долетел до Ахмата голос слуги Мансура, сообщающего, что прибыл беклярбек Тимур.

Хан медленно открыл глаза, возвращаясь в реальность, тяжело поднялся с кровати и прошёл в отгороженную от спальни ширмами центральную часть юрты. Беклярбек Тимур стоял возле входа, слегка склонившись и ожидая приглашения приблизиться.

– Ты звал меня, мой Господин? – вкрадчиво спросил министр.

– Я звал тебя, поскольку считаю, что настало время выслушать твои слова, Тимур, ­– Ахмат расположился на походном троне, расправил расшитый золотыми узорами халат, махнул рукой слуге: – Мансур, пусть Мангутай принесёт вина!

Беклярбек покорно ждал.

– Присядь на подушки, Тимур, я чувствую, что разговор будет долгим, – благосклонно кивнул хан министру.

– Всё зависит от тебя, мой Господин, – ответил Тимур, принимая приглашение хана, – Ибо в твоей власти принять предложение или сразу отказать в плане, который ты можешь посчитать безумием. Я буду признателен за любой ответ и даже покорно подставлю свою шею под твой ятаган, чтобы ты лично обезглавил меня, если предложение моё тебя оскорбит.

Ахмат заинтересованно склонил голову, собираясь слушать дальше, но тут появился расторопный Мангутай с кувшином вина в своих длинных нескладных руках.

– Позволь мне представить человека, который расскажет всё сам, великий Хан, – выждав, пока тот наполнит кубки пахнущей степными травами жидкостью и Ахмат сделает несколько глотков, произнёс беклярбек, – Это твой виночерпий, – голос Тимура вдруг зазвучал глухо, словно вещал из-под одеяла, – Мой соплеменник из рода Мангутов. Чёрный Шаман. Харын Боон. Он владеет силой и знаниями, без которых Орде не выжить, Ахмат.

Пламя светильников колыхнулось, словно от лёгкого порыва ветра, брызнули маленькими искорками тлеющие благовония. Взгляды Ахмата и Мангутая встретились.

– О, Великий Хан, – глаза Харын Боона горели в полумраке, словно угли, гипнотизировали, притупляли чувства, – Позволь мне поведать тебе мою краткую историю. Я долгие годы странствовал по свету, познавая тайны древних шаманов, совершенствуя свой дар, переданный мне от предков. Я видел многих и я видел многое. И ныне судьба привела меня к знанию, способному даровать моему истинному повелителю силу и могущество, равных которым не было со времён Чингисхана. Всё в подлунном мире связано между собой – каждый шаг, каждое дыхание, каждое слово являют собой частицы столпов, поддерживающих шатёр мироздания. Тот, кто видит это, никогда не совершит лишнего движения, а лишь направит реку возможностей в верное русло.

Голос шамана звучал вязко и глухо, окутывал, расслаблял, проникал в самые глубины сознания, но при этом успокаивал и давал надежду. Сквозь сонм нахлынувших ощущений Ахмат всматривался в лицо Мангутая в попытке разгадать его истинные намерения.

– Говори же, Харын Боон, – наконец произнёс хан, стараясь не выдать голосом гамму своих чувств, – что это за знание, и почему ты решил поведать о нём лишь сейчас? Отчего ждал всё то время, что служишь у меня?

Шаман склонился в почтительном поклоне, его одежды зашелестели, словно сухие листья на ветру.

– О, Повелитель, я должен был убедиться, что время пришло, и звёзды сложились в нужном порядке. Ибо знание, которым я владею, способно как вознести Орду к вершинам славы, так и ввергнуть её в пучину хаоса, будь оно использовано неверно.

Ахмат нахмурился, его пальцы невольно сжались на подлокотниках трона.

– Я внимаю тебе, Харын Боон, – произнёс хан, – поведай же мне об этом древнем знании и о том, как ты намереваешься применить его во благо Орды.

Шаман выпрямился, его глаза сверкнули в полумраке юрты, и голос зазвучал громче, наполняясь силой и властью.

– О, великий Хан, я открою тебе тайну, что хранилась веками и лишь избранные владели ею. Ведомо ли тебе, что в глубокой древности наши предки и мели тайные знания, позволявшие им становиться единым целым с духами зверей и птиц? Шаманы прошлого умели переселять души воинов в тела зверей и прочих тварей, делая их несокрушимыми в бою. И я познал искусство переселения душ, способное превратить человека в любую тварь, чья мощь и ярость не ведают границ. Вообрази, повелитель, такую армию, что сметёт любого врага на своём пути и вознесёт Орду к былому величию!

Язык хана словно одеревенел, и он лишь кивнул головой в знак того, что готов слушать дальше.

– Посмотри на этого богомола, Ахмат-хан! – маленькое насекомое невесть откуда возникло на сухой мозолистой ладони Харын Боона, – Ты видишь, какие у него сильные лапки, и знаешь, как он стремителен в прыжках. Его беда только в том, что он слишком мал и не обладает разумом, а теперь представь, что мы можем это изменить. Если бы у тебя были преданные воины такой силы и ловкости, ты сейчас бы не беспокоился о предстоящих походах и нашествиях иноземцев.

Хан замер, поражённый словами шамана, и словно воочию увидел грядущие битвы, где полчища богомолов крушат врагов, где над полем боя гордо реет бунчук с тамгой Чингизидов, где поверженные противники корчатся под сильными и острыми как пики ногами безупречного воинства Орды. Это видение было столь ярким и притягательным, что у хана на миг перехватило дыхание. На миг ли? Сколько прошло с того момента, как виночерпий Мангутай вошёл в ханские покои? Ночь, день, столетие? Но вот видение ушло, и новые, свежие силы потоком хлынули в тело хана, заполняя его, как заполняет сосуд живительная влага.

– Твои слова будоражат воображение, Харын Боон, – медленно проговорил Ахмат, – но как я могу быть уверен, что это не пустые обещания? Есть ли доказательства твоей силы?

Шаман улыбнулся. Первый раз за всё время своей службы.

– О, Повелитель, я уже провёл ритуал и перенёс душу умирающего нищего в тело богомола. Это создание ныне обитает во дворце досточтимого Тимура, ожидая твоего повеления. Прикажи, и я явлю тебе плоды своего искусства.

Ахмат повернулся к Тимуру, чьё лицо оставалось непроницаемым, но в глазах уже читался блеск азарта.

