Имя Феникса

Глава 1

Все персонажи и события, описанные в книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими или когда-либо существовавшими людьми случайны.

Все описанное в книге является художественным вымыслом автора и на историческую достоверность не претендует.

Глава 1. Чужие грехи

Дорога кончилась там, где кончается надежда на скорую смерть, — в грязи, под косым дождём, на пороге покосившейся хижины, которую местные называли постоялым двором, а я про себя — склепом с нарами.

Мы шли шесть дней. Точнее, ковыляли, как разбитая армада, оставляя за спиной Толедо, его тёплые багровые стены и запах жареного каштана с площади Святой Иусты. Я не оборачивался. Потому что знал: если обернусь, увижу не город, а костёр, на котором сожгли Лекаря. Дым въелся в плащ, в волосы, в память. Он преследовал нас даже здесь, на северной границе, где вместо ладана пахло мокрым козлом и прелой соломой.

Мануэль, как всегда, шёл первым, неся в холщовой сумке свои инструменты и то, что осталось от его совести. Он не жаловался на дорогу, на погоду, на то, что мы, по сути, беглецы, а не сыщики. Только однажды, на ночлеге в покинутой кузнице, он сказал, глядя на тлеющие угли: «Боль не проходит. Она просто меняет хозяина». Я не спросил, кого он имел в виду — Лекаря, себя или тех детей, которых мы не успели спасти. Иногда лучше не знать.

Педро плёлся сзади, придерживая под уздцы двух захудалых лошадей, которых мы купили у контрабандиста за последние мараведи. Он молчал и злился. На себя, на Хуана, на всё мироздание. Хуан ехал верхом, хотя его правое плечо всё ещё ныло, а пальцы не сгибались. Он держался в седле левой рукой, криво, неуклюже, как кукла, которую насадили на кол и забыли закрепить верёвками. Но он держался. И это было важнее всякой магии.

Деревня, куда нас привёл старый трактирщик за плату в виде серебряного крестика (я солгал, что он освящён в соборе Сантьяго), называлась Валье-де-лос-Муэртос — Долина Мёртвых. Жители, впрочем, были живы и даже плодовиты, только очень бедны и очень напуганы. Дорог сюда никто не прокладывал, подати собирали раз в год, а письма из Толедо шли по три месяца, если вообще доходили. Идеальное место, чтобы спрятаться. Идеальное, чтобы сойти с ума от скуки и запаха козьего сыра.

— Дальше не пойдём, — сказал я, когда дворник, красномордый тип с глазами-щелками, вынес нам ключ от комнаты. — Здесь пересидим.

— Пересидим? — Педро хмыкнул, оглядывая убогое строение. — Сеньор, эту конуру даже крысы покинули. Мы что, будем месяц жевать чёрствый хлеб и ждать, когда нас найдут люди Мендоса?

— Будем жевать, — спокойно ответил я, входя внутрь. — И слушать. И ждать не месяц, а пока Хуан не научится держать меч левой рукой, а у Мануэля не кончатся травы от кашля, которым мы тут все переболеем от сырости.

Хуан, слезая с лошади, оступился, упал в лужу и выматерился так сочно, что даже Педро на секунду забыл о своём ворчании. Я помог парню подняться, ощутив под пальцами трясущуюся руку.

— Я… я справлюсь, — прохрипел он, отряхиваясь. — Просто нога соскользнула.

— Нога? — я поднял бровь. — А левая рука, которой ты держался за луку седла, тоже соскользнула? Или она просто решила, что у неё выходной?

Хуан покраснел, смешал грязь с кровью из разбитых губ (упал лицом в скобу стремени, но врать не стал). Мануэль молча вытер ему лицо своей тряпицей, потом так же молча увёл в дом, бросив через плечо:

— Не зуди. Он старается.

Я зудил. Потому что, чёрт возьми, если мы не будем зудить друг на друга, то начнём бояться. А страх в такой глуши — худший попутчик.

Комната, которую нам выделили, была одна на четверых. Точнее, закуток, отгороженный от конюшни дощатой перегородкой. Пахло навозом, кислым пивом и чем-то сладковато-гнилостным — то ли прошлогодней капустой, то ли надеждами. Нары — три — стояли вдоль стен, покрытые соломой, которая, судя по следам, видела не одно поколение блох. Окна не было, только продушина под крышей, затянутая мутным пузырём бычьего пузыря. Света от неё — ровно ноль. Зато сквозняк гулял, как привидение.

— Роскошно, — я сбросил плащ на ближайшие нары. — Прямо как в лучших домах Мадрида.

— В Мадриде вонь другая, — буркнул Педро, проверяя угол на предмет крыс. — Там пахнет лицемерием и жареным маслом.

Мануэль уже разложил свои склянки на единственном столе — шатком, одноногом, подпёртом обломком кирпича. Он не участвовал в перепалках. Он вообще редко участвовал в чём-либо, кроме допросов и врачевания. Его молчание всегда было тяжелее любого слова.

К вечеру в деревне началось то, ради чего нас сюда, видимо, и привела судьба.

Стук в дверь. Не вежливый, не робкий — требовательный, как у налогового инспектора, который знает, что ты что-то скрываешь. Педро потянулся к мечу, я жестом остановил его, встал и открыл.

На пороге стоял местный священник — тощий, длинный, в рясе, замызганной до такой степени, что цвет можно было угадать только по вороту, где ещё сохранилась грязно-белая полоска. За его спиной маячил староста — коренастый, кривоногий, в шапке, из-под которой торчали седые космы, похожие на паклю.

— Вы — приезжие, — сказал священник, не спросив, а утверждая. — Говорят, вы из Толедо. И при вас есть… лекарь.

Я молчал, разглядывая его. Глаза у него были бегающие, нервные, пальцы перебирали край сутаны, как чётки. Он боялся. Не нас — того, о чём собирался говорить.

— Есть, — ответил я. — Но мы здесь не для того, чтобы лечить.

— А для чего? — вступил староста. Голос — сиплый, грубый, как немытая шерсть.

— Отдыхаем. Горы полезны для здоровья.

— Для здоровья? — священник перекрестился. — Тут, в Долине Мёртвых? Вы, наверное, шутите, сеньор.

— Я редко шучу. И если шучу, то зло. — я скрестил руки на груди. — Что случилось?

Священник и староста переглянулись. Потом священник сделал шаг вперёд, понизил голос до исповедального шёпота:

— Проклятие. Ночное проклятие. В семье Санчесов, что живут на отшибе, у оврага. Две недели подряд их старший сын, Мартин, выходит ночью из дома. Ходит по двору, говорит на непонятном языке, закатывает глаза. Жена его боится, дети плачут. В прошлую ночь он взял нож. Хорошо, успели отнять.

Староста добавил, сплюнув через левое плечо:

— Люди говорят — одержимый. Надо изгонять.

Я посмотрел на Мануэля. Тот, даже не подходя к двери, продолжал перебирать склянки. Потом, не оборачиваясь, бросил:

— Ночные хождения, закатывание глаз, нечленораздельная речь. Судороги? Бывает, что падает и бьётся?

— Бывает, — подтвердил священник, удивлённо глядя на него. — Вы… вы знаете это? Это что, бес?

— Возможно, — Мануэль наконец повернулся, и его спокойные глаза, словно два ледяных камня, уставились на служителя церкви. — А возможно, эпилепсия. Или сомнамбулизм. Или просто дурак, который решил, что он пророк. Я должен посмотреть.

Он встал, взял сумку и направился к выходу, не спрашивая моего разрешения. Я не стал его останавливать. Потому что — чёрт возьми — это и был наш шанс. Не просто спрятаться, а стать своими. Если мы вылечим человека, которого считают проклятым, — нас примут. Если нет — нас выгонят, и мы уйдём дальше, туда, где ещё темнее.

Я пошёл за ним. Педро остался с Хуаном.

Улицы Долины Мёртвых в сумерках выглядели именно так, как и следовало ожидать: узкие, грязные, с домами, прижатыми друг к другу, как грешники в чистилище. Кое-где горели масляные лампы, но их свет был слаб, и тени прыгали по камням, словно бесы на сковородке. Пахло дымом, кислой капустой и мочой — привычный букет любой средневековой деревни.

Дом Санчесов стоял на самом краю, у оврага, где внизу что-то плескалось и журчало — то ли ручей, то ли просто дыхание бездны. Дверь была подперта изнутри, ставни заколочены. Пахло здесь кислее, чем на улице, — прелой соломой, детскими пелёнками и тем особенным, затхлым духом, который бывает в домах, где долго живёт страх. Когда священник постучал, изнутри донёсся приглушённый, срывающийся голос:

— Кто там?

— Открой, это я, отец Эстебан, — священник кашлянул. — С нами… лекарь. Из города.

Дверь открылась не сразу. Женщина — худая, с осунувшимся лицом, в чёрном платке — впустила нас, окинула взглядом, полным одновременно надежды и ужаса. В углу на лавке сидел мужчина, опустив голову на руки. В кроватке плакал ребёнок. На печи кто-то покашливал.

— Где больной? — спросил Мануэль, не тратя время на приветствия.

— В горнице. Мы его связали, — женщина всхлипнула. — Прошлой ночью он чуть не зарезал брата. Мы не знали, что делать.

Мануэль вошёл в горницу, я — за ним.

Мартин Санчес был парнем лет двадцати, крепким, с широкими плечами и руками, привыкшими к топору. Сейчас он лежал на лежанке, привязанный верёвками к стене. Глаза его были открыты, но взгляд — остекленевший, бессмысленный. Губы шевелились, издавая нечленораздельные звуки — что-то между молитвой и ругательством.

— Эпилепсия? — тихо спросил я у Мануэля.

Тот уже щупал пульс, заглядывал в зрачки, поднимал веко.

— Похоже. Но не только. Видишь ссадины на локтях? Он падает. И следы от укусов на языке — прикусывает во время припадков. — Мануэль отпустил его руку. — Однако родные говорят, что он ходит ночью. Сомнамбулизм на фоне эпилепсии — редкость, но бывает.

— То есть не бес?

— Бес бы выглядел аккуратнее, — Мануэль усмехнулся — мрачно, без тени веселья. — И пахло бы от него серой. А тут — обычный пот и страх. — Он повернулся к священнику: — Вы, святой отец, серу нюхали? В аду, говорят, так и воняет.

Священник побледнел, перекрестился, но промолчал. Зато староста хмыкнул — похоже, ему понравилась моя дерзость.

Я вздохнул с облегчением. Не потому, что боялся настоящего беса (хотя кто их знает, в этом мире), а потому, что болезнь мы могли объяснить. А значит — спасти парня от костра.

Мы вышли из горницы. Женщина стояла у двери, ломая пальцы.

— Он не одержим, — сказал я громко, чтобы слышали и священник, и староста. — Это болезнь. Головная. Припадки. Я видел такое в… в странствиях.

— В странствиях? — переспросил отец Эстебан, с подозрением глядя на меня. — А я слышал, что припадки — это беснование. Святой Бернард писал…

— Святой Бернард не был лекарем, — перебил Мануэль, даже не повернув головы. Он всё ещё стоял у лежанки, рассматривая ногти больного. — И говорю вам: если это бес, пусть святая вода сделает своё дело. Кропите. Но не вяжите. Верёвки только усилят страх, а страх — это то, чем бес и питается.

Отец Эстебан перекрестился, но промолчал. Староста сплюнул:— А если он ночью кого зарежет? Вы, городские, отвечать будете?— Будем, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что остаёмся здесь. И в первую же ночь, если он встанет, мы его удержим. Без верёвок.

Женщина заплакала, упала на колени, начала целовать мне руки. Я отстранился, помог подняться, сказал — не нужно, мы просто люди.

Мы просто люди. Чёрта с два.

Вернулись мы затемно, под мелкий противный дождь. Педро встретил нас у порога, хмурый, как туча.

— Ну что, лекари хреновы? — он посторонился, пропуская нас внутрь. — Кого спасли? А может, зря? Прибежит его деревня завтра, скажут — вы чародеи, лечите не молитвой, а травой, вот и весь сказ.

— Оставь, Педро, — я устало опустился на нары. — Мы сделали, что могли. Дальше — как Господь даст.

Хуан сидел на лежанке, сжимая в левой руке деревянный нож, которым тренировался — резал воображаемого противника. Пот на лбу, зубы сжаты.

— Опять тренируешься ночью? — я посмотрел на него. — Тебе бы спать.

— Не могу, — ответил он, не отрывая взгляда от «клинка». — Рука… левая не слушается. А правая мёртвая. Я должен привыкнуть.

— Привыкнешь. Всему своё время.

— Времени у нас нет, сеньор, — Хуан наконец поднял глаза. — Вас ищут. В Толедо остались те, кто знает, кто вы. Рано или поздно…

— Рано или поздно мы будем далеко, — перебил Мануэль, входя с улицы с охапкой хвороста. — Или умрём. Переживём и то, и другое.

Он развёл огонь в очаге (каменном, закопчённом, похожем на пасть дракона), и мы устроились вокруг, грея руки. Пахло дымом, сыростью и тем странным спокойствием, которое приходит после сделанного дела.

— Завтра, — сказал я, глядя на тлеющие угли. — Завтра узнаем, приняли нас или нет. А пока — спать.

Я лёг, накрылся плащом, закрыл глаза.

Я уснул под звук дождя и далёкий, полуночный крик — то ли птица, то ли человек, то ли моё собственное эхо.

Клинок лёг в левую руку легче, чем я ожидал. Тяжесть дерева привычная, почти родная. Но пальцы всё равно немеют через минуту, и Хуан ругается сквозь зубы, шепча то, чему научился у солдат.

В доме тепло. Пахнет наваром из козлиных рёбер, который Мануэль сварил, пока меня не было. За стеной кто-то кашляет — старуха, которую мы подкармливаем, потому что внуки её ушли в город, а кормить некому.

Педро спит сидя, прислонившись к косяку, с мечом на коленях. Он так и не научился доверять тишине. И правильно. «Старый солдат знает: тишина — это затишье перед ударом», — проронил он однажды. С тех пор я не спорю. Потому что он всегда оказывается прав.

— Спи, — шепчет Мануэль из темноты. — Завтра нужны силы.

— Тебе тоже.

— Я уже сплю. Просто говорю с тобой.

Я улыбаюсь — в который раз — его мрачному юмору.

И проваливаюсь в сон без сновидений.

Но через час — или через век? — меня будит звук. Тонкий, высокий, как комариный писк, но не комар. Это скрипит половица. У самой двери. Я не открываю глаза, только сжимаю под плащом рукоять ножа. Мануэль спит? Или тоже слушает?

Тишина.

Потом — мягкий шаг, удаляющийся. И снова — ничего.

Я жду. Сердце стучит в тишине.

За стеной, в конюшне, всхрапывает лошадь. Больше ни звука.

Может, показалось? Но с этой ночи я перестал спать без ножа под рукой.

Глава 2. Немой свидетель

Утро пришло не с петухами — они здесь дохли от тоски, — а с мокрым, липким холодом, который пробирался сквозь щели в стенах, как вор, знающий, где лежат ценности. Я открыл глаза и первым делом проверил нож под плащом. На месте. Вторым делом — дверь. Заперта на тот самый хлипкий засов, который мы с Педро подперли ещё с вечера колом от разбитой телеги. Кол на месте. Засов на месте. Но осадочек, как говорят в моём времени, остался.

Педро уже не спал. Сидел на нарах, натягивал сапоги, хмурый, как стена крепости перед штурмом.

— Слышал? — спросил я, не уточняя, о чём.

— Слышал, — буркнул он, затягивая ремень. — Полночь. Шаги. Кто-то ходил у двери. Я тогда не встал — думал, показалось. А теперь думаю, что зря.

— Ты не вставал, потому что тебя разбудил не страх, а привычка. А привычка говорит: если враг не ломится в дверь, значит, он не хочет, чтобы его услышали.

Педро покосился на меня, но спорить не стал. Мануэль уже возился у очага, раздувая угли. За ночь они почти погасли, и в комнате стоял холод, который, казалось, имел вес и форму — тяжёлое, серое одеяло, наброшенное на плечи.

— Проверю следы, — сказал я, поднимаясь.

Дверь скрипнула, выпуская меня в коридор. Деревенский постоялый двор был устроен так, что любая приватность считалась роскошью: наши нары отделяла от общей залы только гнилая дощатая перегородка, а от улицы — такая же хлипкая дверь с железной ручкой, которая раскачивалась, как зуб старика. Пол был земляной, утрамбованный, с вкраплениями соломы. И на этой земле, прямо у порога, темнели пятна.

Я опустился на корточки, провёл пальцем по одному из них. Земля липла к подушечкам — холодная, с мелким песочком и запахом прелой грязи, в которую кто-то вдавил подошву. Сыро. И не просто от росы — влага проступила там, где кто-то стоял достаточно долго, чтобы подмёрзшая земля оттаяла под подошвой. В моём времени мы бы залили такой след гипсом, сфотографировали и отправили в лабораторию. Здесь у меня были только палец и память. Один след. Мужской, судя по размеру. Или женщины с очень большими ногами — тоже вариант, но в этой деревне таких я пока не видел.

— Один? — Мануэль подошёл бесшумно, как всегда, и я чуть не вздрогнул.

— Один. Стоял. Долго. Потом ушёл.

— Не ломился, не стучал. Просто стоял.

— И слушал, — добавил я.

Мы переглянулись. В этом взгляде было всё: и то, что нас нашли быстрее, чем мы рассчитывали, и то, что тот, кто нашёл, пока не решил, что делать дальше. И то, что теперь ночной сон станет ещё более коротким.

Вернувшись в комнату, я застал Хуана за тренировкой. Он стоял у стены, сжимая в левой руке деревянный нож — тот самый, которым резал воздух вчера. Пальцы побелели от напряжения, на лбу выступила испарина, хотя утро было холодным. Педро сидел напротив, наблюдал, изредка кидал короткие замечания:

— Ниже держи. Не в запястье — в плече. Забудь, что у тебя есть правая. Её нет. Совсем.

Хуан кивнул, перехватил нож, снова замер, потом сделал выпад. Короткий, резкий, но рука дрогнула, и лезвие ушло в сторону.

— Пальцы не держат, — выдохнул он, опуская оружие.

— Не держат, потому что ты их сжимаешь, как клещами, — Педро встал, подошёл, поправил его захват. — Представь, что держишь не нож, а… ну, хоть женщину за талию. Крепко, но нежно. Чтобы не вырвалась, но и не задохнулась.

— А если она захочет вырваться? — спросил я.

— Тогда держи крепче, — ответил Педро, не моргнув глазом.

Хуан покраснел, но усмехнулся. Пожалуй, впервые за несколько дней. Мы рассмеялись — впервые за долгое время.

— А если я никогда не держал женщину за талию?

— Тогда представь, что держишь кружку с горячим отваром, — вмешался я, садясь на нары. — Чтобы не обжечься, но и не уронить.

— Это проще, — Хуан попробовал снова. На этот раз клинок встал ровнее.

Мануэль тем временем разлил отвар по деревянным кружкам — единственная роскошь, которую мы себе позволяли. Пахло мятой и ещё какой-то горькой травой, названия которой я не знал. Мануэль называл её «просветляющей» и говорил, что она полезна для тех, кому предстоит думать на голодный желудок. Сегодня думать предстояло мне.

Завтрак был скудным — чёрствый хлеб, размоченный в тёплой воде, да кусок козьего сыра, который мы купили у местной вдовы. Сыр пах так, что мог бы служить оружием массового поражения, но это было калорийно, а в наших обстоятельствах калории важнее вкуса.

— Кто-то стоял у двери ночью, — сказал я, жуя хлеб. — Один. Слушал. Ничего не тронул.

— Может, просто пьяный ошибся дверью, — предположил Педро, хотя сам в это не верил.

— В полночь? В трезвой деревне, где вино дороже крови? — Мануэль отхлебнул отвар, поморщился. — Нет. Это не ошибка.

— Тогда кто? Люди Мендоса? — спросил Хуан, и рука его сжала деревянный нож так, что костяшки побелели.

