Имя ведьмы

Глава 1

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Вечер медленно опускался на узкие московские улицы, залитые теплым майским светом. Серое небо начинало постепенно темнеть, превращая знакомые фасады старых домов в тени с мягкими контурами. По булыжникам гулко отдавались шаги прохожих, гул моторов эхом разносился в узких переулках, и в этом шуме слышалась сама Москва — старая, вечная, неторопливая.

Дом на Знаменке стоял здесь уже больше века. Белый фасад, лепнина под потолком, массивные деревянные двери с отпечатками множества пальцев. Илья открыл входную дверь, прошел в подъезд, аккуратно закрыл за собой. Шаги заглушал толстый ковролин, устилающий лестницу. Он поднялся на четвертый этаж, открыл ключом массивную дверь и вошел в квартиру.

Здесь все изменилось за два года, прошедшие после ее смерти. Новая паркетная доска блестела под мягким светом потолочных светильников. Лепнина на потолке была обновлена, тонкие линии гипсовых узоров выделялись на фоне едва серых стен, подчеркивая чистоту и строгую геометрию комнаты.

Большие окна были обрамлены плотными серыми шторами, сквозь которые лишь слегка пробивался тусклый свет уличных фонарей. На стенах больше не было множества старых фотографий, которые когда-то рассказывали историю её долгой жизни — теперь остались лишь несколько современных снимков. На одном из них — она, смеющаяся, в простом белом платье, с развевающимися на ветру волосами. Он выбрал именно это фото, потому что на нём она казалась живой, реальной, а не далеким призраком из прошлого.

Мебель тоже изменилась. Вместо привычного углового дивана теперь стояли два — светлый, мягкий, угловой, спиной к книжным полкам и глубокий, тёмно-синий, с высокими подлокотниками и пушистыми подушками. Стеклянный журнальный столик посередине выглядел неожиданно хрупким, как будто его могли раздавить тяжёлые воспоминания, которые висели в воздухе.

Кухня, расположенная в углу квартиры, осталась на прежнем месте, но шкафчики теперь были аккуратными, белыми, с матовыми фасадами и новыми ручками. Когда-то они были тёмными, почти чёрными, и он часто видел её, склонившуюся над плитой, ловко режущую овощи или раскладывающую травы в маленькие стеклянные баночки.

Он вздохнул, провёл рукой по углу синего дивана, ощутив шершавую ткань под пальцами. В квартире больше не пахло её духами, не слышался лёгкий шелест платьев, когда она проходила по комнате. Лишь воспоминания остались, но и они, казалось, постепенно стирались, растворялись в свежей краске стен и гладком блеске новых шкафчиков.

Илья прошел через гостиную, провел пальцами по спинке светлого дивана, остановился у зеркала в коридоре. Тот самый массивный, овальный антиквариат, который Мила когда-то притащила с блошиного рынка, утверждая, что настоящее зеркало должно иметь душу. Он остановился на мгновение, встретившись с собственным отражением, словно увидел там призрака прошлого.

Синие глаза, всё такие же яркие, но взгляд стал глубже, тяжелее. Лицо стало более резким, скулы четче, подбородок крепче. Волосы были аккуратно уложены — виски коротко подстрижены, а длинные пряди спереди откинуты назад, но всё равно оставались достаточно свободными, чтобы время от времени падать на лоб, особенно когда он задумчиво проводил по ним пальцами.

Илья поправил воротник рубашки, провел ладонью по шее, чувствуя напряжение в плечах. Он снова взглянул на себя, замечая мелкие морщины у глаз, которых раньше не было, легкие тени под глазами, следы бессонных ночей и тяжелых мыслей. В этом лице было меньше юношеской легкости, но больше внутренней силы, той самой, что появляется только после того, как теряешь что-то дорогое.

Он на секунду прикрыл глаза, позволяя себе короткий, болезненный всплеск воспоминаний. Её лицо, тёплый, мягкий взгляд, легкая походка, запах её духов — свежий, почти холодный, как лес после дождя. Он вспомнил, как этот аромат пропитывал её платья, как она мелькала в коридоре, задевая плечом дверные косяки, как могла тихо подкрасться сзади, провести пальцами по его шее, оставляя на коже этот терпкий, горьковатый след.

Он глубоко выдохнул, снова встретился с собственным взглядом, задержал дыхание, прислушиваясь к тишине квартиры. Журналистка должна была прийти с минуты на минуту. Он знал, что она будет задавать вопросы о книге — той самой, которую он написал в память о Миле. Книге, которая стала его способом пережить потерю, сохранить её образ, запереть воспоминания в словах.

Резкий звук дверного звонка вырвал его из мыслей. Он глубоко вздохнул, провел пальцами по волосам и пошел открывать.

На пороге стояла женщина лет тридцати, с короткими черными волосами и карими глазами. Она улыбнулась, протягивая руку:

— Кира Талькова. Очень приятно, Илья.

— Взаимно, — он кивнул, пропуская её внутрь. — Проходите, присаживайтесь. Чай, кофе?

Она вошла, оглядывая квартиру быстрым, цепким взглядом. Привычка профессионала — отмечать детали, искать мелочи, которые могли бы стать частью её статьи. Она села на тёмно-синий диван, аккуратно сложив ноги, достала из сумки блокнот и диктофон, который положила на столик перед собой.

— Если не сложно, я бы предпочла чай, — ответила она, улыбнувшись.

Илья кивнул, прошел на кухню, включил чайник, достал чашки, заварил черный чай. Вернувшись, поставил чашки на журнальный столик, сел напротив — на светлый диван, так, чтобы видеть её и фотографии Милы за её спиной.

— Спасибо, — сказала Кира, делая первый глоток.

Она включила диктофон, взглянула на него и начала с простого:

— Расскажите, что вас вдохновило на написание этой книги? Насколько я знаю, вы преподаватель в вузе, не так ли?

Илья кивнул, чуть приподняв брови, удивился простоте вопроса.

— Да, я преподаю. Пару лет назад я пережил потерю, которую было очень тяжело перенести. Тогда я начал писать, просто чтобы не сойти с ума. А потом друзья уговорили опубликовать. Так получилась эта книга.

Журналистка на мгновение замерла, затем слегка наклонила голову, внимательно вглядываясь в его лицо:

— Если это не слишком тяжело для вас... Могу я спросить, кого вы потеряли?

Илья опустил взгляд, кончики пальцев невольно сжались, побелели костяшки. Он коротко выдохнул, медленно провёл пальцами по колену, словно пытаясь стереть что-то неприятное.

— Любимую женщину, — ответил он наконец, не поднимая глаз.

Она сделала короткие пометки в блокноте, нахмурилась, пыталась найти правильные слова, потом осторожно добавила:

— Получается, эта книга — своеобразная попытка сохранить её память?

Илья на секунду закрыл глаза, словно увидел перед собой её лицо, её улыбку, услышал знакомый смех.

— Да, — его голос был тихим, но твёрдым. — Именно так.

— А рассматривали ли вы когда-нибудь возможность написать продолжение? — спросила она, чуть склонив голову.

Илья задумался на секунду, посмотрел на её фотографии за спиной журналистки, на урну с прахом на каминной полке.

— Возможно… когда-нибудь. Но скорее всего, нет.

Она записала его слова, затем сделала паузу, перевела взгляд на него, словно обдумывая, стоит ли задавать следующий вопрос:

— Ожидали ли вы такого успеха своего романа?

— Нет, — честно признался Илья. — Я писал его для себя.

Кира чуть опустила диктофон, приподняла брови и добавила с ноткой личного интереса:

— Скажите, Илья, раз вы написали такой роман, который, судя по отзывам, глубоко тронул сердца многих женщин... — она сделала паузу, — ваше сердце свободно? Может ли кто-то занять его место?

Илья замер, его пальцы непроизвольно сжались, и он на мгновение отвел взгляд в сторону. Мягкий свет падал на фотографии на стене, на которых улыбалась она — Мила, с развевающимися волосами и яркими, смеющимися глазами. Он почувствовал, как сердце болезненно сжалось, словно кто-то сжал его пальцами.

— Нет, — его голос прозвучал низко, глухо, с легкой хрипотцой. — Никогда.

И в этот момент раздался резкий треск. Журналистка вздрогнула, её рука дёрнулась, диктофон коротко пискнул. Илья вскинул голову, мышцы напряглись, сердце замерло на мгновение.

Урна на каминной полке вдруг покрылась сетью мелких трещин. Сначала раздался короткий, сухой щелчок, затем глубокая трещина прошла через всю поверхность, разрезая её на две неравные половины, и в следующее мгновение урна взорвалась, разметав черные осколки по комнате. Крупные фрагменты ударились о мрамор камина, посыпались на пол, а мелкие, почти пыльные кусочки, осели на светлом диване и подоконнике.

Что-то тяжелое и теплое появилось в воздухе над стеклянным журнальным столиком и с оглушительным, влажным ударом рухнуло на него. Хрупкие ножки прогнулись, треснули, и тонкая столешница разлетелась вдребезги, осыпав пол сверкающими осколками. Раздался глухой, влажный хруст, и обломки столика раскатились по полу, ударяясь о ножки диванов и низкие полки.

На месте разрушенного столика, среди осколков и металлических обломков, лежала голая женская фигура. Её тело тяжело рухнуло на разбитое стекло, спина оказалась усыпана мелкими, острыми фрагментами, которые мгновенно впились в кожу, оставляя тонкие, кровавые порезы. Пальцы дрожали, коротко сжались в кулаки, а грудь тяжело вздымалась, с каждым вдохом выдавливая из горла болезненные, рваные выдохи.

Тёмные волосы спутались, прилипли к лицу, спине и плечам, зацепившись за острые осколки. Она коротко выдохнула, судорожно выгнулась, пытаясь разогнуться после удара, и на мгновение замерла, прислушиваясь к бешено колотящемуся сердцу. Ее голые плечи подернулись гусиной кожей от холода, мышцы дрогнули, пальцы коротко скребнули по острым обломкам, оставляя на них влажные следы.

Журналистка резко отшатнулась, прижала руку ко рту, её глаза расширились, лицо побледнело, а в горле сорвался короткий, сдавленный всхлип. Она застыла, не в силах ни закричать, ни пошевелиться, только наблюдая, как эта женщина медленно приходит в себя.

Илья остался на месте, его взгляд был прикован к этой фигуре, лежащей на полу среди осколков. Время, казалось, замедлилось, воздух стал густым, как вязкая смола, а каждое мгновение растянулось, как тонкая нить. Он смотрел на неё — на ту, кого похоронил два года назад, на ту, ради которой написал свою книгу, на ту, о ком поклялся никогда не забыть.

Женщина тяжело, с усилием, перевернулась на бок, оперлась на руки, чувствуя, как осколки глубже врезаются в кожу, но не замечая боли. Её взгляд, сначала затуманенный, медленно сфокусировался, и когда она подняла голову, тёмные, почти чёрные глаза встретились с синими глазами Ильи. На мгновение ее лицо исказилось, мышцы дрогнули, и в этом взгляде вспыхнуло узнавание — шок, замешательство, боль.

Она коротко выдохнула, задержала дыхание, пытаясь понять, где находится, облизнула пересохшие губы и тихо, с хрипотцой, прошептала:

— Твою мать...

Затем, чувствуя, как острые осколки врезаются в ладони, женщина попыталась оттолкнуться от скользкого, покрытого осколками паркета, перевернуться на четвереньки, но боль прострелила по позвоночнику, и она снова рухнула на бок, выпустив короткий, сдавленный стон.

Глава 2

XXI век, 3 мая 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Звонок в дверь не утихал. Он был резким, настойчивым, врезался в тишину квартиры. Маринка стояла на лестничной площадке и нервно сжимала ключ. В конце концов не выдержала и открыла сама.

В коридоре было сумрачно и пусто. Под ногами хрустнуло стекло. Она остановилась и включила свет.

Гостиная встретила её разгромом. На полу валялись осколки и разорванные фотографии. Те самые, что всегда висели на стенах: незнакомые лица из разных времён, люди, которых Мила когда-то знала и чьи фото хранила с особой бережностью, ничего не объясняя. Старики и дети, мужчины и женщины, черно-белые и цветные снимки. Все они смотрели загадочно, будто знали больше, чем могли сказать.

Маринка подняла с пола фотографию молодой женщины в платье шестидесятых. На ней был залом и пятна крови. Рядом лежал потрепанный снимок времён войны: четверо парней в форме. Стекло вдребезги, угол смят. На других фото — мужчины с орденами, дети на фоне выцветшей травы. Всё это было смято и разбросано, словно чужая жизнь, вываленная из рамок.

Она сглотнула, перевела взгляд на хаос и направилась к спальне.

Дверь оказалась приоткрытой. Она толкнула её и застыла.

Илья лежал поперёк кровати. Ноги свисали на пол, лицо было спрятано в подушку. На руках запеклась кровь: свежие ссадины и порезы особенно выделялись на побелевших пальцах. Он не двигался, только тяжело и неровно дышал.

Маринка подошла ближе, присела на край кровати и положила ладонь ему на плечо.

— Илья, вставай. Слышишь меня? Пожалуйста.

Он медленно поднял голову, отстранился от подушки и посмотрел на неё. Глаза красные, воспалённые, взгляд пустой и расфокусированный, будто он сомневался, реально ли видит её.

— Ты чего здесь? — голос был хриплым, чужим.

Она прикусила губу, сжала пальцы сильнее.

— Я пришла за тобой. Нам нужно идти. Из полиции звонили… очевидно, до тебя они не дозвонились.

Илья моргнул, будто только сейчас вспомнил. Провёл ладонями по лицу, глухо сказал:

— Я даже не знаю, где мой телефон.

— Неважно, — тихо, но твёрдо ответила Маринка. — Нужно идти. Ты должен. Ради неё.

Он с усилием сел, опустил голову, тяжело выдохнул. Несколько секунд молчал, а потом глухо произнёс:

— Я убил её.

Сердце Маринки болезненно сжалось. Её глаза защипало от слёз, но она не позволила им пролиться. Она тоже потеряла Милу. И не знала, потеряла ли ещё и Серёгу. И всё же сейчас перед ней был Илья, изломанный и опустошенный.

Она сжала его ладонь, не давая уйти в темноту.

— Нет. Ты спас её. Ты сделал то, чего она хотела. Ты дал ей свободу.

Он покачал головой, но спорить не стал. Попытался подняться, ноги дрогнули. Маринка подхватила его под руку и повела к ванной.

— Умойся, — сказала она спокойно. — Я приберу здесь немного.

Пока за дверью шумела вода, Маринка осторожно собирала фотографии. Каждую она разглаживала пальцами, будто от этого могла оживить прошлое. Стекло ссыпала в ведро, но руки дрожали, и приходилось прикусывать губу, чтобы сдержать слёзы. Комната, в которой ещё вчера будто дышала жизнь, казалась чужой и безвозвратно пустой.

Закончив уборку, Маринка подошла к столику. На нём лежал раскрытый конверт. Она узнала его сразу: то самое письмо, которое вчера отдала Илье, но не осталась, когда он начал читать. Взяла листок, провела пальцами по бумаге, словно надеясь уловить там тепло рук. В груди заныло так остро, что она невольно сжала письмо, чуть не разорвав его.

В дверях появился Илья. Он выглядел собраннее, но взгляд остался пустым, потухшим. Его глаза сразу заметили письмо в её руках, и он застыл.

— Ты прочитал? — спросила Маринка.

Он молча кивнул, тяжело вздохнул, забрал письмо, аккуратно сложил и вернул в конверт. Потом медленно повернулся к ней.

— Пойдём. Давай закончим это.

Он сделал шаг к двери, но вдруг остановился и оглянулся.

— Прости меня. За всё это.

Маринка тихо кивнула. Подошла ближе и легко коснулась его плеча.

— Ты ни в чём не виноват. Пойдём, нам пора.

Он двинулся к выходу. Она задержалась на секунду, бросила последний взгляд на фотографии. Когда-то они были частью чужой, непонятной истории. Теперь они потеряли своё место навсегда. С тяжёлым сердцем Маринка пошла за ним, неся в груди боль и образы лиц, которые так и останутся загадкой.

Они ехали в метро, хотя обычно избегали этого вида транспорта. Никто из них не был в состоянии сесть за руль: доверять себе дорогу до морга казалось слишком опасным.

Илья молчал, уставившись в пол. На коленях у него стояла чёрная сумка из гардеробной, которую Мила просила передать Андрею. Его пальцы то сжимались, то разжимались на ручке, будто он пытался удержать в себе то, что рвалось наружу.

Маринка стояла рядом, крепко держась за поручень. Время от времени она бросала на него тревожные взгляды. Ей самой было тяжело — она тоже потеряла Милу и теперь мучительно хотела понять, жив ли ещё Серёга.

На станции, где им нужно было выходить, их уже ждал следователь. Андрей выглядел усталым: в его глазах читалось сочувствие, но поверх него лежала холодная профессиональная отрешённость. Он кивнул и молча проводил их внутрь.

Коридор морга оказался узким и слишком светлым, как будто стерильность пыталась заглушить всё живое. Шаги громко отдавались по кафельному полу. Илья шёл, чувствуя, как подкашиваются ноги, но держался прямо, заставляя себя выглядеть твёрдым.

Андрей вывел их в небольшую комнату. В центре стояла металлическая каталка, накрытая белой простыней. В воздухе висел тяжелый запах формалина. Илья остановился на пороге, отодвинуться было почти невозможно. Маринка осторожно коснулась его руки и будто подтолкнула вперёд. Он сделал шаг, потом ещё.

— Прежде чем… — Андрей посмотрел сначала на Маринку, потом на Илью. — Мне нужно кое-что прояснить. Марина, я могу оформить бумаги так, будто вас здесь не было, как просила Мила. Но вы, Илья, — он сделал паузу, — единственный, кто может ее опознать официально. Либо вы засветитесь в деле и сможете потом забрать тело, либо она останется «неизвестной» и будет похоронена за счёт государства. Решать вам.

Илья не колебался ни секунды. Его голос прозвучал глухо, но твердо:

— Оставьте меня. Она не будет какой-то неизвестной.

Маринка коротко сжала его руку, чувствуя одновременно и боль, и уважение к его решению.

Андрей кивнул и перевёл взгляд на сумку в его руках.

— Это от неё?

— Да, — тихо ответил Илья и протянул.

Следователь взял сумку, не открывая, поставил её в сторону и только после этого откинул простыню.

Мила лежала перед ними спокойная, как будто просто спала. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. На лице не было ни боли, ни страха, только пугающая безмятежность. Лишь маленькая рана на груди выдавала причину её смерти.

Внутри Ильи всё оборвалось. Его накрыла волна отчаяния, глухой ярости и бессилия. Хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, заставить открыть глаза и доказать, что это ошибка. Но он лишь сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

— Это она? — тихо спросил Андрей, его голос вернул Илью в реальность.

Илья сглотнул и коротко сказал:

— Да. Это Мила.

Следователь кивнул, снова накрыл тело простынёй и повёл их к выходу. Маринка шла молча, стараясь не смотреть на Илью. Она боялась, что один взгляд или слово разрушат его окончательно. У дверей Андрей коротко сжал Илье руку и что-то сказал, но тот не услышал слов, только машинально кивнул и отвернулся.

Обратная дорога в метро прошла в тишине. Они не обменялись ни единой фразой. На переходе Маринка остановилась и нерешительно посмотрела на Илью.

— Мне нужно проверить Серёгу. Ты справишься?

Илья посмотрел на неё пустым взглядом и коротко кивнул:

— Иди. Всё нормально. Я пройдусь пешком.

Она хотела что-то сказать, но передумала. Развернулась и пошла к своей ветке.

Илья остался стоять, словно не знал, куда идти. Минуту стоял неподвижно, потом направился к выходу.

На улице воздух был прохладным и свежим. Он шёл, не разбирая дороги, но вскоре понял: ноги сами ведут его обратно на Знаменку, туда, где каждый угол напоминал о ней. Ему больше некуда было идти.

По пути он остановился у неоновой вывески магазина. Ядовито-фиолетовый свет резал глаза. Илья смотрел почти завороженно, а потом вошёл внутрь, сам не понимая зачем.

Через несколько минут он вышел с пакетом в руке. Внутри поблескивала бутылка виски. В квартире его никто не ждал. И он знал: этот вечер он проведет только с её памятью и горькой жидкостью, которая ненадолго приглушит боль.

Глава 3

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Мила тяжело вздохнула, оперлась на локти, с усилием подняла голову. Её взгляд на мгновение встретился с его. Илья смотрел на неё, не отводя глаз, чувствуя, как сердце бешено колотится, а пальцы сжимаются в кулаки, вонзаясь ногтями в ладони. Кровь стекала по её плечам, тонкими струйками стекала по груди и бокам, капала на светлый паркет. Осколки впивались в её кожу, оставляя глубокие, рваные порезы.

Она попыталась снова приподняться, упираясь ладонями в разбитое стекло, но боль прострелила спину, заставив её резко выдохнуть и рухнуть обратно, прижавшись лицом к холодному полу. Илья замер, затем подался вперёд, осторожно коснулся её плеча, почувствовал под пальцами влажную, горячую кожу, покрытую кровью и потом. Его дыхание сбилось, сердце глухо ударилось о ребра, когда он сжал её плечо, словно проверяя, настоящая ли она, не мираж ли это.

— Мила... — его голос был хриплым, низким, едва узнаваемым.

Она вздрогнула, её глаза снова сфокусировались на его лице, зрачки расширились, мышцы напряглись. Её пальцы коротко сжались, ногти задели его запястье, оставляя едва заметные следы. Он попытался поднять её, осторожно поддерживая под локти, чувствуя, как её дрожащие, холодные руки вцепляются в его рубашку, оставляя на светлой ткани кровавые пятна. Её дыхание было горячим, обжигающим, как если бы она только что вырвалась из огня.

Илья моргнул, поднял голову, мельком взглянул на каминную полку, где ещё несколько минут назад стояла урна с её прахом, а теперь валялись осколки черной керамики. Он снова перевёл взгляд на неё, медленно выпрямился, помогая ей встать, чувствуя, как её ноги подгибаются, как она теряет равновесие, опираясь на него.

Кира, стоявшая у стены, прижимала руку ко рту, её глаза были широко раскрыты, губы дрожали. Она сделала шаг назад, нащупывая стену за спиной, отчаянно стараясь не закричать. Мила подняла голову, её взгляд сфокусировался на Кире, и она хрипло выдохнула:

— Стой.

Кира замерла, её пальцы дернулись, ногти царапнули обои на стене. Мила прикрыла глаза, глубоко вдохнула, затем с усилием отстранилась от Ильи, выпрямилась, сделала шаг вперёд, цепляясь пальцами за его плечо.

— Где... где у тебя мак? — прошептала она, не оборачиваясь, её голос был хриплым, но твёрдым. — Быстрее...

Илья на мгновение замер, мысли спутались, он не сразу понял, о чём она говорит, но затем коротко кивнул, прошел на кухню, открыл верхний шкафчик, где в стеклянной банке хранился крупный, чёрный мак. Он протянул банку Миле, которая нетерпеливо выхватила её из его рук, с трудом открутив крышку дрожащими пальцами.

Она вернулась в гостиную, подошла к Кире, которая всё ещё стояла у стены, прикрывая рот рукой, и, не давая ей шанса на побег, резко встряхнула банку, обсыпав ее маком с головы до ног. Крупные, черные зерна осыпались на пол, застряли в волосах, прокатились по светлой ткани дивана.

Мила что-то быстро прошептала, слова вырвались из её пересохших губ рваными, почти нечленораздельными звуками, которые Илья не смог разобрать. Кира вдруг замерла, её взгляд потерял фокус, диктофон выпал из её пальцев, глухо ударившись о пол. Она моргнула, сделала шаг назад, затем ещё один, и, не оборачиваясь, резко развернулась, пошла к двери, бормоча что-то себе под нос, как будто повторяя мантру.

Дверь мягко закрылась за ней, и тишина вновь накрыла комнату, нарушаемая только тяжелым дыханием Милы и тихим звоном осколков, когда она сделала шаг вперед, опустив руки, позволяя маковым зерном осыпаться на пол. Кровь тонкими ручейками стекала с её спины, оставляя красные пятна на светлом паркете.

Илья застыл, не сводя с неё глаз, его дыхание было рваным, сердце колотилось в висках, пальцы дрожали. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но слова не находились, горло сдавило так, что он едва смог сделать вдох.

— Тебе... — он замолчал, сглотнул, провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. — Тебе нужно... одеться. Я... принесу что-нибудь.

Мила вскинула голову, ее губы дрогнули, уголки приподнялись, но глаза оставались холодными, темными, полными усталости.

— Замажу кровью, — хрипло усмехнулась она, оглядывая свои плечи, испачканные в крови, и мелкие осколки, торчащие из спины.

Илья замер, коротко кивнул, быстро вышел в гардеробную, открыл шкаф, на мгновение замер, вспоминая, что её одежды здесь больше нет, что он давно убрал все её вещи, выбросил, сжёг, убрал каждое напоминание о ней. Он крепко сжал зубы, провёл пальцами по шершавому махровому полотенцу, сорвал его с полки и вернулся в гостиную.

— Прости... — выдавил он, протягивая ей полотенце. — У меня ничего нет... Я всё убрал...

Мила выдохнула, взяла полотенце и прикрыла грудь. Она стояла неуверенно, опираясь рукой на спинку дивана, чувствуя, как пальцы дрожат, как кровь медленно стекает по спине, скатываясь в глубокие порезы на бёдрах. Полотенце сразу же пропиталось кровью, тяжело осело на её плечах, но хотя бы прикрывало тело, оставляя спину и ноги утыканными мелкими осколками.

Илья глубоко вздохнул, перевёл взгляд на её ноги, покрытые глубокими порезами и мелкими осколками, которые всё ещё блестели на коже, впиваясь в мышцы, оставляя кровавые следы на паркете. Он медленно опустился на колени, потянулся к её ногам, замер на мгновение, прежде чем осторожно коснуться кожи, влажной, горячей, дрожащей под его пальцами.

Он подцепил первый осколок, вытянул его, чувствуя, как тонкая кромка стекла царапает его собственные пальцы. Мила напряглась, её губы сжались, дыхание стало тише, но она не отстранилась, лишь сильнее сжала полотенце, её ногти впились в махровую ткань, оставляя глубокие, вытянутые складки.

Он вытащил ещё один осколок, затем следующий, продолжая двигаться вверх по её ногам, стараясь не смотреть на кровь, стекающую по его рукам, не чувствовать, как пальцы дрожат, как ладони покрываются потом. Каждый осколок выскальзывал из её кожи с лёгким щелчком, оставляя кровоточащие, рваные точки. Его собственное дыхание стало прерывистым, неровным, и сердце глухо билось в висках, когда он вытаскивал очередной осколок, цепляя его ногтями.

Мила закрыла глаза, её голова запрокинулась, волосы слиплись от крови, мелкие капли стекали по шее, оставляя тёмные полосы на коже. Она выдохнула, её дыхание было хриплым, сдавленным, каждый вдох отдавался судорогой в груди, но она молчала, не издавала ни звука, лишь сжимала полотенце, так что её пальцы побелели.

Илья, наконец, поднялся на ноги, вытер окровавленные пальцы о край собственных брюк, чувствуя, как мышцы сводит судорогой, как голова кружится от резкого, медного запаха крови. Он замер, не зная, что сказать, не понимая, что будет дальше. Мила оперлась о диван, прижалась к его плечу, её губы дрожали, глаза были закрыты, лицо бледное, но в нём было что-то до боли знакомое, что-то, что он не мог описать словами.

В этот момент с подлокотника дивана зазвонил его мобильник. Илья резко выпрямился, коротко выдохнул, словно вернулся из какого-то оцепенения, потянулся за телефоном, на мгновение замер, увидев имя на экране.

— Да, — его голос прозвучал хрипло, глухо, как если бы он не говорил несколько дней.

Он закрыл глаза, попытался сосредоточиться, услышал знакомый голос, но слова не сразу сложились в осмысленные фразы. Он перевёл взгляд на Милу, её пальцы всё ещё стискивали полотенце, кровь продолжала капать на светлый паркет, оставляя темные пятна.

— Марин... — он сглотнул, вытер дрожащую руку о джинсы, провёл ладонью по лицу. — Возьми женскую одежду... когда будете ехать. И... — он замолчал, снова посмотрел на Милу, которая слегка приоткрыла глаза, её взгляд был пустым, усталым. — И бельё тоже...

На другом конце линии повисла пауза, он слышал голос Маринки, но слова ускользали, их смысл казался далеким, нереальным, как шум за закрытой дверью.

— Да, Марин, бельё... женское... трусы, блин, Марин, просто привези... — он снова выдохнул, услышал ответ, коротко усмехнулся, провёл рукой по лицу, чувствуя, как пальцы дрожат. — Нет, я не пил... просто возьми и всё. Придёте — поймёте.

Он опустил телефон, снова взглянул на Милу. Он осторожно провёл пальцами по её плечу, почувствовал, как она вздрогнула, её дыхание стало чаще, горячие волны ударили ему в грудь. Она прижалась лбом к его плечу, выдохнула, её губы коротко дрогнули, уголки чуть приподнялись, и она медленно, осторожно сделала шаг назад, затем второй, медленно пошла в сторону ванной, оставляя за собой кровавые следы на светлом паркете.

Илья остался стоять на месте, не отрывая от неё взгляда, не понимая, что происходит, не веря себе, не веря своим глазам, не веря своим пальцам, которые все еще хранили тепло её тела.

Илья выдохнул, наблюдая, как Мила, едва удерживая равновесие, скрывается за дверью ванной. Через мгновение он услышал, как включилась вода, и ровный шум струй эхом разнесся по коридору, заглушая его собственное дыхание. Он опустил взгляд на свои руки, покрытые её кровью, и машинально вытер ладони о штанины, оставляя темные, рваные пятна на светлой ткани.

Его взгляд медленно скользнул по гостиной. Осколки стеклянного столика были разбросаны по полу, крошечные, острые фрагменты застряли между деревянными планками паркета, сверкали в слабом свете лампы, словно крошечные зеркала. Он осторожно шагнул вперёд, наклонился, начал собирать обломки, стараясь не порезаться, но пальцы всё равно коротко царапнули острые края, оставляя на коже тонкие порезы.

Илья выпрямился, прошёл к дивану, поднял упавший диктофон, убрал блокнот Киры, машинально провел пальцами по пятнам крови на обивке. Его сердце глухо билось в груди, в висках еще стоял звон, и он чувствовал, как его руки всё ещё дрожат, как подкашиваются ноги. Он не верил себе, не верил своим глазам, не верил, что она здесь, что вода шумит в ванной, что за тонкой дверью стоит Мила, которую он похоронил два года назад.

Он коротко моргнул, вздохнул, провёл рукой по лицу, смахнул прилипшие к щекам капли крови. Ему хотелось закричать, броситься в ванную, увидеть ее, убедиться, что это не сон, не иллюзия, но его тело не слушалось, ноги стали тяжелыми, будто налитыми свинцом.

Илья на мгновение замер, услышав звонок в дверь. Его сердце глухо ударилось о ребра, дыхание стало неровным, пальцы рефлекторно сжались, оставляя белые пятна на окровавленных ладонях. Он прошёл через гостиную, по дороге машинально подцепив ногой несколько крупных осколков стекла, затем распахнул дверь, отступив на шаг, пропуская гостей внутрь.

Маринка, не дожидаясь приглашения, первой шагнула через порог, ее волосы слегка растрепались от ветра, пальцы судорожно сжали ремешок сумки, когда она вошла в прихожую, коротко огляделась и сразу направилась к гостиной.

— Ну что, живой? — бросила она через плечо, не оборачиваясь, потом остановилась, когда её взгляд упал на осколки стекла, разбросанные по полу, и капли крови, ещё не успевшие высохнуть на светлом паркете. Она коротко выдохнула, замерла, обернулась, встретилась взглядом с Ильёй, её глаза сузились, губы дрогнули. — Ты опять...?

Серёга вошёл следом, закрыл дверь за собой, сбросил капюшон, провёл рукой по коротким волосам, шагнул вперёд, бросил короткий взгляд на Илью, на его окровавленные руки, на пятна крови на полу, на разбросанные осколки стекла. Он тихо выдохнул, убрал руки в карманы, поморщился.

— Брат, ты так себя угробишь, — сказал он, покачав головой, но в его голосе не было злости, лишь тихая, едва уловимая тревога. — Опять пил, да?

— Нет, — выдохнул Илья, пытаясь собрать мысли, но слова всё равно выходили рваными, беспорядочными. — Я... Нет, я не пил... Просто...

Он замолчал, не зная, как объяснить происходящее, и в этот момент из ванной вышла Мила. Она остановилась в дверном проеме, поправила его светлую рубашку, которая едва прикрывала её бедра, провела рукой по влажным волосам, затем медленно посмотрела на себя, провела ладонью по ткани, словно пытаясь понять, что на ней надето, и, не поднимая глаз, сказала:

— Я не нашла халат, поэтому вот...

Она подняла голову, её взгляд встретился с Маринкой, затем с Серёгой, и её губы на мгновение дрогнули, мышцы напряглись, когда она поняла, что они здесь. Воздух в комнате стал тяжёлым, тягучим, словно все звуки и движения замерли, застыл каждый вздох, каждый шаг.

Маринка на секунду застыла. Её глаза расширились, дыхание сбилось, пальцы до боли вцепились в ручки пакета. Она сделала шаг вперёд, пакет выскользнул и глухо упал на пол, но она этого даже не заметила. Взгляд был прикован только к Миле. На миг ей показалось, что это обман зрения, что перед ней призрак или игра измученного воображения. Но в следующий момент Маринка коротко всхлипнула, шагнула вперёд и, не выдержав, обняла подругу, крепко прижав к себе. Она уткнулась лицом в её плечо и вдохнула знакомый терпкий аромат мокрых волос.

— Боже… Мила… — её голос дрожал, губы срывались на всхлип, пальцы вцепились в тонкую ткань рубашки.

Мила замерла, но потом медленно подняла руки и осторожно обняла её в ответ, прижала к себе, будто боялась спугнуть эту минуту.

— Я думала… что всё получилось, — прошептала она, отпуская её. В её голосе звучала усталость, боль и растерянность. — Мы всё сделали правильно… всё должно было получиться…

Маринка отстранилась совсем немного, посмотрела ей в глаза, где всё ещё плескались страх и недоумение. Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали, глаза оставались влажными.

— Мила… у вас получилось, — сказала она тихо, но твёрдо. — Два года прошло.

Мила замерла. Она смотрела на Маринку, её брови дрогнули, губы приоткрылись, но слова застряли в горле. Она чувствовала, как дрожат пальцы подруги, но смысл этих слов всё ещё не укладывался в голове. Два года. Она не могла это осознать, не могла принять. Сердце бешено колотилось, как загнанный зверь, пытаясь пробиться сквозь рёбра.

Мила медленно перевела взгляд на Илью. Его лицо было бледным, губы плотно сжаты, пальцы дрожали, сжимая кулаки. Он выглядел иначе: резче, старше, взгляд стал глубже и темнее, линия челюсти — жёсткой, а плечи напряжёнными, будто на них лежал груз, от которого невозможно избавиться. В этом лице, таком чужом, она вдруг увидела отпечаток прожитых без неё лет — боль, одиночество, тоску.

Её пальцы непроизвольно ослабили хватку. Сердце замерло, дыхание стало тяжёлым и неровным, словно кто-то сжал ей горло. Она почувствовала, как руки сами тянутся к нему, но остановилась, не зная, что сказать и как объяснить своё присутствие. Как загладить два года его страданий?

Маринка коротко выдохнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, моргнула и наклонилась. Подняла пакет с пола, сунула его Миле в руки и легко провела ладонью по её мокрым волосам.

— Пойдём, переоденешься, — прошептала она, осторожно взяв Милу за руку и мягко потянув в сторону гардеробной. — Мальчики, приберитесь тут немного.

Маринка повела ее через спальню, не отпуская руки. Пальцы дрожали, но хватка оставалась крепкой, почти отчаянной.

Глава 4

XXI век, 3-9 мая 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Первые дни Илья почти не запомнил. Память превратилась в размытые кадры, которые повторялись без конца: пустая квартира, звон стекла под ногами, её лицо в холодной белизне морга и собственный голос, глухо произносящий: «Да, это Мила».

Он пил. Каждый вечер начинал с виски, надеясь хотя бы ненадолго заглушить боль, а заканчивал тяжёлым, беспамятным сном. Утром просыпался от гулкой боли в голове и от всё той же пустоты, которая расползалась в груди.

На третий день, 5 мая, он смог подняться с кровати и машинально набрал номер кафедры. Сам не до конца понимал, зачем это делает — пальцы будто сами нашли нужные цифры. Голос в трубке звучал глухо, безжизненно. Илья коротко сказал, что болен и появится не раньше окончания майских праздников.

Положив телефон, он несколько секунд сидел неподвижно, словно пытаясь понять, откуда в нём взялись силы на этот звонок. Это было не столько желание исполнить долг, сколько инерция прежней жизни, где он всегда держал под контролем расписание, обязанности и самого себя. Сейчас от той жизни почти ничего не осталось, но привычка всё же сработала.

Он оглядел квартиру и почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Стены пустые, фотографии валяются на полу, мебель разбросана, зеркало в коридоре треснуло от удара стулом. В воздухе стояли пыль, тишина и одиночество. Он понял: в порыве ярости уничтожил почти всё, что напоминало о ней.

Неуклюже, шаг за шагом, он начал убирать. Сначала просто собирал осколки зеркала в ведро, фотографии складывал стопкой в дальний ящик. Потом расставил мебель, пытаясь вернуть хотя бы видимость порядка. Квартира стала чище, но от этого ощущение пустоты только усилилось.

Маринка с Серёгой приходили каждый день. Вечером заходили, садились напротив него и молча смотрели тревожными глазами. Сначала пытались говорить, осторожно убеждали, что так нельзя. Но Илья не слушал. Сухо и равнодушно указывал им на дверь. В итоге они стали приходить просто из чувства долга — убедиться, что он жив.

В один из вечеров Маринка наконец решилась:

— Нам нужно решить с похоронами.

Илья не посмотрел на неё, глядя куда-то мимо:

— Кремируем?

Маринка выбрала урну — матовую, чёрную, строгую, без узоров и украшений. Ей показалось, что именно такая подойдёт Миле: лаконичная, элегантная, непривлекающая лишнего внимания. Урну привезли накануне кремации. Аккуратно, бережно, словно внутри уже хранилось что-то хрупкое.

День кремации назначили на 7 мая. Илья категорически отказался от пышных похорон и долгих прощаний. Он не хотел видеть возле неё случайных людей, которым ничего не было известно о том, кто она была на самом деле. Маринка не спорила. Просто приняла его решение.

На кремацию приехали лишь самые близкие: баба Валя с дочерьми, Андрей, Алекс и, конечно, Маринка с Серёгой. Все держались тихо, почти молча, сдерживая слёзы и чувства, которые казались лишними, неуместными и невыносимыми одновременно.

Илья стоял чуть в стороне, стиснув зубы так, что сводило челюсть. Его взгляд был пуст, будто стеклянный, но внутри всё рвалось на части.

После церемонии ему в руки передали урну. Она была холодной и тяжелой, и руки его дрожали, когда он прижал её к груди, словно пытался согреть и удержать то, что уже никогда не вернётся. Маринка коснулась его плеча, но он даже не обернулся, лишь едва заметно кивнул, показывая, что справится сам.

Тем же вечером урна заняла своё место на каминной полке между окнами гостиной. С этого момента квартира окончательно погрузилась в скорбную, звенящую тишину. Дни перестали существовать. Вечером Илья неизменно открывал виски, ночью засыпал в тяжёлом, беспамятном сне, утром просыпался в той же реальности, которую не мог принять.

Ночью 8 мая он снова уснул прямо в одежде, на постели. Проснулся от тихого звона посуды и женского голоса. Кто-то напевал знакомую мелодию на кухне. Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Он сел, прислушиваясь, потом медленно встал и вышел из спальни.

Гостиная была безупречно чистой, словно хаоса последних дней никогда не существовало. На стенах висели фотографии, мебель стояла ровно, свет падал мягко и спокойно.

Он шагнул на кухню — и застыл.

У плиты стояла Мила. В бордовом шёлковом халате, с чуть растрёпанными волосами, она напевала под нос и легко покачивалась в такт мелодии. Повернулась и улыбнулась так тепло, будто ничего не случилось.

— Мила?.. — выдохнул он, не веря своим глазам.

— Да? — её голос был мягким, как раньше.

— Почему ты здесь?.. — спросил он почти шёпотом.

— А где мне ещё быть? — ответила она легко, по-домашнему.

Сердце его болезненно сжалось. Он сделал шаг вперёд, протянул руку:

— Я так рад тебя видеть…

И в тот же миг картинка рванулась, словно плёнку сорвало.

Кухня исчезла. Он снова стоял посреди разгромленной комнаты. Свет мигал, тени ложились искажённо. Перед ним была Мила — бледная, мёртвая, с потухшим взглядом. Её руки в крови, она прижимала их к груди. Из-под пальцев сочилась алая влага, капая на пол.

Она подняла голову, и её губы изогнулись в жуткой усмешке. Голос зазвучал низко, срываясь на шёпот, будто из самой глубины комнаты:

— Почему ты меня убил?..

В его ушах этот шёпот перерос в крик, а комната словно сжалась, стены нависли над ним. Он попытался отступить, но ноги не слушались. Её мёртвые глаза смотрели прямо в душу.

Илья резко вскочил на кровати, хватая ртом воздух, обливаясь холодным потом. В квартире снова царили пустота и тишина, но сердце колотилось отчаянно, словно пытаясь вырваться наружу.

На следующее утро Илья снова лежал неподвижно, глядя в потолок. Когда дверь в квартиру внезапно открылась и в прихожей послышались быстрые шаги, он даже не пошевелился. В спальню вошла Маринка — решительная, сжатая, словно готовая взорваться. За ней — Серёга. Он остановился у дверного косяка, опустив глаза и тяжело вздохнув.

Маринка подошла к кровати и замерла на секунду, глядя на Илью. В груди у неё всё сжалось — перед ней лежал не друг, а его тень.

— Ты долго ещё собираешься так лежать? — голос прозвучал резким, но дрогнул на последних словах. — Ты хоть понимаешь, что с собой делаешь?

Илья продолжал смотреть в потолок. Его безразличие резануло её сильнее, чем любые слова.

— Она не для этого всё сделала! Ты хоть раз подумал, чего хотела сама Мила? Чтобы ты спился и сгнил? Чтобы квартира, где вы были вместе, превратилась в помойку? — голос её дрогнул, но она не остановилась. — Она хотела, чтобы ты жил. Чтоб у тебя была свобода. А ты просто топчешь всё, что она ради тебя отдала.

Илья медленно сел. Его глаза встретились с её глазами, и Маринка на мгновение вздрогнула: в этом взгляде не было ни боли, ни злости — только пустота.

— Оставьте меня.

— Нет! — резко ответила Маринка. — Мы не уйдём. Ты не один её потерял. Я не могу просто смотреть, как ты убиваешь себя.

Серёга, до этого молчавший, шагнул вперёд. Его голос был глухим, надтреснутым:

— Илья… она знала, что умрёт. Это была её сделка. Она выбрала так. И да, это адски больно, но ты должен понять: вот этого, — он кивнул на пустые бутылки у кровати, — она бы точно не хотела. Она любила тебя. Думаешь, ей было бы легче видеть, как ты убиваешь себя следом?

Илья молчал, смотрел на него. В глазах на секунду мелькнула тень — словно что-то задело внутри. Но тут же он отвернулся и снова лёг, уткнувшись в стену.

— Я же сказал: оставьте меня.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Маринка открыла рот, готовая продолжить, но Серёга положил ей руку на плечо.

— Хватит, — тихо сказал он.

Они переглянулись. Оба понимали: сейчас словами его не достать. Рана была слишком свежей, он слишком глубоко ушёл в себя.

Не сказав больше ни слова, они вышли из спальни. Им оставалось только надеяться, что хоть что-то из этого разговора застрянет у него в голове, что со временем он поймёт: Мила действительно не хотела ему такой участи.

Глава 5

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Маринка открыла дверь гардеробной, пропуская Милу внутрь.

Мила ступила на прохладный паркет, босые ноги тихо коснулись гладкого пола, звук коротко отразился от высоких стен. Белые шкафы, ровные ряды, матовая эмаль, тонкие серебряные ручки — всё выглядело почти так же, как она помнила. Чистые, строгие линии, едва уловимый запах сухого дерева и лаванды, который она когда-то выбрала для саше. Но что-то изменилось.

Она осторожно приоткрыла один из шкафов — пусто. Белые, безликие полки. Ни одежды, ни её мелочей. Словно её здесь никогда не было. Пальцы дрогнули, сердце болезненно сжалось. Она медленно закрыла дверцу и шагнула к следующему шкафу.

За гладкими дверцами висела его одежда: рубашки разных цветов, футболки, тёплые джемперы и толстовки. На полках — аккуратно сложенные свитера, костюмы, брюки, ремни. Даже пиджаки, которых она не помнила. Всё — его. Только его.

Мила замерла. Пальцы потянулись к тёмно-синему свитеру — тому самому, который она любила надевать, когда его не было рядом. Она осторожно провела ладонью по мягкой ткани, прижала к лицу и вдохнула. Запах был прежним — кедр, табак и что-то тёплое, почти сладкое.

Дыхание сбилось. Сердце на миг остановилось, потом ударилось с такой силой, что закружилась голова.

— Два года… — прошептала она, сжимая ткань, чувствуя, как дрожат пальцы. Она прижала свитер к груди, закрыла глаза, вдохнула его запах ещё раз, как будто могла удержать хоть что-то из той жизни.

Через несколько секунд её руки разжались. Ткань мягко вернулась на вешалку.

Она отступила назад, не в силах больше смотреть. Всё вокруг было чужим и слишком ясно показывало: её здесь больше нет.

Маринка присела на низкий пуф у стены, сцепив пальцы. Светлые волосы мягко падали на плечи. Она смотрела на Милу сосредоточенно, но с теплом, будто сама только что вспомнила что-то важное.

— Сегодня ровно два года, — сказала она тихо, чуть склонив голову. Голос звучал мягко, но твёрдо. — Мы сюда каждый год приходим. Думали, так ему будет легче.

Мила замерла. Пальцы соскользнули с края дверцы, она медленно опустилась на пол и прислонилась спиной к холодной поверхности шкафа. Металл коснулся затылка, дыхание стало неровным, сердце гулко ударилось в груди. Но слёз она не позволила: не имела права на слабость.

— Как он был эти два года? — её голос прозвучал чужим, тихим, будто не её.

Маринка выдохнула, сцепленные пальцы побелели, она потерла ладонью колено.

— Плохо, — призналась она. Голос дрогнул, но она быстро собралась. — Когда ты умерла, я ушла. Просто не смогла здесь быть. А когда вернулась на следующий день, тут будто ураган прошёл. Живого места не было. Всё разбито, разорвано, повалено.

Мила закрыла глаза, её пальцы сжались в кулаки. В воображении возникла картина: Илья среди осколков и порванных фотографий, с окровавленными руками и тяжёлым дыханием, похожий на загнанного зверя. Её сердце сжалось так сильно, что на миг показалось, что оно разорвётся.

— Я никогда не думала, что увижу его таким, — продолжила Маринка. Голос стал хриплым, но твёрдым. — Илья всегда держал себя в руках. А тут… я вообще не знала, что с ним делать. Если бы не ключи от квартиры, я бы сюда, наверное, и не попала. Он почти не ел, не спал, только пил. Мы с Серёгой смогли его вытащить только через неделю, заставили хоть как-то собраться. Потом мы ещё три месяца подряд его проверяли, потому что переживали. Боялись, что он снова сорвётся.

Мила почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Теперь она ясно представляла его: бледный, молчаливый, одинокий в этой квартире, двигающийся по комнатам так, будто искал место, где можно спрятаться от своей боли.

Маринка выдохнула, выпрямилась и посмотрела прямо на неё. Губы дрогнули, уголки чуть приподнялись.

— Но он так и не оправился, — сказала она уже спокойнее. — На работе его поняли, дали отпуск. Но он стал затворником. Почти не выходил. Работал из дома. Твоё имя смог произнести только через год. Ну и ковид, конечно, помог: все сидели дома, и он тоже. Мы думали, что вроде лучше стало… и тут ты.

Мила прикрыла глаза. Плечи напряглись, дыхание стало неровным, по коже пробежал холод. Руки похолодели, ноги словно ослабли.

— А Серёга? — её голос был хриплым, тихим, едва слышным. — Он теперь… смертный?

Маринка кивнула, её губы дрогнули.

— Да, — выдохнула она почти шёпотом. — В ту ночь, когда ты умерла… Он говорил, что словно прожил все свои смерти заново, что бессмертие выжигалось из него, как огонь. Это чудо, что он вообще выжил.

Мила замерла. Её пальцы дрожали, сердце болезненно сжалось. Она закрыла глаза и почувствовала, как будто что-то острое пронзило грудь.

— Я ничего не понимаю, — прошептала она, проводя ладонью по холодной поверхности дверцы шкафа. — Если договор не исполнен, он должен быть бессмертным. Я бы сразу вернулась… или только если…

Она замерла, медленно проводя пальцами по прохладному полу. Взгляд рассеянно скользил по ровным линиям шкафов, задерживался на рубашках и костюмах Ильи, которые теперь висели без её вещей. Дыхание стало медленным и тяжёлым, воздух вокруг будто сгустился. Мысли снова и снова возвращались к его жизни за эти два года. Она пыталась представить, что он чувствовал, когда оставался один в её квартире.

Она почти видела его, метающегося по гостиной, опрокидывающего мебель, срывающего фотографии со стен, бросающего книги на пол. Видела, как он сжимает кулаки до боли, кричит в пустоту, пытаясь выплеснуть тоску, которая не отпускала ни на секунду. Казалось, она слышит его дыхание — неровное, прерывистое, ощущает дрожь его рук, видит лицо, искажённое болью и отчаянием.

Сердце болезненно сжималось, отдаваясь тупой болью в каждой клетке. Горло перехватило, стало трудно дышать. Она сжала кулаки, стараясь успокоиться, но чувство вины и беспомощности захлестнуло волной. Она ясно понимала: всё это из-за неё, её решение привело к такому исходу, и это знание было невыносимым.

Маринка заметила её напряжение и подошла ближе. Осторожно присела рядом и положила руку на плечо, чуть сжав его в знак поддержки.

— Эй, — мягко сказала она, — ты же не виновата. Ты сделала то, что должна была. Все это понимают.

Мила медленно повернулась к ней. Голос подруги и её тёплые пальцы на плече стали последней каплей. Горячие слёзы хлынули из глаз, тело задрожало, и всё напряжение, копившееся внутри, наконец прорвалось наружу.

Маринка чуть крепче сжала её плечо, потом опустилась рядом на пол. Несколько секунд они сидели молча. Маринка мягко прижала голову к плечу Милы, её волосы щекотали щёку, и от этого стало теплее.

— Милка, — прошептала она, — я правда очень рада, что ты здесь. Ты не представляешь, как сильно мне тебя не хватало.

Мила всхлипнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и едва слышно произнесла:

— Он, наверное, ненавидит меня.

— Нет, — Маринка чуть повернула голову и посмотрела на неё. — Не говори глупостей. Он злится на себя, на всё вокруг, но только не на тебя.

Мила глубоко вздохнула, пытаясь поверить в эти слова.

Маринка выпрямилась и, будто решив разрядить обстановку, улыбнулась. Она вытянула руку вперёд, показывая кольцо с крупным сверкающим бриллиантом.

— Смотри! Что скажешь?

Мила удивлённо подняла голову и рассмеялась сквозь слёзы:

— Ничего себе… Ты что, миллионера ограбила?

Маринка фыркнула и звонко засмеялась:

— Почти. Серж постарался.

Она подняла с пола пакет с одеждой, протянула его Миле и помогла встать.

— Давай, переоденься. Хватит сидеть на холодном полу, ещё простынешь.

Мила кивнула, достала из пакета серые треники, чёрную футболку и ярко-жёлтые носки. Быстро переоделась, посмотрела на себя в зеркало и усмехнулась:

— Шикарно выгляжу. Чёрная футболка, серые штаны и жёлтые носки. Настоящее чучело.

— Я вообще думала, что Илья снова напился и несёт чушь, — ответила Маринка, качая головой. — Поэтому взяла то, что не жалко. Думала, выбросим потом, если он опять всё разнесёт.

Мила пожала плечами, поправила футболку.

— Ну, бомжи не выбирают. Спасибо и на этом.

Они уже собирались выйти из гардеробной, когда Мила вдруг остановилась. Она замялась, взгляд стал напряжённым.

— У него… кто-нибудь был за это время?

Маринка удивлённо приподняла брови.

— С чего ты взяла?

Мила отвела взгляд, вздохнула и снова посмотрела на неё. Голос звучал неровно:

— Когда я очнулась… тут была женщина. Я подумала… может быть…

Маринка понимающе улыбнулась и покачала головой.

— Да это, скорее всего, журналистка. Ты бы почитала его книгу. Узнала бы о себе много нового. Женщины от неё в восторге.

А пока девушки разговаривали в гардеробной, Илья с Серёгой пытались привести в порядок гостиную. Серёга собирал крупные осколки стеклянного столика и складывал их в пакет, а Илья молча оттирал пятна крови с паркета. Движения были механическими, лишь бы занять руки и хоть немного отвлечься.

Илья остановился, опустился на колени и провёл ладонью по лицу. Серёга бросил в пакет очередной осколок и негромко спросил:

— Ну как ты?

— Честно? Понятия не имею. — Илья поднял глаза на друга, и во взгляде мелькнуло искреннее смятение. — Я два года пытался привыкнуть, что её больше нет, а теперь… — Он запнулся, провёл пальцами по волосам и тяжело выдохнул.

Серёга присел рядом, опёрся локтями на колени и посмотрел прямо на него:

— Да тут любой бы растерялся. Ситуация не из тех, к которым можно подготовиться.

Илья криво усмехнулся, но в этой усмешке не было радости:

— Даже представить не мог, что она вот так возьмёт и упадёт на этот чёртов столик прямо из воздуха.

Серёга покачал головой, хлопнул его по плечу:

— Главное, что она здесь. И теперь снова есть шанс. Вы оба заслужили его.

Илья посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся чуть заметно, но искренне:

— Спасибо, Серёг. Не знаю, что бы я делал без вас с Маринкой.

— Да ладно, — ответил тот и снова взялся за осколки. — Сейчас главное — держаться. Всё остальное потом как-нибудь наладится.

Глава 6

XXI век, лето 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Разговор с Маринкой и Серёгой в тот майский день стал переломным. Не сразу, но постепенно слова друзей проросли где-то глубоко внутри, заставляя Илью шаг за шагом возвращаться к жизни.

Первое, что он сделал, казалось самым трудным: он перестал пить. Бутылки исчезли из квартиры, словно их никогда здесь и не было. Илья не говорил об этом ни с кем, не считал нужным объясняться. Он просто начал жить иначе.

К концу мая он нанял подрядчиков, чтобы привести в порядок разгромленную им квартиру. На время ремонта переехал в старую квартиру, где когда-то жил с Серёгой. Теперь друг почти всё время проводил у Маринки, и Илья оставался один в пустых комнатах, которые хранили отголоски прежней жизни, но не могли избавить его от ощущения, что Мила присутствует здесь в каждой вещи и каждом воспоминании.

Пока в квартире на Знаменке шёл ремонт, он попытался вернуться к преподаванию в университете. Но именно в это время началась сессия, и каждое утро превращалось в тяжёлое испытание. Он сидел за столом, перелистывал зачётки и слушал студентов, которые старательно перечисляли даты, события и эпохи. Но каждая историческая деталь больно задевала его, пробуждая воспоминания о Миле.