– Что ж, Харын Боон, – произнёс Ахмат, поднимаясь с трона, – я готов увидеть твоё творение. Но помни, если ты солгал, то даже все духи Тенгри не спасут тебя от моего гнева.

Шаман склонился в глубоком поклоне, и его голос прозвучал уверенно и спокойно:

– Я говорю правду, о великий Хан. Ты сам в этом убедишься. Слова мои – не морок, но истина. Своими глазами узришь ты плоды моих трудов, и сомнения твои развеются, как туман под лучами солнца. Воинство твоё умножится тысячекратно, и никто не сможет противостоять несокрушимой мощи его.

Богомола на его ладони уже не было.

Алое солнце медленно поднималось над бескрайней степью. Холодный утренний ветер обдувал лица, унося вдаль тревожные тени ночи. Кортеж хана отправлялся в недолгое путешествие – лошади, покрытые богатыми чепраками, били копытами, всадники в сверкающих доспехах сжимали поводья, готовые тронуться с места по первому слову повелителя. Ахмат, облачённый в расшитый золотыми нитями роскошный кафтан, уверенно сидел в седле, поглаживая густую конскую гриву и пристально смотря вперёд, словно предвкушая встречу со своим новым воинством. Тимур гарцевал на лошади чуть поодаль, а Харын Боон, снова став Мангутаем, скрылся в одной из повозок.

Хан поднял руку и кавалькада тронулась по утоптанной степной дороге. Ахмат погрузился в раздумья, и перед его мысленным взором стали возникать картины прошлого и видения грядущего. Здесь, среди этого вольного простора, хан чувствовал себя истинным сыном степи, наследником великих предков. Наставало время действий, пробуждения от зимней спячки, оживающая степь звала в поход, который должен был стать судьбоносным для него и тающей, словно весенней снег, Орды. Воспоминания о детстве, о первых уроках отца, великого Кичи-Мухаммеда, всплыли в памяти. Он словно наяву слышал эти мудрые слова, впитывал их, как жадная степная трава впитывает живительную влагу росы:

«Запомни, сын мой, – говорил отец, глядя на юного Ахмата проницательными чёрными глазами, – настоящий правитель должен быть подобен степному ветру. Ветер может быть ласковым, принося прохладу в зной и освежая усталых путников. Но он же может стать и беспощадным ураганом, сметающим всё на своём пути. Умей быть и тем, и другим, когда того требует время».

Ахмат тогда ещё не до конца понимал смысл этих слов, но сейчас, оглядывая бескрайние просторы, в который раз осознавал их глубину и мудрость. Да, он должен быть подобен степному ветру – щедрый и милостивый к своему народу, но беспощадный и неукротимый к врагам. И он, Ахмат, последний и величайший из Чингизидов, сумеет возродить былую славу своих предков, поведёт за собой несметную тьму воинов, как делали это великие ханы прошлого. И если для этого понадобиться принести в жертву жизни своих подданных, он сделает это, чтобы благодарные потомки вспоминали о нём, как о настоящем спасителе многовекового наследия рода. Но что, если Харын Боон лжёт? Если он извлёк на свет тайные желания хана и манипулирует им? Нет, чушь! Ахмат доверяет своему чутью. Кто этот шаман? Один и тех, кто без сильного покровителя лишь растрачивает свои умения впустую. Шаман хочет славы и признания, как и Ахмат. Он чувствует его. Он понимает, что вместе они – сила, и после победы займёт своё законное место в иерархии Великой Орды. То место, которое укажет ему великий правитель.

Он вспомнил, как впервые выехал с отцом в степь ранней весной. Тогда юный Ахмат был поражён буйством красок и звуков, царящих вокруг. Кичи-Мухаммед учил его примечать первые признаки пробуждения природы - как набухают почки на деревьях, как из-под снега пробиваются подснежники и тюльпаны, как журчат ручьи, унося с собой остатки зимы. «Запомни, сын, – говорил хан-отец, – весна – это время надежд и обновления. Как степь расцветает после долгой зимы, так и в жизни за тяжёлыми временами всегда приходит возрождение».

А степь наполнялась звуками и красками весны. В вышине заливались трелями жаворонки, возвещая о приходе тепла. Их звонкие голоса сливались в единый хор, прославляющий возрождение природы. Из-под земли пробивались первые весенние цветы – нежные пролески и яркие крокусы, окрашивая степь разноцветными мазками. Их хрупкие лепестки трепетали на ветру, словно приветствуя долгожданное солнце.

По левую руку вилась лента Ахтубы, блестящая в лучах солнца. Освобождённая ото льда река бурлила и пенилась, устремляясь вперёд, к далёкому морю. А берега покрывались зеленью ивовых побегов и зацветающих вётел. Их длинные пушистые почки источали тонкий аромат, сливающийся с запахом талой воды. Кое-где на солнечных склонах уже распускались первые гроздья мать-и-мачехи, а в затишных местах зеленели островки молодой травы.

Образ богомола на ладони Харын Боона не выходил из головы Ахмата. Сколько их, этих маленьких тварей, живёт своей жизнью в степной траве? Многие тысячи? Тысячи-тысяч-тысяч? Больше, чем его людей, больше, чем людей подчинённых ему ханов. Нет, это невозможно! Это морок ушлого колдуна, от которого нужно срочно избавиться! Отрубить ему голову. Прямо сейчас! Нанизать на копьё и выставить у ворот Сарая в назидание другим, таким же прытким мошенникам! Что ты придумал, хан Ахмат! Он не мошенник, ты же чувствуешь это. А чутьё хана не обманывает никогда. Никогда! Запомни это, иначе перестанешь себя уважать. А потерять уважение к себе – значит, потерять уважение народа, уважение вассалов, уважение семьи, уважение дочери. Образ Анук возник перед глазами. Хан скучал. Скучал, как настоящий отец, но, порой, не хотел признаться в этом себе сам. Признаться в этом – проявить слабость.

– Мой Хан, мы подъезжаем, – отвлёк его от раздумий голос Тимура.

Ахмат вздрогнул. Вряд ли кто это заметил, разве что беклярбек, осторожно, но внимательно вглядывающийся в лицо своего господина.

– Хайду, – стрельнув в его сторону глазами, хан позвал едущего рядом охранника, – Ты пойдёшь с нами. Остальным ждать возле ворот.