— Не похоже, — я покачал головой. — Если бы они знали, где мы, они бы не стояли под дверью, слушая, как мы храпим. Они бы вломились, связали и повезли в Толедо. Или прирезали прямо здесь, чтобы не возиться.

— Значит, кто-то из местных, — заключил Педро. — Решил проверить, что за странные лекари пожаловали.

— Проверил — и ушёл, — я доел хлеб, вытер пальцы о плащ. — Будем ждать. Если это был просто любопытный, он больше не придёт. Если шпион — придёт снова.

Разговор прервал стук в дверь. На этот раз — робкий, неуверенный, совсем не похожий на вчерашний требовательный. Педро взялся за меч, я жестом остановил его, встал и открыл.

На пороге стояла женщина. Та самая, из семьи Санчесов — худая, в чёрном платке, с красными от слёз глазами. В руках она держала узелок, перетянутый грязной тряпицей.

— Сеньор… лекарь… — голос её дрожал, но не от страха — от благодарности. — Он… Мартин… ночью встал.

Я напрягся, ожидая продолжения.

— Встал, — повторила она, — но ножа не взял. Мы спрятали, как вы велели. Он походил по горнице, пошептал что-то, а потом лёг сам. И уснул. Впервые за две недели. Спасибо вам, сеньор, спасибо…

Она опустилась на колени, протягивая узелок. Я взял, развязал. Внутри лежали два яйца, горсть сушёных яблок и маленький глиняный горшочек, запечатанный воском.

— Мёд, — пояснила женщина. — Собственный. Для вас. Для всех.

Я хотел отказаться, но Мануэль уже подошёл, взял горшочек, понюхал и кивнул.

— Мёд хорош. От кашля, от ран, от тоски. Спасибо, донья.

— Не донья я, — женщина смутилась, поднялась. — Простая женщина. Но если бы не вы…

— Если бы не мы, ваш муж сегодня был бы связан по рукам и ногам, — перебил я, хотя и без жёсткости. — А через неделю — на костре. Потому что страх лечит только знание, а не веревки. Теперь вы знаете. Идите. И следите, чтобы ножи были подальше.

Она ушла, а мы остались с мёдом, яйцами и новым статусом: теперь мы не просто приезжие, а «те самые лекари», которые спасли семью от проклятия. Слава в деревне распространяется быстрее чумы. И так же непредсказуемо.

— Доброе дело, — Педро хмыкнул, разглядывая яйца. — Может, теперь нас не прогонят?

— Может, теперь у нас будет больше работы, — ответил Мануэль, пряча горшочек в свою сумку.

Он оказался прав. Не прошло и часа, как дверь снова заскрипела. На пороге стоял староста — тот самый, коренастый, кривоногий, в шапке, съехавшей набок. И лицо у него было другое: не вчерашнее, настороженное, а растерянное, почти испуганное.

— Сеньор лекарь, — он запнулся, посмотрел на Мануэля, потом на меня. — У нас новая беда.

— Садитесь, — я указал на скамью. — Рассказывайте.

Староста сел, снял шапку, покрутил её в руках, как чётки.

— Есть у нас одна девка. Марией звать. Двадцати годов. Жила с матерью, отца схоронила зимой. Тихоня, работящая, никогда ни с кем не ссорилась. А третьего дня пошла в лес за хворостом. И нашла…

Он замолчал. Пальцы его побелели, вцепившись в край шапки.

— Что нашла? — спросил я тихо, хотя уже знал ответ.

— Тело, — выдохнул староста. — Девочки. Лет десяти. В овраге, за старым дубом. Вся в крови, изодранная. Мы… мы не знаем, кто это. Чужая, не из нашей деревни. Может, прохожая. Может, из горных.

— И что с Марией? — Мануэль подошёл ближе.

— Она… она не говорит, — староста поднял на нас глаза, полные ужаса. — Вернулась из леса, побелела как мел, открыла рот — и ни звука. Уже третий день молчит. Мать её плачет, молится. Местный знахарь сказал — порча. Что злой дух вошёл в неё, когда она на тело посмотрела.

Я переглянулся с Мануэлем. Психогенная немота — классический случай. Травма настолько сильная, что психика блокирует речь. В моём времени это лечили психотерапией и временем. Здесь — считали беснованием.

— Это не порча, — сказал я, вставая. — И не бес. Это страх. Она увидела то, что человеческий разум не может принять, и замолчала, чтобы не сойти с ума.

— А вы откуда знаете? — староста уставился на меня.

— Видел такое. В странствиях. — я взял плащ, набросил на плечи. — Ведите. Только условие: никаких заговоров, никакой святой воды. Я должен поговорить с ней сам. И с её матерью.

— А если она не заговорит?

— Заговорит, — ответил Мануэль, тоже собираясь. — Или мы узнаем почему.

Дом Марии стоял в центре деревни, но выглядел так же убого, как и все остальные: каменные стены, соломенная крыша, закопчённое оконце, затянутое бычьим пузырём. Внутри пахло щами, сыростью и тем особенным, горьким запахом, который бывает в домах, где живёт беда.

Мать — полная, краснолицая женщина — встретила нас с надеждой и ужасом одновременно. Мария сидела на лавке у печи, сложив руки на коленях. Лицо её было белым, глаза пустыми. Когда мы вошли, она даже не подняла головы. Только пальцы слегка дрогнули — вот и всё.

— Мария, — я сел напротив, стараясь не нависать, не давить. — Меня зовут Диего. Я не священник и не знахарь. Я тот, кто видел таких, как ты. И помогал им.

Она не ответила. Даже не посмотрела на меня.

— Ты не обязана говорить, — продолжал я. — Но ты будешь кивать или качать головой. Договорились?

Никакой реакции. Я вздохнул, перевёл взгляд на мать.

— Что она делала в лесу?

— Хворост собирала, как всегда, — женщина всхлипнула. — Она каждый день туда ходит. Там сушняка много. А тут… вернулась — и молчит.

— С кем-нибудь встречалась? Говорила с кем-то перед тем, как уйти?

— Нет. Одна пошла.

Я посмотрел на Марию. Её пальцы продолжали слегка подрагивать, но больше — ничего.

— Мария, — я наклонился чуть ближе. — Ты не виновата в том, что случилось с той девочкой. Ты её не убивала. Ты просто нашла. И это страшно. Я знаю. Я видел мёртвых. Много. И каждый раз — страшно. Но страх проходит. А молчание — нет. Оно остаётся. И ты останешься с ним навсегда, если не попробуешь его сломать.

Ни звука. Только её дыхание — чуть более частое, чем раньше.

Мануэль стоял у двери, скрестив руки на груди, и наблюдал. Потом вдруг спросил:

— У тебя есть жених?

Мать Марии удивлённо моргнула.

— Был, — сказала она. — Уехал в город на заработки. Полгода вестей нет.

— Ты боишься, что он тебя бросил? — Мануэль обращался к Марии, и его голос, обычно сухой и ровный, вдруг стал мягче. — Боишься, что он нашёл другую? Или что он умер?

Пальцы Марии сжались в кулак. Впервые с начала разговора.

— Это он, — сказал Мануэль мне, не отводя глаз от девушки. — Дело не только в мёртвой девочке. Дело в страхе потери. Она боится, что того, кого она ждала, больше нет. Или что он её не дождётся. И когда она увидела тело в лесу, этот страх слился с другим.

Я кивнул. Психология — штука сложная, особенно когда не можешь задать прямой вопрос. Но Мануэль, сам не зная того, использовал метод, который в моём времени называли «проективной идентификацией». Не спрашивал — утверждал. И смотрел на реакцию.

— Мария, — я снова попытался. — Тот парень… как его зовут? Она молчала. Но губы её дрогнули. — Не надо говорить, — я понизил голос. — Просто кивни, если я угадаю. Его зовут… Педро?

Нет.

— Хуан?

Я перебирал имена, которые были у нас на слуху. Педро — старый солдат, вряд ли девушка ждала бы его. Хуан — молодой, его ровесник. И я вспомнил, как наш Хуан обмолвился в дороге, что в этой деревне у него была знакомая, которую он обещал навестить, если останется жив. Тогда я не придал значения. Теперь…

Миг — и едва заметное движение. Кивок.

— Хуан, — повторил я. — Он обещал вернуться?

Снова кивок.

— И ты ждёшь.

Кивок. И на глаза её навернулись слёзы.

— Ты боишься, что он не вернётся. Или вернётся не к тебе. А в лесу… ты увидела девочку и подумала: «А вдруг и со мной так? Вдруг меня убьют? Или я умру, и он никогда не узнает?»

Она заплакала. Беззвучно, только плечи тряслись, и слёзы текли по щекам, падая на сложенные руки. Мать бросилась к ней, обняла. А я встал, отошёл к окну, чтобы не мешать.

— Она заговорит, — тихо сказал Мануэль. — Не сегодня, но заговорит.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты назвал имя. И она заплакала. Страх вышел вместе со слезами. А значит, у неё есть шанс.

Я вздохнул. В моём времени ей бы прописали седативные и направили к психотерапевту. Здесь — только время и поддержка близких. И, может быть, чудо.

Выходя от Марии, мы столкнулись на пороге с отцом Эстебаном. Священник был бледен, под глазами залегли тени — видно, тоже не спал.

— Ну что? — спросил он. — Порча?

— Болезнь, — ответил я коротко. — Страх. Она заговорит, когда пройдёт.

— А тело? Девочка? Что с ней?

Я посмотрел на Мануэля. Тот кивнул.

— Покажи, — сказал я.

Тело нашли за деревней, в овраге, куда свозили мусор и дохлых животных. Пахло здесь мерзко — гнилью, сыростью, смертью. Сладковатый, тошнотворный запах разложения смешивался с прелой листвой и чем-то кислым, как прокисшее молоко. Мануэль опустился на колени, откинул край рваной тряпицы, которой тело было прикрыто. Я подошёл ближе, заставляя себя смотреть.

Девочка. Лет десяти-одиннадцати. Худющая, грязная, в лохмотьях, которые когда-то были платьем. Кожа — серо-жёлтая, с синими разводами там, где кровь застыла под кожей. Но не это привлекло моё внимание — раны. Множество глубоких рваных ран на руках, на шее, на лице. И ни одной — смертельной. Мануэль перевернул её руку холодными, уверенными пальцами.

— Её не убивали, — сказал он, осматривая тело. — Её мучили. Долго. Потом бросили.

Я почувствовал, как к горлу подступает желчь. Сдержался. Только спросил:

— Сколько?

— Дней пять, — ответил Мануэль. — Может, неделя. Но она умерла не от ран. От страха.

— Кто? Зачем? — спросил священник, крестясь.

— Не знаю, — я покачал головой. — Но это не зверь. И не разбойники. Слишком аккуратно.

Мануэль поднял её руку, показал мне. Запястья в странных полосах, как будто их терли верёвкой. Но не той, что связывают — той, что привязывают к чему-то. И следы уколов. Много. Тонкие, как от иглы.

— Знакомая работа? — тихо спросил я.

— Нет, — Мануэль покачал головой. — Лекарь делал иначе. Этот — подражает. Грубо. Не понимает, что делает.

— Но учится? — спросил я.

— Учится. И это страшно.

Мы вернулись на постоялый двор уже в сумерках. Педро встретил нас у порога, хмурый, с мечом в руке.

— Вы долго, — сказал он.

— Проблемы? — спросил я.

— Не знаю. Но пока вас не было, кто-то снова приходил. Оставил это.

Он кивнул на порог. Там лежал свёрток — грязная тряпица, перетянутая бечёвкой. Я опустился на корточки, развязал. Внутри оказался старый кинжал. Лезвие в зазубринах, рукоять обмотана вытертой кожей. И на лезвии — тёмные пятна. Кровь. Старая, въевшаяся в металл, но её было много. Слишком много.

— И это, — Педро протянул сложенный лист грубой бумаги.

Я развернул. Буквы кривые, неумелые, выведенные чем-то острым — может быть, тем же кинжалом, обмакнутым в чернила. Но разобрать можно.

«Не лезьте туда, где не ждали».

Я перечитал несколько раз. Потом передал Мануэлю.

— Тот, кто стоял ночью у двери, — сказал я. — Он вернулся. Но теперь не слушал. Оставил подарок.

— Предупреждение, — поправил Мануэль, разглядывая кинжал. — Или приглашение.

— К чему?

— К тому, что мы должны убраться, пока не поздно.

В комнате повисла тишина. Хуан сжимал деревянный нож так, что пальцы побелели. Педро поглаживал рукоять меча, глядя в одну точку. Мануэль спрятал кинжал в сумку — для улик. А я смотрел на дверь, за которой сгущались сумерки, и думал: кто этот «незваный гость»? Тот, кто боится, что мы найдём тело девочки и спросим, откуда оно взялось? Или тот, кто сам его туда положил? Сердце в груди заныло — не больно, а тревожно, как напоминание: ты не в безопасности. И никогда не будешь.

— Завтра, — сказал я. — Завтра иду в лес. На то место, где нашли тело.

— Один? — спросил Педро.

— Вдвоём с Мануэлем. Ты останешься с Хуаном. И будете слушать. Если кто-то снова придёт — не выходите. Только запомните лицо.

— А если вломятся? — спросил Хуан, и голос его дрогнул.

— Тогда кричите, — я усмехнулся, хотя на душе скребли кошки. — Мы услышим.

Ночь наступила быстро. За окном — прости, за продушиной — выли собаки, и ветер гулял по улицам, завывая в щелях. Я лежал на нарах, сжимая в руке нож, и ждал шагов. Но шагов не было. И перед самым рассветом я понял: записка была не предупреждением. Это был вызов. «Не лезьте туда, где не ждали». А мы, чёрт возьми, только туда и лезем.

Я закрыл глаза, но не уснул. Только слушал темноту.

За стеной кто-то всхрапнул — Педро, или лошадь, или сама тьма. И вдруг — скрип. Не половицы, а двери. Тот самый, который я запомнил прошлой ночью. Всего один скрип, и снова тишина.

— Тихо, — прошептал Мануэль. Я даже не слышал, как он проснулся. — Кто-то у порога.

Мы замерли. Потом — стук. Три удара. Размеренных, как удары сердца. И голос — чуть слышный, через щель:

— Откройте. Я знаю, кто убил.

Глава 3. Ночной гость

Три удара. Размеренных, как удары сердца в предчувствии беды. Я замер, сжимая нож под плащом. Педро уже был на ногах — бесшумно, по-звериному, с мечом в руке. Хуан привстал на нарах, левая рука с деревянным клинком дрожала.

— Откройте, — повторил голос. Хриплый, чужой. Но не угрожающий — усталый. — Я знаю, кто убил. И кто следующий.

Мануэль подошёл к двери, посмотрел на меня. Я кивнул. Он отодвинул засов, и дверь со скрипом отворилась, впустив клуб холодного воздуха с запахом прелой листвы и дыма.

На пороге стоял мужчина лет сорока — от него пахло дымом, старой кожей и конским потом, будто он проскакал не одну лигу. Куртка когда-то дорогая, теперь грязная, прожжённая у плеча — там, где искра от горна попала. Лицо изрезано морщинами, под глазами синие провалы — не спал несколько ночей. В руках ничего. Но за поясом — нож в потёртых ножнах, и рука на нём, не на рукояти, а просто придерживает, как делают те, кто привык к оружию, но не хочет выглядеть угрозой. От его пальцев тянуло железом и угольной пылью.

— Заходи, — сказал я, отступая к очагу. — И закрой дверь.

Он шагнул через порог, притворил за собой, но засов двигать не стал. Оглядел комнату — нары, сумки, очаг, нас четверых. Взгляд задержался на Хуане, на его перевязанной руке, потом снова на мне.

— Ты — главный? — спросил он.

— Я тот, кто слушает. Говори.

Он не сел. Прислонился спиной к косяку, вытер лицо рукавом — пот, или дождь, или то и другое.

— Меня зовут Альваро. Я кузнец. Живу в той деревне, за холмом. Там, откуда та девочка.

Я поднял бровь.

— Откуда ты знаешь, что мы нашли тело?

— Потому что это я его положил, — сказал он.

Тишина стала плотной, как дым. Педро чуть изменил стойку — теперь меч был направлен не в пол, а в грудь гостя. Хуан побледнел, но не отвёл взгляда. Мануэль остался неподвижен, только руки его опустились в карманы — туда, где в складках плаща лежали ножи.

— Не бойтесь, — кузнец поднял пустые ладони. — Я не убивал. Я… я нашёл её. Но не побоялся пойти туда, куда другие боятся. Принёс сюда, в овраг, чтобы её увидели. Потому что если бы её никто не нашёл, они бы… забыли. А так — хоть кто-то спросит, чья девочка. Кто её убил.

— Кто? — спросил я.

Он посмотрел мне в глаза. В его взгляде было что-то тяжёлое, как наковальня, — знание, которое он нёс один.

— Местный сеньор. Дон Мигель де Авила. Он у нас старший на трёх деревнях. Ему принадлежат мельницы, лес, дорога. Ему все платят. Даже церковь.

— И зачем ему убивать девочку?

— Не её. — Альваро сглотнул, голос сел. — Их много. Девочки из бедных семей, сироты, те, кого никто не хватится. Он забирает их в свой дом. Говорит — берёт в услужение. А потом… потом они исчезают.

— Ты видел?

— Я… — он запнулся, провёл ладонью по лицу. — Я ковал для него решётки. На подвал. В прошлом году. Толстые прутья, крепкие. Спросил, зачем такие. Он сказал — сбегают работницы. Я тогда не поверил. А потом одна девочка — дочка моего соседа — ушла к нему в услужение. И не вернулась. Сосед спрашивал — дон Мигель сказал, что она сбежала с солдатами. Никто не поверил, но что сделаешь?

— Ты ходил к нему? Разговаривал?

— Я? — Альваро усмехнулся горько. — Я кузнец. А он — сеньор. У него охрана, земли, право суда. Если бы я пришёл к алькальду, меня бы выгнали. Или посадили за клевету. А девочка та всё равно не вернулась бы.

— А потом?

— Потом ещё одна пропала. И ещё. А я каждую ночь не сплю, потому что слышу — кто-то плачет в подвале, когда я мимо езжу. Не всегда. Иногда тихо. Иногда…

Он замолчал, сжал кулаки.

— Сегодня — тихо? — спросил Мануэль.

— Сегодня — тихо, — ответил Альваро. — Последняя девочка пробыла у него две недели. И потом я нашёл её тело в лесу. Недалеко от дороги. Бросил в овраге, чтобы не сразу нашли.

— Ты подставил деревню? — спросил Педро. — Чтобы они боялись?

— Чтобы вы приехали, — поправил кузнец, глядя на меня. — Слух о том, что в Долине Мёртвых есть лекари из города, которые не боятся бесов, быстро дошёл до нас. Я подумал — если они не побоятся колдовства, может, не побоятся и дона Мигеля.

Я молчал, переваривая. В моём времени это называлось «вигиланте» — человек, который берёт правосудие в свои руки, потому что закон не работает. Здесь — просто отчаяние.

— Значит, ты рассчитываешь, что мы пойдём к сеньору и потребуем обыскать его дом?

— Я рассчитываю, что вы — инквизиция, — тихо сказал Альваро. — Я слышал, как вас называли. Вы из Толедо. У вас есть власть, которой даже дон Мигель должен подчиняться.

Я усмехнулся, без радости.

— Мы не инквизиция. Мы даже не её тень. Мы те, от кого инквизиция прячется. Но продолжай.

Альваро растерянно моргнул. Я усмехнулся — невесело, скорее с той горечью, которая остаётся после того, как тебя вычеркнули из списков живых.

— Думаешь, если человек служил инквизиции, он навсегда остаётся её псом? Нет, кузнец. Мы — те, кого она вышвырнула, когда мы стали слишком опасными. Слишком много правды нашли. Слишком высоко копнули. Мы задели герцогов, епископов, тех, кто управляет не деревнями, а целыми провинциями. И знаешь, что делает инквизиция, когда её лучшие следователи начинают рыть под своих? Она объявляет их еретиками. Или колдунами. Или просто даёт приказ — «исчезнуть». Мы выбрали третий путь — сбежали сами. Пока нас не сожгли.