Одна девушка тихим, взволнованным голосом рассказывала об эпохе Ярослава Мудрого, и перед глазами Ильи вставал её образ: взгляд Милы, её долгий мучительный путь сквозь века. Парень, пытавшийся вспомнить причины Столетней войны, вдруг напомнил ему её мягкий голос, звучащий в пустом кафе, когда она рассказывала то, о чём не знали учебники.

Ему хотелось встать и уйти, бросить экзамен и этот нескончаемый поток историй, которые отзывались в нём эхом их короткой совместной жизни. Но вместо этого он лишь сильнее сжимал кулаки, заставляя себя сидеть и слушать.

Зачёты и экзамены он принимал почти машинально, ставил оценки, не вслушиваясь в ответы. Всё, чего он хотел, как можно скорее отпустить студентов и выйти из аудитории, чтобы больше не слышать этих голосов и не видеть их лиц. В каждом из них теперь невольно жила она.

В середине июня он не выдержал и попросил отпуск. Когда завкафедрой спросил причину, Илья неожиданно для самого себя сказал правду: о смерти близкого человека, о том, как ему трудно продолжать работать, словно ничего не произошло. Никто не стал задавать вопросов. Ему сразу подписали заявление, и он почувствовал, будто впервые за долгое время смог выдохнуть.

К концу июля ремонт закончился, и Илья вернулся в квартиру на Знаменке. Теперь официально, полноправно вступив в наследство, которое оставила ему Мила, он чувствовал себя окончательно потерянным. Глядя на документы и списки имущества, он изумлённо понимал, что даже не слышал половины названий городов, где она успела пожить. Каждое новое слово в списке отзывалось в нём беспомощностью и тоской. Он не знал, что делать с этим наследием.

Он начал постепенно наводить порядок в доме. Маринка приехала, забрала часть вещей из гардеробной. Остальную одежду он отдал на благотворительность. Всё ненужное и лишнее было выброшено без сожаления. Взамен разбитой мебели он купил новую — строгую, лаконичную, совсем не похожую на прежнюю. Стены, где раньше висели фотографии неизвестных людей, остались пустыми и холодными. Лишь в центре появилась одна большая фотография Милы: она смеётся, волосы развеваются на ветру. Вокруг неё он повесил несколько маленьких снимков, где её взгляд был задумчивым и спокойным.

Ночами Мила продолжала приходить к нему во сне. Сначала всё выглядело безобидно, как раньше: они гуляли по городу, сидели в кафе или просто разговаривали в гостиной. Но неизменно наступал момент, когда её глаза становились холодными и тяжёлыми. Она поворачивалась к нему и тихо спрашивала:

«Почему ты меня убил?»

Каждое такое пробуждение выбивало его из жизни на несколько дней. Маринка пыталась уговорить его сходить к психологу, но он каждый раз отказывался. Как можно было открыться врачу, если для этого пришлось бы рассказать правду? Илья слишком ясно понимал, что доверие в таком случае означало бы саморазоблачение. Поэтому он молчал и оставался один на один со своей виной, которая с каждым днём только тяжелела.

Илья так и не смог переступить порог её мастерской. Иногда он стоял у двери и смотрел внутрь: на полки с её книгами, на аккуратно разложенные вещи, на рабочий стол, где всё оставалось так, как она трогала это в последний раз. В памяти всплывали сцены: как он поднимал её на руки и относил на диван, когда Марена отпустила её тело; как он заставал её здесь живой и упрямой, вечно копающейся в своих записях и бубнящей что-то под нос; как она, не замечая его, тянулась к высоким полкам, цепляясь за книги. Илья вдруг подумал: если бы не сделка, не боги, если бы не магия, она бы осталась рядом. Жила бы здесь, в этой комнате, так же, как раньше.

Он запер дверь на ключ и решил, что не откроет её. Пусть за ней хранится всё, что от неё осталось. Себе же он купил простой рабочий стол и поставил его в гостиной рядом с книжными шкафами.

К концу августа он уже чётко осознавал, что ему необходимо двигаться дальше. Он не мог просто существовать — он должен был жить, даже если сейчас ему этого совсем не хотелось. Ради неё, ради того, что между ними было, он должен был продолжать, даже когда казалось, что сил на это не осталось.

Утром 20 августа Илья впервые за долгое время почувствовал растерянность. Он не знал, как прожить этот день — её день рождения — без неё. Ему казалось неправильным просто сделать вид, будто ничего не изменилось, или притвориться, что он справился со своей утратой. Он просидел в пустой, уже непривычно аккуратной гостиной весь день, глядя на большую фотографию Милы, висящую на стене, словно ожидая, что она заговорит с ним сама.

Ближе к вечеру, поддавшись какому-то внезапному порыву, он сел за ноутбук. Он хотел написать ей письмо, просто чтобы стало легче, чтобы выпустить эту боль наружу, хотя бы на секунду представить, что она прочтет эти слова. Пальцы сами коснулись клавиш, и слова появились неожиданно легко, словно были давно уже готовы и только ждали своего часа:

«С днём рождения, моя любимая. Мы не дожили всего три месяца до того, чтобы встретить твой новый личный год вместе. Всего три месяца — это ведь совсем немного, правда? Я так много хотел тебе сказать и так мало успел. Теперь вместо того, чтобы говорить с тобой, я говорю о тебе. И даже если однажды весь мир узнает твоё имя, никто не узнает тебя такой, какая ты была со мной. Ту, которая так отчаянно хотела покоя, а я так эгоистично хотел удержать тебя рядом. Теперь я сам стал твоим голосом, памятью и болью одновременно. Если не напишу всё это сейчас, ты навсегда останешься только в моей голове. А я не хочу прятать тебя от мира. Пусть он увидит тебя моими глазами, даже если от этого мне станет еще больнее».

Когда он закончил и перечитал написанное, глаза неожиданно защипало от слёз. Горячие капли упали на клавиатуру, и он поспешно вытер их ладонью, словно стыдясь своей слабости. Но слёзы продолжали течь, впервые за долгое время не принося облегчения, а только усиливая это жгучее чувство потери, которое с каждым новым словом становилось только острее.

С того дня он писал почти каждый вечер. Он писал о ней, стараясь удержать каждое воспоминание, каждую секунду, которую они провели вместе. Перед глазами снова вставала аудитория, где он впервые увидел её напротив себя и не смог отвести взгляд, словно уже тогда почувствовал: она изменит его жизнь навсегда.

Он возвращался к первому вечеру, когда понял, что влюбился: её тихий голос, её загадочные улыбки, её умение задавать вопросы, на которые он не находил ответа. Он вспоминал их прогулки по ночной Москве, как она внезапно останавливалась и поднимала голову к небу, будто искала там что-то давно потерянное. Тогда он ещё не догадывался, что из этих разрозненных сцен однажды сложится целая книга. Он просто писал, чтобы стало легче, чтобы боль отступила хоть ненадолго. Но каждое слово, каждое воспоминание возвращало её обратно — хотя бы на бумаге.

Писать стало для него одновременно и спасением, и проклятием. Он не мог остановиться: слова текли сами, и с каждым вечером он всё яснее понимал, что обязан рассказать эту историю. Не только ради себя, но и ради неё. Иначе она так и останется только в его памяти, и её образ постепенно растворится в тишине. А Мила заслуживала большего, чем исчезнуть незаметно.

Однажды вечером, перечитав написанное, он понял: это уже не письма. Это история. История о ней, о них двоих, о любви, которая стала самой настоящей частью его жизни и оборвалась так внезапно и безжалостно.

Он снова сел за стол, открыл ноутбук и, словно обращаясь прямо к ней, написал:

«Когда я встретил тебя, я не верил в судьбу и предназначение. Но всё изменилось в тот самый день, когда ты подняла на меня свои глаза и задала вопрос, на который я не знал ответа…»

Глава 7

XXI век, 2 мая 2021 года

Москва, ул. Знаменка

Когда девушки вернулись в гостиную, Серёга заканчивал убирать остатки стекла, осторожно подметая мелкие осколки. Илья стоял на коленях, тщательно оттирая пятно крови с паркета, но оно лишь расплывалось, глубже впитываясь в светлое дерево. Он раздраженно бросил тряпку на пол и поднялся, мрачно глядя на красноватый след:

— Бесполезно. Куплю завтра ковёр и закрою это пятно.

Мила молча опустилась на диван. Чужая футболка сидела неудобно, ткань натирала плечо, и она то и дело поправляла её. Она избегала смотреть на Илью, но чувствовала его взгляд. Он словно проверял, что она настоящая. В этом взгляде было напряжение, недоверие и осторожность.

Мила перевела глаза на Серёгу. Тот будто нарочно смотрел мимо неё, сосредоточенно на всём, что угодно, только не на ней.

— Значит, ты теперь смертный?

Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

— Похоже на то.

Мила нахмурилась. Если прошло два года, и Маринка права в том, что всё получилось, то почему она здесь? Почему она ничего не помнит об этих двух годах? Где она была всё это время? Она снова передернула плечами, поправляя футболку. И вдруг её осенило: если бы сделка была полностью выполнена, её тело не восстанавливалось бы так быстро. Но если сделка сорвана, Серёга должен был остаться бессмертным.

— Я ничего не понимаю, — сказала она. — Я здесь, значит, сделка не выполнена. Ты смертный, значит, выполнена.

Серега бросил на неё короткий взгляд.

— Может, спросим у того, кто сделал нас такими?

Мила вскинула брови. На её лице мелькнула гримаса: уголки губ опустились, глаза прищурились, словно она хотела сказать «ну, звучит не так уж плохо». Она слегка пожала плечами, не возражая.

Илья резко поднялся, будто не собираясь даже слушать.

— Это без меня. Разбирайтесь сами. Я лучше схожу за средством от пятен.

Он схватил ключи и вышел. Дверь захлопнулась так резко, что Мила вздрогнула.

Маринка и Серёга переглянулись. Взгляд у обоих был одинаковый — усталый и понимающий, словно слов здесь и не требовалось. Серёга первым нарушил молчание:

— Он не выносит магию, Мила. Думает, что именно из-за нее потерял тебя.

Мила кивнула. Она постаралась сохранить спокойное выражение лица, но внутри всё болезненно дрогнуло. Слово «потерял» эхом ударило в грудь.

Маринка заметила, как напряглись её плечи, и мягко улыбнулась, словно хотела вытянуть разговор в более лёгкую сторону:

— Кстати, приходи к нам на свадьбу. Уже совсем скоро.

Серёга фыркнул и бросил короткий взгляд на Милу.

— Только придётся объяснять всем, почему подруга невесты вернулась спустя два года.

Мила вздохнула, махнула рукой и позволила себе лёгкую улыбку.

— Что-нибудь придумаем.

Она поднялась и направилась в мастерскую. Дверь открылась со знакомым скрипом, впустив её в полумрак. Внутри всё было покрыто плотным слоем пыли: свечи, книги, связки трав и даже ноутбук, лежащий в том же положении, в каком она оставила его два года назад. В воздухе стоял запах застоя и заброшенности, будто сама комната хранила следы забытой жизни.

Собирая всё необходимое для ритуала, Мила несколько раз чихнула, нарушая вязкую тишину. Свечи, уголь, старая потрёпанная тетрадь с записями — она доставала их осторожно, будто боялась разрушить хрупкое равновесие. Из гостиной доносились приглушённые голоса Маринки и Серёги, они звучали тихо и осторожно, словно не хотели тревожить её воспоминания.

Когда круг был готов, Мила зажгла свечи и заговорила шёпотом, повторяя знакомые слова призыва. С каждой фразой пространство менялось: воздух становился прохладным и прозрачным, стены растворялись, уступая место серебристому туману. Казалось, она больше не в квартире, а в бесконечном и чужом пространстве, где не существовало времени.

Минуты тянулись медленно. Никто не приходил. Отчаяние уже поднималось к горлу, и она почти решилась остановить ритуал, когда воздух дрогнул. Перед ней возник мягкий свет, очертивший знакомый силуэт. Лада. Лицо богини было встревоженным, голос звучал тихо и напряжённо:

— Никто больше не может прийти к тебе, Мила. Мы тоже не понимаем, кто вернул тебя обратно. Силу ты отдала добровольно, и мы почувствовали её возвращение. Договор был полностью выполнен.

Мила растерянно вскинула глаза.

— Тогда почему сила снова со мной?

Лада огляделась, в её движениях чувствовалась тревога. Она понизила голос, словно опасалась посторонних ушей:

— Потому что ты сама её приняла. Забрать силой мы не можем. Мы ждали тебя у ворот Беловодья, но ты так и не пришла. Мы решили, что ты выбрала перерождение.

Она замолчала, вновь прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты, и уже почти шёпотом добавила:

— Макошь сетует: твоя судьба снова изменилась. Возможно, это поможет тебе понять, кто призвал тебя обратно. Удачи.

Свет угас так же внезапно, как появился. Образ богини растаял, и свечи погасли сами собой, оставив Милу в темноте и тишине. Она сидела, не двигаясь, чувствуя, как усталость и холод медленно накрывают её волной. Всё стало ещё запутаннее: теперь нужно было понять не только, почему она вернулась, но и кто изменил её путь и зачем.

Когда Илья вернулся, в квартире уже было тихо. Гостиная выглядела почти так же, как раньше: осколки убраны, следы крови на паркете приглушены влажной тряпкой, подушки на диване аккуратно расправлены. Только в воздухе всё ещё держался тонкий металлический запах, едва уловимый, но ощутимый, как напоминание о том, что здесь произошло.

Илья поставил бутылку со средством на кухонную тумбу, задержался у входа, провёл рукой по затылку, ощущая лёгкое головокружение от свежего воздуха. Его взгляд скользнул к дивану. Мила сидела, обхватив колени руками, и выглядела чужой и потерянной среди привычных предметов.

Рядом с ней расположилась Маринка, оживлённо рассказывая о свадьбе и время от времени оборачиваясь к Серёге за подтверждением. Но Мила слушала её рассеянно. Она почти не реагировала на слова подруги — весь её взгляд был прикован к Илье. Он чувствовал это: её глаза будто касались его кожи, задерживаясь на лице, шее, плечах.

Она видела перед собой другого человека. За эти два года он изменился: стал старше, черты лица заострились, взгляд потяжелел, в нём появилось осмысленное и вместе с тем болезненное выражение. Это был взгляд человека, пережившего слишком много.

Для неё же всё оставалось таким, как вчера, когда она шептала ему слова любви, прежде чем провалиться в глубокую, безмятежную тьму. В её памяти были живы его прикосновения, жар его рук, вкус его губ, голос полный нежности и боли. Но для него это были лишь далёкие воспоминания, истёртые двухлетней безысходностью и одиночеством.

— Мила? — голос Маринки настойчиво вернул её в реальность. — Ты слышишь меня?

Она встрепенулась, осознав, что вокруг неё пространство начало густеть, сгущаться в темную дымку, едва ощутимую обычным взглядом.

Серега заметил это первым и негромко сказал с полуулыбкой:

— Тебе бы с контролем поработать. У тебя теперь силы в два раза больше, а значит и ответственность серьёзнее.

Мила медленно выдохнула, стараясь прийти в себя, и кивнула:

— Да, прости. Просто задумалась.

— Давайте тогда решим, что делать дальше, — тихо сказал Серёга, разглядывая её внимательно. — Кто вообще знал твою тайну? Ну, кто мог тебя призвать?

Мила задумчиво нахмурилась, перебирая в памяти знакомые лица:

— Ты, Илья, Маринка, Валя и ее семья, пара людей, которые возможно еще живы… Алекс.

Илья негромко добавил, слегка нахмурившись:

— Ещё мои родители.

Серега усмехнулся с явным сарказмом:

— Отличная тайна, полмира в курсе.

Мила вздохнула и покачала головой:

— Никто из них не мог призвать меня. Даже Алекс. Я уверена.

Серёга сжал пальцы в замок, помолчал и сказал уже тише, с явным напряжением:

— Тогда другой вопрос. Кто знал тайну с моей стороны? Кого я мог невольно вовлечь?

Маринка вскинула на него взгляд, в её глазах мелькнуло удивление.

— Что, у тебя тоже список на полмира?

Серёга усмехнулся, но улыбка тут же погасла. Он пожал плечами и посмотрел куда-то в сторону, словно избегая встречаться с их глазами.

— Я жил довольно долго, Марин. У меня были семьи. Были дети. Внуки, наверное, тоже есть где-то.

Эти слова прозвучали неожиданно буднично, но от этого только тяжелее. Маринка присвистнула, не скрывая удивления. Мила подняла голову, её лицо напряглось, и она тихо спросила:

— Ты серьёзно?

— А почему нет? — спокойно ответил Серёга, теперь уже прямо глядя на неё. — Ты что, никогда не заводила семьи за всё это время?

Мила застыла. Ее пальцы вцепились в колени, плечи напряглись, взгляд ушёл куда-то вдаль. Лицо стало холодным и отстраненным. Несколько секунд в комнате царила тишина, пока она не произнесла, едва слышно, но с таким надломом, что каждое слово отозвалось эхом:

— Нет. У меня никогда не было семьи, — Она перевела дыхание, и в её глазах мелькнула боль. Голос дрогнул, но оставался сдержанным. — Марена позаботилась об этом. Прокляла меня ещё тысячу лет назад. Это проклятие навсегда лишило меня такой возможности.

В комнате повисла глухая тишина. Илья напрягся, его взгляд потемнел. Мила знала: он всегда хотел простого — детей, дома, жизни без потерь. А ей нечего было ему предложить.

Серёга первым нарушил молчание, чуть приподняв бровь:

— Странно слышать это от тебя. Я знаю, что ты пару раз была замужем. В Италии, например.

Мила посмотрела на него спокойно, но в её глазах мелькнула горечь.

— Это не значит, что у меня была семья. Все мои браки были ради безопасности. В большинстве случаев мои мужья даже не заходили в мою спальню.

Её голос звучал ровно, но пальцы так сильно сжали колени, что побелели костяшки. Несколько секунд никто не говорил. В воздухе чувствовалась тяжесть, словно каждое из сказанных слов осталось висеть в комнате.

Они просидели ещё немного. Разговор то затихал, то возобновлялся короткими фразами, но никто уже не мог по-настоящему его поддерживать. Мила слушала вполуха, её мысли упрямо возвращались к Илье и к тому, что теперь между ними стояло.

Наконец Маринка встала, поправила светлые волосы и попыталась улыбнуться.

— Я завтра загляну к обеду. Принесу тебе нормальной одежды, и заодно прогуляемся по магазинам. Надо возвращать тебя к жизни.

Мила слабо улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась усталость.

Они стали собираться. Серёга первым подошёл к ней, протянул руку. Мила после короткой паузы сжала его ладонь и ощутила под пальцами крепкую, тёплую кожу. Он кивнул ей, будто обещал что-то без слов, и отошёл к двери. Маринка шагнула ближе и обняла её крепко, всем телом, так что её лёгкие волосы коснулись Милы щёки.

— Спокойной ночи, — сказала она и задержала объятие чуть дольше, чем обычно.

Дверь за ними закрылась, и тишина в квартире стала почти осязаемой. Мила осталась стоять у дивана, проводя пальцами по мягкой ткани, словно проверяя, настоящая ли она сама и это место вокруг. Её взгляд поднялся на Илью: он стоял у входа на кухню, неподвижный, сжатый, глаза его метались между её лицом и дверью, за которой только что ушли друзья.

Он шумно выдохнул, словно всё это время сдерживал дыхание, и сделал шаг к ней.

— Может, вина? — его голос прозвучал низко, хрипловато, будто связки не слушались после долгого молчания.

Она повернула голову. Губы дрогнули, взгляд застыл на его лице, словно она пыталась понять, кто перед ней: тот Илья, которого она оставила «вчера», или чужой мужчина, в котором эти два года вырезали новые черты.

— Вина? — переспросила она, нахмурившись. Но уголки губ тут же чуть приподнялись, почти невидимо. — Почему бы и нет.

Он прошёл к шкафчику, достал бокалы, поставил их на стол. Его движения были сдержанными, напряжёнными. Когда он наливал густое тёмное вино, она заметила, как он чуть сильнее сжал бутылку, и сама задержала дыхание, следя за его пальцами.

Она осторожно взяла бокал, провела подушечками пальцев по прохладному стеклу, посмотрела на красную жидкость, а потом снова на него.

— Ты изменился, — сказала она негромко и сделала маленький глоток. Её пальцы дрожали так, что вино едва не пролилось.

Он усмехнулся, но взгляд тут же ушёл в сторону. Пальцы провели по шее, задержались на ключице, будто он пытался успокоить рваный, сбившийся ритм сердца.

— Прошло два года, — ответил он, тоже делая глоток, чувствуя, как вино обжигает горло. — Для меня прошло два года.

Она опустила глаза в бокал и кивнула. Слова застряли в горле, грудь наполнилась тяжестью.

— А для тебя? — спросил он неожиданно. Его глаза поднялись резко, и в них мелькнуло что-то настороженное, почти испуганное, будто он боялся услышать правду.

Она замерла, поставила бокал на стол, её пальцы снова задрожали, губы дрогнули, но она не отвела взгляд.

— Последнее, что я помню — это Лосиный остров, — прошептала она, и в её голосе звучала растерянность и болезненная тень воспоминаний. — Для меня это было вчера. А потом… ничего. Как будто меня выключили, а потом включили заново.

Он сжал бокал так сильно, что суставы побелели. По стеклу пробежала тонкая трещина. В груди будто стянули железным обручем. В голове снова вспыхнуло то утро: холодное её тело, звон в ушах, отчаяние, которое невозможно забыть.

— Может, тебе лучше отдохнуть, — сказал он глухо. Голос сорвался, хрипел, как будто каждое слово рвало его изнутри.

Она смотрела на него долго, не отрываясь, и только потом медленно поднялась. Шаги её были тихими, почти неслышными. Уже в дверях она обернулась, волосы чуть качнулись от движения.

— Ты… ты идёшь?

Он замер, сердце снова замерло, словно кто-то сжал его ладонями, не давая ему сделать вдох.

— Я... я лучше останусь здесь, на диване, — ответил он, отводя взгляд, его пальцы снова сжались на бокале. — Так, наверное, будет проще.

Она молча кивнула. Плечи дрогнули, и она отвернулась, медленно ушла в спальню. Когда дверь закрылась, сдерживаемые слёзы вырвались наружу. Она плакала о вчерашнем «прощай», которое оказалось последним для неё, и о сегодняшнем вечере, когда поняла, что для него эти два года были вечностью боли.

Илья остался у кухонного стола, всё ещё сжимая бокал так, что пальцы онемели. Сквозь тишину квартиры до него долетали приглушённые рыдания. Этот звук вонзался в сердце сильнее любого ножа. Он знал: это её боль, и он — причина этой боли.

Он закрыл глаза, но перед ним снова вставала она: дрожащая, с расширенными зрачками, растерянная и уставшая, но всё ещё живая. Его сердце рвалось к ней. Хотелось бросить бокал, распахнуть дверь, упасть рядом, прижать её к себе и прошептать, что он выдержал ради неё и готов выдержать ещё.

Но он не сделал ни шага. Страх держал его цепко. Страх, что всё это сон, что стоит коснуться её — и она исчезнет снова. Что тогда он не переживёт повторения.

Он отступил и прислонился к холодной стене. Грудь сдавило так, будто на неё навалили каменную плиту. Он пытался вдохнуть, но воздух был густым, вязким, будто кто-то сжал его лёгкие изнутри.

Он любил её отчаянно. Любил до боли, до дрожи в руках, до удушья. Но именно эта любовь превращалась в тиски: она удерживала его на расстоянии, не давала подойти ближе. Потому что если он снова потеряет её, то потеряет и себя окончательно.

Он прикрыл глаза. Между ними была всего одна дверь, но казалось, что это пропасть. Илья стоял, слушая её тихие, надрывные всхлипы, и понимал: никогда в жизни он не был так близко к ней и так мучительно далёк одновременно.

Глава 8

XXI век, 2 мая 2019 года

Москва

20:51

Мила упала не сразу. Сначала пошатнулась и вдохнула резко, коротко, словно прострел в груди перехватил лёгкие. Потом, как будто время сдвинулось, спиной коснулась земли. Нож всё ещё торчал из её груди, тёмная рукоять подрагивала в такт биению сердца. Пальцы, сжимающие плечи Ильи, бессильно соскользнули. Он ушёл, не глядя и не оборачиваясь, оставив её лежать на границе между жизнью и пустотой.

Она смотрела в небо. Медленно. С усилием.

Небо над Лосиным островом, загустевшее к вечеру, дрогнуло. Над верхушками деревьев разлилась волна, не видимая глазом, но ощутимая для тех, кто умел чувствовать. Сила древнейшей ведьмы Москвы покинула сосуд.

В четырёх километрах отсюда, в старом кабинете на верхнем этаже серого здания, Алекс поднял голову. Он ощутил это кожей, дыханием, чем-то, что не поддавалось словам. В груди что-то кольнуло и оборвалось, словно чужое, но всё же откликнувшееся в нём. Воздух дрогнул. По позвоночнику прошёл поток, тёплый и вибрирующий, как перегретый провод.

Сила.

Он поднялся медленно, будто боялся нарушить то, что уже пошло и теперь не остановится. Он знал без слов и без подтверждения: древнейшая ведьма Москвы сделала последний выдох.

А в старом доме на Маросейке, который пережил революцию, пожар, десятки реконструкций и столько же хозяев, за толстой дубовой дверью собрались пятеро. Безымянный ковен, о котором предпочитали не говорить. Не потому что не знали, а потому что не хотели. Их сторонились и недолюбливали. В московской эзотерической среде было проще обойти их стороной. Слишком много слухов и слишком мало подтверждений.

Женщина у окна казалась старшей не возрастом, ей было едва за сорок, а взглядом. В этом взгляде было всё: контроль, расчёт, холод. Густые чёрные волосы с синеватым отливом были стянуты в тугой хвост, подчеркивая резкость скул. Руки сцеплены за спиной, пальцы подрагивали не от волнения, а от нетерпения.

С ней в комнате находились трое учениц. Разные по возрасту, но одинаково преданные. Каждая умела хранить молчание. Каждая уже прошла испытания. Только одна, новенькая, держалась чуть поодаль, стараясь ловить каждый взгляд, каждое движение, каждую интонацию. На её пальце блестело серебряное кольцо, которое она крутила снова и снова. Её взгляд был острым, настороженным, с голодным блеском. Журналистка. Про неё пока никто не знал наверняка, но уже чувствовалось: у неё были собственные планы.

Когда сила начала вытекать из тела Милы, не вспышкой и не ударом, а словно пропитывая собой всё пространство, женщины почувствовали это почти одновременно.

Главная ведьма резко обернулась к комнате. Её глаза вспыхнули.

— Она уходит, — сказала она. — Почувствовали?

Ученицы молча кивнули. В комнате стало душно. Воздух налился, как перед грозой.

— Теперь можно забрать силу, — произнесла ведьма. В её голосе прозвучало «я», а не «мы». Лишь через мгновение она поправилась: — Нам. Конечно, нам.

В центре круга на полу уже стояла чаша с дымящимся ладаном. Серый пепел оседал на белый воск, медленно покрывая его тонкой коркой. Они были готовы.

Поздним вечером следующего дня, когда над городом начал накрапывать тёплый дождь, ведьма одна села в машину. Ученицам она бросила коротко:

— Ждите. Если всё сработало, сегодня мы перепишем порядок.

Чёрный внедорожник свернул с дороги в лес. Холодный майский воздух просачивался сквозь сосны, цеплялся за ветви, тянул за собой запах хвои и сырой земли. Низкий туман стелился по земле, поднимался клубами, будто сам выдыхал холод.

Машина остановилась у края узкой просёлочной тропы. Тишина легла на лес тяжёлым куполом.

Дверь мягко хлопнула. Женщина вышла. Лицо усталое, но жёсткое. Волосы тёмные, собранные в хвост, несколько прядей прилипли к щеке. Капюшон плаща скрывал половину лица. Она шла уверенно, босыми ногами по влажной траве, и лес будто узнавал её.

Полицейские ленты, натянутые между деревьев, слегка шелохнулись от ветра. Она прошла сквозь них, не замедлив шаг. Место, где умерла Мила, ещё не успели засыпать. Земля хранила след её крови.

Ведьма остановилась. Пальцы дрогнули, словно уловили токи силы под ногами. Она закрыла глаза. На вдохе лицо стало почти мягким, но уже в следующую секунду застыло, как камень.

— Встань. Поднимись. Сила, откликнись. Кровь к крови. Жизнь к жизни. Я призываю. Я требую. Я велю.

Слова расходились волнами, плотными и тяжёлыми. Воздух налился, лес притих, даже листья перестали шевелиться. Всё вокруг затаилось.

Она открыла глаза, опустила руки и пошла обратно.

В доме на Маросейке её ждали. Три ученицы и та, новенькая, что умела сидеть тихо, но слушала слишком внимательно. Она никогда не перебивала, но глаза её выдавали: острые, оценивающие, с голодным блеском.

— Ну? — первой спросила одна из девушек, едва женщина переступила порог.

— Всё прошло, — ведьма сняла капюшон. — Как и должно было.

— А теперь? — голос новенькой дрогнул, но в нём была жадность. — Сила уже идёт?

— Придёт, — спокойно ответила ведьма.

Они ждали. День, потом ещё один. Прошла неделя.

Карта за картой, свеча за свечой. Воскуренный ладан оставлял черные прожилки на стенах. В комнате стало душно, будто воздух застаивался. Каждое утро они надеялись, что именно сегодня почувствуют зов силы. Каждую ночь ложились с пустыми руками.

Однажды старшая ученица резко повернулась к новенькой.

— А ты? Что бы сделала с этой силой?

Журналистка откинула волосы за плечо. Улыбка тонкая, острая, как лезвие.

— Добилась бы своего. Работы, влияния, власти. Всего.

В комнате повисла тишина. Кто-то вскинул брови, кто-то усмехнулся.

— За силу платят, — сухо заметила старшая. — И не купюрами.

Журналистка чуть склонила голову, всё с той же узкой улыбкой. Она не спорила. Но по глазам было видно: цену она готова назвать сама и назвать чужую.

Прошёл почти месяц. Пятеро ждали, гадали, вслушивались в тишину. Но все знаки упрямо указывали на одно: сила вернулась. Только не к ним.

Их злость росла. Ожидание становилось ядом.

Сила услышала зов. Но не откликнулась тем, кто взывал к ней с жадностью, окружив себя жертвами и ритуалами. Она пошла другим путём. Вернулась туда, где её никто не взывал, но где её помнили и ждали. Словно сама судьба решила напомнить, что дар принадлежит не рукам, тянущимся к нему, а сердцу, которое знало ее до самой глубины.

Она вернулась туда, где не было ни ритуалов, ни алтарей, только урна на каминной полке, тишина и голос мужчины, каждый вечер касающегося прохладного металла и шепчущего, как ему не хватает её.

Они хотели призвать силу, и заклятие сработало, только не так, как ожидали. Слова не позвали магию, они позвали хозяйку магии. И судьба, словно играя с их надеждами, сделала свой выбор.

И теперь, под тонкой крышкой урны, бессмертная ведьма медленно возвращалась к жизни.

Глава 9

XXI век, май 2021 года

Москва

На следующее утро Маринка пришла за ней, как и обещала. Она была собранной, в светлой футболке и с привычным пучком. В руках объемный пакет с одеждой. Она сразу прошла в спальню, поставила пакет на комод и только махнула рукой:

— Разбирай, там твоё.

Мила достала свёртки. На самом верху оказался её старый бежевый тренч, мягкий, с чуть потёртой подкладкой. Она провела ладонью по ткани и крепче сжала пальцами, словно проверяла, не мираж ли это. Было очевидно, что Маринка забрала его ещё до того, как Илья избавился от её вещей.

На кухне Илья протянул ей тёмное портмоне. Внутри лежали карты.

— Здесь всё, что было привязано к твоим счетам. Я ничего не трогал, кроме ремонта, — сказал он спокойно. — Пин-коды на бумажке. Если что, звоните.

Мила только кивнула.

Они ушли почти сразу.

Почти весь день Маринка таскала её по магазинам, от одной примерочной к другой. Сначала бельё, потом домашние вещи и обувь. Когда пакетов становилось слишком много, она звонила Серёге, и тот приезжал, чтобы отвезти покупки на Знаменку.

Мила всё время придиралась: то ткань слишком синтетическая, то швы грубые, то цвет резал глаз. Она крутила в руках каждую вещь, мяла, подносила к лицу, проверяла, как ложится свет.

— Ты не на ярмарке четырнадцатого века, — смеялась Маринка. — Сейчас все так носят.

— Пусть все носят, — отвечала Мила, качая головой. — Но не я.

Иногда Маринка не выдерживала и фотографировала её на телефон. Особенно, когда Мила неожиданно согласилась примерить джинсы. Та стояла перед зеркалом, нахмурив брови и аккуратно оттягивая ткань на коленях.

— Ну и? — спросила она сухо.

— Ну и отлично. Теперь ты похожа на человека, а не на музейный экспонат, — рассмеялась Маринка.

Мила закатила глаза, но джинсы всё-таки взяла.

Позже, когда они перешли к выбору белья и лёгкой одежды для дома, Мила задержалась с ночной сорочкой в руках. Тонкая ткань мягко стекала по пальцам, но она всё время тянула её выше, к груди, проверяя, насколько глубоким окажется вырез. Она посмотрела на себя в зеркало и прижала ладонь к ребру, где под тканью угадывался шрам.

Маринка заметила это и тихо спросила, уже без смеха:

— Это… от него?

Мила встретила её взгляд и едва заметно кивнула. Губы дрогнули, но слов не последовало.

Маринка шагнула ближе, поправила лямку сорочки на её плече и шепнула:

— Значит, будем брать ту, где не видно.

Мила снова посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина, в чьём взгляде было больше тяжести, чем раньше. Она выдохнула и наконец кивнула.

На обед они зашли в кафе, куда её потянула Маринка. За маленьким столиком у окна она рассказывала Миле про весенние коллекции, свадебные тенденции и новые бренды. Мила кивала и вскоре отодвинула тарелку. Ей уже было достаточно: ни платьев, ни разговоров, ни суеты она больше не хотела.

Когда они выходили из торгового центра, Маринка вдруг толкнула её в бок и кивнула на витрину книжного. Мила замерла.

За стеклом стояла полка с книгами. Десятки одинаковых обложек, одно и то же имя на каждой. Она подошла ближе, взяла одну и провела пальцами по обложке. Ощущение было странным, почти как прикосновение к чему-то, что не принадлежит настоящему.

Книгу она не стала листать. Просто взяла и направилась к кассе.

Дома в прихожей ее ждали пакеты. Много пакетов. И два чемодана. Она сразу поняла: Маринка решила совместить поход по магазинам с доставкой вещей из кладовки.

Она отнесла всё в гардеробную и оставила не разобранным. Открыла его половину шкафа. Там висели рубашки, свитера, костюмы. Всё было так же, как прежде. Мила облегченно выдохнула.

Она переоделась в новые пижамные штаны и простую хлопковую майку. На секунду задержалась у зеркала. Ничего не изменилось: те же темные глаза, длинные волосы, то же тело. Только один шрам в области солнечного сплетения теперь тянулся тонкой светлой линией от груди вниз. Тот самый, что остался после её смерти.

Какое-то время она разбирала вещи. Делала это не аккуратно, по-хозяйски: раскидывала по полу то, что нравилось, и отодвигала в сторону то, что уже не было её. В одном из чемоданов оказались её старые вещи. Рубашки, блузки, пара свитеров. Маринка сохранила многое, но только то, что точно подходило по размеру и настроению.

В какой-то момент Мила накинула поверх майки рубашку Ильи. Клетчатая, немного плотная, выстиранная до мягкости, она всё ещё хранила его запах.

Она устроилась на диване, закинула ноги на спинку, подложила под голову диванную подушку и раскрыла книгу. Читать было странно: каждое слово отзывалось в ней то тёплым воспоминанием, то острой болью. Она не представляла, насколько сильно он всё это запомнил. Иногда даже казалось, что если бы кто-то читал книгу вслух, он решил бы, что они были вместе годами, а не каких-то семь месяцев.

Он вернулся, когда она уже читала. Не сразу вошёл, задержался в прихожей. Она услышала, как сработал замок и как ключи легли в керамическую чашу у двери.

Он заметил её, когда зашёл в гостиную. Она лежала, вытянувшись, в его рубашке, с книгой в руках. Их взгляды встретились, и тишина между ними стала еще плотнее.

— Голодная? — спросил он. Просто, без интонаций.

— Нет, — она покачала головой. Потом всё же посмотрела на него. — Но я приготовила ужин. Он в духовке.

Он кивнул, перевел взгляд на обложку книги и молча прошёл мимо, скрывшись на кухне.

Мила снова опустила глаза на страницу. Читать стало труднее, буквы расплывались перед глазами, но она не отложила книгу.

Тишина между ними была почти осязаемой. В ней уже не было прежней отчужденности, но появилось что-то иное: недосказанные слова, осторожные взгляды и неуверенные шаги навстречу, от которых обоим становилось только тяжелее.

Следующие несколько дней прошли в тихой, почти домашней суете. Мила проводила много времени в своём кабинете: вытирала пыль, раскладывала книги по полкам, перебирала старые папки и заметки, выносила хлам, который зачем-то оставила ещё тогда, в прежней жизни. Вещи постепенно возвращались на свои места, словно вспоминали, где им быть.

Квартира тоже оттаивала, возвращаясь к той версии себя, что осталась в 2019 году. На кухне снова пахло не просто кофе, а каким-то привычным теплом. По утрам по коридору тянулся аромат её духов — свежий, с травяной горечью и лёгкой древесной ноткой. Гальбанум, самшит, мастиковое дерево, немного ладана, кедра, чуть жасмина — всё это смешивалось с запахом выпечки, чая и тушёных овощей, которые она готовила то ли по памяти, то ли по наитию. Воздух снова наполнялся уютом, таким, каким он был до её смерти.

Их общение тоже постепенно оживало. Просто разговоры. Иногда неловкие, иногда короткие, но настоящие. И всё же между словами оставалась лёгкая натянутость, будто невидимая преграда мешала приблизиться.

Илья поначалу почти не прикасался к ней. Если случайно задевал плечо или руку, замолкал на секунду, словно проверял, не исчезнет ли она от одного касания. Иногда вздрагивал, когда она оказывалась слишком близко. Он злился на себя за это, но ничего не мог поделать. Словно внутри него жила тревога, что она снова исчезнет, растворится, перестанет быть.

Он не говорил об этом вслух. Просто следил за ней взглядом. Слушал её голос, отмечал, как она перебирает специи, как смотрит в окно, как морщит нос, когда пробует недосоленный суп. Он словно учился её существованию заново. Самое трудное оказалось не принять чудо, а научиться жить дальше, когда оно уже произошло, а сердце всё ещё сомневается.

Длинные выходные позволили им притереться друг к другу. Они снова начали смотреть сериал, тот самый, который бросили ещё в марте девятнадцатого. Смеялись в одних местах, зевали в других. Она запоминала, на какой минуте он заснул. Он приносил ей бокал вина, и они болтали до поздней ночи о вещах, не связанных ни с прошлым, ни с магией, ни со смертью. Просто о жизни. Но всегда оставалась тонкая трещина, мешавшая шагнуть ближе.

Однажды вечером, когда сериал шёл фоном, а бокалы были наполовину пустыми, он вдруг неловко спросил, не глядя прямо:

— А ты… ну, вообще. Что дальше думаешь делать?

Вопрос повис в воздухе.

Она подняла на него глаза спокойно, будто знала, что рано или поздно это прозвучит.

— Умирать я точно больше не собираюсь, — сказала она.

Он ничего не ответил сразу. Просто смотрел на неё, ждал подтверждения. И, наверное, услышал именно то, что должен был услышать. Что-то в нём отпустило. Ещё один страх, ещё одна граница, ещё один рубеж, мешавший сделать шаг ближе.

Он всё чаще задерживал на ней взгляд. Уже не с тревогой, а с нежностью. Позволял себе не прятать чувства, не играть в спокойствие. Но всё равно оставалась тонкая грань, которую никто из них пока не решался переступить.

Мила тем временем пыталась решить вопрос со своим возвращением. Было бы проще, как всегда, начать всё сначала: новое имя, новые документы, новый адрес. Она делала это каждые десять–двадцать лет. Но сейчас не хотелось терять то, что стало своим: имя, биографию, место. Возможно, впервые за долгие века она хотела остаться той, кем была.

Пока она разговаривала по телефону с нужными людьми, уточняла детали, записывала имена, она часто проходила мимо Ильи. И почти всегда, по инерции, касалась его плеча. Легкое движение пальцами, иногда тыльной стороной ладони, между прочим. Он сначала вздрагивал, как от холода. Потом нет. Просто позволял себе поверить, что она рядом.

В один из вечеров, ближе к концу праздничных дней, Мила лежала на диване, свернувшись калачиком, и читала его книгу. Ноги босые, поджатые под себя, под спиной диванная подушка, а поверх тонкой майки всё та же клетчатая рубашка Ильи, уже ставшая чем-то вроде домашнего ритуала. Книга лежала на груди, чуть смещённая в сторону.

Илья мельком взглянул на неё из кухни. Он не мешал, но каждый раз, когда она бралась за его роман, внутри что-то сжималось. Не то чтобы он стеснялся, скорее, испытывал странное ощущение уязвимости. Это был поток. Его поток. Его попытка хоть как-то удержать её, переплавить в бумагу то, что нельзя было пережить словами. Он вообще не собирался издавать рукопись. Она почти год лежала в ящике, пока Маринка не украла флешку и не отнесла Наташке в редакцию. И вот — тираж, обложка, подписи, фанатки.

Мила хихикала, перелистывая страницы. Иногда замирала с закрытой книгой на животе, глаза прикрыты, губы чуть изогнуты в улыбке. Он знал это выражение. Она либо вспоминала, либо сравнивала с реальностью и, судя по её реакции, сравнение пока не раздражало.

— Что он сделал?.. — вдруг воскликнула она, резко садясь, не веря прочитанному.

Илья повернулся через арку, глядя на неё с кухни. Она сидела босая, в той же рубашке, волосы чуть растрёпаны, книга раскрыта на коленях. Он знал, на каком месте она. Страница восемьдесят девять. Там, где герой книги опускается ниже поцелуем, чем это было принято в её тогдашней реальности. В жизни она всегда останавливала его раньше, притягивала ближе, к себе, к глазам, к шее, никогда не давая уйти слишком далеко. А в книге… В книге он позволил себе больше. Это была его история. Его боль. Его фантазия.

Мила прищурилась, перевернулась на живот и уставилась на него с лукавой полуулыбкой:

— Не хорошо, Илья Андреевич. Не хорошо...

Он только рассмеялся, отложил ложку и прислонился к дверному косяку. Было странно легко, словно их снова отмотали назад, но только с другим знанием, с другим воздухом. Без той тягучей боли. С лёгкой неловкостью, но уже без отчуждения.

Так прошёл почти весь май, в полусонном, растянутом темпе. Он вернулся в университет. Скучал по кабинету, по распорядку, по усталости в голосах студентов перед экзаменами.

Коллеги замечали, что он изменился. Будто что-то внутри стало мягче, сгладилось. В нём снова появился тот, прежний Илья, с тихим голосом и чуть ленивыми интонациями, но уже без вечной тени под глазами.

Студентки всё ещё приносили книги на подпись. Делали это как будто невзначай: «Пожалуйста, распишитесь, у меня мама ваша фанатка», «Вы не представляете, как я плакала в конце», «Это же про вас, да?». Он подписывал машинально, не поднимая глаз. Иногда писал имя, иногда просто «удачи в сессии».

Однажды девушка с третьего курса, блондинка с ярким маникюром, сказала подруге вслух, думая, что он не услышит:

— Главное зажечь в нём искру. Остальное само пойдёт. Он же писатель. Красивый, молчаливый, немного страдающий. Надо просто нажать на нужное.

Он ничего не сказал, но усмехнулся про себя. Потому что его искра уже была дома. Та, что в его рубашке бродила по кухне, пыталась готовить ужин по сомнительному рецепту из интернета и вечно забывала, где стоят специи. Та, что оставляла в ванной волосы и шумно пела, думая, что он её не слышит. Та, что теперь бегала на пункты выдачи маркетплейсов с азартом, потому что он однажды сдуру показал ей, как они работают. Та, что по привычке проводила рукой по его плечу, проходя мимо.

Она входила в его жизнь заново, шаг за шагом. Не как буря, а как что-то естественное и привычное, что вернулось на своё место. И он не мешал. Только позволял этому происходить.

Через пару недель Миле удалось решить вопрос со своей «официальной смертью». Помог всё тот же следователь, который занимался делом два года назад. Всё оказалось на грани, почти абсурдным. Илья дал показания, что тело, найденное на Лосином острове, было опознано ошибочно. Психоэмоциональное состояние, стресс, внешнее сходство — он повторял это вслух, убеждая не только следователя, но и самого себя.

Мила придумала историю о путешествии по Европе, совпавшем с началом пандемии. Без связи, без документов, которые она якобы потеряла. Слишком надуманно, слишком вяло. Но это сработало. Это и еще одна спортивная сумка. Илья не одобрял методы Милы, но ничего не говорил. Главное, что она вернулась к нему.

История, конечно, попала в газеты. Несколько строчек в жёлтой колонке: «Женщина, признанная погибшей, вернулась домой спустя два года». Фамилия была другой, но журналисты быстро нашли нужные связи. Его книга взлетела ещё выше. Теперь фанаты с пеной у рта обсуждали, знал он или не знал, что она жива. В университете у него спрашивали, как так. Илья только пожимал плечами и говорил, что не может об этом говорить. И это было правдой.

Он прошёл с ней весь бюрократический ад. Очереди, справки, архивы, бесконечное восстановление записей. Иногда он смотрел, как она держит в руках новенький паспорт с прежним именем и фамилией, и не мог понять, что она при этом чувствует. Казалось, для неё это ничего не значило.

Иногда по вечерам, когда он устраивался на диване, она появлялась в коридоре — в пижаме, с полотенцем в руках, чуть усталая, но с ироничной улыбкой:

— Может, поменяемся? Я — на диван, ты — в спальню?

Он качал головой. Не резко, просто: нет.

Однажды она подошла ближе, чем обычно. Стояла босиком, в тонком шелковом халате и ночной рубашке, как ходила прежде по дому. Наклонилась и почти шёпотом сказала:

— Ты не обязан спать на диване.

Он поднял на неё взгляд, задержал его, будто проверяя, действительно ли она это произнесла. И так же тихо ответил:

— Я знаю.

А в следующий вечер, лёжа на диване, всё ещё в его рубашке, она перевернула последнюю страницу. Книга медленно опустилась ей на грудь. Она не плакала. Просто лежала, глядя в потолок, и в голове у неё звучали его слова — те, что он не говорил вслух.

«Она написала мне: живи. Живи за нас обоих. Но как я мог жить за нас обоих, если половина меня умерла в тот день, когда её не стало».

Мила поднялась, прошла через комнату, подошла к нему и обняла сзади, прижавшись лбом к его плечам. Он замер, но не отстранился.

Она ничего не сказала. И не нужно было. Всё, что важно, он уже написал. Всё, что было страшно, закончилось.

Глава 10

XXI век, 4-5 июня 2021 года Владимирская область, Доброград

Маринка не поскупилась. Совсем. Устроить свадьбу на родине, да ещё и так, чтобы её вспоминали годами, было идеей, в которой она расцвела всей душой. Мила удивилась, когда узнала, что торжество будет в Доброграде, городе, куда она когда-то собиралась перебраться, когда тот только строился. Тогда не сложилось. Теперь она возвращалась сюда не одна и уже не в том состоянии, чтобы что-то планировать.

Они с Ильёй ехали в машине вдвоём, следом за основной колонной гостей. Маринка всё продумала заранее: трансфер, заселение, досуг, даже напоминания разослала. Всё было рассчитано.

Их поселили в обычный уютный номер с видом на лес. Ничего лишнего. Но без сюрпризов не обошлось: в центре стояла двуспальная кровать. Оба замерли у порога, переглянулись, пожали плечами и начали раскладывать вещи.

Вечером Мила ушла на девичник, а Илья на мальчишник. Девушки устроили вечер в термальном комплексе: бассейн, парилки, шампанское, лёгкий шум разговоров. Их было немного: Маринка, Мила, Вика, Наташка, сестра Маринки Настя и ещё пара подруг. Вопросов оказалось больше, чем бокалов.

— Слушай, ну правда. Ты же была… ну…

— Умершей? — спокойно уточнила Мила. — Да, была. А потом нет. Ковид, закрытые границы, потерянные документы. Всё как в той статье.

— Ну ты даёшь, — тихо сказала Вика. — Я бы точно с ума сошла.

Маринка быстро осадила всех:

— Девочки, это девичник, а не пресс-конференция. Расслабьтесь.

У парней всё было проще. Серёга отвёл их в баню с вениками, пивом и шашлыком. Друзей собралось немного, в основном общие знакомые Ильи. Разговоры всё равно сводились к одному:

— Так это та самая?

— Ну да.

— И ты всё это время знал?

Илья только отмахивался. Ему надоело объяснять.

Свадебная церемония прошла на открытом воздухе, в широкой зелёной долине. Белые стулья стояли в два ряда, а ковровая дорожка между ними была выложена лепестками цветов. Под лёгкую инструментальную музыку появилась Маринка. На ней было лаконичное, но элегантное платье: открытые плечи, мягкий вырез, тонкий пояс подчёркивал талию, а лёгкая ткань струилась при каждом шаге. Всё было продумано до мельчайших деталей — от заколки с жемчугом до накидки, которую перед выходом заботливо поправила сестра.

Серёга выглядел проще, но по-своему стильно. Тёмный костюм, белая рубашка, спокойный взгляд. Он стоял под аркой и ждал её, не отрывая глаз, так же, как в тот самый первый раз.

Мила сидела в первом ряду и наблюдала. Красно-бордовое платье мягко обтекало её фигуру, мерцая при свете подвесных фонарей. Ткань двигалась плавно, подчёркивая линию талии и открытые лопатки. Глубокий цвет оттенял её аристократическую бледность и густые тёмные волосы, собранные в низкий пучок. На шее не было ничего, кроме тонкой родинки чуть выше ключицы и ощущения недосказанности, которое она сама приносила с собой в любое пространство.

Праздничный шатёр встретил гостей теплом и светом. Белоснежные ткани, подвесные гирлянды, запах цветов и лёгкого вина. Здесь хватало места и для столов, и для танцев. Смех, звон бокалов, радостные разговоры заполняли воздух. Маринка принимала поздравления с грацией, будто с детства готовилась к этому дню.

Илья стоял чуть в стороне, у колонны, держа бокал шампанского. Он наблюдал за ней. Мила смеялась, что-то шептала маме Маринки, смущённо улыбалась в ответ на чьи-то фразы, когда мужчины подходили с вопросами или неловкими попытками завести разговор. Она мягко качала головой, вежливо, но так, что собеседник быстро отступал, оставляя за собой лёгкий след досады.

Он никогда не считал себя ревнивым, но именно здесь, именно сейчас, его охватывало неприятное чувство. Казалось, все вокруг смотрят на них так, будто они больше не вместе. Даже столы расставили так, что их усадили отдельно. Не специально, но от этого символичность только усиливалась.

Музыка звучала громче, смех и голоса гостей перемешивались, будто всё вокруг было немного размытым. Свет гирлянд отражался в бокале шампанского, и Илья, стоя у колонны, смотрел на Милу, стараясь не выдать, что не может отвести глаз.

К нему подошёл Серёга. Не спеша, в своём обычном стиле, слегка покачивая бокал. Встал рядом, тоже посмотрел в сторону танцпола.

— Чего стоишь? — негромко спросил он. — Всё же видно. Ты любишь её. Она любит тебя.

Илья выдохнул и чуть пожал плечами.

— Не знаю… Она здесь, но… вдруг она сама не до конца уверена, что хочет быть со мной? А если я снова ее лишусь?

Серёга усмехнулся, но в его голосе слышалась серьёзность.

— Она ведь могла просто исчезнуть. Уйти тихо, без следа. И ты бы никогда не узнал. А вместо этого — смерть, полиция, газеты, весь этот ад с документами… Она через всё прошла, лишь бы вернуться к тебе. Ты правда думаешь, что она не уверена?

Илья криво усмехнулся.

— Ты с каких пор такой добрый к той, кто веками за тобой охотилась?

Взгляд Серёги стал жёстче. Он сделал глоток, потом ответил тихо, почти без эмоций:

— С тех самых, как понял, что она могла забрать меня вместе с собой. Но не сделала. Забрала всё на себя: силу, боль, одиночество. Чтобы я остался жив. — Он замолчал на секунду, глядя прямо перед собой. — И я женюсь на Маринке только потому, что Мила однажды отказалась от собственного счастья. От своей любви. От жизни. Ради нас.

Слова повисли в воздухе, а шум свадьбы за их спинами вдруг будто стал тише. Илья посмотрел на него, но ничего не сказал.

Серёга чуть кивнул, потом взял у него бокал из рук и спокойно добавил:

— Так что иди к ней. Забери своё счастье. Пока кто-то другой не решит, что имеет на это право.

Мила стояла у раскрытой двери, ведущей на улицу. Кто-то что-то рассказывал ей с улыбкой и жестикуляцией, но она слушала рассеянно, лишь слегка наклоняя голову. На её губах играла лёгкая вежливая улыбка, и всё же в её взгляде читалось ожидание — будто она ждала кого-то другого.

Илья подошёл. Просто встал рядом, не перебивая. Мужчина договорил и отошёл, и тогда Илья повернулся к ней.

— Потанцуем? — спросил он тихо.

Она посмотрела на него. Её глаза чуть блеснули, и через секунду она улыбнулась. Кивнула. Он протянул руку, и её пальцы мягко легли в его ладонь, без малейшего колебания.

Музыка сменилась на спокойную, чуть ленивую, с ритмом вальса. Они вышли на середину зала. Он обнял её осторожно, но крепко, и вдруг понял, что не думает. Не анализирует, не ищет правильных слов. Просто держит её, чувствует её дыхание, её шаги, её тепло.

И в нём что-то щёлкнуло.

Может быть, из-за слов Серёги. Может, из-за того, как она посмотрела на него сейчас, не отводя взгляда. А может, потому что её ладонь легла на его плечо так уверенно, будто не было ни смерти, ни разлуки. Её глаза смотрели прямо на него, так, словно во всём зале был только он.

Они двигались медленно, почти лениво. Его рука крепко держала её талию, её пальцы мягко лежали на его плече, другая рука — в его ладони. Каждое её дыхание касалось его кожи, каждая складка платья скользила по его ноге, будто оставляя след.

И тогда он её поцеловал.

Он не ждал паузы и не искал разрешения. Просто склонился и поцеловал её — резко, жадно, так, будто наконец прорвалась плотина, сдерживавшая два года. Его рука легла ей на затылок, пальцы крепко сжали пряди волос, а губы впились в её губы с таким отчаянием, что мир вокруг исчез.

По залу пронеслись смешки, кто-то тихо засвистел, кто-то протянул из-за столика «о-о-о» с интонацией подначки, и кто-то ещё — «наконец-то!». Но им было всё равно.

Она ответила сразу, без колебаний. Стиснула его пиджак в пальцах, прижалась теснее, выгнулась в его руках, словно сама боялась, что этот миг оборвётся. Их дыхание смешалось, и каждый новый поцелуй был глубже и жаднее предыдущего.

— Пошли, — выдохнула она, не отрываясь. — Уйдём. Сейчас.

Он только кивнул, сжал её ладонь и увёл сквозь шум и свет. По гравийной дорожке, по коридору отеля, где шаги гулко отдавались в стенах.

Дверь номера захлопнулась за ними. Он прижал её к стене всем телом, впился в губы снова, будто каждое прикосновение было последним. Одна рука удерживала её затылок, другая жадно скользнула по боку, по линии бедра, выше. Она ответила тем же — жадно, отчаянно, словно оба знали: отступать уже невозможно.