Глава 2

Дом Тимура, возвышавшийся на холме, представлял собой одновременное воплощение мощи и изящества. Высокие стены окружали монументальное белое глинобитное здание с просторным внутренним двором, вымощенным каменными плитами и украшенным ещё не зазеленевшими в полную силу цветниками и карликовыми деревьями – райский сад, затерянный среди суровых степей.

Ахмат, хоть и бывал здесь не раз, всегда открывал для себя новые детали, словно пытливый охотник, выслеживающий добычу. Простота и утончённость архитектуры поражали его воображение. В этом доме ощущалось гармоничное сочетание богатства и функциональности, подобно тому, как в великом воине сочетаются грубая сила и красота движений.

Внутри царила роскошь, достойная ханов прошлого. Яркие ковры устилали полы, а редкие книги и свитки, собранные со всех уголков мира, хранили в себе мудрость веков. Гобелены, изображающие сцены охоты и битв, будто оживали в мерцающем свете бронзовых светильников, озаряющих путь тёплым, мягким светом и создающих атмосферу таинственности и величия. В воздухе витали тонкие ароматы пряностей и благовоний, словно незримые духи прошлого наполняли пространство своим присутствием.

В сопровождении управляющего дома Ахмат, Тимур, Харын Боон и немой Хайду прошли через главный зал к массивной двери, ведущей в подвал, спустились по винтовой лестнице и оказались в просторном подземном помещении с печью, отапливающей дом в холодное время года. В полумраке дальнего угла Ахмат сразу заметил клетку, в которой кто-то находился. И этот «кто-то» явно изучал вошедших – хан сразу это почувствовал, даже не разглядев самого узника.

– Прошу тебя, великий Хан, – прошелестел Харын Боон своим загробным голосом и простёр руки в сторону таинственной клети, – Моё творение ждёт встречи с тобой.

Собравшись с духом, и стараясь не показывать волнение, Ахмат сделал несколько шагов, стрельнул глазами в сторону невозмутимого Тимура, и подошёл почти вплотную к часто поставленным толстым стальным прутьям, сквозь строй которых вряд ли пролезла бы человеческая рука. Тимур зажёг большой факел, и отсветы огня разогнали полумрак, представляя взору воплощение кошмара, словно вырвавшегося на свободу из преисподней.

Существо, способное вселить ужас в сердце самого бесстрашного воина, смотрело на пришельцев лишёнными зрачков чёрными бездонными глазами. Гигантский богомол с телом, покрытым блестящими зелёными чешуйками, отливающими тусклым блеском в неверном свете факела, словно гладь смертельной топи под луной; длинными, худыми задними конечностями, изломанными под неестественными углами и заканчивающимися острыми когтями; клешнями, заменявшими кисти рук и напоминающими массивные лезвия, готовые рассечь всё на своём пути. Грудная клетка, широкая и мощная, вздымалась при каждом вдохе, подобно кузнечным мехам. Огромные жвала, подобные хищным челюстям древних зверей, беспрестанно двигались, издавая странные щёлкающие звуки, словно отсчитывая последние мгновения жизни. Кожа на голове и шее натянута до предела, грозя лопнуть в любой момент.

Хан осторожно протянул руку к прутьям, богомол ожил, и глаза его загорелись странным, потусторонним светом. Существо грузно поднялось – движения были резкими и тяжёлыми, будто перед смертельным броском. Ахмат почувствовал, как неприятный холодок пробежал по спине, и сердце забилось сильнее, подобно боевому барабану перед решающей битвой.

– Позволь, мой Хан, – Харын Боон выступил вперёд, замер перед клеткой, и, воздев руки, заговорил на древнем языке: его голос был тихим и вкрадчивым, как шелест листьев на ветру. Богомол, внимая словам шамана, начал успокаиваться, движения сделались более плавными, а глаза потухли углями догоревшего костра.

– Великий Хан, – произнёс Харын Боон, обернувшись к Ахмату, – вот оно, первое моё творение. Он полностью подчиняется моим приказам. Я нашёл его на улице умирающим нищим, человеческим ничтожеством, и вдохнул его жизнь в новое тело.

Не обращая внимания на шамана, Ахмат продолжал изучать существо, пытаясь осознать всю мощь, заключённую в этом невиданном создании. Первый шок прошёл, уступив место любопытству и расчёту. Взгляд хана теперь был подобен взгляду полководца, оценивающего новое, невиданное доселе оружие. Собственно, он и был полководцем, оценивающим оружие, но пока не решившим для себя самого, способен ли будет с ним справиться. Хотя, нет. Решившим. Решившим с первой минуты недавнего откровения своего виночерпия Мангутая, только не готовым сказать самому себе о собственном решении.

– Но сможет ли эта тварь подчиняться мне? – спросил Ахмат.

– Да, мой Хан, – слегка поклонившись, ответил Харын Боон, – Он будет служить тебе верой и правдой, если я прикажу ему. Пересели своих воинов в богомолов, и они останутся преданными тебе, разве что их души будут жить в других оболочках. Прими мою магию и позволь ей стать частью твоей силы.

– Расскажи подробнее, – приказал Ахмат, наконец, удостоив шамана взглядом.

– Великий хан, магия, которую я использую, имеет корни, уходящие в глубину веков. Она передавалась из поколения в поколение, и каждый шаман вносил в неё частицу своей души. Магия – это сила, скрытая в символах и ритуалах, в преданиях наших предков. Верхний мир, где обитают боги и духи, и нижний, где скрыты тайные силы, тесно связаны с нашим миром. В этих мирах заключена мудрость, которую можно использовать для великих целей.

Шаман сделал паузу и уставился на богомола, словно, впав в короткий транс, смотрел сквозь завесу времени в глубину веков.

– Я научился использовать силу этих миров, – продолжил он, – Символы и ритуалы позволили мне изменить саму ткань реальности, переселить душу человека в тело насекомого. Это требует огромных усилий и предельной точности. Душа должна быть подготовлена, очищена от всего лишнего, как клинок очищается от ржавчины. Затем, с помощью заклинаний и обрядов, я дам ей новое тело. Это тело обретёт силу и скорость, недоступные обычным смертным.

Ахмат внимал каждому слову, чувствуя, что, несмотря на внутренние колебания, его разум наполняется новыми идеями и планами, подобно тому, как степь наполняется жизнью после долгожданного дождя.