Я помолчал, глядя на отблески огня в его глазах.

— Так что мы не в Толедо, и нас никто не пришлёт. Мы здесь потому, что нам некуда больше идти. Но это не значит, что мы забыли, как искать правду. Или что мы боимся тех, кто этой правде мешает.

— А тот парень, у которого ночные припадки? Вы его вылечили. Не молитвой — знанием. — Альваро шагнул ко мне, и Педро предостерегающе поднял меч, но я жестом остановил его. — Значит, и с этим можете справиться. Вы не похожи на тех, кто закрывает глаза.

— Мы похожи на тех, кто хочет жить, — сказал я. — Ты понимаешь, что если мы влезем в дела дона Мигеля, он сожрёт нас и не подавится?

— Понимаю. Но иначе следующая девочка будет из моей деревни. Или из этой. — Он вздохнул. — У него нет пределов. Он уже начал брать детей не только из своих земель — из соседних. Девочка, которую вы нашли, — она из‑за гор, из другого владения. Там её ищут. Но не найдут.

Я посмотрел на Мануэля. Тот стоял неподвижно, но в глазах его что-то изменилось — стала проступать та самая холодная, тяжёлая решимость, которую я видел только перед лицом настоящего зла. Он взял со стола гвоздь, выпавший из щели, покрутил в пальцах.

— Это не просто убийца, — сказал Мануэль. — Это система. А систему убивают не ножом. Её душат, перекрывая дыхание. Одно дело — разобрать стену. Другое — не дать построить новую.

— Ты знаешь, сколько их? — спросил я кузнеца.

— Трёх девочек, которые пропали при мне — точно. А до меня — не знаю. Может, пять. Может, десять.

— И никто не искал?

— Искали. Одна мать даже к алькальду ходила. Её выпороли за клевету. После этого все молчат.

Хуан, молчавший до этого, вдруг спросил:

— А эта девушка, Мария? Та, что онемела… Она к этому дону Мигелю как-то относится?

Альваро нахмурился.

— Мария — дочка нашего мельника. Тихая, работящая. К сеньору не ходила — он её не трогал, потому что у неё жених из тех мест, где её не спрячешь. А почему ты спросил?

— Она ждёт жениха по имени Хуан, — ответил я, глядя на своего Хуана.

Тот сначала не понял. Потом до него дошло — медленно, как кислота разъедает ткань. Плечи его напряглись, здоровая рука сжала колено, а та, что на перевязи, мелко задрожала. Он посмотрел на меня, потом на Педро, потом на пол.

— Я… я её знаю, — сказал он глухо, будто слова приходилось выдавливать. — Мы были знакомы до того, как меня ранили. Я обещал вернуться. А потом… рука, рана, всё это… я не смог. Она подумала, что я умер. Или бросил.

Он сказал это так тихо, что я услышал, как прогорает уголёк в очаге.

— Она нашла тело, — сказал Мануэль. — И подумала, что так могло быть с ней. Или с тобой. Поэтому и замолчала.

Хуан сжал деревянный нож так, что костяшки побелели.

— Я пойду к ней.

— Ночью? — спросил Педро.

— Сейчас. Пока она не уснула.

Он встал, надел плащ через левое плечо (правое не слушалось). Я хотел сказать, что это опасно, что мы не знаем, кто следит за нами, что ночью в чужой деревне лучше не шататься. Но посмотрел на его лицо и промолчал.

— Иди, — сказал я. — Но не один. Педро, иди с ним.

— Я не нянька, — буркнул старый солдат, но уже поднимался.

— Ты нянька, — сказал я. — Нянька с мечом. Лучшая в этой деревне.

— Тьфу, — Педро сплюнул в угол, но губы его дрогнули в усмешке. Он взял меч, проверил клинок. — Пошли, парень. Только без глупостей. Если кто-то её караулит — не лезь, зови.

Хуан кивнул, и они вышли. Сначала шаги в сенях, потом скрип двери, потом тишина.

Альваро остался. Он смотрел на меня, и в его взгляде была надежда — та самая, которая убивает медленнее любого яда.

— Я не обещаю, — сказал я. — Но я посмотрю. И если то, что ты говоришь, правда… если есть доказательства…

— Какие доказательства нужны? — спросил он. — Трупы? Они в подвале. Я сам слышал, как они плакали. А теперь — тишина. Новый подвал, новые прутья. И стены, в которых не слышно криков.

Я подошёл к очагу, подбросил хворост. Огонь лизнул сухие ветки, вспыхнул, выхватил из темноты наши лица.

— Ты говорил, что дон Мигель берёт девочек в услужение. Что происходит после?

— Не знаю, — Альваро поежился. — Никто не знает. Те, кто выходят… они не говорят. Или их не выпускают.

— А мальчики?

— Мальчиков он не трогает. Только девочек. Лет от десяти до пятнадцати. Потом они исчезают.

Мануэль, всё это время стоявший у стены, шагнул в круг света.

— Это системное зло. Тот, кто имеет власть, защиту и долгий опыт. Таких трудно взять.

— Но можно, — сказал я. — Если знать, где искать.

Альваро рассказал всё, что знал. Про дом дона Мигеля — каменный, с высокой стеной и пристройкой на северной стороне, куда никто не ходит, кроме самого сеньора и его старшего слуги. Про охрану — шестеро наёмников, бывшие солдаты, которые видели и не видят. Про то, что у сеньора есть пристрастие к редким винам и к девушкам, которых он называет «своими птичками».

— Птички, — повторил Мануэль. — Значит, он их коллекционирует.

— И убивает, — добавил я.

— Или продаёт. Или дарит. Неважно. Они — вещи. А вещи не плачут и не жалуются.

Альваро ушёл под утро, оставив нам своё имя и адрес. Он не просил защиты — только справедливости. Или мести. Я не понял.

Хуан и Педро вернулись, когда небо на востоке уже начинало сереть. Хуан был бледен, но спокоен. Педро хмур, как грозовая туча.

— Она заговорила? — спросил я.

— Нет, — ответил Хуан. — Но она написала. На дощечке углём. Я ей сказал, кто я, и она расплакалась. Но потом взяла уголёк и вывела: «Я ждала. Ты вернулся».

— И что дальше?

— Я сказал, что останусь здесь, пока она не заговорит. Что не брошу её. Она улыбнулась — впервые за три дня. Мать говорит, что это чудо.

— Это не чудо, — сказал Мануэль. — Это надежда. Иногда она сильнее любого лекарства.

Педро сел на нары, положил меч на колени.

— Пока мы ходили, у её дома кто-то был. Следы на земле свежие. Двое. Топтались под окном. Я не стал поднимать шум — Хуана бы уложили, если б полез. Но они не заходили. Просто стояли и слушали.

— Как и у нас ночью, — сказал я. — Значит, нас уже пасут.

— Или её, — поправил Мануэль.

Мы замолчали.

Перед рассветом я всё же уснул — на час, не больше. Снилась мне девочка из оврага. Она стояла на дороге и смотрела на меня пустыми глазами. Потом повернулась и пошла в лес. Я хотел пойти за ней, но не мог сдвинуться с места — будто корни выросли из ног.

Проснулся от того, что Педро тряс меня за плечо.

— Вставай. Священник пришёл. Говорит, срочно.

Отец Эстебан стоял в дверях, белый как мел. Ряса на нём была расстёгнута, волосы растрёпаны — видно, одевался наспех.

— Дон Мигель, — выдохнул он. — Он прислал людей. Они ищут вас.

— Кого — нас?

— Лекарей. Говорят, что вы колдуны, что это вы принесли смерть в наши края. Что если мы не выдадим вас, он сожжёт деревню.

— И кто же это говорит? — спросил Мануэль.

— Его старший слуга. Тот, кто всегда при нём. Он привёл пятерых вооружённых людей. Они уже на площади. Староста с ними разговаривает, но…

— Что — но?

— Он сказал, что если вы не выйдете сами, они войдут. И тогда трупов будет больше, чем от чумы.

Я вздохнул, надел плащ, проверил нож.

— Педро, ты с Хуаном остаётесь здесь. Если что — уходите к Марии, в её дом. Там вас не будут искать.

— А ты? — спросил Хуан, и голос его дрогнул.

— А мы с Мануэлем пойдём поздороваемся.

Мы вышли на улицу.

Утро было серым, холодным, с мелким ледяным дождём, который бил в лицо, как тысячи игл. Площадь перед церковью была полна народу — крестьяне, женщины с детьми, старики. И в центре — шестеро всадников в кожаных куртках, с мечами на поясах и арбалетами в руках. Впереди — высокий, сухой мужчина с длинным шрамом на щеке и холодными глазами.

— Вы те самые лекари? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Мы лекари, — ответил я. — А вы кто?

— Я — голос дона Мигеля. Он хочет поговорить с вами. Вы поедете с нами. Добровольно или связанными — решать вам.

— А если мы откажемся?

Он усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Тогда я скажу своим людям, что вы колдуны. И толпа сделает всё сама. Выбирайте.

Я посмотрел на Мануэля. Тот стоял, скрестив руки, и смотрел на всадников с таким видом, будто прикидывал, куда воткнуть нож, чтобы убить наверняка.

— Мы поедем, — сказал я. — Но не связанные. И вернёмся, когда закончим разговор.

— Это не вам решать, — сказал человек со шрамом.

— Это всегда решать нам, — ответил я.

Мы сели на лошадей — нам дали двух захудалых кляч, явно для унижения. Мануэль молчал всю дорогу, только один раз, когда за поворотом скрылась деревня, спросил:

— Зачем ты согласился?

— Чтобы увидеть его дом, — ответил я.

Впереди, на холме, показалась каменная ограда с коваными воротами. Из-за них донёсся запах — сладковато-гнилостный, как от старого мяса, присыпанного специями. Я знал этот запах. Он всегда идёт там, где смерть пытаются спрятать под цветами. Мануэль покосился на меня, ничего не сказал. Только перехватил нож в рукаве.

И я понял, что мы только что вошли в логово — и выйдем из него не раньше, чем найдём тела тех девочек. Или не выйдем вовсе.

Глава 4. В логове

Каменные ворота с коваными створками лязгнули, пропуская нас внутрь. Я насчитал шесть человек в кожаных куртках поверх кольчуг — бывшие наёмники, судя по выправке и тому, как они держали арбалеты: направлены в пол, но палец на спуске. Профессионалы. Это усложняло дело.

Двор усадьбы был вымощен крупным булыжником, кое-где поросшим мхом — после ночного дождя камни блестели, как спина червя. Слева — конюшня на десяток лошадей, справа — псарня, откуда доносилось рычание и звон цепей. Прямо — двухэтажный каменный дом с узкими окнами-бойницами, затянутыми бычьим пузырём вместо стёкол — внутри, должно быть, царил полумрак даже днём. Вверх вела широкая лестница с каменными львами по бокам — дешёвая роскошь, которая должна была внушать страх. Мне она внушала только брезгливость. Из трубы валил густой дым — топили чем попало, чтобы сэкономить дрова. Запах смолы и сырости смешивался с чем-то сладковатым — тем самым, который мы чуяли ещё у ворот.

— Слезайте, — приказал человек со шрамом, которого слуги называли «майордом». — Сеньор ждёт.

Мы спешились. Лошадей увели в конюшню, а нас повели в дом. Внутри пахло дорогим воском, которым натирали полы, и тяжёлыми благовониями — слишком сладкими, чтобы просто нравиться. Слишком густыми, чтобы скрыть то, что было под ними. Мануэль, проходя мимо резного шкафа, едва заметно повёл носом. Я спросил взглядом. Он ответил: «Трупный запах. Под сладкой дымкой». Я кивнул — сам учуял.

Гостиная, куда нас привели, была обставлена с претензией на столичный вкус: тяжёлые дубовые кресла, гобелены на стенах с охотничьими сценами, камин из тёмного мрамора, в котором горел огонь. Посреди комнаты стоял длинный стол, накрытый на две персоны — хрусталь, серебро, вино в графине. Бокалы уже наполнены. Дожидались.

— Проходите, — раздался голос из глубины комнаты.

Дон Мигель де Авила поднялся из кресла у камина. Ему было лет сорок пять — пятьдесят, но ухоженное лицо с гладко выбритыми щеками казалось моложе. Одет в чёрный бархатный камзол с серебряной вышивкой, на пальце перстень с рубином — таких размеров я не видел даже у толедских герцогов. Высокий, плотный, с тяжёлым подбородком и холодными серыми глазами, которые смотрели так, будто ты уже труп, просто ещё не знаешь об этом.

— Вы — лекари, — сказал он, подходя к столу. — Садитесь. Вино? Оно из моих виноградников. Лучшее в этих горах.

— Мы не пьём с незнакомцами, — ответил я, оставаясь стоять.

— А мы и не незнакомцы, — дон Мигель усмехнулся, разливая вино себе. — Я знаю, кто вы. Диего де Альмасан, бывший следователь Святой канцелярии. И Мануэль, чьё имя даже в Толедо произносят шёпотом — лекарь, который умеет лечить и пытать с одинаковым мастерством. Вы сбежали из столицы после того, как ваши враги прижали вас к стенке. Вы — беглецы. Ищете убежище. А нашли — мою деревню.

Он отпил вино, не отводя от меня взгляда.

— Я не ошибся?

— Не ошиблись, — сказал я. — Но вы забыли одну деталь.

— Какую?

— Мы не ищем убежища. Мы ищем правду.

Дон Мигель отставил бокал. — Правду? О том, что вы перешли дорогу герцогу Альбе и его людям в Толедо? Что вы копнули слишком глубоко, нашли следы заговора, а вас объявили еретиками? Ваша правда, господа лекари, уже никому не нужна.

— Нужна, — сказал я. — Тем девочкам. Которых вы убиваете. И которые всё ещё могут быть живы.

— Вы смеете обвинять меня, имея за спиной приказ об аресте?

— А вы смеете запирать детей в подвале, имея за спиной шесть наёмников?

Дон Мигель усмехнулся — широко, обнажив жёлтые зубы. Улыбка не касалась глаз.

— Правду? О девочке, которую нашли в овраге? О тех, кто пропал до неё? О том, что прячется в подвале вашего дома?

Тишина стала плотной, как смола. Человек со шрамом, стоявший у двери, положил руку на эфес меча. Мануэль не шелохнулся, но я знал: его нож уже переместился из рукава в ладонь.

— У меня нет подвала, — сказал дон Мигель, допивая вино. — Есть погреба. Для вина. Хотите посмотреть? Там только бочки.

— Покажите.

Он поднял бровь, удивлённый моей наглостью. Потом медленно поставил бокал, вытер губы салфеткой из той же ткани, что и камзол — чёрный бархат с серебряной нитью.

— Хорошо. Покажу. Но вы заплатите за это.

— Чем?

— Правдой. Своей. Зачем вы здесь на самом деле? Неужели вы поверили этой деревенщине, что я убиваю девочек? Я — сеньор. У меня есть земли, крестьяне, доходы. Зачем мне убивать тех, кто приносит прибыль?

— Люди убивают не только ради прибыли, — сказал Мануэль. — Иногда ради власти. Или удовольствия. Или чтобы скрыть то, что уже сделали.

— Ты много говоришь, лекарь, — дон Мигель посмотрел на него с холодным любопытством. — Для человека, чья голова оценена герцогом Альбой в пятьсот золотых.

Я внутренне напрягся, но не подал вида.

— Откуда вы знаете?

— У меня есть связи. Не только в Толедо. Ваши враги — мои друзья. Они будут рады узнать, где вы прячетесь. Так что, может быть, вы присядете и расскажете мне настоящую причину вашего визита? Без лжи.

Я сел. Мануэль остался стоять — у двери, на случай, если придётся быстро уходить. Дон Мигель не возражал. Он налил себе ещё вина, откинулся в кресле, положил ногу на ногу. Сапоги — мягкая кожа, без единой царапины. Такую обувь носят те, кто никогда не ходит пешком.

— Я здесь, потому что кузнец пришёл ко мне и сказал, что в этих местах пропадают девочки, — ответил я. — Я следователь. Это моя работа — искать правду, даже если никто не просит.

— Твоя работа, — усмехнулся дон Мигель, — закончилась, когда инквизиция объявила тебя вне закона. Теперь ты никто. Просто беглец, который прячется от своих. Или ты думаешь, что я поверю в твоё благородство?

— Я не прошу верить. Я прошу показать подвал.

Он смотрел на меня долго — так, что я услышал, как потрескивают дрова в камине. Потом встал, взял со стены факел.

— Идём. Но если вы ничего не найдёте, вы уйдёте из моих земель. И никогда не вернётесь.

— Договорились.

Мы пошли за ним. Коридоры были узкими, с низкими сводами, пол — каменный, скользкий. Пахло сыростью, плесенью и тем самым сладким запахом, который я учуял ещё у ворот. Мануэль шёл за мной, бесшумно, как тень. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное.

— Здесь, — сказал дон Мигель, останавливаясь у деревянной двери, окованной железом. Он отодвинул засов, толкнул створку.

За дверью была лестница, уходящая вниз. Сырой воздух ударил в лицо — холодный, тяжёлый, с привкусом металла. И запахом. Тем самым.

— Спускайтесь, — сказал он. — Только осторожно. Ступени скользкие.

Мы спустились.

Подвал оказался большим, с низким сводчатым потолком. Вдоль стен — дубовые бочки, на них таблички с датами: «1486», «1487», «1488». Вино. Много вина. Но не только.

В дальнем углу, за бочками, была ещё одна дверь — каменная, без ручки. Я подошёл, провёл пальцем по щели. Щель была свежая — видно, недавно выдолбили.

— Что там? — спросил я.

— Старый ледник, — ответил дон Мигель, не двигаясь с места. — Завален хламом. Не открывали много лет.

— Откройте.

— Не могу. Ключ потерян.

Я посмотрел на Мануэля. Тот подошёл к двери, прижался ухом.

— Слышу, — сказал он.

— Что?

— Тишину. Но тишина — не значит пустота.

Дон Мигель стоял у лестницы, держа факел высоко. Его лицо было в тени, но я видел, как побелели костяшки его пальцев.

— Вы нашли то, что искали? — спросил он. — Бочки с вином. Всё как я говорил.

— А девочка? — спросил я. — Девочка, которую вы мучили две недели, а потом выбросили в лесу?

— Я не…

— Не лгите, — перебил Мануэль. Он достал из-за пазухи тряпицу, развернул. В ней лежал обрывок ткани — синего шёлка, с вышитой монограммой «М». — Это мы нашли в овраге, рядом с телом. Такая же ткань — у вас на камзоле. Та же монограмма. Вы, случайно, не теряли платок?

Дон Мигель побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Это ничего не доказывает. У меня много вещей. Кто-то мог украсть.

— Кто-то, кто знает вас лично? — я шагнул ближе. — Кто-то, кто имел доступ к вашему гардеробу? И кто потом бросил платок в овраг, где лежала мёртвая девочка? Вы в это верите?

— Я верю в то, что вы — беглые преступники, и ваши слова не стоят и ломаного мараведи.

— А наши глаза?

Я показал на пол за бочками. Там, где земля была утрамбована, виднелись тёмные пятна. Кровь. Старая, въевшаяся, но её было много. Мануэль опустился на корточки, провёл пальцем.

— Кровь человеческая. И не одна. Следы волочения — сюда, к стене. Если я прав, за этой дверью — ещё одна комната. Или колодец.

Дон Мигель усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

— Вы умные, — сказал он. — Но слишком умные для того, чтобы остаться в живых. Вам следовало уехать, когда я дал вам шанс.

Он свистнул.

Сверху, с лестницы, раздался топот. Человек со шрамом и двое наёмников с арбалетами спустились в подвал. Стрелы смотрели на нас.

— Обыщите их, — приказал дон Мигель. — И свяжите. Мне надоели эти игры.

— Вы делаете ошибку, — сказал я, пока наёмники отбирали у нас ножи.

— Это вы сделали ошибку, когда сунулись не в своё дело.

