In nomine Anna

Пролог

На Варшаву спускалась прохладная летняя ночь. Граф Вацлав Левандовский любил такие — можно было подумать, повспоминать или, скажем, встретиться с нужными людьми. Ночь могла скрыть и смыть всё, стоило ему только пожелать, ночь была его стихией. А сам Вацлав был лучшим из её последователей — двухсотлетним хитрым вампиром, проклятым Господом.

В сущности, Левандовский не верил ни в бога, ни в дьявола, ни в кого-либо ещё. Он верил только в самого себя, потому что очень давно убедился в том, что никто и никогда не поможет, сколько бы ты ни молился и ни жертвовал деньги. Возможно, дело в том, что ни на небе, ни под землей никого и ничего нет.

Атеизм, разумный эгоизм и прочие подобные вещи в его кругах были скорее поводом ужаснуться и разжечь костёр, нежели предметом спора или личным делом каждого человека. Потому Вацлав успешно скрывал большую часть своих взглядов и вежливо улыбался всем окружающим, старательно пряча клыки. Он учился, преподавал, танцевал на балах как среди вампиров, так и среди людей. У последних он искал талантливых и умных, чтобы потом сделать такими же, как он сам, и хоть сколько-то приблизить мир к порядку. Он бессовестно вмешивался в различные скандалы для собственного развлечения и занимался тем, чем ему нравится. Жил, в своём роде, на широкую ногу.

А ещё Вацлав любил политику. При жизни он не сумел ей толком увлечься, потому как провёл свои, как он говорил, лучшие годы на войне. Даже на сейм, выбиравший в том недобром году польского короля, опоздал из-за сильных дождей. Левандовский не стал долго расстраиваться и пьянствовать, ища утешение у собственных хорошеньких крестьянок, а стал думать. Его мысли, принявшие вольный оттенок ещё в юности, завели его сначала в тайные общества итальянцев. Затем Вацлав угодил и в такие круги, в которые обычным людям попадать случалось, в основном, только в качестве напитка. Вацлав попал к тем, кто называл себя Детьми Ночи или же вампирами. И, стоит заметить, ни разу не пожалел! У бессмертной жизни находилось гораздо больше преимуществ, нежели у человеческой, а потому он быстро сделал верный выбор.

И вот теперь Вацлав стоял на балконе огромного особняка и смотрел на загорающиеся одна за другой яркие звёзды, овеваемый лёгким приятным ветерком. Он ждал.

По камням дороги простучали колёса кареты, и вампир встрепенулся, опуская взгляд вниз, где заблестели в свете фонарей золотые полосы герба рода Мнишек. Фигура, показавшаяся перед его домом, была ему очень знакома. Да, именно этот Сородич был ему так нужен. От их беседы зависело многое.

Не прошло и пяти минут, как Левандовский уже встречал гостя на пороге. Они обменялись положенными их статусу любезностями и тут же перешли к самому главному: этот разговор откладывался уже добрый десяток лет, а бессмертная часть Польши уже слишком давно обреталась без короля, что было крупным упущением — любому слою общества, даже самому изысканному и образованному, нужна твёрдая рука. Вацлав знал двух, способных дать ей эту руку: Велислава Потоцкого и Станислава Мнишека. Первый Левандовскому был приятен — Потоцкий, хоть и впадал в безумие, впрочем, мимолётное и толком не мешающее ничему, был грамотным стратегом и хорошим управителем, его прошлые победы указывали на это. Мнишек же был молод, дерзок, горяч, жаден до власти, хотя и знал, как править так, чтобы привести то, что ему подвластно, к расцвету. И вот теперь Вацлаву, извечному серому кардиналу, предстояло решить, кому отдать своё предпочтение на грядущих Задушках.

— Доброго вам вечера, — Мнишек был на удивление вежлив и сдержан, на губах играла вежливая улыбка.