Пальцы нащупали молнию, и платье скользнуло вниз, упало у её ног. Она даже не посмотрела — уже тянулась к нему, срывая пиджак, путаясь в пуговицах, будто каждая лишняя секунда была пыткой. Она искала его губы, его тепло, и в её движениях не было ни пауз, ни сомнений. Для неё всё было так, словно они расстались вчера.

Он же прожил два года пустоты. Его руки вжимались в её бёдра, в талию, грубые, нетерпеливые, будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит хоть на миг. Он хотел её жадно, до боли, как мужчина, слишком долго лишённый прикосновений любимой женщины.

Он поднял её, прижал к себе. Она тут же обвила его ногами и сдавленно застонала, уткнувшись лицом в его плечо. Он чувствовал её дыхание у шеи, дрожь в мышцах, горячую кожу под ладонями.

Они упали на ковёр, не разбирая, куда именно, и уже не отрывались друг от друга. Он двигался резко, не сдерживая себя, а она тянулась навстречу, хваталась за него, будто боялась потерять снова.

— Ещё… — сорвалось с её губ, больше стоном, чем словом.

Её волосы липли к коже, глаза блестели, губы снова и снова тянулись к нему. Она была с ним без тени разлуки. Он был с ней, наконец позволяя себе всё, что держал внутри.

Когда она прошептала его имя и выгнулась навстречу, он потерял контроль окончательно. Его мир сжался до её дыхания, её тепла, её голоса. Он вжался в неё сильнее, стараясь запомнить каждое движение, каждую ноту её тела.

И в этот миг не осталось ни прошлого, ни страха, ни вины. Была только она, живая и горячая. Был только он, её. Их близость — жадная и трепетная одновременно. Та, в которой они наконец снова нашли друг друга.

Глава 11

XXI век, 5 июня 2021 года Владимирская область, Доброград

Они лежали на полу, уткнувшись затылками в ковёр, молча и неровно дыша. Тепло их тел медленно рассеивалось, пульс всё ещё стучал в висках. Воздух был горячим, влажным, пропитан вином и её духами, которые теперь прилипли к его коже.

— Прости… — выдохнул он, не глядя, всё ещё пытаясь поймать дыхание. — Кажется, я был слишком.

Мила повернула голову. Её волосы слиплись и спадали на плечи, веки дрожали от напряжения. Она посмотрела на него, потом отвела взгляд, но уголки её губ едва заметно дрогнули.

— Надеюсь, ты извиняешься за то, что не сделал этого раньше, — сказала она лениво, почти ласково.

Он тихо рассмеялся, положил ладонь на её руку. В этом прикосновении было что-то простое и живое, возвращающее их к реальности.

Они ещё долго лежали, прежде чем поднялись. Мила первой натянула платье, подошла к зеркалу. Свет от торшера падал сбоку, и её кожа казалась тонкой, почти прозрачной. Он застёгивал рубашку и наблюдал, как она поправляет спутанные волосы, на щеке остался розовый след от его щетины.

— Придётся побриться, — пробормотал он, подходя ближе. — Чтобы не царапать тебя.

— Не надо, — ответила она, глядя на него через зеркало с улыбкой. — Мне нравится твоя щетина.

Он усмехнулся, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и протянул ей руку.

— Пойдём?

— Знаешь… я хочу торт, — сказала она, чуть потянувшись к нему и беря его за руку. В её голосе звучала и лёгкая усталость, и почти детская жажда чего-то простого, словно это было лучшее оправдание, чтобы не говорить вслух о том, почему она так вымотана.

Они шли по коридору медленнее обычного. Приглушённый свет, ковёр под ногами, шум далёкого праздника — всё казалось мягким и чуть нереальным, словно они возвращались не на свадьбу, а из другого мира.

Когда вошли в шатёр, на них сразу обернулись. Не враждебно, но ощутимо.

— У меня ощущение, будто они все знают, что мы делали, — пробормотал он ей на ухо, наклоняясь.

— Благодаря твоей книге они знают всё, что мы когда-либо делали, — отозвалась Мила, чуть фыркнув, но уголки её губ приподнялись.

Свет под куполом был мягким. Он отражался от белых скатертей, сверкал на хрустале и серебряной посуде. В центре шатра шумел стол с тортом: белый, в три яруса, украшенный живыми цветами. Рядом уже стояли Маринка и Серёга, держась за руки.

Микрофон коротко пискнул от перемещения — ведущий повернулся к гостям, улыбаясь во весь рот.

— Ну что, дорогие гости, пора переходить к самому сладкому моменту торжества. Торг за торт! Кто даст больше — тот и получит первый кусок.

Зал оживился. Женщины засмеялись, мужчины начали выкрикивать суммы.

— Две тысячи! — с заднего стола.

— Три! — откликнулся другой.

Илья молча поднял руку, показывая пальцами «десять». Мила обернулась, не сразу поняв. В зале стало тише.

— Десять тысяч? — ведущий приподнял брови. — Ого! Продано. Первое сладкое счастье — господину писателю. Отдельное спасибо за вклад в семейный бюджет.

Зал разразился смехом.

Торт оказался с вишней: тёплый, нежный, чуть приторный. Мила ела медленно, но так жадно, что Илья невольно откашлялся, вспомнив совсем недавние минуты. Она уловила его взгляд, наклонилась и молча поцеловала его в щёку, не прекращая есть. Он только усмехнулся.

Он пересел поближе, поменявшись местами с соседкой Милы, придвинул тарелку к себе.

— Нравится?

— Я в восторге, — ответила она нарочито серьёзно. — Это моя первая свадьба «как в кино». Обычно всё сводится к конкурсам, дяде в салате и пьяным разговорам во дворе.

— Конкурсы! — закричала из-за дальнего стола тётка в сиреневом платье, словно подслушала их разговор. — Где конкурсы? Я ж ради них приехала!

Маринка закатила глаза и посмотрела на Серёгу. Тот пожал плечами: «Ты же знала, что так будет».

Ведущему не оставалось ничего, как с молчаливого кивка невесты запустить лёгкие забавы. Парные соревнования: кто быстрее наденет кольцо с завязанными глазами, кто дольше протанцует на листе газеты, кто точнее изобразит сцену из романтической комедии.

Смех стоял громкий, искренний. Особенно когда тётка с перьями пыталась разыграть «Титаник» с пледом вместо палубы.

Маринка и Серёга стояли рядом, тихо хохотали и шептали друг другу на ухо. Иногда встречались короткими взглядами, и в них ясно читалось: «Вот так и должно быть».

Когда ведущий, наконец, объявил бросание букета, шатёр снова оживился. Незамужние женщины собирались вместе — кто всерьез, кто из интереса. Смех, подначки, фальшивые ставки на победу.

— Иди, — подтолкнул Милу Илья.

— Зачем? — прошептала она, растерянная.

— Иди, говорю.

Мила нехотя пошла в хвост колонны, чуть прищурившись, будто боялась подвоха.

Маринка, повернувшись спиной к толпе, держала букет чуть дольше, чем нужно, потом вдруг хмыкнула и швырнула его через плечо. Букет — тяжёлый, пышный — полетел, как метеор, и Мила, не раздумывая, просто пригнулась, прикрыв голову рукой.

— Ой, — коротко сказала она.

Букет шмякнулся точно в грудь Наташке, которая поймала его с удивлением и восторгом. Тут же завизжала, высоко подняв цветы над головой.

— Наташка! — заорал кто-то. — Ну всё, теперь ты следующая!

— Я, может, просто люблю цветы, — крикнула Наташка и поцеловала букет, как победный кубок.

— Ты зачем пригнулась? - спросил Илья, когда Мила вернулась к нему.

— А что я должна была делать? — искренне удивилась она. — Он же мне в голову летел!

Илья рассмеялся, а Мила всё ещё не понимала, что именно было нужно.

После букета торжественная часть пошла на спад. Пожилые гости начали прощаться, обниматься, оставлять пожелания, брать с собой куски торта и под звон бокалов расходиться к стоянке. Шатёр немного опустел, воздух стал легче, как после долгого выдоха.

Свет приглушили. Музыка зазвучала громче, а ведущий незаметно растворился в толпе, оставив всё на волю танцпола.

Плейлист был хаотичным: от свадебной классики до странной подборки «от Серёги». Люди смеялись, пили, танцевали. Кто-то снял туфли и кружился босиком. В центре круга вертелась Маринка с подругами, время от времени утаскивая к себе Серёгу. Он сопротивлялся лениво, но в итоге всё равно пританцовывал — особенно под какой-то странный ремикс «Комбинации».

Мила стояла чуть в стороне, босиком, с бокалом в руке. Волосы рассыпались по плечам, улыбка вспыхивала мягким светом, когда кто-то шутил или тянул её за руку к танцам. Она смеялась легко, так, словно снова училась радоваться.

Илья не танцевал. Он держался рядом, не навязываясь, но всё время ощущая её рядом с собой. Для него всё вокруг растворялось в гуле музыки и голосов — важной оставалась только она.

Он смотрел не украдкой, а с теплом, с осторожной жадностью человека, который слишком долго боялся потерять. Замечал каждую мелочь: как она запрокидывает голову, смеясь, как поправляет прядь волос, как поднимает бокал. В каждом её движении ему виделась жизнь, которая вернулась и теперь стояла перед ним.

И среди всей этой суеты он чувствовал себя спокойно. Ему не нужно было ни танцев, ни шума, ни внимания. Ему нужно было только одно — быть рядом и знать, что она снова здесь.

Когда музыка чуть стихла, Маринка оказалась у микрофона. Шум чуть притих.

— Я не хотела говорить речь, — сказала она. — У меня был план просто красиво выйти, не разреветься и успеть съесть торт до того, как его растащат. С первыми двумя пунктами я справилась. С тортом не уверена.

Смех, лёгкий, добрый.

— Но раз уж я тут, хочу сказать — спасибо. Всем, кто пришёл, кто ехал издалека, кто пил, танцевал и терпел, пока Серёга ставил свои песни.

Она нашла глазами свою маму в зале, махнула ей рукой:

— Мам, ты герой. Я знаю, что невеста не должна быть в платье, которое ей нравится, но ты смирилась. Это победа.

Мама засмеялась, махнув платком. Повернулась к подругам:

— Девчонки. Вы лучшие. За тосты, за визг, за то, что вы есть. За то, что молчите, когда надо, и орете, когда нельзя.

И под конец, остановилась взглядом на Миле.

— И тебе. Просто спасибо, что ты здесь. Потому что без тебя ничего бы этого не было. Ничего.

Мила смотрела прямо. Лицо не изменилось, только руки чуть крепче сжали бокал.

— Я счастлива, — добавила Маринка чуть тише. — И это всё. Правда. Всё.

Маринка сделала шаг назад, передала микрофон ведущему, но Серёга перехватил его раньше, подняв руку. Зал снова притих, с каким-то почти футбольным вниманием: «Ну-ка, что скажет жених».

Он почесал затылок, перевёл взгляд на Маринку — та уже заранее закатила глаза, зная, что сейчас будет, — потом посмотрел в сторону Ильи и чуть хрипловато, но уверенно сказал:

— Ну, я присоединяюсь ко всем словам Маринки. Особенно про торт и про маму — это ты молодец. Но отдельно… — он поднял микрофон повыше, — отдельно хочу сказать спасибо Илюхе.

Илья застыл. Немного приподнял брови. Публика замерла на секунду.

— Брат, — сказал Серёга, — если бы ты тогда по уши не втрескался в свою снежную королеву… — зал зашумел, засмеялся, даже кто-то присвистнул — … то я никогда не встретил бы свою будущую жену.

Он перевёл взгляд на Маринку и улыбнулся — по-настоящему, глубоко, почти стесняясь.

— Так что спасибо тебе за то, что ты попал раньше меня. Серьёзно. Спасибо, брат, — закончил Серёга.

Он кивнул Илье коротко, по-мужски. Потом развернулся, обнял Маринку и притянул к себе.

Илья остался стоять у стола. Смотрел на них, будто в забытьи. Потом очнулся, опустил голову и повернулся к Миле.

Она хлопала вместе со всеми. Коротко, сухо, словно не знала, куда деть руки. Но в глазах блестело. Не наигранно, не показное. Чувство, которое невозможно было скрыть. Он обнял её, положив ладонь на спину. Она не отвела взгляда, только медленно выдохнула и опустила голову ему на плечо.

Позже, когда объявили салют, все вышли на улицу. Деревья освещали вспышки, небо рвалось разноцветными залпами. Гости смеялись, снимали на телефоны, Маринка обнимала маму.

Илья и Мила отошли в сторону, к краю лужайки. Трава была влажной от росы, воздух пах дымом и пряными цветами. Он расстелил пиджак, они сели рядом. Она подтянула колени и облокотилась на руки. Молчали, слушали грохот над головой, но всё это будто происходило в другом мире.

— Ты дочитала мою книгу? — спросил он наконец.

— Дочитала.

— Тогда ты поняла, что я хотел ею сказать.

Она чуть улыбнулась, повернув голову.

— Что тебе срочно нужно кое-что со страницы восемьдесят девять.

Он громко рассмеялся. Так, что пара гостей обернулась. Он только махнул рукой и снова посмотрел на неё.

— Я хотел сказать…

— Я знаю, — перебила она. Голос звучал спокойно.

Она медленно наклонилась к нему и легко поцеловала его. Чуть-чуть отстранилась, а потом снова прильнула к нему, проведя рукой по груди.

Именно в этот момент шаги нарушили тишину. Легкие, неровные — как словно человек не был уверен, можно ли подходить ближе.

Они обернулись почти одновременно.

— Простите, — раздалось чуть сбоку. Женская фигура в светлом пиджаке остановилась в метре от них, держала руки перед собой.

Мила медленно выпрямилась, оборачиваясь. Свет от гирлянд за их спинами выхватывал только контуры, но лицо женщины казалось смутно знакомым — подобно кому-то, кого когда-то видела мельком. Илья встал следом, отряхнул штаны и скомкал в руке постеленный под неё пиджак. Легкий ветер прошел по поляне, шум музыки остался позади.

— Простите, — повторила женщина, подойдя ближе. — Я не хотела мешать. Просто… не удержалась. Кажется, мы знакомы?

Илья пригляделся, нахмурился, пытался выудить имя из глубины, а потом чуть кивнул.

— Журналистка, — пробормотал. — Кира… Кира Талькова?

— Да, — сразу подхватила она, немного выпрямившись. — Мы с вами договаривались на интервью. Я… помню, как собиралась задать вопрос — и вдруг… всё как будто смылось. Просто пропало.

Она проговорила это быстро, как заранее заготовила.

— Я увидела вас и её, — она кивнула в сторону Милы, — и поняла, что должна подойти.

Мила не ответила. Только чуть повернула голову, лицо стало пустым, неподвижным. Ни приветствия, ни напряжения — ровная гладь.

— Не хотела вас тревожить, — продолжила Кира. — Просто… если вы не против, может быть, на неделе встретимся? Для интервью?

Мила молчала. На лице ни удивления, ни вежливой улыбки. Ничего. Только тонкое напряжение в плечах, легкий наклон головы.

— Вы здесь как гость?

— Как +1, — чуть сбито ответила женщина. — Подруга пригласила. Я никого тут особо не знаю. Но… наблюдала за вами. Весь вечер.

Илья аккуратно положил руку на запястье Милы. Он не понимал, что ее так насторожило, но чувствовал как ее рука напряжена. Мила не отводила взгляда от журналистки.

— Почему вы подошли?

Женщина слегка вздрогнула от прямоты. Склонила голову.

— Я подумала, будет грубо не сказать «здравствуйте». Это просто жест вежливости. Я не стану вас беспокоить.

— Конечно, — сказала Мила. Ровно.

Женщина отошла. Её шаги были почти не слышны, лишь небольшой шлейф духов напоминал о том, что она подходила к ним.

Мила вдохнула глубже. Не случайно. Внимательно. В носу защекотало. Под приторно-сладким запахом ванили что-то еще. Что-то резкое, неестественное. Скольжение магии. Она напряглась сильнее. Пальцы сжались в платье.

— Чувствуешь? — прошептала она.

Илья наклонился ближе, его ладонь легла на её плечо.

— Что?

— Это не моё.

Он чуть прищурился, напряженно.

— Что?

Она посмотрела ему в глаза. Спокойно. Холодно. Концентрированно.

— Магия, — выдохнула. — Она пахнет. Но не мной.

Глава 12

XXI век, 6 июня 2021 года Владимирская область, Доброград

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы тонкой полоской света, скользило по постели, по полу, по креслу, где валялась вчерашняя одежда. В комнате царила тишина: гул кондиционера, далёкий крик птицы и их дыхание — ровное, переплетённое, как общее.

Он проснулся первым. Лежал на спине, одной рукой под головой, другой медленно гладил её плечо, будто боялся разжать пальцы. Он проводил ими по коже чуть выше лопатки, по изгибу талии, возвращался вверх. Она лежала рядом, прижавшись бедром, уткнувшись носом в его шею. Её дыхание согревало его ключицу, волосы пахли его шампунем. И в этот миг он понял: это не воспоминание. Она жива. Здесь.

— Сколько мы спали? — хрипло спросила она, не открывая глаз.

— Понятия не имею. — Он чуть повернул голову, коснулся губами её виска. — Но мало.

— Я бы провела здесь всю жизнь, — выдохнула она, чуть сильнее прижимаясь к нему. — Если честно. Просто лежать и не вставать. Даже кофе не нужен.

— Вот так ты бросаешь кофе ради меня? — Он усмехнулся. — Это любовь.

— Это слабость.

Она подняла голову. Её глаза были серьёзными, голос мягким, но в нём слышалось то, что редко вырывалось наружу: хрупкость, уязвимость, страх снова потерять. Она говорила медленно, будто каждое слово давалось с усилием.

— Я хочу, чтобы ты знал. Когда я уходила тогда, на Лосином острове… я думала, что это мой единственный выбор. Я боялась, что если нарушу договор и останусь с тобой, боги разгневаются и убьют всех, кого я люблю. Я выбрала смерть, потому что не видела другого выхода. Я надеялась, что тебе будет проще…

Она запнулась. Её пальцы скользнули по его ключице, задержались там, словно искали опору. В её взгляде была только боль, которую она не могла скрыть.

— …пока не прочитала твою книгу. Я, может, и не допускала мысли, что ты настолько меня любишь. Не знаю, кто меня вернул, зачем и к чему это приведёт. Но я готова сжечь весь мир, только чтобы остаться с тобой.

Он закрыл глаза и выдохнул так, будто наконец позволил себе расслабиться. Лбом коснулся её лба, его ладонь легла на её сердце. Она не отстранилась.

— Мне нравится, как ты произносишь «сжечь», — пробормотал он. — Слишком изящно для такого слова.

— Ну так я изящная, — усмехнулась она. — Даже когда разворачиваю заклятие.

Она поцеловала его медленно, тянуще, будто растягивала это утро. Он ответил сразу, прижимая её ближе, пальцами скользнув по её спине. Их дыхание смешалось, губы снова и снова находили друг друга. Она провела рукой по его груди, скользнула ниже, задержалась на животе, и в её движении не было спешки — только уверенность, что впереди у них есть всё время.

Они целовались долго, неторопливо, будто боялись прервать магию этого утра. С паузами на лёгкие касания, на её улыбку у его губ, на его пальцы, которые снова и снова возвращались к её сердцу, будто проверяя, что оно бьётся рядом с ним. В каждом движении чувствовалось: это не только утро. Это начало новой жизни, тихое обещание, которое они давали друг другу без слов.

Она устроилась ближе, прикрыла глаза, её волосы щекотали его подбородок. Голос прозвучал хрипло, почти сонно:

— Но кофе всё-таки хочу.

— Если встанешь — получишь.

— Эгоист.

— Лежебока.

— Тиран.

— Ведьма, — сказал он с особой теплотой, и она засмеялась, легко, звонко, словно возвращала в комнату жизнь.

Мила села, потянулась, и простыня скользнула вниз, оставив её спину открытой. Свет ложился на кожу мягкими бликами, и он не отводил взгляда. Она обернулась, чуть прищурилась, с улыбкой бросила:

— Ведьма, может, и я. Но приворожил — ты.

Она встала и пошла в душ.

Он остался лежать, следил, как её силуэт тает в полумраке за полуоткрытой дверью. Слышал шум воды, видел, как пар начинает струиться тонкой дымкой. Уже почти снова закрыл глаза, когда она высунулась из-за угла, глядя на него с лукавым блеском:

— Идёшь?

Он откинулся на подушки, задержал на ней взгляд, оценивающий и тёплый одновременно:

— А ты уверена, что выйдешь оттуда?

Она прикусила губу, ответила тихо, но уверенно:

— Нет. В этом весь смысл.

Он больше ничего не сказал. Просто встал и пошёл за ней.

К завтраку они пришли в ресторан, где за несколькими столами ещё сидели гости — кто-то доедал сырники, кто-то тянул бокал шампанского «для закрепления». У окна, ближе к свету, уже устроились Маринка с Серёгой: на столе у них стояли чашки с кофе, стакан апельсинового сока, тарелки с блинами и омлетом. Выглядели они так, как и положено новобрачным после долгого дня и короткой ночи: усталые, но с тем довольством, которое ничем не спутаешь.

Мила появилась рядом с Ильёй, держась за его руку. Она была в светлом льняном платье, волосы ещё влажные после душа: у корней подсушены, а по длине распущены и слегка взъерошены, не решившие, в какую сторону им сегодня лежать. Несмотря на почти бессонную ночь, на лице у неё было спокойное, довольное выражение, как у человека, который наконец позволил себе расслабиться.

Они сели напротив. Илья кивком подозвал официанта, заказал себе американо и, бросив короткий взгляд на Милу, спросил:

— А тебе какой кофе?

Она чуть улыбнулась, покачала головой и сказала официанту:

— Просто мятный чай.

Когда официант принял остальной заказ и ушёл, Илья посмотрел на неё внимательнее:

— Ты же мечтала о кофе.

— Я уже взбодрилась, — протянула Мила, потянулась за бокалом с водой и лениво улыбнулась. — А ты кажется, нет.

Маринка засмеялась, подливая себе кофе:

— Боже, вы такие милые.

— Да просто не выспались, — подкалывающе сказал Серёга, опрокидывая ещё глоток сока. — Отсюда и вся эта милота.

— Вы такую свадьбу устроили, — протянула Мила, не отрывая взгляда от тарелки. — Я впервые за лет двести так плясала. Ноги до сих пор в шоке.

— Да-да, всё от танцев, — подхватил Серёга, подмигнув Илье.

— Кто бы говорил, — отозвался Илья и все рассмеялись.

Маринка, подкладывая блины на тарелку, тоже улыбнулась и перебила почти одновременно с ним:

— Вот это комплимент. Я запомню. — Она отставила чашку, взгляд стал мягким. — Я всегда мечтала о такой свадьбе. Как в фильмах. Белый шатёр, огни, танцы до утра. Чтобы всё было красиво и чтобы потом вспоминали.

— Получилось просто идеально, — тихо сказала Мила. Её голос был ровным, но с искренним тоном.

Маринка чуть покраснела и пожала плечами.

— Без тебя не вышло бы, — добавила она. — Дома, что достались после… ну, ты понимаешь, — она посмотрела прямо на Милу, — мы продали. Часть ушла на свадьбу, часть на квартиру.

Мила махнула рукой:

— И правильно. Деньги это ерунда.

Серёга усмехнулся:

— Ну да, это для тебя. А нам теперь пахать и пахать, чтобы вернуть часть вложений.

— Я не буду требовать компенсации, — недовольно посмотрела на него Мила. — Вы что, совсем?

За столом повисла неловкая пауза. Звуки ресторана вернулись: где-то стучали вилки, за соседним столиком кто-то обсуждал планы на день, официант тихо переставлял блюдо. Но у их стола тишина была плотной, как стекло. Она поставила чашку, чуть нахмурилась и медленно произнесла:

— Марин, у тебя случайно нет подруг-журналисток?

Маринка приподняла бровь, удивлённо посмотрела на неё:

— Журналисток? Нет. Откуда бы? Это его стезя, - она махнула головой в сторону Сереги.

— А почему спрашиваешь? — уточнил Серёга, подвигая к себе кофе.

Илья и Мила переглянулись. Она кивнула, и он продолжил:

— Вчера вечером, во время салюта, к нам подошла женщина, — сказал он. — Кира. Она брала у меня интервью о книге. Точнее, пыталась.

— И сказала, что пришла как плюс один, — добавила Мила. — Мол, подруга пригласила.

Маринка нахмурилась.

— Этого не может быть. Я всех гостей знала в лицо. Плюс один был строго ограничен, места в шатре и так считали. Если бы кто-то притащил лишнего, я бы узнала.

Серёга усмехнулся, потягивая кофе:

— Становится интереснее. К нам на свадьбу приходят гости, которые даже подарка не оставляют.

Маринка рассмеялась, смех у неё вышел усталый, хрипловатый. За столиком стало легче, они все засмеялись вместе, даже Мила, хотя её улыбка была сдержанной.

— Странно видеть её здесь, — подхватил Илья, задумчиво глядя в окно. — Она месяцами донимала меня из-за интервью. Теперь такое чувство, что её интересует уже не только книга, а мы с Милой.

Серёга пожал плечами и откинулся на спинку стула:

— Тут ничего удивительного. Ты написал роман о женщине, которую потерял, а она вдруг ожила. Для любого журналиста это золотая жила. Я бы сам статью состряпал, если бы не знал вас лично.

Мила отвела взгляд от чашки с мятой, её пальцы чуть дрогнули на фарфоре. В уголках губ мелькнула тень улыбки, но голос звучал серьёзно:

— Думаю, дело не только в сенсации. Она пахнет магией. И это не моя магия.

— Ну… — протянула Маринка с лукавой улыбкой. — Получается, это та самая, которую ты прибить хотела, потому что подумала, что она шатается с твоим мужиком?

Мила резко вскинула брови:

— Марина!

Парни разом прыснули со смеху. Серёга едва не уронил чашку с кофе, а Илья откинулся на спинку стула и прикрыл лицо ладонью.

— Я начинаю бояться за своих студентов, — сказал он сквозь смех.

— Бояться надо не за студентов, — заметила Мила, выпрямляясь и нарочито спокойно отпивая чай.

Маринка вскинула руки в притворной обороне:

— Всё, всё, молчу. Просто интересно, с какой силой ты её тогда оморочила. Если она вернулась, значит либо ты поленилась, либо она и правда не простая.

Мила чуть опустила взгляд в чашку. Её голос прозвучал ниже, спокойнее, но с тенью тревоги:

— Именно это меня и беспокоит.

Глава 13

XXI век, 7 июня 2021 года Москва

Жара стояла вязкая, липкая, будто город задыхался сам от себя. Даже дождь не приносил облегчения: лужи собирались в выбоинах, но испарялись быстрее, чем успевали наполниться. Из метро «Китай-город» нескончаемым потоком вытекали уставшие люди — торопливые, мокрые, с одинаковыми лицами. Воздух был тяжёлым и стоячим, как в комнате без окон.

Кира шла быстро, перепрыгивая через лужи. Короткое черное каре прилипло к разгоряченной шее, ткань тонкой хлопковой рубашки липла к коже. На ней были джинсы, на спине рюкзак. Она злилась. Не на жару, не на скользкий асфальт — на них.

На ведьм, что по-прежнему смотрели на неё как на чужую. На учениц, которые едва заметно усмехались в прошлый раз, когда она вернулась от Милы омороченная, с пустым, замутненным взглядом. Она прекрасно видела, как старшая только чуть кивнула: знала, что всё будет именно так. А трое за спиной тихо хихикали. Словно Кира была не ведьма, а журналистка-любительница, которая сунулась не туда.

И бесило даже не это. Бесило, что они были правы. Бесило, что ей по-прежнему не доверяли даже ключи от этой чертовой двери.

Она поднялась по лестнице старого дома. Стены серые, пахло пылью и сыростью. Массивная дубовая дверь, как всегда, оказалась заперта. Разумеется. Кира постучала — резко, раздраженно. Секунда, другая и замок щелкнул. Дверь приоткрылась, одна из учениц мельком глянула на неё и тут же отвернулась.

— Ну, наконец-то, — буркнула Кира и шагнула внутрь.

Внутри было прохладнее. Высокие потолки, стены со старыми трещинами, словно дом сам сопротивлялся их присутствию. Слева длинный стол, заваленный книгами, картами, травами. Справа — кресло.

И в нём она.

Главная ведьма. Та, что собирала ковен по кускам. Женщина лет сорока, с правильными чертами, темные волосы стянуты в тугой хвост, пряди отливали синим под светом лампы. Чёлка обрезана ровно, подчеркивая резкость взгляда. На коленях сложены руки, длинные пальцы с тёмным лаком чуть шевелились, словно держали невидимую нить. Её глаза были спокойны, но настолько прямы и сосредоточены, что Кира вдруг ощутила: жар остался там, за дверью, а здесь всё холодно и неподвижно, как в застывшем воздухе перед грозой.

Кира сбросила рюкзак на пол, распрямилась и коротко выдохнула, будто решалась говорить:

— Я была на свадьбе. У тех. — Пауза, тень усмешки. — И он там был. Второй бессмертный. Имя не знаю, но смертный он точно.

— Ну? — голос главной звучал мягко, но в нём скользнуло что-то острое.

Кира скривилась, уголки губ дрогнули:

— А ведьма… была с ним. С Ильёй. Голубки. Как из кино. Он её держит за руку, она на него смотрит, будто и не умерла два года назад.

— Подозревает? — спросила старшая, даже не шевельнувшись.

— Не знаю, — Кира качнула плечами. — Я подошла, заговорила. Интервью предложила, всё вроде гладко прошло. Но… — она помедлила, голос стал тише: — Было чувство, что она меня насквозь видит. Как будто сразу поняла, зачем я пришла.

Главная прищурилась, уголок губ поднялся в почти невесёлой улыбке:

— Может, так и есть. Она никогда не верила в случайности.

Кира шагнула ближе, заглядывая ей в глаза:

— Так что? Ждать, пока сама появится? Или идти к ней?

Главная молчала. Смотрела на неё так долго и пристально, что Кира впервые почувствовала, как под кожей пробегает холод. Ей показалось, что старшая ведьма решает не о Миле,а о ней самой.

Наконец голос прозвучал глухо, твёрдо:

— Ты ведь даже не понимаешь, кто она.

Кира нервно усмехнулась, будто оправдываясь:

— Ну… я же видела её.

Главная продолжила, и в её голосе не осталось мягкости:

— Ты видишь в ней женщину, которая держится за руку любовника и смотрит на него глазами Бэмби. А я вижу ведьму, что сто лет назад в одиночку выжгла мой род.

Воздух в комнате стал тяжелым. Ученицы замерли, даже младшая, которая всегда ерзала от скуки, сидела неподвижно, широко раскрыв глаза.

Главная ведьма чуть прищурилась, и голос её прозвучал неожиданно ровно, но в нём пряталась сталь.

— В тысяча девятьсот двенадцатом в Москве существовал ковен из двадцати пяти ведьм. Это были не случайные женщины, а сильные родовые ведьмы, чьи знания уходили корнями в столетия. Их боялись. Они держали в страхе половину эзотерической Москвы и не подчинялись никаким правилам. У них были связи повсюду: в императорской семье, в министерствах, в полиции. Они управляли улицами, влияли на семьи, на советы, на мужчин, которые считали, будто владеют этой страной.

Она сделала паузу, и одна из учениц неловко поежилась, будто от чужой памяти стало холоднее.

— И вот однажды они почувствовали её силу. Милу. Она жила далеко от столицы, почти в лесу, в деревне, но от неё веяло такой мощью, что даже на расстоянии в сотни километров их пробирало до дрожи. Они вызвали её. Приняли с почестями, улыбались, предлагали вступить в их ковен — будто из уважения. Но на самом деле всё было проще: они её боялись. Мила отказала. Вежливо и спокойно. Просто сказала «нет».

Она подошла к окну, будто видя эту картину перед собой.

— Тогда двадцать пять женщин решили: если не подчинишь, значит нужно уничтожить. Они поджидали ее у дома, выстроили круг. Трое держали сковывающие печати, шесть человек отвечали за круг заточения, остальные закрывали пространство и вызывали духов. Всё это — ради одной ведьмы.

Пальцы у неё сжались, голос стал холоднее.

— Через семь минут на поляне не осталось ни одной живой души, — сказала она и замолчала, давая слову утянуться в тишине.

Кира подалась вперёд, будто стараясь расслышать детали, но уже не отваживаясь прервать.

— Мила стояла в центре и не двигалась, — продолжила рассказчица. — Она просто смотрела вперёд. Ни гнева, ни злобы — только какая-то бездонная пустота в глазах. Пространство, которое развернули ведьмы, она скрутила, будто свёрток бумаги. Воздух замер… и вспыхнул. Но не огнём, а самой тьмой. От неё исходила сила, словно воронка: закручивалась и сносила всё на пути. Кому-то снесло голову. У кого-то вспыхнула кожа. Кости ломались, пальцы выворачивало, глаза вытекали. Те, кто пытался убежать, тоже не спаслись.

Голос её на миг дрогнул, хотя она старалась держаться ровно.

— Среди уцелевших была и моя прапрабабка, — сказала она тихо. — Она думала, избежала гибели. Но через три недели ночью к ней пришла Мила. Она просто встала в дверях. И дом начал рушиться: сначала крыша, потом стены. Мой прадед был тогда ребёнком. Он вспоминал: «Мама молилась, кричала. А женщина только смотрела — молча, как будто её это не касалось». Дом сгорел за три минуты, остался только чёрный след на земле. А прапрабабка умерла через сутки не от ожогов, а от ужаса.

Она опустилась на место, стул заскрипел в тишине.

— После этого исчез не только ковен, но и все, кто с ним соприкасался: друзья, знакомые, те, кто хоть как-то был связан. Мила вычистила их из истории — одну за другой, без шума, без следов. Не из мести и не из ярости, а потому что могла.

В комнате воцарилась глухая тишина. Ученицы сидели неподвижно; у Киры губы побледнели, а руки дрожали на коленях.

— А теперь скажи мне, Кира, — голос стал тише, но не мягче. — Ты думаешь, мы можем просто прийти к ней и взять силу? Ты хочешь нападать?

Она наклонилась ближе, голос почти прошипел:

— Если ты хоть раз поверишь, что можешь одолеть её лицом к лицу, в прямом бою, ты уже мертва.

Кира побледнела, молчала, словно рассказ о сожжённом ковене застрял у неё в горле. Минуту казалось, что она совсем сломлена, но потом медленно выпрямилась. В глазах потемнело, в голосе появилась сталь:

— Может, тогда она и была сильнее — одна против двадцати пяти, да, впечатляет. Но сейчас она отвлечена. Мы успеем. Всё продумать можно.

Главная ведьма посмотрела на неё без улыбки; в голосе послышалась ледяная твердость:

— Ты не поняла ни слова из того, что я сказала. Мы не сидим сложа руки. Мы действуем хитро и осторожно, чтобы она даже не почувствовала, как её обвивают. Ты видишь бездействие, а я вижу охоту. Если хочешь выжить, учись быть хищницей, а не бешеной собакой.

Кира встала; в её глазах запылал огонь.

— Тогда можно иначе. Не идти в лоб, а зайти с тыла. Через Илью. Забрать его, удерживать, обменять. Она ради него пойдёт на всё, верно? Значит, это шанс...

Щелчок — звук оторвавшейся мысли. Главная ведьма резко поднялась.

— Ты. Сказала. Что? — каждый слог был как удар.

Кира не отводила взгляда.

— Мы можем использовать его. Это не нападение. Это рычаг давления. Она не отдаст силу просто так, но если поймёт, что он...

— Замолчи, — прошипела старшая. Её глаза вспыхнули так ярко, что Кира невольно шагнула назад.

В комнате повисла тугая пауза. Каждый почувствовал, что одно неверное движение дальше может превратить надежду в ловушку.

— Ты не понимаешь, кого собираешься шантажировать, — медленно, почти с сочувствием сказала ведьма. — Мила Новгородская не просто ведьма. Она — уравнение, где сила может меняться, а любовь всегда константа.

Она обошла стол и остановилась прямо перед Кирой, вперив в нее взгляд.

— Он не просто любовник. Не просто её мужчина. Он — центр её мира. Последний. Единственный. Всё остальное она пережила: столетия, войны, костры, казни. Семьи, дома, даже собственную смерть. Но его — нет. Он для нее граница, за которой только пустота.

Голос стал жёстче.

— И если ты хоть на миг подумаешь дотронуться до него, она не просто уничтожит нас. Она способна стереть Москву с карты.

Она сделала паузу и смотрела прямо в Киру.

— Хочешь узнать, что такое боль в её исполнении? Достаточно коснуться его. И от нас останется только воспоминание. Если повезет.

Кира молчала. Взгляд был стеклянным, но в нём закипала злость.

— Вы... вы все говорите о ней, как о дьяволе, как о чудовище, — голос дрогнул и тут же окреп. — А вы её даже не видели! — она сделала шаг вперёд, слова рванулись одно за другим. — Я видела. Я с ней говорила. Она не монстр. Она просто женщина. Уставшая. Влюблённая.

Она резко развернулась, подошла к шкафу, выдвинула ящик, вынула коробку и прижала её к груди.

— А вы дрожите перед ней, словно перед самой Смертью. Сидите, ждёте, молчите! Неудивительно, что сила вас не выбрала: слабые, осторожные, вечно прячущиеся в тени.

Главная ведьма не пошевелилась. Только глаза её сузились.

— Думаешь, ты сильнее?

Кира усмехнулась горько.

— Думаю, я хотя бы не трус.

Она подхватила рюкзак и резко развернулась к выходу. Ученицы молча расступились. Дверь хлопнула гулко; на пороге Кира на секунду обернулась.

— Может, вы и правы. Может, она и правда чудовище. Но если так, я хочу увидеть её сама. Посмотреть ей в глаза. А не слушать ваши сказки.

Она захлопнула дверь.

В комнате настала напряженная тишина. Дождь барабанил по асфальту и капотам машин. Главная ведьма подошла к окну, задержала взгляд на переулке, потом коротко, почти беззвучно бросила:

— Удачного самоубийства.

Глава 14

XXI век, 7 июня 2021 года Доброград - Москва

Жара только начинала подниматься, воздух дрожал над трассой вместе с машиной. За окном тянулись обочины с высокой травой, поля с ромашками, сонные деревни. В салоне пахло свежескошенной травой и пылью.

Илья держал руль одной рукой. В очках, в светлой рубашке с закатанными рукавами, он молчал и просто ехал, наслаждаясь дорогой. В этом был покой: гул шин, ровное движение, привычное чувство руля под ладонью. И она рядом.

Мила сидела, закинув босые ноги на панель. Платье колыхалось от ветра, солнце скользило по щиколоткам. За тёмными стёклами очков не видно было глаз, но по легкой полуулыбке он знал, что ей хорошо. Раньше она всегда садилась за руль сама, любила контроль. Особенно ночью. Говорила, что в это время город переставал быть витриной. Теперь же ей явно нравилось быть пассажиром.

Он бросил на неё короткий взгляд, усмехнулся.

— Ты же раньше сама любила водить?

— Любила. Особенно ночью. Но сегодня… — она вытянулась, положив ладонь на живот, — сегодня я хочу просто ехать. Сидеть рядом. Смотреть, как меняются пейзажи. Слушать, как ты молчишь. Думать, что мы едем домой.

Она замолчала на секунду.

— У меня никогда не было с кем ехать домой.

Он не сразу ответил. Несколько секунд в голове крутились её слова.

— Тебе тяжело от того, что не будет семьи?

Она чуть повернула голову к окну, волосы скользнули по плечам.

— Раньше нет. Я спасала сына. Всё остальное потеряло значение. А потом… были века. Сначала боль, потом пустота. Я привыкла быть одна, сжалась до сути, осталась только функция. Но с тобой… — она сняла очки, повернулась к нему. — С тобой я хочу быть. И хочу дать тебе больше. Больше, чем могу.

Он крепче обхватил руль.

— А ты спроси, нужно ли мне больше.

— Нужно?

— Нужно, чтобы ты была. Всё остальное мы решим. Вместе.

Мила не ответила. Просто положила ладонь на его руку.

Чуть позже они свернули к обочине, там, где начинался луг. В траве звенели кузнечики, тянуло мягким ветром, а запах полевых цветов пробивался даже сквозь духоту дороги. Мила выбралась босиком, вытянулась всем телом, выгнула спину, потом прошлась по траве, задевая стебли.

Илья стоял рядом, прислонившись к капоту, и наблюдал.

— Эй, ты куда? — окликнул он, когда она отошла чуть дальше, пригибаясь к земле.

— Хочу венок, — крикнула она и тут же скрылась в высокой траве.

— Ты как ребёнок, — усмехнулся он, подходя ближе.

— А ты как дед, — отозвалась она, собирая одуванчики, колоски и несколько ромашек. — Стоишь и бурчишь.

Он рассмеялся и замер, следя за её руками. Она серьёзно плела венок, откусывала лишние стебли, поправляла выбившиеся пряди. Волосы у неё спутались, щёки разрумянились от солнца, а в глазах появилась та самая лёгкость, которой он боялся — слишком редкая и слишком настоящая.

Когда они снова поехали, она уже сидела в венке. Цветы мягко ложились на волосы, листья дрожали от ветра, и весь её вид был как у девчонки, которая только что решила, что лето началось прямо сейчас. Венок чуть сдвинулся, пара лепестков осыпалась ей на плечо, и она засмеялась, поправляя его ладонью.

— Ты невыносима, — сказал он, бросив на неё взгляд.

— Я — праздник, — поправила она и снова закинула босые ноги на панель, улыбаясь в сторону дороги.

Он рассмеялся. Ему нравилось видеть её такой — несдержанной, живой. В ней не осталось веков одиночества, сделок, боли. Не было того мрака, что иногда проступал во взгляде. Она была настоящая: с венком, босыми ногами, горячими руками и мягкой улыбкой. Девчонка, в душе которой не застрял ни один из тех, кто когда-либо хотел ей смерти. Девчонка, которую он однажды полюбил и ради которой готов был пройти всё заново.

Они вошли в квартиру ближе к вечеру. За дверью было темно и душно, как в коробке, где забыли приоткрыть крышку. Воздух стоял тяжелый, застоявшийся, с горьковатым привкусом двухдневного отсутствия.

Первым делом Илья разулся и прошёл по комнатам, распахивая окна. Пространство медленно начинало дышать.

Мила включила кондиционер, потом остановилась посреди комнаты, прислушалась.

— Все защиты упали, — сказала она спокойно, не оборачиваясь. — С момента моей смерти они больше не держатся. Я не торопилась восстанавливать… — выдохнула. — Я ведь не знала, останусь ли здесь. Навсегда. Вдруг ты скажешь «уходи». Или не скажешь, но подумаешь. А теперь…

— Я бы не сказал, — отозвался он. — Это твой дом. Хочешь восстановить?

— Нужно.

Она повернулась к нему. В глазах уже не было лёгкости дороги, только сосредоточенность.

— Если тебе тяжело… я могу снять офис. Для ритуалов.

Он смотрел прямо, спокойно, чуть пристально.

— Не хочу, чтобы ты уходила. Делай всё, что нужно. Здесь.

Мила кивнула, подошла к входной двери. Поддела угол обивки ногтем, открыла узкую нишу. Там, где должен был лежать защитный нож, было пусто. Она молча пошла в мастерскую.

На столе всё лежало по местам: травы, масла, коробочки, бумага. Она выбрала один из ножей — с тёмной, шероховатой ручкой, провела пальцем по лезвию. Села и зашептала над ним ровно, спокойно, без спешки, как всегда.

Когда закончила, вышла в коридор.

— Этот подойдёт, — сказала она.

У входной двери Мила вложила заговорённый нож в нишу и аккуратно закрыла ткань. Лишних жестов не было — только снова поставленный щит.

— Всё. Вход закрыт.

— Хочешь ужин? — спросил он вдруг.

— Давай я быстро что-нибудь приготовлю, — сказала Мила и направилась на кухню.

Она достала пасту, поставила воду. Когда Илья вышел из душа, кухня уже наполнилась ароматом. Мила помешивала соус. Увидев его, чмокнула в щёку и протянула ложку:

— Попробуй.

— Вкусно. Теперь моя очередь, — он взялся за сковороду, а она ушла в душ.

Он слышал, как в ванной потекла вода, как с щелчком закрылась стеклянная дверь, как по кафелю пошёл ритмичный стук капель. А потом из-за стены раздался её голос. Сначала глухо, потом чуть яснее. Она пела. Что-то из того, что играло на свадьбе. Фразы сбивались, строчки не сходились, но в голосе было что-то очень простое и радостное. Почти детское.

Он стоял у плиты, помешивал пасту, и слушал, улыбаясь. Эти песни не шли ей, они были не из её времени, не из ее музыки, но в её исполнении они звучали тепло. Как напев в доме, где кто-то есть.

Когда Мила вернулась, волосы были закручены в полотенце, ноги босые, а на ней светлый атласный комплект: майка на тонких бретельках и шорты.

Он быстро включил фильм, устроился на диване. Мила принесла две тарелки, протянула ему его. Они ели прямо так, сидя рядом, смеясь над случайными сценами, споря о героях. Всё было просто и легко.

Минут через двадцать, отставив тарелку, Мила подтянула ноги под себя и сказала:

— Знаешь, — Мила чуть помолчала, прежде чем продолжить, — я всё время чувствую себя чужой. С тех пор как вернулась. Тут будто ничего моего нет — другая мебель, ремонт. Даже запах другой. Словно я живу чужую жизнь в своём теле.

Илья не перебивал. Только слушал, глядя на неё внимательно.

— Все мои вещи исчезли. Книги, одежда, даже чашка, из которой я пила утром кофе. Всё. Осталось только то, что Маринка собрала в чемодане. — Она усмехнулась, но без радости. — Я не люблю менять то, к чему привыкла. Когда вокруг всё другое, я теряюсь. Как будто меня самой становится меньше.

— Тебе тяжело, — сказал он тихо.

— Иногда. Я никогда не любила перемены. Мне всегда казалось, что если держаться за привычное — за книги, за запахи, за вещи — то это и есть я. А теперь всё чужое. Даже одежда. Я как будто осталась без... себя.

Он вздохнул, провёл ладонью по её колену, потом чуть выше, к пальцам.

— Хочешь, вернём всё как было? Стены перекрасим, мебель подберем и поставим, как раньше. Мне не нужно, чтобы ты привыкала заново. Хочу, чтобы тебе было спокойно.

Она удивлённо подняла на него глаза, будто не ожидала.

— А одежда… — продолжил он. — Носи то, что тебе нравится. Мы, может, и не найдём твою леопардовую шубку из восьмидесятых… да-да, я её видел, — усмехнулся он, — но можем поискать что-то похожее. Или сшить на заказ. Главное, если чувствуешь, что не твоё, не носи и не держи рядом.

Она посмотрела на него, потом чуть отвела взгляд.

— Я даже не знаю, чего хочу. Чувствую себя глупо… старо. Как бабулька, что вцепилась в советский костюм и не может отпустить.

Он тихо рассмеялся, потянулся к ней и коснулся её запястья.

— Каждый день я вижу десятки женщин. В университете, в метро, на улице. Красивых, ухоженных, уверенных. Но ни одна из них не сравнится с тобой. И дело не в одежде. Дело в тебе. В этих карих глазах, которые могут быть грустными и смеяться одновременно. В руках, в голосе, в этих волосах, которые живут своей жизнью. Вот это ты. И мне всё равно, в джинсах ты или в своей шубе.

Мила рассмеялась.

— Далась тебе эта шуба.

— Просто я не могу тебя в ней представить, — улыбнулся он. — Она слишком странная.

— Для тебя или для меня? — прищурилась она.

Он чуть наклонился ближе.

— Для обоих, — ответил он тихим тоном, от которого у неё по спине пробежала дрожь. — И если тебе вдруг не нравится эта пижама… я с удовольствием помогу тебе от нее избавиться.

Мила усмехнулась, едва заметно качнув головой.

— Ах вот как…

Он кивнул.

— Угу.

Он потянулся к ней и поцеловал сначала легко, почти шутливо, потом глубже. Мила ответила, положив ладонь ему на щёку. Их дыхание смешалось, и в тот миг всё остальное — слова, свет телевизора, вечер за окном — будто исчезло, оставив только их двоих.

Глава 15

XXI век, 8-20 июня 2021 года Москва, ул. Знаменка

Следующие несколько дней прошли обманчиво спокойно. Илья ездил в университет, принимал зачёты, раздавал автографы студенткам. Те стеснялись спрашивать вслух, но ловили его взгляд, будто искали что-то за словами. Он возвращался домой уставшим, но чувствовал, как постепенно уходит напряжение из плеч — словно впервые за долгое время позволил себе не ждать удара из-за спины.

По вечерам они с Милой смотрели фильмы. Старые, знакомые, что не требовали полного внимания, но создавали между ними тёплую волну спокойствия. Они спорили о сюжетах, смеялись над любимыми сценами, перематывали на любимые моменты, чтобы снова услышать знакомые реплики.

Но даже в эти простые минуты Илья замечал, как Мила чуть напрягается при каждом резком звуке или смене кадра. Иногда она отворачивалась от финальных сцен быстрее, чем нужно, словно боялась, что если слишком долго смотреть на конец, то и их собственная история закончится не так, как хочется.

Тревога после свадьбы постепенно отступала. Кира не давала о себе знать, будто её и не существовало. Жизнь будто выровнялась, приняла ровное течение. Но иногда, глядя на Милу, Илья ловил в её взгляде напряжение — словно она ждала, что этот мирный фон вот-вот треснет, рассыплется, исчезнет в одно мгновение.

Каждый день Мила уходила в мастерскую. Иногда оттуда доносился её голос — строгий, жёсткий, будто она убеждала кого-то, кто не может или не хочет её слышать. Иногда же она шла туда босиком, с полотенцем в руках и таким сосредоточенным лицом, будто шла не в соседнюю комнату, а к краю чего-то глубокого и опасного. Когда он бросал на неё вопросительный взгляд, она отвечала коротко, с тенью усмешки:

— Мне к чёрту.

Он улыбался, но чувствовал: за этой шутливой фразой скрывается то, чего они оба предпочитают не называть вслух.

Днём она гуляла с Маринкой. Они долго ходили по улицам, обсуждали простое, мирное — моду, планы, выпечку, чужие разговоры, будто всё действительно могло быть просто так, без подтекстов. Но разговор всё равно возвращался к Илье.

— У вас всё нормально? — спросила как-то Маринка, глядя на Милу поверх кружки кофе.

— Вроде да, — улыбнулась Мила, но уголки губ дрогнули, и улыбка вышла напряжённой. — Он не избегает меня, не ведёт себя так, будто я призрак. Всё почти как раньше.

— Почти? — тихо уточнила Маринка.

— Почти… — Мила задумалась, глядя куда-то в сторону. — Просто он прожил два года без меня, а для меня не прошло и дня. И теперь я всё время чувствую, что он боится. Что я снова исчезну.

Она коротко выдохнула.

— А я… я так привыкла убегать, что когда всё спокойно, кажется, будто это не тишина, а затишье перед бурей.

В пятницу вечером Маринка с Серёгой пригласили их на ужин. Просто так, без особого повода. Дом встретил их привычной суетой, запахами еды, звонким голосом Маринки. Она что-то жарила, Мила перебирала зелень, шутила про «травы по назначению», Серёга обсуждал с Ильёй новости — выставки, раскопки, планы на лето.

Когда они раскладывали приборы, Серёга вернулся из кабинета с планшетом в руках. Лицо у него было такое, будто он не собирался испортить вечер, но выбора не имел.

— Вы не поверите, — сказал он с натянутой улыбкой, протягивая планшет Илье. — Твоя фанатка в эфире.

Илья взглянул на заголовок. Тревога в груди отозвалась с новой силой.

«Куда пропала девушка преподавателя МГУ и почему вся эта история шита белыми нитками?»

Он сел за стол и начал читать вслух, медленно, будто каждое слово было каплей, которая постепенно наполняла чашу общего беспокойства:

— «В мае 2019 года на Лосином острове был найден труп молодой женщины. Тело, по официальным данным, опознал её партнёр — преподаватель МГУ Илья Стрелков. Его показания легли в основу закрытого дела. Однако уже в 2021 году та же девушка неожиданно вернулась. Версия о том, что она якобы застряла в Европе из-за ковидных ограничений не выдерживает никакой критики. Напомним, первое закрытие границ произошло в марте 2020. Где же находилась Мила Новгородская в течение восьми месяцев между исчезновением и пандемией?..»

Он замолчал, отложил планшет, будто не хотел больше касаться этого.

— Да-а-а, — тихо произнёс он, — ей, похоже, и правда неймётся.

Серёга внимательно посмотрел на Милу:

— Ты точно оморочила её тогда?

— Абсолютно, — сказала она, чуть нахмурившись. — Проверенный ритуал. Должен был сработать идеально.

— Ну, что-то пошло не так, — усмехнулся он без особой радости. — Может, она забыла, а потом снова вспомнила. Или кто-то помог ей вспомнить.

Илья нервно провёл пальцами по экрану.

— Может, позвонить ей? Предложить интервью, спокойно объяснить всё?

— Нет, — резко перебил Серёга. Его голос прозвучал твёрже, чем обычно. — Не дай ей повода считать, что ты оправдываешься. Будешь объясняться — для неё это сигнал, что дыма без огня не бывает. Просто живите дальше так, будто вам нечего скрывать.

— Надо было сказать ей тогда, что это девушка Ильи, — протянула Маринка, пожав плечами. — Ты бы её сразу и прикончила. Проблемы не было бы.

Мила рассмеялась, покачав головой:

— Ты ненормальная.

Серёга хмыкнул, посмотрев на Маринку с лёгкой усмешкой:

— Ты только сейчас заметила? Она в последнее время стала какой-то слишком кровожадной.

Илья смотрел на Милу. Она улыбалась, шутила в тон, но плечи были напряжены, а глаза потемнели. Тревога, повисшая в воздухе, вернулась с новой силой, сделав их уютное спокойствие ещё более хрупким и иллюзорным.

И Илья уже знал: этой ночью Мила снова уйдёт в мастерскую.

Первые пару дней после статьи прошли обманчиво спокойно — настолько спокойно, что почти хотелось поверить: тревога была лишь краткой вспышкой. Но вскоре события накрыли лавиной.

Телефон Ильи не замолкал. Звонили редакции, требовали комментариев, объяснений. Экран вспыхивал каждые полчаса, незнакомые номера сменяли друг друга, оставляя после себя голосовые сообщения с настойчивыми голосами. Одни уговаривали «помочь прояснить ситуацию», другие давили раздражением, недовольством его молчания. Илья не отвечал, но каждый новый звонок отзывался глухим тревожным ударом внутри.

Однажды вечером позвонил Андрей. Голос его звучал устало и жёстко — так говорят люди, которых втянули в чужую игру против их воли.

— Меня дёргают по твоему делу, — сказал он сухо. — Очевидно, кто-то слил информацию. Факты перекручены, в СМИ идёт целенаправленное давление. Это не просто сенсация. Это заказ.

Мила тоже не верила в случайность. Несколько дней спустя, когда они ужинали на балконе — плед, сыр и чашка чая, от которой поднимался пар, — она сказала тихо, но твёрдо:

— Ты же понимаешь, сколько историй случается каждый год? Пропавшие жёны, исчезнувшие мужья, аферы с наследством. Сотни чудесных «возвращений». Но никто не становится новостной повесткой так надолго, как мы. Почему?

Илья молчал, крутя чайную ложку между пальцами, будто оттягивая ответ.

— Она ловит хайп, — наконец произнёс он. — Уцепилась за нас и будет выжимать до последней капли. Каждый скандал для неё — возможность поднять свое имя.

Голос его звучал спокойно, но он понимал: убеждает этим скорее себя, чем её.

Мила отставила чашку, взглянула в темнеющее небо и тихо выдохнула:

— Все лавки, все мои места… Теперь везде взгляды. Как будто все знают и видят насквозь.