Связали грубо — заломленные руки, верёвка впивается в запястья. Но мы не сопротивлялись. Потому что я знал: через час, максимум два, Педро поймёт, что мы не вернулись, и начнёт искать. А Педро умеет искать.

— Куда их? — спросил человек со шрамом.

— В дальнюю бочку, — дон Мигель указал на угол. — За ту, что с вином. Есть там пустая. Закройте крышкой. Утром решу, что с ними делать.

— А если придут из деревни?

— Не придут. Они слишком боятся.

Нас засунули в пустую винную бочку. Темнота. Даже щелей нет. Только запах — кислый, удушливый, как в могиле. Я слышал дыхание Мануэля рядом — ровное, спокойное. Он даже не пытался освободиться.

— В следующий раз, когда меня захотят угостить вином, — прошептал я, — я предпочту выпить на месте.

Мануэль усмехнулся — первый раз за весь день.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. Педро придёт.

— А если нет?

— Тогда подождём.

Я прислонился спиной к дереву, закрыл глаза. В голове прокручивал последние минуты. Платок мы нашли? Нет. Мануэль солгал про платок. Но дон Мигель поверил. Или сделал вид, что поверил. Зачем?

— Он нас боится, — сказал я.

— Кто?

— Дон Мигель. Он не уверен. Поэтому и спрятал, а не убил сразу. Хочет подумать.

— Хочет найти способ убрать нас так, чтобы никто не спросил.

— Или чтобы спросили, но не нашли ответа.

Мы замолчали.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к себе. Голова чуть кружилась — кислород уходил, и тело начинало паниковать раньше, чем я успевал приказать ему не паниковать. В моём времени я читал отчёты о спасении из завалов: человек в замкнутом пространстве может продержаться часов шесть-восемь, если дышит ровно и не двигается. Если двигается — меньше. Если паникует — ещё меньше. Я лежал неподвижно, стараясь замедлить пульс. Рядом Мануэль дышал редко, почти не слышно — он тоже знал, что делать. Я подумал о том, как в двадцать первом веке достали бы нас из этой бочки: тепловизор, гидравлические ножницы, бригада спасателей. Здесь был только Педро. И я надеялся, что он придёт быстрее, чем воздух кончится.

Где-то над ними, за толщей камня и земли, кто-то ходил. Я слышал шаги — тяжёлые, грузные. Потом голоса. Потом — скрип.

— Они открывают ту дверь, — прошептал Мануэль. — Каменную. Слышишь?

Я прислушался. Да. Тяжёлый камень скрежетнул по камню, потом глухой стук — упал на пол. И запах. Тот самый, сладковато-гнилостный, который мы чуяли у ворот. Только в сто раз сильнее.

— Теперь ты веришь? — спросил я.

— Верил с самого начала, — ответил Мануэль. — Просто хотел убедиться.

Шаги приблизились к нашей бочке. Кто-то остановился, тяжело дыша. Я замер.

— Они не выйдут, — сказал голос дона Мигеля. — Никто не выйдет. Бочка крепкая, крышка тяжёлая. А воздух в ней кончится к утру.

— Но Мануэль — лекарь, — ответил человек со шрамом. — Он может…

— Ничего он не может. Воздух везде одинаковый. Живите, господа лекари. Недолго.

Шаги удалились. Лязгнул засов на двери подвала. Потом — тишина.

Я не паниковал. Считал удары сердца. Ждал.

Через час, когда воздух стал совсем горьким, я услышал шаги — не снаружи, а внутри подвала. Лёгкие, почти бесшумные. Знакомые.

Дерево заскреблось — не крышка, а стенка бочки. Тонкое лезвие вошло в щель, начало подрезать верёвки на моих руках.

— Тихо, — шепнул Педро. — Мы уходим. Только сначала заглянем за ту дверь. Я хочу увидеть, что он там прячет.

Мануэль кивнул, вынул из-за голенища сапога второй нож — тонкий, как игла, — тот самый, который не нашли при обыске.

— Идём, — сказал он. — Но если там дети, мы не отступим.

Глаза привыкли к темноте. И я увидел лицо старого солдата — злое, сосредоточенное, с ножом в зубах. И понял: сейчас начнётся настоящая охота. Только звери поменялись местами.

Глава 5. За каменной дверью

Педро подрезал последнюю верёвку, и руки мои наконец освободились. Кровь хлынула к затёкшим запястьям сотней игл, но я не обращал внимания. В темноте подвала, освещённой лишь одним факелом, который старый солдат принёс с собой, его лицо казалось вырезанным из камня — жёстким, сосредоточенным, без тени сомнения.

— Сколько их? — шепнул Мануэль, растирая кисти.

— В подвале — никого. Я проверил, — ответил Педро. — Наверху — шестеро. Трое у ворот, двое в доме, один с самим сеньором. Майордом, тот, со шрамом. Я его видел через окно. Он пьёт вино и ждёт рассвета.

— А дон Мигель?

— С ним. Говорят о чём-то. Я не рискнул подходить ближе — полы скрипят.

Я поднялся, потирая запястья. Нож, который отобрали при обыске, валялся на полу — Педро снял его с одного из наёмников, которых, видимо, уже нейтрализовал. Я подобрал оружие, взвесил в руке. Лёгкий, привычный.

— За дверью? — спросил я, кивнув в сторону каменной преграды, от которой всё ещё тянуло сладковато-гнилостным.

— Не смотрел, — ответил Педро. — Сначала вас. А потом — вместе.

Мануэль уже стоял у двери, вдавив ухо в камень. Слушал. Потом отстранился.

— Ни звука. Но запах... — он поморщился, — запах говорит сам за себя. Там смерть. И не одна.

— Или те, кто ещё жив, но уже не могут кричать, — добавил я.

Мы переглянулись. В этом взгляде было всё: решение, страх, надежда. И готовность идти до конца.

— Открывай, — сказал я Педро.

Старый солдат подошёл к стене, провёл пальцами по свежей щели, нащупал край. Дверь была не на засове — её прижимал тяжёлый каменный рычаг снаружи. С той стороны, где был дон Мигель. Но Педро нашёл способ: он вставил лезвие ножа в щель, нажал, и камень дрогнул. Ещё усилие — и дверь со скрежетом отворилась, выпустив наружу волну воздуха, от которой у меня перехватило дыхание.

Запах ударил наотмашь — не сладковатый теперь, а тяжёлый, мясной, с привкусом гнили и разложения. Я сдержал рвотный позыв — в моей жизни было много моргов, но этот... этот пах чужой болью, которая стала вещью.

— Господи, — выдохнул Педро, перекрестившись.

Мануэль шагнул внутрь первым, подняв факел.

Это было не помещение. Это была яма. Квадратная, глубиной в три человеческих роста, с каменными стенами, покрытыми чёрными потёками. На дне — солома, перемешанная с грязью, превратившаяся в чёрную труху. Тряпки — когда-то детские платья, теперь изодранные, въевшиеся в землю. Кости. Мелкие. Детские. Череп лежал отдельно, повёрнутый пустыми глазницами к стене, будто девочка пыталась отвернуться от того, что с ней сделали. Я услышал, как над головой, где-то в толще камня, скреблась мышь — единственный живой звук в этом склепе. Потом — тишина. Такая, что закладывает уши. Я машинально подумал, как в моём времени криминалист описал бы это место: «Место захоронения нескольких несовершеннолетних лиц, давность — от двух недель до нескольких месяцев». Холодно. Безжалостно. Но правдиво.

— Три тела, — сказал Мануэль, не спускаясь, просто глядя сверху. — Разной степени разложения. Одно совсем свежее — наша девочка, та, что в овраге, была не единственной. Есть ещё. Другие.

— Сколько? — спросил я, хотя боялся ответа.

— Не меньше пяти. — он повернулся ко мне. — В моём времени это назвали бы «серийным захоронением». Экскаваторы, бригада криминалистов, карантинные ленты. А здесь — только мы. И верёвка, которой нет.

Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Живые есть?

— Нет, — ответил Мануэль. — Давно нет. Запах... разложение идёт неделями. Последняя умерла, может, дней пять назад.

Педро стоял, сжимая меч, и молчал. Я знал это его молчание — когда злость переполняет так, что слова становятся лишними.

— Он их сбрасывал сюда, — сказал я. — Живыми? Или сначала убивал?

— Сбрасывал живыми, — ответил Мануэль, указывая на стены. — Видишь царапины? Они пытались выбраться. Ногти срывали до мяса. Кожа оставалась на камне. А сверху — каменная дверь, которую открывал только он.

Я представил это. Девочка лет двенадцати — или младше — падает на дно, ломает руку, может быть, ногу. Потом сидит в темноте, слышит, как над головой ходят, как смеются, как пьют вино. И ждёт. Ни воды, ни еды, ни надежды. Только царапины на камне — последнее, что она могла сделать.

— Мы убьём его, — сказал Педро. Не спросил. Сказал.

— Мы его арестуем, — поправил я, хотя сам не был уверен, что это возможно. — И передадим королевскому суду.

— Передадим? — Педро усмехнулся горько. — Кому? Тем, кто сам прячет таких, как он? Дон Мигель не просто так держит эту яму. У него есть покровители. Высокие.

— Тогда мы сделаем так, чтобы покровители отвернулись, — ответил я. — Или чтобы им стало невыгодно его защищать.

Мануэль вылез из проёма, вытер руки о тряпицу. Лицо его было спокойно — но это была та спокойная решимость, которую я видел только перед казнями.

— Нам нужно взять его живым, — сказал он. — Но если он будет сопротивляться... у него могут случиться несчастные случаи.

Я кивнул. Мы понимали друг друга без слов.

— Педро, — сказал я, — ты знаешь, где охрана? Сможешь их отвлечь?

— Могу. Но тогда вы останетесь без меня.

— Нам нужен дон Мигель. Охрана — дело десятое. Если свяжутся — ты с ними разберёшься. Мы с Мануэлем берём сеньора.

Педро посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Мануэля.

— Без меня не лезьте. Если что — кричите.

— Мы не кричим, — сказал Мануэль. — Мы работаем тихо.

Педро кивнул и исчез в темноте подвала, растворился, как тень. Я слышал, как скрипнула ступенька лестницы, потом — тишина. И через минуту — далёкий голос, крик, звон мечей. Педро начал.

— Пора, — сказал я.

Мы поднялись наверх по той же лестнице, по которой спускались когда-то. Миновали погреб с бочками, вышли в коридор. Здесь было темно, только редкие факелы на стенах горели, отбрасывая прыгающие тени. Я слышал, как где-то за стеной ругались, грохотали — Педро отвлекал.

— Где комната дона Мигеля? — спросил я.

— Знаю, — ответил Мануэль. — Я запомнил, когда нас вели.

Он пошёл вперёд, я — за ним. Коридоры петляли, как кишки. Мы прошли мимо гостиной — там никого не было, только догорал камин и стояли два пустых бокала. Запах воска и благовоний теперь казался издевательством.

В конце коридора — дверь, обитая тёмным деревом, с бронзовой ручкой. Из-за неё слышались голоса. Дон Мигель и майордом. Спорили.

— Я не для того плачу вам, чтобы вы отступали, — говорил сеньор, голос его был напряжён. — Эти двое — мусор. Их нужно просто убрать.

— Если они из инквизиции, даже бывшие, их смерть привлечёт внимание, — отвечал майордом. — Не лучше ли продать их герцогу?

— Герцог далеко. А эти — здесь. И они уже видели подвал. Если они выйдут, мы все окажемся под угрозой.

— Они не выйдут. Бочка крепкая, воздух кончится к утру.

— Я хочу быть уверен. Утром — откроете бочку и добьёте. Поняли?

— Понял, сеньор.

Я толкнул дверь.

— Доброй ночи, дон Мигель.

Он обернулся. Лицо его побелело — не от страха, а от ярости. Майордом потянулся к мечу, но Мануэль был быстрее. Короткое движение — и нож уже у горла наёмника. Кадык майордома дёрнулся, задев лезвие — тонкая полоска крови выступила на шее.

— Не дёргайся, — сказал лекарь спокойно. — Я редко промахиваюсь.

— Я понял, — прошептал тот.

— Молодец, — сказал Мануэль. — Ты учишься быстрее, чем твой хозяин.

— Как вы... — начал дон Мигель.

— Мы живучие, — ответил я. — Ваша бочка оказалась не такой герметичной.

Я подошёл ближе, сел в кресло, которое он занимал минуту назад. Взял со стола его бокал, понюхал. Вино. Хорошее. Отпил глоток — пусть знает, что я не боюсь.

— Вы — безумец, — сказал дон Мигель. — Мои люди...

— Ваши люди сейчас заняты, — перебил я. — Педро, наш солдат, отвлёк их. А если они и придут, то увидят своего хозяина с ножом у горла. Думаете, они рискнут?

Он молчал. Глаза его бегали — искали выход.

Дон Мигель побледнел — но не от страха, от ярости. Пальцы его, унизанные перстнями, впились в подлокотники кресла, побелели. Я намеренно медленно обвёл взглядом комнату: дорогие гобелены, резной шкаф, бокалы с остатками вина. Роскошь, за которой — кости детей.

— У вас нет выхода, — сказал я. — Только правда. Говорите, и, может быть, вас не повесят. Или повесят, но быстро. Если будете молчать — вас сдадут тем же, кому вы продавали девочек. А они не любят лишних свидетелей.

— Вы не докажете, — прохрипел он.

— Мы видели яму. С костями. Следами. И знаете, что сказал Мануэль? Что девочки пытались выбраться. Царапали стены. Оставляли кусочки кожи на камне. В моём времени такие следы называют «следами борьбы». Их фиксируют, фотографируют, потом показывают судьям. У нас нет фотографий. Но есть вы. И ваши руки. — я кивнул на его пальцы. — Они чистые. Но перстень с рубином… вы когда-нибудь замечали, что в его оправе застревает грязь? Та самая, из ямы.

Дон Мигель посерел. Он машинально прижал перстень к груди, будто прятал улику. Но было поздно.

— Какие тайны? — спросил он, пытаясь взять себя в руки.

— А вы думаете, мы не знаем, кому вы продавали этих девочек? Ваши связи в Толедо, ваши покровители... у герцога Альбы есть враги. И они заплатят за информацию. Гораздо больше, чем вы.

Я блефовал. Но он не знал, что я блефую.

— Что вы хотите? — спросил он.

— Сдать вас под стражу. Добровольно. И чтобы вы дали показания. О всех, кто помогал. О всех, кто покупал. О всех, кто закрывал глаза. В обмен — возможно, жизнь. Или хотя бы быстрая смерть.

— Вы не можете обещать.

— Могу, — солгал я. — У меня есть связи в Толедо. Даже сейчас. Выбирайте.

Он посмотрел на майордома, у которого Мануэль всё ещё держал нож у горла.

— Прикажите своим людям не вмешиваться, — сказал я. — И мы выйдем отсюда тихо. Вы — с нами. Потом будет суд. Там и решат.

— А если я откажусь?

— Тогда мы убьём вас здесь. И скажем, что вы сопротивлялись. Ваши люди подтвердят — потому что у них не будет выбора. Или они умрут с вами.

Дон Мигель долго молчал. Потом опустил голову.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду.

Мануэль убрал нож от горла майордома, но не спрятал — держал наготове. Я встал, подошёл к сеньору, взял его за локоть.

— Идёмте. Без глупостей.

Мы вышли в коридор. Снаружи уже было тихо — Педро, видимо, справился с охраной. В дверях гостиной стоял старый солдат, вытирая меч о чью-то куртку.

— Трое на полу, — сказал он. — Один сбежал. Но недалеко уйдёт — конюшня закрыта.

— Хорошо, — сказал я. — Забираем сеньора. И уходим.

— А майордом?

— Пусть остаётся. Передаст весточку покровителям. Пусть знают, что их время вышло.

Мы вышли во двор. Ветер стих, но небо всё ещё было серым, обещая новый дождь. Дона Мигеля посадили на его же лошадь, Педро взял поводья. Мануэль сел на вторую, я — на третью. Ворота были открыты — видно, сбежавший наёмник решил не рисковать.

— В деревню, — сказал я. — Там ждут.

Мы выехали. Дорога была пустынной, только ветер гулял по полям, да где-то вдали выли собаки. Дон Мигель молчал, смотрел перед собой, и лицо его было как у мертвеца. Я не испытывал к нему жалости. Только холодную, тяжёлую решимость довести дело до конца.

Въехали в деревню затемно. Нас встретили отец Эстебан и староста — бледные, перепуганные.

— Вы... вы взяли его? — спросил священник, глядя на пленника.

— Взяли, — ответил я. — Закройте его в сарае до утра. Под охраной. А завтра решим, что с ним делать.

— А если придут его люди?

— Не придут, — сказал Педро. — Тому, кто остался, не до нас. Он теперь сам боится за свою шкуру.

Дона Мигеля увели. Перед сном мы сами проверили сарай. Педро заколотил дверь снаружи доской, приставил к ней двух мужиков из деревни — тех, кто не пил и не боялся. Я сказал им: «Если кто подойдёт — кричите. Если дон Мигель заговорит — молчите, не слушайте. Он будет обещать золото. Не верьте». Они кивнули. Мы разошлись.

Я лёг, но сон не шёл. Слишком много мыслей. Слишком много образов — яма, кости, царапины на стенах. И запах. Он прилип к одежде, к волосам, к нёбу.

Потом я пошёл к дому, где нас ждали Хуан и Мария. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Хуан — бледный, но спокойный. Левая рука его сжимала деревянный нож.

— Вернулись, — сказал он.

— Вернулись.

— Мария заговорила, — добавил он тихо. — Когда услышала, что вы взяли сеньора. Сказала: «Я знала, что вы вернётесь». Потом заплакала. Но теперь она говорит. Не всё, но говорит.

Я положил руку ему на плечо. Худое, костлявое, но живое.

— Молодец. И ты, и она.

Мы вошли в дом. Внутри пахло травами и теплом. Мария сидела у печи, укутанная в старый плащ, и смотрела на огонь. Увидев меня, она слабо улыбнулась.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответил я. Вы — те, кто выжил. Мы просто помогли.

Ночь прошла тревожно. Я не спал — сидел у окна, смотрел на звезды, слушал, как за стеной переговариваются Педро и Мануэль. План был прост: утром написать письмо в Толедо, в канцелярию Торквемады. Даже если он не сможет нас защитить, он должен знать, что здесь происходит. Дон Мигель — не последний. Такие, как он, есть везде. И их нужно вытаскивать на свет.

Перед рассветом я уснул. Мне снилась яма с костями. Девочка с пустыми глазами смотрела на меня и молчала. А потом повернулась и пошла вверх по лестнице, туда, где горел свет.

А потом — крик.

Я проснулся от того, что кто-то орал во дворе. Педро выбежал первым, я — за ним, на ходу выхватывая нож. У дверей сарая лежал один из тех, кто вызвался караулить. Дыхание прерывистое, но живой. Второй исчез. Дверь распахнута, доска сломана — не снаружи, изнутри. Кто-то ударил ногой так, что доска треснула пополам. Следы на земле — не от лошади, от ног. Одни. И они вели не в лес, а обратно к усадьбе.

— Свой, — сказал Педро, опускаясь на корточки. — Свои увели. Посмотри — шаги уверенные, не крадутся. Знают, где идти. И дверь выбили изнутри, а не снаружи.

Я посмотрел на темнеющее небо. Тот, кто увёл дона Мигеля, был среди нас. Или среди тех, кому мы доверили охрану. Теперь уже всё равно. Важно другое: он всё ещё жив. И он заговорит — но уже не с нами. С теми, кто заплатил за его молчание.

Кто-то увёл дона Мигеля. В темноте, пока мы спали. Тот, кто не хотел, чтобы он заговорил. Или тот, кто хотел забрать его себе. Мы стояли у распахнутой двери, смотрели в темноту, а ветер доносил запах — сладковатый, как у ворот его усадьбы. И я понял: игра только начинается. И теперь мы не охотники. Мы — цель.