– Великий Хан, – продолжал шаман, – магия требует жертв и усилий, но её плоды превосходят все ожидания. Я готов поделиться той частью знаний, которую вправе раскрыть, и помочь Орде обрести новую силу. Эта сила может стать твоей, если ты примешь её и позволишь ей стать частью твоей власти.

Ахмат молчал, погружённый в водоворот размышлений. В подземелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, глубоким дыханием богомола.

– Как мне принять эту магию? – негромко, но властно спросил Ахмат.

– Принять магию – значит открыть своё сердце и разум для её силы, – заглянул в глаза хану шаман, – Ты должен довериться мне, следовать без сомнений. Магия – это путь, требующий веры и преданности. Она ведёт нас через миры, раскрывая свои тайны только тем, кто готов их принять.

– Куда денутся настоящие тела воинов и смогут ли они в них вернуться? – спросил хан, смерив Харын Боона взглядом острым, как лезвие кинжала.

– Они вернутся… если ты пожелаешь. – загадочно ответил шаман, – А пока что погрузятся в сон, подобный смерти, когда душа отлетает, оставляя оболочку на земле, но я сделаю так, чтобы тела их не были подвержены гнили. Обратный переход сложен и чреват последствиями для человеческих душ. Подумай трижды, мой Повелитель, прежде чем решиться на этот шаг. Орда велика и полна способных рожать женщин. А пока сообщи воинам, что тела будут ждать свои души на священной горе Улаган. Души тех, кто вернётся из дальних походов и жестоких битв. Души же тех, кто падёт в бою, обретут свободу и вечный покой. Воины должны идти до полной победы, зная, что когда Орда завоюет весь мир, и их вернут обратно в свои тела и щедро вознаградят. Они должны верить в это.

Глухой звон стальных прутьев прервал речи шамана – богомол в клетке внезапно пришёл в неистовое возбуждение. Его клешни судорожно задвигались, глаза брызнули ярким светом, подобным пламени преисподней. Существо начало метаться, издавая гортанные, почти человеческие крики. Ахмат почувствовал, как холодок – нет, холодный водопад – снова пробежал по спине, как будто ледяная рука коснулась его души.

Харын Боон невозмутимо повернулся к клетке, воздел руки и снова заговорил на древнем языке – его голос был тихим, но полным силы. Чудовище, внимая словам шамана, начало успокаиваться, обмякло, и как бы сложилось в углу клетки, подогнув свои членистые конечности.

– Спокойно, – произнёс Харын Боон уже на человеческом языке, – Ты среди друзей. Твоя служба ещё не окончена, и великий хан требует твоей преданности.

Богомол склонил голову, его клешни слегка дрогнули и окончательно обмякли.

– Великий Хан, – продолжил Харын Боон, обращаясь к Ахмату, – эти создания будут верны тебе так же, как эта тварь верна мне. Их суть не изменится, это будут твои воины. Они подчинятся каждому твоему приказу, и их сила будет служить тебе. Ты увидишь, – понизил голос шаман, блеснув глазами в полумраке подземелья, – Ты увидишь, как Орда станет непобедимой.

– Я увидел то, что мне нужно было увидеть, – развернувшись, сказал Ахмат, – Занимайся своими делами, виночерпий Мангутай. Мой ответ ты услышишь позже.

Солнце уже стояло высоко, когда кортеж хана покинул владения Тимура. Ахмат ехал во главе процессии, его взгляд был устремлен вдаль, а мысли блуждали между прошлым и будущим, между славой предков и мечтами о новом величии. Оживающая после зимней спячки степь расстилалась вокруг, бескрайняя и величественная, как само время, и Ахмат снова почувствовал, как сила этой земли проникает в его кровь, наполняя решимостью и уверенностью.

Впереди лежал долгий путь – путь, который мог привести Орду к былому величию или к окончательному падению. Но Ахмат был готов пройти его до конца, какую бы цену ни пришлось заплатить. Ибо он знал, что история не прощает слабости, и лишь самые смелые и решительные способны изменить ход судьбы.

Сарай, столица Орды, уже виднелся на горизонте – силуэты домов пригорода, крепостных стен, шпилей минаретов вырисовывались в лучах солнца, обретая чёткие очертания. И вот огромные ворота города распахнулись, пропуская процессию Великого хана в его вотчину, склонились в глубоком поклоне подобно колосьям под порывом ветра верные стражи. Ахмат въезжал в город, который когда-то был жемчужиной ордынских владений, средоточием могущества и богатства. Когда-то… Сарай, некогда блиставший роскошью и насчитывавший десятки тысяч жителей, давно уже выглядел увядшим, как старец, утративший былую силу. Улицы, по которым двигался кортеж, были покрыты пылью, а мостовые нуждались в обновлении. Богатые дома, прежде украшенные изысканной резьбой и мозаикой, теперь смотрелись поблекшими, словно драгоценности, утратившие свой блеск. Лишь редкие здания сохраняли остатки прежней красоты, но и они не могли скрыть общей картины упадка. Ахмат наблюдал, как дети, не ведающие о былом величии города, беззаботно играли в лужах. Старики, подобные теням ушедших эпох, сидели у обветшалых стен, провожая кортеж пустыми, безжизненными взглядами. С горечью отмечал, что многие лавки и мастерские стояли закрытыми – их двери были заперты на замки, а окна заколочены досками. Нищие, прислонившиеся к стенам, протягивали руки, моля о подаянии, и это зрелище вызывало у хана глухую ярость.

– Хан едет, хан едет! – звонко кричали дети, бежавшие рядом с кортежем, и их голоса эхом разносились по притихшим улицам.

Имам центральной мечети Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим, будучи во дворе, заслышал детские крики, и, увлекая за собой мулл, поспешил навстречу ханской кавалькаде, пал на колени перед правителем, воздевая руки к небу в молитвенном жесте.

– О, Великий Хан, – взволнованно произнёс старый имам, и его голос дрожал от волнения, – Услышь меня, мой Повелитель! Наша мечеть давно пребывает в плачевном состоянии. Много лун минуло с тех пор, как в последний раз её разорили залётные ушкуйники, и с той поры она так и не была восстановлена. Мы молим о твоей помощи, о милосердный Правитель, дабы возродить этот священный дом Аллаха!

Ахмат натянул поводья, процессия остановилась.