Он не стал возражать. Просто сел ближе и коснулся её щеки ладонью. Она положила голову ему на плечо и на миг расслабилась, но только на миг. Илья уже знал: всё происходящее — лишь начало.

Через несколько дней появились «свидетели». Люди, которые якобы знали Милу и теперь наперебой делились историями. Один писал, что она сбежавшая актриса, другой — что иностранная шпионка. Появился даже человек, уверявший, что он её муж и отец троих детей.

Мила лишь закатывала глаза и иронично отмахивалась, но Илья видел: плечи её с каждым днём становились всё напряженнее. Она всё чаще проверяла телефон, перечитывала комментарии и заметки — будто искала в этих словах подсказку, кто стоит за этой охотой.

Первый настоящий сигнал опасности пришёл через пару недель.

Почтовый конверт был плотный, кремовый, с печатным текстом и аккуратной подписью. «Приглашаем вас на отпевание и прощание с Милой Новгородской. Москва. 20 июня. Дом погребальных услуг. 14:00.»

Мила не испугалась. Злость вспыхнула мгновенно дрожью в руках. Она скомкала бумагу так сильно, что хрустнул картон. На следующий день человек, отправивший письмо, уже лежал в больнице с сорокаградусной температурой. Врачи разводили руками.

— Серёга был прав, — тихо сказал вечером Илья. — Тебе нужно быть осторожнее с силой. Особенно, когда злишься.

Мила не ответила. Она стояла у окна, и в стекле отражалось её лицо, бледное и напряженное, как перед бурей, которую не остановить.

А потом начались смерти.

Сначала это походило на совпадения: кто-то умер от старости, кто-то внезапно. Но очень скоро она начала узнавать имена. Люди из её прошлого. Те, кто помнил её в пятидесятых, семидесятых, восьмидесятых. Те, кто знал её секрет. Те, кто видел её такой, какой не видел никто другой. Те, кто понимал, что смерть ей не грозит.

— Самоубийства, — сказал Андрей в трубку, когда Мила попросила его узнать о них. — У одного нашли записку. У остальных ничего. Просто ушли.

Мила слушала молча. Когда разговор закончился, она опустилась в кресло и натянула плед до подбородка. В её глазах не было ни гнева, ни слёз, только пустота.

— Я не понимаю, — прошептала она. — Зачем? Они знали, что останутся. Должны были отбывать своё.

Илья подошёл и осторожно обнял её за плечи, словно хотел телом остановить холодное течение, что скользило по воздуху.

— Может, это правда случайности. Люди устают, от одиночества, от памяти. Даже если кто-то знал правду, это вряд ли Кира. Она бы давно написала о тебе прямым текстом. Ей нужен шум, а не тишина смертей.

Мила чуть улыбнулась, как будто оценивая его попытку её успокоить. Но улыбка не дошла до глаз. Там оставалось только сжатое, гулкое чувство — тревога, тревога, тревога. Не вспышка, а ледяное течение под кожей, готовое прорваться в любую секунду.

Глава 16

XXI век, 21 июня 2021 года Москва, ул. Знаменка

Утро началось с телефонного звонка, резкого и пронзительного, будто выстрела. Мила вздрогнула, вскинулась на кровати и схватила трубку, не сразу сообразив, что нужно ответить.

— Алло?.. — выдохнула она хрипло.

Из динамика хлынул громкий, возмущённый голос. Илья, с трудом открывая глаза, повернулся набок, щурясь, пытаясь понять, что происходит. Мила раздражённо сморщилась, отстранила телефон от уха, словно отгородившись от потока брани. Он не сразу узнал голос, пока не прозвучало знакомое до боли:

— Тебя на лысину надо, бессмертная ты моя! Совсем совести нет?!

Илья хмыкнул, уткнувшись лбом в подушку, сразу догадавшись, что звонит баба Валя.

Мила бросила на него быстрый взгляд — строгий, но без злости, скорее с лёгкой, нарочитой угрозой. Потом неожиданно сказала в трубку:

— Да, он рядом. Сейчас дам.

— Эй… — начал Илья, но она уже протянула ему телефон с лукавой улыбкой.

— Держи. Теперь твоя очередь.

Он вздохнул и едва приложил трубку к уху, как баба Валя обрушилась на него с удвоенной силой:

— Ах ты, профессор недоделанный! Всё в своих романах да студентах? Бабушке, значит, позвонить и предупредить не мог? А у меня сердце чуть не прихватило, когда Маринка звонит и сообщает, что эта твоя бессмертная воскресла!

Мила в подушку тихо смеялась, стараясь не выдать себя.

Илья терпеливо слушал, не перебивая, дождался, пока поток обвинений иссякнет, и спокойно сказал:

— Всё понял, баб Валь. Виноват. Не сердись.

Он вернул телефон Миле с лёгким вздохом облегчения.

— Вот и я теперь под присмотром, — пробормотал он.

— Добро пожаловать, — усмехнулась она и снова приложила трубку к уху. Сначала улыбалась, кивала, отвечала коротко, но постепенно её лицо менялось. Улыбка исчезла, брови сошлись, взгляд потемнел. Голос на другом конце стал тише, но в нём звучало тревожное, тяжёлое.

Мила медленно опустилась на край кровати. Илья сразу сел рядом.

— Что случилось?

Она отняла трубку от уха, коротко выдохнула и посмотрела на него так, что сердце у него сжалось.

— Настасья. Моя подруга, — её голос дрогнул. — Её нашли мёртвой. Убили.

Комната будто сузилась, стены придвинулись ближе. Воздух стал густым, тяжёлым. Кондиционер замолчал, хотя Илья знал, что он всё ещё работает.

Он смотрел на Милу, ожидая услышать опровержение — «ошибка», «перепутали», но она молчала. Потом резко поднялась, чуть не задела плечом дверь, и коротко бросила:

— Я в мастерскую.

Он остался сидеть, глядя ей вслед. В соседней комнате зашумели выдвигаемые ящики, посыпались листы бумаги, зазвенели банки с травами и порошками. Илья понимал: сейчас Мила отчаянно ищет объяснение тому, чему объяснений нет.

Он медленно поднялся, начал машинально собираться: проверил телефон, сверился с расписанием.

— Мне к одиннадцати в университет. Последние зачеты, — сказал он чуть громче, чем обычно, словно хотел пробиться сквозь ее молчание.

Ответа не последовало. Тишина висела над комнатой тяжелым, душным грузом.

— Я вернусь через три часа, — добавил он тише.

И снова лишь тишина была ему ответом.

Он подошёл к двери мастерской, остановился. Заходить не решился. Лишь прислушивался, как она там что-то перебирает. Шорохи были едва слышны — сдержанные, осторожные, будто каждое её движение рвалось наружу тревогой.

Когда он уже надел ботинки и взял ключи, дверь мастерской распахнулась. Мила вышла. Волосы спутаны, на щеке тёмное пятно сажи, пальцы в серо-зелёной пыли от трав. Она отряхнула руки и встала напротив него, не сразу поднимая взгляд.

— Хорошего дня, — сказала неожиданно ровно и коротко поцеловала его в щёку.

Илья удивлённо посмотрел на неё.

— А ты что собираешься делать?

Мила слегка улыбнулась, но улыбка была слишком ровной, натянутой.

— Думаю, лучше тебе не знать.

И, не дожидаясь ответа, снова скрылась в мастерской, прикрыв за собой дверь.

В университете было душно. Сквозняки гоняли горячий воздух по коридорам, аудитории стояли тяжёлые, пыльные. Студенты перешёптывались, листали конспекты, шуршали страницами. Илья принимал зачёты методично, задавал вопросы, писал в зачётках. Всё как обычно.

Но внутри одно слово не отпускало его, глухо отдаваясь в голове. «Убили». Слово, которое невозможно вычеркнуть. Слово, после которого нельзя просто жить дальше.

Он едва дождался конца, машинально собрал вещи и вышел в коридор, не попрощавшись ни с кем.

Дом встретил его непривычной тишиной. В воздухе висело беспокойство, почти осязаемое. Он вошёл в гостиную и остановился. Ковёр сбит, подушки валяются на полу, книги сняты с полок и сложены неровными стопками на столе, некоторые разбросаны. На кухне открыты шкафчики, кресло сдвинуто с места.

— Мила? — тревожно позвал он.

Ответа не было.

Она появилась через несколько секунд. Шла медленно, чуть покачиваясь от усталости. Взгляд был тяжёлым, в нём плескалась тихая злость. Волосы спутаны, пальцы в саже и остатках трав, на щеке пыль.

— Я поняла, что происходит, — сказала она сразу, остановившись в дверях. — Поняла, что именно делает тот, кто это устроил.

Илья молча смотрел на неё, не перебивая.

— Когда Валя сказала про Настасью, я сначала замерла. А потом вспомнила. Всех, с кем имела дело. Кто знал, кто я. Кто догадывался. Кто помогал. Я записывала их имена. Все контакты были в ежедневнике, который хранился здесь. Теперь его нет.

Она шагнула вперёд, голос стал твёрже, ярость прорезалась сквозь усталость:

— Они умирают в том порядке, в каком были записаны. Кто-то забрал ежедневник и идёт по списку, убивая моих людей одного за другим.

Илья поднял глаза, всматриваясь в её лицо.

— Значит, ты можешь предположить, кто будет следующим?

Мила медленно покачала головой.

— Нет. Я не помню весь список. Никогда не думала, что придётся.

— Там были только те, кто знал твою тайну?

Она тяжело выдохнула, помолчала, затем сказала негромко:

— И те, кто знал, и те, кто только мог догадаться. Там был даже Андрей.

Илья нахмурился.

— Какой Андрей?

— Следователь. Тот, который организовал мою смерть.

Она отошла на кухню, налила воду, сделала несколько глотков. Горло саднило от напряжения. Прислонилась спиной к стойке и устало прикрыла глаза.

Илья стоял посреди комнаты, руки в карманах, взгляд на ковре. Затем медленно, словно подбирая каждое слово, сказал:

— Если кто-то хочет понять тебя, найти твою слабость или просто узнать, кто ты, то ежедневник — самое логичное. Люди, которые знали тебя в разные периоды, знают, как на тебя выйти. Каждый из них — ключ к тебе.

Она кивнула коротко, подтверждая его слова.

— Я понимаю. И тот, кто это делает, уже показал на что способен. И я не представляю, что будет дальше.

Илья подошёл ближе, осторожно обнял её за плечи. Она медленно расслабилась под его ладонями, будто только теперь позволила себе выдохнуть.

— Мы разберёмся, — тихо произнёс он, коснувшись губами её макушки. — Усиль защиту. Сделай что-нибудь, чтобы никто сюда не проникал.

Мила чуть усмехнулась, подняв глаза.

— «Сделай что-нибудь» — гениальный совет.

Он улыбнулся в ответ, но голос его стал тише, почти серьёзным:

— Я не переживу снова твою смерть.

Она кивнула, коснувшись пальцами его руки, с тихой теплотой в голосе сказала:

— Может, спросим Серёгу про его старую жизнь? Наверняка он помнит тех, кто мог бы быть в курсе моей истории.

— Хорошая мысль, — согласился он и достал телефон. — Надеюсь, не помешаю им. Вроде они в медовый месяц собирались…

Пока он набирал номер, Мила быстро приводила комнату в порядок: расставляла книги, убирала травы, поправляла сбитый ковёр. Делала это спокойно и тщательно, будто восстанавливала в этот момент не просто порядок в квартире, а и контроль над самой собой.

Илья закончил разговор и обернулся к ней:

— Серёга пришлет, кого помнит, в телеге.

Мила удивленно подняла голову:

— В телеге? На машине нельзя привезти?

Он замер, внимательно посмотрел на неё пару секунд, потом не выдержал и тихо засмеялся:

— Господи… Телега — это мессенджер, как ватсап.

— Мир окончательно поехал, — проворчала она.

— Теперь я понимаю, почему Маринка зовёт тебя бабушкой, — усмехнулся он.

Мила прищурилась, взяла подушку с дивана и кинула в него:

— Наглец.

Он ловко увернулся, всё ещё смеясь, но в глубине его глаз была тревога, которую нельзя было скрыть. Тревога, которую оба пытались сейчас подавить шутками и улыбками, понимая, что спокойствия больше не будет.

Глава 17

XXI век, 21 июня 2021 года Москва, ул. Знаменка

Они пришли к вечеру, как и договорились. Серёга держал бутылку вина и коробку с пирогами, Маринка — сумку с банками и закусками. На кухне всё это быстро было распаковано, разложено по нормальным тарелкам и пиалам, вино открыл Илья. Он, правда, поднял бровь на бутыль с этикеткой, которую не видел раньше.

— Тут без винца не разберешься, — пожала плечами Маринка, открывая банку с маринованными томатами. — А ваше вино мне не нравится. Вы его из принципа берёте?

Илья посмотрел на неё с лёгким недоумением.

— Странно. Раньше устраивало.

— Ну вот так вот, — пожала она плечами и отправилась в гостиную.

Мила и Илья устроились на светлом диване, как обычно он сел сбоку, откинулся, закинув руку на спинку, и она почти сразу подтянулась ближе. Маринка с Серёгой напротив, на синем. Столик между ними скоро заполнился посудой, закусками, вином и общим ощущением, что разговоров будет много.

Серёга разлил вино и, крутя бокал в руке, сказал:

— Значит, этот твой ежедневник. Мил, ну это же просто блокнот. Может, ты его потеряла?

Мила сидела с подогнутыми ногами, обхватив ладонями бокал, и пальцем провела по краю стекла.

— Это единственная мысль, что приходит в голову.

Серёга откусил кусок пирога, запил вином.

— Ну, странно думать, что у человека, который смог вернуть самую старую ведьму из всех существующих, найдётся время возиться с контактами.

Мила медленно выдохнула, отставила бокал на стол. В голосе прозвучало упрямство:

— Но это рабочий вариант.

Серёга наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и сказал жёстче:

— Подумай сама. Если бы ты могла вернуть меня к бессмертию ради того, чтобы убить, стала бы ты лазать по моим знакомым? Твоё имя в новостях, у тебя такая сила и вдруг начинаешь шариться по друзьям и родственникам?

Мила покачала головой, почти улыбнулась безрадостно: она и сама понимала, что тянет за уши.

Илья отодвинул тарелку и тихо произнёс:

— А что если этот человек ищет что-то?

Все уставились на него.

— В смысле, ищет? — Мила приподняла брови.

— Мы знаем, что тебя вернули, — сказал он, глядя прямо на неё. — Но зачем? Просто чтобы ты была? Я благодарен, что ты здесь… но думаю, ему нужно что-то от тебя.

Серёга медленно кивнул, отпив вина.

— Может, Илюха и прав. Ему что-то нужно. Но он не знает, как подобраться. У тебя вообще есть что-то ценное?

Мила нахмурилась, откинулась на спинку дивана.

— В смысле ценное? Не думаю, что кто-то воскресил меня ради денег или акций Сбербанка.

Маринка оживилась, вытянувшись к ней через стол.

— У тебя есть акции Сбербанка?

Мила закатила глаза, сделала глоток.

— Это пример.

Серёга усмехнулся, допивая вино.

— Ладно, может, ради бессмертия?

— Его невозможно забрать, — спокойно сказала Мила.

— Но ты же у меня его отняла, — напомнил он.

— Твоё бессмертие было частью силы. А сила — частью меня. Ты был бессмертным, потому что я стала такой. Когда я забрала силу, я забрала и бессмертие. Но бессмертие дают боги, а не я. Так что непонятно, чего он хочет.

Маринка повертела бокал, задумчиво посмотрела на Милу.

— А если он прошёлся по твоей жизни, Серёж, а когда понял, что никто ничего не знает, пошёл по милкиной?

В комнате повисла пауза. Серёга чуть прищурился.

— Кто знает. Может и так.

Мила повернулась к нему.

— Ты не против, если мы поговорим с кем-то из тех, кто остался? Чтобы знать наверняка.

Серёга кивнул после паузы.

— Есть племянник. Живет тут, в Москве. Старый уже, но в себе. Мы с ним поддерживаем связь. Хотите можем завтра к нему наведаться.

— Значит, завтра, — сказала Мила, сжимая бокал обеими руками. Потом подняла взгляд и добавила твёрже: — Но ждать просто так мы не будем. Нужно поставить защиту. Теперь — на всех.

— У меня есть, — отозвалась Маринка, поправляя волосы за ухо. — Огненный щит и объятие Богородицы.

— Слабовато для практика, — покачала головой Мила.

Маринка напряглась, прищурилась с лёгкой тревогой:

— А что поставишь ты?

— Молот ведьм, — буднично ответила Мила. — Всё, что прилетит, вернётся обратно вдвое сильнее. Но будет тратить твою личную силу. Придётся чаще восстанавливаться. У тебя сколько помощников?

Маринка опустила взгляд, чуть смутившись:

— Два. Я закончила обучение после твоей… смерти. Но особо не практиковала. Тяжело было.

— Тогда на ребят щит, а на тебя молот, — сказала Мила, поднимаясь с дивана. — Всем сдать биоматериал.

Трое удивлённо посмотрели на неё, и Илья первым нарушил тишину:

— Сдать что?..

Мила усмехнулась, слегка закатив глаза:

— Да расслабьтесь, просто дайте личную вещь. Сейчас вы выпившие, в ритуал не пойдёте, а вот любой предмет с вашей энергией отлично сработает. Кольцо, серёжки, футболка, носки… что-нибудь.

— Ты сама тоже пила, — усмехнулся Илья. — Или думаешь, никто не заметил?

— Один глоток не считается, — отмахнулась она. — Я знаю меру.

Серёга, приподняв брови, покачал бокал и спросил задумчиво:

— Молот ведьм?.. С кем ты работаешь в таком ритуале?

Мила замерла в дверях, обернулась через плечо и взглянула на него с легкой иронией:

— Ты что, за тысячу лет только древних богов вызывал?

— Я консервативен, — спокойно ответил он.

— А я за тысячу лет многому научилась, — негромко произнесла она. — Разные традиции, культуры, энергии. Смешивала, искала новые пути. Магия — это не музей, а живая ткань. Если не двигаться вперёд, она иссякнет.

Маринка слушала их разговор, переводя взгляд с одного на другого, как зритель на теннисном матче.

— Вот это мотивация вернуться в профессию, — сказала она с усмешкой. — Может, тоже снова втянусь? С семинара какого-нибудь начну.

— Сегодня и начнёшь, — сказала Мила серьёзно. — Пойдёшь со мной, будешь смотреть. Записи ритуала нет, Алекс забрал. Смотри, запоминай.

— Замечательно, — простонала Маринка. — Опять ученица на подхвате.

Серёга спокойно снял обручальное кольцо и молча протянул ей. Маринка быстро расстегнула серёжки и вложила в её ладонь. Илья замешкался, собираясь что-то сказать, но Мила уже пошла к корзине для белья, выудила его футболку и коротко кивнула:

— Подойдёт.

Они с Маринкой ушли в мастерскую.

Кольцо Серёги первым легло в центр круга из семи свечей. Мила зажгла чашу с углями, пламя взметнулось резко и высоко, почти без дыма. В воздухе запахло тлеющими травами, горькой корой и золой.

Она произносила слова ритуала тихо, но уверенно. Каждое имя духов сопровождалось кусочком мяса, падавшим в огонь. Пламя вздрагивало, взмывало выше, воздух густел и наливался тяжестью. Маринка замерла, затаив дыхание. Даже вне круга она ощущала, как плотная сила заполняет комнату, вытесняя кислород, давя на грудь и пульсируя в висках.

В гостиной Серёга напрягся, провёл ладонью по груди и плечам, словно что-то коснулось его изнутри.

— Вот это да, — пробормотал он. — Сказала, защиту поставит… Чёрт, а это чувствуется.

Футболка Ильи пошла следом. Мила повторяла движения так же точно, будто делала это уже сотни раз. Пламя полыхнуло снова, воздух сгустился сильнее.

Илья в гостиной хотел было пошутить над Серёгой, но не успел. Жар пробил его самого — волна прошла от плеч до груди, будто сердце на миг ухнуло в пустоту. Он потер грудь и усмехнулся, пытаясь скрыть потрясение.

— Ладно, убедил.

Последними были серёжки Маринки. Мила встала прямо напротив неё, слова стали тягучими, глубокими. Она шагнула ближе и Маринка ощутила, как тяжесть обвилась вокруг, сжала грудь, лишая воздуха. На миг сердце сбилось с ритма. Потом напряжение спало. Маринка шумно выдохнула, прижав ладонь к груди. В ушах звенела тишина, как после сильного удара.

— Что это сейчас было? — прошептала она.

Мила спокойно погасила свечи и посмотрела на неё серьёзно:

— Молот ведьм принял тебя. Теперь всё, что полетит в тебя, вернётся обратно вдвое сильнее.

Маринка снова вдохнула глубже и кивнула.

— Надеюсь, выдержу.

— Выдержишь, — мягко сказала Мила. — Теперь придётся.

Когда они вернулись в гостиную, оба мужчины сидели настороженно, не отрывая глаз от двери.

— Всё, готово? — спросил Серёга. В голосе слышалось напряжение.

— Готово, — кивнула Мила, усаживаясь рядом с Ильёй. Она взяла свой бокал, сделала глоток и вдруг сказала невозмутимо:

— А теперь можно и совершить грех. Напиться до упадка.

Смех разрядил воздух. Серёга плеснул вина в её бокал.

— За грешниц.

— За тех, кто нас защищает, — добавил Илья.

— И за тех, кто достанет нас даже после смерти, — фыркнула Маринка, откидываясь на спинку дивана.

Вечер снова обрёл домашний ритм: вино, пироги, лёгкие разговоры. Но за их спинами уже стояла защита и это давало чувство, что какое бы зло ни приближалось, встречено оно будет не одними людьми.

Глава 18

XXI век, 21-22 июня 2021 года Москва, ул. Знаменка

Они ушли заполночь. Илья вызвал такси, тепло обнял Маринку, крепко пожал руку Серёге, а потом притянул его ближе, с искренней, почти братской нежностью. Когда дверь за гостями закрылась, он машинально проверил замок, щёлкнув ключом — словно хотел убедиться, что чужой мир надёжно остался снаружи.

В гостиной Мила уже собирала пустые бокалы и тарелки с остатками. Она аккуратно ставила их друг на друга, будто старалась не разбудить тишину.

— Оставь, — тихо сказал он, подходя ближе. — Утром разберёмся.

— Утром точно не захочется, — ответила она устало, не глядя на него, и пошла на кухню.

Илья покачал головой, улыбнулся. Когда она вернулась, он перехватил её за руки, не дав поставить ещё одну тарелку, и обнял со спины. Прижался лицом к её шее, вдохнул знакомый запах кожи — тёплый, терпкий, с лёгкими нотками её духов.

— Может, займёмся чем-то приятнее уборки? — шепнул он.

Она повернулась, прижалась лбом к его груди и, взглянув снизу вверх, неожиданно улыбнулась с лукавым блеском в глазах:

— Страница восемьдесят девять?

Он замер на секунду, а потом рассмеялся, качая головой:

— Шутишь, да? Ну сейчас я тебе покажу такие шутки.

Он дотянулся до выключателя, погрузив гостиную в мягкий полумрак, и легко подхватил её на руки. Мила рассмеялась по-настоящему, звонко, уткнулась носом ему в плечо, всё ещё держала в руках салфетку и пыталась отбиваться словами, но позволяя ему делать то, что он хотел.

Время пролетело незаметно.

На часах было 3:32. За окном небо светлело, становясь бледно-голубым, предвещая рассвет. В комнате царила тишина — только их дыхание да лёгкий шелест простыней.

Мила лежала, раскинув волосы по подушке, её рука безвольно свисала вниз. Илья рядом обнимал её, ладонь покоилась на животе, чуть ниже шрама.

Вдруг она вскрикнула — резко, пронзительно, будто её ударило током.

Илья мгновенно вскинулся. Мила уже сидела на кровати, тяжело дыша, лихорадочно ощупывала плечи, грудь, руки, словно пытаясь убедиться, что кожа не обуглилась.

— Что случилось? — он сел рядом, осторожно коснувшись её плеча. — Мила?

— Горело, — прошептала она, едва находя голос. — Всё горело, прямо на мне. Это был сон, но я чувствовала…

Её взгляд метался по рукам в поисках ожогов, которых не было. Илья притянул её к себе, прижал крепко, как если бы хотел заслонить её телом от того, что было только в её голове.

— Всё в порядке, — тихо повторил он, уткнувшись губами в её волосы. — Ты здесь. Со мной. Это просто сон.

Она покачала головой, сжимая пальцы на его футболке, голос дрогнул:

— Это был не просто сон, Илья. Я знаю, каково это — гореть. Я чувствовала огонь на себе.

Он гладил её по спине медленно, размеренно, будто своим ритмом хотел забрать её дрожь.

— Сейчас ничего нет. Посмотри. Ты цела. Всё хорошо.

Мила перестала ощупывать кожу, выдохнула и прижалась лбом к его плечу. Сердце ещё билось часто, но дыхание постепенно становилось ровнее.

Илья уложил её обратно на подушку, не разжимая объятий. Его ладони скользили по её волосам, по плечу, он шептал тихие слова, тянул их спокойно и мягко, чтобы вытеснить из её сознания последний отголосок кошмара.

— Я рядом, слышишь? — сказал он и почти неслышно поцеловал её висок. — Спи.

Она чуть заметно кивнула, прижалась крепче, словно боялась отпустить. Постепенно дыхание стало ровным, сердце замедлилось, и Мила провалилась в сон.

Только убедившись, что она спит, Илья позволил себе закрыть глаза. Но даже засыпая, он не разжал рук, как будто этим мог уберечь её от чего-то, что медленно подбиралось к их тихой, хрупкой жизни.

Проснулись они около девяти, когда в квартире уже некуда было деться от жары. Солнце палило с самого утра, воздух стоял плотный, пыльный, как в бане. Шторы не спасали — сквозь них всё равно сочился белесый свет, выжигающий всё живое. Мила поднялась первой, подошла к окну и распахнула его настежь. Волосы упали на плечи, слегка вьющиеся от влажности.

Собрались быстро. Она надела одно из лёгких платьев, купленных с Маринкой: тонкое льняное, в мелкую клетку, с открытыми плечами. Волосы оставила распущенными, надела солнцезащитные очки, босоножки и тонкий браслет. Этого было достаточно.

К десяти они были в машине. Новокосинская улица встретила жарой, пылью и запахом разогретого асфальта. У подъезда их уже ждали Серёга и Маринка. Он в футболке и джинсах, она в платье и с бутылкой воды в руке. Слегка раскрасневшиеся от жары, они сразу повели их наверх, на восьмой этаж.

Дверь открыл старик. Сухонький, седой, в домашней рубашке и с прищуром, как будто солнце билось в глаза.

— Дядь Серёж? — прошептал он, вглядываясь.

— Я, — просто сказал Серёга. — Можно?

Старик отступил, впуская их. Внутри пахло жареными овощами, аптекой и старой газетной бумагой. На кухне было чисто, по-советски аккуратно. Заварник, эмалированные кружки, хлеб в полотенце.

Серёга сел напротив, начал объяснять. Старик поначалу только смотрел, разглядывал плечи, лицо, руки. Потом вдруг схватил его за запястье, сжал и усмехнулся, словно только что узнал кого-то из очень далёкого прошлого.

— Никто не приходил, — сказал он через несколько минут. — Ни писем, ни людей. Только реклама в ящике.

Мила и Илья переглянулись, и, когда разговор стал уходить в личное, они вышли подождать. Спустились к подъезду. Мила присела на парапет, сняла очки, посмотрела вверх.

— Словно две жизни на одном лице, — сказала тихо. — И обе настоящие.

Илья прислонился к перилам, вытащил из кармана жвачку, протянул одну ей.

— Лет через пятьдесят я, наверное, тоже буду таким.

— Не со мной, — усмехнулась она. — Я тебя раньше пристрелю.

Он рассмеялся, но она тут же добавила:

— Или подгузники покупать начну. Не знаю, что хуже.

— Ты жуткий человек, — протянул он, но глаза у него светились. Мила засмеялась, откинула голову на плечо.

Он смотрел на неё: лёгкую, расслабленную, без брони и маски. В такие минуты он чувствовал себя сильнее, хотя знал, что стоит ей захотеть, и она может снести полмира. Но рядом с ним она была другой. Домашней, тихой, с лукавым блеском в глазах. Эту её сторону не знали ни старые боги, ни друзья. Только он.

Мила провела ладонью по его плечу, задержала взгляд на лице — привычном, родном, чуть усталом, но спокойном. С ним исчезало напряжение, сползало с плеч, оставляя только одно простое ощущение: она дома. Даже если никогда не состарится, даже если не станет матерью и не повесит фотографии детей на стены. С ним можно было не быть сильной. Не быть вечной. Просто быть.

Она прижалась лбом к его плечу и прикрыла глаза. Молчание между ними было тихим и ласковым. Ответов не требовалось. Достаточно солнца в её волосах, тепла его руки и дыхания рядом.

Они просидели у подъезда около получаса. Солнце пекло даже сквозь листву, и Мила предложила пересесть в тень. Илья согласился, достал воду из рюкзака. Они выпили по глотку и замолчали, наблюдая за редкими прохожими.

— И что теперь? — спросила она, оглядывая двор. — Здесь никто не приходил, никто не спрашивал. Следов нет.

— Ну… — Илья пожал плечами. — Ты не можешь как-то узнать? Ну, не знаю, как ты меня тогда искала?

Мила слегка усмехнулась, покачала головой.

— Это было другое. Тогда было проще немного. А теперь... Лада еще в день моего возвращения сказала, что боги почему-то не могут ответить. Ни один. Будто... я не знаю, их что-то ограничивает. Поэтому мне приходится использовать другую магию. Немного иного рода.

— Иного — это…? — уточнил он.

— Соборку или что-нибудь еще более простое, - буднично ответила ему Мила.

Он кивнул, снова сделал глоток воды.

— А тебе вчера что-то снилось? Ты так подскочила…

Мила прикусила губу, помолчала.

— Снилось, что меня положили в печь. Настоящую. Огромную. И кто-то включил жар. Я вспыхнула почти сразу. И я всё чувствовала: кожу, волосы, огонь. Это было так реально, что до сих пор не могу забыть.

Лицо Ильи на миг стало каменным.

— А это не потому, что… Мы же кремировали тебя.

— Не переживай, — мягко перебила она. — Если бы я была жива, когда вы это делали, я бы это запомнила. Такое не стирается. Меня однажды сожгли, и я знаю разницу.

Он вздохнул, потёр шею, уставился в асфальт.

— Наши разговоры иногда звучат как бредни сумасшедших, — сказал он. — Это надо было до такого дожить.

Мила рассмеялась легко.

— Лучше уж бредни с тобой, чем нормальность без.

Он улыбнулся. В этот момент из подъезда вышли Маринка и Серёга. Маринка выглядела растерянной, Серёга — сосредоточенным, словно тяжесть воспоминаний снова легла на плечи.

— Ну что? — Илья встал, расправляя плечи. — Раз здесь ничего... Куда дальше?

— Есть варианты? — Маринка развернулась к Сереге.

Он улыбнулся, чуть устало, но с оттенком решимости:

— Псков, Смоленск, Кострома, Казань, Красноярск, Екатеринбург. Выбирайте любой город и поехали.

Они молча кивнули. Решение было принято. Следующим утром их ждала дорога.

Глава 19

XXI век, июнь-июль 2021 года

Утро выдалось ленивым. В квартире было жарко уже с восьми утра, кондиционер тарахтел на полную, но только гнал горячий воздух из одной стены в другую. Мила сидела на кухне в хлопковой майке и шортах, босыми ногами тянулась к прохладной плитке. С чашкой кофе она выглядела абсолютно мирно — до тех пор, пока из спальни не вышел Илья.

Он появился в шортах и льняной рубашке, расстегнутой до середины груди, с закатанными рукавами. Щетина на лице, темные волосы чуть растрепаны. Он зевнул, прошёлся по кухне и поставил чашку под носик кофемашины. Мила подняла брови, окинув его взглядом.

— Что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего... Просто не ожидала.

Он пожал плечами.

— Шорты существуют, Мила. Я даже в них иногда хожу.

Она усмехнулась, но взгляд задержался на его шее, где щетина темнела в солнечном свете, на животе с мягко очерченными мышцами, на руках со следами загара. Он казался ей чужим и близким одновременно, почти домашним.

На кухне пахло тостами. Они позавтракали молча: кофе, хлеб с сыром, несколько абрикосов. Чемодан собрали быстро — один на двоих, но вместительный. Его катил Илья, не выпуская из руки даже когда они вызвали такси.

В аэропорту их уже ждали Маринка с Серёгой. Они махали от стойки регистрации: она оживлённая, с телефоном в руках, он сосредоточенный и мрачноватый. Самолет приземлился в Пскове вечером. Гостиница была простой, но с окнами в парк. Без суеты они закинули вещи, переоделись и вышли в город.

Первый вечер они просто бродили. Маринка щелкала фото каждую минуту, словно боялась упустить хоть один фонарь, балкон или вывеску. Выложила всё в сторис. Илья только хмыкал, когда ему приходили уведомления, особенно когда его в очередной раз отмечали в кадре, где он ел мороженое или смотрел на карту, нахмурившись.

Серёга был молчаливее обычного. Этот город будил в нём что-то старое, тягучее. Он не рассказывал, но глаза говорили сами. Мила едва коснулась его руки у ворот церкви и сказала спокойно:

— Это был другой человек. Не ты. Сосредоточься на сейчас, так легче.

Он кивнул. Но взгляд ещё долго скользил по булыжнику под ногами.

На следующий день они поехали к родственнику Серёги. Когда дверь открылась, старик побледнел, захлопнул её, громко выкрикнув, что вызовет полицию. В итоге в разведку отправили Илью — «у тебя лицо внушает доверие». Он постучал, вежливо спросил, не интересовался ли кто-то этими людьми, показал фото. Получил «нет» и ушёл.

Следующим был Смоленск. Приезд, пара часов прогулок, тёплый ужин и тот же самый ответ: никто не спрашивал, никто не приходил. И так шло день за днём. Город за городом. В каких-то местах кто-то узнавал Серёгу и тогда остальные тактично исчезали на час. В других пожилые женщины вглядывались в Милу, называли чужими именами, но она только вежливо качала головой, говорила: «Вы ошиблись, простите». В одном из городов вечером, сидя под козырьком кофейни, Мила спросила у Маринки:

— Ты в порядке?

— Я знала, что я не первая. Но одно дело знать, а другое дело думать, что ты чья-то бабушка в двадцать восемь.

Время шло. Они уставали, но были счастливы. Смеялись, ели на ходу, ссорились в очередях, мирились в кафе, забредали в переулки. Илья и Мила чувствовали себя как обычная пара в отпуске с друзьями. Иногда она забывала, сколько лет ей на самом деле, и просто жалась к нему в очереди, слушая его голос.

В Казани, на день рождения Маринки, они задержались дольше, чем планировали. Праздновали в ресторане на крыше: смех, шампанское, лёгкий гул города внизу. Солнце не спешило садиться, и в тот день никто не вспоминал о прошлом. Только о настоящем.

Даже Серёга улыбался чаще. Говорил глупости, спорил с официантами, подшучивал над Маринкой. Он всё ещё хранил в себе слои боли, но они становились тоньше, будто сглаживались временем и этой дорогой.

Их путешествие длилось почти три недели. Шестнадцать городов. И вот, в утреннем поезде, когда за окнами мелькнули вывески Екатеринбурга, они поняли: дорога подходит к последнему пункту.

Екатеринбург встретил дождём. Не ливнем, а правильным, уверенным дождём, который после трёх недель зноя ощущался благословением. Мелкие капли липли к коже, разбивались о камень мостовой, стекали по плечам. Воздух стал свежим, звонким, почти звенящим. Казалось, что сам город дышит глубоко и свободно, отводя от себя пыль и жару.

Они гуляли под зонтами. Сначала прошли мимо Храма-на-Крови — высокий, белокаменный, со свинцовым куполом, он нависал над улицей напоминанием о боли и вечности. Мила остановилась, долго смотрела на колонны, фрески, золото, и только потом пошла дальше.

На Плотинке ветер трепал ей волосы. Рядом проходили экскурсии, мамы с колясками, офисные клерки в насквозь промокших пиджаках. Она никого не замечала, оглядывалась по сторонам, ловила глазами детали: мозаики, узоры, вывески, окна. У Театра оперы и балета она тихо сказала, что хотела бы однажды туда попасть. У памятника клавиатуре засмеялась, дотронулась до клавиши «Enter» и шепнула, что теперь всё начнётся по-новому.

Илья в какой-то момент не выдержал. Обнял её за плечи и сказал почти шёпотом:

— Такое чувство, что ты здесь впервые.

Она посмотрела на него удивлённо и просто кивнула:

— Так и есть.

— За тысячу лет — ни разу?

Она покачала головой.

— Никогда.

Вечером он поговорил с Маринкой и Серёгой. Предложил остаться подольше, хотя бы на пару дней, даже после визита к внучке. Серёга не возражал. Маринка тем более. Она успела выдохнуть, почувствовать вкус лета и остановки.

На следующий день с утра поехали на окраину. Многоквартирные дома, выцветшие балконы, железные двери, резкий запах травы после дождя.

— Здесь я прожил дольше всего, — сказал Серёга, когда вышли из машины. — После войны. Ушёл, когда внучке исполнилось десять. Жена знала, кто я. Мы молчали. Как потом я узнал, Мила тогда была в Новороссийске, с Валей.

Маринка не задавала вопросов. Только кивала. Лицо ее было спокойным.

Дверь открыла женщина. Невысокая, плотная, волосы светлые, глаза выразительные, около шестидесяти пяти. Увидела Серегу и просто упала. Без крика, без слов. Осела на коврик.

— Неловко вышло, — проговорила Маринка, уже ловя её под локти.

Илья шагнул вперёд, помог приподнять. Серёгу оттеснили в сторону, подальше. Женщина пришла в себя быстро. Глаза открылись, дыхание выровнялось. Она села, потрогала шею, огляделась.

— Простите, — выдохнула она. — Просто… его лицо.

Минут через десять они уже сидели на кухне. Маленький стол, занавески с тюльпанами, стеклянная банка с заваркой. Женщина поставила чашки, достала печенье. В квартире было жарко.

— Мама рассказывала про него, — сказала она. — Говорила, чтобы я никому. Ни слова. Даже после её смерти. Я не верила, пока не увидела.

— Поверили? — спросил Серёга.

— А как не поверить. Лицо как на фото. Только живое.

Мила смотрела по сторонам. Обои, шторы, лампа над столом — всё напоминало квартиру родителей Ильи. Она наклонилась к нему, прошептала:

— Как у твоих.

Он кивнул.

— Я тоже это почувствовал.

Серёга почти не говорил. Сидел, смотрел на стол. Маринка спрашивала: про детство, про бабушку, про жизнь. Женщина отвечала спокойно, не торопясь.

Когда разговор сбился, Илья спросил:

— Вас кто-то ещё расспрашивал о нём?

Женщина подняла глаза.

— Весной приходила одна. Невысокая, черненькая. Всё про него: какой был, куда делся, почему исчез. Но я молчала. Мама просила.

Он достал телефон, показал фото Киры.

— Она?

Женщина кивнула.

— Она.

Мила смотрела на женщину пристально, чуть наклонившись вперёд, и спросила тихо:

— А больше она ничего у вас не спрашивала?

Та нахмурилась, провела пальцем по краю чашки.

— Спрашивала, да. Про силы. Говорит, был ли он особенный, мог ли что-то делать, ну, знаете... — Она сделала неопределенный жест рукой. — А я-то его не знала толком, он ушёл, когда мне десять было. По рассказам тоже не понять — сильный он был или нет.

Мила кивнула, медленно, с нажимом. Всё становилось на места.

— Спасибо. Извините.

Она поднялась и вышла. Не торопясь.

На улице уже тянуло вечерней прохладой. Воздух был тяжёлый, тёплый, пах мокрым асфальтом и травой. Она встала под бетонным козырьком, прислонилась плечом к стене и смотрела вперёд в мутноватый свет фонаря, в летнюю тишину спального района.

Если Кира действительно та, кто её воскресила — зачем? Могла взять силу сразу. Она была обессилена, окрававленная, на осколках стекла, в гостиной. Лёгкое движение и всё закончилось бы.

Но она не сделала этого.

Мила опустила взгляд, коснулась рукой солнечного сплетения, скользнула пальцами под тонкую ткань платья и провела по коже. Шрам был почти невесомым, как царапина, но ощущался всегда. Его оставила рука Ильи. Только его рука может её убить.

Вот почему Кира не напала. Она знала. Понимала, что сама ничего не сможет — бессмертие Милы связано с ним. Он был рядом, сразу. И не стал бы убивать. Не дал бы. Поэтому Кира ждёт.

Мила чуть усмехнулась, уголки губ приподнялись еле заметно. Глупо было надеяться, что опасность миновала. Она только начала проявляться.

— Всё в порядке? — рядом возник Илья. Беззвучно. Почти одновременно с мыслью о нём.

Мила повернулась, посмотрела на него. Его лицо было внимательным, спокойным.

— Я знаю, что она хочет, — сказала она тихо.

Он поднял брови.

— Силу, — уточнила Мила. — Мою силу.

Глава 20

XXI век, 13 июля 2021 года Москва, ул. Знаменка

Вечер был тёплым, мягким, чуть пыльным от асфальта и прожаренного июльского дня. Мила и Илья возвращались домой с чемоданом на колёсиках, который лениво катился за ними по плитке. На лицах усталость, но глаза улыбались: они вполголоса вспоминали поездку, смеялись над тем, как Серёга не выдержал жары в Казани, как они потеряли навигатор в Костроме и нашли уютнейший трактир.

Мила что-то договаривала про то, как ей сейчас просто жизненно необходимо бокал вина, когда Илья повернул ключ в замке и толкнул дверь. Он первым вошёл в квартиру, бросил взгляд в темноту коридора, не включая свет, и, стянув кеды, потащил чемодан в сторону кухни. В тот момент, когда он шагнул в проход между коридором и гостиной, раздался голос:

— Добрый вечер.

Голос был знакомый. Но не тот, что звучал на свадьбе с легкой, чуть липкой улыбкой, и не тот, что рассыпался вежливостью во время интервью. Он был спокойный, хрипловатый и слишком уверенный.

Мила вошла следом и застыла. В полумраке кто-то сидел на диване. Свет от фонаря с улицы ложился полосами на край журнального столика, в них вспыхнул огонек сигареты.

Она щелкнула выключателем. Жёлтый свет залил комнату. На диване сидела Кира.

— В этой квартире не курят, — сказала Мила ровно. Голос звучал спокойно, но в нём была сталь.

— Правда? — откликнулась Кира, медленно поднимаясь. — Прошу прощения. Привычка.

Она не потушила сигарету. Только затянулась и выдохнула дым прямо в их сторону.

Илья инстинктивно шагнул вперёд, встал перед Милой, заслоняя её, сам не понимая, от чего именно. Но Мила уже обошла его, не сводя взгляда с незваной гостьи. Кира больше не пряталась за маской. На ней была асимметричная длинная юбка, майка, поверх корсет, подчеркивающий талию. На пальцах кольца с камнями и чернью. Макияж темный, губы цвета бордо. Изящная, холодная, намеренно театральная. Не хватало только метлы.

— Мне нравится твой ручной пёс, — заметила Кира.

Мила не ответила. Подошла ближе, спокойная и точная в каждом движении, и схватила Киру за горло. Без замаха, без показного гнева — просто уверенно и крепко.

— Я сказала, здесь не курят.

Кира охнула, дёрнулась, сигарета выпала из пальцев и упала на столик. Мила не отпускала. В этом не было магии, только сила пальцев, мышц и злость, которая накапливалась давно.

Кира задышала прерывисто, попыталась что-то сказать, потом медленно потянулась в карман юбки и достала картонную коробку.

— У меня твой пёсик, — выдохнула она сипло.

Мила застыла. Перевела взгляд с её лица на коробку, потом обратно. Несколько секунд и пальцы ослабли. Кира отступила, хватая воздух.

— Я верну содержимое, если дашь мне уйти.

Мила вырвала у неё коробку, открыла, заглянула внутрь. Сердце болезненно дёрнулось. Потом она закрыла крышку и передала коробку Илье. Тяжёлая.

Кира отступила, скользнув взглядом по Милe.

— Не благодари.

— Почему ты мне её отдаёшь? — спросила Мила тихо.

Кира выпрямилась, усмехнулась.

— Считай, что я оказала тебе услугу.

Мила прищурилась, шагнула ближе.

— Где ты её взяла?

— Не рассчитывала на такую удачу, — ответила Кира с хрипотцой. — Застать момент воскрешения — редкий шанс. Думала, придется соблазнять этого… нового Шаляпина. А вышло лучше, чем ожидала.

— Как ты это сделала? — спросила Мила. Голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.

Кира, уже направляясь к двери, усмехнулась.

— Это было непросто.

Мила не думала. Пространство сжалось вокруг неё, и в следующую секунду наружу вырвался поток силы — острый, горячий, как нож, разрезающий воздух. Волна ударила в Киру, заставив воздух дрогнуть.

Илья едва не шагнул вперёд, чтобы поймать её, если та вылетит в окно, но Кира не шелохнулась. Только чуть улыбнулась, как будто ждала этого.

Зато саму Милу отнесло назад. Сила отразилась, сминая воздух. Её отбросило к стене, туда, где висели фотографии. Удар — короткий, глухой. Она осела, прижавшись к полу, выдохнула со стоном.

Кира подошла к двери, задержалась, посмотрела через плечо.

— Дура, — сказала спокойно. И вышла.

Илья сразу оказался рядом. Поднял Милу, придерживая за спину, пока она не выровнялась. Она дышала неровно, платье сбилось на плече, волосы спутались, но в глазах не было ни страха, ни ярости — только непонимание и напряженная сосредоточенность.

— Что это было? — спросил он, не отпуская ее.

Мила провела рукой по лицу, по затылку, оперлась на край дивана. Говорила не сразу, глядя туда, где секунду назад стояла Кира.

— Это моя защита. Молот ведьм. Я ставила его на Маринку при вас. Только вот вопрос: откуда у этой карикатурщицы он появился?

Илья молча кивнул, взгляд всё ещё был прикован к двери.

Мила выпрямилась, откинула с лица прядь волос, взяла с дивана коробку. Раскрыла её прямо на журнальном столике. Внутри лежали плотные осколки керамики — синие, матовые, с ровным блеском по краям. Она осторожно начала складывать их, проверяя форму.

— Это моя чашка, — тихо сказал он. — Я пил из нее в тот день. Когда ты... — Он запнулся. — Когда ты рухнула на стол. Зачем она ей?

Мила перевела взгляд на него.

— Если на ней осталась хоть капля слюны, пота или просто отпечаток, то этого достаточно.

— Для чего?

— Через это можно сделать многое.

Он нахмурился.

— И она просто так вернула её?

— Вот именно, — кивнула Мила. — И это странно. Чашка целая, даже не тронута. Если она правда воскресила меня, значит, у неё есть доступ к силе, к которой не должно быть.

Они переглянулись. Мила убрала осколки обратно, защёлкнула крышку. Развернулась, прошла на кухню, открыла кран, налила воды. Пила медленно, глядя в одну точку.

Илья стоял в дверном проеме, прислонясь к косяку. Он чувствовал, как воздух между ними стал плотнее, тяжелее, словно квартира пропиталась чужим присутствием.

Мила отставила стакан и, не говоря ни слова, пошла в коридор. Отогнула обивку у основания двери — там, где прятала нож. Лезвие всё ещё лежало на месте, но по металлу шла тонкая трещина, словно кто-то ударил молнией прямо в рукоять.

Она выругалась так, что Илья, услышав, вышел из гостиной и остановился в дверях.

— Ничего себе… — протянул он. — Я впервые слышу, чтобы ты так ругалась.

Мила обернулась к нему, глаза у неё были злые, сосредоточенные.

— У неё сила, которой хватает, чтобы ломать мои защиты. Но при этом я не чувствую в ней силы, когда она рядом. Это ненормально.

— Значит, она всё ещё где-то рядом? — осторожно спросил он.

— Возможно. Но теперь сюда никто не войдёт без спроса, — сказала она сухо и точно. — Я вызываю домового.

— Домового? — Илья чуть приподнял брови. — Ты сейчас серьёзно?

— Серьёзней некуда. Это дух пространства. Он будет защищать дом. Эффективнее любой сигнализации.

Она сказала это спокойно, без тени иронии. Илья только выдохнул и молча проводил её взглядом, пока Мила шла в мастерскую.

Через пару минут она вернулась с миской, свечами и свёртком трав. Поставила на стол блюдце с мёдом, печенье, чашку молока. Всё аккуратно, будто расставляла важные детали картины. Воздух сразу стал гуще, тяжелее, словно дом прислушивался.

Мила зажгла свечу, тихо произнесла несколько слов. Не заклинание — просьбу. Илья стоял рядом, не вмешиваясь.

— И он уже здесь? — спросил он, когда она замолчала.

— Уже, — ответила Мила. — Не видно, но место выбрал.

— И чем он поможет?

Она повернулась, чуть улыбнувшись уголком губ.

— Защитит. Даже если сюда сам дьявол заявится, отгребёт так, что дорогу забудет. Домовые — не шутки.

— Понял, — усмехнулся он.

Домовой действительно пришёл. Никто его не видел, но воздух у балконной двери стал плотнее, холоднее. Казалось, кто-то тихо сел на подоконник, обняв колени. Мила взяла угощение, аккуратно поставила в угол — молоко, печенье, мёд.

— Здесь будет его место, — сказала она.

Она погасила свечу, обошла комнату, поправила подушку, подровняла стопку книг, убрала травы в ящик. Всё спокойно, привычно, будто наводила порядок после гостей. Когда обернулась, Илья стоял в дверях, наблюдая за ней с лёгкой улыбкой.

— Я вот только одного не поняла, — сказала она, прищурившись. — Кто такой этот… Шаляпин?

Он коротко усмехнулся. Его безумно веселило, что она знала Александра Первого, но понятия не имела про Бузову.

— Объясню. Только пообещай, что не будешь злиться.

— Уже не нравится, — заметила она, но всё же кивнула.

— Это… один человек. — Он замялся. — Известный тем, что любит богатых бабушек.

Мила моргнула, потом прыснула со смеху. Он тоже рассмеялся. Смех разошелся по квартире, легкий, живой, будто сам дом выдохнул вместе с ними.

— Богатых бабушек, — повторила Мила, вытирая глаза. — Ну и люди…

Он притянул её к себе, поцеловал в висок.

— Она была не права. Ты не бабушка.

Мила приподняла брови, не сразу поняв, о чём речь. И только через секунду до неё дошло: Кира назвала его так. Из-за неё. Из-за их разницы, из-за бессмертия.

— А, — выдохнула она. — Вот оно как…

Ее лицо дрогнуло, то ли от раздражения, то ли от внезапной нелепости происходящего. Илья увидел это выражение, и вдруг рассмеялся. От души, легко, открыто — так, что она не удержалась и прыснула вслед за ним.

Глава 21

XXI век, 23 июля 2021 года Москва, ул. Знаменка

На кухне было тихо. Только дождь за окном лениво шуршал по подоконнику, и кофемашина гудела, наполняя пространство ароматом чего-то уютного и мирного. Впервые за последние недели они чувствовали настоящее спокойствие.

Илья сидел на стуле, облокотившись на спинку, босой, в одной футболке и шортах. Щетина тёмной тенью ложилась по линии челюсти. Влажный воздух едва заметно приглаживал его волосы. Он лениво наблюдал, как Мила наливает кофе, как шелковый халат с тонким кружевом по краю струится за ней по полу. Под ним виднелась короткая ночная сорочка из тонкого шелка, цвета топленого молока. Ткань мягко струилась по телу, ловя свет, кружево по краю чуть касалось кожи.

— Дыру просверлишь, — она обернулась к нему с полуулыбкой, протягивая кружку.

— Что делать, если ты в этом наряде бодришь не хуже кофе, — он провёл взглядом по ее ключицам.

Она рассмеялась, встала между его колен, поставила кружку на стол. Он сразу притянул её ближе, провёл рукой по её животу, вверх, к груди, к тому самому месту, где под одеждой скрывался шрам. Лёгкий, почти незаметный, но для него — самый страшный. Он провёл по нему медленно, почти извиняясь.

— Прости, — сказал тихо, не отводя глаз.

— Всё в порядке, — она наклонилась и поцеловала его. — Это в прошлом.

Он кивнул, но руки не убрал. Наоборот, сжал сильнее, провёл по её бёдрам, приподнял край ночнушки. Она наклонилась, поцеловала его и в это раз поцелуй стал другим, требовательным, затянувшимся. Он ответил, руки скользнули выше, под ткань. Всё пошло само собой — движение к его футболке, её пальцы в его волосах, его ладони, сминающие ткань у неё на бёдрах. Он поднялся, прижал её к себе и в следующий миг легко поднял её, усадил на край стола, продолжая целовать ее. Она прижалась к нему, отвечая с тем же нетерпением, провела ладонями по его спине, чувствуя под пальцами напряжение тела. Его рука скользнула по её талии, по линии бедра, мягко прижимая к себе. Тонкая ткань ночнушки едва ощущалась между их телами, и от этого каждое движение становилось ещё настойчивее.

Она провела рукой по его спине, прижимая к себе сильнее и ощущая его горячее дыхание у шеи. Он не отрывался от её кожи, целуя всё ниже, пока одной рукой аккуратно не отвёл с плеча халат и бретельку, открывая небольшой участок. Его губы коснулись этого места, и она вздрогнула, не в силах сдержать дыхание. Напряжение между ними росло, самообладание постепенно ускользало.

И в тот момент, когда напряжение почти достигло предела, раздался звонок. Резкий, неуместный, будто кто-то вторгся в пространство, которое принадлежало только им.

Мила вздрогнула, не сразу понимая, откуда доносится звонок. Телефон вибрировал на краю стола, требуя внимания.

— Игнорируй, — сказал Илья, не отпуская её.

— Может, это важно, — ответила она, тяжело выдыхая.

Он провёл ладонью по её спине, надеясь, что звонок стихнет, но тот продолжал звенеть.

Мила потянулась, взяла телефон, не взглянув на экран, и поднесла к уху.

— Да, — произнесла спокойно, хотя дыхание всё ещё оставалось сбитым.

На том конце заговорили. Голос был знакомый, ровный, но с едва уловимой тенью тревоги. Мила слушала молча, глаза постепенно темнели, лицо застыло. Телефон стал тяжелым в руке.

— Поняла. Спасибо, что сказал, — выдохнула она и отключилась.

Пока она говорила Илья вернул бретельку на место и поправил халат на её плече. Она всё ещё не двигалась, глядя в одну точку. Он сделал шаг в сторону, взял чашку с кофе, отпил и спросил тихо:

— Что случилось?

Мила подняла взгляд, в котором ещё жила отзвук того, что они только что чувствовали, но теперь в нём читалась еще и растерянность.

— Алекс, — сказала она спокойно. — Его убили. Около двух недель назад.

Тишина повисла над кухней, как тонкая плёнка. Шорох капель за окном исчез. Даже холодильник затих. Илья не шевелился, ждал.

Мила спустилась со стола, босые ступни скользнули по холодной плитке. Сделала пару шагов, опёрлась о край столешницы, будто ноги вдруг ослабли.

— Почему... — начал он.

Она стояла неподвижно, взгляд упёрся в пустоту. Мысли метались, сцепляясь между собой. Две недели назад. Что было тогда?

Гости. Дороги. Люди. Кира.

Воспоминание вспыхнуло: она сидела на диване с насмешкой в голосе, нисколько не боясь мощи бессмертной ведьмы. Резкий запах дыма. Она тогда ушла, оставив за собой запах и чувство, что что-то не так.

Мила медленно выпрямилась, подняла глаза.

— Кира была здесь. Почти две недели назад.