Глава 6. Свой среди чужих

Утро пришло серое, низкое, с тучами, которые давили на горизонт, как крышка гроба. Запах сырости и прелой соломы смешивался с тем сладковатым, что тянуло от следов, уходящих от сарая. Я стоял, смотрел на них и думал: кто-то свой, кто-то из тех, кому мы доверились, — увёл пленника прямо из-под носа. Педро тем временем привёл в чувство охранника — того, что остался лежать у порога.

Мужика звали Лукас. Он был из тех, кто работает от зари до зари и не задаёт лишних вопросов. Сейчас он сидел на земле, прислонившись спиной к стене, и трясся — не от холода, от страха. Глаза бегали, губы шевелились, будто читали молитву, которую забыли на середине.

— Рассказывай, — сказал я, присаживаясь перед ним на корточки. — Не торопись. Что помнишь?

Лукас сглотнул, провёл ладонью по лицу — грязной, мозолистой, пахнущей землёй и потом.

— Я… мы с Мигелем, сыном мельника, сторожили. Сеньор велел не спать. Мы и не спали. Сидели у двери, говорили о бабах, о хлебе… А потом он пришёл.

— Кто?

— Не знаю, — Лукас всхлипнул. — Темно было. Луна спряталась. Я только тень увидел — высокий, в плаще. И голос… голос знакомый. Он сказал: «Откройте, я от дона Мигеля, велено передать». Мигель, дурак, встал, пошёл к двери. Я хотел остановить, но тот, в плаще, ударил его чем-то по голове. Мигель упал. А потом… потом он подошёл ко мне. Я хотел крикнуть, но он уже был рядом. Я ничего не видел — только руку. И перстень. Большой, с красным камнем. Я такие у сеньора видел. У того, который к дону Мигелю приезжал. Из города.

Я переглянулся с Педро. Тот стоял, скрестив руки, и лицо его было спокойным — но я знал эту маску.

— Перстень с рубином? — уточнил я. — У кого из города?

— Не знаю, — Лукас заплакал. — Я не разбираюсь. Богатый, важный. Они с доном Мигелем в прошлом месяце ужинали. Я подавал вино. Он тогда перстень этот снял, на стол положил, я и запомнил.

— Как выглядел тот человек?

— Высокий, худой. Лицо… не запомнил, в тени было. Но голос — тихий, спокойный. И пахло от него… сладко. Как в саду, когда цветёт.

— Перстень с рубином, — повторил я, глядя на побелевшие костяшки Лукаса. — Такие не дарят слугам. Значит, гость был не простой. А может, и не гость вовсе.

Я выпрямился. Сладкий запах — тот самый, что мы чуяли у ворот усадьбы. Значит, гости из Толедо. Те, кому дон Мигель продавал девочек? Или те, кто прикрывал его?

— Откуда ты знаешь, что он из города? — спросил Мануэль, подходя.

— По одежде. Сукно дорогое, сапоги мягкие. У нас таких не носят.

— Сколько их было?

— Один. Я других не видел.

Я встал, отошёл к следам. Педро уже осмотрел их и ждал моего вердикта.

— Что скажешь? — спросил я.

— Один человек, — ответил он. — Высокий, тяжёлый. Шаг широкий, уверенный. Не крался — шёл, как хозяин. Удар изнутри — значит, дверь открыл сам дон Мигель или его сообщник. А этот тип просто довёл дело до конца. Или увёл, или… — он замолчал.

— Или убил и спрятал тело, — закончил я.

— Может быть. Но крови нет. Только у охранников на головах.

Мы вернулись к дому. За завтраком, который Хуан наскоро состряпал из остатков вчерашней похлёбки, обсуждали план. Собрали всех — кроме Марии, она спала после бессонной ночи. Отец Эстебан пришёл сам, бледный, с дрожащими руками. Староста — тот самый, коренастый, кривоногий, — сидел на лавке, теребил шапку.

— У нас есть предатель, — сказал я без предисловий. — Тот, кто знал, где мы держим дона Мигеля. Кто знал, что охрана — двое. Кто имел доступ к деревне ночью и не вызвал подозрений.

— Вы думаете, это один из нас? — спросил староста, и голос его дрогнул.

— Я думаю, это тот, кто был здесь вчера вечером и мог незаметно уйти, когда все спали.

Отец Эстебан перекрестился.

— Господи, помилуй.

— Господь тут не поможет, — сказал Мануэль. — Только правда.

Я обвёл взглядом лица. Хуан — бледен, но спокоен. Педро — каменный. Мануэль — сосредоточен. Священник — испуган. Староста — растерян.

— Кто знал про охрану? — спросил я.

— Все, — ответил староста. — Мы ж не прятались, когда пленника вели. Весь переулок видел.

— А кто знал, что стеречь будут именно Лукас и Мигель?

Староста замялся.

— Я… я назначал. Но никому не говорил, кого выбрал. Только сам знал.

— И кто мог видеть, как вы назначаете? — наседал я.

— Никто. Мы с ними вдвоём у сарая стояли. Я сказал: «Вы двое», и ушёл.

— А кто мог знать, что вы их выбрали, до того, как вы ушли?

Староста задумался. Потом побледнел.

— Сын мельника… Мигель, тот, которого ударили. Он мог рассказать. Он с отцом живёт, а отец его — тот ещё язык.

— Мельника где сейчас?

— У себя. Спит, наверное.

— Педро, — я кивнул, — сходи, разбуди. Приведи.

Старый солдат вышел. Мы ждали в тишине — только потрескивали дрова в очаге да за стеной кто-то кашлял. Я прокручивал в голове слова Лукаса. Перстень с рубином. Высокий, худой. Голос тихий, спокойный. Пахло цветами. И сладкий запах у ворот усадьбы.

В моём времени, — подумал я, — такого типажа назвали бы «смотрящим» или «куратором». Человек, который приезжает раз в месяц, собирает дань, проверяет, всё ли идёт по плану, и убирает тех, кто становится опасным. Я вспомнил дела о коррупции, которые вёл в своей прошлой жизни: там такие фигуры всегда оставались в тени, передавая приказы через посредников. Пальцем их не тронешь, пока не схватишь за руку. А здесь — только перстень с рубином и сладкий запах. Улики, которые тают быстрее утреннего тумана.

— Думаете, он убил дона Мигеля? — спросил священник.

— Не знаю, — ответил я. — Но если он его увёл живым, то только для того, чтобы допросить. Или продать тому, кто заплатит больше.

— Кому?

— Тем, кто не хочет, чтобы сеньор заговорил. Тем, кто сам участвовал в этом деле.

Педро вернулся через полчаса. Один.

— Мельника нет, — сказал он. — Дом пуст, вещи на месте, но хозяин исчез. Вместе с сыном, Мигелем, тем, кого ударили. Следы ведут к горам.

— Значит, отец и сын — предатели, — сказал Мануэль. — Или отец предатель, а сына заставили.

— Или сын был заодно, — добавил я. — «Вы двое» — староста выбрал его случайно. Но если мельник уже работал на дона Мигеля или на его покровителей, он мог передать сыну план: «Если тебя поставят в охрану, делай то-то и то-то».

— И они ждали, — сказал Педро. — Ждали, когда придёт тот человек из города. Или сами подали весточку.

— Как — подали? — спросил священник. — Они ж безграмотны.

— А голуби, — ответил я. — Или нарочный. Или просто — знали, что гости будут. Потому что гость сам назначил время.

— Мельник — он, — сказал Мануэль, не поднимая глаз от склянок. — Богатый, важный, к нему из города приезжают. Идеальный посредник. В Толедо таких называют «шестерками». Думают, что они в игре, а на самом деле — фигуры на доске. Которых сметают первыми, когда игра кончается.

Староста сидел, сжавшись в комок.

— Я не знал, — прошептал он. — Я не знал, что мельник…

— Кто он? — спросил я. — Чем занимается, с кем дружит, куда ездит?

— Мельник он. Мельница его на реке, за лесом. Он молотьбу в округе держит. Богатый, важный. К нему из города приезжали — он им зерно возил. Или муку. Не знаю.

— Из города — это из Толедо?

— Может быть. Он не говорил.

Я вздохнул. Картина складывалась. Мельник — связной. Через него шли деньги, товар, информация. Он же — человек, который помог организовать побег дона Мигеля. Или его устранение.

— Что будем делать? — спросил Хуан. Он сидел у печи, сжимая в левой руке деревянный нож. Пальцы не дрожали.

— Для начала — закончим завтрак, — сказал я. — Потом — решим.

Мы ели молча. В какой-то момент Хуан встал, отошёл к стене и начал тренировку. Выпады левой рукой — короткие, резкие, почти без замаха. Педро наблюдал, изредка кидал короткие замечания:

— Ниже. Не в плечо — в корпус. Представь, что бьёшь не ножом, а кулаком. Лезвие — продолжение руки.

Хуан кивал, перехватывал, бил снова. На этот раз удар вышел глубже, увереннее.

— Хорошо, — сказал Педро. — Ещё раз.

Я смотрел на них и думал: может, мы и не вернёмся в Толедо, но хотя бы научим парня защищаться. Это уже победа.

Мария проснулась к полудню. Она вышла из своей комнаты, опираясь на косяк, бледная, но спокойная. Увидев нас, кивнула — молча, но в глазах её было что-то новое. Не страх, а твёрдость.

— Спасибо, — сказала она. Голос хриплый, как после долгой болезни. — Я… я всё помню. Про лес. Про тело. Про то, как пришла домой и не могла говорить.

— А теперь можешь? — спросил Мануэль.

— Теперь — да. — Она посмотрела на Хуана. — Потому что он вернулся. И вы. Вы не бросили.

Я подошёл, взял её за руку. Холодная, худая.

— Ты — сильная, — сказал я. — Сильнее, чем думаешь. И теперь, когда ты заговорила, сможешь помочь. Расскажешь алькальду всё, что знаешь. О доне Мигеле, о его усадьбе, о том, что видела.

— А если не поверят? — спросила она.

— Поверят, — ответил я. — Потому что мы предоставим доказательства. Яму с костями. Следы. И живых свидетелей.

Она кивнула. Села на лавку, взяла кружку с отваром, отпила.

В дверь постучали. Резко, требовательно. Педро потянулся к мечу, я жестом остановил его, подошёл и открыл.

На пороге стоял мальчишка, лет двенадцати, босой, грязный, с перепуганным лицом. В руках он держал свёрток — тряпицу, перетянутую бечёвкой.

— Вам, — выдохнул он. — Велели передать. Те, которые из города. В красных плащах. Сказали, если не отдам, деревню сожгут.

Я взял свёрток, развязал. Внутри лежал пергамент, сложенный вчетверо, залитый сургучом. Печать была незнакомая — герб с орлом, терзающим змею. Я сломал печать, развернул.

Письмо было коротким:

«Диего де Альмасан. Нам известно, где вы прячетесь. Выдайте дона Мигеля живым или мёртвым в течение суток. В противном случае мы войдём в деревню и заберём его сами. А заодно — вас и ваших людей. Выбор за вами. Герцог Альба».

Я передал письмо Мануэлю. Тот прочитал, усмехнулся — невесело, с тем холодным спокойствием, которое я знал.

— Дон Мигеля у нас нет, — сказал он. — Но герцог, видимо, не в курсе.

— Или ему доложили иначе, — ответил я. — Или он просто ждёт, когда мы сдадимся.

— Что будем делать? — спросил Педро.

— Готовиться к обороне, — сказал я. — У нас сутки. За это время нужно найти дона Мигеля или его тело. Или убедить герцога, что он здесь.

— Как?

— Пока не знаю.

Мальчишка стоял на пороге, дрожал. Я дал ему хлеба, сказал — иди домой, никому не говори. Он кивнул и убежал.

Мы остались одни.

— Герцог Альба, — повторил Мануэль. — Тот самый, кто отравил дона Эстебана. Кто платил Лекарю. Кто продавал детей.

— Тот самый, — подтвердил я. — И теперь он узнал, где мы.

— Откуда?

— От мельника. Или от того человека с перстнем. Или от дона Мигеля, если тот жив и уже дал показания.

— Значит, у нас нет выхода, — сказал Педро. — Только бежать.

— Куда? — спросил Хуан. — В горы? Он найдёт.

— Тогда — драться, — ответил я. — Но с его людьми? У нас четверо против отряда.

— Пятеро, — поправила Мария, вставая. — Я умею стрелять из арбалета. Отец учил.

Я посмотрел на неё — худую, бледную, но с горящими глазами.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда — готовимся.

Остаток дня мы провели в лихорадочных сборах. Педро сидел на корточках, положив меч на колени, и водил по лезвию бруском из песчаника. Металл издавал тонкий, вибрирующий звон — приятный для уха, кто привык к оружию. От масла, которым он смазывал клинок, пахло гарью и железом. Рядом Хуан, стиснув зубы, крутил деревянный нож, отрабатывая захват — левая рука уже почти не дрожала. Мануэль возился у печи, смешивая в глиняных плошках порошки — сера, селитра, уголь. Запах получался такой, что щипало в носу, но он говорил, что это спасёт нас, если придётся взрывать проходы. Мария принесла арбалет, смазала механизм, пристрелялась по мишени — яблоко на заборе разлетелось вдребезги.

— Хорошо, — сказал я. — Если они придут, мы встретим их здесь.

— А если не придут? — спросил Хуан.

— Значит, нашли другую цель.

К вечеру мы собрались в доме, обсудили план обороны: Педро и Хуан — у входа, Мануэль и Мария — на возвышении, с арбалетом и метательными ножами. Я — в центре, как координатор.

— А если их будет больше, чем мы думаем? — спросила Мария.

— Тогда будем отступать в лес, — ответил я. — Там нас не найдут.

— Найдут, — сказал Педро. — Но мы сделаем так, чтобы дорога им дорого обошлась.

Ночь прошла тревожно. Я не спал — сидел у окна, смотрел на звёзды. Перед рассветом услышал шаги — не на улице, а в голове. Мысли гнали одна другую: герцог, дон Мигель, мельник, перстень с рубином. И сладкий запах.

Кто-то тихо постучал в дверь. Я вскочил, Педро уже был на ногах с мечом.

— Кто там? — спросил я.

— Свои, — ответил голос. — Откройте. У меня послание от великого инквизитора.

Я отодвинул засов. На пороге стоял незнакомец — в дорожной одежде, с усталым лицом, но с печатью канцелярии на поясе.

— Вы Диего де Альмасан? — спросил он.

— Да.

— Вам письмо. И приказ — убираться из этих мест. Герцог Альба послал отряд. Они будут здесь к утру. Если вас найдут — убьют. Или заберут в Толедо. Его преподобие советует бежать. В Арагон. Или за море.

Он протянул конверт.

Я взял, развернул. Почерк Торквемады — резкий, угловатый, без лишних слов.

«Диего. Отряд герцога — 20 человек. Вас четверо. Не геройствуйте. Уходите. Возьмите с собой тех, кто может быть свидетелями. Я жду вас в Толедо, но не здесь — там, где я смогу вас защитить. Если доживёте. Торквемада».

Я перечитал дважды. Потом передал Мануэлю.

— Что думаешь? — спросил я.

— Думаю, он прав, — ответил лекарь. — Двадцать против четверых — это не бой, это казнь. Надо уходить.

— Куда?

— В горы. А оттуда — в Арагон. Или в Наварру. Там у герцога нет власти.

— А если нас найдут по дороге?

— Тогда будем отстреливаться. Но шансов больше, чем здесь.

Я посмотрел на своих. Педро кивнул. Хуан сжал нож. Мария поправила арбалет.

— Собирайтесь, — сказал я. — Через час выходим. В горы.

Мы вышли на рассвете. Небо было чистым, звёзды гасли, и ветер нёс запах — всё тот же, сладковатый, как у ворот усадьбы дона Мигеля.

Впереди, на дороге, ведущей в деревню, показались огни. Много огней. Факелы. Всадники. Двадцать. Не меньше.

— Уходим! — крикнул я. Лес принял нас в свои объятия — тёмный, сырой, полный шорохов. И где-то там, за спиной, лязгнули мечи, заржали кони. Мы бежали в темноту, ломая ветки, не оглядываясь. Сзади слышался топот — наши преследователи уже въехали в деревню. И я знал: пока они будут жечь дома и пытать крестьян, у нас есть час, может, два. Потом они пойдут по следу. Как гончие. Охота началась.

Глава 7. Лесной капкан

Лес принял нас, как принимает могила — тихо, плотно, без надежды на возвращение. Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, а где-то сзади, за гранью слышимого, уже разворачивалась охота. Я бежал вторым, за Марией — она единственная знала эти места, каждую тропу, каждый овраг. Педро замыкал, прикрывая следы, Хуан и Мануэль держались чуть в стороне, готовые к любой неожиданности.

— Направо! — крикнула Мария, сворачивая в чащу. — Там ручей. Собьём след.

Мы нырнули в заросли ольхи. Ноги чавкали в мокрой земле, запахло тиной и гнилыми листьями. Я споткнулся о корягу, упал на колено, но тут же вскочил. Адреналин глушил боль, но в голове уже прокручивал варианты: двадцать всадников, четверо пеших — и одна девушка с арбалетом. Шансов не было. Совсем. Если только…

— Мария, сколько до старой тропы? — спросил я, догоняя её.

— Час, если бежать. Два — если красться.

— Нам нужно время. Им — ловушки.

— Какие? — спросил Мануэль, поравнявшись.

— Те, что мы не использовали в деревне. Растяжки, ямы, завалы. Ты же готовил взрывчатку?

— Мало. Но хватит, чтобы замедлить.

Педро догнал нас, тяжело дыша.

— Они уже в лесу. Я слышу собак. Гончих спустили.

— Значит, уходим зигзагами, — сказал я. — Мария, веди к ручью. Пройдём по воде, сколько сможем. Педро, ты с Хуаном отвлекаете — топаете громко, уводите в сторону, потом возвращаетесь. Встречаемся у старого дуба с расщелиной. Мануэль ставит ловушки на обратном пути.

— Я один? — спросил палач.

— Я с тобой. Остальные — на сборы.

Хуан молча кивнул, сжимая в левой руке не деревянный нож — настоящий, тот, что мы отбили у наёмника. Пальцы не дрожали.

— Держись, — сказал я ему. — И не геройствуй.

— А вы? — спросил он, глядя на меня.

— А мы сделаем так, чтобы они нас не нашли.

Мы разделились. Мария повела Педро и Хуана вглубь леса, а мы с Мануэлем остались у ручья. Я смотрел на воду — черную, маслянистую, отражающую клочки неба. Холод обжигал пальцы, когда я ступил в поток. Следы? Их смоет через минуту. Но собаки возьмут запах с берега. Нужно было разорвать круг.

— Сера? — спросил Мануэль, доставая из сумки мешочек.— Есть. Перец — тоже. Всё, что жжёт нос. Я собирал это у аптекарей в Толедо, ещё когда мы служили. Перец — для отваров, серу — для порохов. Заодно и для маскировки сгодится. В наше время такие приправы стоили дороже мяса. Теперь они спасают нам жизнь — ирония.

Мы двинулись вверх по течению, рассыпая за собой приправы, которые Мануэль использовал в своих отварах. Пахло резко, тошнотворно — но так пахнет жизнь, когда за ней охотятся. Я вспомнил свои учебные выезды в страйкбол — там мы тоже маскировали следы, ставили растяжки, уходили от «противника», перекатываясь по-пластунски. Но там был пластик, краска и честные правила: три попадания — и ты в ауте. Здесь — сталь и смерть. И никто не крикнет «стоп». Ошибаешься один раз — и уже не встанешь. Адреналин тот же, а цена — несопоставимая.

— Хватит, — сказал Мануэль, останавливаясь у старой берлоги. — Здесь они потеряют след на час. Может, на два.

— А потом?

— Потом будут искать заново. И найдут.

Мы вернулись к месту, где должны были встретиться остальные. Старый дуб с расщелиной стоял на краю поляны, окружённый папоротником. Изнутри тянуло сыростью и грибами. Мария уже ждала, прижимаясь спиной к стволу. Педро и Хуан появились через несколько минут — оба мокрые, грязные, но целые.