— Доброго, доброго, — Вацлав чуть кивнул. Он старался говорить мягко, но вместе с тем не заискивающе. Не перед Станиславом же бисер метать. Он младше, он неопытнее, он неразборчивее. В конце концов, он всего лишь мелкий дворянин, возомнивший себя не пойми кем.

— Как идут дела в Варшаве? — Стаснилав спрашивал спокойно, но так и чувствовалось в его голосе рвущееся наружу нетерпение, буйность.

— Благодарю, неплохо. Разве что шляхта иногда буянит, — отвечал Левандовский, не меняя тона.

— Не справляетесь? — участие в голосе Мнишека было лживым.

— Ну почему же? Отнюдь, — Вацлав деланно печально вздохнул. — Впрочем, мы ведь с вами здесь не для того, чтобы обсуждать беспорядки, верно? Мы здесь для совершенно иных вещей. Долой экивоки.

— Простите? — в это вопросе звучала тихая ярость — Станислав не понял значения слова.

— Я имею в виду, что пора отбросить всяческие увёртки, — словно он говорил с ребёнком, объяснил Левандовский.

— Я слышал, вы дружны с моим соперником, Велиславом Потоцким, — Станислав недовольно скривил губы и отставил бокал с кровью. Он откинулся на спинку кресла, нашёл в себе силы усмехнуться, совсем не чуя шаткости своего положения — ему всё ещё не хватало опыта в общении с такими же, как он. — Однако этот вопрос не терпит дружбы или вражды, верно? На кону судьба страны, нашей отчизны! — последнее слово он попросту выплюнул. — Каков ваш ответ?

— Вампиры тоже собирают сейм, пан Мнишек. Бесспорно, моё слово там имеет немалый вес, но решать буду не я, а ясновельможная шляхта, какое мое дело сейчас? — деланно удивился Левандовский, всё ещё сохраняя вежливый тон. Конечно, он лукавил, он часто диктовал сейму свои решения. Однако нельзя было лишать Мнишека надежды сейчас, потому как этот вампир мог стать очень опасным и мстительным врагом в случае собственной неудачи. Вацлав не знал, что его так озлобило, но опасался той силы, которая у него была. Он уже толком не сомневался в решении, потому как видел — Станислав преследовал личные цели и страну не любил. Однако самое последнее слово всё ещё оставалось за ним.

— Вы и сами знаете, — Мнишек криво улыбнулся, заговорил быстро, с акцентом. — Граф, вы нередко пользуетесь, даже злоупотребляете своим влиянием, разве не так? Вот именно поэтому я и бросил всё, приехав в такую даль из Будапешта, чтобы спросить, кого вы видите новым королём. Не сумасшедшего же вы мне назовёте?!

— Вы сделали неправильный выбор, к сожалению, — Вацлав кисло улыбнулся ему — слово было сказано неправильно. — Я не стану водить вас вокруг да около, не стану тянуть этот разговор, потому как он неприятен обоим. Моё согласие достанется именно пану Потоцкому, конечно же. И дело тут не в дружбе, вовсе нет.

— А в чём же? — видно было, что в Станиславе с новой силой закипала злость, зависть по отношению к гетману Велиславу. — Я жду.

— Вы неопытны и молоды. Власть — вещь тонкая, она любит рассудительность, коей вы покуда не обладаете. Зато, вы, без сомнения, обладаете большим умом, но его здесь недостаточно, чтобы управиться с целым государством и всеми вытекающими, — спокойно отвечал Левандовский, вовсе не кривя душой, хоть и понимал, что к нему не прислушаются и не станут искать смыслы и связи. — Вот вам мой ответ. Согласиться или нет — дело ваше, но вряд ли что-то сможет повлиять на моё решение. Более того, вы не любите Речь Посполитую так, как её любит гетман. Это и понятно. С вашим прошлым-то…

— В таком случае, мне тут делать больше нечего, — Мнишек резко встал, отбросив всяческий такт. — Вы правы, согласиться или нет — дело моё. И я не соглашусь!

— Как хотите, — Вацлав тоже поднялся. — Я не настаиваю.