Илья нахмурился.

— И ты думаешь…

— Я отдала Алексу коробку с ритуалами перед смертью, — продолжила она. — Он был жив, когда мы уехали. А теперь он мёртв. И у Киры моя защита. Та, что я сама создала. Ей просто неоткуда было её взять.

Она перевела дыхание, но в груди всё стянулось.

— И там был ещё один ритуал, — тихо добавила. — Старый. Незаконченный. Ещё из тех времён, когда я гонялась за Серёгой. Ритуал на призыв половины его силы. Он не срабатывал, всё время чего-то не хватало...

Мила шагнула к окну, но не дошла. Воздух вдруг стал тяжёлым, липким. Плечи задрожали. Она схватилась за подоконник, пальцы побелели.

— Господи, — прошептала, уже не глядя на него. — Она ведь могла его закончить.

Дыхание сбилось, грудь словно сжимала петля. Голова закружилась, звук крови в ушах заглушил всё.

Илья подошёл быстро, почти бесшумно, успел подхватить, когда она пошатнулась. Она дёрнулась, пытаясь вырваться, но он удержал, чтобы не упала.

— Мила, дыши, — сказал тихо.

Она дышала прерывисто, короткими рывками, прижимая ладони к груди. Несколько секунд стояла так, будто заново училась дышать. Потом медленно выдохнула, закрыла глаза, и только теперь чуть расслабилась.

— Мила.

— Всё, — выдавила она. — Прошло.

Он молча кивнул. Она отстранилась, провела рукой по лицу, в глазах всё ещё след паники, но голос снова стал ровным. Она резко развернулась на пятках, едва не задев Илью.

— Позвони Маринке. Пусть придут. Сейчас.

И пропала за дверью мастерской.

Илья остался стоять в кухне, глядя на её чашку, на недопитый кофе, на приоткрытую дверь в мастерскую. Он достал телефон и нажал «Маринка».

Маринка с Серёгой пришли довольно быстро, но Мила так и не выходила из мастерской. Они перекинулись парой фраз в прихожей, обменялись короткими взглядами, прошли в гостиную и присели на диван. Снаружи моросил теплый дождь, воздух был свежий и почти вечерний. Внутри царила тишина, нарушаемая только звуками за дверью мастерской: шорохом бумаги, скрипом стула, приглушённым бормотанием.

— Что, совсем не выходит? — спросила Маринка, поджав под себя ноги и взглянув на Илью.

— Нет, — покачал он головой. — Она... с утра там. Что-то ищет. Сказала позвать вас и исчезла.

Они молча сидели, пока наконец дверь мастерской не открылась.

Мила появилась на пороге, запахнутая в халат полностью, волосы убраны в низкий пучок, щёки раскраснелись, на пальцах угольная пыль, и в глазах — неуверенность. Вид её смущал даже её саму. Слишком долго позволяла другим видеть только собранную, сильную женщину и теперь, пойманная врасплох, чувствовала себя беззащитной.

— Простите, — тихо произнесла она и прошла мимо Ильи. Он машинально потянулся взять у неё бумаги, но она не позволила. Подошла к журнальному столику, поставила стопку листов и опустилась на пол рядом.

Разложила их веером, один за другим. Каждый лист — отдельный фрагмент, кусок того, что она когда-то пыталась собрать.

Серёга наклонился вперёд. Его руки зависли над бумагой, взгляд настороженно скользил по символам.

— Когда мы с тобой воевали, — начала Мила тихо, — я собирала ритуал, чтобы отобрать у тебя силу.

Он вскинул бровь, но глаза не выдали удивления.

— Сейчас я знаю, что это невозможно, — продолжила она, голос дергался, но слова выходили ровно, — тогда же казалось, что можно. Пока ты был в подвале, я собирала всё по крупицам. Хотела... уничтожить тебя, чтобы вызвать силу. Хотела, чтобы она пришла, пока ты еще не воскрес.

Серёга долго и медленно выдохнул. В его взгляде мелькнули тяжёлые кадры: запах подвала, мокрые стены, та клетка, в которой он годами томился; воспоминания, давившие как тяжелый груз. Они промелькнули и исчезли, оставив после себя только тяжесть.

Она опустила глаза, затем подняла лицо и, не отводя взгляда, сказала просто:

— Мне очень жаль. Тогда я была не в себе.

Он не ответил, только едва заметно кивнул. Мила разложила бумаги шире, выстраивая рисунок. Круг постепенно собрался из десятков листов, символы сложились в запутанную схему.

— Это всё, что я пробовала. Почти все возможные комбинации. Единственный вариант, на который хоть как-то реагировала сила, вот этот, — сказала она и указала пальцем в центр.

Серёга подвинулся ближе, долго рассматривал линии.

— Бессмертие, кровь, связь, сила, выбор… — пробормотал он и стал перекладывать листы. Движения были чёткие, без лишних слов. Бумага шуршала, будто сама сопротивлялась. Он выстроил порядок по-другому — сначала выбор, потом связь, за ней сила, кровь и только в конце бессмертие.

Мила наклонилась вперёд, нахмурилась.

— Я никогда не думала в такой последовательности.

— А она логичнее, — отозвался Серега. — Если смотреть на это как на историю. Сначала ты сделала выбор, из чего родилась наша связь. Через разделенную силу. Кровь пролилась моя при заключении договора. Ну и как награда или проклятие всему этому: бессмертие. — Он поднял взгляд. — Ты ведь читаешь ритуал справа налево?

Мила кивнула.

— Ну вот, — продолжил он спокойно, — если идти в обратном порядке: сначала забираешь бессмертие, пролив мою кровь снова. Потом забираешь силу, разрываешь связь и лишаешь меня выбора. И всё. Я исчезаю из бытия.

Маринка, всё это время сидевшая неподвижно, вдруг выдохнула:

— И ты правда собиралась всё это сделать с ним?

Мила повернулась к ней, собираясь что-то сказать, но не успела.

— Марин, — перебил Серёга, не повышая голоса. — Не забывай, кто мы были друг для друга. Враги. Большую часть времени мы мечтали уничтожить друг друга. Обменивались порчами, травили, а если выпадала возможность — убивали. Взять хотя бы последнюю нашу встречу в Великую Отечественную.

Илья нахмурился.

— В смысле? — спросил он медленно. — А что насчёт вашей встречи… — Он особенно выделил слово, — два года назад? После моего дня рождения?

Маринка и Мила одновременно непонимающе посмотрели на него.

— Марена, — добавил Илья.

Серёга нахмурился.

— Марена?

Мила повернулась к нему.

— Двадцать второго декабря две тысячи восемнадцатого года. Коляда. Йоль. Ты убил меня, когда я пыталась использовать силу полнолуния и зимнего солнцестояния.

Он замер. На лице отразилось не столько удивление, сколько непонимание.

— Я не отказываюсь от своих действий, — произнёс он после паузы. — Но последний раз, когда я убивал тебя, был сорок третий год. Уж не знаю, кто это сделал два года назад, но это был не я.

Тишина накрыла комнату плотным, тяжёлым воздухом. Никто не шевелился. Даже дождь за окном, казалось, перестал идти. Каждый из них понимал, что услышанное не укладывается в логику и от этого становилось только страшнее.

Мила медленно выдохнула, будто отрезая нить, что тянулась из прошлого.

— Ладно. Это уже неважно. — Она перевела взгляд на бумаги, на круг, выложенный Серёгой. — Ритуал всё равно не работает. Даже если учесть твою последовательность. Всё равно чего-то не хватает. Одного элемента.

Она опустила руки, уставилась на круг, как на чужой след, как на замочную скважину, за которой слишком много тьмы.

— Но она… — Мила вдохнула. — Эта карикатурщица, мне кажется, она поняла, чего не хватает.

— Карикатурщица? — переспросила Маринка, приподнимая бровь.

— Кира, — с досадой пояснила Мила. — Я про неё. Пришла к нам в костюме ведьмы на хэллоуин. В корсете, с кольцами, накрашенная как на маскарад. Терпеть не могу таких. Им кажется, что если кричать, кто ты, то это делает тебя настоящей.

Серёга сдержанно усмехнулся.

— Кричит она или нет, пусть хоть в костюме Винни-Пуха ходит. Если она смогла закончить твой ритуал, над которым ты билась двести лет, значит, у неё есть и сила, и ум. Нам нужно понять последнюю часть этого уравнения. То, чего не хватало тебе.

Мила кивнула. Легкая дрожь прошла по её рукам. Вечер становился напряженнее, чем она рассчитывала.

Они с Серёгой бились над этой загадкой почти шесть часов. За окнами город уже утонул в темноте, дождь давно закончился, но воздух оставался влажным, наполненным прохладой, словно ночь ещё не до конца вступила в свои права. В комнате же воздух становился всё плотнее от усталости и концентрированного напряжения.

Мила уже не считала, какой по счёту том она притащила из мастерской. Книги громоздились повсюду: на полу, на подоконнике, между чашек, на краю дивана. Их листали, загибали страницы, перерисовывали круги. Всё было напрасно. Каждый новый символ, каждая формула, каждый знак или уже опробованы раньше, или не отзывались ничем.

Илья с Маринкой пару часов назад ещё подавали реплики, приносили чай, спрашивали, помогали, но теперь просто сидели на полу у диванов. Разговор сошел на нет. Маринка откинулась на подушки, уткнувшись в край сиденья, Илья вытянул ноги и смотрел в стену, медленно помешивая в кружке уже остывший кофе.

— Может, это любовь? — сказал он вдруг.

Все молчали секунду. Серёга приподнял бровь, поморщился:

— Вряд ли. Как она могла использовать любовь, если терпеть меня не могла? Ненависть и желание убить не помогают в таких вещах. Вот если бы ты хотел отобрать у неё силу... — он резко замолк, вскочил с пола, схватил пару листов и, зачеркивая прежние надписи, начал что-то перестраивать.

Мила молча наблюдала, уже не удивляясь. Его руки двигались быстро, точно. Через пару минут на столе был выложен круг — тот же, что до этого, но с новой логикой.

Любовь. Связь. Сила. Выбор. Бессмертие.

— Учитывая, что только ты можешь её убить, — тихо сказал Серёга, — такая последовательность логична.

Мила кивнула, пальцы на мгновение дрогнули.

— Но вряд ли Кира рассчитывает, что Илья вот так просто согласится убить Милу, — сказала Маринка. — Я бы не стала убивать Сержа, даже если бы меня заставляли.

Комната притихла.

— Я тоже, — выдохнул Илья. — Даже если меня убивать будут, я больше этого не сделаю.

Вновь повисла тишина, на этот раз насыщенная всем недосказанным. Мила посмотрела на него. В её взгляде не было страха, только понимание.

— Это многое объясняет, — сказала она. — Например, зачем ей была твоя чашка. Видимо, ей нужен был элемент, связанный с тобой. Как часть круга.

— Чашка? — переспросил Серёга.

Мила кивнула и выдохнула:

— Она пришла к нам домой. Спокойно сидела на диване, как гость, а не... — она не договорила. — Отдала мне чашку Ильи, что забрала во время их интервью. Я тогда ещё не поняла, зачем. Думала, пытается запугать, сбить с толку. А теперь ясно: она не смогла использовать её. Что-то пошло не так. Или чего-то не хватило.

Серега тихо выдохнул:

— Тогда да. Структура верная. Но, видимо, она либо добавила что-то своё, либо элемент, которого не хватает, не материальный.

— Тогда давайте попробуем, — решительно сказала Мила. — Я не умру. Силы не лишусь. Мы же знаем, что круг не завершён. Это просто тест.

— Нет, — Илья мотнул головой. — Я не встану с тобой в круг. Даже в тесте.

— Ты просто стоишь рядом. Никакой активации, — мягко сказала она.

Он не отвечал. Тогда Серега подошел, встал рядом, серьезный как никогда:

— Я буду следить. Если что-то завихрится, уберу элемент, сломав круг. А ты просто держи её за руку и смотри, что происходит.

Илья перевёл взгляд с него на Милу, будто что-то решая внутри себя, потом кивнул. Маринка сжала губы, но промолчала. В отличие от Ильи она знала структуру ритуалов и понимала, что эти двое сейчас его обманули: даже если Серега уберет лист, ничего не сломается.

Они выложили круг. Бумаги были уже немного мятые, на углах темные следы. Но символы читались. Мила встала в центр круга, чувствуя, как напряжение собирается внутри. Илья подошёл ближе, протянул руку. Их пальцы сомкнулись. Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, выдохнула коротко и решительно. Слова, будто дожидавшиеся своего часа, сами сорвались с губ, сплетаясь в шепот заклятия:

Силу древнюю, взятую и забытую, ко мне веди. Связь разорви. Скрепу любви переломи. Силу оставь мне. Бессмертие — отдай.

Моё по праву — моим да будет. Круг мой. Закон мой. Выбор мой. И отныне да будет так.

Голос звучал ровно, без колебаний, но в комнате стало невозможно дышать. Воздух сгустился до вязкой дрожи. Пространство вокруг круга натянулось, как струна, и вибрировало на грани.

Маринка, вжавшись в спинку дивана, прошептала:

— Это… сработает?

В центре круга ничего не происходило. Сила поднялась, как вода в сосуде, до краёв — и застыла. Воздух пульсировал напряжением, но не перерос в движение. Энергия стояла на грани, не решаясь выбрать сторону.

Мила открыла глаза. Взгляд стал тяжёлым, уставшим, словно из неё вытянули последние силы.

— Нет. Всё равно пусто.

Серёга посмотрел на Илью, не говоря ни слова.

— Значит, у неё тоже не сработает? — спросил тот глухо.

Серёга чуть кивнул.

— Если у неё тот же набор, что и у нас, не сработает.

Мила тяжело выдохнула, вышла из круга. Присев на пол, она начала собирать помятые листы, двигаясь медленно, стараясь не нарушить странное послевкусие тишины. Илья опустился рядом, помогая ей, передавая страницы одну за другой. Он не задавал вопросов — всё было видно по её лицу.

Когда они уже встали, собираясь вернуться к остальным, из-за спины, из глубины комнаты, словно из самой стены, раздалось тихое, неровное:

— Мама?..

Голос был незнакомый. Все замерли, не сразу поняв, что услышали. Слово повисло в воздухе. Казалось, время остановилось, а страх переплёлся с надеждой, не давая ни вдохнуть, ни отвести взгляд.

Глава 22

XXI век, 23-24 июля 2021 года Москва, ул. Знаменка

Мила резко обернулась, и листы с тихим шорохом рассыпались по полу. Её ноги подкосились, она судорожно ухватилась за Илью, второй рукой прижимая ладонь к груди, словно боясь, что сердце выскочит наружу.

Перед ней стоял высокий молодой мужчина лет двадцати пяти. Широкие плечи, густые темные волосы, уложенные назад, прямой нос и высокий лоб Ярослава и в то же время её тёплый, внимательный взгляд, знакомый до мельчайших деталей. Он был одет в простую льняную рубаху, вышитую у горла красной нитью, и мягкие кожаные штаны, заправленные в сапоги.

— Илюша, — выдохнула она почти беззвучно.

Он сделал шаг вперёд, осторожно, словно опасаясь спугнуть её.

— Матушка, — произнёс он тихо, и на губах появилась мягкая, чуть робкая улыбка.

Мила шагнула к нему и, не выдержав, бросилась в объятия сына. Сжимая его плечи, она почувствовала, как защемило грудь, как болезненно сдавило сердце, с таким трудом привыкшее к его вечному отсутствию. Она прижималась к нему, слыша ровное, сильное биение его сердца, и слезы непроизвольно потекли по её щекам.

Илья, чувствуя себя лишним, тихо отступил. Серёга и Маринка стояли неподвижно, молча наблюдая за этой невозможной встречей.

Мила чуть отстранилась, взяла лицо сына в ладони и долго всматривалась в его черты.

— Ты вырос… такой взрослый, — прошептала она, едва веря глазам.

— Время в Беловодье идёт иначе, матушка, — мягко ответил он, поглаживая её плечо. — Тысяча лет прошла для тебя и для меня. Я давно уже не ребёнок.

— А как же… мы ведь видели тебя два года назад, — осторожно вставил Серёга.

Сын Милы чуть улыбнулся, не отпуская взгляда матери.

— Боги просто показали меня таким, чтобы ты могла вспомнить. В действительности я вырос уже давно. У меня своя кузница, семья, жена, трое детей. Старшая дочь — копия ты: упрямая, гордая, с сильным характером. Средний сын спокойный, рассудительный, как отец был. А младшая дочь… вся в богов, сплошное веселье и проказы.

Маринка тихо рассмеялась, прикрыв ладонью рот:

— Всё, Милка, теперь ты официально бабушка. Добро пожаловать в клуб вечно молодых бабушек.

Мила улыбнулась, слегка смущённо взглянув на подругу, но вновь серьёзно посмотрела на сына.

— Прости меня, Илюша, что я тогда… я должна была прийти, но не смогла…

Сын покачал головой, мягко улыбаясь:

— Матушка, я никогда не винил тебя. Я всегда знал, почему ты сделала это. Ты дала мне жизнь дважды. Но я не могу остаться надолго. Этот мир не для меня — здесь я смертный. Если задержусь, то умру, матушка.

Лицо Милы потемнело, и она крепче сжала его руку:

— Как мало времени…

— Достаточно, чтобы предупредить тебя, — его голос стал твёрже, серьёзнее. — Ведьма ищет твоё имя, матушка.

Тишина накрыла комнату. Серёга и Маринка переглянулись, чувствуя напряжение момента.

— Зачем ей это? — первым заговорил Серёга, нахмурившись.

Сын покачал головой:

— Не знаю. Но я точно знаю, что она его ищет и очень упорно.

— Имя… — тихо произнесла Мила. — Моё имя потерялось в веках, я не пользовалась им с тех самых пор, как покинула Белоозеро. Никто его не помнит. Даже я сама почти не помню его.

— Почти это не значит совсем, — сказал Серёга. — Имя может стать ключом к силе и власти над тобой.

Сын вновь кивнул:

— Именно поэтому меня прислали сюда. Она близка к тому, чтобы найти то, что ищет.

— Значит, у нас все еще есть время, — с надеждой сказала Мила.

Сын мягко пожал ее руку:

— Немного. Но теперь ты не одна. Ты никогда не будешь одна.

Он посмотрел на Илью, который стоял чуть позади Милы и явно чувствовал себя не в своей тарелке. На лице мелькнула доброжелательная усмешка.

— Это он? — спросил сын, глядя на Милу. — Тот, кто рядом с тобой?

Не дожидаясь ответа, сын шагнул вперёд и крепко обнял Илью, прижимая его к себе с той силой, в которой не было враждебности, только простая, искренняя мужская теплота.

— Хороший ты, — сказал он спокойно. — Матушку бережёшь, это главное. Рад я тебе.

Илья, немного растерявшись, всё же улыбнулся и ответил на объятие, хлопнув его по спине в знак признательности и принятия.

Мила наблюдала за ними, чувствуя, как внутри разливается теплое чувство радости. На мгновение ей показалось, что время остановилось, что всё снова так, как должно быть. Но ощущение длилось недолго. Она понимала, что их минуты сочтены.

— Сколько у нас осталось? — тихо спросила она.

— Недолго, матушка. Если не уйду сейчас, уже не вернусь, — ответил он мягко.

Она подошла ближе, обвила его лицо ладонями и провела пальцами по щеке, словно старалась запомнить каждую черту. Голос дрогнул, когда она произнесла:

— Я горжусь тобой, Илюша. И люблю тебя больше всего на свете.

Они стояли так несколько долгих мгновений, позволяя себе в последний раз насладиться близостью и теплом, прежде чем им снова пришлось бы расстаться. Он обнял её крепче, словно хотел запомнить её тепло, запах, нежность материнских рук. Потом медленно отстранился, бережно взяв её лицо в ладони, и внимательно посмотрел сначала на Илью, затем снова на Милу:

— Матушка, не вини себя в том, что не смогла прийти тогда. Мы ещё встретимся, я верю в это всем сердцем. А пока живи здесь. Живи счастливо. Ты заслужила эту жизнь.

Его слова прозвучали мягко, уверенно, словно благословение, которое Мила ждала тысячу лет. И теперь, глядя в спокойные, глубокие глаза своего взрослого сына, она почувствовала впервые за всё это бесконечное время тихую, неизменную уверенность в том, что её сын счастлив.

Он ещё раз крепко прижал её к себе, сдержанно улыбнулся, с любовью и нежностью взглянул ей в глаза. Затем сделал шаг назад, отдаляясь медленно, но уверенно. Его фигура начала терять чёткость, постепенно становясь прозрачной, словно утренний туман, растворяющийся с первыми лучами солнца. У самой стены он окончательно исчез, оставив после себя лишь тонкий след прохладного воздуха и ощущение тепла в сердце Милы.

Мила плакала тихо, почти беззвучно, чувствуя одновременно и глубокую благодарность, и пронзительную горечь. Вся её жизнь, бесконечно долгая и трудная, была ради этого мальчика, которого она потеряла в самом начале пути. Но сейчас, впервые за тысячу лет, она знала наверняка: он был счастлив. И этого ей было достаточно.

Илья осторожно подошёл к ней, обнял за плечи, мягко притянул к себе, пытаясь хоть как-то утешить. Она прижалась к его груди, медленно выдыхая, закрыв глаза и постепенно успокаиваясь.

Маринка и Серёга, не желая нарушать такую личную, почти сакральную минуту, тихо отошли на кухню, забрав с собой грязные чашки.

— Как такое может быть? — приглушенно спросила Маринка, наливая себе воды. — Она ведь открыто писала в своих статьях ее имя, разве не так?

— Так, — кивнул Серёга, задумчиво глядя в сторону двери. — Но, судя по всему, имя, которым она представляется миру, не её настоящее. Я, честно говоря, думал, что «Анна» и есть её имя…

— Нет, — тихо сказала Мила, появившись на пороге кухни. В её глазах была такая глубокая печаль и усталость, что никто не решился что-то сказать. Она слегка оперлась на дверной косяк, чувствуя себя слишком уставшей и хрупкой после этой встречи. — И не Мила, и даже не Анна.

Серёга удивлённо поднял брови, растерянно переводя взгляд с Милы на Илью.

— Я перестала использовать своё настоящее имя в четырнадцать лет, когда мать отправила меня в Новгород, — продолжила она. — Тех, кто мог бы помнить его, давно нет в живых. Никто не знает моего настоящего имени, кроме меня самой.

Мила на мгновение замолчала, собираясь с мыслями.

— Теперь ясно, почему она убивает моих знакомых. Она пытается найти моё имя через них.

— А если ты сама скажешь его нам? — осторожно спросила Маринка.

Мила покачала головой и мягко улыбнулась.

— Нет. Если я произнесу его вслух, вы все окажетесь в опасности. Это имя остаётся последней преградой и единственной защитой, которая у меня осталась.

Все понимали, что уже находятся в опасности. Кира не останавливалась ни перед чем, не боялась ни убийств, ни краж, ни вторжений в чужие дома. Имя оставалось последней деталью её страшной головоломки, и они были готовы сделать всё, чтобы эта деталь так и осталась тайной.

Тишину нарушил голос Маринки, прозвучавший с неожиданным весельем:

— Ну что, Илья, как тебе знакомство с пасынком, который, между прочим, старше тебя примерно на тысячу лет?

— Марина! — одновременно воскликнули Мила, Илья и Серёга.

Маринка закатила глаза, посмотрела в потолок и махнула рукой.

— Ой, всё понятно. Никакого чувства юмора в этой семье.

На её лице появилась улыбка, теплая и настоящая, как спасательный круг, брошенный в неспокойную воду. Напряжение в комнате ослабло, и даже Илья с лёгкой усмешкой выдохнул, взяв тряпку, чтобы вытереть стол. Мила тоже улыбнулась, благодарно глядя на подругу.

Пока Маринка и Илья собирали со стола чашки и крошки, Мила слегка коснулась локтя Серёги. Он повернулся к ней, настороженно и внимательно, уже узнав этот её молчаливый взгляд.

— Пойдём, — тихо сказала она, и он послушно пошел следом.

Они отошли туда, где начинался короткий коридор к мастерской. Свет здесь был теплее, приглушённый, и Мила остановилась у двери, на секунду задержав дыхание.

— Мне нужна услуга, — прошептала она, не отводя взгляда. — Сможешь опубликовать одну статью?

Серёга кивнул, не раздумывая.

— Конечно. Скинешь мне текст?

— Сейчас, — коротко ответила она и скрылась в мастерской, удерживая полы халата, чтобы не зацепиться за дверную раму.

Он остался стоять у стены, глядя на закрытую дверь. Через минуту Мила вернулась, держа в руке чёрную флешку. Протянула её молча, осторожно, отдавая не просто носитель, а нечто большее.

— Только никому из них не говори, — тихо добавила. — Обещаешь?

— Обещаю, — серьёзно сказал он, убирая флешку в карман.

Она кивнула и ушла, не оборачиваясь. Серёга остался стоять, чувствуя, как невидимый груз этой просьбы уже начинает давить где-то глубоко в груди.

Глава 23

XXI век, 26-30 июля 2021 года Москва

Прошло два дня.

В квартире на Знаменке стояла тишина. Не тревожная, а такая, что напоминает затишье перед бурей. Никто не знал, что будет дальше.

Мила почти не выходила из дома. Она могла часами сидеть в кресле на балконе, смотреть на улицу и молчать. Илья чувствовал, как в ней что-то закрывается, как между ними медленно вырастает невидимая стена. Он тревожился, но не спрашивал. Ему казалось, что любое слово только усугубит то хрупкое равновесие, в котором они держались.

Маринка и Серёга тоже предпочитали оставаться дома. Серёга почти всё время проводил за ноутбуком, печатая быстро, сосредоточенно. Когда Маринка подходила ближе, он едва заметно закрывал крышку, и она каждый раз делала вид, что не замечает. Ей это не нравилось, но спрашивать она не решалась. Между всеми четверыми повисла настороженность, похожая на тонкую плёнку, которая вот-вот лопнет.

Кира затаилась. Не появлялось ни новых статей, ни следов активности. Казалось, она чувствовала, что за ней наблюдают, и теперь выжидала момент, чтобы ударить первой.

Мила не сидела без дела. Она обзванивала всех, кого могла вспомнить — старых знакомых, коллег, тех, кто хоть когда-то касался её жизни. Разговоры получались короткими и точными, словно она диктовала инструкции. Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалось, что за каждой фразой стоит тревога. Почти всем она отправляла защитные амулеты, а тем, кто соглашался, делала ритуалы на расстоянии, используя фотографии.

Иногда казалось, что она что-то замышляет, но не говорит ни с Ильёй, ни с Маринкой. Это особенно ранило Маринку, привыкшую знать всё и всегда.

С Ильёй Мила всё же поделилась. Она сказала, что ощущает, Кира, возможно, не одна. Её настораживало, что на той нет ни малейшего следа магии. Это было нелогично: сила, которой хватило, чтобы воскресить бессмертную ведьму, должна была ощущаться в воздухе, вибрировать, давить. На такую работу потребовалась бы энергия, которую Мила даже представить не могла, ведь когда её делали бессмертной, участвовали трое богов. По логике, Кира должна была ощущаться примерно так же, как в тот день в Новороссийске, когда они сражались с Серегой и Илья с Маринкой просто физические чувствовали давление силы, но вокруг неё стояла тишина.

Серёга в это время работал над статьёй, той самой, что Мила передала ему на флешке, не сказав, что в ней. Прочитав её, он понял всё без объяснений. Вместо этого убрал из него боль, сделал тон спокойным, уверенным, и превратил письмо в сдержанный ответ. Статья получилась личной, сильной, выверенной. Он поставил своё имя и оформил материал как интервью, чтобы не возникло вопросов.

Редакции отказывали одна за другой, ссылались на усталость аудитории и «неудобный контекст». Пришлось звонить старым знакомым, просить, убеждать и даже врать. На третий день статья вышла.

“Одержимая героиней

Как журналистка Кира Талькова превратила чужую трагедию в сенсацию Автор: Сергей А.

История Милы Новгородской не о чуде. Это история о том, как легко потерять всё — документы, связь, право голоса — и как трудно вернуть хотя бы себя.

В мае 2019 года преподаватель МГУ Илья Стрелков опознал тело своей девушки. По всем признакам это была она: одежда, рост, особые приметы. Следствие закрыло дело, поставив точку. Для всех, кроме него. Тогда никто не мог представить, что через два года Мила вернётся.

В 2021 году она пересекла границу без документов, без связи, без возможности быстро связаться с близкими. По её словам, она оказалась за рубежом случайно и надолго потеряла контроль над собственной жизнью.

"Я не исчезала. Я просто оказалась в другой стране, без документов, без доступа к деньгам и связи. Сначала не могла выйти на контакт физически, потом не имела на это права. Только когда границы начали открываться, я смогла вернуться. Да, я приехала без восстановленных бумаг, но иначе просто не могла", — говорит Мила.

Эта история могла стать примером того, как человек возвращает себе голос и место в мире. Но журналистка Кира Талькова решила иначе. По словам Милы, Талькова появилась в её жизни неожиданно, под предлогом интервью с Ильёй Стрелковым о его книге. Тогда всё выглядело как обычный рабочий визит. Теперь понятно, что это было началом истории, где реальность и вымысел сплелись в сюжет, рассчитанный на просмотры.

Талькова не взяла комментарий у самой Милы, не запросила документы, не сверилась с очевидцами. Зато включила в статью фрагменты романа Стрелкова — художественного текста, написанного в состоянии утраты. Так личная боль превратилась в инструмент сенсации.

История женщины, которая потеряла всё и вернулась, могла стать рассказом о выживании. В руках Киры Тальковой она превратилась в конспирологический триллер с намёками на мистику, анонимными источниками и выдуманными деталями.

"Я не выходила из дома. Я не могла работать. Мне писали угрозы, звонили с незнакомых номеров. Каждый раз, когда звонили в дверь, я замирала. Я не хотела, чтобы меня жалели. Но это стало хуже жалости. Меня разобрали на части", — вспоминает Мила.

Это уже не журналистика. Это медийное насилие. Под видом расследования чужая жизнь была превращена в общественное шоу. Источники, письма, факты — всё оказалось собранным из воздуха, без доказательств и проверки.

Сегодня Мила Новгородская пытается вернуть себе спокойствие. Она не даёт интервью, не ищет славы и не просит ничего, кроме одного: чтобы её оставили в покое.

Главный вопрос этой истории звучит уже не как "где была Мила Новгородская?"

Он другой: на каком этапе журналистика перестала быть поиском правды и превратилась в охоту за сенсациями?”

Мила не стала читать статью сразу. Посмотрела на заголовок, на первое фото, потом закрыла ноутбук. Вернулась к нему позже, когда Илья готовил что-то на кухне. Читала медленно, строчку за строчкой, до самого конца.

Когда закончила, тихо закрыла ноутбук, встала, подошла к Илье и просто обняла его. Без слов, крепко, будто пытаясь сказать больше, чем могла произнести.

— Ты не боишься, что она теперь пойдёт в наступление? — спросил он почти шёпотом, когда она стояла у него в объятиях, уткнувшись носом в его шею.

— Именно этого и жду, — ответила Мила спокойно. — Пришло моё время наступать. Она не знает моего имени. Значит, отвлечётся. Перестанет трогать других. Переключится на меня.

Илья выдохнул, уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке.

— О-о-о, страшная бессмертная ведьма вернулась и наводит шороху…

Мила чуть отстранилась, глядя на него с тем самым выражением, от которого люди обычно забывали, как дышать.

— Я терпела достаточно. Она не слабая, но и я не из библиотеки пришла.

Они замерли, а потом Мила фыркнула, не выдержав, и первой рассмеялась. Илья подхватил, вытирая слёзы от смеха.

— Всё, — сказал он, усмехаясь, — я официально запрещаю тебе смотреть соцсети.

— Поздно, — ответила она, улыбнувшись. — Я уже всё прочитала.

Она замолчала на секунду, а потом добавила тише:

— Теперь пусть читает она.

Прошло несколько дней. Напряжение не спадало, просто меняло форму. Мила почти не спала ночами, Илья держался рядом, Серёга не выходил из дома. Все понимали, что ответ будет. Вопрос только — когда и по кому.

Кира молчала. В соцсетях стояла тишина. Ни провокаций, ни комментариев, ни эфиров. Казалось, она ушла под воду.

А потом удар пришёл. Только не по Миле.

По Маринке.

Это случилось в один из самых обычных вечеров.

Серёга уехал по делам, обещая вернуться к ужину. Маринка пришла домой первой, поднялась на этаж, вставила ключ в замок. За мгновение до того как дверь открылась, сзади мелькнула тень. Удар пришёл быстро, точно, без предупреждения. Кто-то толкнул её внутрь, схватил за волосы и затащил в квартиру.

Она пыталась отбиваться, кричала, вырывалась. Но силы были неравны. Её били хладнокровно — по рёбрам, по спине, по рукам. Не насмерть, а с пугающим контролем, как это делает тот, кто хочет не убить, а покалечить.

Маринка осталась в сознании. Она отползла в угол прихожей, прижимая руки к груди, наполовину в боли, наполовину в шоке. Входная дверь осталась приоткрытой. Именно так Серёга её и нашёл.

Он вызвал скорую сразу, не думая. Руки дрожали, когда он обнимал ее, повторяя одно и то же: «Ты в порядке. Я здесь. Я с тобой». Только когда её уже увезли, позвонил Илье. Говорил отрывисто, не контролируя голос.

Когда Мила и Илья приехали в больницу, Маринку уже перевели в палату. Сломанные ребра, поврежденное запястье, сотрясение. Легче, чем у тех, кого Кира трогала до этого, но всё равно страшно. Воздух пропитался запахом лекарств и боли.

Маринка старалась держаться. Улыбалась, шутила, что в следующий раз будет пользоваться перцовым баллончиком. Но в её глазах оставалось то, что невозможно скрыть за иронией: она боялась.

Мила сидела на краю кровати, не отводя взгляда. Илья стоял у стены, почти не дыша. Время казалось тягучим, вязким, как в кошмаре.

Когда врач зашёл, он попросил Серегу выйти в коридор. Их разговор длился недолго. Через несколько минут Серёга вернулся. Он не сказал ни слова. Мила всё поняла без слов, поняла по лицу Сереги, по тому, как дрогнули его плечи, по тишине, от которой сжалось сердце. Она догадывалась уже раньше, что Маринка может быть беременна. Что-то в ней изменилось: стала немного рассеянной, чаще улыбалась сама себе, иногда, задумавшись, касалась живота, будто машинально. Тогда Мила не спросила, не захотела лезть с расспросами, решив, что подруга сама всё расскажет, когда будет готова.

Теперь, глядя на Серёгу, она поняла — рассказать уже некому. Он стоял у окна, опершись ладонями о подоконник, неподвижный, как будто внутри него что-то сломалось. В его взгляде читалась вся тяжесть мира — боль, вина, бессилие и то немое отчаяние, которое не выражается словами.

Мила ощутила, как в груди поднимается тяжесть, похожая на камень, и дыхание становится рваным. Её захлестнула вина — не просто осознание, а всепоглощающее чувство, лишающее воздуха. Если бы не она, если бы не Кира, если бы не эта война, которую она сама начала, Маринка сейчас бы сидела дома, в пледе, с чашкой чая в руках, с новым будущим под сердцем. Вместо этого — больница, бинты, запах лекарств и потеря, которую никто еще даже не успел осознать.

Она сидела, не чувствуя ног, сцепив руки на коленях, чтобы хоть как-то удержать себя в этом теле. Глаза жгло, но слезы не шли. Всё внутри словно выжгло. Маринка не знала, Серёга не знал, и теперь они оба узнают только как о потере. Ребёнок, о котором никто не успел порадоваться, не получил имени, не прожил ни дня — стал очередной жертвой её собственной истории.

Мила смотрела на белые стены, на тень Серёги, застывшего у окна, и чувствовала, как внутри всё ломается.

Кира ударила в неё, но попала в тех, кто стоял рядом. И теперь чужая кровь на руках врага была и на ее руках тоже.

— Дай ключи от машины, — сказала она Илье, не поднимая взгляда.

Илья молча вынул ключи из кармана и вложил их в её ладонь. Её пальцы сомкнулись резко, с силой.

На ней было чёрное платье и серый кардиган до колен. Ткань чуть натянулась в плечах, когда она вытянула руку в сторону. Потом Мила перевела взгляд на Серёгу.

— Где она работает?

Серега назвал адрес тихо, без вопросов и суеты; в голосе проскользнуло понимание, которое не требовало слов. Илья шагнул ближе, но Мила отстранила движение одним взглядом.

— Я поеду с тобой, — сказал он, почти в то же мгновение, но его предложение встретило короткий отказ.

— Нет, — ответила она спокойно. — Я сама.

Она резко встала с кровати, коснулась рукой ноги Маринки и направилась к двери. Шаги были ровными и уверенными, спина выпрямилась; печаль и вина исчезли, оставив одну только решимость. Когда она взяла за ручку, Серега тихо произнес:

— Мила.

Она обернулась и встретила его взгляд. В нём не было упрека, только вопрос и легкое опасение. В ответ прозвучали только слова, сухие и окончательные.

— Я постараюсь не убить эту суку.

И вышла. Дверь за ней прикрылась почти неслышно. Но тишина после неё осталась тяжелой, как свинец.

Глава 24

XXI век, 30 июля 2021 года Москва

Мила ехала быстро. Руль под руками почти дрожал от давления, а машина на поворотах ввинчивалась в асфальт. Она вжалась в кресло, взгляд острый, прицельный. Сердце било глухо, тяжело, в висках стучало напряжение. Ни пробок, ни знаков, ни города вокруг. Только цель.

Редакция находилась в старом здании на Большой Никитинской — двухэтажный кирпичный дом, облупленные стены, облезлая вывеска. Перед крыльцом, у лестницы, толпились трое — парни в футболках, с сигаретами в руках. Завидев её, один застыл с окурком у губ, другой уронил зажигалку. Узнали. Конечно узнали. Они были единственные, кто не перепечатал статью Серёги. Поддержали Киру.

Мила подошла. Тишина встала между ними, как бетонная плита.

— Она здесь?

Один быстро кивнул — подбородком, глаза не отрывая от неё.

— Спасибо. — Тон был ровным, пустым.

Она прошла мимо. Поднялась по лестнице, обогнала какие-то шаги, распахнула дверь на второй этаж и вошла.

Запах кофе, шум клавиш, кондиционер. Редакция работала. Люди повернулись — сначала просто, машинально, потом узнали. Мгновенно. Тишина срезала звук. Её узнавали, ахали, кто-то поднялся из-за стола, кто-то полез за телефоном.

Мила нашла Киру взглядом сразу. Та стояла у своего места, опираясь о стол, кружка в руке, волосы аккуратно уложены, губы накрашены, улыбка тонкая. Бровь приподнята, голова чуть наклонена: «Ну? Вот ты и пришла» читалось в каждом её движении. Люди вокруг расступились. Кира смотрела самодовольно, словно была уверена, что Мила не посмеет, что останется той, о которой написала в своей статье: надломленной, запуганной, покорной.

Но Мила уже прошла ту точку. Кира задела самое дорогое и Мила не могла этого простить.

Мила схватила Киру за волосы и с такой силой приложила её лицом об стол, что чашка на краю подпрыгнула и разбилась. Дерево треснуло. Кира осела, но Мила подняла её за шкирку как тряпичную куклу, прижала к стене и впилась пальцами в горло.

— Ну, — выдохнула она. — Это то, чего ты ожидала? Думала, что я буду вечно защищаться?

Кира дернулась, пытаясь вывернуться, губы треснули, кровь блеснула на коже. Её руки барахтались в воздухе, но чувствительность раздраженно ускользала: там, где пальцы вгрызались в горло, разгоралась еще и другая сила — будто невидимые пальцы точечно давили на точки под ключицей, на грудину, на виски. Каждый нажим приходил, как удар молота и как игла одновременно: дышать становилось трудно, в груди сжималось не только горло, а всё пространство вокруг.

Кира чувствовала, как мир меняет вес. Сначала казалось, что комната накрывается влажной тяжестью — потолок, стены, светильники давят на плечи так, будто здание начинает сползать вниз и давить её на место, где сжата шея. Одновременно лёгкие рвались, воздух будто отвернулся: горло сжималось жёстче, уши звенели, глаза выпучились. Но в них всё ещё плыл безумный азарт: она смотрела на Милу, как на долгожданную искру.

Она не спешила.

— Это тебе за неё. За Маринку. За ребёнка, которого она носила, — выдохнула Мила.

Пальцы усилили хватку и магия, которую она раньше скрывала, текла локально и прицельно: точечным давлением мышцы сдавались, каждый вдох стоил усилия, но сознание при этом оставалось по-странному ясным, сосредоточенным на одной лишь боли.

— Хочешь моё имя? — прошипела Мила, и слова резали ровно так же, как её пальцы. — Ну так приди и спроси, сука. Никто из прошлого, за кем ты бегала, не знает моего имени.

Парни в редакции рванулись вперёд, врезаясь плечами, хватая за руки и талию. Потянули её назад, отрывая от стены, но Мила вырывалась, зубы сжав, глаза пылая. Тащили, буквально оттаскивали от стены, а она кричала:

— Хочешь, чтобы я тебя покалечила? Хочешь посоревноваться? — кричала она в ответ на попытки оттащить. — ДАВАЙ! Но если ещё раз подойдёшь хоть к кому-то — я тебя убью. Я клянусь.

Кира сползла по стене, вытирая кровь, смех у неё был тихий и сдавленный, с треснувшими губами. Она смотрела на Милу как на трофей: в её лице не было ни страха, ни раскаяния, только восхищение.

Милу вывели в коридор. Оттащили, закрыли дверь между ней и редакцией. Она не сопротивлялась уже. Просто стояла, руки дрожали, дыхание резкое, лицо белело. Внутри всё горело — не магией теперь, а открытым, черным гневом.

Она спускалась по лестнице медленно, будто каждый шаг давался усилием. Сердце сбивалось с ритма, кровь пульсировала в висках, в груди будто стучал глухой барабан. На ладонях чужая кровь. Пальцы дрожали, тело мелко трясло, но не от страха — от злости. От того, что не добила.

На улице стоял жаркий, пыльный воздух. Асфальт дышал зноем, пахло выхлопами и пылью. Она села в машину, захлопнула дверь и откинулась на спинку кресла. Несколько секунд просто жадно дышала, будто только сейчас ей позволили вдохнуть.

Завела двигатель. Повернула ключ, включила передачу, тронулась. И уже на первом перекрёстке сорвалась на крик — рвано, хрипло, во всю глотку. Просто выпуская всё, что накопилось внутри: гнев, боль, вину, страх. Всё.

Она понимала, что теперь будут проблемы и, возможно, серьёзные. Нападение в редакции, камеры, свидетели. Она не глупая и не безрассудная. Просто ей было всё равно. Ей плевать. Она сделала то, что должна была, и не пожалела ни на миг.

В больницу вернулась позже в том же черном платье, с закатанными рукавами серого кардигана, но на коже запеклась кровь. Когда она вошла в палату, разговоры стихли. Все взгляды повернулись к ней.

— Мила?.. — тихо спросил Илья. — Что ты сделала?

— То, что должна была, — спокойно ответила она.

Подойдя к кровати, она обняла Марину осторожно, почти не касаясь, лишь прижав ладони к её плечам. Медленно, тепло. Маринка уткнулась лбом в её щёку, выдохнула и только потом коротко кивнула Серёге.

Он понял без слов.

— Пойдем, — сказал он Илье. — За кофе.

Мила села рядом с Маринкой и поправила простыню у локтя подруги. Она не знала, что сказать, не знала, как поддержать. Маринка посмотрела на нее внимательно и вдруг спросила:

— Скажи честно. Ты её...?

— Не убила, — ответила Мила. — Но было очень близко.

— И как?

Мила чуть усмехнулась уголком губ.

— Приложила её лицом об стол, — спокойно сказала Мила. — Потом пару раз об стену. Хотела придушить. Если бы парни не оттащили, я бы наверное ее убила.

Маринка медленно выдохнула. В глазах мелькнул огонек.

— Ну, хоть кто-то сделал то, что всем хотелось.

Мила чуть наклонила голову, её голос стал ниже, жестче, спокойнее:

— Мне так жаль, — прошептала она. — Я бы сделала всё, чтобы это случилось со мной, а не с тобой.

Маринка замотала головой.

— Нет. Не говори так. Это не ты. Это она. Только она. Она и всё, что с ней связано.

Маринка смотрела в потолок. Долго. Потом, не поворачиваясь, тихо сказала:

— Мы не планировали. Не прямо. Но… мы хотели.

Она сглотнула.

— Я всё думала, что потом. Потом, когда всё уляжется. Когда будет время. Когда он перестанет всё помнить, а я перестану бояться. А теперь…

Мила не отвечала. Она лишь держала Маринку за руку, слушая, надеясь, что хотя бы это поможет чувствовать ей себя лучше.

— Я даже не знала, мальчик это был или девочка, — продолжила Маринка. — И теперь никогда не узнаю.

Голос ее был ровным, но сухой. Не от того, что не чувствовала. От того, что чувствовала слишком много.

— У меня даже не было времени подумать, — прошептала она. — Я ходила… просто ходила, и думала: «Вот это я дура. Надо бы тест купить». Всё собиралась. Всё потом. Всё, когда будет настроение. А теперь уже неважно. Всё равно поздно.

Губы дрогнули. Она сжала зубы, но слёзы всё же побежали по вискам, впитываясь в подушку.

— Мне кажется, я подвела его. Не защитила. Не признала. Даже внутри себя. А он…он… был. А теперь нет. И никто этого не поймёт.

Мила наклонилась ближе, положила ладонь ей на щеку, вытирая слезы.

— Я понимаю, — сказала она тихо.

Маринка медленно повернулась к ней, уткнулась лбом в плечо. Мила забралась к ней на кровать и аккуратно устроилась рядом. Обняла Маринку и тихо прошептала:

— Я не могу вернуть его. Но я рядом. И если тебе станет легче, то поплачь. Если нужно что-то разбить, ты только скажи и я притащу сюда половину магазина посуды. Если нужно кого-то убить, скажи и я притащу сюда эту мразь.

Маринка ухмыльнулась и сразу поморщилась.

— Смерть повлияла на тебя просто ужасно. Ты начала ругаться и познавать мемы. Так скоро закуришь и придется отпустить тебя из-под моего крыла.

Мила улыбнулась.

— Я думаю, что это ты на меня так повлияла.

Маринка медленно вздохнула, поморщилась и прошептала:

— Только не колдуй, чтобы отомстить, ладно?

Мила кивнула. Она устроилась поудобнее, обняла Маринку аккуратно, насколько смогла и прошептала в ответ:

— Только потому что ты просишь.

Когда они с Ильёй вернулись домой, уже стемнело. Квартира встретила их полумраком, привычной тишиной и еле заметным запахом обеда, оставленного на столе. Ни один из них не включил свет сразу.

Они молчали. Мила опустилась на диван, облокотилась на подлокотники и уставилась в темное окно, где стекло отражало только тусклые огни улицы. Илья прошёл на кухню, поставил чайник и так и не нажал кнопку, он прислонился к столешнице, слушая, как за окном тихо стекает вода с кондиционеров.

Вина сидела в Милe плотным комком: за то, что не увидела, за то, что не предугадала, за то, что не сумела защитить тех, кого любила. Мысль о потерянном ребёнке давила сильнее всех слов. А Илья не знал, как её поддержать. Не знал, что сказать другу. Не знал, как быть с Маринкой, когда встречал ее взгляд. Всё это напоминало ему страшный сон, из которого они должны были вот-вот проснуться. Но сон не заканчивался.

Тем временем, в другой части города, Кира сидела за ноутбуком. Лицо ее было разбито, губа распухла, нос еще болел, но в глазах не читалось страха — только расчёт. Она просматривала собранную ею информацию, перечитывала детали и отмечала шаги, которые должны были вывести дело в нужную точку. Мила уже выдала ей часть нужной информации под эмоциями. Это знание теперь работало на Киру, вплетенное в новый план, рассчитанный на то, чтобы выбить Милу из равновесия надолго.

Это стало не просто противостоянием. Это была месть.

Глава 25

XXI век, 1-6 августа 2021 года Москва

После больницы всё изменилось. Не сразу, а медленно, исподтишка, как сквозняк, от которого поначалу лишь тянет в затылке.

Мила почти перестала бывать в спальне. Как только рассвет пробивался сквозь шторы, она вставала, быстро одевалась и уходила в мастерскую. Не завтракала, не разговаривала, просто исчезала за закрытой дверью. Возвращалась поздно, молча проходила мимо, принимала душ и ложилась не рядом, а на краю кровати, спиной к нему, словно не замечая его присутствия. Засыпала мгновенно, и каждое утро всё повторялось.

Илья часами лежал один, глядя в потолок, в телефон или в пустоту. Иногда смотрел на её спину. В ней не было ни враждебности, ни раздражения — только сосредоточенность и холод, от которого его самого начинало знобить.

Мастерская жила собственной жизнью. Воздух в квартире сгущался, особенно по ночам. Казалось, стены дрожат от напряжения: на полках подрагивали книги, срывались листья с растений, а пыль, даже при закрытых окнах, двигалась по полу, будто подгоняемая невидимым ветром. Илья чувствовал, что она работает с чем-то сильным, слишком сильным. Колдовство пронизывало пространство, оседало на коже.

На четвертый день он не выдержал.

Подошёл к двери мастерской, постоял. Потом резко открыл без стука. Мила сидела за столом. Перед ней кипа бумаг, старых листов, какие-то папки, тетради. Она выписывала что-то на карточки, откладывая их в сторону. Даже не заметила, что он вошёл.

— Что это? — спросил он тихо.

Она не подняла головы.

— Порчи, — просто сказала она.

Илья медленно подошёл ближе, стараясь не тронуть бардак на полу.

— Ты насылаешь на неё порчи?

— Да, — ответила спокойно. — Пока они ей сильно не вредят. К сожалению.

Он на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь удержать слова внутри. Потом вдохнул, выпрямился, сжал пальцы в кулак.

— Маринка просила тебя не мстить.

Мила подняла глаза. Медленно. Взгляд был холодным, отстраненным, будто он стоял перед чужой женщиной.

— Не ей решать.

Он шагнул ближе, наклонился, оперся ладонью о край стола.

— Что ты творишь вообще?

Она вздрогнула, отложила ручку, повернула к нему голову. В её глазах вспыхнуло что-то живое, сырое, почти злобное.

— Я защищаю тех, кого люблю.

— Это не защита. Это месть. Ты…

Мила резко подняла голову, глаза её сверкнули.

— Если бы я шарахнула её ещё тогда, когда она пришла к нам домой, ничего этого бы не случилось! — выкрикнула. — Но я остановилась. Из-за тебя! Не хотела, чтобы ты видел. Хотела остаться… такой, какой ты меня придумал. Такой белой и пушистой, какой я никогда не была. И вот он, результат!

Илья отшатнулся. Её голос был болью, выдохом ярости, сдержанным, но оттого только страшнее.

Мила развернулась и прошла к стеллажу, открывая ящики, перебирая бумаги, сдвигая коробки. Движения её были нервными, резкими.

— То есть теперь я виноват? — тихо спросил он.

Она застыла, выпрямилась. Потом резко повернулась, в её голосе звенела ярость.

— Что тебе от меня нужно? Чтобы я сидела и готовила ужины? Или фильм посмотрим, уютно так?! Я НЕ МОГУ! Если бы я не тратила время на всю эту вашу нормальность, она бы уже была мертва! НИКТО бы не погиб из-за меня. Маринка была бы цела!

— То есть жить — это бесполезная трата времени?! — шагнул к ней он. — Быть рядом с кем-то — ошибка? Лучше снова носиться по миру, уничтожая всё, что кажется угрозой?! Или сидеть здесь, как в склепе, и молчать сутками — это нормально?! Мне уже страшно не от Киры. А от того, кем ты становишься!

Она стиснула кулаки, дыхание стало прерывистым. Лицо побледнело, губы дрогнули, но она удержала голос ровным.

— А что мне делать? Сидеть и ждать, когда она снова ударит? Кто должен умереть, чтобы ты перестал читать мне мораль? А если это будешь ты, а? Что мне делать потом?! Радостно её приветствовать?!

— В чём проблема, чёрт возьми, поговорить! — его голос сорвался. — Сказать, что чувствуешь? А не… не уходить в себя так, будто других не существует.

Она вздрогнула, словно от пощёчины, а потом сорвалась сама:

— Я не умею! Тысячу лет я была одна! Видела сотни смертей, и не только своих, но и чужих! Ты знал, что я не белая и пушистая! Всегда знал, что я могу быть жестокой! Почему именно сейчас ты решил читать мне мораль? Почему именно сейчас это стало проблемой?

Она задыхалась от слов, от боли, от гнева. Голос дрожал, но не ломался.

— Я устала бояться, что однажды проснусь и не увижу тебя рядом. Или что она убьёт кого-то ещё, пока я отвлекаюсь. Пока я обнимаю тебя вместо того, чтобы закончить ритуал.

Она опустила голову, сжала пальцы до боли. Голос стал тихим, почти безжизненным:

— Я лучше проведу остаток жизни здесь, в мастерской. Пока эта тварь не сдохнет. Вот тогда, может быть, я позволю себе выдохнуть.

Илья стоял молча. Лицо осунулось, глаза потемнели. Когда наконец заговорил, голос прозвучал хрипло, почти устало:

— Тогда не удивляйся, если однажды проснёшься, а меня действительно не будет.

Она вздрогнула, посмотрела на него, словно впервые увидела.

— Ты этого хочешь? — спросила почти шепотом.

— Нет. Я не хочу терять тебя. Но ты сама уходишь, Мила. Ты отстраняешься, не пускаешь меня в свою жизнь. А я не хочу жить рядом с человеком, который меня не видит. Я хочу, чтобы ты мне доверяла, а не держала рядом из страха потерять контроль… или как запасной выход, если однажды решишь, что устала жить.

Мила замерла. Эти слова прорезали её до самой сути, попали туда, где не было защиты. Она любила его. Очень любила. Но то, что он сказал сейчас, разбило её окончательно.

— Тогда, может, тебе действительно лучше уйти, — произнесла она спокойно, без истерики, просто как факт, страшнее любого крика.

Он стоял неподвижно. Несколько секунд, ставших вечностью, тянулись между ними, как тонкая нить. Потом он отвернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Он шёл по городу, не разбирая дороги. Мокрый асфальт блестел под фонарями, воздух пах дождём и транспортом. Мысли путались, сердитые и острые — на Милу, на себя, на ситуацию. Но больше всего на то, что в порыве он сказал ей те слова. Он выругался вслух. Это было лишнее. Даже если он чувствовал именно так, он не должен был говорить это.

Достал телефон. Имя Милы было под большим пальцем, но он не нажал. То ли гордость, то ли страх. Вместо этого провёл пальцем вниз. До той, с кого всё началось.

Кира ответила почти сразу. Через двадцать минут он уже заходил в кафе, где она сидела у окна с планшетом и чашкой кофе, словно всё было обыденно. Она подняла глаза, на губах усмешка, не враждебная и не дружелюбная, а любопытная. Он сел напротив, не успев понять, кого первым ищет взглядом: планшет или её лицо.

— Странный выбор места для встречи, — сказал он.

— Ты же хотел поговорить. А я предпочитаю, чтобы у свидетелей был хороший кофе, — пожала плечами она. — Ну что, защитник. Пришёл сказать, чтобы я держалась подальше от вашей бессмертной?

— Просто отстань от нас.

Кира усмехнулась, слегка покачивая головой.

— Скажи своей ведьме, чтобы отдала силу. Тогда я исчезну.

— Ты знаешь, что она не может. Если отдаст — умрёт.

Кира приподняла брови, удивлённо.

— О, так ты правда не знаешь, как это работает? — она оперлась на стол локтем, глядя на него почти по-учительски. — Если она отдаст силу сама, возможно, она останется. Даже станет смертной. А вот если я приду за ней, она умрёт. И, кстати, убьёшь её именно ты.