— Увели? — спросил я.

— В болото, — ответил Педро. — Там их гончие завязли. Пока выберутся, мы будем далеко.

— Далеко — это где? — спросил Хуан.

— Граница Арагона, — сказала Мария. — За перевалом. Там старая контрабандистская тропа. Её даже собаки не чуют — камни, ветер, вода.

— Веди.

Мы пошли дальше. Лес становился темнее, выше — сосны сменялись елями, ели — скальными выходами, поросшими мхом. Ноги скользили, воздух стал холодным, с привкусом гниющих листьев и грибной пряности. Я слышал, как за спиной — далеко, очень далеко — лают собаки. Но их голоса были глухими, как из-под земли.

К полудню мы добрались до пещеры — неглубокой, но сухой, с низким сводом и каменными стенами, покрытыми чёрными потеками — то ли грибок, то ли старые следы копоти. Внутри пахло шерстью и чем-то сладковато-прелым — может, здесь ночевали контрабандисты, а может, звери. Стены были холодными, но не мокрыми — хоть какая-то защита от сырости. Я провёл ладонью по камню — шершавый, с острыми краями, но не скользкий. Я велел всем отдыхать. Мануэль осмотрел царапину на руке Хуана — тот зацепился о ветку, кровь запеклась, но рана была пустяковой.

— Перевяжу, — сказал лекарь, доставая тряпицу. — А вы — думайте, что дальше.

— Дальше, — сказал я, — мы идём на юго-восток, к перевалу. Если повезёт, заночуем в Арагоне. А там — ищи-свищи.

— А если не повезёт? — спросил Педро.

— Значит, будем держать оборону здесь. Пещера — узкий вход. Один человек с мечом может задержать пятерых.

— Или десятерых, — сказал Мануэль, — если сверху лить кипяток. У нас есть вода?

— Нет, — ответил я. — Но есть камни. И копья из веток.

Мы сидели в темноте, слушали, как капает где-то вода, как дышит лес. Хуан привалился к Марии, она не отодвинулась — только положила голову ему на плечо. Я смотрел на них и думал о том, что если мы выберемся, они, возможно, останутся здесь. В Арагоне. Или в Наварре. Там, где герцог Альба не властен.

— Письмо Торквемады, — сказал я, доставая пергамент из-за пазухи. — Что он пишет? «Я жду вас в Толедо, но не здесь». То есть — не в этой деревне. Он хочет, чтобы мы вернулись, но не в логово врага, а в безопасное место.

— А есть такое? — спросил Педро.

— Нет, — ответил Мануэль. — Но есть места, где нас не найдут ближайшие дни. Монастыри, замки дружественных родов, даже портовые таверны. Вопрос — успеем ли.

— Успеем, — сказал я. — Если будем двигаться без остановок.

— А лошади? — спросил Хуан. — Без них мы пешие, а всадники догонят.

— Догонят, — согласился я. — Поэтому мы не пойдём по дорогам. Только лесом, оврагами, старыми тропами. Мария, ты знаешь такие?

Она кивнула.

— Знаю. Отец с контрабандистами торговал — я с ним ходила. Там, где лошадь не пройдёт, человек пролезет.

— Хорошо. Тогда отдыхайте. Через час выходим.

Педро взял первый караул, присел у входа, положив меч на колени. Я не спал — смотрел на звёзды, которые виднелись в просвете между камнями. В голове крутились цифры: двадцать всадников, четверо пеших, скорость передвижения, усталость. Если идти без привалов — к утру будем у подножия перевала. Если нас не перехватят.

— Дон Мигель, — прошептала Мария, не открывая глаз. — Вы думаете, он жив?

— Не знаю, — ответил я. — Но если жив — он уже далеко. Или мёртв.

— А если мёртв — кому он нужен?

— Тем, кто хотел его молчания. Теперь они получили его навсегда.

Мария замолчала. Хуан вздохнул во сне. Где-то вдалеке кричала ночная птица — то ли сыч, то ли филин, то ли сама смерть.

Через час мы вышли. Лес был черным, только звёзды светили сквозь кроны, да редкие лужи отражали небо. Мануэль шёл первым, ощупывая тропу ногой. Мария — за ним, я замыкал. Педро и Хуан держались флангами, готовые принять удар.

— Стойте, — сказал вдруг Мануэль.

Мы замерли. Я прислушался. Сначала ничего. Потом — треск. Сухой, ломкий. Как от ветки, которую переступили. Не ветер. Не зверь.

— Пять человек, — прошептал Мануэль. — Слева. Метров тридцать.

— Обходим? — спросил Педро.

— Поздно, — ответил я, потому что впереди, за кустами, мелькнул огонь. Факел. И ещё один. Они шли цепью. Прочёсывали лес.

— Засада, — сказал я. — Небольшая. Может, передовой отряд.

— Что делаем? — спросил Хуан.

— Тихо уходим назад. К пещере. Там узкий вход — сможем держать оборону.

Мы попятились, ступая бесшумно, прижимаясь к деревьям. Но кто-то из них — молодой, с хорошим слухом — услышал. Крик. Короткий, резкий. И сразу — ответный лай собак.

— Бежим! — крикнул я.

Мы рванули. Лес полетел назад, ветки хлестали по лицу, корни норовили сломать ноги. Мария бежала легко, как лань, Хуан тяжело дышал, но не отставал. Педро прикрывал сзади, отмахиваясь мечом от веток — и от стрелы, которая просвистела мимо, вонзилась в сосну.

— Есть лучники! — крикнул он.

— Не останавливаться!

Пещера появилась из темноты внезапно — чёрный провал в скале, пахнущий сыростью. Мы влетели внутрь, и я сразу понял: это ловушка. Не для нас — для них. Узкий вход, низкий свод — тут даже двое не пройдут одновременно.

— Мануэль, растяжку у входа. Педро, ты первый. Хуан, Мария — в глубину, держите арбалет наготове.

— А ты? — спросил Педро.

— Я — второй.

Мануэль работал быстро. Верёвка, ветка, заострённые колья — всё из того, что было в сумке и вокруг. Не смертельно, но задержит. Даст нам минуту, чтобы перестроиться.

Снаружи уже слышались голоса.

— Они здесь! В пещере!

— Поджигайте вход!

— Нельзя — ветер в нашу сторону. И воздух уйдёт. Лучше пустить стрелы.

— Идиоты, — прошептал Педро. — Они ж сами себя зажмут.

— Значит, не идиоты, — сказал я. — Или среди них есть умный.

Первая стрела влетела в пещеру, ударила в стену, рассыпалась искрами. Вторая — за ней. Третья. Мы прижались к камням, закрывая головы руками. Хуан вскинул арбалет — я положил руку ему на плечо.

— Не сейчас. Жди, пока войдут.

Они не входили. Только стреляли. И кричали — звали подмогу.

— Они нас заблокировали, — сказал Мануэль. — Хотят, чтобы мы сами вышли.

— Или задохнулись, — добавил Педро. — Дым пойдёт, если они разведут костёр у входа.

— У них нет дров — лес сырой. Не загорятся.

— А если всё же найдут?

Мануэль улыбнулся — редко, только когда дело касалось его ремесла.— Хорошо, что они не знают: чем ближе к смерти, тем я точнее работаю.

Я молчал. В голове прокручивал варианты. Выход один — прорываться, пока не подошли основные силы. Пятеро снаружи, двое лучников, трое с мечами. У нас — четверо бойцов и Мария с арбалетом. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. Если повезёт.

— Мануэль, твоя смесь? Сможешь устроить взрыв у входа?

— Могу. Но нас тоже зацепит.

— Тогда отойдём вглубь. Подорвёшь, когда они будут ломиться.

— А если не полезут?

— Полезут. Им нужно нас взять живыми.

Ждать пришлось недолго. Через полчаса, когда стрелы кончились, они решились. Первый — здоровенный детина с топором — шагнул в проход, наступил на растяжку. Короткий хруст, крик, и он рухнул, пронзённый кольями. Второй замер, третий крикнул: «Ловушка!»

— Теперь! — крикнул я.

Мануэль поджёг фитиль, бросил мешочек к выходу. Взрыв был негромким, но плотным — воздух сжался, потом разжался, и нас оглушило. Снаружи заорали, засуетились. Я рванул вперёд, Педро за мной.

Двое из пяти были ранены. Остальные трое — в шоке. Мы скрутили их за минуту. Не убили — только оглушили и связали. Собак не было — они потеряли след в ручье.

— Уходим, — сказал я. — Бегом.

Мы побежали в гору, туда, где, по словам Марии, начиналась граница Арагона. Лес редел, камней становилось больше, и вскоре мы вышли на открытое пространство. Звёзды висели низко, холод обжигал лицо. А впереди, в долине, горели костры. Много костров.

— Это лагерь, — сказал Педро. — Их основной отряд. Они перекрыли дорогу.

— Обойдём? — спросил Хуан.

— Нельзя, — ответила Мария. — Только через перевал. А он прямо за их лагерем.

Я смотрел на огни, считал. Один, два, десять, двадцать. Меньше, чем ожидал. Может, это не все. Может, они растянулись по лесу.

— Прорываемся, — сказал я. — Тихо, по одному. Если кто заметит — прикрываем стрелами. Мария, ты стреляешь первой.

Она кивнула, взвела арбалет.

— Как в Толедо на утренней молитве, — усмехнулся Педро. — Только там толпа не стреляла.— А здесь — стреляет. Так что пригнись.

Мы спустились в темноту.

Мы уже миновали первую палатку, когда сзади залаяла собака — та, что уцелела в ручье. Хуан обернулся, выстрелил из арбалета, но промахнулся. Педро рубанул мечом постромки палатки, и полог упал, закрыв нас от света.

— Бежим! — крикнул я.

Лагерь ожил. Крики, звон оружия, топот — всё смешалось в один гул. Мы бежали к перевалу, не разбирая дороги, только вперёд, только к спасительной темноте гор. И когда последний костёр остался за спиной, я понял: мы не вырвались. Они просто ждали, пока мы войдём в их ловушку. Потому что впереди, на склоне, зажглись новые огни.

Их было больше, чем звёзд на небе. Я остановился. Вокруг — ни укрытия, ни тьмы. Только костры и тишина перед залпом.

— Назад? — спросил Хуан, не веря в успех.

— Нельзя, — ответил я. — Назад — собаки и отряд герцога. Вперёд — засада. А справа и слева — обрыв.

Мария взяла его за руку. — Значит, только вперёд, — сказала она. — И плевать, сколько их. Мы уже умирали. Переживём ещё раз.

Глава 8. Цена свободы

Огни приближались — не бегом, не рывком, а мерным, давящим шагом людей, которые знают, что зверь загнан. Я насчитал два десятка факелов, потом сбился. Вокруг — ни куста, ни камня, за который можно было бы укрыться. Только костры и чёрное небо над головой.

— В круг! — скомандовал я.

Мы встали спинами друг к другу, образовав маленькую крепость из четырёх тел и одного арбалета. Педро выставил меч, Хуан — нож, Мануэль замер с двумя кинжалами наготове. Мария взвела арбалет, прицелилась в темноту. Я стоял в центре, пустой — оружия у меня не было, только голос.

— Не стрелять! — раздался голос из темноты. Властный, спокойный. — Герцог хочет взять их живыми.

— Не выйдет, — сказал Педро, сжимая рукоять.

— Выйдет, — ответил я. — Если мы умрём, герцог ничего не получит. А если сдадимся — получит. Вопрос — что именно.

Из тьмы вышел человек. Не герцог — слишком простой, в походной куртке, с седеющей бородой и холодными, как зимняя река, глазами. За ним — трое с арбалетами. Остальные держались чуть поодаль, перекрывая все пути отхода.

— Меня зовут дон Эстебан де ла Вега, — сказал он. — Я командую отрядом. Герцог Альба поручил мне доставить вас в Толедо. Живыми. Но если вы будете сопротивляться, он примет и мёртвых. Выбирайте.

— А третьего не дано? — спросил я.

— Третьего?

— Поговорить. С глазу на глаз. Или вы боитесь остаться со мной без охраны?

Дон Эстебан усмехнулся. Усмешка вышла невеселой.

— Бояться мне нечего. Но и разговаривать не о чем.

— А если я скажу, что знаю, куда исчез дон Мигель? И кто его увёл? И кому это выгодно?

Командир отряда замер. Пальцы его, державшие эфес меча, дрогнули.

— Это ложь.

— Это информация. Вы получите её, если отпустите моих людей. Я останусь.

— Диего! — крикнул Педро. — Ты что, с ума сошёл?

— Нет, — ответил я, не оборачиваясь. — Я считаю. Двадцать против четверых — это не бой. А один против двадцати — это уже ставка. Игра, в которой я могу выиграть.

— Или проиграть, — сказал командир.

— Как и вы. Если я умру, вы не узнаете, где дон Мигель. А герцогу нужен не я. Ему нужен свидетель.

Дон Эстебан молчал. Я видел, как он колеблется — там, за маской профессионала. В моём времени таких называли «исполнителями»: люди, которые выполняют приказы, но не любят сюрпризов. Я давал ему шанс избежать сюрпризов.

— Пять минут, — сказал он наконец. — Один на один. Если вы солжёте, я лично отрежу вам язык.

— Договорились.

Мы отошли в сторону, насколько позволяли костры. Я видел, как Педро сжимает меч, как Хуан прикрывает Марию, как Мануэль, опустив кинжалы, следит за каждым движением арбалетчиков.

— Говорите, — дон Эстебан скрестил руки на груди.

— Дон Мигеля увёл человек с перстнем с рубином. Тот самый, который приезжал к нему из Толедо. Вы знаете, о ком я.

Он не ответил, но побелевшие костяшки выдали его.

— Он увёл сеньора, чтобы тот не заговорил на суде. Или чтобы продать его другому покровителю. Герцог Альба послал вас искать дона Мигеля, но на самом деле он хочет не его — он хочет нас. Потому что мы — живые свидетели, которые видели яму с костями. И которые знают, кто получал от дона Мигеля девочек.

— Вы не можете этого доказать.

— Можем. Мария — та девушка, которая онемела от страха, — заговорила. Она видела не только тело в овраге. Она видела, как люди герцога приезжали в усадьбу. И запомнила их лица.

Я блефовал. Мария не говорила мне ничего о людях герцога. Но дон Эстебан не знал этого.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Отпустите моих людей. Дайте им лошадей и провизию. Они уйдут в Арагон. Вы возьмёте меня, доставите герцогу. Я скажу ему, что дон Мигель мёртв, а его люди скрылись. Вы получите награду. Все останутся живы.

— А если герцог спросит, где остальные?

— Скажете, что они погибли при задержании. Или сбежали в горы, где их не найти. Он поверит. Ему нужен не отчёт — ему нужно, чтобы дело замолчало.

Дон Эстебан смотрел на меня долго — так, что я услышал, как потрескивают дрова в ближайшем костре. Потом он кивнул.

— Хорошо. Но если вы обманете, я убью вас раньше, чем герцог успеет задать первый вопрос.

— Согласен.

Мы вернулись к своим. Педро сжимал меч так, что костяшки побелели. Мануэль стоял неподвижно, как статуя. Мария смотрела на меня с ужасом, Хуан — с болью.

— Уходите, — сказал я. — Педро, ты старший. Веди их в Арагон. Мария покажет дорогу.

— Я не оставлю тебя, — сказал Педро.

— Оставишь. Потому что если ты останешься, никто не выживет. А так — у нас есть шанс.

— Но…

— Это приказ, — перебил я.

Он молчал. Потом разжал руку, отпустил меч. Подошёл, обнял меня — по-солдатски, коротко, хлопнув по спине.

— Если ты не вернёшься, я найду тебя и там, — шепнул он.

— Вернусь. Обещаю.

Мануэль не сказал ничего. Только посмотрел мне в глаза — и я увидел в них то, чего не видел никогда: не холод, не цинизм, а что-то живое. Страх? Или надежду?

— Не дай им вырезать твой язык, — сказал он. — Ты мне ещё пригодишься. — Он помолчал, потом добавил: — А если вырежут, я научу тебя писать левой рукой. У меня есть время.

— Постараюсь не доводить до этого, — ответил я.

Мария заплакала. Хуан обнял её, потом подошёл ко мне.

— Спасибо, сеньор, — сказал он. — За всё.

— Живи, — ответил я. — И защищай её.

Он кивнул.

Их увели в темноту — дон Эстебан дал им проводника и двух лошадей. Я смотрел, как они уходят, и считал шаги. Десять, двадцать, сто. Пока костры не скрыли их совсем.

— Теперь — вы, — сказал командир. — Свяжите ему руки. Но не слишком туго — герцог не любит синяков на пленниках.

Мне заломили руки за спину, накинули верёвку. Холодная, скользкая — пахло дёгтем и лошадьми. Я не сопротивлялся.

— Ведите.

Лагерь герцога Альбы оказался меньше, чем я думал. Десятка два палаток из грубого полотна, кони, привязанные к кольям, телеги с припасами — в воздухе висела смесь дыма, конского пота и кислого вина. В центре — шатёр из чёрной кожи с серебряной вышивкой, у входа дымились факелы, пропитанные смолой. Пахло так, как пахнет от армии, которая живёт в поле неделями: жареной кашей, немытым телом и железом. У входа — два стражника в кольчугах, с алебардами наперевес.

— Его светлость ждёт, — сказал один из них, откидывая полог.

Меня втолкнули внутрь.

В шатре было тепло — горели масляные лампы, пахло благовониями и старым вином. За столом, заваленным картами и бумагами, сидел человек, которого я никогда не видел, но сразу узнал. Герцог Альба. Коротко стриженый, с сединой на висках и холодными, как сталь, глазами. В чёрном камзоле, без украшений — только перстень на пальце. Тот самый. С рубином.

— Диего де Альмасан, — сказал он, не поднимая головы. — Наконец-то.

— А я думал, вы выше ростом, — ответил я.

Он поднял глаза. Усмехнулся — одними губами.

— И добрее, — добавил я, глядя на перстень. — Но перстень с рубином всё объясняет. Такие носят те, кому нечего скрывать. Или те, кто скрывает всё.

— Дерзкий, — сказал он. — Я слышал о вас. Умный. Это хорошо. Умные живут дольше.

— Если их вовремя не убивают.

— Я не собираюсь вас убивать. Вы нужны мне живым. Чтобы рассказать, что вы видели в усадьбе дона Мигеля.

— А что, дон Мигель не рассказал сам?

Герцог побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Дон Мигель… исчез. Его увёл кто-то из тех, кто не хотел, чтобы он заговорил.

— Или вы сами его убрали, — сказал я. — А теперь ищете козла отпущения.

— Вы обвиняете меня?

— Я констатирую факты.

Он встал, подошёл ко мне вплотную. Пахло от него резко — мускусом и конским потом. Руки были чистыми, без мозолей — не солдат.

— У меня есть власть. Деньги. Люди. Вы — никто. Беглец, которого ищет инквизиция. Если я захочу, вы исчезнете. Никто не спросит.

— Спросят, — сказал я. — Потому что письмо Торквемады уже у моего человека. Если я не вернусь через три дня, его преподобие узнает, где вы меня держали. И какие дела вы вели с доном Мигелем.

— Вы лжёте.

— Проверьте.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом рассмеялся — сухо, безрадостно.

— Вы смелы, я признаю. Но этого недостаточно. Я могу пытать вас, пока вы не скажете правду. Или пока не умрёте.

— Я был палачом, — сказал я. — Точнее, мой друг. Он говорил, что есть два способа выбить правду: боль и логика. Боль — ненадёжна. Человек скажет то, что вы хотите услышать, лишь бы прекратить страдания. В моём времени такие признания называют «вынужденными» — они редко ведут к истине. А логика… логика работает всегда. Она не зависит от страха или усталости. Только от фактов. Давайте поговорим как логики. Что вам нужно?

Герцог молчал.

— Вам нужно, чтобы дело дона Мигеля не всплыло. Чтобы никто не узнал, что вы получали от него девочек. Чтобы Мария не дала показания. Я — угроза. Но я же — и решение. Вы отпускаете меня, я ухожу в Арагон, исчезаю. Мария уезжает со своим парнем. Никто не узнает.