— Ну конечно, — Станислав издевательски поклонился. — Мы ещё вернёмся к этому разговору. Только уже при других обстоятельствах. Прощайте.

— До свидания, — Левандовский коротко и спокойно кивнул, и Мнишек тут же растворился в воздухе, а на улице буквально через мгновение вновь застучали колёса, унося экипаж далеко на запад. Вацлав остался один в полутёмной библиотеке.

Игра началась.

Глава первая

Лил дождь. Да какой там дождь, самый настоящий ливень. Дороги в Грохове размыло, и проехать по ним не представлялось возможным. Больше всех досталось панскому поместью. Если в деревне имелись кое-где мощеные хорошим камнем улицы, а пан предпочитал именно так называть участки между домами, то усадьбе не повезло. Она оказалась отгорожена водой, а разлившаяся река только добавила проблем. Крестьяне искренне жалели господские сады, а слуги в доме и самого господина, потому как он с утра уехал на охоту и до сих пор не возвращался.

Раздался стук копыт. В ворота влетел вымокший до нитки всадник в охотничьем контуше, сшитом на новый лад. Он резво соскочил с порядком уставшей лошади, кинул поводья старому конюшему и прошел в дом.

— Мопанку, да вы с ума сошли! — Юзефа, пожилая служанка и бывшая кормилица пана, подбежала к вошедшему. — Дождь уже два часа идёт, а вы только сейчас примчались.

— Юзефа, не серчай, — мужчина улыбнулся. — Ты знаешь, что я здоров как бык.

— Доведете вы себя, мопанку, — служанка забрала у него ружье и охотничью сумку. — Быстро греться!

— Добро, только не сердись, я тебя боюсь, — пан звонко расхохотался.

— Баловник! Всё пани Телимене напишу, — беззлобно отозвалась Юзефа.

— Мне двадцать шесть лет. Тётушка уже давно умыла руки, — мужчина широко улыбнулся и взбежал по лестнице, уже оттуда крикнув: — А зайца всё ж пристрелил!

***

Матиуш Камил Вишнивецкий родился на длинном и болезненном рубеже не просто веков, а целых эпох, и представлял из себя человека склада нового и сумасбродного. В борьбе меж старой и новой шляхтой он выбрал вторую и вскорости отошёл от любых славянских корней, предпочтя европейский путь. Так вышло, что вместе с тем, как рос и менялся Матиуш, преобразовывалась и его родина — Речь Посполитая. Улицы Варшавы и Кракова постепенно наполнялись пышными платьями и камзолами, дома из деревянных становились каменными и вычурными, словно на парад, а умы ширились и алкали нового и неизведанного. В тот век родилось много прекрасного и уродливого, и Вишнивецкий нежданно-негаданно, но вполне желанно оказался у руля этих перемен.

В его обществе не встречалось людей старше тридцати, вокруг говорили по-французски, а народные мотивы заменены были на менуэты, чтобы уж наверняка отделить это образованное, молодое, лощёное дворянство от старого и закостенелого. Слово «шляхта» в этом кругу не употреблялось, заменённое холодным и возвышенным «аристократия». Так теперь обреталась жизнь.

Матиуш был горд и рад слыть человеком образованным и новым. К двадцати пяти годам из множества действительно близких родственников у него осталась только пожилая тётушка, души не чаявшая в своём племяннике. Она не одобряла его поведения и занятий, но прощала совершенно всё, лишь изредка решаясь спорить. «Нет, Матиуш, нельзя так, нельзя от прошлого отказываться, уж коли оно есть», — почти что ласково ворчала она. «Но как же тётушка, если мир меняется? И вскоре не останется ничего старого, даже шведы, что ходили на нас в конце прошлого столетия, решили, что не могут оставить это, как раньше, и пришли ещё раз, в начале нынешнего, стёрли свой былой след, исправились!» — смеялся её Матиуш, приводя ей самые глупые и абсурдные аргументы, впрочем, действовавшие так, как надо.