­– Приветствую тебя, Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим! Поднимись с колен, – ответил хан и обратил взор на мечеть: да, прав старый имам – стены испещрены трещинами, некогда величественный купол потускнел, лишь венецианские витражи, по милости Аллаха, уцелели, даря этому месту проблески былой красоты и света.

– Войдём внутрь, – молвил хан, спешиваясь, – Я желаю лицезреть всё сам.

Внутри мечети царил полумрак, словно тьма веков поселилась в этих стенах, некогда украшенных великолепными узорами, а теперь выглядевших обветшалыми. Изношенные ковры, утратившие свой прежний праздничный блеск, устилали пол. Колонны, когда-то являвшие собой торжество искусной резьбы, запечатлённой в камне, теперь казались безмолвными свидетелями ушедшей славы.

Ахмат остановился перед одной из колонн, разглядывая узоры и символы, высеченные на её поверхности. В воображении ожили картины прошлого, когда искусные мастера, вдохновлённые верой и преданностью, создавали эти бессмертные творения. Он провёл рукой по камню, ощущая под пальцами тонкие линии и изгибы резьбы. Внезапно его взгляд упал на небольшую трещину, пересекавшую одну из сцен, изображающих битву, и она, эта трещина, словно безмолвный летописец минувших лет, напомнила Ахмату о том, что даже самые грандиозные свершения нуждаются в неустанной заботе и защите, чтобы сохранить их красоту и значимость.

Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим, чутко уловив настроение правителя, продолжил свою речь:

– Великий хан, наша мечеть – это сердце мусульманского Сарая. Её возрождение станет символом надежды для всех жителей города. Кто, кроме тебя, мой Повелитель, спасёт эту жемчужину от полного упадка?!

Ахмат задумчиво осматривал фрагменты древних росписей, изображающих сцены из Корана.

"Аллах велик, – думал он, – Возрождение Орды начнётся не только с создания непобедимого войска, но и с этого места. Всевышний простит мне связь с тёмным миром ради торжества света".

– Явись завтра во дворец в полдень, Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим, – произнёс хан, разворачиваясь к имаму, – Я буду говорить с тобой.

Весь день Ахмат ощущал физическую усталость, но на душе, как ни странно, было спокойно. Дневная трапеза проходила как обычно, но хан то и дело бросал быстрые взгляды на невозмутимого Тимура и подносящего вино Мангутая-Харын Боона. Остальные подданные словно перестали для него существовать вместе с их грязными мелочными мыслями. Анук заметила, что отец чем-то озабочен, но не осмелилась расспрашивать его, зная, что при посторонних он никогда не станет обсуждать личные вопросы, а гневить родителя дочь не хотела.

Объявив об окончании трапезы, Ахмат почувствовал, как тяжелеют его веки, и последнее, что он увидел, прежде чем погрузиться в сон, был виночерпий, уносящий опустевший кубок с ханского стола.

Сначала сон хана был спокойным, как гладь степного озера в безветренный день. Ахмат видел себя в знакомом обеденном зале, среди привычной роскоши и блеска. Но вскоре образы начали меняться, словно растворяясь в тумане времени. Реальность стала зыбкой, как мираж в раскаленной степи, и Ахмат почувствовал, как его сознание погружается в странное, завораживающее видение. Взгляд хана упёрся в столик, недавно ломившийся от яств, а теперь пустой, как бескрайняя дикая степь. Он и стал бескрайней степью, где тонкие филигранные узоры обернулись травой, медленно танцующей в такт ветру. Дрожь пробежала по спине Ахмата, будто сам он оказался в холодной степи, лишённый одежды, обдуваемый ветрами, возвышаясь над землёй подобно исполинскому камню.

Маленькая чёрная фигурка виночерпия едва различалась среди колыхающихся волн ковыля, хотя слова его вливались в уши хана и оседали в сознании вязкой болотной тиной.

– Посмотри на это, Великий Хан! – руки Мангутая протянулись к Ахмату ладонями вперёд – неестественно длинные, похожие на извивающихся змей, и застыли перед самым лицом его. Нет, это были не ладони! Пара бездонных чёрных глаз насекомого пристально смотрела в глаза хана Ахмата, словно прощупывая мысли и чувства.

– Взгляни на него, мой господин! – подобно грому прозвучал голос шамана; хан моргнул, извивающиеся руки исчезли, и на месте стоящей посреди степи маленькой человеческой фигурки возникла неестественно огромная фигура богомола. Много фигур… Бесчисленное множество воздевших к небу членистые руки-лапы существ ровными рядами выстроилось перед взором Ахмата, приветствуя повелителя костяным стуком острых сильных клешней.

– Ты всесилен, ты непобедим, весь мир падёт к ногам твоим! – слаженно, словно повинуясь чьему-то приказу, в такт стуку повторяли тысячи голосов, заглушая вой ветра, – Ты бессмертен, весь мир в твоих руках, пусть враги обратятся в прах!

– Я создам это, – голос шамана звучал в голове Ахмата, прямо в самом темени, – Создам для тебя.

– …весь мир падёт к ногам твоим!

– Враги, предатели, владыки далёких земель будут поклоняться тебе, и преклоняться перед мощью Великой Орды…

– … пусть враги обратятся в прах!

– Твоё имя прославится на века!

Богомолы исчезли, степь растворилась, превратившись обратно в утончённую резьбу персидского мастера. Рука хана тяжело опустилась на стол.

– Это было моё войско? – с трудом ворочая языком, словно выпил он целый бочонок вина, спросил хан, не отрывая взгляда от узоров, ставших вдруг клубком переливающихся золотом змей.

– Это было твоё войско, – заглядывая снизу вверх в его глаза, прошептал Харын Боон, – Новое войско. Непобедимое и неустрашимое.

Ахмат нашёл в себе силы посмотреть в глаза шамана и не увидел зрачков – лишь бесчисленные чёрные алмазы перекатывались в казавшихся огромными глазницах.

– Твои воины станут богомолами, – шипение тысяч змей наполнило уши хана, – Все воины станут богомолами. Я сделаю так. Ради победы. Твоей победы. Победы… Победы…

Ахмат резко открыл глаза, его сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди. Он обнаружил себя сидящим на троне в пустом зале, освещенном лишь тусклым светом догорающих светильников. Рядом, подобно молчаливой тени, стоял верный Хайду, чьи глаза внимательно следили за каждым движением хана.