— А если вы вернётесь?

— Не вернусь. Мне нужна жизнь, не месть.

— И вы поверите, что я вас отпущу?

— Нет. Поэтому я оставлю для Торквемады залог. Информацию о ваших связях в Толедо. Если со мной что-то случится, он её получит.

Герцог отвернулся к столу, взял кубок, отпил вина. Рука его дрожала — едва заметно, но я видел.

— Вы умны, — сказал он наконец. — Это вас и погубит.

— Возможно. Но не сегодня.

Он махнул рукой, и меня вывели из шатра. Я думал, что меня поведут к яме или в клетку, но вместо этого отвязали верёвки, вернули нож.

— Ступайте, — сказал дон Эстебан. — Его светлость дарует вам жизнь. Но если вы когда-нибудь вернётесь в Кастилию, он прикажет повесить вас на воротах.

— Передайте ему спасибо, — ответил я. — И скажите, что я буду молиться за его здоровье. Каждую ночь.

Командир усмехнулся, но спорить не стал.

Я пошёл в темноту, туда, где за грядой холмов ждали мои. Сзади горели костры лагеря — всё дальше, всё меньше. Я не оборачивался. Только считал шаги.

Я вышел на перевал, когда небо на востоке начало сереть. Внизу, в долине, не было огней — только туман и холод. Я сел на камень, перевел дух. Руки дрожали — не от страха, от усталости.

Из тумана вышли двое. Педро и Мануэль. Мокрые, грязные, но живые. Педро молча обнял меня, Мануэль хлопнул по плечу.

— Ты жив, — сказал он. — А я думал, ты идиот.

— Я и есть идиот. Но живой.

Внизу, за перевалом, начинался Арагон. И свобода. Мы пошли туда, не оглядываясь. Но на полпути я остановился, достал из-за пазухи окровавленный платок — Мария отдала его, когда прощалась. На нём была вышита монограмма «М». Та самая, с камзола дона Мигеля.

— Зачем ты его взял? — спросил Педро.

— Чтобы помнить, — ответил я. — О тех, кого мы не спасли. И о тех, кто ещё ответит.

Мы двинулись дальше. А за спиной, в долине, кто-то выл — то ли ветер, то ли псы герцога, сбившиеся со следа. Или это просто казалось. Я знал одно: герцог не из тех, кто прощает. И рано или поздно он придёт за нами. Но теперь мы будем ждать его.

Глава 9. Чужая земля

Граница Арагона оказалась не стеной и не рекой, а просто старой, замшелой пирамидой из камней, стоящей на перевале. Ветер здесь дул с такой силой, что плащ хлестал по ногам, а в ушах свистело, будто сам дьявол провожал нас из Кастилии. Пахло мокрым камнем, прелой листвой и тем особенным, холодным воздухом, который бывает только высоко в горах. С одной стороны — Кастилия, где нас ждала виселица. С другой — королевство, где нас никто не знал. И это было лучшим, что могло случиться за последние дни.

— Стой, — сказал человек в кожаной куртке, выходя из-за валуна. За ним — ещё двое, с короткими копьями и арбалетами. — Вы въезжаете во владения короля Арагона. Предъявите документы.

— У нас нет документов, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Тогда платите пошлину. За каждого. И за лошадей.

— Сколько?

Он назвал сумму. Вдвое больше обычного — типичный развод на границе. Педро потянулся к мечу, но я положил руку ему на плечо.

— Мы заплатим. Но сначала — ответьте, где тут можно переночевать и перевязать раны?

— В пяти лигах отсюда — постоялый двор. «Три короны» называется. Хозяин — мой знакомый. Скажете, что от меня, — он назвался, — даст скидку.

Я отсчитал монеты — последние, что остались. Человек кивнул, и нас пропустили. За камнями начинался спуск — широкая, накатанная дорога, по которой шли караваны. Пахло пылью, дёгтем и мокрой шерстью. Внизу, в долине, дымились трубы какого-то селения.

— Два короля, два порядка, — проворчал Педро, когда граница скрылась за холмом. — Но виселица везде одинаковая. Разве что здесь она называется по-другому — «королевская справедливость».

— Ты философ, — заметил Мануэль.

— Я солдат. У нас свои присказки.

— Здесь нет инквизиции, — сказал Мануэль, оглядываясь. — Но есть налоги. И люди, которые их собирают. Так что порядок другой, но не лучше.

— Зато нас не повесят, — заметил я. — Уже плюс.

Постоялый двор «Три короны» оказался приземистым, сложенным из серого камня, с черепичной крышей и широкими конюшнями. Во дворе суетились служанки, пахло жареным мясом и свежим хлебом. Мы слезли с лошадей, и хозяин — пузатый, красномордый, с цепким взглядом — сразу вышел навстречу.

— Вы от пограничников? Проходите. Комнаты есть. Ужин через час.

— Нам нужно переодеться. И перевязать раны.

— Сделаем.

Нас поселили в две смежные комнаты — на втором этаже, с окнами во двор. Я рухнул на лежанку, даже не разуваясь. Педро лёг рядом, закинул руки за голову. Мануэль ушёл к хозяину — договариваться о горячей воде и чистом тряпье. Хуан и Мария остались в соседней комнате — слышно было, как она тихо плачет, а он что-то шепчет.

— Они останутся здесь, — сказал я, глядя в потолок.

— Знаю, — ответил Педро. — И правильно. Девке не место в наших скитаниях.

— А парню?

— Парню тоже. Он свою цену доказал. Теперь пусть живёт.

Я закрыл глаза. В ушах всё ещё звучали голоса лагеря герцога, хруст верёвок, когда меня вязали. И холодный, тяжёлый взгляд Альбы, который я запомнил навсегда.

Вечером мы собрались в общей зале. Хозяин накрыл стол — глиняные миски, деревянные ложки, потрёпанный нож без рукояти. Похлёбка с бараниной пахла чесноком и чабрецом, чёрный хлеб оказался с отрубями, царапал горло. Сыр лежал на доске, жёлтый, с плесневелой коркой — в Кастилии такой не ели бы и бедняки, но мы глотали, не жуя. Вино оказалось кислым, тёплым, разбавленным водой — кто-то явно экономил. В очаге трещали дрова, пламя отбрасывало пляшущие тени на стены, пахло дымом и можжевельником. Я смотрел на своих — грязных, усталых, но живых — и впервые за долгое время почувствовал, что мы можем выдохнуть.

— Что дальше? — спросил Хуан, отодвигая пустую миску.

— Дальше — решать, — ответил я. — У нас нет денег, нет покровителей, нет даже права вернуться в Кастилию. Только то, что мы умеем. И те, кто нас ищет.

— Ты говорил про письмо Торквемады, — сказал Мануэль. — Он ждёт нас в Толедо. Но как мы туда попадём, если герцог поставил на всех воротах своих людей?

— Не попадём, — ответил я. — Пока не попадём. Нужно найти другой путь. В Италию, во Францию, куда угодно, где у герцога нет власти. Там мы сможем связаться с его преподобием через его людей.

— Италия далеко, — заметил Педро. — И дорога туда стоит денег.

— Значит, будем зарабатывать.

Мария слушала молча, прижимаясь к Хуану. Потом сказала тихо:

— Вы… вы нас не бросите?

— Нет, — ответил я. — Но вам лучше остаться здесь. В Арагоне. Устроиться, найти дом. Хуан может работать сторожем или охранником. Ты — помогать по хозяйству.

— Я не хочу… — начала она, но Хуан положил руку ей на плечо.

— Он прав, — сказал он. — Мы не можем тащиться за ними по всей Европе. Я ещё не оклемался, а ты… ты заслужила покой.

Она всхлипнула, но кивнула.

Ночью я не спал. Сидел у окна, смотрел на звёзды, которые здесь, в Арагоне, были такими же, как в Кастилии. Те же. Ничего не изменилось. Только мы.

Под утро кто-то тихо постучал в дверь. Я вскочил, Педро уже был на ногах с мечом. Открыли — на пороге стоял мальчишка, лет двенадцати, с заспанным лицом и свёртком в руках.

— Вам, — сказал он. — Дядя велел передать, когда стемнеет. Из Толедо. Сказал — срочно.

Я взял свёрток, развязал. Внутри оказалось письмо, залитое сургучом с печатью Торквемады. Я сломал печать, прочитал. Потом перечитал. Потом передал Мануэлю.

— Что там? — спросил Педро.

— Он пишет, что нашёл следы Ордена Феникса. В Риме. И во Флоренции. Там есть лаборатории, похожие на ту, что была у Лекаря. И люди, которые знают о «ключах».

— О тебе? — уточнил Мануэль.

— О таких, как я, — ответил я. — Торквемада советует ехать в Италию, найти их, выяснить, кто они и что замышляют. Он даёт письма к тамошним кардиналам и банкирам — те помогут с деньгами и убежищем.

— А как мы туда попадём? — спросил Педро. — Морем? Через Францию?

— Через Францию. Дорога длинная, но безопаснее, чем плыть вдоль берегов, где у герцога есть порты.

— Когда выезжаем?

— Завтра на рассвете. Но сначала — попрощаемся с Хуаном и Марией.

Утро пришло серым, с мелким дождём, который моросил из низких туч. Хуан стоял на крыльце, прижимая Марию к себе. Она уже не плакала — только смотрела на нас, как на призраков.

— Возьмите, — сказал Хуан, протягивая мне нож — тот самый, деревянный, которым тренировался. — На память.

— Он тебе нужен.

— Нет. Я теперь левой рукой режу хлеб. А этот — пусть будет с вами. На счастье.

Я взял нож, сунул за пояс.

— Береги её, — сказал я. — И себя.

— А вы… вернётесь?

— Не знаю. Может быть. Когда закончим дело.

Мы обнялись по-солдатски — коротко, хлопнув по спине. Мануэль кивнул, Педро пожал руку. Мария поцеловала меня в щёку — мокро, тепло, как прощание с прошлым.

— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не бросили.

— Мы не бросаем своих, — ответил я. — Никогда.

Мы сели на лошадей — трёх, оставшихся. Четвёртую отдали Хуану, чтобы он мог перевезти вещи. Дорога на север, к французской границе, уходила в горы, поросшие соснами. Я обернулся на перевале — Хуан и Мария стояли у крыльца, маленькие, чужие, но такие родные. Потом скрылись за поворотом.

— Как думаешь, они справятся? — спросил Педро.

— Должны, — ответил я. — У них есть мы. Точнее, память о нас. И друг у друга.

— Этого мало, — сказал Мануэль.

— Иногда это всё, что есть.

Мы ехали молча. Дождь кончился, тучи разошлись, и солнце залило долину бледным, предзимним светом. Впереди ждала Франция. Потом Италия. Потом — неизвестность.

На ночлег остановились в маленькой деревне, у старой мельницы. Хозяин — сухой, как щепка, старик — пустил нас в амбар, накормил чечевичной похлёбкой. Мы сидели на соломе, грели руки о кружки, и никто не говорил о том, что будет завтра.

— Орден Феникса, — сказал Мануэль, глядя на огонь. — Ты веришь, что они существуют?

— Лекарь верил. И Торквемада — тоже. Значит, есть за что зацепиться.

— А если это ловушка? Если герцог подкупил посыльного?

— Тогда мы умрём, — ответил я. — Но умрём, зная, что пытались.

— Ты всегда такой? — спросил он.

— Какой?

— Уверенный.

Я усмехнулся.

— Нет. Но я научился не показывать страх. Иногда это единственное оружие, которое остаётся. В моём времени нас учили: если противник видит, что ты боишься, он уже выиграл. Не потому, что ты слабее — потому что он чувствует власть. Я видел это в глазах герцога: он ждал, что я сломаюсь, начну умолять. Но я не сломался. И он отпустил меня. Страх — это товар. Его можно продать, а можно спрятать. Я предпочитаю прятать.

Педро крякнул, свернулся в плащ и засопел. Мануэль ещё долго сидел, смотря на огонь. Я лежал с открытыми глазами и слушал, как за стеной шумит река.

Перед рассветом нас разбудил топот. Много всадников. Я выглянул в щель — по дороге, ведущей к деревне, скакали вооружённые люди. В красных плащах. Тех же, что были в лагере герцога.

— Псы, — прошептал Педро. — Они нашли нас.

— Уходим через задний двор. Тихо. И без лошадей — они их услышат.

Мы выскользнули из амбара, нырнули в заросли орешника. Сзади уже кричали, лязгало железо. Я краем глаза увидел факел, взметнувшийся над амбаром — они поняли, что мы ушли через чёрный ход. Педро бежал первым, сбивая ветки, я — за ним, Мануэль замыкал. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сломать ноги.

— Держись! — крикнул Педро.

Я не отвечал. Только бежал, ломая ветки, в туманную сырую тьму. И знал: герцог не простил. Он послал за нами своих псов даже сюда, в Арагон. И если мы не уйдём за Пиренеи, они достанут нас и там.

Глава 10. Пиренеи

Лес встретил нас темнотой и холодом. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сломать ноги, но мы бежали, не разбирая дороги. Сзади, где-то в деревне, уже выли собаки и звенели мечи — люди герцога прочёсывали двор, тыкали факелами в каждый угол.

— Налево! — крикнул я, уводя Педро и Мануэля в овраг.

Мы скатились вниз, по колено в ледяной воде, и побежали по руслу ручья. Следы? Их смоет через минуту. Собаки? Запах перебьёт вода. Но если у них есть проводник, знающий эти места, они пойдут наперерез.

— Мануэль, твоя смесь ещё осталась? — спросил я на ходу.

— Мало. Но есть. И перец.

— Раскидай на тропе, когда выберемся.

Ручей вывел нас к старой лесной дороге, заросшей травой. Здесь мы перевели дух. Педро стоял, опираясь на меч, тяжело дышал, но не жаловался. Мануэль, как всегда, был спокоен, только пальцы его, сжимавшие кинжалы, побелели.

— Сколько их? — спросил я.

— Человек десять, — ответил Педро. — Не меньше. И собаки. Две, может, три.

— Значит, нам нужно разделиться.

— Разделиться? — переспросил Мануэль. — Ты с ума сошёл.

— Если пойдём вместе, они возьмут нас всех. А так — у каждого будет шанс. Как в старом анекдоте: чтобы убежать от медведя, не нужно быть быстрее медведя. Нужно быть быстрее товарища.

— Ты бы так не поступил, — сказал Педро.

— Знаю. Поэтому и предлагаю разделиться, а не бросать друг друга. Встречаемся в Пиренеях, на старой дороге контрабандистов. Мария говорила о ней.

— А если кто не дойдёт? — спросил Педро.

— Значит, будем искать. Ждать три дня. Потом — каждый сам за себя.

Мы обменялись короткими взглядами. Педро кивнул, Мануэль — нет, но спорить не стал.

— Я пойду на восток, к скалам, — сказал я. — Педро — на запад, к болоту. Мануэль — прямо, через лес, но с петлёй. Через три дня — у перевала.

— Если они догонят? — спросил Педро.

— Тогда — отбиваться. Но без шума. И без свидетелей.

Мы разошлись. Я побежал на восток, туда, где в предрассветной мгле угадывались скалы. В голове прокручивал план: сначала — быстрый подъём, потом — затаиться в расщелине, ждать, пока псы уйдут по ложному следу. В моём времени это называлось «тактика разрыва дистанции». Здесь — просто выживание.

Скалы оказались ближе, чем я думал. Я забрался на плато, нашёл расщелину, забитую старыми ветками, залез внутрь. Пахло сыростью, землёй и чем-то сладковатым — то ли грибы, то ли гниль. Я прижался спиной к камню, закрыл глаза, прислушался.

Где-то внизу лаяли собаки. Потом — ближе. Потом — совсем рядом. Я замер, сжимая в руке деревянный нож Хуана — единственное оружие, которое у меня осталось. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту.

Собаки прошли мимо. Их голоса удалялись, таяли в шуме ветра. Я выдохнул, но не расслабился. Они вернутся. Или пришлют других.

Я просидел в расщелине до полудня. За это время мимо прошли двое всадников — я слышал, как скрипели сёдла, как звякали стремена. Они переговаривались на кастильском, ругали погоду и начальника, который послал их в такую даль. Я запомнил их голоса. На всякий случай.

Когда стемнело, я выбрался из расщелины. Тело затекло, мышцы ныли, но я заставил себя идти. На востоке, за грядой холмов, начинались Пиренеи. Туда, к перевалу, где ждали Педро и Мануэль.

Дорога заняла два дня. Я шёл лесом, оврагами, старыми тропами, которые, казалось, забыли даже звери. Питался тем, что находил — кислые ягоды, прошлогодние орехи, вода из ручьёв. Ночью спал под деревьями, укрывшись плащом, и просыпался от каждого шороха.

На второй день я вышел к подножию Пиренеев.

Горы здесь были не такими, как в Кастилии, — выше, суровее, с белыми шапками на вершинах, даже в начале осени. Дорога, которую описывала Мария, оказалась едва заметной тропой, вьющейся между скал. Местами она терялась, и приходилось карабкаться по камням, цепляясь за кусты.

К вечеру второго дня я нашёл их. Педро сидел у костра, разведённого в небольшом гроте, и жарил кусок мяса — видно, подстрелил кролика. Мануэль лежал на плаще, прикрыв глаза, но, услышав шаги, мгновенно сел, сжимая нож.

— Живой, — сказал он.

— Живой, — ответил я. — А вы?

— Педро ранен, — Мануэль кивнул на старого солдата. — Царапина. Я перевязал.

— Пустяки, — буркнул Педро, отмахиваясь. — Кость цела.

Я сел к костру, протянул руки к огню. Пальцы занемели, кожа потрескалась — я не замечал этого в бегах.

— Псы? — спросил я.

— Сбились со следа, — ответил Педро. — Думаю, ушли обратно. Им не выгодно лезть в горы без проводника.

— А если вернутся с проводником?

— Тогда будем отстреливаться. У меня есть два арбалета. И Мануэль наготовил отравленных стрел.

Я кивнул. Мы поели молча, жуя жёсткое мясо, запивая его водой из фляги. Костер трещал, искры летели в чёрное небо, а где-то внизу, в долине, ещё горели огни — может быть, деревня, может, лагерь герцога.

— Дальше — во Францию, — сказал я. — Через перевал. За ним — первый город. Нужно будет купить лошадей, припасы. И документы.

— Документы? — переспросил Педро. — У нас их нет.

— Будут. Я знаю, где их делают.

— В моём времени это называлось «фальшивка», — усмехнулся я. — Здесь — просто услуга за деньги. Найдём человека, который пишет грамоты. Или купим у монахов.

— У монахов? — удивился Мануэль.

— В монастырях часто выдают бумаги для паломников. Скажем, что идём в Рим, молиться. Кто откажет богомольцам? Тем более за серебро.

— А если спросят, почему у нас нет печати епископа? — спросил Мануэль.

— Скажем, что украли в дороге. Вместе с лошадьми. Люди верят в несчастья охотнее, чем в счастье.

Мануэль хмыкнул, но спорить не стал.

Ночь прошла тревожно. Я не спал — караулил у входа в грот, сжимая в руке арбалет. Звёзды здесь были другими — не такими яркими, как в Кастилии, или просто я отвык. В голове крутились мысли об Ордене Феникса, о Риме, о Флоренции. И о том, что мы, возможно, идём в ловушку.

Под утро я уснул. Мне приснился Лекарь. Он стоял на пороге своего подвала, улыбался и говорил: «Ты не первый, Диего. И не последний». Я проснулся от того, что Педро тряс меня за плечо.

— Вставай. Пора.

Перевал встретил нас туманом и холодом. Дорога здесь была узкой, с одной стороны — скала, с другой — обрыв, внизу которого шумела река. Мы шли гуськом, держась за камни, и каждый шаг мог стать последним. Педро шёл первым, я — за ним, Мануэль замыкал. Ветки хлестали по лицам, ноги скользили на мокрых камнях.

— Долго ещё? — спросил я.

— Час, — ответил Педро. — Если не свалимся.