Он ухмыльнулся, чуть вежливо, чуть презрительно.

— Вряд ли.

Кира фыркнула так, будто ему следовало принять это за оскорбление.

— Ну тогда я просто убью тебя и дождусь, пока родится новый. — Она наклонилась чуть ближе, взглядом обмерив его лицо, шею, плечи. — Хотя… ты единственный, к кому она прыгнула в постель. Не то чтобы я её виню, — её голос стал чуть теплее, почти интимным, — ты, конечно, хорош. Но…

Она убрала планшет в сумку и откинулась в кресле. Мимолётно, как будто только сейчас решив, что театральность окончена.

— В любом случае, я получу то, что хочу. Вопрос только в том, где будешь ты. Конечно, я не понимаю твоих замашек геронтофила, но... — она наклонилась снова вперед, — если ты встанешь на мою сторону — я, может, и сохраню ей жизнь.

— Мечтай, — отрезал он.

— Лучше потом написать ещё одну слезливую книжонку о непокоримой любви, да? — усмехнулась она. — А я тебе предлагаю реальный выход. Я не шучу, когда говорю, что ты не единственный и не препятствие.

Она сунула руку в сумку и извлекла тяжелую папку. Открыв её, расстелила перед ним бумажные фотографии, распечатки, копии протоколов.

— Этот, — она ткнула пальцем в фото, — сошёл с ума, когда она воскресла у него на глазах. У него было шестеро детей.

— Этот, — ещё один отпечаток, — отсидел за её убийство. Хотя трупа не нашли.

— Эта пыталась её убить и твоя добрячка прикончила её.

— И это только то, что у меня в папке. Это — часть, — произнесла Кира и сложила пальцы, подчёркивая слово. — А это массовое убийство. Ведьм, конечно. А ведь они плохого твоей ведьме не желали, лишь пригласили ее в их ковен. А она убила не только их, но и их семьи. Под корень вырезала весь род

Он взял одну из распечаток. Сначала это казалось просто чёрно-белой картинкой, потом взгляд цеплялся за детали, и всё пошло иначе. На снимках были тела, разорванные, искореженные. Куски одежды, обрывки волос, части тел, застывшие в странных позах. Тяжесть изображений сползла по нему, как холодный налёт. В горле подкатил ком; дыхание стало неглубоким.

Он знал, что она не простая, что за ней — смерть. Но одно дело знать, другое — видеть всё сразу.

Холод прошёл по спине, будто его окатили ледяной водой. Что, если Кира права? Что, если всё это время он любил не человека, а силу, ведьму, которая спасала и убивала, для которой жизни были просто числами в счёте судьбы? Он стиснул зубы, пытаясь вытолкнуть эту мысль, но она застряла глубоко, как заноза.

Перед глазами вставала Мила, не та, что в досье и протоколах, а другая. Он вспоминал её руки — тёплые, живые, с чуть подрагивающими пальцами, когда она касалась его лица. Её голос, тихий и почти неуверенный, когда она просыпалась среди ночи и шептала, что ей снилось. Её глаза, усталые и человечные, когда она боялась быть причиной чужой боли. Он помнил, как она дрожала в темноте, как держала его за руку, как смеялась, когда забывала, кто она такая.

Он знал её такой, какой она не была для других: не ведьмой, не силой, а женщиной, которая просто хотела жить. И пусть сомнение жгло изнутри, как игла, он не мог поверить, что всё это было ложью.

Кира не давала ему времени на передышку.

— Я серьёзно, Илья. Вокруг неё всегда смерти. И большую часть приносит она. Таких, как она, не должно быть. А их было двое. Да-да. Я знаю о твоём друге. Она забрала у него силу.

Но он уже не слышал её полностью. Слова тонули где-то на краю сознания. Всё, что он видел, это Мила, засыпающая рядом, ее дыхание у его шеи, тихий вздох, будто у неё наконец получилось просто быть. В этот миг он понял: даже если Кира говорит правду, он всё равно выберет Милу.

— Она сделала это для другого, — почти шёпотом сказал он.

Кира усмехнулась.

— Для другого? — покачала головой она. — А почему, по-твоему, она воскресла, если её никто не звал? Я звала силу. Не её. Но она привязалась к ней настолько, что вернулась, лишь бы не отдать.

Ночь за окнами казалась ближе. Он поднял взгляд на неё и увидел в её глазах расчёт.

— Встань на мою сторону, — повторила Кира, и в её голосе снова появилась деловая жёсткость. — Я не лгу. Я просто даю тебе выбор.

Он молча встал. Усталость и твёрдость в нём сочетались как натянутая струна.

— Тогда молись, чтобы я не выжил. Потому что если выживу, когда сила будет у тебя, я тебя убью, — сказал он тихо, но решительно.

Он вышел на улицу и шел, не разбирая дороги. Город шумел, блестел лужами, фонари отражались в мокром асфальте. Слова Киры все еще крутились в голове. Она бросала фразы, подсовывала детали, показывала то, о чём Мила раньше лишь говорила вскользь. Когда-то Мила призналась, что ей приходилось убивать. Без подробностей. Тогда он просто кивнул, потому что понимал, что её жизнь не похожа на обычную. Теперь у него перед глазами были эти подробности, и всё выглядело иначе.

Он вспомнил ту ночь. Мила сидела напротив, сжимала ладони и боялась смотреть ему в глаза. Говорила тихо, почти шёпотом, и всё время ждала, что он оттолкнет ее. Но он не оттолкнул. Он слушал и знал, что она не лжёт. Никогда не лгала.

Он остановился на углу, где ветер пах дождем и бензином. Всё, что показала ему Кира, было чужим:сухие отчёты, чужие страхи, чужие выводы. Милы там не было. Если она любит его так же, как он её, она скажет правду. Ему не нужны доказательства, нужны только её слова.

Он достал телефон, посмотрел на экран. Имя Милы мигало перед глазами. Он хотел позвонить, но замер. Теперь он знал, что должен сказать. И знал, что сказать это нужно лично.

Глава 26

XXI век, 6 августа 2021 года Москва

Он открыл дверь ключом. Вечер уже лёг за окнами, тёплый и тягучий. В квартире пахло вином, мятой и чуть-чуть дождём с улицы. Он бросил ключи в керамическую тарелку на полке.

Мила сидела в гостиной на диване, с бокалом красного вина. На ней была мягкая домашняя пижама цвета топленого молока, рубашка чуть сползла с плеча, волосы распущены, еще влажные после душа. Вокруг стоял приглушенный свет лампы, и всё казалось слишком тихим. Её глаза были покрасневшими, а в позе чувствовалось напряжение, будто она ждала чего-то.

Едва услышав звук двери, она вскочила, едва не расплескав вино, и замерла возле дивана. Взгляд сразу устремился к нему — настороженный, полный надежды и страха одновременно. Почти шёпотом, будто боясь спугнуть, она произнесла:

— Поговорим?

Он остановился. Молчал. Хотел сказать многое, но слова казались неуместными. Ссоры бывают, но эта была их первой настоящей, той, после которой остаётся осадок.

Она подняла глаза, закусила губу и снова, дрогнув, сказала:

— Пожалуйста…

Это прозвучало так искренне, что он сделал шаг навстречу. Она нервно переступила, глядя на него, как человек, ожидающий приговора.

— Я не хочу снова ссориться, — сказал он негромко, глядя ей прямо в глаза.

Мила кивнула и сразу заговорила торопливо, сбивчиво, будто боялась, что он уйдет раньше, чем она успеет объяснить:

— Я тоже. Я не хотела всего того, что сказала. Ты не должен был это слышать. Просто… любовь делает меня чокнутой. Мне становится страшно, и я начинаю защищаться, закрываюсь, будто это может спасти.

Он невольно улыбнулся, впервые за вечер легко и по-настоящему.

— Любовь делает тебя чокнутой?

Она усмехнулась, коротко, болезненно, качнув головой:

— Ты даже не представляешь, насколько.

Они замолчали. Мила опустила взгляд, крутила бокал в руках, потом сделала шаг вперёд. Голос дрогнул, словно слова давались ей с трудом.

— Я хочу сказать тебе одну вещь, — тихо произнесла она и на секунду опустила глаза. — Не потому что умираю. Не потому что проще на бумаге. Просто потому что хочу.

Она замолчала, дыхание сбилось. В груди словно застрял узел, который не распутать. В глазах блеснули первые слезы.

Илья молчал. Видел, как сильно она переживает. Не потому что не чувствует, наоборот, потому что чувствует слишком остро. Признать это значило дать себе право бояться потери. Он не торопил. Просто стоял и ждал.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она наконец. — Потому что… потому что я тебя люблю.

Последнее слово прозвучало так тихо, что он едва его услышал. Он смотрел на неё и понимал: именно сейчас она сказала это просто так. Не перед смертью, не в письме, не в момент отчаяния. Сейчас, потому что захотела.

Илья подошёл ближе, не сводя с неё взгляда.

— Я только что виделся с Кирой, — тихо сказал он.

Мила вздрогнула, пальцы дрогнули, но он сразу продолжил, не дав ей перебить:

— Подожди. Сначала дослушай. Она пыталась убедить меня, что ты бездушная убийца, что тебе нужна только сила. А потом я вернулся и увидел тебя. Вот такую.

Мила смотрела на него с болезненным облегчением, будто всё это время думала, что он не придёт. Улыбнулась слабо, чуть заметно, устало.

— Наплевать на неё. Я подумаю о ней завтра.

Он кивнул, подошёл ближе, аккуратно забрал у неё бокал и поставил его на столик. Потом медленно, осторожно, словно боялся спугнуть, взял её за плечи.

— Я знаю, ты не хотела меня обидеть. Я просто хочу быть рядом, а не смотреть, как ты отгораживаешься от меня стеной.

Мила глубоко выдохнула и опустила голову.

— Я не умею иначе. Никогда не умела быть с кем-то по-настоящему рядом. Всю жизнь я всё держала в себе. Боялась, что если позволю тебе увидеть меня такой, какая я есть, ты не останешься. Но ты ведь всегда знал, какая я, да? Всегда видел. Почему тогда решил читать мне мораль?

Он улыбнулся спокойно, чуть устало.

— Потому что хочу, чтобы ты доверяла мне. Я не хочу быть для тебя хрупкой вещью, которую нужно беречь и прятать. Хочу, чтобы мы были вместе во всём, и в хорошем, и в плохом. А не только тогда, когда тебе кажется, что нужно спасать всех, кроме себя.

Мила коротко усмехнулась, почти сквозь слёзы, и подняла на него глаза.

— Я правда не хотела говорить всё то. Я просто испугалась. Снова. Потерять кого-то из-за своей ошибки. И сорвалась на тебя, потому что ты рядом. Потому что ты единственный, кого я боюсь потерять сильнее всех.

Он чуть сильнее сжал её плечи, глядя прямо в глаза.

— Я не уйду. Ты меня не потеряешь. Никогда.

Она кивнула коротко, убеждая себя, и шагнула ближе, уткнувшись лбом в его грудь. Он обнял её крепко, чувствуя, как постепенно уходит напряжение, как плечи становятся мягче, дыхание спокойнее.

— Прости меня, — прошептала она едва слышно. — Я правда не хочу тебя терять.

Он вздохнул, прижимая её к себе и проводя ладонью по волосам.

— Я тоже не хочу тебя терять. Ты нужна мне больше, чем можешь представить.

Она подняла голову и посмотрела на него. В ее взгляде больше не было страха, только тишина, усталость и покой.

Она чуть отстранилась и вдруг, глядя ему в глаза, с едва заметной улыбкой тихо призналась:

— А ещё я выпила полбутылки вина, пока тебя не было, — сказала Мила, глядя на него снизу вверх. — И мне ужасно стыдно.

— Я знал, — усмехнулся он. — Ты невыносимая, когда трезвая, и дикарка, когда пьяная. Придётся вынести всё вино из дома.

— А может, не надо? — она на секунду нахмурилась. — Я сегодня была очень вежливой дикаркой.

— Да уж, — усмехнулся он. — Даже не думал, что дикари бывают вежливыми. Пойдём, сделаю тебе чай. Заодно обсудим всё.

Она кивнула и пошла за ним. В кухне было тихо и уютно. С улицы тянуло дождём, лампа над столом светила мягко. Пока чай заваривался, они молчали. Он поставил перед ней кружку, и Мила обхватила её ладонями, будто согреваясь.

— Кира показывала мне копию какого-то дела, — сказал он наконец. — Там были фотографии убитых людей, отчёты, показания. Это всё правда?

Мила кивнула, потом чуть опустила голову.

— Правда. Это дело номер двадцать шесть. Его завели на меня ещё при Ленине, после одной очень плохой истории. Не хочу вдаваться в подробности. Я не горжусь этим.

Она замолчала, сделала глоток чая и продолжила, словно понимая, что теперь от этого разговора не уйти.

— Пока я не ушла на фронт, я выполняла для них разную работу. Иногда нужно было убрать кого-то, кто мешал планам. Иногда, наоборот, продвинуть нужного человека. Ленин часто говорил со мной о магии. Он был ею очарован. Его интересовала вечная жизнь. Он хотел жить вечно.

Илья усмехнулся тихо, без насмешки.

— В каком-то смысле он и живёт вечно.

Мила задумчиво посмотрела в окно.

— В каком-то смысле, да. Но это совсем не то, как мы себе это представляем.

Она сделала паузу и добавила:

— Потом пришел Сталин. Я уже думала, что всё закончено, что можно выдохнуть. Но тогда я впервые и узнала о деле. Они скрупулезно собирали обо мне всё: каждую деталь жизни, каждую смерть, каждого, кто хоть как-то был рядом.

— И что сделал Сталин? — тихо спросил Илья.

— Он подарил мне эту квартиру, — ответила она и отвела взгляд. — Хотел, чтобы я была под присмотром. Всего десять-пятнадцать минут ходьбы, и он был здесь. Поэтому в этой квартире почти нет дверей и стен. Меня охраняли круглосуточно. За каждую дверь — в спальню, в мастерскую — мне приходилось бороться.

Она помолчала и добавила тише:

— Сталин был жёстче, чем Ленин, но по-своему милосерднее. Он не заставлял меня убивать матерей и детей. Если кто-то был неугоден, страдал только он. И ещё он помогал. Помогал искать Тень.

Мила обвела пальцем край кружки и продолжила:

— При нём в это дело добавили инструкции. Что делать, если я исчезну, умру или воскресну. Всё передаётся по одной линии:от старшего офицера к следующему. Даже сейчас, когда всё изменилось, эта линия жива. Они молчат, думают, что я давно умерла. Но я использовала это дело, чтобы умереть тогда. Думаю, пройдет немного времени, и они догадаются использовать его снова.

Он сидел, не отводя взгляда.

— Они заставляли тебя убивать? — спросил он после паузы.

Мила кивнула.

— Иногда. Но не всегда это было руками. Порчи, проклятия, болезни — всё шло в ход. Главное было чтобы человек исчез. Способ не имел значения.

Илья долго молчал, потом тихо спросил:

— Ты хотела бы, чтобы я прочитал это дело?

Мила на секунду замерла. Положила ладонь на стол и несколько раз постучала пальцами по керамике, будто собираясь с мыслями.

— Нет. Даже если оно окажется у тебя, не читай его. Сожги, если сможешь. Там слишком много боли. Это не обо мне и не о нас.

Она подняла взгляд, голос стал ровным, но в нём слышалась усталость.

— Ты знаешь, кто я и что я могу. Часть из этого ты видел, часть слышал. Но я не хочу, чтобы ты видел, во что я превращаюсь, когда выбора нет. Пусть это останется там. В прошлом.

Он кивнул и немного помолчал, потом потянулся и сжал её ладонь.

— Тогда расскажи мне то, чего точно нет в досье, — тихо сказал Илья, крутя в пальцах чайную ложку. — Когда ты в меня влюбилась?

Мила чуть усмехнулась, как человек, который не любит анализировать то, что просто случилось.

— Я не знаю, — ответила она после паузы. — Наверное, всё началось тогда, после того ужина. Я просто хотела понять, кто ты есть. Проверить. Один из предыдущих таких, как ты, пытался меня убить. Правда, это была женщина, и разговор у нас вышел совсем не милый.

Она на секунду задумалась, взгляд скользнул куда-то в сторону, будто за строку воспоминания.

— А потом, после бара, когда ты вынужденно остался у меня… Ты с утра так настойчиво пытался узнать, кто я. А я не знала, что делать, потому что привыкла не подпускать близко к себе никого. Особенно мужчин.

Илья нахмурился, вспоминая, и тихо рассмеялся.

— Подожди, после бара? Когда я жутко перепил, потому что боялся подойти? Я тогда думал, ты пошутила.

Мила покачала головой, улыбнувшись чуть грустно.

— Нет, не шутила. Секс у меня действительно был в последний раз до твоего рождения. И вообще я тогда не была склонна к шуткам. Говорю же, я редко подпускала к себе кого-либо. У меня и подруги-то были просто потому что Маринка не дала мне никакого шанса.

Он довольно усмехнулся.

— И всё равно ты меня поцеловала.

— Да, — сказала она, глядя прямо ему в глаза. — Хотя не собиралась. Думала, просто буду держать тебя в поле зрения. Посмотрю на тебя в университете, узнаю, где бываешь, и всё. Судьба постоянно сталкивает меня с такими, как ты, но я редко сближаюсь с ними, ведь они не всегда адекватно реагируют. А с тобой всё вышло по-другому.

Она тихо вздохнула, глядя в кружку.

— А потом, когда ты узнал всю правду и не сбежал… Наверное, это был тот момент, когда я поняла, что всё. Попала. Что, несмотря на то, что ты единственный человек, представляющий для меня смертельную опасность, я всё равно готова быть рядом. Как говорят в сериалах, готова отдать тебе всё — своё время, сердце, душу.

Он чуть улыбнулся, глядя на неё внимательно.

— Думаешь, это судьба?

Мила подняла глаза. Её взгляд стал мягким, чуть усталым.

— Иногда да. Ведь если бы я тогда не спасла твоего деда, тебя бы просто не было. Ты — результат моего решения спасти тех, кто был обречён. И результат милосердия Серёги, потому что он мог гнать немцев дальше, но вернулся. Чтобы… — она на секунду замолчала, — неважно. Но я часто об этом думаю.

Илья покачал головой.

— Ты говоришь это так, будто сама не уверена. Будто не знаешь, как к этому относиться.

Мила чуть усмехнулась, но в голосе не было иронии.

— А я и правда не знаю. Если бы мы с Серёгой тогда, в сорок третьем, приняли другие решения, возможно, тебя не было бы. Возможно, мы бы до сих пор гоняли друг друга по миру. Если бы тебя не было, сделка, может быть, так и не была бы выполнена. Может, я убила бы Серёгу. Или он меня.

Она замолчала, потом добавила тихо:

— Просто несмотря на огромное количество людей, и таких как ты, и простых обычных людей, с которыми я разделила их жизнь, я никого так не любила. Поэтому как ещё назвать тот факт, что я полюбила лучшего друга своего врага, да ещё и того, кто способен убить нас обоих, кроме как судьбой? Такое чувство, будто все эти века я прожила только ради того, чтобы однажды встретить тебя и вспомнить, что значит быть обычной женщиной.

Он долго молчал, потом тихо сказал:

— Ты всегда ей была. Просто не замечала этого. Или не позволяла себе.

Глава 27

XXI век, 7 августа 2021 года Москва - Санкт-Петербург

Ночная прохлада после короткого дождя медленно уступала место жаре. Воздух густел, солнце било в стекло, а в комнате гудел кондиционер, наполняя пространство ровным фоном. Пахло кофе, овсянкой и чем-то домашним.

Мила и Илья завтракали. Она спокойно ела кашу с яблоками, почти сосредоточенно, будто после всех недавних бурь в ней открылся остров покоя, и она не спешила его разрушать. Илья ковырялся в шакшуке, которую готовить не умел, но ел, потому что Мила настояла на «плотном нормальном завтраке».

Вчерашний день вымотал обоих. После всего, что они успели сказать и пережить, это утро казалось возвращением к нормальности, к жизни, где есть простые привычки и короткие разговоры. Почти как мост между прошлым и тем, что должно начаться заново.

— Ты не против, если я буду проводить по три часа в день в мастерской? — спросила Мила, не поднимая взгляда.

Илья отложил вилку.

— Делай, как тебе удобно. Только не отдаляйся. И не закрывайся. Говори со мной, если что-то беспокоит. Может, я смогу помочь.

Она кивнула, будто поставила галочку в каком-то внутреннем списке, и уже собиралась что-то сказать, когда зазвонил телефон. Илья потянулся за телефоном, взглянул на экран. Несколько секунд слушал молча, потом опустил руку. Он выключил звонок и долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом просто сказал:

— Нам нужно в Питер.

Она не стала спрашивать зачем. Просто встала, подошла и обняла его за плечи, чувствуя, как напряженно он дышит. Всё остальное можно было выяснить потом.

Дорога была долгой и тихой. Мила сидела, глядя в окно, стараясь не отвлекать его. Пару лет назад они ехали в этот город с другим настроением, с волнением,с предвкушением. Тогда он показал ей фото из 1940-х, она услышала от него знакомое имя, открыл для неё страницу прошлого, которую она боялась найти. Тогда в Питере была жизнь, поиски, радость узнавания.

Сейчас прощание.

Для Ильи смерть деда стала потерей целого пласта мира. Он всегда говорил о нём с уважением, почти с мальчишеским восторгом. Именно дед рассказывал ему первые истории, из-за которых Илья вообще полюбил прошлое — не учебное, а живое, человеческое. Он мог часами слушать его рассказы про Ленинград, про фронтовые письма, про то, как из ничего можно было сделать жизнь. Илья часто повторял, что если бы не дед, он бы не стал историком.

Для Милы это было иначе. Для неё это был не старик, а мальчишка, рыжий и веснушчатый, с задорной улыбкой и глупыми шутками, которые она слышала в сорок третьем, когда перевязывала раненых в полевом госпитале. Тогда он был просто ещё одним мальчишкой, который умел смеяться, несмотря на войну. Он казался ей лучиком, каплей жизни среди крови и гари. Она помнила, как он, зажмурившись, рассказывал ей выдуманные байки, чтобы отвлечь от боли тех, кто лежал рядом.

Теперь они оба ехали прощаться — каждый со своим Лёней. И пусть их воспоминания были разными, чувство утраты оказалось одинаковым.

К моменту, когда они добрались, в квартире уже было полно людей. Родственники сновали туда-сюда, кто-то суетился на кухне, кто-то разбирал документы, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Воздух был тяжёлым, натянутым между звоном ложек и шорохом шагов.

Мила шагнула за порог и сразу почувствовала взгляды. Её не видели раньше, но уже обсуждали. Шепот прошёл по комнате, тихий, вязкий. Ей не нужно было слышать слова, чтобы понять их смысл.

Раньше она бы не обратила внимания. Прошла бы прямо, холодно, сдержанно, не позволяя чужому взгляду коснуться. Но теперь всё было иначе. Она держалась ближе к Илье, словно только он мог защитить её от этого глухого, липкого внимания. От чужих слов, мыслей, оценок.

Она привыкла быть сильной. Но здесь сила была не нужна. Здесь, где горе уравнивало всех, даже она была такой же, как остальные — просто человек, потерявший кого-то дорогого.

На кладбище было безветренно. Небо затянуло плотными облаками, но дождь так и не пошёл. Воздух стоял тяжёлый и тихий, будто сам знал, зачем сюда пришли.

Они стояли у свежей могилы. Мила чуть наклонилась, взяла щепоть земли, подержала её в ладони, словно прощаясь не только с тем, кто лежал под крестом, но и с чем-то своим, давно оставленным в прошлом. Потом медленно опустила землю на гроб.

— Покойся с миром, друг мой, — прошептала она.

Когда выпрямилась, взгляд невольно скользнул к краю кладбища. Там, под кронами деревьев, стояла Кира. Вся в чёрном, с разбитой губой, синяком под глазом и той же насмешливой улыбкой, от которой внутри всё сжималось. Она не пыталась прятаться, просто стояла, глядя прямо на них.

Илья проследил за её взглядом. Замер. В груди поднялась злость, сдержанная, как натянутая струна. Он шагнул ближе, взял Милу за локоть, не отводя взгляда от Киры. Не понимал, как она осмелилась прийти.

Но Мила не двинулась. Ни один мускул не дрогнул. В её лице не было страха, только холодное спокойствие и тихое напряжение. Она смотрела на Киру долго, потом повернулась к Илье, взяла его за руку и тихо сказала:

— Пойдём.

В помещении было душно, но не от жары, а от людских голосов, запахов, тяжелых ароматов блюд и парфюмов. Поминки шли своим чередом. Кто-то вспоминал, как дед Лёня ловил рыбу на спиннинг, кто-то смеялся, рассказывая, как он однажды пропустил поезд, потому что зачитался. Где-то звенели бокалы, кто-то плакал, кто-то наливал ещё. Всё это звучало как единый, тягучий гул.

Мила сидела между Ильёй и его тёткой. Перед ней стояла глубокая тарелка с борщом — густым, насыщенным, с каплей сметаны по центру. Она водила ложкой по краю, не притрагиваясь к еде.

— Вам не нравится еда? — спросила тётка, наклоняясь ближе. Голос у неё был холодный, доброжелательный лишь внешне. — Дядя Лёня любил борщ.

Мила посмотрела на неё спокойно, без вызова.

— В такие моменты, когда семья теряет кого-то близкого, мне очень тяжело есть, — сказала она тихо.

— Ну… так вы и не семья, — пожала плечами тётка, словно между делом.

На лице Милы что-то изменилось. От вежливой улыбки не осталось и следа, взгляд стал тверже. Она вдохнула сдержанно, почти готовая ответить. Но остановилась. Это не имело смысла. Ни слова, ни шепотки, ни холодные взгляды. Она приехала сюда не ради них. Она приехала ради Лёни.

Людмила Леонидовна, сидевшая напротив, перевела взгляд на тётку, но ничего не сказала. Мила уже поднималась. Ножки стула громко скрипнули по полу, несколько человек обернулись. Она тихо извинилась, кивнув в сторону, и вышла из комнаты.

Илья инстинктивно хотел встать, но его мать мягко коснулась его руки.

— Я сама, — сказала она.

Он остался сидеть, глядя ей вслед. Мила уходила медленно, не торопясь,с той самой осанкой, в которой было и достоинство, и усталость, и непрошеная боль.

Мила стояла у стеклянных дверей кафе, глядя на поток машин за окном. Август был тёплым, пахло пылью и городской жарой. Воздух дрожал над асфальтом, люди спешили мимо, а она просто стояла, глядя перед собой, стараясь вернуть себе спокойствие. Пальцы непроизвольно сжались в ладонях.

— Можно? — раздался за спиной мягкий голос.

Мила кивнула, не оборачиваясь. Рядом остановилась Людмила Леонидовна. Несколько секунд они молчали, слушая, как шумит город.

— Не люблю всё это, — наконец сказала она. — Папа не любил показушность. Он бы, наверное, сейчас сидел где-нибудь на скамейке во дворе, пил чай из термоса и наслаждался тишиной.

Мила чуть улыбнулась уголком губ.

— А я помню его другим. Веселым мальчишкой, который стоял на табуретке и рассказывал солдатам байки. Кричал «шыш!» и смеялся, когда ему не верили. У него был друг Тимофей, Тимоха. Ох, они и шкодничали! Но Тимофей был неуклюжий, вечно что-то ломал или падал. Леня часто притаскивал его к нам в госпиталь, то с лестницы грохнется, то табуретка под ним развалится.

Людмила Леонидовна тихо кивнула, вздохнула.

— Дяди Тимы нет уже лет двадцать. Да и никого, наверное, не осталось из тех, с кем папа воевал. Теперь вот и его не стало.

Мила кивнула, глядя куда-то мимо дороги. Да, никого не осталось из тех, кто был с ней в том госпитале. Кто-то погиб ещё до Победы, кто-то ушёл в следующие годы. Леня был одним из немногих, кто жил. Словно его что-то держит — невысказанная боль, которая не отпускала. И теперь её тоже не стало.

Людмила Леонидовна тихо перевела дыхание, будто очнувшись.

— Я должна перед тобой извиниться, — сказала она. — За те слова, пару лет назад. Ты подарила нам чудо, вернув моего отца будто к молодости. А я тогда наговорила тебе лишнего.

Мила посмотрела на неё спокойно.

— Я не держу зла. Я, наверное, сказала бы то же самое, узнай я такое о… обо мне.

Людмила Леонидовна кивнула.

— Я думала, что защищаю Илюшу от боли. Казалось, если ты просто уйдёшь, ему станет легче. А потом ты и правда ушла… Боже, моё сердце разрывалось, когда я видела его. Он ведь даже на похороны нас не пустил, не разговаривал почти, ничего не просил. Все чувства только на бумагу и изливал.

— Надеюсь, вы не читали его книгу, — перебила Мила, опуская взгляд.

Людмила Леонидовна чуть усмехнулась.

— Пропускала пикантные моменты.

Мила смущённо улыбнулась, не зная, что ответить. Потом перевела разговор:

— Может, я могу чем-то помочь? Деньгами, я имею в виду. Похороны ведь дело затратное. Хотелось бы сделать для Лёни что-то.

— Не бери в голову, — покачала головой Людмила Леонидовна. — Папа, как и все пенсионеры, заранее отложил на это. А дальше справимся.

Между ними повисла пауза. Людмила Леонидовна повернулась к Миле, слегка коснулась её плеча.

— Не обижайся на Светку. Это та, что за столом сидела. Моя двоюродная. Всю жизнь чем-то недовольна.

Мила улыбнулась едва заметно.

— Ты семья, — добавила Людмила Леонидовна, не глядя. — Что бы кто ни говорил.

Ночь опустилась на Петербург мягкой пеленой, окна затянуло тонким паром. За стеклом мерцали фонари, редкие машины скользили по улицам, оставляя за собой длинные световые следы. В квартире было тихо, только где-то за стеной гудел старый холодильник, да за окном ритмично шуршал дождь, едва касаясь подоконника.

Они лежали рядом, каждый на своей стороне кровати, но руки были переплетены. Тепло их ладоней смешивалось, будто одно дыхание перетекало в другое. Они оба смотрели в потолок и молчали, выжидая, кто первым нарушит тишину.

— Твоя тётка всё ещё смотрит на меня так, словно я вылезла из телевизора, — сказала Мила, не поворачивая головы.

Илья тихо усмехнулся:

— Для неё ты, в общем-то, оттуда и вылезла. Она обожает сплетни и все эти шоу вроде «Пусть говорят». Поверь, никто в округе не знает о твоём возвращении больше неё. Завтра всё это будет обсуждаться на лавочке под окнами.

Мила фыркнула. В её голосе мелькнула лёгкая улыбка.

— А Людмила Леонидовна?

— Она… — Илья повернулся к ней на бок, глядя в лицо. — Ты ей нравишься. Просто у неё есть своё представление о том, «как надо». И теперь она пытается понять, как применить его не только ко мне, но и к тебе.

Мила усмехнулась, но мягко.

— Она сказала, что я — семья. По-настоящему. Я не думала, что это может так тронуть. Даже больше, чем я ожидала.

Илья подтянулся ближе, провёл пальцами по её руке, легко сжал её ладонь.

— Так и есть. Ты семья.

Они снова замолчали. Минуту. Другую.

Тишина между ними тянулась, плотная и спокойная. За окном медленно проезжали редкие машины, где-то вдали гудел трамвай. Мила уже почти задремала, когда Илья тихо заговорил, но так, что сон сразу рассеялся.

— Как думаешь, зачем Кира пришла на похороны? — спросил он, не глядя. Голос звучал ниже обычного, настороженно.

Мила открыла глаза, вздохнула и долго молчала.

— Напомнить о себе. Показать, что рядом. Что следит, — сказала она наконец.

— Прямо птица на заборе, — пробормотал он с раздражением, хотя в голосе больше было усталости, чем злости.

Мила повернула голову, глядя в потолок, где от света фонаря через штору ложились тусклые полосы.

— Я не понимаю её, — тихо сказала она. — У неё есть ритуал, она знает, что делать. Да, она не знает моего имени, но всё равно ведёт себя странно. То исчезает, то появляется, лезет во все щели, будто нарочно.

Илья молчал. Он не отрывал взгляда от потолка, где отражались слабые блики уличных огней. С того самого утра, как Мила вернулась, всё, что касалось Киры, оставалось за пределами понимания. Три месяца прошли и всё это время она действовала так, будто металась между решимостью и безумием.

— Думаешь, она просто не может решиться? — спросил он после паузы.

Мила покачала головой.

— Учитывая, сколько людей она убила и что сделала с Маринкой, решимости ей хватает. Думаю, она копит силу. Но не понимаю, где берёт.

Илья повернулся к ней, нахмурился.

— В смысле — копит? Я в этом всём… ну, ты знаешь. — Он запнулся, но в его голосе звучал настоящий интерес, даже тревога.

Мила чуть приподнялась на локте, ее волосы упали на плечо, глаза блеснули в тусклом свете.

— Когда мы впервые встретились на твоём интервью, в ней почти не было силы. Я подумала, что она просто слабая. Может, прятала. Но потом, на свадьбе, всё изменилось, она уже не могла скрывать, всё буквально искрило вокруг. А сегодня… — Мила замолчала на мгновение, вспоминая. — Сегодня сила вокруг неё была плотной, вязкой, как дым, от которого нечем дышать. Так не бывает просто так.

Она говорила тихо, но каждое слово будто роняло в комнату холод. Илья сжал её пальцы, стараясь вернуть её к себе, в реальность.

— Она говорила, если ты отдашь ей силу добровольно, выживешь. Даже станешь смертной. Это правда? — спросил он, медленно, осторожно, будто боялся услышать ответ.

Мила не ответила сразу. Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок, потом выдохнула, подбирая слова.

— Силу можно взять у богов. Или у бесов. Или отобрать у другой ведьмы. Как она хочет сделать со мной. Единственный способ забрать силу у ведьмы — это убить её. Или победить. А чаще и то, и другое. Поэтому я всё время в мастерской. Я наращиваю свою силу и стараюсь ослабить её. Это как подкоп перед боем: медленно, но верно.

Илья слушал, но понимал не всё. Всё, что касалось силы, ритуалов, потоков, оставалось для него на уровне ощущений, не логики. Но он кивнул, не перебивая.

— А как ты у Серёги забрала? — спросил он после паузы.

— Я не забирала, — ответила она спокойно. — Это была моя сила. Её разделили много лет назад. Он получил часть случайно. Всё, что происходило со мной, отзывалось в нем. Даже бессмертие. Мы были связаны.

Илья молчал, обдумывая.

— А ты можешь передать силу кому-то?

Мила замерла. Медленно опустила взгляд и провела пальцами по груди, по линии шрама.

— Теоретически, да. Но я умерла от твоей руки. Это завершило сделку. Есть вероятность, что именно сила держит меня живой. Я не могу рисковать.

Он перевёл дыхание, потом тихо сказал:

— А если сможешь?

Она подняла глаза, спокойно, но твёрдо.

— Тогда я откажусь от силы. Без колебаний.

Илья замолчал, глядя на неё. В груди что-то кольнуло, осознание того, сколько в этих словах было простоты и неизбежности.

— Может, она ищет способ убить тебя... без меня? — тихо произнёс он. — Понимает, что я не смогу.

Мила повернулась на бок, встретила его взгляд.

— Возможно. И если так, это ещё страшнее. Потому что тогда ей кто-то помогает. Сильный. Или очень старый. Ты просто не понимаешь, Илья… чем старше ведьма, чем дольше она работает, тем больше у неё силы. Это как тренировки. Чем дольше ты поднимаешь, тем больше вес тянешь.

Она замолчала, потом продолжила, глядя в окно, где по стеклу стекали тонкие полосы дождя.

— В 1018м я знала пару заговоров: на деньги, на везение. А сейчас могу двигать энергию без подготовки, без вхождения в состояние. Это как осознанный сон — ты не спишь, но управляешь происходящим. В 2018м ты сам видел: я могу снести человека не физически, а самой энергией. Даже не касаясь.

Он слушал молча.

— Раньше мне нужны были помощники, благословения, ритуалы. Сейчас почти нет. Только разрешение от богов. Без него нельзя. Они могут и прибить, если ошибёшься, — сказала она спокойно, без страха, просто как человек, который знает, где заканчиваются его границы.

Илья тихо вздохнул.

— Значит, она может стать сильнее?

— Может, — кивнула Мила. — Но всё зависит от того, где она берёт силу. И сколько ей нужно.

Он сжал её пальцы, тёпло, почти тревожно.

— Ну и сколько ей надо, чтобы я начал волноваться?

Мила посмотрела ему прямо в глаза, уголки губ чуть дрогнули.

— Меньше, чем тебе бы хотелось.

Он хотел что-то сказать, но она чуть улыбнулась, мягко, с какой-то тихой уверенностью, и добавила:

— Но у неё нет одного, что есть у меня.

— Чего?

Мила провела пальцем по его щеке, чуть задержавшись у губ.

— Тебя.

Глава 28

XXI век, 9 августа 2021 года Санкт-Петербург - Москва

Москва встретила их горячим воздухом и запахом асфальта, который плавился под солнцем. Поезд выдохнул им вслед облако пыли, и на мгновение всё вокруг показалось слишком ярким. Дорога домой казалась короче, чем в прошлый раз.

Прощание прошло спокойно, почти по-домашнему. Без неловких пауз, без натянутых улыбок. Людмила Леонидовна обняла Милу крепко, как родную. Её голос звучал мягче, чем прежде:

— Береги себя, милая, — сказала она.

Мила кивнула, улыбнулась ей в ответ. Перед тем как они сели в такси, Людмила Леонидовна обратилась к сыну, чуть наклонившись:

— Илюш, я всё ещё надеюсь на твоё благоразумие.

Он усмехнулся, ничего не ответил, только обнял ее на прощание.

Они погрузили вещи в багажник и выехали. Мила сидела рядом, смотрела на город через стекло. Говорили мало. Илья упомянул, что Маринку скоро выпишут. Может быть, стоит устроить ей праздник.

— Подумаем, — сказала Мила, пожав плечами.

Когда они подъехали к дому, солнце уже клонилось к закату. Воздух был тяжёлый, горячий. Тишина двора казалась непривычно густой. Они вышли из машины, взяли сумки, двинулись к подъезду. Шагали молча, усталые, но спокойные. Внутри пахло пылью, металлом и чем-то старым, родным.

Свет не горел, но Мила поднималась уверенно, на ощупь, привычно считая ступени. Илья вдруг остановился, хлопнул себя по лбу.

— Чемодан забыл! Сейчас, подожди меня.

Он развернулся и быстро побежал вниз. Мила шла дальше, привычно считая ступени. И только поднявшись на свой этаж, она почувствовала что-то. Вязкую, чужую магию, словно густой воздух вцепился в волосы.

Она подошла к двери, чуть приоткрыла её и в тот момент, когда собиралась войти, кто-то сзади коснулся её плеча. Она повернула голову и острый холод ударил в живот.

Воздух вырвался из лёгких. Боль пришла мгновенно, неотвратимо.В груди стало пусто, в ушах загудело, мир качнулся. Мила опустила взгляд и увидела кровь. Алую, тёплую, медленно расползающуюся по ткани. Всё происходило быстро, слишком быстро, чтобы успеть понять.

Перед ней стояла Кира. Лицо бледное, почти прозрачное, глаза горели ненавистью. В руке тонкий блестящий нож.

— Вот и посмотрим, сможем ли мы справиться без твоего пёсика, — прошипела она, и губы изогнулись в знакомой усмешке.

Мила пошатнулась, инстинктивно отступила назад. Ступила через порог квартиры и в тот же миг воздух дрогнул. Что-то невидимое рвануло к Кире, отбросив её в подъезд. Короткий вскрик, удар, и она отшатнулась.

Мила осела на пол, хватаясь за косяк, стараясь удержаться. Тело обмякло, под пальцами стало скользко. Ткань платья темнела, кровь теплом растекалась по животу, по ногам. Всё вокруг поплыло, стены стали мягкими, как будто мир растворялся вместе с ней.

Кира стояла секунду, потом резко развернулась и бросилась вниз по лестнице. Шаги стихли в темноте.

Мила повернула голову. Перед глазами вился чёрный кот — плотный, как тень, с глазами, в которых отражалось тусклое свечение. Домовой. Он потерся о её ладонь, тихо мяукнул.

— Спасибо, — прошептала она, едва слышно, с трудом шевеля губами.

Зрение поплыло, дыхание стало неглубоким. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Последнее, что ощутила — тепло шерсти у пальцев и странное ощущение покоя.

Потом всё стало темным.

Темнота. Тишина. Всё застыло. Ни движения, ни звука, ни дыхания. Только серый туман — вязкий, холодный, колючий. Мила стояла на сухой, потрескавшейся земле. Под ногами выжженная пустошь, вся в трещинах, словно кто-то выжег отсюда всё живое. Навь. Но мёртвая, без дыхания, без голоса. Души не бродили здесь. Никто не звал, не ждал, не пел.

Она пошла вперёд по знакомой тропе, которую знала наизусть. Когда-то эта дорога вела в Светлую Навь — туда, где предки встречали её, говорили, смотрели, как она возвращается. Но теперь всё вокруг было чужим. Ветер не шевелил волосы, воздух не пах ничем. Только сухой пепел оседал под ногами, рассыпаясь без звука.

Она шла долго. И вдруг поняла, что вокруг совсем пусто. Ни одной души, ни одного лица. Ни тепла, ни света. Даже глаза, что всегда следили за живыми, исчезли.

— Что это за место? — спросила она вслух, и её голос растворился в безмолвии, будто его и не было.

Из тумана выступила фигура. Женщина. Её мать. Лицо знакомое, но будто выцветшее. Глаза старше, морщины глубже. Волосы спутались, платье потускнело, стало серым, как сама земля.

— Ты здесь не нужна, — сказала она тихо. — Уходи. Возвращайся.

— Я не понимаю, — Мила остановилась, чувствуя, как по ногам пробегает дрожь. — Почему я здесь? Я что, умерла?

Мать покачала головой.

— Твоё тело умирает. Но оно вернётся. Как всегда. Ты должна держаться. Найди якорь, за который сможешь зацепиться, и иди к нему.

Мила шагнула ближе.

— Я не понимаю. Когда я умирала раньше, была только темнота. Или преддверье Нави. Но это не оно. Здесь пусто.

Мать посмотрела на неё устало.

— Кто-то нарушил порядок, — сказала она едва слышно, словно боялась, что само место услышит.

Вдруг воздух содрогнулся. Где-то рядом раздался резкий свист, похожий на разрывающуюся ткань. Мать резко подняла голову, глаза её расширились, и она толкнула Милу в грудь.

— Уходи! Беги! Иначе останешься здесь навсегда!

Мила не успела спросить, что происходит. Увидела только взгляд матери и страх в нём. Развернулась и побежала, не разбирая дороги, туда, где когда-то был проход обратно, туда, где кончалась Навь и начинался мир живых.

Туман сгущался, обволакивал, цеплялся за руки и волосы. Всё вокруг стало серым, вязким, будто само пространство не хотело её отпускать.

А потом всё исчезло.

Она вдохнула резко, с хрипом, словно прорвала толщу воды. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая их изнутри. Горло свело, грудь сжала боль. Мила выгнулась, хватая ртом воздух, но дыхание не приходило сразу. Изо рта сорвался влажный кашель с металлическим привкусом, и на губах осталась тонкая полоса крови. Она зажмурилась, заставляя тело вспомнить, как дышать.

Сердце билось сбивчиво, гулко, в ушах шумело, кожа горела, простыня под пальцами казалась ледяной.

— Тише, тише. Всё хорошо. Я здесь, — услышала она голос Ильи.

Он сидел рядом, удерживая её за плечи. Его теплая и уверенная ладонь лежала на коже, поддерживая ее, он не позволял снова уйти в темноту.

Мила наконец вдохнула глубже, дрожа всем телом, приподнялась на локтях. Простыня прилипла к спине, волосы спутались. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Сколько… я была… — голос сорвался, стало больно даже от звука.

— Два часа, — ответил он спокойно, но глаза выдавали тревогу.

Мила выдохнула и откинулась на подушку. Тело налилось тяжестью, веки опустились.

— Воды, — прошептала она.

Он сразу поднялся, налил в стакан, подал ей. Поддерживал, пока она пила короткими глотками, с перерывами. Вода стекала по губам, оставляя вкус соли и крови.

— Спасибо, — сказала она тише и закрыла глаза.

Илья поставил стакан на тумбочку и сел рядом. Несколько секунд молчал, наблюдая за её дыханием. Потом положил на кровать сложенную чистую одежду.

— Переоденься, когда сможешь, — тихо сказал он. — Нож я тоже сохранил.

Мила открыла глаза. В её взгляде смешались усталость, боль и благодарность. Она видела, как он держится, не давая себе сорваться, хотя сам, кажется, дышал не ровнее её. Она не сказала ничего. Только медленно протянула руку и коснулась его пальцев.

Третий раз. Она возвращалась к нему после смерти уже третий раз. И всё равно он был здесь. Ждал.

Она попыталась снять платье и натянуть футболку, но руки дрожали, каждое движение давалось с трудом. Ткань цеплялась за кожу, дыхание становилось тяжелее. Илья подошёл ближе, придержал её за локти, не давая потерять равновесие.

— Помочь? — спросил он тихо.

Она кивнула, выдохнула с усилием:

— В ванну… мне нужно туда.

Голос был слабым, но твердым. Он не возражал, не задавал вопросов. Подхватив её под плечи, Илья помог подняться. В его движениях чувствовалась сдержанная сосредоточенность. Он выглядел спокойным, хотя пальцы держали её слишком крепко.

Она едва дышала, ступала осторожно. На пороге ванной, опираясь на его руку, прошептала с усталой усмешкой:

— Я обернулась, а там стояла Кира. И нож. Почему все в последнее время так любят ножи?

Илья слушал молча, взгляд его был сосредоточен, но где-то под этой внешней собранностью пряталось то, чего он не хотел показывать — усталость, страх, беспомощность, которую он не позволял себе назвать. Он включил воду, проверил температуру, потом повернулся к ней.

— Можешь объяснить, зачем ей это?

Мила устало пожала плечами.

— Сказала, что хочет проверить, получится ли без тебя. Но теперь я знаю, откуда она берёт силу. Я попала в Навь, вне Велесовой ночи. Там было пусто — ни душ, ни богов. Мать сказала, что кто-то нарушил порядок.

Он прикусил губу, наблюдая, как набирается ванна.

— Что теперь?

Мила провела ладонью по животу и тихо втянула воздух, сдерживая крик.

— Надо поблагодарить домового. Он хорошо защищает.

Илья кивнул.

— Ладно. Что нужно?

— Угощение и монетка. Пусть знает, что я благодарна.

Он помог снять платье. Кровь уже запеклась, пятна покрывали живот и грудь. Мила дрожала, но упрямо продолжала всё делать сама. Илья не вмешивался, только подставлял руку, когда она теряла равновесие.

Когда она опустилась в ванну, вода окрасилась мягким розоватым оттенком. Мила закрыла глаза, дыхание стало ровнее.

Илья постоял у двери, убедившись, что она дышит спокойно, и только потом вышел на кухню. Дверь он прикрыл медленно, стараясь не издать ни звука.

Он открыл шкафы, достал печенье, молоко и несколько конфет, затем вышел в гостиную. На подоконнике у балконной двери стояло блюдце домового. Илья аккуратно положил туда печенье, налил молока в маленький стакан, добавил конфеты. Пошарив по карманам, нашёл сложенную купюру в пятьсот рублей и положил рядом.

Он задержал руку над блюдцем, словно хотел поблагодарить того, кто помог, хотя бы ненадолго. В груди сжалось от облегчения, от страха, от осознания, как близко всё было. Он бы отдал всё, лишь бы больше не видеть Милу такой: бледной, без дыхания, с остановившимся взглядом.

— Спасибо, — сказал он почти шёпотом.

Вернувшись в ванную, он остановился у двери. Мила лежала в воде, глаза ясные, но лицо усталое. Она подняла взгляд и слабо улыбнулась.

— Готово, — сказал он, садясь на край ванны. — Думаю, он доволен.

Мила кивнула.

— Спасибо. Он защищает меня. Без него всё было бы хуже.

Илья посмотрел на неё, потом спросил тихо:

— Чем тебе помочь? Может, голову помыть? Или просто посидеть рядом?

Мила улыбнулась чуть теплее.

— Ты слишком мил со мной. Я могу привыкнуть к такому.

Он усмехнулся, провёл пальцами по её влажным волосам, распутывая прядь.

— Привыкай. У меня только серьезные намерения.

Некоторое время они молчали. Ванную наполнял только тихий плеск воды и их дыхание. Мила расслабилась, позволив себе немного покоя. Илья снова коснулся её волос, потом шеи, плеч.

— Тебе нужно отдохнуть, — прошептал он. — Тело ослабло, дай ему время восстановиться.

Мила тихо хмыкнула, не открывая глаз.

— Я понимаю. И она это понимает. А я без сил, едва держусь. Стоит выйти из квартиры или дать ей почувствовать, что я вернулась — она нападет снова.

Он смотрел на неё, на её бледные плечи, на розоватую воду. В его взгляде было спокойствие, за которым пряталась тревога.

— Тогда не выходи, — сказал он, едва заметно улыбнувшись.

Она открыла глаза и встретила его взгляд. В нём смешались упрямство и нежность.

— Я не могу, Илюш. Мы оба знаем, почему.

Он кивнул, тяжело выдохнул и сжал её ладонь.

— Знаю. А теперь давай вставать. Будем лежать в комнате и восстанавливаться.

Илья поднялся, взял полотенце и раскрыл его перед ней. Мила усмехнулась, покачала головой и, несмотря на боль и слабость, поднялась сама. Вода стекала по коже, а на лице появилась лёгкая, почти детская улыбка. Забрав у него полотенце, она сказала, смеясь:

— Я справлюсь.

Глава 29

XXI век, 10-12 августа 2021 года Москва

Маринку выписали из больницы в начале августа, в тяжёлый, но ясный день. Она стояла перед своей квартирой и не могла заставить себя повернуть ключ. На секунду ей показалось, что снова пахнет чужими духами, что за спиной слышится шорох шагов. Паника поднялась к горлу, сковала дыхание, и она застыла на лестничной площадке, не в силах сделать шаг.

В тот же вечер Маринка позвонила Миле и попросилась к ней хотя бы на несколько дней.

— Конечно, Марин, оставайся сколько нужно. Мы справимся, — ответила Мила без раздумий.

Илья и Серёга не спорили. Они просто перенесли вещи в гостиную и устроились там без лишних слов. В их усталых взглядах было что-то вроде тихого согласия: так будет лучше.

Женщины закрылись в спальне. Первую ночь Маринка почти не спала, вслушиваясь в каждый шорох. Её страх был живым, цеплялся за сознание и не давал покоя.

Мила тоже спала беспокойно. После ножевого ранения тело восстанавливалось медленно, магия возвращалась ещё медленнее, словно густая смола, застывшая внутри. Каждое утро она просыпалась с ощущением тяжести в груди. Но рядом с Маринкой ей становилось спокойнее. Когда рядом был кто-то, кто тоже боялся, страх переставал быть одиночеством.

Дни проходили тихо. Они почти не говорили о Кире, будто молчаливо решили не касаться этой раны, пока она не затянется. Мила рассказывала про магию, объясняла, чем соборная практика отличается от славянского колдовства, показывала, как входить в состояние и как удерживать силу.

— Самое важное — якорь, Марин, — говорила она спокойно, поправляя подушку. — Нужно представить что-то простое, что будешь повторять перед каждым ритуалом: звук, запах или прикосновение. Это помогает вернуться.

— А у тебя есть якорь? — спросила Маринка с любопытством.

Мила улыбнулась устало, но мягко.

— Конечно. У меня их много.

Маринка тоже улыбнулась. В её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то живое, как отблеск прежней себя.

Несколько дней прошли спокойно. Женщины восстанавливались каждая по-своему: Маринка — от страха, Мила — от боли. Раны заживали, но следы оставались в движениях, в паузах между словами, в том, как они обе иногда замолкали посреди разговора.

Однажды вечером все собрались в гостиной. Сумерки наполнили комнату мягким светом. Серёга раскладывал настольную игру, Илья читал правила и время от времени касался руки Милы, словно проверяя, что она здесь, рядом.

— Я не понимаю, — сказала Маринка, перекатывая кубики в ладони. — Она делает всё, что хочет. Почему мы просто отпускаем её?

Мила положила карточку на стол. В её голосе прозвучала сдержанная злость.

— Потому что я позволила ей это. В редакции я могла её убить, но остановилась. Дала уйти. Теперь расплачиваюсь.

Илья посмотрел на неё внимательнее.

— Ты поступила правильно. Никто не ждёт, что ты будешь убивать просто потому, что можешь.

Мила опустила взгляд.

— А сколько ещё она убьёт, пока я не решусь?

— Ты не можешь отвечать за неё, — сказал Серега спокойно. — Каждый делает свой выбор.

Мила вздохнула, но не стала спорить. Разговор стих, игра продолжилась. Вечер постепенно перешёл в мягкую полутьму, где свет лампы отражался в бокалах, а тени ложились ровно и спокойно.

В следующую секунду в голове у Милы взорвалась сирена: пронзительный звон, резкая режущая боль в висках. Она вскрикнула, схватилась за голову, сжалась, пытаясь заглушить звук. Илья мгновенно оказался рядом, обнял её, удерживая, заглушая собственным дыханием.

— Что случилось? Мила, что это? — проговорил он, сжимая её плечи.

— Укладка, — прохрипела она, выдавливая слова сквозь свист в ушах. — Сигнальная… у Валентины.

Серёга вскочил, но Мила повернулась к Маринке и крепко схватила её за руку.

— Марин, пожалуйста, помоги мне. Мне самой не хватит сил туда попасть. Проведи меня к Вале. Ты можешь.

Маринка растерялась, глаза испуганно расширились, но, сжав ладонь Милы, кивнула.

— Я попробую.

Мила, собирая остатки внимания, сжимала пальцы Маринки, стараясь без слов направить её. Внутри неё натягивалась тонкая нить магии, и держать её было тяжело, как идти по тонкому льду. Она медленно передавала образ, концентрируясь на простом образе двери, на ощущении шероховатой ручки, на запахе сухих трав.

Маринка закрыла глаза, глубоко вдохнула, заставила дыхание ровно идти. Сначала в голове показалась пустота, затем смутный силуэт, затем старая тяжёлая дверь, знакомая с детства. Образ становился яснее, появлялся звук скрипа петель, запах старого дерева.

Она шагнула мысленно вперёд, потянулась к ручке и распахнула дверь. Перед ней возникла гостиная бабы Вали, знакомая мебель, рамки с фотографиями, старые вещи. Вместе с Милей и Маринкой переступили порог, оставив за собой тревогу.

Перед креслом медленно вращалась фигура в длинном чёрном платье. Даже не видя лица, они узнали Киру. Она рассматривала фотографии, щурясь, затем холодно повернулась к бабе Вали.

— Последний раз спрашиваю, старуха. Как её настоящее имя? — спросила Кира ровно, но с натиском.

Баба Валя глядела прямо перед собой, с тем спокойствием, которое обычно принадлежит людям, видевшим слишком много. Ровным голосом она повторила то же, что говорила прежде.

— Я не знаю её имени. Для меня она всегда была Милой. Сколько бы ты ни просила, я не скажу другого.

Кира раздраженно выдохнула, дернула плечами и попыталась задеть приведшую её слабость.

— Ну зачем ты усложняешь? Ты думаешь, она спасёт тебя? Где твоя Мила сейчас? Ты совсем одна, и твоя жизнь ей не нужна. Всего одно имя и я уйду.

Баба Валя усмехнулась, глядя на платье и на подбородок, который Кира так торопливо задирала, дробя свои слова.