Постепенно дыхание Ахмата выровнялось, а мысли, несмотря на тяжесть в голове, обрели удивительную ясность. Образы из сна все еще стояли перед его глазами, словно выжженные на внутренней стороне век. Он вспоминал бесчисленные ряды богомолов, их жуткий облик и неземную силу. И тот самый богомол в подвале Тимура, бывший когда-то умирающим бродягой, но обретший новую жизнь, тоже стоял у него перед глазами. Чудовище, способное изменить ход истории. Армия чудовищ, подвластных лишь ему, великому хану Ахмату.

Утро нового дня озарило Сарай ярким светом, словно сам Аллах благословлял город своим вниманием. Ахмат восседал на троне, облаченный в парадный кафтан, расшитый золотыми нитями и украшенный драгоценными камнями. Его фигура в обрамлении инкрустированными самоцветами резных деревянных панелей трона являла воплощение могущества и власти. Приближённые чувствовали перемены в своём господине, но им оставалось лишь гадать о причинах.

Двери зала распахнулись, впуская имама Абумухаммеда ибн Муххамада аль Аксима в сопровождении мулл.

– Приветствую тебя, о, Великий Хан Ахмат, – склонился в поклоне имам, – Ты призвал меня, и я пришел, как приходит верующий на зов Всевышнего.

– Приветствую тебя, Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим, – кивнул Ахмат и указал на кованый сундук, стоящий возле трона, – Я призвал тебя сюда, дабы передать эти средства на возрождение центральной мечети. Сарай должен вновь стать сердцем, в котором бьется душа великой Орды, наполняя её жизнью и мудростью, дарованной нам Аллахом.

Имам вновь поклонился, и его глаза засияли благодарностью.

– О, Великий Хан, – ответил он, – Твоя щедрость подобна милости Всевышнего, безграничной и всеобъемлющей. Эти средства помогут нам восстановить дом Аллаха, вернув ему былое великолепие. Мы будем возносить молитвы за твое благополучие и процветание Орды, ибо сказано в Коране: "Воистину, Аллах не меняет положения людей, пока они не изменят самих себя".

Ахмат сделал знак слуге, и блеск золота, слившись с лучами солнца, озарил зал.

– Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим, – обратился Ахмат к имаму, – скажи мне, как поживает ханская летопись?

Имам вздохнул.

– Увы, о Великий Хан, – ответил он, – летопись молчит уже около года, подобно пересохшему руслу реки. Не было событий, достойных пера летописца, да простит меня мой Повелитель. Писцы бездействуют, не зная, что запечатлеть для потомков.

– Будут события, – произнес Ахмат твердо, – Будет много событий. И первое из них – возрождение мечети Ахматом Великим. Пусть все узнают, что наш славный город восстаёт из небытия. А второе – скорый победоносный поход на Русь и дальше, ибо сказано: «Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение и пока поклонение не будет полностью посвящено Аллаху".

– О, мой Хан, – имам ещё ниже склонил голову, – коль твои деяния угодны Аллаху, наши молитвы будут возноситься днем и ночью, подобно благовонному дыму. Мы будем молить о твоих победах и о возрождении Великой Орды. Да дарует тебе Аллах долгие годы правления и крепость духа, ибо сказано: "Аллах дарует власть, кому пожелает".

– Мы возродим эту мечеть, – повторил Ахмат, удовлетворённо глядя на имама, – и это будет лишь началом. Орда воспрянет, и ее слава вновь озарит мир, подобно утренней заре.

– Благословен ты, о, Великий Хан, – произнес Абумухаммед ибн Муххамад аль Аксим, – Да хранит тебя Аллах и ведет по пути праведности, ибо сказано: «Аллах – Покровитель тех, которые уверовали. Он выводит их из мраков к свету».

– Иди, имам, – властно махнул рукой Ахмат, – возрождай мечеть.

Муллы бережно подняли сундук с золотом, имам ещё несколько раз поклонился и покинул зал, чуть не столкнувшись в дверях с беклярбеком Тимуром.

– Ты звал меня, Великий Хан? ­– произнес Тимур, косясь на столпившихся в зале мурз и беков.

– Да, Тимур, – Ахмат махнул рукой, показывая, что все свободны, – Я принял решение. Мы должны начать действовать немедленно, прямо сегодня.

– Да будет так, Великий Хан, – степной лис склонил голову, провожая взглядом ханское окружение.

– Сегодня же мы отправляемся в твой дом, чтобы совершить первый ритуал, – продолжил Ахмат, когда зал опустел. Мои верные охранники, Алтын и Жамал, станут первыми, кто обретёт новые тела, – Приведи ко мне Мангутая, – обернулся он к Хайду.

Немой страж бросился выполнять приказ, и вскоре в дверях появился виночерпий… Нет, это был уже не Мангутай и даже не Мангутай-Харын Боон. От прежнего нескладного старикашки не осталось и следа. Чёрный Шаман держался гордо и даже слегка высокомерно, а простой ватный халат виночерпия сменила чёрная холщёвая мантия с откинутым назад капюшоном.

– Будь здрав на долгие годы, Великий Хан, – произнес Харын Боон, слегка склонив голову, – Я готов служить тебе и твоим замыслам.

– Харын Боон, – молвил Ахмат, делая вид, что не заметил преображения виночерпия, – Мы едем в дом Тимура, чтобы передать в твои руки двух первых воинов. Я верю, что твои умения станут ключом к возрождению былого величия Орды. Я принимаю этот вызов.

Легкий ветерок ворвался в зал и, пошелестев занавесями, исчез в направлении ханских покоев.

– Да будет так, Ахмат-хан. Вместе мы создадим войско, одно имя которого будет повергать врагов в трепет.

Кортеж был готов к отбытию. Ахмат и Тимур оседлали своих лошадей, Харын Боон расположился в повозке, и процессия покинула дворец, направляясь к владениям Тимура. Свежий, прохладный воздух был напоен ароматами весны, как бы напоминая о пробуждении природы и грядущем возрождении. Высоко в небе парил орел – его величественный силуэт распростерся над бескрайней степью, словно символ грядущего могущества самого хана. Стадо лошадей свободно неслось по бескрайним просторам; их гривы развевались на ветру, а копыта выбивали древний ритм, зовущий к свободе. Во всём вокруг видел хан Ахмат знаки, говорящие о том, что он избрал правильный путь. Каждый знак, посланный самой природой, укреплял решимость его и его веру в неизбежность победы. Он видел в этих посланиях отражение собственной судьбы, начертанной на небесных скрижалях. С каждой пройденной верстой в душе крепла уверенность, что сами духи предков незримо направляют и благословляют его начинания, как эти знамения врастают в самую суть его естества, становятся путеводными огнями на дороге к величию.