Не укрылось от молодого князя Вишнивецкого и такое прелюбопытное явление, как масоны. Они, казалось, вели этот мир вперёд, помогая ему становиться лучше и ближе. Именно у них Матиуш тесно познакомился с Просвещением. Это веяние, это мировоззрение с лёгкостью заменило ему христианство, и Вишнивецкий почти сразу уверился в том, что это единственно истинный и верный путь, не приемлющий какого-либо обмана и лицемерия. Ещё более ему понравилось то, что этот путь не говорил жениться и обзаводиться детьми, бесполезно сидеть в салонах и слушать унылые политические речи, а обратиться к облагораживанию всего вокруг и помогать людям.

Матиуш с удовольствием направил свои силы на помощь собственным крестьянам, ведь его имение и немалые земли рядом были его полноправными владениями. Он построил несколько больниц, школ, велел мостить дороги и отменил телесные наказания. На этом, впрочем, его потуги и кончились. Он уехал в Варшаву, познакомился там с разными интересными и поистине красивыми дамами да так и остался развлекаться, однако порой посещая своих друзей-просвещенцев.

Там же он на одном из званых вечеров познакомился с человеком поистине интересным, но таинственным — графом Вацлавом Левандовским. Они быстро сошлись: Вацлав поощрял его прогрессивность, а Матиуш оказался ему достойным собеседником. Именно благодаря Левандовскому он вновь занялся когда-то заброшенной химией и отвлёкся от сладострастия и пустого веселья, вернулся домой, вновь принялся за дело. Так и протекала теперь его жизнь.

Матиуш наконец оказался в своих комнатах, распечатал долгожданный конверт, пришедший от Вацлава, и довольно утащил его в некое подобие ванной. Он кинул лист на столик, наспех разделся и с превеликим наслаждением опустился в горячую воду.

— Благослови, Господи, тепло! — произнес он, окунаясь в ванну с головой.

— Пан Вишнивецкий, я принесла вам чай. Пани Юзефа распорядилась, — послышался из спальни нежный девичий голос.

— Можешь зайти, — разрешил Камил.

В помещение зашла хрупкая юная девушка, неся в руках увесистый поднос с фарфоровыми чашкой и чайником, выписанными пару месяцев назад прямиком из Китая, не без помощи вездесущего друга. Она аккуратно поставила его на небольшой деревянный столик и заполнила чашку душистым чаем из местных трав.

— Спасибо, — Матиуш чуть пригубил напиток, — и чаи у нас замечательные, — он оглядел служанку и на мгновение задумался. — Как тебя зовут? Я тебя раньше не видел.

— Анна, мопанку, я только несколько дней назад приступила к своим обязанностям, — девушка чуть смутилась от такого внимания к себе.

— Ты грамотная, Анна? — Вишнивецкий с интересом разглядывал новую прислугу.

— Так, пан, — Анна кивнула, смутилась тут же поспешила объяснить: — Не в школе, что вы построили. Меня брат научил, чтобы позабавить.

— Прочитай мне это письмо, — попросил Матиуш, кивнув на конверт. Девушка присела в реверансе и взяла мелко исписанный аккуратным понятным почерком лист. По мере чтения, медленного, но чёткого, Вишнивецкий кивал, что-то прикидывал и задумчиво, почти что оценивающе смотрел на то, как свет канделябров играет в золотисто-рыжих волосах девушки.

— Анна, отнеси письмо обратно в комнату и возвращайся, — в голове Матиуша что-то щелкнуло, на секунду сердце будто забилось чуть быстрее. Новая служанка была слишком уж хороша.

Она положила лист на письменный стол и тут же пришла обратно. Снова присела в реверансе, не поднимая взгляда на господина, и так смятённая его вниманием.

— А теперь иди ко мне, — довольно мурлыкнул Вишнивецкий, таким тоном, чтобы девушке было ясно: отказ не примут.