— Ты и вправду нарядилась так, будто спешишь на маскарад, — проговорила она мягко. — Думаешь, от этого станешь страшнее? Я не боюсь тебя, девочка. Делай, что хочешь.

В её голосе не было страха, только удивление и какое-то тёплое сочувствие. Это сочувствие, казалось, ранило Киру сильнее любого удара, и её лицо сразу исказилось.

Кира зашипела, пройдя к старому шкафу, беспорядочно стала рыться в ящиках, разбрасывая бумаги. Нетерпеливо листая, она нашла пожелтевший документ. Глаза её заблестели, торжество вспыхнуло так резко, что комната на мгновение похололу.

— Это её имя? Это настоящее? — выпалила она, встряхивая старуху бумажкой.

Баба Валя бросила короткий взгляд, затем тихо кивнула.

— Да, это её имя.

Кира шагнула ближе и, не сдержавшись, плеванула с злостью.

— Почему ты сразу не сказала? Сколько времени потеряли!

Баба Валя снова усмехнулась, и эта усмешка звучала не презрением, а усталым сожалением.

— Ты даже не понимаешь, куда лезешь, — сказала она спокойно. — Она дала тебе шанс. Ты его не поняла. Ты только дальше себя закапываешь.

Слова, лишенные страха и укоризны, звучали почти как приговор. Лицо Киры исказилось от бешенства. Она молча ушла на кухню и вернулась с большим ножом. Баба Валя, не вставая, смотрела на неё ровно, как на явление, которое не удивляет.

— Ты не боишься умереть, старая? — прошипела Кира, поднося клинок ближе.

— Мне не страшно, — ответила баба Валя спокойно. — Убивай, если хочешь. Это не главное. Она уже знает, что ты здесь. И она придёт. Уже идёт.

Кира зарычала, стиснула зубы и со всем натиском воткнула нож прямо в грудь бабы Вали. В тот самый момент в теле Милы срезало дыхание, в горле рвануло, страх и бессилие слились в крик. Маринка, отпустив руку Милы в ужасе, резко вывернулась и контакт с образами оборвался, вытянув обеих из состояния.

Резко вернувшись в квартиру, Мила распахнула глаза и упала на пол, ударившись коленями о паркет. Воздух вырвался из груди, дыхание сбилось, а слёзы покатились сами, неостановимо, как будто прорвало плотину. Боль накрыла мгновенно, острая, жгучая, непереносимая.

Она закрыла лицо руками, прижимая ладони к глазам, стараясь хоть как-то сдержать рыдания.

— Нет… нет, пожалуйста… — шептала она, едва переводя дыхание.

Илья оказался рядом, обнял её, прижал к себе. Его ладонь легла на затылок, пальцы запутались в её волосах. Он не говорил ничего, просто держал, позволял ей рыдать, зная, что такое горе не остановить словами.

Она дрожала в его руках, сжимала ткань его рубашки до боли в пальцах. Рыдания душили, вырывались короткими судорожными вдохами. В груди всё сжималось, дыхание сбивалось, губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же, как будто молитву.

Мир сузился до его рук, до тепла его груди, до глухого биения сердца у самого уха. Всё остальное исчезло. Комната растворилась в полумраке, и остался только звук её дыхания, тяжёлый и неровный, и та боль, от которой нельзя было ни сбежать, ни спрятаться.

Она уткнулась лбом в его плечо, стараясь дышать. Слёзы всё ещё текли, но уже тише. Воздух казался густым, тёплым, пах потом и солью. Горло саднило, веки тяжело опускались. Внутри осталась только пустота и усталость, такая глубокая, что от неё хотелось просто закрыть глаза и не просыпаться.

Глава 30

XXI век, 13 августа 2021 года Москва

На следующее утро Мила проснулась с ощущением странной, почти издевательской лёгкости. Сила, которая ещё вчера казалась далёкой и недостижимой, вернулась, наполнила тело знакомым теплом, оживила кожу и дыхание. Всё было как прежде, кроме того, что теперь это уже ничего не значило. Ровно сутки, и всё могло бы закончиться иначе. Баба Валя была бы жива. Но сила пришла слишком поздно, и от этого внутри стало только тяжелее.

Она медленно вошла на кухню. Воздух пах кофе и утренним солнцем. Илья стоял у плиты, молча наливал напиток в две чашки. Мила подошла к нему, обняла со спины, прижавшись щекой к его плечу. Он тут же отложил чашку и сжал её руки в своих ладонях, чувствуя, как напряжены её пальцы.

— Силы вернулись, — шепнула она, горько улыбнувшись. — Словно судьба решила посмеяться надо мной. Раньше бы на день… всего сутки, Илья.

Он чуть повернул голову, посмотрел на неё мягко, с пониманием, и крепче сжал её ладони.

— Может, Кира специально это рассчитала, — тихо сказал он. — Она, наверное, знает, как смерть влияет на твоё состояние.

Мила покачала головой, прижалась к нему крепче.

— Валя не должна была умереть, — прошептала она едва слышно. — Кира не должна была её тронуть.

Илья нахмурился, обернулся, встретился с её взглядом. В нём была растерянность и вопрос, который он не успел задать. В этот момент из спальни вышла Маринка — взъерошенная, сонная, в своей любимой пижаме с сердечками. Следом из ванной показался Серёга с полотенцем на плече.

Илья тихо выдохнул, отпуская руки Милы, и вернулся к кофейнику. Он знал, что спросит об этом позже, когда они останутся одни.

Весь день после смерти бабы Вали прошёл в тишине. Слёзы закончились, оставив после себя тяжесть и глухое чувство вины. Мила собиралась поехать на похороны, хотела проститься, хотя бы издалека, но звонок всё изменил.

Звонила старшая дочь Вали. Голос у неё был холодным, ровным, будто отрепетированным.

— Не приезжай, Мила. Тебе здесь не место. Никто тебя не ждёт.

Мила попыталась объяснить, что ей нужно проститься, сказать последнее слово, но голос на другом конце стал еще жестче.

— Ты слышишь меня? Не приезжай. Если появишься, я сама выгоню тебя за дверь. Ты нам не нужна. Ты никогда не была нам нужна.

Связь оборвалась. Мила долго держала телефон в руке, будто не веря, что разговор закончился. В груди всё сжалось, дыхание стало коротким, в горле подступил ком.

Она открыла список контактов и написала младшей дочери короткое сообщение: «Что случилось? Почему она так сказала?»

Минуты тянулись мучительно долго. Когда телефон наконец завибрировал, Мила почти испугалась смотреть. Сообщение было без текста, только фотография.

На экране фотография в рамке: она и баба Валя, улыбаются, обнявшись, будто застигнутые в момент простого счастья. Поверх стекла, неровно, чёрным маркером, кто-то написал: «Это её вина».

Гнев, поднявшийся в груди Милы, не находил выхода. Он нарастал, разрывая изнутри, пока не вырвался наружу, заполняя всё вокруг тяжелым, звенящим воздухом. Мила резко встала, отбросила телефон на диван и подошла к окну.

Одним движением распахнула его настежь. Ветер ворвался в комнату, поднял занавески, сдвинул с подоконника стопку бумаг. Воздух задрожал, посуда на полках зазвенела, свет в лампе замигал и погас.

Илья, Маринка и Серёга одновременно почувствовали перемену. Дышать стало трудно, пространство словно сжалось. Воздух наполнился вибрацией, пробегающей по коже и звенящей в ушах. Напряжение усиливалось, становясь почти осязаемым.

Мила стояла посреди комнаты. Все следы усталости исчезли, в чертах лица появилась собранность. Глаза её были закрыты, лицо напряжено, дыхание глубокое, сосредоточенное. Она вытянула руки перед собой, и воздух вокруг неё закрутился, становясь ощутимым и вязким, словно она сжимала его в руках, превращая в материю. Ощущение силы стало нарастать, заполняя собой всю квартиру, затем вырвалось за её пределы, растекаясь по городу, окутывая здания и улицы. Люди в соседних домах, не осознавая причин, почувствовали внезапную тревогу и давление в груди, словно приближалась гроза. Кто-то беспокойно выглядывал в окно, кто-то нервно оборачивался на пустые коридоры, чувствуя чужое присутствие.

В следующие секунды это странное ощущение, неумолимое и мощное, вышло за пределы Москвы. Оно пронеслось сквозь расстояния, охватывая города и деревни, пересекая невидимые границы, заставляя людей останавливаться, вздрагивать и тревожно озираться по сторонам. Европа, словно отголоском мощного удара, вздрогнула от силы одной-единственной женщины, которая больше не сдерживала себя.

Никто не понимал, насколько велика её сила. Даже те, кто видел её магию и сталкивался с ней лицом к лицу, не могли представить, на что она действительно способна. Вся её мягкость и терпение были лишь тонкой оболочкой, за которой скрывалась древняя, первозданная мощь, веками сдерживаемая усилием воли.

Теперь Мила разворачивала пространство ради одной-единственной цели.

Далеко на юге, на пыльной трассе, машина резко остановилась. Кира вцепилась в руль, чувствуя, как сердце колотится в груди. Воздух вокруг застыл, и в голове прозвучал голос Милы — тихий, холодный, не требующий повторения:

«Жди меня там, где всё началось».

Кира подняла глаза на зеркало и увидела собственное отражение. Взгляд был чужим, полным страха. Осознание пришло мгновенно: бежать больше некуда.

Игра закончилась.

Теперь начнётся война.

Мила почувствовала, как её послание достигло цели. Пространство вокруг неё дрогнуло, напряжение постепенно ослабло, воздух снова стал лёгким, прозрачным, словно магия, только что бушевавшая внутри неё, разом покинула тело. Она медленно опустила руки, и они вдруг показались ей невероятно тяжёлыми, будто она держала в них вес всего мира.

С молчаливой решимостью она повернулась и направилась в мастерскую, не сказав ни слова тем, кто молча наблюдал за ней.

Когда дверь за ней тихо закрылась, трое людей в гостиной облегченно выдохнули одновременно. Напряжение медленно отпускало их, возвращая в реальность. Только Маринка тихо фыркнула и в своей привычной манере проронила:

— Ну всё, кому-то теперь точно конец.

Илья, не произнося ни слова, молча поднялся и направился за Милой. Он осторожно приоткрыл дверь мастерской и тихо шагнул внутрь. Она стояла возле стола, перебирая вещи, расставляя всё в строгом порядке, сосредоточенная и серьезная.

Он медленно подошёл ближе, останавливаясь у неё за спиной. Она замерла на мгновение, чувствуя его присутствие, но не повернулась сразу.

— Я могу чем-то помочь? — спросил он тихо.

Мила развернулась и посмотрела ему в глаза, внимательно и серьёзно. Она молча потянулась к столу, взяла старый, знакомый нож Серёги, тот самый, которым когда-то уже оборвалась её жизнь, и протянула Илье.

— Спрячь его, пожалуйста. Пусть будет у тебя, — сказала она спокойно, но с едва заметной дрожью в голосе. — Так будет правильнее.

Илья взял нож, ощупал рукоять. Немного помедлив, аккуратно положил лезвие на край верхней полки рядом со старым подсвечником, подложив тряпицу, чтобы не скользил. Вернувшись, он провёл ладонью по её волосам и по щеке. Она прикрыла глаза, приняв это прикосновение.

— Я пойду с тобой, — тихо, но уверенно произнёс он.

Она открыла глаза, и её взгляд стал мягче, но твёрдость из него не ушла. Она чуть улыбнулась и покачала головой:

— — Нет, Илюш. Если ты пойдёшь, мне придётся защищать и тебя, и себя одновременно. Я не хочу распыляться. Ты мне нужен здесь, рядом с Маринкой и Серёгой. Эта квартира — единственное безопасное место. Я хочу знать, что вы здесь, под защитой. Мне будет легче, если я буду уверена в этом.

Он долго смотрел на неё, борясь с желанием спорить, но затем медленно, почти незаметно кивнул, принимая её решение.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Она поднялась на носки и поцеловала его.

— Я вернусь, — сказала она, отстраняясь.

Илья кивнул и вышел, осторожно закрыв за собой дверь. Мила осталась одна, глубоко вдохнула и вернулась к приготовлению, точно зная, что теперь обратного пути нет.

Вечером следующего дня она вышла в светло-голубой рубашке, заправленной в свободные джинсы, и в чёрных лоферах, волосы собраны в высокий хвост. Маринка, глядя с дивана, прищурилась и с улыбкой отметила:

— Ты идёшь воевать или на пары?

Мила чуть улыбнулась и пожала плечами. В руке она держала телефон и ключи от машины. На столике у дивана лежала небольшая сумка, которую подготовили для неё.

— Я тебе тут заговоров и атрибутов собрал, — сказал Серёга, вставая и протягивая руку к сумке. Он старался говорить спокойно, но голос чуть дрогнул.

Мила усмехнулась, едва заметно качнув головой.

— Спасибо, Серёж. Но я не собираюсь порчи на неё наводить. Я собираюсь оторвать этой суке голову.

Мила почувствовала на себе взгляд Ильи и, не произнося ни слова, посмотрела на него с немым вопросом. Он понял её сразу и едва заметно кивнул: нож был у него.

Она уже собиралась перешагнуть порог, когда он подошёл к ней вплотную и, затаив дыхание, тихо сказал:

— Пожалуйста, будь осторожна.

Мила улыбнулась, но в глазах блеснул огонь, который он так хорошо знал.

— Единственный, кто может меня убить, это ты. И я всегда буду в порядке, пока ты на моей стороне.

Она взяла ключи, открыла дверь и вышла, а в квартире на мгновение повисла тишина.

Глава 31

XXI век, 13 августа 2021 года Москва

Ветер поднялся внезапно. Не сквозняк и не лёгкое движение воздуха, а настоящий порыв. Он прошёл по старым стенам здания на Маросейке, будто само пространство содрогнулось от глухого удара. Сначала дрогнули кости, потом грудь. Казалось, кто-то провёл пальцами по самому телу мира, и оно отозвалось.

Главная ведьма стояла у окна. Не подняла взгляда, не пошевелилась, только чуть прищурилась. Воздух перед ней задрожал, натянулся, как ткань, и отхлынул обратно. Ни звука, ни света, лишь давление, от которого у одной из учениц заложило уши.

Сила Милы. Настоящая, без маски, без ограничений.

Здание ковена будто вздохнуло. Тяжело, как старик, проснувшийся от кошмара. Воздух сжался и на секунду стал густым, как перед грозой.

Главная ведьма выпрямилась.

— Почувствовали?

Голос её был ровным. Но в зале никто не решился промолчать.

— Да, — первой отозвалась та, что всегда старалась говорить первой, чтобы не оказаться крайней. Голос дрогнул, она тут же опустила глаза, будто пожалела, что открыла рот. — Я… я такого никогда…

— Никто из вас такого не чувствовал, — сказала ведьма. — Потому что никто не может так. Кроме неё.

Тишина вытянулась, как струна. Одна ученица прижала ладонь к груди, будто хотела убедиться, что сердце ещё бьётся. Другая поежилась, кутаясь в рукава, и взгляд ее метнулся к окну, туда, где шумел город. Третья стояла неподвижно, слишком прямо, словно от этого зависело, заметят ли ее.

— Как купол, — тихо произнесла ведьма. — С таким радиусом, что его почувствовали даже в Европе. Она больше не прячется. Она зовёт. И зовёт не нас.

— Киру? — осторожно спросила одна из учениц.

— Да. Нашу прекрасную безумную Киру. Смертницу с комплексом спасительницы. Полезла туда, куда не стоило. Перебила всех, кто могла бы нам пригодиться. Вместо того чтобы использовать, уничтожила. Считает, что если убрать всех, то останется только она.

Одна из девушек, стоявшая ближе к стеллажам, тихо сказала, не поднимая глаз:

— Но ведь... она отвлекает Милу на себя. Может, это даже хорошо?

Главная ведьма не сразу ответила. Город за окном был по-прежнему равнодушен, но воздух ещё хранил след силы, гулкий, настороженный.

— Хорошо. Пока, — произнесла она. — Мила сосредоточена на ней. Пока. Это нам на руку. Пока она видит угрозу только в Кире, мы можем действовать.

Она на мгновение замолчала. Плечи напряженно выровнялись.

— Но когда эта одержимость пройдёт, Мила обернётся. И если к тому моменту Кира исчезнет... некому будет принять на себя следующий удар. Она почувствует, что это были не только глупые импульсы Киры.

Одна из учениц подняла взгляд, неуверенно, почти испуганно:

— Вы боитесь, что она поймёт?

Главная ведьма повернулась к ней. Глаза сверкнули, но голос остался ровным:

— Я не боюсь. Я просчитываю. Это разное.

Она подошла к столу и положила ладонь на старую книгу с потертым переплетом.

— Кира, со всеми своими ошибками, идеальный громоотвод. Пока Мила думает, что всё зло сосредоточено в одном лице, она не ищет других. Но если Кира исчезнет раньше времени, баланс рухнет.

Она снова повернулась к окну, провела пальцами по холодному стеклу. За её отражением стояли три силуэта, тёмные, разные, но одинаково послушные.

— Если Кира исчезнет до того, как мы закончим, Мила начнёт вглядываться в тени. И тогда вопрос будет не кого она ищет, а кто успеет первым. Мы или она.

Она отвернулась от учениц, и в её взгляде на секунду мелькнуло сомнение. Такое, которое она не давала себе произносить вслух. Так ли они поступают, той ли дорогой идут? Кира, дура и самоубийца, действовала неуклюже, но отчаянно, по-живому. А они? Ученицы этого не увидели. Она не выдала.

После долгой паузы одна из девушек заговорила, голос тихий, будто боится нарушить тишину:

— А если… если Кира нашла имя?

Главная ведьма обернулась, внимательная, прищурилась.

— Это ты всё ещё с ней переписываешься? — спросила она спокойно.

Та кивнула, не поднимая глаз.

— Да. Она сама пишет, много пишет. Хвастается, будто это игра. Думает, что я восхищаюсь.

— И что ты ей отвечаешь? — будто невзначай уточнила ведьма.

— Восхищаюсь столько, сколько нужно, — ответила девушка коротко, губы едва заметно дрогнули.

Ведьма кивнула, одобряя расчёт.

— Пусть продолжает. Если она нашла имя, очень хорошо. Если попытается использовать, посмотрим, что из неё выйдет.

Она прошлась по комнате медленно, считая шаги глазами и тенью на лицах учениц. Затем остановилась прямо напротив светловолосой у стены. Та выпрямила плечи так, будто это требовала команда.

— Ты, — произнесла ведьма, — у тебя Стрелков ведет курс?

— Да, — девушка кивнула.

Главная прищурилась, в голосе промелькнуло легкое одобрение:

— Тогда встреться с ним. Скажешь, что запуталась в материале, что нужна помощь, направление, может, идея для статьи. Будь строгой, благодарной, чуть смущенной.

Девушка чуть смутилась, но согласилась:

— Поняла. А дальше?

— Его вещь, — голос стал жестче. — Что-то, что он долго носил или держал при себе. Кольцо, шарф, зажигалка, ручка — всё, что хранит след его энергетики. Нам нужно точное вхождение. Тебе не придётся ничего красть. Просто попроси или незаметно возьми со стола. Он не заподозрит.

— Он внимательный, но доверчивый, — девушка сдержанно улыбнулась. — Я сделаю аккуратно.

Ведьма кивнула, но лицо оставалось задумчивым.

— Мы не просто собираем материал, — прошептала она, будто сама себе. — Мы готовим почву. Мила укоренилась в нем. Если он останется на её стороне, она станет сильнее. Если пошатнуть его веру, то она ослабнет.

Она подняла взгляд, встретилась глазами с девушкой.

— Ты не просто возьмешь вещь. Ты начнешь с ней говорить. Тихо, медленно, по крупицам. Про то, как страшно рядом с такой женщиной. Как опасно быть частью чего-то непонятного. Ты сомневаешься. Ты боишься. Ты хочешь, чтобы он задумался. Это должно идти от заботы. Главное, не торопись, иначе ведьма заметит.

Девушка кивнула. В её улыбке мелькнуло чуть больше, чем просто согласие.

— Я справлюсь, — сказала она тихо и уверенно.

— А разве вы не говорили, что к нему нельзя? — почти шепотом, с ноткой страха, спросила другая ученица. Голос её дрожал, как у человека, нарушающего запрет.

Ведьма остановилась посреди комнаты. Повернулась не сразу. Когда заговорила, её голос был ровным, но холодным:

— Я говорила: нельзя без причины. Теперь причина появилась.

Она обвела взглядом присутствующих, слова ложились медленно и отчётливо:

— Мы просмотрели десятки путей, десятки лиц, судеб, связей. Но лишь он — тот, через кого можно дотянуться до корня. Он близко, он чувствителен, он верит. И он по-прежнему не понимает, во что вляпался. Это делает его уязвимым.

Тишина сгущалась, как перед грозой.

— Мы не навредим. Пока. Мы просто подскажем чуть-чуть, — сказала она, глядя в пол, будто перечисляла шаги. — Повернем его взгляд на мгновение. Одно зерно сомнения и Мила не сразу поймёт, где оно проросло. Мы не оставим следов. Ни сейчас, ни позже.

Они продолжали молчать. Из уважения, не из-за страха. Из той странной ясности, когда всё расставлено по местам и спорить бессмысленно. В воздухе стояла плотная пауза, как натянутая струна.

Одна из учениц не выдержала. Говорила не глядя прямо, будто слова сами выскользнули:

— А если она поймёт?

Ведьма усмехнулась. Тонко, без тени веселья.

— Тогда она убьёт нас всех. Но не сразу. У неё слишком хорошая память.

Больше ничего не добавила. Лишь коротко кивнула, отпуская.

Ученицы двинулись почти беззвучно. Одна подошла к стеллажу, стала перебирать книги, делая вид, что ищет нужную. Другая скрылась в коридоре. Третья задержалась на миг, хотела что-то сказать, но передумала, и вышла, не оглянувшись.

Когда шаги стихли, пространство словно выдохнуло.

Главная ведьма осталась у окна. Сложила руки за спиной и долго смотрела вниз — на улицу, на расплывшиеся огни фар, на редкие прохожие силуэты. В отражении стекла её лицо выглядело уставшим, почти человеческим.

Что-то в ней смягчилось на секунду. И только потом, почти беззвучно, произнесла:

— Кира... Кира. У тебя был такой потенциал.

Пальцы коснулись подоконника. Мгновение и слабая вибрация пробежала по стеклу, будто оно ответило. Ведьма опустила глаза, закрыла их на вдохе, снова собрала себя.

Глава 32

XXI век, 14 августа 2021 года Москва

Мила ехала по вечерней Москве, по знакомой дороге, ведущей к Лосиному острову. Последний раз она проезжала здесь, чтобы умереть — спокойная, покорная, готовая смириться с концом своей длинной жизни. Тогда, у Акуловского водоканала, её ждал Илья, обречённый сделать то, чего никогда не хотел. Сегодня он ждал её дома и надеялся, что она вернётся.

Мила тоже надеялась. Не на чудо, а на себя.

Она не боялась ни Киры, ни силы, которую та выдавала за свою, ни её молодости, наглости и бравады. С каждым преодолённым километром росла злость, но не на Киру, а на себя, за то, что позволила этой девчонке зайти так далеко.

— Старею, — хмыкнула она вслух и сразу осеклась. Улыбка сползла с лица.

Она припарковала машину у старого здания водоканала, вышла и закрыла дверь. Звук захлопнувшегося металла отозвался в груди. Протоптанной тропой Мила двинулась к истоку Пехорки — туда, где когда-то пролилась её кровь, где всё оборвалось. Ради чего?

Ради того, чтобы вернуться и увидеть, как тех, кого она любит, калечат и убивают ради того, чего нельзя ни потрогать, ни удержать? Ради силы, которую теперь она ощущала под кожей, в висках, тяжестью между лопаток?

Она шла вперед, вспоминая, как разбрасывала здесь свои вещи, как в теле звенела боль, как исчезало дыхание. Теперь, шаг за шагом, ощущала, как в голове складывается последний кусочек головоломки, мучившей ее с момента возвращения.

Когда она вышла на поляну, гнев сгорел дотла. Осталось только спокойствие, предвещающее бурю, которую невозможно отменить.

Кира стояла в самом центре — на том месте, где два года назад нашли тело Милы. В сумерках поляна казалась чужой, ненастоящей, как декорация. В её середине стояла актриса, готовая произнести финальную реплику.

Кира была во всем черном: корсет, туго стянутый по талии, юбка, распадающаяся тяжелыми слоями, босоножки со шнуровкой. Волосы были уложены, губы окрашены в цвет крови, глаза подведены так, что блеск становился почти звериным. На шее висел шнурок с клыками. Издалека она выглядела ведьмой, вблизи пародией.

Мила остановилась. Не подошла ближе. Скрестила руки, окинула Киру взглядом с ног до головы и лишь потом произнесла спокойно, без насмешки:

— Зачем ты так вычурно? Думаешь, это поможет тебе колдовать?

Кира ухмыльнулась, не скрывая удовольствия от собственной театральности.

— Лучше, чем твой образ тихой библиотекарши. С такой силой можно и поинтереснее.

— С такой силой, — Мила качнула головой, — лучше ничего не выдумывать. Что ты доказываешь? Кому?

— Себе, — резко сказала Кира. В её голосе прозвучала злость и какая-то отчаянная искренность. — Что я могу взять всё, что захочу.

— Ради этого ты убила столько людей?

— А ты нет? — Кира прищурилась, уголки губ дрогнули. — У тебя послужной список длиннее, чем у Гитлера.

— Я убивала, чтобы выжить. Не чтобы быть кем-то.

— А я не хочу выживать, — пожала плечами Кира. — Я хочу жить.

Мила на секунду опустила взгляд. В этой фразе было что-то слишком знакомое.

— И ты правда думаешь, что сможешь забрать у меня силу?

— Почему нет? — искренне удивилась Кира. — Ты чувствуешь энергии. Я тоже. Значит, силы у нас примерно равны.

— Ты не первая, кто так думает. Но я всё ещё стою перед тобой. А где они?

— Избавь меня от баек. Мне и так всё рассказали. Не боюсь ваших старых страшилок.

— Мне тысяча лет, дитя, — Мила улыбнулась, устало и спокойно. — Я не рассказываю страшилки. Их рассказывают про меня. И ты не сможешь меня убить.

Она едва повела плечами, и Кира, не осознавая, сделала шаг назад.

Воздух вокруг Милы сгустился, стал плотным и тяжёлым. За её спиной начали подниматься силуэты — сначала прозрачные, затем чёткие, человеческие. Мужчины, женщины, дети. Лица без выражения, но с живыми глазами. Среди них иные: искривленные, рогатые, с телами, переломанными в неестественных местах. Духи, тени, существа, не имеющие имен. Те, кто был когда-то призван, покорён, оставлен.

Помощники ведьмы.

Они не двигались, не исчезали. Их становилось всё больше. Воздух вибрировал, пространство сжималось. Лес вокруг будто уменьшился, перестал дышать.

Мила стояла, не двигаясь. Её пальцы слегка дрожали от количества сдерживаемой энергии. Она знала, что всё закончится именно здесь. И всё равно надеялась, что Кира остановится, что поймёт. Хоть на миг.

Но Кира не отводила взгляда. На губах всё ещё играла уверенная, хищная улыбка.

Кира медленно оглядела стоящих за Милой. Их становилось всё больше. Тени множились, лица проступали из темноты, становясь различимыми и странно знакомыми, хотя она никогда их не видела.

Постепенно Кира поняла, кого видит. Около двух десятков фигур. Женщины в одинаковых накидках, с тонкими металлическими цепочками на запястьях и шее. Они стояли в одном ряду, ровно и без выражения, словно застывшие в камне.

Кира вспомнила рассказы главной ведьмы. Это был ковен, уничтоженный Милой в начале прошлого века. Те, кто должен был исчезнуть навсегда, сейчас стояли перед ней.

— Ты не уничтожила их, — выдохнула она. — Ты держишь их души у себя?

Мила не ответила.

— Ты держишь их как заложников, — сказала Кира. — Чтобы служили тебе? Чтобы боялись?

Мила продолжала молчать. Ни один мускул не дрогнул.

Кира подняла левую руку, будто отдавая приказ. Жест был резким и точным, в нём звучал вызов. Воздух дрогнул, но никто не появился. Ни тени, ни духа. Тишина осталась глухой.

Мила усмехнулась без тени радости.

— Ты даже этого не можешь. О какой победе ты мечтаешь?

Кира сжала кулак. Губы дрогнули от ярости, но в глазах вспыхнула уверенность.

— Зато я знаю твоё имя, — сказала она спокойно.

Улыбка Милы исчезла.

На мгновение всё замерло. Воздух стал тяжёлым и плотным. Затем часть помощников Милы дрогнула. Духи, бесы, искривлённые тёмные фигуры, стоявшие ближе к ней, словно вздрогнули и исчезли. Растворились, будто, услышав что-то, решили отступить. Покинуть поле. Оставить хозяйку одну. Мила не шелохнулась.

Кира выпрямилась. В глазах вспыхнул огонь. Она вытянула руки вперёд и заговорила:

Силу древнюю к себе вызываю,

Бессмертную мощь поработить желаю.

Именем ведьмы заклинаю,

Силу её к себе забираю.

Милославой ведьма наречённая,

Словом моим теперь порабощённая.

Со смертью твоей сила твоя

Станет моей. Да будет так.

С последним словом заговор ударил по воздуху. Пространство сжалось, гулкая волна прокатилась от центра поляны. Почти сразу несколько фигур из-за спины Милы дрогнули, отделились от общего строя и медленно подошли к Кире.

Она не двигалась, только наблюдала. В каждом приближающемся духе росло её торжество.

Мила стояла неподвижно. Её глаза были открыты, но взгляд оставался пустым. Тело застыло, напряжённое, как у человека, которого удерживает не путы, а сила воли. Она не сопротивлялась и не произносила ни слова.

Кира сделала шаг вперёд. В её лице не было страха, только холодная, почти священная уверенность. Власть. Контроль. Победа. Или иллюзия победы.

Она улыбнулась, медленно подошла ближе и остановилась почти вплотную. Заглянула в глаза Милы.

Зрачки Милы были расширены, дыхание ровное, почти беззвучное. Она смотрела сквозь Киру, видела, но не воспринимала. В её лице не было страха, боли или ярости. Только тишина: глубокая, тревожная, похожая на смерть.

Кира затаила дыхание и хрипло выдохнула. В груди билось ликование. Ей удалось то, чего никто не ожидал, над чем хмыкали в ковене, называя её дерзкой и глупой. Она, Кира, стояла напротив бессмертной ведьмы и держала её, как марионетку.

— Подними правую руку, — медленно произнесла она, едва веря в собственные слова.

Мила молча подняла руку — чётко, ровно, без единого движения на лице.

У Киры перехватило дыхание.

— А теперь, — она не сразу продолжила, не отрывая взгляда от глаз Милы, — теперь едем туда, где твой Илья.

Мила кивнула, повернулась плавно, словно под водой, и пошла прочь с поляны. Та же тропа, тот же путь, только теперь в обратную сторону.

Кира шла следом, чувствуя, как распирает грудь. Всё тело дрожало от адреналина, эйфории, чистой гордости. Она смотрела на ровную спину Милы, на собранные в высокий хвост волосы, на точность её шагов и не могла поверить, что всё это теперь принадлежит ей. Вся эта сила. Всё это прошлое. Этот миф, имя которого раньше произносили шёпотом. И она победила. Одна. Без помощи.

Внутри уже рождались фантазии: как она войдёт в зал ковена, посмотрит в глаза каждой из тех, кто сомневался, и скажет: «А я смогла». Как они встанут, замолкнут, проглотят свою иронию и свою ложную важность.

— Интересно, сколько из вас ляжет у моих ног, когда узнают? — пробормотала она почти весело. — А сколько попросят обучить?

Они дошли до машины. Мила молча открыла водительскую дверь, села, завела двигатель. Кира устроилась рядом, откинулась в кресле и потянулась, выпрямившись с ленивой самоуверенностью, словно только что закончила спектакль и ждала оваций. Она сжала ладонью край сиденья, чтобы убедиться, что всё реально.

Это происходило. Она ехала в машине с Милой, и Мила слушалась её.

Город медленно разворачивался впереди. Уличные огни отражались в лобовом стекле, фонари стекали по капоту золотыми отблесками. В самом его центре, за магической защитой и стенами старого дома, ждали трое. Те, кто стал для Милы близкими. Те, ради кого она когда-то решила остаться.

Теперь же она везла к ним Киру. Своими руками.

Глава 33

XXI век, 14 августа 2021 года Москва

Дверь открылась мягко, с привычным щелчком замка. Мила вставила ключ, повернула, и тишина квартиры встрепенулась.

Из глубины послышались шаги.

— Мила? — позвал Илья, приближаясь из комнаты.

Она переступила порог и обернулась не на звук, а к Кире, жестом приглашая её войти.

Кира шагнула внутрь с победной ухмылкой. Оглядевшись, помедлила, словно смакуя вкус момента, и прошла вперёд, уверенно, по-хозяйски. Остановилась у кухни, кивнула в знак одобрения, заглянула в гостиную. На стене висело большое фото Милы — светлая, живая, улыбающаяся. Кира поджала губы.

— Как на выставке, — заметила она с тягучим оттенком превосходства в голосе.

В этот момент Илья вышел в прихожую. Он остановился у проёма, глядя в сторону гостиной, откуда слышался голос Киры.

— Что происходит? — спросил он, делая шаг ближе. — Мила?

Она не ответила. Смотрела сквозь него, словно его не существовало. На лице не отражалось ничего: ни боли, ни радости, ни узнавания.

— Она под моим контролем, — небрежно пояснила Кира. — Так что не трать силы. Ты ей сейчас не поможешь.

Маринка и Серёга сидели на диване. Они застыли, не отрывая взгляда от Милы. Серёга напряженно сжал подлокотники, Маринка держалась за край пледа, прижимая его к груди, глаза ее были широко раскрыты.

— Мила, — прошептала она. — Мила, что…

— Помолчите, — резко бросила Кира. — Или будет хуже.

Она повернулась к ведьме.

— Принеси нож. Тот самый. Символично будет, если ты снова умрешь от него.

Мила развернулась и пошла. Без колебаний, без промедления. Напрямую к книжным шкафам.

Илья шагнул было за ней, но замер, когда увидел, как её рука скользнула по корешкам книг, а затем исчезла за ними. Из-за книжной тени Мила достала узкий нож с черной рукоятью и вернулась к нему.

— Я не буду, — сказал он Кире, сжимая руки за спиной. — Ни за что.

— Будешь, — с холодной уверенностью произнесла Кира.

Мила остановилась напротив, подняла нож и протянула его Илье. Лезвие блеснуло при свете лампы. Он покачал головой.

— Мила… — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста.

Серёга чуть подался вперёд, будто собираясь встать, но Мила молниеносно взмахнула рукой, и он рухнул обратно на диван, словно невидимая тяжесть навалилась ему на плечи.

— Заставь его, — приказала Кира.

Илья мгновенно напрягся, сцепил руки за спиной, готовясь к нарастающему давлению. Он не отводил взгляда от Милы.

Мила подняла глаза. На лице появилась лёгкая улыбка, еле заметная, только для него. В следующий миг она повернулась. Движение было точным, выверенным, быстрым. Нож сорвался с её руки и со звоном врезался в стену рядом с Кирой, оставив на краске тонкий след.

Кира отшатнулась. Этого мгновения хватило. Мила уже была рядом. Одним рывком она перехватила её руку, другой сорвала с шеи тонкий кожаный шнурок с семью клыками.

Кира охнула, не от боли, а от непонимания.

Мила сжала шнурок в ладони. Под пальцами дрожала и пульсировала магия, плотная, насыщенная, чужая. Якоря. Семь точек привязки. Слишком знакомый резонанс.

Она почувствовала этот пульс ещё на подходе к Лосиному острову. Знала его. Работала с ним. Всё то время, пока Кира крутилась рядом, Мила пыталась понять, что за природа у её силы. Почему она не ощущается, не читается. Казалось — странная, редкая, особенная. Но теперь, когда Мила почти полностью переключилась на соборную магию, всё стало ясно. Это была не сила Киры.

Ведьма подняла глаза. Сжимала шнурок почти до боли.

— Я всё не могла понять, откуда у тебя такой скачок, — сказала она медленно. — Ещё недавно не могла от морока защититься, а теперь считаешь себя мне равной. За этим ты убила Алекса, да?

Кира молчала.

Мила кивнула, подтверждая догадку. Кира не заслужила ни капли этой силы. Не подняла, не выстроила, не выстрадала. Нашла обход. Привязка. Якорь. Тянет из богов. Потому они и замолчали для Милы.

— Что самое странное, — произнесла она тихо, почти с уважением, — у тебя ведь огромный потенциал. Пришла бы ко мне и я бы научила. Или Алекс бы. Правда. Но тебя подвела гордыня и нетерпеливость. Ты выбрала путь попроще.

Мила сделала паузу, глядя на сжатый в её ладони шнурок.

— Знаешь, — сказала она, — во всём этом мире моё настоящее имя знаю только я. Оно не отражено ни в одном документе. В этом и есть цена бессмертия: ты всегда должна быть кем-то другим. Нельзя оставить даже собственное имя. И ритуал… ты правда думала, что украденный тобой текст был полным? Хотя, конечно, стихи в заговоре мне понравились. Красиво. Если бы ты слушала те “страшилки”, как ты их называешь, знала бы и правила построения ритуала, и то, что моего имени нет нигде.

Кира стояла, тяжело дыша. Рот приоткрыт. На лице ужас, запоздалое понимание, которое ещё не дошло до конца.

— Милосердие? — произнесла она тихо, почти по-детски.

Мила посмотрела на неё холодно, с лёгкой тенью сожаления.

— Добро пожаловать на мою тёмную сторону, — сказала она.

В комнате снова повисла тишина. Тяжёлая и глухая настолько, что её можно было ощущать физически. Никто не двигался и не произносил ни слова, все взгляды были устремлены на Милу, ожидая, что она сделает дальше.

Все были уверены: сейчас она убьёт Киру. Никто не сомневался, что именно так всё и закончится. Даже Илья застыл, напряжённо следя за каждым её движением. Он сделал шаг ближе и осторожно положил руку Миле на плечо, пытаясь привлечь её внимание. Хотел что-то сказать, но она мягко перебила его, не поворачиваясь:

— Я могла бы ее отпустить, правда. Если бы она не тронула Маринку и Валентину. Вот это я простить не могу.

Кира стояла неподвижно, с широко раскрытыми глазами. Она смотрела на Милу в ужасе, ожидая самого худшего. В этот момент все рассказы о Миле, которые раньше казались ей сказками, стали реальностью, которой она теперь по-настоящему боялась.

Но Мила заговорила снова, спокойно и чётко:

— Убивать тебя я не собираюсь. Это слишком легко. Ты почувствуешь каждую смерть, которую сама принесла другим людям. Вот таким будет моё решение.

Кира не успела даже осознать смысл сказанного, как перед ней молча появился один из помощников Милы и резко вонзил ей нож под рёбра, повторяя убийство, которое совершила сама Кира. Она вскрикнула, хватаясь за бок, но боли тут же исчезла, оставив лишь жуткое ощущение удара.

За первым молча подошёл второй помощник, нанёс удар и Кира снова почувствовала, как сломалась шея той, которую она убила в лифте. Следом подошёл третий, затем четвёртый. Все они подходили беззвучно и безэмоционально, повторяя на ней каждое убийство, совершённое её собственными руками.

Мила, Маринка и Серёга видели всё это одинаково ясно. Они молча наблюдали, как Кира содрогается от боли, принимая на себя всё, что сделала другим.

Илья не видел происходящего. Для него Кира просто начала морщиться от боли, потом вскрикивать и пошатываться, пока не оказалась на коленях перед Милой. Он видел, как по её лицу текут слёзы, а из носа капает кровь, но не понимал причины её мучений.

— Ты свободна. Можешь идти, — сказала Мила спокойно.

Кира медленно подняла взгляд, будто не сразу поверила услышанному. Она смотрела на Милу с сомнением, словно боялась, что это ловушка.

— Ты правда можешь уйти, — повторила Мила. — Я сказала всё, что хотела.

Кира поднялась с колен, покачнулась и сделала шаг назад. Никто не двинулся и не произнёс ни слова. Она повернулась к выходу и пошла, настороженно, будто опасаясь, что её остановят. Но никто не пошевелился.

Когда дверь за ней закрылась, тишина в комнате стала плотной и вязкой. Напряжение постепенно спадало, оставляя после себя усталость. Илья перевёл взгляд на Милу и тихо спросил:

— Что это сейчас было?

Мила устало выдохнула, глядя на дверь, за которой скрылась Кира.

— Справедливость, — ответила она.

Она глубоко вдохнула, позволяя себе впервые за долгое время немного расслабиться. Несколько секунд Мила смотрела на шнурок с клыками, всё ещё лежавший в её ладони. Затем произнесла короткое слово, и клыки покрылись трещинами, осыпались пылью, словно их никогда не существовало.

В тот же миг в комнате стало светлее, как перед самым рассветом. Перед Милей появились семь фигур — спокойные, прозрачные, сотканные из мягкого света. Это были боги, которых удерживала Кира и которых теперь освободила Мила.

Некоторое время они просто молча смотрели на Милу. Затем Жива шагнула вперёд. Её взгляд был мягким, полным благодарности и спокойной силы.

— Ты вернула нам свободу, Мила, — сказала она тихо. — Мы благодарны тебе за это. И хотим отплатить добром.

Мила медленно покачала головой:

— Я не ради благодарности это сделала.

— Мы знаем, — мягко сказала Жива, подходя чуть ближе. — Но наш дар не может быть другим. Мы решили, что каждый из нас отдаст тебе по одному дню. Семь дней, которые ты проведешь со своей семьёй. Ты давно заслужила это.

Мила непонимающе подняла на них глаза:

— Я не совсем понимаю...

Жива слегка улыбнулась, подойдя вперёд:

— Мы принесём сюда, из Беловодья, твоего сына и его близких. Тех, кого ты не видела так давно. У тебя будет ровно семь дней, чтобы побыть с ними, вспомнить и ощутить всё, чего ты была лишена тысячу лет.

Мила замерла, перестав дышать. Слова Живы коснулись чего-то глубоко внутри, отозвались болью и теплой надеждой одновременно.

— Вы правда сможете это сделать? — спросила она едва слышно.

— Для нас это несложно, — ответила Жива всё с той же мягкой уверенностью. — Твоя семья будет рядом с тобой. Семь дней — это твой заслуженный покой и радость.

Один за другим они подходили и смотрели на неё. В каждом взгляде была тихая благодарность, тепло и понимание. Последней шагнула вперёд Марена. Её взгляд, как всегда, был холодным и строгим, но сейчас без злобы и угроз.

— Если ты избавишься от бессмертия, — негромко сказала она, — я приду и заберу твоё проклятие. Помни об этом, Мила.

Мила молча кивнула, принимая её слова, понимая, что спорить бессмысленно. Марена отступила назад, и фигуры богов постепенно растаяли в воздухе, оставляя после себя мягкий, почти неуловимый свет.

Глава 34

XXI век, 15-21 августа 2021 года Москва

Боги сдержали своё слово.

На следующий день ровно в семь вечера дверь в мастерскую изменилась. На первый взгляд она оставалась прежней: деревянной, чуть облупившейся и знакомой до каждой царапины. Но стоило Миле взяться за ручку и потянуть её на себя, как вместо привычной комнаты перед ней открылся тёплый светлый путь в Беловодье.

Первым шагнул высокий молодой мужчина лет двадцати пяти, с широкими плечами, густыми тёмными волосами и родными, внимательными глазами. Мила смотрела на него, ощущая, как сердце бьётся всё быстрее, а грудь наполняется теплом и болью, которые она помнила слишком долго.

— Матушка, — тихо сказал он и мягко улыбнулся.

Мила подошла ближе, коснулась его лица ладонью, будто стараясь запомнить каждую черту.

— Илюша, — прошептала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Потом крепко обняла его, прижимаясь всем телом и ощущая, как с каждым вдохом уходит тревога, копившаяся столетиями.

Следом из двери вышла его жена Радмила, статная женщина с ясными глазами и спокойным достоинством. В ее движениях было что-то родное — та же сдержанная уверенность, что когда-то жила в самой Миле. Она остановилась, не зная, что сказать, но Мила уже шагнула к ней и обняла ее.

За Радмилой показались дети: старшая дочь Забава, серьезная девочка с ясным, цепким взглядом, средний сын Ярослав, уверенный в себе мальчик лет восьми, и младшая дочь Лада, озорная и любопытная, сразу начавшая рассматривать всё вокруг, широко распахнув глаза от восторга.

Несколько мгновений все просто стояли, привыкая к присутствию друг друга и к новой реальности. Потом Мила улыбнулась, как будто эти встречи всегда проходили именно так.

Следующие несколько дней стали для Милы и её семьи настоящим подарком, наполненным радостью и теплом, которых ей так не хватало все эти долгие годы. Она хотела показать им всё сразу, словно пыталась прожить целую жизнь за то короткое время, что им было отведено.

Они гуляли по шумным московским улицам, и каждый новый день превращался в маленькое приключение. Дети смотрели на этот мир широко раскрытыми глазами. Забава, обычно серьёзная и рассудительная, вдруг смеялась, пробуя яркие макаруны в кафе на Патриках, или визжала от восторга, катаясь с Милой на американских горках в «Острове мечты». Ярослав с деловым видом пробовал все сорта мороженого, которые только находил, записывал названия вкусов и пытался понять, почему в их Беловодье нет такой сладости.

Лада оказалась настоящей искрой — неугомонной и неутомимой. Она мгновенно завоёвывала внимание всех вокруг: продавцов, прохожих, работников парков. Мила не могла сдержать улыбку, глядя, как девочка радуется каждому шарику, каждому зверьку на площадке, каждой новой карусели. Казалось, она могла кататься бесконечно, и каждый раз, размахивая руками от восторга, заставляла Милу смеяться и плакать одновременно.

Каждый вечер они возвращались домой счастливыми и немного уставшими, полными впечатлений и эмоций. Мила накрывала стол, готовила ужин, и в воздухе разливался тёплый аромат домашней еды. На сердце становилось удивительно спокойно.

После ужина, когда все собирались в гостиной, Мила начинала рассказывать. Она говорила честно и откровенно, не утаивая ничего важного. Делилась историями своей жизни, вспоминала людей, которых встречала, рассказывала, как менялся мир за тысячу лет и что оставалось неизменным. Иногда истории были весёлыми, и тогда дети смеялись, переглядывались между собой; иногда становились грустными.

Дети слушали, затаив дыхание. Даже ее сын Илья, казалось, уже ничему не удивляющийся, смотрел на мать с теплом и уважением, словно видел ее с новой стороны.

В эти вечера Мила чувствовала себя по-настоящему живой и счастливой. Сердце наполнялось радостью, которой она не знала тысячу лет. Эти дни стали самым дорогим воспоминанием — временем, когда все её близкие были рядом, а прошлое и будущее перестали существовать. Было только настоящее, полное света, смеха и той самой любви, которую она ждала всю жизнь.

Илья наблюдал за ней со стороны, стоя у границы гостиной и кухни, там, где невысокая ступенька почти незаметно разделяла два пространства. Он видел, как Мила сидит на полу рядом с детьми, помогает Ладе собирать пирамидку и внимательно слушает Забаву, рассказывающую что-то серьёзное. В эти моменты глаза Милы светились простым, чистым счастьем, от которого сердце Ильи наполнялось теплом и нежностью.

Он мог смотреть на неё бесконечно. В такие мгновения Мила была собой по-настоящему, свободной от всех тяжестей и боли прошлого, просто счастливой женщиной, окруженной любовью своей семьи.

20 августа квартира Милы наполнилась особенным теплом. Было шумно, весело и светло не столько от гирлянд и свечей на праздничном торте, сколько от искреннего смеха и голосов близких.

Мила хлопотала на кухне, пока Радмила помогала накрывать стол. Гостиная наполнилась ароматами любимых блюд и детским смехом, который доносился из каждой комнаты. Серёга и Маринка тоже приехали: их подарок аккуратно стоял на рабочем столе Илья, завернутый в упаковку.

Когда все собрались за столом, Мила почувствовала, как её сердце бьётся ровно и спокойно, будто мир наконец перестал требовать от неё борьбы. Она улыбалась, глядя на счастливые лица, и думала, что давно не испытывала такой простой, человеческой радости.

Младшая Лада, закончив рассматривать блюда, вдруг звонко спросила:

— Бабушка, а мы сладкий пирог скоро будем есть?

Мила растерянно посмотрела на девочку и почувствовала, как по щекам прошёл лёгкий румянец. Маринка тут же рассмеялась, подмигнув ей:

— Ну вот, Милка, теперь официально бабушка.

Мила смущённо улыбнулась и мягко поправила девочку:

— Лучше называй меня просто Милой. Так красивее.

Лада серьёзно кивнула, будто соглашаясь, но через мгновение весело добавила:

— Ну, бабушка Мила тогда!

Все рассмеялись, а Мила только вздохнула, понимая, что с таким аргументом спорить бесполезно.

После ужина настало время подарков. В комнате стало чуть тише, словно воздух сам ждал, с чего начнётся вечер.

Радмила первой поднялась из-за стола и протянула Миле аккуратно сложенный свёрток.

— Это для тебя, — сказала она спокойно.

Мила развернула ткань и увидела тонкую вязаную шаль ручной работы. Пряжа была мягкой и лёгкой, узор сплетался в замысловатое кружево, напоминая морозный рисунок на стекле.

— Какая красота, — сказала она с восхищением. — Ты сама связала?

— Конечно. У нас в семье так принято, — ответила Радмила с лёгкой улыбкой.

Она на мгновение замолчала, потом подошла к сундуку у стены, открыла крышку и достала небольшой свёрток, перевязанный лентой.

— Я сделала это ещё перед свадьбой, — сказала она тихо. — Тогда не смогла подарить, но теперь могу.

Внутри лежал тонкий платок из светлой ткани, расшитый золотыми и серебряными нитями и украшенный мелким жемчугом.

Маринка засмеялась, прикрывая рот ладонью.

— Ну вот, теперь точно бабушка.

Илья, стоявший рядом, наклонился к ней и негромко произнёс:

— Такой платок на Руси дарили свекрови на свадьбу. Он считался знаком принятия в семью, признанием того, что женщина стала её частью. Не смейся, это важно.

Мила улыбнулась и осторожно коснулась платка, чувствуя, как от него идёт тихое, живое тепло.

— Я и забыла, — сказала она, — как много у нас было красивых обычаев.

К ней подошёл сын, Илья. Он немного замялся, словно не знал, как начать, и время от времени бросал короткие взгляды на Радмилу, будто ища поддержки. Потом собрался с духом, выпрямился и протянул матери ладонь, в которой лежал небольшой железный ключ.

— Я выковал его сам, — сказал он тихо. — Чтобы у тебя всегда был путь домой.

Мила осторожно взяла ключ. Металл был тёплым, будто еще хранил жар кузнечного горна. На тёмной стали виднелась тонкая резьба: солнце в центре и две птицы по бокам, их крылья образовывали кольцо. Ключ поблескивал в свете лампы мягко и спокойно, словно в нём действительно осталось немного утреннего неба.

— Красивый, — сказала Мила. — И очень нужный.

Она перевернула его в ладони, чувствуя вес и ровное тепло металла, а потом улыбнулась сыну так, как улыбаются, когда слов уже не нужно.

Следом подошли дети. Забава протянула носовой платок из тёмной ткани, на котором аккуратными стежками был вышит их дом и поля вокруг.

— Я сама вышила, чтобы ты не забывала, как у нас дома, — сказала она немного застенчиво.

Ярослав передал резную деревянную шкатулку.

— Мы с папой сделали вместе, — пояснил он. — Из старого дуба.

Мила открыла крышку, улыбнулась, заметив аккуратную работу и запах свежего дерева.

— Настоящая красота, — сказала она. — У вас получилось прекрасно.

Лада подошла последней, держа в руках большой лист бумаги.

— Я рисовала вечерами странными палочками, которые дал он. — сказала она с гордостью и кивнула на Илью. — Я попросила у него, а у вас ведь ничего не было для рисования.

Мила аккуратно развернула рисунок. На нём вся семья стояла, держась за руки, а над ними сияло большое солнце.

— Чтобы у тебя всегда была наша семья, — добавила девочка серьёзно.

Мила кивнула и бережно прижала лист к груди.

Маринка с Серёгой подарили большой альбом с толстыми страницами. Внутри были фотографии — общие, семейные и те, что они успели распечатать после прогулок. Между страницами лежали засушенные цветы, которые Миле дарили дети, беспощадно срывая их клумб Москвы, и маленькие записки.

— Мы хотели, чтобы у тебя осталось что-то настоящее, — сказала Маринка.

Когда разговоры немного стихли, Илья подошёл к Миле. Он держал в ладони небольшую бархатную коробочку.

— Это тебе, — сказал он просто.

Внутри лежал тонкий золотой браслет с подвеской в форме бесконечности. Свет от лампы отражался в полировке металла, превращая её в мягкое сияние.

Мила посмотрела на браслет, потом на Илью и улыбнулась.

— Красивый, — сказала она.

— Просто чтобы ты знала, — ответил он тихо, — что я теперь тебя никуда не отпущу.

Он взял браслет, осторожно обвел её запястье и застегнул замочек. Золото скользнуло по коже, ложась так естественно, будто всегда принадлежало ей.

В комнате снова стало шумно. Дети спорили, чей подарок самый красивый, взрослые смеялись, Илья обнимал Милу за плечи. Она сидела рядом с ними, укутанная в новую шаль, и впервые за много лет чувствовала не просто радость, а спокойное, уверенное счастье — такое, которое не требует слов.

Когда праздник постепенно перешёл в тихие разговоры и негромкие шутки, Илья осторожно отвёл сына Милы чуть в сторону. Волнение в нём нарастало, но голос звучал ровно и спокойно.

— Послушай, Илья, я хотел поговорить с тобой кое о чём важном.

Сын Милы поднял на него взгляд. В глазах читалось любопытство и лёгкая настороженность.

— Я слушаю, — ответил он.

Илья на мгновение замолчал, собираясь с мыслями. Потом выдохнул и произнёс:

— Я хочу сделать твоей матери предложение. Я знаю, что её родителей давно нет, но на Руси всегда просили руки у старших. Но тут младше меня только Маринка и я подумал, что я могу спросить твоего благословения.

Сын Милы выпрямился. Лицо его стало серьёзным, взгляд внимательным и немного настороженным.

— Ты уверен в своём решении? Матушка пережила слишком много потерь. Ты смертный, и однажды тебе придётся уйти. Она же будет помнить тебя вечно. Ты сможешь с этим жить?

Илья сжал руки, чтобы удержать решимость, и тихо ответил:

— Смогу. Я не хочу и не могу жить без неё. Я понял это за два года, что её не было рядом. Не отказывай мне. Прошу.

Несколько секунд сын Милы молчал. Он смотрел прямо на Илью, словно взвешивал не слова, а то, что стояло за ними. Потом кивнул.

— Я пока знаю о тебе не так много, как хотел бы. Но я видел тебя рядом с ней. Как ты держишь ее за руку, когда она молчит. Как смотришь на неё, когда она смеётся. Этого пока достаточно. Если ты не отвернешься от нее, когда станет тяжело, если останешься рядом, несмотря ни на что, тогда ты достоин.

Он протянул руку и, встретившись взглядом, добавил:

— Я даю тебе своё благословение. Но не из доверия, из надежды. Что ты не оставишь ее, когда будет особенно тяжело.

Илья крепко пожал протянутую руку. Он почувствовал облегчение и благодарность, осознав, что ему действительно поверили.

— Не подведу, — сказал он тихо, но твёрдо.

Они вернулись к столу, где Мила, ничего не подозревая, улыбалась, глядя на них.

— О чём вы там секретничаете? — спросила она, с любопытством приподняв бровь.