Прибыв к дому Тимура, они спешились и проследовали в главный зал.

– Где ты будешь проводить обряд, Харын Боон? – спросил хан, усаживаясь на любезно поднесённый управляющим резной стул.

– Пока мне достаточно подвала этого дома, мой Повелитель, – сложив руки, с поклоном ответил шаман, – Однако, когда речь зайдёт о переселении душ сотен, а потом и тысяч воинов, мне понадобится большой двор, скрытый от посторонних глаз. Очень большой двор, обнесённый частоколом, дабы никто из инициируемых не смог в последний момент восперечить ханской воле и попытаться сбежать. Это должен быть целый лагерь, полевой стан, в котором будут рождаться новые воины Орды.

– Хорошо, – молвил хан, – Приступим без промедления. Алтын и Джамал не посмеют пойти поперёк ханской воли, иначе будут показательно казнены перед всем войском. Но сначала я хочу вновь взглянуть на твое создание, Харын Боон – твоего богомола.

­ – Воля твоя, ­Ахмат-хан, – слегка склонил голову Харын Боон и сделал приглашающий жест рукой, – Прошу.

В сопровождении Тимура и шамана Ахмат спустился в мрачное подземелье, где в клетке томилось существо, которому предстояло стать его новым грозным оружием, уверенно миновал подземный зал и застыл перед клеткой, вглядываясь в гигантского богомола. Сегодня тварь не проявляла беспокойства, видимо чуяла, что перед новым хозяином надо вести себя подобающе. Да и во взгляде существа Ахмат различил нечто необычайное - преданность, граничащую с разумным интересом. Холодные, бездонные глаза, казалось, проникали в самые глубины души хана, пленяя его разум, подобно лунному свету, играющему на темной глади вод. То были не просто глаза насекомого – они были окнами в неведомые миры.

Ахмат ощутил, как образы прошлого и грядущего сплетаются в единый поток, увлекая его мысли в неизведанные дали. В этих глазах он узрел величие собственного рода, несокрушимую мощь предков и обещание грядущего могущества, которое вернется к нему подобно живительным водам, напояющим иссохшую степь. Взгляд гигантского насекомого с душой нищего калеки отражал самые смелые мечты и сокровенные амбиции хана, позволяя заглянуть в манящее будущее. Там он зрел себя на вершине мироздания, окруженного несметными полчищами, пред которыми склонятся и друзья, и недруги. С каждым мгновением его решимость крепла, превращаясь в несгибаемую волю к действию. Его душа сливалась с сутью твари, словно подчиняясь незримой власти древних духов. Видения будущих побед и грядущей славы проносились перед внутренним взором хана, подобно грозовым тучам, тяжелым от заключенных в них молний. Он зрел своих воинов, несущихся на врагов неукротимой бурей. Вражеские становища пылали в ночи, словно жертвенные костры. Разум Ахмата пронзали мысли о грядущем величии, о победах и возрождении былой славы Орды. С каждым трепетом сердца узы, связывающие его с богомолом, крепли, сплавляя их воедино, как полноводная река сливается с безбрежным морем, становясь его неотъемлемой частью...

В подваледома Тимура воцарилась атмосфера напряженного ожидания.

Наконец, голос Ахмата нарушил тишину:

– Харын Боон, поведай, что необходимо тебе для проведения ритуала.

Харын Боон помедлил мгновение, его взгляд стал еще более пронзительным, словно проникая в самые потаенные глубины ханской души.

– Для переселения душ воинов в тела богомолов, ­– начал он вкрадчивым голосом, ­– потребуется очищение их сущности от всего лишнего. Сами они не смогут этого сделать в столь краткий срок, даже если у них не будет выбора. А выбора у них не будет, мой Хан. Я призову мёртвые души из Нижнего мира, дабы они помогли нам в этом деле. Эти духи станут нашими союзниками.

Шаман сделал шаг вперед, и его голос упал до зловещего шепота:

– Древние заклинания и сокровенные символы проведут души воинов через врата теней, даруя им новую жизнь в телах богомолов. Это искусство требует безупречной точности в каждом жесте, в каждом священном слове. Я буду общаться с духами, веками блуждающими во тьме, и они станут проводниками в неведомом и полном опасностей мире.

На мгновение шаман умолк, давая слушателям осознать сказанное, а затем продолжил:

– Я обращусь к силам, о которых даже смелейшие страшатся помыслить. Распахну врата, за коими таятся кошмары, и подчиню эти тёмные энергии своей воле. И когда армия богомолов обрушится на врагов с неистовой яростью и беспощадностью, враги познают истинный ужас. Богомолы издревле были символами силы и неустрашимости. Древние сказания повествуют, что они хранили тайны Нижнего мира. Превращение твоих воинов в богомолов ознаменует возрождение Орды, её величие и грядущую славу.

Ахмат внимательно слушал, погрузившись в раздумья.

– Какие жертвы потребуются для этого обряда? – наконец спросил он.

– Дабы умилостивить духов и снискать их благословение, я принесу в жертву нескольких животных – взгляд Харын Боона, казалось, пронизывал до костей, – Свершить это должно при свете полной луны, когда границы меж мирами истончаются. Кровь жертв станет мостом между нашим миром и царством духов. У меня ещё осталась кровь, но надо будет много крови. Мне понадобятся редкие травы, такие как белладонна и мандрагора, дабы создать зелья, усиливающие заклятья. Эти растения обладают великой магической мощью, способной влиять на разум и тело, превращая обычных людей в нечто большее. Ритуальные курения из полыни и зверобоя очистят место и призовут духов, обитающих за гранью нашего понимания. У меня ещё остались травы, но надо будет много трав.

Харын Боон ненадолго замолчал, а затем продолжил:

– Кроме того, мне потребуется изрядное количество минералов, таких как обсидиан и малахит. Из обсидиана я изготовлю амулеты, защищающие от темных сил, могущих воспротивиться нашим начинаниям. Малахит с его зеленой энергией поможет направить силы природы и укрепит мои заклинания. Также я буду использовать кристаллы горного хрусталя для концентрации мыслей и энергий. У меня ещё остались минералы, но их потребуется много. Очень много.