***

После отъезда Мнишека Вацлав много размышлял. Он был уверен в том, что сделал правильный выбор, но теперь уже становилось ясно: этот выбор повлечёт серьёзные последствия. Впрочем, иного быть и не могло — Мнишек, хоть и был вампиром, но порой вёл себя не лучше тех, кто называл себя стригоями — расой, что вампиры во многом превосходили. Эти дикие создания до сих пор вцеплялись в глотки, вместо того, чтобы хранить кровь в бутылях и пить её из бокалов; боялись солнца и креста, жили в горах и спали в гробах, словом, оправдывали все те суеверия, что имелись у людей о вампирах.

Народ же Вацлава был вовсе не таков. То были изящные и приятные глазу мужчины и женщины, остроумные и хорошо образованные, спокойные. После обращения они жили по-старому, разве что ежедневно пили кровь, что хранилась в погребах подобно вину. От людей вампиров не отличало ничто, кроме чрезмерно бледной кожи да заострённых клыков, которые, впрочем, возможно было с лёгкостью спрятать в случае чего.

Они по праву считали себя венцом творения и к стригоям относились снисходительно, если не презирали. Редко можно было встретить тех, кто был к этим необузданным существам терпим и не гнушался их — к таковым сам Вацлав и принадлежал, считая, что уважать должно всякого, пока тот не совершит большой подлости.

Единственно, что оставалось для Левандовского непонятным, так это то, почему стригои, такие же бессмертные и зачастую очень старые, предпочли знаниям и прогрессу мысли дикую охоту и безмолвные горы; мир им заменила война, а звуки музыкальных инструментов — лязг оружия. Вацлав же не видел для себя жизни без созерцания и раздумий, без искусства и наук, как, впрочем, и многие вампиры его времени. Это, пожалуй, и являлось самым большим различием между двумя расами, что теперь враждовали между собой.

Впрочем, размышлять об этом было некогда: Мнишек тем временем вряд ли бездействовал, скорее — собирал себе союзников и наверняка не преминул обратиться к тому, у кого на вампиров был большой зуб — к Книнскому принцу.

То был великий хорватский владыка, родившийся в далёком одиннадцатом веке, ему покровительствовал когда-то сам король Бела, сильный и мудрый вампир, вызывавший уважение у нынешних. Книнский принц был известен среди собственных сородичей и оказывал огромное влияние на все балканские кланы, а значит, был мощным соперником. Вацлав не знал принца лично, но когда-то познакомился с его слугой и верным соратником — Каславом Новаком, баном Славонии. Этого оказалось достаточно, чтобы понимать, кто таков сам владыка.

Интересно, а был ли осведомлён об этом всём Мнишек?

Молодой, не слишком образованный, долгое время совершенно одинокий, он не знал, каковы бывают его сородичи, и не понимал, насколько они могут быть подлы. А воспользоваться его гневом и желанием мстить было им в радость. Вацлав не мог предсказать, чем в итоге окончится такой союз, но внутренне его опасался.

Пришло время объединяться в коалиции и плести интриги, пришло время идти в тень и искать там борьбу за трон, приняв ту или иную сторону. Более того: пришло время готовиться к войне, а она наверняка случится, если не сейчас, то через пару лет — срок уже не важен, потому для бессмертных это ничто, краткое мгновение.

Вацлав поднялся и подошёл к столу, взялся за перо. Ему следовало написать второму кандидату — Велиславу Потоцкому — его доброму другу и соратнику, коронному гетману и любимому народом предводителю войска польского. При всём при том он был до ужаса несчастен — всю свою бессмертную жизнь тосковал по горячо любимой жене, безвременно погибшей в ходе нападения на их замок.

Стоило оповестить и Анджея Ловича, ксёндза, принявшего становление с век назад. Он бы уважаем польскими вампирами, слово его весило много и стоило дорого — нельзя было не заручиться такой поддержкой. Обычно он жил особняком, заботясь о людях, что призрел в своём храме, но на вампирский сейм Лович не явиться не мог — без него бы ничто не решилось.

Левандовский опустился на резной стул и вывел на бумаге число.

Настало время большой шахматной партии.