Сын Милы усмехнулся и спокойно ответил:

— Мужские разговоры.

Мила покачала головой, улыбнулась и решила не уточнять.

Вечер продолжался ещё долго. За окном уже темнело, а в комнате стоял мягкий свет ламп, запах тёплого хлеба и тихий смех. Всё вокруг дышало тем редким спокойствием, которое бывает только среди самых близких.

Глава 35

XXI век, 21 августа 2021 года Москва

Семь дней истекали.

В квартире стояла удивительная тишина. Уже не звучал детский смех, не гремели игрушки по полу, не звенела посуда с утра до вечера. Всё было собрано. У двери стояли аккуратно сложенные вещи: свертки с одеждой, пакеты с подарками, коробки с игрушками и рисунками.

Радмила сокрушенно осматривала всё это богатство, прикидывая:

— Вот только бы уместилось всё в избе. Там и так места впритык.

Сын Милы, Илья, улыбнулся, подошёл, подхватил одну из тяжёлых коробок и спокойно ответил:

— Поместится. Если что, достроим. Лада давно просит уголок под кукольный дом.

Они уже были переодеты в свои одежды — из тонкого льна, с вышивками и мягкими поясками. На фоне современной квартиры они казались людьми из сказки, которая вот-вот закончится.

У двери стояли все. Мила обнимала Забаву, поправляла воротник на рубахе Ярослава, а потом, как всегда, присела перед Ладой, чтобы быть с ней на одном уровне. Девочка притихла, прижалась к ней щекой и тихо прошептала:

— Бабушка, я не хочу уходить.

Мила провела ладонью по её волосам, обняла крепче, потом чуть отстранилась и, глядя в её серьёзные глаза, сказала мягко, но уверенно:

— В твоём мире время идёт иначе. Я скоро приду к тебе. Ты и не успеешь соскучиться.

— И на карусели? — уточнила Лада, глядя снизу вверх.

— И на карусели, — улыбнулась Мила, стараясь не выдать голосом, как в этот момент сжимается горло.

Они обнялись. Долго. Слишком долго, чтобы это была просто детская прихоть.

Потом подошла Радмила. Мила обняла её крепко, с благодарностью, без слов.

Сын стоял рядом, немного в стороне. Они обнялись в последний момент, Илья ничего не сказал, но Мила и не ждала слов. Она провела рукой по его спине, как когда-то, когда он был ещё маленьким. Что-то внутри болезненно оборвалось.

Она улыбалась, когда замкнулись объятия. Улыбалась, когда махали ей на прощание. Улыбалась, когда Радмила, стиснув пакеты, бросила напоследок: «Ну, мы пошли, пока портал не закрылся!» Улыбалась, когда Лада уже из дверного проёма крикнула: «Бабушка, не забудь!»

Она улыбалась, пока они не исчезли.

Когда за ними снова захлопнулась деревянная дверь мастерской, Мила ещё долго стояла, не двигаясь. Комната опустела. Даже тишина стала другой — слишком полной, слишком звенящей.

Она не плакала. Просто стояла, как человек, которому вырезали часть сердца, а рану аккуратно заклеили пластырем. Семь дней. Всего семь.

И она бы отдала целую жизнь, чтобы прожить их ещё раз.

Но боги были справедливы, и Мила знала: это был дар — настоящий, живой, бесценный. Такой, который не просят дважды.

Она подняла голову, сделала шаг в глубину комнаты и только тогда позволила себе выдохнуть. Глубоко, тихо, будто отпуская не только их, но и всё, что накопилось за это время.

А в груди ещё долго звенела детская фраза: «Бабушка, не забудь».

Мила долго стояла у закрытой двери мастерской, где несколько минут назад исчезли её дети и внуки. Она знала, что этот момент наступит, что боги отмерили ровно семь дней, но даже это знание не помогало.

Когда она наконец вышла в гостиную, Илья уже был там. Он сидел на диване у окна и задумчиво вертел в руках книгу, которую так и не открыл.

Он не вмешивался в прощание, заранее сказав, что хочет оставить это время только ей и семье. С Ильей и Радмилой он попрощался раньше, по-мужски сдержанно и уважительно, потом отошёл в сторону, чтобы не мешать.

Мила подошла к дивану и тихо села рядом. Несколько секунд сидела прямо, а потом, не говоря ни слова, чуть склонила плечо и прижалась к нему, словно устала держать всё внутри.

Они сидели молча, не двигаясь. Илья осторожно положил руку ей на спину, мягко обнял, давая опору без слов.

— Может, хочешь куда-нибудь сходить? — тихо спросил он.

Мила покачала головой, не отрываясь от его плеча.

— Нет. Честно говоря, я просто хочу посидеть здесь. С тобой. Вот так.

Он кивнул, потянул её чуть ближе и лёг, удобно устроившись у спинки дивана. Она последовала за ним, прижалась крепче и уткнулась щекой ему в грудь.

Какое-то время они снова молчали. Потом Мила заговорила негромко и спокойно, почти шёпотом:

— Когда Илья родился, я помню каждую мелочь. Как он дышал, когда спал у меня на груди, как сжимал в кулаке мой палец. Такой маленький, тёплый. Я думала, впереди у нас целая жизнь. Что я буду рядом с ним всегда.

Она замолчала на секунду, сглотнула и продолжила:

— А потом я отдала его богам. Ему было всего два года, он только начинал говорить, строить короткие фразы. Просыпался по ночам, звал меня.

Голос стал тише, слова давались тяжелее.

— Первые века я почти не могла дышать. Мне казалось, я слышу его шаги, голос. Всё время вспоминала, как он впервые назвал меня «мамой», как протягивал мне кусок яблока, которое сам почти не мог укусить. Я лежала ночами, смотрела в потолок и мечтала, чтобы однажды проснуться и увидеть его рядом.

Она сделала глубокий вдох и тихо выдохнула.

— Потом стало проще. Память поблекла, потеряла чёткость. Остались только ощущения, запах, эмоции. А теперь, спустя тысячу лет, я увидела его взрослым. С семьёй, с детьми. Это невозможно объяснить. Я горжусь им, рада, что он счастлив, но внутри всё равно боль. Всё сразу — радость и пустота, гордость и чувство потери.

Она замолчала и снова прижалась к Илье. Он некоторое время молчал, гладил её по плечу, не пытаясь подобрать слова. Потом тихо произнёс:

— Лада зовёт меня дедушкой. И я совсем не знаю, как ей объяснить, что я не дедушка.

Мила неожиданно улыбнулась и коротко рассмеялась, впервые за весь вечер по-настоящему. Смех вышел тихим и усталым, но в нём чувствовалось облегчение. Она подняла голову, встретилась с его глазами и с мягкой усмешкой сказала:

— Ну что ж, дедушка, значит дедушка.

Слова прозвучали с теплом и лёгкостью. На мгновение боль отступила, не исчезла, но стала тише, позволив ей немного выдохнуть и просто побыть рядом.

Какое-то время они лежали молча, прижавшись друг к другу, не пытаясь заполнить тишину словами. В комнате стояла та особенная пустота, которая наступает после важных событий, когда чувства всё ещё остаются, а слова уже закончились.

Илья медленно гладил Милу по плечу, почти не осознавая своих движений. В голове мелькали образы последних дней: серьёзные глаза Забавы, как она внимательно изучала его, словно пыталась понять, кто он такой в жизни её бабушки. Голос Лады, беззаботно называющей его дедушкой, не подозревая, насколько это для него непривычно. Он вспоминал, как они всей семьёй сидели за столом, шутили, смеялись, а он в этот момент вдруг ясно осознал, насколько отличается от всех присутствующих. Он был единственным, кто состарится и умрёт, пока они останутся такими же, вечными и не подвластными времени. Эта мысль была странной и немного тяжёлой, но он не говорил о ней никому, не желая омрачать общую радость. Просто сидел рядом, улыбался и молча принимал свою роль, стараясь не думать о будущем.

Мила лежала рядом тихо, не закрывая глаз. Она слушала дыхание Ильи, чувствуя, как он постепенно расслабляется рядом с ней. В голове всё ещё звучал голос Лады, её смех, просьбы покатать на карусели снова и снова. Ей казалось, что всё это было слишком хорошо, чтобы закончиться так быстро. И слишком больно, чтобы отпускать.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем Мила осторожно приподнялась на локте и внимательно посмотрела Илье в глаза. Он тут же почувствовал её взгляд и повернулся к ней.

Во взгляде Милы было понимание, от которого он невольно сжался внутри. Время, когда можно было позволить себе просто жить, подошло к концу.

Она тихо вздохнула и произнесла спокойно, почти буднично:

— Нам пора возвращаться.

Илья ничего не ответил, просто коротко кивнул. Он понимал, о чём она, и не хотел ничего уточнять. Он уже привык принимать её жизнь такой, какой она была, даже если это было нелегко.

Мила мягко провела пальцами по его груди, немного помолчала и наконец добавила:

— Мне нужно кое-куда сходить. Разобраться с одной маленькой проблемой.

Илья криво усмехнулся, прекрасно понимая, что её проблемы редко бывали маленькими.

— Я могу пойти с тобой, — спокойно сказал он.

Мила с лёгкой улыбкой покачала головой:

— Я знаю, но пока нет.

И снова наступила тишина, но теперь уже другая. Тишина перед возвращением в мир, где нужно снова придётся принимать решения, исправлять ошибки и жить дальше. С тем же знанием, что не всё подвластно времени.

Особенно то, что они чувствовали друг к другу.

Глава 36

XXI век, 21 августа 2021 года Москва

Главная ведьма ковена стояла у окна и медленно курила, наблюдая за сгущающимися сумерками за стеклом. Дым поднимался вверх тонкой струйкой и растворялся в полумраке комнаты. За её спиной молча сидели три ученицы, каждая погружённая в собственные мысли и тревоги.

Все они почувствовали момент, когда Кира попыталась подчинить Милу. Магический всплеск тогда был ярким и мощным, почти ослепляющим. А потом вдруг наступила тишина. Ничего не происходило. Только спустя несколько часов, когда Кира перестала отвечать на зов одной из учениц, все поняли: бессмертная ведьма закончила с ней.

Как именно, никто не знал. Киру нашли мёртвой в её квартире на следующее утро. Официально причиной смерти назвали остановку сердца. Никто из ковена в это не поверил. Все знали, что бессмертная не оставляет следов, когда убивает.

Страх был. Глубокий, вязкий, неотвратимый. Но никто не говорил об этом вслух. Ученицы молча ждали, кого она выберет следующим. Или, может быть, на Кире всё закончится.

Старшая ведьма докурила сигарету, аккуратно потушила её о край подоконника и подошла к небольшому столику в углу комнаты. В полумраке лежала колода старых, потёртых карт. Она села так, чтобы оказаться спиной к двери, и медленно, с привычной точностью разложила карты перед собой.

Она знала, что произошло нечто большее. Семь дней назад все они ощутили странный всплеск магии, не похожий ни на один из тех, что бывал раньше. Он был тёплым и живым, но в нём скрывалась боль. Ведьма не могла понять, что это было, и именно это пугало её сильнее всего. Такой силы она не встречала никогда.

Старшая ведьма всматривалась в расклад, пытаясь уловить закономерность, увидеть хоть намёк на ответ. Вдруг она выдохнула, почти вскрикнув:

— Дьявол!

Слово сорвалось само по себе — то ли потому, что на столе действительно лежала эта карта, то ли потому, что вся картина складывалась так, будто хорошего исхода уже не будет.

В тот же миг за спиной прозвучал голос. Тихий, спокойный, уверенный.

— Да. Это я.

Сердце старшей ведьмы сжалось, на секунду остановилось, а потом забилось быстро и тревожно. Она медленно, с холодом внутри, повернула голову и увидела её.

В дверях, которые считались надежно защищенными от любого вторжения, спокойно стояла бессмертная ведьма. Мила вошла без звука, пройдя сквозь все защитные заклинания, расставленные вокруг. Её взгляд оставался ровным и безразличным, словно она пришла не на битву, а на обычную беседу.

Ученицы замерли, не смея пошевелиться. Никто не понимал, как это произошло, но ясно было одно: бессмертная пришла не случайно.

Мила слегка улыбнулась, холодно и почти без эмоций.

— Думаю, нам пора поговорить.

Главная ведьма медленно поднялась из-за стола, стараясь не выдать напряжения. Она встретила взгляд Милы прямо, без вызова, но и без страха. Они стояли друг напротив друга всего секунду, но этого хватило, чтобы воздух в комнате стал плотным и тяжёлым.

Мила спокойно прошла вперёд, будто была здесь хозяйкой. Она отодвинула стул, села, не спрашивая разрешения и не глядя на остальных. Затем жестом пригласила ведьму сесть напротив. Та подчинилась, стараясь не упустить ни одного движения, ни одного взгляда.

— Здесь гостям предлагают чай? — спокойно спросила Мила, нарушая тишину.

Главная ведьма коротко кивнула одной из учениц. Девушка мгновенно вскочила и скрылась за занавеской в углу комнаты. Почти сразу зашумел электрический чайник. Через минуту она вернулась, поставила на стол две чашки с горячим настоем. В комнате вновь воцарилась тишина, наполненная только ароматом трав.

Мила взяла чашку, медленно сделала глоток и спокойно сказала:

— Значит, Анисия. Тебя назвали в честь прабабки.

Главная ведьма на секунду задержала дыхание, потом ответила холодно:

— Да. Той самой, которую ты убила.

Мила чуть наклонила голову, словно раздумывая.

— Я никого не убивала. Лишь обратила то, что они подготовили мне. Если бы твоя прабабка и её ковен просто оставили меня в покое, никто бы не пострадал.

Анисия смотрела на неё внимательно и напряженно, не веря ни одному слову. Мила прекрасно это понимала. Она чуть усмехнулась и продолжила:

— Знаешь, в чём главная проблема современных ведьм? Вы слишком быстро идёте в бой, не понимая последствий. Взять хотя бы твою недоученицу Киру. У неё был огромный потенциал, но вместо того чтобы прийти и просто попросить, она решила взять силой. И сделала это исподтишка. Не так ли?

Произнося это, Мила перевела взгляд на одну из учениц, на ту, что училась у Ильи. Девушка не выдержала, опустила глаза и нервно сжала край юбки. Мила едва заметно улыбнулась уголком губ и снова посмотрела на Анисию.

— Значит, это вы пожертвовали почти всеми запасами силы, чтобы воскресить меня. Один вопрос: зачем?

Анисия коротко выдохнула, собираясь с мыслями, потом сказала чуть резче, чем собиралась:

— Тебя никто не планировал воскрешать. Мы хотели призвать силу, а вышло иначе. И теперь имеем то, что имеем.

Мила спокойно сделала глоток чая, поставила чашку на стол и заговорила уже тише, почти задумчиво:

— А скажи, Анисия, сколько лет ты живёшь здесь, не выходя за этот порог? Двадцать? Может, чуть больше?

Главная ведьма ничего не ответила, но по тому, как едва дрогнули её пальцы, стало ясно, что Мила угадала.

— Каждый день ты проверяешь печати, обновляешь защиту, чувствуешь, как под ними стареет, наверное, сам воздух. Ученицы приходят, люди приносят еду, а ты всё это время сидишь в этой клетке, уверенная, что если выйдешь, я найду тебя. — Мила говорила спокойно, без злобы, но каждое слово звучало, как приговор. — Я всегда знала, где ты. Просто не видела смысла приходить раньше.

Она сделала короткую паузу и добавила уже почти устало:

— Я не убивала никого из ваших вне ковена. Тогда, когда ковен пал, я только разрушила дома тех, кто сумел сбежать, как предупреждение. Остальных убрали те, кому нужен рычаг давления на меня. Мне жаль, что это случилось с твоей семьей, но больше века именно меня винят в этом. Воспитывают ужас и страх моим именем в каждом поколении.

Анисия сидела неподвижно. Взгляд её был устремлён в чашку, но пальцы сжались крепче, ногти впились в ладони. В комнате снова стало тихо, словно сама магия затаила дыхание.

Мила откинулась на спинку стула и заговорила уже мягче:

— Ты боишься не меня. Ты боишься своего страха. Он живёт здесь дольше, чем ты сама. А как ты знаешь, ведьма, переполненная страхом, лишь…

Она хотела добавить ещё несколько слов, но не стала. Анисия и без объяснений понимала, чем заканчивается путь ведьмы, потерявшей контроль над собственным страхом. Ученицам же Мила не собиралась читать лекции.

Некоторое время обе молчали. Ученицы не двигались, боясь нарушить хрупкое равновесие между двумя женщинами, сидящими напротив. Тишина стала почти осязаемой.

Наконец Мила первой прервала паузу, ровно произнеся:

— Я пришла сюда не для того, чтобы убивать вас. Я хочу договориться.

Анисия чуть приподняла брови, чувствуя, как внутри поднимается уверенность и ощущение власти. Ведь бессмертная пришла не убивать, значит, ей что-то нужно. Она с вызовом посмотрела Миле прямо в глаза и спросила:

— А нам это зачем? Что ты можешь предложить взамен?

Глаза Милы потемнели. В тот же миг на полках затряслись мелкие предметы, с книжных корешков посыпалась пыль, воздух дрогнул, будто от скрытого удара. Она посмотрела на Анисию внимательно, почти без выражения:

— Вы возвращаете вещь Ильи и навсегда отказываетесь от любых попыток призвать или забрать мою силу. Вы оставляете нас в покое. А я взамен верну тебе твою прабабку и её ковен.

Голос Милы звучал ровно и холодно, не оставляя сомнений в серьёзности сказанного.

Главная ведьма медленно кивнула ученице, стоящей ближе всех к столу. Девушка поднялась, достала из внутреннего кармана юбки небольшую ручку и молча положила её перед Милой.

Мила посмотрела на предмет, едва заметно улыбнулась и достала из кармана изящную заколку для волос. Аккуратно положив её напротив Анисии, она позволила мгновению растянуться. Ведьма сразу узнала украшение — реликвию, к которой была привязана сила её предков.

Анисия не удержалась и потянулась к заколке, но Мила мягко накрыла её ладонью и тихо сказала:

— Не так быстро, Анисия. Сначала клятва.

Ученицы переглянулись, не понимая, о чём идёт речь. Но Анисия поняла сразу. Она спокойно протянула руку. Мила крепко взяла её за запястье, и обе начали говорить тихо, почти беззвучно. Слова сливались в шёпот, а воздух в комнате вновь дрогнул.

Когда ритуал завершился, Мила отпустила руку Анисии, подняла ручку Ильи и спрятала её в карман. Затем придвинула заколку ближе и сказала коротко:

— Забирай.

Анисия осторожно взяла украшение. По её пальцам тут же пробежала теплая волна, наполненная знакомым, родным ощущением силы.

Мила спокойно допила чай и перевела взгляд на учениц.

— Я включила вас в этот договор, хотя ваш учитель этого не сделала, — произнесла она спокойно, глядя каждой в глаза. — До конца вашей жизни вы будете в безопасности от меня и моей магии. Но если кто-то из вас хоть раз попытается навредить тем, кого я люблю, я приду за всем, что дорого вам. И тогда ничто не спасёт.

Ученицы молчали, не смея даже вздохнуть. В комнате стояла тишина, в которой смешались страх, растерянность и что-то новое, до этого им не знакомое. Одна из девушек вдруг поняла, что бессмертная ведьма включила их в договор не из необходимости, а из жалости. Не ради выгоды и не из расчёта, а потому что просто пожалела. В отличие от их наставницы, которой было всё равно, кто выживет, а кто нет, Мила не видела в них инструментов. Она видела людей.

Мысль была пугающей и освобождающей одновременно. Они привыкли думать, что бессмертная ведьма — монстр, который уничтожает без пощады, но сегодня впервые увидели другое. За холодной силой оказалась простая логика: Мила не убивает без причины. И если она решила их пощадить, значит, в этом был смысл.

От этого стало и легче, и страшнее. Потому что теперь они знали: Мила может быть не только врагом, но и союзником. А союз с ней стоит куда дороже любой силы, за которой они охотились столько лет.

Глава 37

XXI век, 21 августа 2021 года Москва

Они сидели в полумраке. В комнате горела только гирлянда над диваном и экран телевизора. Диван теперь снова стоял спиной к кухне, так, как раньше ставила его Мила. Дом словно сам вернул всё на прежние места. На столике перед ними лежали суши, стояли соевый соус, аккуратно сложенные белые салфетки и бокалы с вином. Мила устроилась рядом с Ильёй, прижавшись к нему плечом.

На экране шла «Лига справедливости» Зака Снайдера — слишком длинная, громкая и местами излишне серьезная. Мила смотрела с лёгким прищуром, и было видно, что внимание ее делится между фильмом и мыслями.

— Быстрее бы они вернули Супермена, — сказала она наконец. — Без него команда какая-то несобранная.

Илья удивлённо посмотрел на неё:

— Ты знаешь, что он вернётся?

— Конечно. Я видела первую версию, в семнадцатом году. Там всё было проще и легче, без бесконечной драмы. Почти как у Marvel.

— А, первый релиз.

— Угу. Но зато Супермен там появлялся почти сразу. А здесь они только и делают, что вспоминают его.

Она отпила вина и снова удобно устроилась у Ильи на плече.

— Тебе надо ещё вторую «Чудо-женщину» посмотреть, да и вообще много чего. Ты на два года из жизни выпала, тебе наверстывать и наверстывать, — заметил он, тихо улыбнувшись.

— Угу.

Мила поставила бокал обратно на стол, посмотрела на него внимательно и протянула руку к пуговицам его рубашки, спокойно и неторопливо расстегивая одну за другой.

Илья улыбнулся, слегка наклонив голову набок:

— Что-то мне это напоминает.

Она не ответила, просто забралась к нему на колени, легко и уверенно. Провела пальцами по его шее, зарылась в волосы и притянула ближе, целуя медленно и нежно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла сказать словами.

Он обнял её крепче, скользнув ладонями вниз по спине и задержавшись на бёдрах, отвечая на её поцелуй. Когда они отстранились, Мила замерла, несколько секунд глядя ему в глаза. Потом негромко и осторожно сказала:

— Я хочу избавиться от бессмертия.

Илья на мгновение застыл. Он не сразу ответил, словно не мог поверить в то, что услышал. Бессмертие Милы было частью его представления о мире — твердой, неизменной, непоколебимой частью. Оно не обсуждалось и не ставилось под вопрос. А теперь она вдруг сказала такое.

Он смотрел на неё молча. Внутри всё стало непрочным, будто от одного её слова мир вокруг начал меняться.

— Это вообще возможно? — спросил он наконец.

— Думаю, да, — спокойно ответила Мила. — Когда я отпускала богов, Марена дала понять, что способ есть. Если я найду, как снять бессмертие, она заберёт моё проклятие. Значит, путь существует. Даже если им ещё никто не шёл.

Она говорила спокойно, без нажима. Просто делилась тем, что уже давно решено. Не искала поддержки и не ждала разрешения — просто доверяла ему.

— И ты правда веришь, что это возможно? — Он смотрел прямо, не отводя взгляда, и в глазах его было столько любви, что ей пришлось перевести дыхание.

— Я верю, что попробовать стоит, — сказала она ровно. — Остальное зависит от того, какая будет цена.

Илья на секунду закрыл глаза, тихо выдохнул, положил руки ей на бёдра и чуть сильнее прижал к себе.

— Я буду с тобой, — сказал он тихо. — Всегда. Но ты уверена, что это не убьёт тебя?

Она не ответила сразу. Осторожно провела пальцами по его щеке, по скуле, чуть коснувшись виска.

— Не знаю, — сказала она. — Но остаться так навсегда намного хуже.

Она замолчала, на мгновение отвела взгляд, потом снова повернулась к нему и кивнула в сторону стены. Там, где раньше висели чёрно-белые фотографии людей из других эпох, теперь была только одна — её собственная.

— Я не хочу снова жить в склепе, — негромко произнесла Мила. — Не хочу собирать фотографии, надеясь когда-нибудь увидеть сына. Не хочу жить, понимая, что останусь такой же, а всё вокруг изменится и исчезнет. Что я навсегда останусь такой.

Она немного отстранилась и устроилась у него на плече, обняв его.

— Я хочу жить с тобой, — продолжила она негромко, просто и прямо. — Купить дом, ухаживать за садом, смотреть, как растут дети и внуки. И знать, что не переживу их всех.

Он слушал и чувствовал, как страх, который носил в себе всё это время, растворяется в её словах. Вместо него появилась тихая, уверенная радость. Она действительно хочет этой жизни, их жизни, не случайной, а настоящей.

— Я тоже так хочу, — сказал он и прижал её лоб к своему. — Очень.

Потом чуть отстранился, посмотрел ей в глаза и мягко улыбнулся.

— Что ж, тогда пойдем искать способ?

Мила прищурилась, покачала головой и усмехнулась.

— Нет, не сейчас. Ты думаешь, я просто так сижу здесь и расстегиваю твою рубашку? Ради развлечения?

Он засмеялся легко, почти с облегчением, и позволил ей снова притянуть его ближе.

Позже, когда в комнате стало совсем тихо, Мила прижалась к нему плотнее. Они лежали молча, и только по её дыханию он понял, что её что-то беспокоит.

— Я не отпустила Киру, — сказала она наконец. Спокойно, без оправданий.

Илья не шевельнулся.

— Она просила милосердия, — продолжила Мила тише. — Но я отдала её тем, кто мне помогал. Им нужно было заплатить. Я не смогла простить то, что она сделала с Маринкой. И то, что из-за неё Маринка потеряла ребёнка. И Валя…

Она запнулась, замолчала на секунду и добавила:

— Я ведь не святая, Илья. Ты должен это понимать.

Он молча положил ладонь ей на спину.

— Мне и не нужна святая, — ответил спокойно. — Я хочу видеть тебя такой, какая ты есть.

Мила слегка усмехнулась, чуть напряженно, не сразу принимая его слова.

— И я знаю, что ты ходила к другим ведьмам, — продолжил Илья. — Одна студентка звонила мне, извинялась за какой-то морок. Я ничего не почувствовал, но понял, что ты о чём-то договорилась с ними.

Мила подняла голову и посмотрела ему в глаза. В её взгляде была усталость, но и облегчение от того, что он сам об этом заговорил.

— Да, договорилась. Я не хочу больше воевать. Мне нужно было, чтобы они отстали от тебя, от нас обоих. Взамен пришлось дать им то, что они давно хотели. Не очень важное для меня, но ценное для них.

Он нахмурился, но ничего не сказал, просто кивнул, принимая её ответ.

Мысль о том, что он не отстранился после всего сказанного, всё ещё согревала. Он просто принял её с тем, что она сделала, с тем, чего уже не могла изменить, с тем, что для других стало бы непростительным.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — произнесла она.

— Что именно? — он поднял взгляд, внимательный и спокойный.

Мила замолчала. За тысячу лет она ни разу не произносила своё настоящее имя. Даже Ярослав, с которым она жила и родила ребёнка, не знал его. Это было слишком опасно. Имя — ключ, и в чужих руках он превращается в кандалы. Но сейчас ей казалось, что Илья — единственный человек, которому она готова этот ключ отдать.

— Моё настоящее имя, — сказала она тихо.

В глазах Ильи мелькнуло узнавание. Он помнил, как однажды, в самом начале, она прямо сказала всем, что никто и никогда его не узнает. Что это придётся хранить до конца жизни. И теперь она готова доверить его ему.

— Дея, — произнесла она.

Слово сорвалось с губ и будто пронзило воздух, отозвавшись внутри лёгкой дрожью. В тот же миг в груди стало легче, словно спала тугая повязка, которую она носила тысячу лет. Плечи расслабились сами, дыхание стало глубже, а тишина между ними вдруг перестала быть тяжёлой.

Илья беззвучно повторил имя, переплёл пальцы с её пальцами и неожиданно улыбнулся.

— Твой отец грек?

— Эй, — Мила прищурилась. — Это единственное, что тебя волнует?

— Не переживай, — он чуть сильнее сжал её руку. — Я никому не скажу. Даже если будут пытать.

Она рассмеялась, но смех быстро перешёл в тихую улыбку. Мысль о том, что теперь между ними нет больше тайн, была почти непривычной. Почти.

Глава 38

XXI век, 22 августа — сентябрь 2021 года Москва

Маринка с Серёгой всё-таки улетели в медовый месяц. Позже, чем планировали изначально, но улетели решительно и с чётким намерением отдыхать по-настоящему. Путевки на Бали, две недели тёплого океана, пляжей и коктейлей. Маринка перед отлётом, сияя улыбкой через камеру телефона, пообещала присылать Милe фотографии каждый день. Серёга в это время стоял чуть дальше, махал рукой и делал вид, что уже чувствует запах моря.

Перед самым отъездом, когда чемоданы уже были загружены в такси, Мила подошла к Маринке и крепко её обняла. Объятие длилось дольше обычного, чуть сильнее, чем обычно, и Мила, склонившись к её уху, тихо сказала:

— Прости меня. За всё, что с тобой сделала Кира. Если бы не моя сила… если бы не я…

Маринка перебила её, мягко коснувшись её плеча:

— Милка, хватит. Ты здесь совсем ни при чём. Это она сделала, не ты. Ты, наоборот, спасла меня. Запомни это.

Она крепко прижала Милу к себе, ещё раз повторяя объятие, чтобы та почувствовала её уверенность и тепло. Для Маринки всё было ясно: виновата была только Кира, и эта глава давно уже закрылась.

Андрея, следователя, уволили почти сразу. В официальных бумагах всё было указано кратко и сухо: нарушение служебной этики, разглашение конфиденциальной информации. Но Мила знала, что если бы не её тихий разговор с парой нужных людей, всё могло растянуться на долгие месяцы бюрократии. Она не угрожала и ничего не требовала, просто напомнила о старых долгах и попросила о небольшой услуге.

Дело №26 ей передали быстро. Толстая папка с официальными документами, сухими формулировками и списками. Мила прочла всё от начала до конца в тишине своей мастерской. Затем зажгла свечу и в чаше для подношений лист за листом сожгла каждую страницу. Пепел оказался светлым и чистым, и это стало знаком того, что эта глава её жизни была закрыта окончательно.

К началу учебного года Илья снова вернулся к обычному ритму жизни. Он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, всегда уставший, хотя и спокойный. В университете у него появились три дипломника, и одна из них оказалась той самой девушкой из ковена. Илья не дал ей понять, что знает о ней что-то большее, чем написано в её зачётке. Он общался с ней так же ровно, профессионально и доброжелательно, как и с другими студентами, словно никакой магии и никаких договоров никогда не существовало.

Домой он приходил не измотанным, а просто глубоко уставшим, таким, каким бывает человек после целого дня чужих вопросов и чужих ожиданий. Мила встречала его в прихожей, молча принимала куртку, вешала её на крючок и ставила чайник. Иногда он просто целовал её в макушку и молча уходил в душ. Иногда садился рядом за кухонный стол и несколько минут смотрел в одну точку, словно давая мыслям улечься. Мила в такие моменты просто была рядом, не задавая лишних вопросов и не тревожа его тишину.

Она поймала себя на мысли, что теперь снова может гулять одна по Москве, не оглядываясь и не чувствуя чужого взгляда на спине. После смерти Киры вся шумиха, которую та подняла вокруг Милы, постепенно утихла.

Люди нашли новые поводы для обсуждений, а имя Милы перестало звучать в заголовках.

Она снова спокойно ходила по любимым улицам и переулкам Арбата, заглядывала в знакомые антикварные лавки, сидела в кафе с ноутбуком, пила кофе и просто смотрела в окно, никуда не торопясь. В какой-то момент ей стало казаться, что в её жизни теперь нет особой цели. Нет необходимости защищаться, искать свою Тень, половину своей силы, как это было когда-то. Нет нужды постоянно быть в напряжении и ожидании. И от этого ей стало непривычно, даже немного скучно.

Однажды вечером она сказала это вслух, стоя у плиты и медленно помешивая вино в сотейнике, собираясь приготовить глинтвейн. Илья сидел за столом с книгой и тихо шуршал страницами.

— Мне странно, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Захожу в мастерскую, а делать там совершенно нечего. Защиты стоят, но защищаться теперь не от кого. Никто не угрожает, никто не нападает. Я впервые за тысячу лет живу без постоянной нужды искать свою Тень. И вдруг чувствую, что мне скучно.

Илья усмехнулся, поднимая на неё взгляд:

— Добро пожаловать в реальную жизнь. Большинство людей тратят две трети жизни на работу. Не потому, что хотят, а потому, что иначе нельзя.

Мила чуть улыбнулась, задумавшись, и ответила:

— А мне работать не нужно. И я чувствую себя от этого какой-то… зажравшейся, что ли.

— Привилегированной, — поправил её Илья мягко. — Но ты честно заслужила эту привилегию.

Мила помолчала немного, затем осторожно произнесла:

— Иногда думаю, может, мне вернуться в библиотеку? Там хотя бы книги и люди вокруг.

— Если ты не будешь торчать там сутками и тихо выносить книги по магии, — улыбнулся он.

Мила фыркнула, но всё же кивнула:

— Ладно, подумаю.

Но решение она пока не приняла, а вместо этого занялась домом. Она переставила мебель в гостиной, купила новое кресло вместо старого, перетащила несколько вещей из спальни в другую комнату, заказала новую кровать, более удобную и просторную, которую привезли уже через пару дней. Однажды вечером они с Ильёй остановились у стены в гостиной, на которой по-прежнему висела её большая фотография, сделанная до всех событий. Мила задумчиво смотрела на неё и вдруг сказала:

— Знаешь, у меня такое чувство, что эта стена просто какая-то стена скорби по прошлому. Пора её снять.

Илья не спорил, просто улыбнулся и помог ей снять фотографию со стены. Стена оказалась пустой и светлой, будто впервые готовой к чему-то новому. На следующий день они сделали несколько совместных фотографий и повесили их на то же место, где раньше висела её одинокая фотография. Это стало символом начала новой жизни, жизни, где больше не было места прошлому и печали.

И однажды вечером Илья вдруг предложил:

— Может, сходим куда-нибудь вдвоём? Просто на свидание. Мы ведь так ни разу и не ходили никуда с тех пор, как я узнал, кто ты на самом деле.

Мила улыбнулась, соглашаясь без раздумий. Теперь они могли позволить себе быть просто людьми, которые идут в кафе или кино, держась за руки, словно у них впереди вся жизнь, и ничего больше не нужно бояться и от кого-то прятаться.

В середине сентября она наконец уговорила вдову Алекса вернуть ей коробку с собственными ритуалами, записями и черновиками, которые остались после её смерти. Маринка когда-то передала эту коробку Алексу, надеясь, что ему пригодится всё, что накопила Мила за эти годы. Теперь коробка вернулась обратно, и Мила снова бережно перебирала страницы, исписанные её собственным почерком. Ей предстояло найти новое место в мастерской для этих бумаг, новое место в своей жизни, которой она пока не знала, как распорядиться.

К концу сентября осень стала настоящей. Листья медленно опадали, покрывая улицы тонким золотым ковром. Дни стали короче, а воздух холоднее и прозрачнее. Жизнь вокруг замедлялась, но не останавливалась, словно давала возможность каждому глубоко вздохнуть и почувствовать, что впереди ещё много времени.

Мила и Илья снова начали гулять. Просто так, без повода. Иногда они шли вдоль Садового, не зная, куда ведёт маршрут, и оказывались в старых дворах, а Мила рассказывала как эти дворы выглядели раньше. Иногда она приезжала за ним к университету, ловила его на выходе и говорила: «Поехали». А потом везла в очередное место, которое откопала в интернете — новую кофейню на Таганке, сад с японскими клёнами, выставку о вымышленных городах или крышу, где по вечерам крутили старые фильмы.

Она снова делала свой любимый трюк: отбегала вперёд, оглядывалась и дразнила взглядом, чтобы он догнал её, прижал и поцеловал. Илья ворчал, что у него нет сил после лекций бегать по дворам за ведьмой, но догонял. И всё получалось ровно так, как в 2019-м, до того как он узнал, кто она на самом деле.

В одну галерею они зашли случайно, просто потому что открытая дверь тянула тёплым светом и запахом кофе. Внутри тихо гудели голоса, где-то в углу журчал кофемашиной бариста. У стены Мила заметила знакомые лица — девчонки из ковена Анисии. Без неё самой. Стояли, разглядывали картины, переговаривались вполголоса, даже улыбались. Мила перевела взгляд на Илью. Он ответил тем же. Пожали плечами.

Но уже у выхода одна из девушек подошла к ним, смущенно поправляя ремешок сумки:

— Простите… я знаю, что вы, наверное, не берете учеников. Но если вы когда-нибудь будете… ну, вдруг… — она запнулась. — Я бы очень хотела учиться у вас.

Мила посмотрела на неё внимательно, с лёгким удивлением, затем кивнула:

— Я подумаю.

Когда девушка скрылась за дверью, Илья усмехнулся:

— Теперь она хочет учиться у нас обоих. Ужас какой.

— А что, — задумчиво протянула Мила. — Может, мне и правда преподавать пойти. В университет.

Он посмотрел на неё серьёзно:

— Думаю, тебе бы подошло. Ты умеешь объяснять сложное простыми словами. И у тебя опыт, которого ни у кого больше нет. Это ценнее, чем любая книжка.

Она улыбнулась легко, чуть смущённо:

— Спасибо. Но, боюсь, у меня не хватит терпения. Особенно если кто-нибудь начнёт врать в глаза или списывать с Вики.

— Тогда просто будешь выходить из аудитории и остывать, — предложил он.

— Не, — усмехнулась Мила. — Терпения точно не хватит. Кто-нибудь пострадает. Так что терпи студентов сам, у тебя лучше выходит.

Илья рассмеялся, но спорить не стал:

— Всё равно думаю, что ты была бы отличным преподавателем.

Мила молча посмотрела на него, благодарно. Она не привыкла, что кто-то видит в её жизни не цепь ошибок и потерь, а путь, за который можно уважать. Не проклятие, не страшную сказку, а опыт. Знание, которое можно передать дальше, если захочет. Как основу для будущего, а не напоминание о прошлом.

— Посмотрим, — тихо сказала она. — Может, когда-нибудь.

Они вышли на улицу. Листья тихо шуршали под ногами, окна домов светились мягким жёлтым. Москва дышала осенью. И они шли рядом, держась за руки. Не ведьма и смертный. Просто Мила и Илья. В начале жизни, в которой наконец можно было остаться.

Глава 39

XXI век, 10 октября 2021 года Москва

Воскресенье началось лениво. Они проснулись ближе к полудню, без будильника и без спешки. Серое октябрьское небо пропускало ровный, рассеянный свет, и он ложился на комнату мягко, словно тёплый плед.

Илья сидел на кухне, окружённый распечатками, помечал что-то в полях ручкой и время от времени задумчиво постукивал ею по столу. Мила возилась в мастерской: перекладывала стопки бумаг, протирала пыль на полках, двигала стеллаж, который давно мешал. Всё происходило в тишине, но в тишине живой, когда каждый занят своим, но знает, что другой рядом, в соседней комнате.

На плите грелся чайник. Илья поднял глаза, когда Мила подошла с двумя чашками. Он взял одну, кивнул, благодаря. И она вдруг поняла, что впервые за долгое время утро дома похоже на настоящее утро в доме. Не на временное пристанище и не на очередную точку на карте, которую можно покинуть без оглядки.

После обеда зазвонил телефон. Маринка.

— Мы тут вернулись! Вы дома? Я зайду, у меня гостинцы.

Через час на кухонном столе уже стояли пакеты с кофе, специями, сушёными фруктами и ромом в пузатых бутылках. Маринка размахивала руками, рассказывая, как Серёга умудрился уснуть на пляже и сгореть с одной стороны, как они ели что-то непонятное на ночном рынке и смеялись, потому что было вкусно, но лучше не знать, из чего.

Мила слушала, улыбалась, пробовала сушёный манго, запивала горячим чаем. И вдруг поймала себя на мысли, что ей нравится все это, такое простое, бытовое. Разговоры ни о чём, подарки из поездки, смешные истории, запах корицы и имбиря от чайника. Всё это могло бы казаться пустяком, но сейчас стало её частью.

Когда Маринка ушла, Мила на минуту задержалась у двери. Вспомнилось другое — давнее, чужое и в то же время её. Она стояла в тишине, слушала, как в соседней комнате шелестят страницы, как тихо капает вода из крана, и впервые за много лет почувствовала: жизнь не просто продолжается, она снова принадлежит ей.

…Италия. Начало XVII века. Узкая улочка в Венеции, пахнущая водой, деревом и свежим хлебом от пекарни на углу. Мастерская на втором этаже дома с облупленной зелёной ставней. Внутри стоял запах масла, металла и сушёных трав, смешанных так, что даже спустя века она могла бы узнать его с закрытыми глазами.

— Ты опять принесла мне это? — голос Лоренцо звучал ворчливо, но с теплом. Он сидел за верстаком, склонившись над куском бронзы, и тонким резцом выводил линии на поверхности.

— Да, — Мила поставила на стол кожаную папку. — Нашла в библиотеке. Там упоминается ритуал перехода, очень старый. Похоже, ближе всего к тому, что мне нужно.

— «Похоже» — ключевое слово, — усмехнулся он, не поднимая глаз. — Ты слишком много надеешься на слова мёртвых людей.

— У тебя есть лучше? — она оперлась на край стола, глядя, как он работает. — Я же не прошу невозможного. Всего лишь разорвать сделку с богами.

— Всего лишь, — он криво улыбнулся. — Будто это так просто.

Они спорили об этом не первый год. Между разговорами она помогала ему сортировать шестерёнки и перебирать травы, он учил её разбираться в чертежах и звёздных картах. Иногда они сидели у окна с кувшином вина и смотрели, как внизу по каналу медленно скользят лодки. Ей нравилось его упрямство: он не боялся говорить ей «нет» и никогда не пытался льстить.

В тот день она рассказывала о найденных формулах, он — о новой конструкции часов, которые должны были «ходить вечно». Она смеялась, что вечность — вещь переоцененная. Он ответил, что для неё это легко говорить.

И только когда она, забрав папку, подошла к окну, заметила, что руки Лоренцо дрожат сильнее, чем раньше. На висках седины стало больше, чем чёрных прядей. Он морщился, поднося к глазам мелкие детали.

— Ты постарел, — сказала она тихо, даже удивлённо.

Он поднял на неё глаза, в которых было всё: усталость, доброта и что-то вроде принятия.

— А ты нет, Катерина. И в этом наша беда.

— Ты так говоришь, будто я виновата.

— Никто не виноват. Просто мы идём разным временем. Для тебя пройдут дни, а для меня — годы. Когда я умру, ты уйдёшь дальше. И будешь искать то, что ищешь. А я останусь здесь, в этой комнате, на этих улицах, в памяти людей, которые тоже уйдут.

Она тогда ничего не ответила. Просто взяла папку и вышла, даже не подумав, что прошло больше двадцати лет с того дня, как они впервые встретились. Для неё это было мгновение. Для него — целая жизнь.

— Ты в порядке? — голос Ильи вырвал её из воспоминания.

Мила моргнула, возвращаясь в прихожую своей московской квартиры. За дверью уже стихли шаги Маринки и Серёги. Она повернула голову и встретилась взглядом с зеркалом у стены.

Но отражение было не её сегодняшним. На неё смотрела женщина XVII века. Тогда её звали Катерина. По легенде овдовевшая молодая жена, которая вместо приличного траура и тихой жизни искала книги, спорила с мужчинами о вещах, «неприличных» для дам, и писала непонятные заметки по ночам. Люди осуждали её, шептались за спиной, но это только подталкивало Милу — медленно, но верно она искала способ сбежать. Вернуться в Российскую империю, спрятаться в одном из забытых богом домов, где можно жить, не отвечая ни на чьи вопросы.

Но в Италии были те, кто удерживал её. Сначала Леонардо, потом Лоренцо. Люди, которые могли помочь ей справиться с этой странной, слишком длинной жизнью.

Отражение в зеркале было чётким. Плотный корсет, приподнятые плечи, тонкая талия, двойное платье из тёмного атласа с распахнутой юбкой поверх глухого нижнего, лёгкое покрывало на голове. Лицо бледное, почти фарфоровое, губы сжаты. Взгляд упрямый и усталый — взгляд женщины, прожившей слишком много, чтобы всё ещё бояться.

Мила быстро отвела глаза, словно закрывая дверь в эти воспоминания.

— Всё хорошо, — сказала она негромко. — Просто задумалась. Я скоро вернусь.

Она прошла в мастерскую, не включая свет. Окно пропускало достаточно тусклого, серого осеннего дня. Вдоль стены стояли сундуки и ящики — каждый со своей историей, каждый с чем-то, что она не доставала годами. Мила начала перебирать их медленно, будто боялась найти то, что ищет.

Платки, книги, подсвечники, связки трав, камни в мешочках, пожелтевшие конверты. На самом дне одного сундука кожаная папка, тонкая, но плотная на ощупь. Та самая.

Она присела на край стола и раскрыла её. Внутри лежали выцветшие до молочной бледности страницы. Линии букв исчезли, чернила растворились в волокнах, и теперь перед ней были просто листы старой бумаги, на которых когда-то было что-то важное. Может быть, ключ. Может быть, очередная ложная тропа.

Она провела пальцами по хрупкому краю, и бумага чуть хрустнула, будто отвечая на прикосновение. В груди появилось странное чувство — не сожаление, а пустота, как после долгого разговора, в котором так и не сказали главного.

Мила закрыла папку и подержала её на коленях немного дольше, чем нужно. Потом аккуратно вернула её в сундук, оставив крышку приоткрытой. На короткий миг мелькнула надежда — почти детская, почти наивная, — что решение уже найдено и всегда было рядом, просто забыто. Что всё могло быть проще: открыть старую папку, достать лист, прочитать нужные слова и всё закончится.

Но внутри не было ничего. Только белые, опустевшие страницы. Бумага прожила столетия и теперь молчала. Как и всё, что она хранила.

Мила провела рукой по деревянной крышке сундука, и в памяти начали всплывать имена. Люди, которых она встречала. Те, кто помогал ей, кого она просила и кому верила. Учёные, травники, писцы, просто добрые. Она помнила, как их звали. Могла перечислить их один за другим.

Но не помнила лиц. Они расплылись, стерлись, как чернила на бумаге в её руках. Их стало слишком много. Слишком давно.

И тут она увидела перед собой лицо Ильи. Ярко, отчётливо, будто он стоял напротив. Линия челюсти, ресницы, упрямый изгиб бровей. Его запах, его голос, его руки, его взгляд, в котором было спокойствие, которое всегда останется с ней. Он не говорил лишнего, не требовал, не звал за собой, но был рядом так, как не умел никто другой.

Она сжала пальцы, ощущая, как в груди медленно поднимается тревога. Тихое, почти незаметное напряжение, которое расползается под кожей и не даёт сделать вдох до конца.

Ей стало страшно. Страшно по-настоящему. Не за себя — за него.

А что, если она не успеет?

Если не найдет способ снять проклятие, если бессмертие останется, если всё так и будет продолжаться — день за днём, год за годом.

Что, если она не заметит, как он постареет, и слишком поздно поймет, что для него прошла целая жизнь, а для неё только короткий отрезок времени, в котором она не изменилась?

Он не должен жить с этим. Не должен смотреть, как она остается такой же. Не стареет, не теряет силы, не рожает детей, не уходит вместе с ним, когда приходит время. Не должен быть рядом с той, для кого всё всегда будет иначе.

Он достоин семьи, которая будет расти вместе с ним. Достоин тёплой, простой жизни с женщиной, которая делит с ним всё, а не отдаляется всё дальше, потому что для неё время течёт по-другому. Он достоин любви, в которой оба живут одинаково, без страха, что один из них однажды просто не исчезнет.

Мила выдохнула. Пять лет. Она даст себе ровно пять лет. За это время она должна найти способ стать смертной. Найти путь, который позволит ей остаться рядом.

Если не получится, она исчезнет. Так, чтобы у него остался шанс. Пусть будет больно. Пусть он будет скучать и злиться. Но эта боль хотя бы будет честной. Боль, которая дает возможность дышать. А не вечность, которая отнимает всё.

Глава 40

XXI век, 15 октября 2021 года Москва

Мила проснулась непривычно поздно. Солнечный свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы и ложился на постель ровными полосами. В комнате было тихо. Подушка рядом оставалась холодной — Илья ушёл на работу, не разбудив её.

Мила потянулась, накинула халат и подошла к окну. Октябрь вступил в свои права: кроны почти облетели, на дорожках лежали шуршащие островки листвы, воздух за стеклом казался особенно прозрачным. Всё дышало осенью — не торопясь, глубоко, размеренно.

По пути в ванную она снова начала думать о будущем. Мысли приходили привычно: что делать дальше, куда себя деть, если не получится, если бессмертие не уйдёт. Каждый день этот вопрос звучал по-разному, но суть оставалась.

На кухне пахло свежестью и чем-то спокойным. На холодильнике висела жёлтая бумажка, приклеенная под магнитом в форме черепахи:

«Взял машину. Будь готова к 19. Свидание. — И.»

Мила усмехнулась. Бумажная записка, не сообщение в мессенджере. Почерк немного торопливый, неровный, знакомый до мелочей. Тёплая деталь среди тишины утра.

Она сварила себе кашу, нарезала яблоко, добавила немного мёда и села за стол, наливая чёрный чай. С тех пор как с ней поселился Илья, её чайные привычки иногда сменялись его любовью к кофе, но в такие спокойные дни она возвращалась к прежним ритуалам.

После завтрака она прошла мимо холодильника, снова увидела записку и на этот раз сняла её. Бумага немного свернулась по краям. Мила подержала её в пальцах, чуть улыбнулась и неожиданно для самой себя пошла в мастерскую.

На столе стояла шкатулка, небольшая, деревянная, со старым замочком, который давно не закрывался. Внутри лежали случайные мелочи, которые почему-то хотелось сохранить: пуговица от рубашки, старая монета, обрывок бумаги с рецептом от травницы из Карпат. Мила аккуратно положила туда записку. Просто как возможную точку отсчёта. Если что-то в её жизни начнётся по-настоящему, возможно, это уже началось.

Она вернулась в спальню, открыла створки гардеробной и на несколько секунд просто стояла, глядя на ряды вещей. Платья, костюмы, комбинезоны — аккуратно развешанные, сложенные, выглаженные. И всё же ни одно не казалось тем самым.

Она перебирала вешалки, представляя, куда может повезти её Илья, и всё время упиралась в одну и ту же мысль — она не знала, что он задумал. Взгляд скользнул по современным тканям, мягким силуэтам, знакомым брендам. Вдруг мелькнула мысль, что она скучает по своему прежнему гардеробу. Тому, что собирала веками: платья с историей, в которых она проходила не один десяток лет.

Мила чуть улыбнулась воспоминанию, но почти сразу одёрнула себя. Если она и правда хочет начать новую жизнь, нельзя всё время держаться за старое. Иначе перемены так и останутся на уровне мысли.

В итоге она выбрала лаконичное бордовое платье-футляр, подчеркивающее фигуру, но не вызывающее. Волосы завила лёгкой волной и заколола с одной стороны, оставив пряди свободно спадать на плечо. Легкие серьги, тонкий аромат духов, каблуки средней высоты.

К семи вечера она была полностью готова. Время до встречи прошло в тишине. Мила листала книгу, но страницы не запоминались. Мысли всё время возвращались к одному: что он задумал.

Ровно в семь зазвонил телефон.

— Выйди, — сказал Илья. — Я уже здесь.

Мила взяла клатч, закрыла дверь и спустилась к подъезду. У обочины стоял чёрный X5, а рядом Илья, в одной руке ключи, в другой — объемный букет глубоких алых роз.

— Это всё мне? — улыбнулась она, принимая цветы.

— Конечно. Сегодня у нас второе свидание. Почти ровно через три года после первого.

Она тихо рассмеялась:

— Долго же мы шли до него.

— Зато уверенно, — ответил он, открывая перед ней дверь.

Они ехали недолго. Вечерний город горел окнами, вывесками, отражался в мокром асфальте. Москва-Сити вырос впереди целой стеной света и стекла. Лифт поднял их на пятидесятый этаж, и, когда Илья открыл дверь, Мила замерла.

Комната была уже готова: приглушенный свет, теплое сияние свечей, стол у окна, накрытый на двоих, бутылка вина в серебряном ведерке со льдом, десерты и фрукты. В дальнем углу стояла кровать, застеленная белоснежным бельём, у изголовья лежали два пледа. В воздухе смешивался аромат роз с мягким запахом ванили и вина. За панорамными окнами раскидывалась Москва — переплетение светящихся улиц, цепочки фар, темная лента реки с золотыми мостами.

— Странный ресторан, — заметила она, делая шаг вперёд.

— Это не ресторан, — ответил он. — Здесь есть несколько комнат для свиданий. Их часто бронируют те, кто хочет сделать вечер особенным. Мне нужно было место, в котором ты ещё не бывала. А это, поверь, было очень сложно.

Она подошла к окну, коснулась ладонью прохладного стекла. Илья оказался рядом, обнял за талию. Они стояли молча, пока внизу город жил своей жизнью.

— Здесь рассветы просто космос, — тихо сказал он. — Поэтому я снял это на всю ночь.

— Ты неисправимый романтик, — улыбнулась она.

Вечер тек неторопливо. Вино согревало, ягоды были сладкими, а разговор оставался лёгким и тёплым. Они вспоминали забавные мелочи последних месяцев, строили планы на следующий год, шутили и смеялись. Иногда Мила вставала, чтобы снова подойти к окну, и он шёл за ней. Тогда она ощущала его руки на плечах или талии и позволяла этому теплу остаться.

Спустя время она вновь оказалась у стекла. За окном город переливался огнями, река отражала золотые мосты, и казалось, что Москва дышит в такт их дыханию. Илья подошёл ближе, его ладонь легла на её талию, другая — чуть выше, к плечу. Она повернулась, и их взгляды встретились. Он наклонился и коснулся её губ.

Сначала поцелуй был мягким, тёплым, как естественное продолжение вечера. Но вскоре он стал глубже, горячее, в нём появилось то особое тепло, от которого внутри рождается сладкое волнение. Её руки обвили его шею, пальцы скользнули в волосы на затылке. Он притянул её ближе, ладони скользнули по линии спины, задержались на талии, затем опустились ниже, медленно и уверенно, без лишней спешки.

Она отстранилась лишь на миг, чтобы вдохнуть, и снова вернулась к нему. Тепло разливалось по телу, шаги сами собой сместились ближе. Ладони Милы прошли по его груди, нащупали пуговицы рубашки и, не спеша, расстегнули одну, затем вторую. Ткань разошлась, открывая тёплую кожу. Пальцы двинулись ниже, заправленный край рубашки поддался, и она слегка потянула его, освобождая из-под ремня.

Его прикосновения становились настойчивее, и всё вокруг сужалось до тепла его тела и мерцающего света ночного города за спиной.

Но он остановился. Медленно, почти неохотно. Касание губ в висок, глубокий вдох, и тихий, но уверенный голос:

— Не совсем для этого я всё это устроил.

Мила прищурилась:

— У тебя что, принцип — не заканчивать свидания чем-то большим?

— Почему ты так решила?

— Потому что в прошлый раз, в две тысячи восемнадцатом, ты тоже просто поцеловал меня у подъезда. И всё. Даже в квартиру не зашёл.

Он усмехнулся, но взгляд остался серьёзным:

— В прошлый раз я уже тогда понял, что хочу гораздо большего, чем просто ночь. И сейчас тоже.

Он разжал руки, отошёл к вешалке, где висело его пальто, и начал рыться в кармане.

— Я сделал всё по правилам, — сказал он, не оборачиваясь. — Спросил благословения у старших. А поскольку старше меня оказались все, то…

Он повернулся, держа в руках небольшую бархатную коробочку, и подошёл к ней.

— …твой сын дал благословение.

Остановился прямо перед ней, встал на одно колено, раскрыл коробочку.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Мила смотрела на него несколько секунд, словно задерживая дыхание. Потом выдохнула, почти шёпотом:

— Нет.