Шаман умолк. Атмосфера в подземелье сгущалась, и Ахмат ощутил, как по спине пробежал озноб.

– Ты получишь все необходимые минералы и травы, – хан развернулся и направился к выходу, – Сегодня в полночь ты начнёшь ритуал, и пусть духи предков хранят нас. Тимур, прикажи позвать Алтына и Жамала.

Жамал, сын простого пастуха, с юных лет грезил о славе и великих победах. Жизнь его была полна лишений, но благодаря несгибаемой воле и силе духа он стал одним из лучших воинов. В каждой битве Жамал проявлял невиданную доблесть, защищая своего хана и честь Орды. Многочисленные шрамы на его теле были немыми свидетелями отваги и стойкости. Рожденный в бедности, Жамал рано осознал, что лишь на полях сражений можно обрести славу и богатство. С самых ранних лет он постигал воинское искусство, подражая старшим воинам. Год от года его мастерство росло, и вскоре он привлек внимание ханских стражей. Ахмат, разглядев в Жамале талант и бесстрашие, лично предложил ему место в своей охране.

Алтын, происходивший из семьи туменного, с детства познавал премудрости ратного дела. Его отец, павший в одной из битв, завещал ему всегда хранить верность хану и защищать Орду до последнего вздоха. Алтын рос среди воинов, и сердце его пылало решимостью пойти по стопам отца. Высокий и стройный, с горящим взором и необычайной ловкостью, он был непобедим на поле брани. С юных лет Алтын был окружен воинской атмосферой. Гибель родителя в сражении оставила глубокую рану в его душе, но и закалила его дух. Он дал клятву быть верным хану и Орде, как и отец. Алтын прославился своими победами, где проявлял не только физическую мощь, но и стратегический ум. Имя его стало известно в ханском воинстве, и Ахмат соблаговолил сделать Алтына своим телохранителем.

– Алтын, Жамал, - молвил Ахмат, меря взглядом элитных воинов, - вы, лучшие из лучших, избраны для великой миссии. Сегодня я поведаю вам о том, что вам предначертано, о славе и величии, что ожидают вас после суровых испытаний. Путь ваш не будет легким, но преданность и сила приведут вас к новой жизни, к возрождению Великой Орды.

Хан умолк, оценивая эффект произнесённых им слов и бросил быстрый взгляд на немого Хайду. Повидавший за минувшие сутки слишком многое страж стоял словно скала, и ни один мускул на лице не выдавал его эмоции.

– Я повелеваю вам, мои верные воины, пройти через обряд инициации, который потребует всей силы вашего духа. Вы станете богомолами, воплощениями силы и неуязвимости. Души ваши переселятся в новые, могучие тела, что будут служить вам верой и правдой. Испытание будет нелегким, но верность и сила приведут вас к новой жизни. Я обещаю вам славу и богатство, когда вы вернетесь в свои тела. Вы станете легендами, чьи имена будут помнить в веках.

Стражи переглянулись, и на их лицах не читалось радости. Было видно, что при всей преданности хану, мысль о переселении в тела насекомых вселяла в воинов ужас. Алтын первым нарушил молчание:

– Великий Хан, – произнес он, склонив голову, – мы готовы служить тебе, но неужто нет иного пути? Мы, воины, привыкли сражаться с врагами лицом к лицу, а не скрываться в обличье тварей.

Ахмат грозно взглянул на осмелившегося перечить охранника.

– Алтын, отринь сомнения, – его голос стал тяжёлым, как грозовая туча, – Этот путь предначертан высшими силами. Вы оба - лучшие воины Орды, и именно вам суждено изведать мощь, о коей вы и не помышляли. Отвага и верность ваши будут вознаграждены. Я дарую вам земли, богатые пастбищами, кои перейдут вашим потомкам. Я дам вам табуны лучших скакунов, одарю вас рабами, что будут служить преданно. Это не просто дар – это часть великого замысла. Вы станете легендами, и слава ваша будет вечной, как и наша Великая Орда. И…, – он встал со стула, подошёл вплотную к воинам и положил руку на рукоять ятагана, – у вас нет выбора. Такова ханская воля.

– Великий Хан, мы готовы следовать твоим велениям, но что станет с нашими телами? – поняв, что перечить хану нет смысла, спросил Жамал, стрельнув взглядом на зловещую фигуру шамана.

– Тела ваши будут покоиться в священном месте – на горе Улаган, – вступил Харын Боон тихим, но полным силы и глубины голосом, – Духи предков наших хранят это место, блюдя каждый шаг. Тела ваши будут в полной безопасности, окутанные магией предков, защищенные их благословением.

Шаман продолжил, и голос его становился все более завораживающим, убаюкивающим, словно древняя песнь степей:

– Души ваши, переселившись в тела богомолов, обретут силу и мудрость, недоступные простым смертным. Этот обряд, древний как сама земля, распахнет пред вами врата в миры, о коих вы и не ведали. Но знайте, что каждое деяние ваше будет нести печать великого предназначения. Вы станете хранителями тайн и проводниками воли предков. Имена ваши впишут в летописи как имена героев, принесших Орде новую эру величия.

Алтын и Жамал замерли, внимая словам шамана.

– И когда придет час, вы вернетесь в свои тела, как герои возрожденные. Земли и богатства ваши будут ждать вас. Слава ваша станет нерушимой. Духи предков уже сейчас благословляют вас, их мудрость и сила будут с вами на этом пути. Вы узрите мир таким, каким видели его лишь великие шаманы. Обретете власть, неведомую никому из простых смертных.

Харын Боон умолк, позволяя словам осесть в сознании воинов, проникнуть в сердца их и наполнить решимостью следовать великому предназначению.

Алтын сделал глубокий вдох и кивнул.

– Мы будем служить тебе, великий хан, – молвил он, – Пусть духи предков хранят нас на этом пути.

Жамал последовал его примеру, склонив голову в знак согласия:

– Мы готовы, Великий Хан, - сказал он голосом, полным решимости и покорности.

Ахмат улыбнулся, и взгляд его потеплел:

– Я не сомневался в вашей преданности. Теперь ждите. Сегодня в полночь мы начнем обряд.