Он сплюнул, перекрестился. Я не знал, крестился ли он от страха или по привычке.

К полудню мы спустились в долину. Здесь было теплее, пахло цветами и мокрой землёй. Впереди, на холме, виднелись крыши деревни. Первой во Франции.

Деревня называлась Сен-Жан-Пье-де-Пор. Небольшая, домов тридцать, с каменной церковью и постоялым двором у въезда. Пахло здесь иначе, чем в Кастилии, — свежим хлебом, сыром и ещё чем-то сладковатым, вроде ванили. Кричали петухи, где-то за воротами мычала корова. На улицах было людно — крестьяне в грубых серых куртках, женщины в длинных платьях, дети, бегающие босиком. Всё чужое, непривычное. Но даже чужая земля казалась безопаснее родной. Люди здесь говорили на странном наречии, смеси французского и местного, но я понимал — в моём времени я учил язык. Плохо, но для торговли хватало.

— Мы — паломники, — сказал я хозяину постоялого двора, показывая на потрёпанные плащи. — Идём в Рим. Нужна еда и ночлег.

— Деньги есть? — спросил он, окинув нас подозрительным взглядом.

— Есть, — я высыпал на стол горсть монет — серебро, медь, что осталось.

Хозяин кивнул, отвел нас в комнату — одну на троих, с соломенными тюфяками и закопчённым очагом.

— Ужин через час. Лошадей не дам — своих нет.

— А где можно купить?

— В городе. Но это дорого. Может, обойдётесь пешком?

— Не обойдёмся.

Хозяин пожал плечами и ушёл.

Мы сидели в комнате, смотрели на огонь, и никто не говорил. Я думал о том, что денег осталось на неделю, не больше. Нужно было зарабатывать. Лечить, расследовать, воровать — что угодно, лишь бы дотянуть до Рима. В моём времени я бы взял кредит в банке, продал квартиру, попросил у коллег. Здесь — только руки и голова. И Мануэль, который умеет лечить так, что клиенты платят, не торгуясь. Но каждый такой случай — риск. И чем выше риск, тем ближе к смерти.

Вечером, после ужина, к нам подошёл человек в дорожном плаще — невысокий, коренастый, с хитрыми глазами и длинным шрамом на щеке.

— Вы испанцы? — спросил он на ломаном кастильском.

— Да, — ответил я.

— Я тоже. Точнее, был. Теперь я здесь, делаю документы. Слышал, вам нужны бумаги?

— Откуда?

— Стены слышат, — усмехнулся он. — И хозяин много говорит за вином. У меня есть всё. Охранные грамоты, письма, даже рекомендации от епископов. Дорого. Но качественно.

— Сколько?

Он назвал сумму. Втрое больше, чем у нас было. Я покачал головой.

— Нет денег.

— Тогда могу предложить работу. Один человек в городе ищет лекаря. Платит хорошо. Но рискованно.

— Что за человек?

— Не знаю. Говорят, важный. Из Рима. Приехал лечиться — или прятаться. Мне всё равно. Если вылечите — заплатит. Если нет — пеняйте на себя.

Я посмотрел на Мануэля. Тот кивнул.

— Веди, — сказал я.

Дом важного человека стоял на окраине, за высоким забором. У ворот — охрана, двое с алебардами. Нас обыскали, но пропустили. Внутри пахло дорогими благовониями и чем-то сладковатым — тем самым, что мы чуяли у ворот дона Мигеля.

— Лекарь? — спросил голос из темноты.

— Лекарь, — ответил я.

— Покажи руки.

Я протянул руки. Кто-то зажёг свечу, и я увидел лицо. Старое, морщинистое, с белыми, слезящимися глазами. И перстень на пальце. С рубином.

— Вы из Испании, — сказал он. — Из Толедо. Я знаю, кто вы. И зачем вы здесь. Но это не важно. Мне нужна ваша помощь. Я болен, и мои лекари не знают, чем лечить. Если вы поможете, я дам вам денег, документы и лошадей. Если нет — вы не выйдете из этого дома.

Я переглянулся с Мануэлем. Он чуть заметно кивнул.

— Я посмотрю, — сказал я. — Но сначала — плата за осмотр.

— Дерзкий, — усмехнулся старик. — Мне это нравится.

Он отсчитал монеты, положил на стол. Мануэль взял их, спрятал в сумку.

— Теперь — ваша рука, — сказал я.

Старик протянул руку. Мануэль пощупал пульс, заглянул в глаза, осмотрел язык.

— Отрава, — сказал он. — Мышьяк. Мало, но каждый день. Кто-то добавляет вам в вино.

— Это… это смертельно?

— Уже через месяц. Но я могу сделать противоядие. Если вы скажете, кто вас травит.

— Я знаю, — старик вздохнул. — Но не могу назвать. Слишком высоко сидит.

— Тогда я ничего не могу сделать.

— Можете. Сделайте так, чтобы я не умер. А кто — это моё дело.

Мануэль посмотрел на меня. Я кивнул. Он достал склянки, начал смешивать порошки.

— Пейте это каждый день. Через неделю яд выйдет. Но если его продолжат добавлять, вы умрёте через месяц.

— Я приму меры, — сказал старик. — Благодарю.

Он отсчитал ещё монет. Мануэль взял их, не считая.

— Документы и лошадей вам дадут завтра. А теперь — ступайте. И забудьте, что были здесь.

Мы вышли. На улице было темно, только звёзды светили с неба.

— Кто он? — спросил Педро.

— Не знаю, — ответил я. — Но у него перстень с рубином. Как у герцога.

— И как у того, кто увёл дона Мигеля, — добавил Мануэль.

— Значит, они из одной сети.

Мы пошли на постоялый двор. Я думал о том, что мы ввязались в чужую игру. И что если мы не уйдём из этой деревни быстро, нас убьют. Или сделают своими.

Утром нам привели двух лошадей — старых, но крепких. И конверт с документами. Я развернул — грамоты на имя торговцев из Барселоны, едущих в Рим за товаром. Печати, подписи — всё как настоящее.

— Держите, — сказал мальчишка, передавая свёрток. — И уезжайте. Его милость просил передать, что вы ему должны.

— Что — должны?

— Молчать. И если кто спросит, вы его не видели.

Я кивнул.

Мы выехали, когда солнце только поднималось над горами. Дорога на восток, к Италии, уходила в холмы, поросшие виноградниками. Впереди был Лион. Потом Альпы. Потом — Рим.

— Как думаешь, этот старик — из Ордена? — спросил Мануэль.

— Не знаю, — ответил я. — Но он знает о нас. И о герцоге. Значит, они все связаны.

— И мы — между ними.

— Как всегда.

Мы ехали молча. Где-то сзади, в деревне, залаяли собаки. Я не оборачивался. Только сжимал поводья и смотрел вперёд.

На третьей день пути, когда мы спускались в долину Роны, нас обогнали всадники. Человек десять, в синих плащах, с арбалетами наготове. Они не обратили на нас внимания — проскакали мимо, поднимая пыль. Я выдохнул. Но в тот же миг один из всадников обернулся — молодой, с острым лицом, в плаще с чужой вышивкой. Он посмотрел прямо на меня. Наши взгляды встретились на секунду, не больше. Потом он отвернулся и пришпорил лошадь.

— Видел? — спросил Педро. — Видел, — ответил я. — И он меня — тоже.

Мы пришпорили лошадей, свернули с дороги в лес. Сзади, где-то за поворотом, послышался топот — они возвращались.

— Куда они? — спросил Педро.

— В ту же деревню, откуда мы уехали, — ответил я. — К тому старику. И теперь ищут нас.

— Думаешь, он их послал?

— Не важно. Главное, что мы — в бегах снова.

Я усмехнулся. В моём времени это назвали бы «самоубийственной миссией». Но другого выхода не было. Только вперёд — в Рим, к Ордену, к ответам, которые, возможно, нас убьют. Или спасут. Но я уже знал, что в этой игре ставка — не деньги, не власть, а сама возможность остаться человеком.

Глава 11. Лионский лабиринт

Лес сомкнулся за нашими спинами, как челюсть капкана. Мы неслись сквозь чащу, не разбирая дороги, слыша за собой топот копыт и крики на чужом, французском наречии. Педро ругался сквозь зубы, Мануэль молчал, пригибаясь к шее лошади. Я прокладывал путь, уводя всё глубже в заросли, туда, где ветки хлестали по лицам всадников, где лошади могли сломать ноги.

— Направо! — крикнул я, сворачивая к ручью.

Вода всегда была нашим союзником. Мы проскакали по руслу с полсотни шагов, потом вылетели на другой берег, заставив лошадей взять каменистую гряду. Сзади послышались проклятия — кто-то из преследователей всё же сунулся в ручей, и его конь поскользнулся на мокрых камнях.

— Уходим! — крикнул Педро.

Мы пришпорили лошадей. Лес начал редеть, впереди показалась дорога, ведущая на восток. Я вывел отряд на тракт, потом снова свернул в лес — и так несколько раз, зигзагами, чтобы сбить преследователей со следа. В моём времени это называлось «контролем дистанции». Здесь — искусством выживания.

— Думаешь, оторвались? — спросил Мануэль, когда за очередным поворотом стихли крики.

— На время, — ответил я. — Но они будут искать. У них есть собаки. И проводники.

— Значит, надо уходить быстрее.

— И тише.

К вечеру третьего дня мы вышли к долине Роны. Впереди, на холме, раскинулся город. Лион. Огромный, шумный, с башнями соборов и крепостными стенами, которые казались неприступными. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то похожее на надежду.

— Там нас не найдут, — сказал я. — Слишком много людей. Слишком много запахов. Собаки потеряют след.

— А люди? — спросил Педро. — Те, кто ищет нас?

— Среди десяти тысяч чужих мы будем незаметны. Как иголки в стоге сена.

— Или как сено в стоге иголок, — усмехнулся Мануэль.

— Тоже вариант.

В Лион мы въехали под вечер, когда уличные торговцы уже сворачивали лавки, а стража зажигала факелы на воротах. Город пах по-другому — кожей, жареным мясом, дешёвыми духами и чем-то сладким, вроде карамели. Улицы здесь были шире, чем в Толедо, дома выше, а переулки — уже, темнее, похожие на трещины в камне. Я свернул в один такой — и сразу потерял ориентацию. Стены смыкались над головой, где-то наверху хлопали ставни, из-за угла доносился крик торговки. Лабиринт. Настоящий каменный мешок, в котором легко спрятаться и так же легко попасть в западню.

— Документы, — сказал стражник у ворот, лениво оглядывая нас. — Вы кто и откуда?

— Торговцы из Барселоны, — ответил я, протягивая бумаги, которые дал нам старик. — Едем в Рим за товаром. Остановимся на день, отдохнуть.

Стражник повертел бумаги, спросил:

— А почему печать не арагонская?

— Потому что мы из Барселоны, — ответил я, не моргнув глазом. — У нас своя, городская.

— Ладно, проезжайте, — буркнул он. — Но советую держаться подальше от порта — там сейчас неспокойно.

— Что случилось?

— Кого-то ищут. Испанцев, вроде. Шпионов, говорят.

Педро выдохнул так, что я услышал. Мы въехали в город.

Постоялый двор, который нам посоветовал хозяин из Сен-Жан-Пье-де-Пора, назывался «Золотой лев» и находился в старом городе, за собором. Двор был забит телегами, на конюшне фыркали лошади, из кухни несло чесноком и бараньим жиром. Хозяин — низенький, круглолицый, с хитрыми глазами — принял нас без лишних вопросов, только назвал цену втрое выше обычной.

— Дорого, — сказал Педро.

— У вас испанские монеты. Их нужно менять. Плюс налог за постой. Плюс моё молчание, — он ухмыльнулся.

— У нас только серебро, — сказал Мануэль, доставая монеты. — И немного меди. Но если вы нас обманете, я найду способ вернуть всё с процентами.

Глаза его при этом оставались спокойными. Хозяин побледнел, но промолчал. Мы заплатили.

Комната оказалась на втором этаже, с окнами во двор. Я выглянул — внизу суетились служанки, какой-то купец ругался с возчиком, дети играли в кости. Обычная жизнь. Такая, какой мы не видели уже много дней.

— Я схожу в город, — сказал я. — Нужно узнать, кто ищет испанцев. И найти человека Торквемады.

— Один? — спросил Педро.

— Один. Я лучше говорю по-французски. И меня не запомнят.

— А если не вернёшься?

— Тогда уходите на юг, к морю. И ждите там.

Мануэль хотел возразить, но я уже взял плащ и вышел.

Улицы Лиона в сумерках были полны народу. Торговцы зазывали покупателей, пьяные горланили песни, стража ходила патрулями с факелами. Я старался держаться в тени, не привлекать внимания. Пахло жареным луком, кислым вином и мочой — привычный букет любого средневекового города.

Собор Сен-Жан стоял в центре старого города, окружённый домами каноников и торговыми рядами. Я вошёл внутрь, когда служба уже кончилась. В полумраке горели свечи, пахло ладаном и воском. У алтаря стоял человек в серой рясе — не священник, скорее монах, с длинной бородой и глубоко посаженными глазами.

— Вы ищете кого-то, сын мой? — спросил он на ломаном испанском.

— Ищу того, кто помнит Толедо, — ответил я паролем, который назвал мне Торквемада.

— Следуйте за мной.

Он провёл меня в ризницу, закрыл дверь, зажёг свечу. Я сел на деревянную скамью, он — напротив. Пахло старыми книгами и пылью.

— Я брат Хуан, агент его преподобия в Лионе. Вы — Диего де Альмасан. Я ждал вас неделю. Думал, не дождусь.

Он перекрестился, достал из рукава чётки, сжал их. Говорил тихо, почти шепотом, и каждое слово давалось ему с трудом — видно, не привык к роли посредника.

— Дорога была долгой, — ответил я. — Что скажете?

Брат Хуан оглянулся на дверь, потом достал из-за пазухи конверт, запечатанный сургучом с печатью канцелярии.

— Письмо от великого инквизитора. И устная передача: в Риме есть человек, которого вы можете найти. Он связан с Орденом Феникса. Зовут его кардинал Орсини. Живёт во дворце за Тибром, принимает учёных, алхимиков, всех, кто ищет тайное знание.

— И вы думаете, он нас примет?

— Скажете, что вы от меня. Я когда-то помог ему с лечением. Он помнит.

Я взял письмо, спрятал за пазуху.

— Что ещё?

— Ваши преследователи, — брат Хуан понизил голос до шёпота, — это люди герцога Альбы. Они наняли французских наёмников, чтобы поймать вас. Несколько отрядов рыщут по всей долине Роны. У них есть ваши описания.

— И что вы предлагаете?

— Не задерживаться в Лионе. Купить припасы и ехать на восток, через Альпы. В Италии у герцога меньше власти.

— А если нас схватят здесь?

— Тогда я ничего не смогу сделать. Я только передаю письма, не воюю.

Я кивнул, поблагодарил и вышел.

На обратном пути, когда я сворачивал в переулок, ведущий к постоялому двору, я заметил их. Двое в синих плащах, с короткими мечами на поясах. Они стояли у входа в таверну и оглядывали прохожих. Я опустил голову, надвинул капюшон и прошёл мимо, стараясь не ускорять шаг.

— Эй, испанец! — крикнул один из них.

Я не обернулся. Только ускорился, нырнул в арку, потом в другой переулок. Сердце колотилось где-то в горле. За спиной слышались шаги — они шли за мной.

— Чёрт, — прошептал я, сворачивая к реке.

Набережная была пуста. Внизу плескалась тёмная вода, пахло рыбой и гнилью. Я перелез через перила, спустился к воде, нашёл лодку, отвязал и оттолкнулся. Шаги замерли наверху.

— Ищите в другом месте, — прошептал я.

Лодку отнесло течением, я переправился на другой берег, выбрался на набережную и пошёл к постоялому двору окольными путями. Ноги тряслись, но я заставил себя идти ровно. Когда я вошёл в комнату, Педро уже держал меч наготове.

— Живой? — спросил он.

— Живой, — ответил я. — Но нас ищут. В городе полно наёмников герцога. Уходим завтра на рассвете.

— А агент? — спросил Мануэль.

— Встретился. У нас есть письма и адрес. Кардинал Орсини в Риме.

— Кардинал? — удивился Педро. — Ты шутишь.

— Нет. И чем выше, тем безопаснее. Если он наш, нас не тронут. Если нет — сожгут вместе с письмами.

— Оптимист, — буркнул Мануэль.

— Реалист.

Ночь прошла тревожно. Я не спал — сидел у окна, смотрел на улицу, слушал шаги патрулей. Педро храпел на лежанке, Мануэль лежал с открытыми глазами, но не двигался.

Под утро, когда небо на востоке начало сереть, нас разбудил стук в дверь.

— Кто там? — спросил я, сжимая нож.

— Откройте, — раздался голос. — Я от брата Хуана.

Я открыл. На пороге стоял мальчишка, бледный, с трясущимися руками.

— Дядя велел передать: они знают, где вы. Уходите сейчас же. Через чёрный ход. Лошади во дворе.

— Сколько их?

— Человек десять. С арбалетами.

Я выругался. Мы быстро собрали вещи, спустились вниз, прошли через кухню. Хозяин посторонился, но ничего не сказал — видно, уже получил плату за молчание. Во дворе нас ждали лошади — оседланные, готовые к бегу.

— На восток, — сказал я. — К Альпам.

Мы вылетели со двора, когда в ворота уже ломились наёмники. Сзади слышались крики, звон оружия, но мы не оглядывались. Впереди был Лион, просыпающийся, шумный, полный чужих лиц. Мы смешались с толпой, свернули в переулок, потом на набережную, потом — на мост. За спиной топотали копыта — погоня не отставала.

— К реке! — крикнул Мануэль.

Мы свернули в порт. Здесь пахло смолой, дёгтем, рыбой. Я увидел баржу, готовую к отплытию, спрыгнул с лошади, потянул за собой повод. Педро и Мануэль сделали то же самое.

— На баржу! — крикнул я.

Баржа отчалила, когда на берегу показались всадники в синих плащах. Они смотрели на нас, бессильные, и один из них выстрелил из арбалета. Стрела упала в воду, не долетев.

— Живы, — выдохнул Педро.

— Живы, — согласился я.

Баржа шла по течению, унося нас на восток. Впереди были Альпы. Потом Италия. Потом — неизвестность. Но сейчас мы были живы. И это было главным.

На второй день плавания, когда баржа причалила к берегу у подножия Альп, я заметил всадника на холме. Он стоял неподвижно, глядя на нас. В руке его была труба — боевой рожок, какие носят гонцы. Он приложил её к губам, и звук разнёсся по долине, ударил в скалы, вернулся эхом.

— Сигнал, — сказал Мануэль, и голос его впервые дрогнул.

Я посмотрел на небо — солнце уже клонилось к закату. До темноты час, может, два. Если мы не уйдём в горы за это время, они настигнут нас на перевале.

— Тогда — в горы, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем было внутри. — Быстрее, чем они успеют собраться.

Мы пришпорили лошадей и понеслись к перевалу. Внизу, в долине, разворачивался отряд — человек двадцать, не меньше. У них были арбалеты, лошади, знание местности. У нас — только страх и надежда. И я молился — впервые за долгое время — чтобы мы успели. Молился не Богу, потому что не знал, услышит ли он беглого инквизитора. Молился своим ногам, лошадям, туману, который мог бы скрыть нас. И тишине. Она пришла не сразу. Но когда пришла, я понял: мы ещё живы.

Глава 12. Снежная петля

Альпы встретили нас холодом, который пробирал не хуже погони. Дорога, которую мы выбрали, оказалась не трактом — звериной тропой, вьющейся между скал. С одной стороны — обрыв, с другой — стена, поросшая колючим кустарником. Педро ехал первым, то и дело оглядываясь на вершины, где могли засесть лучники. Мануэль замыкал, прикрывая спины.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— До темноты — часа три, — ответил Педро. — Если они не поторопятся.

— Поторопятся. У них есть проводники.

Я смотрел на следы, оставленные нашими лошадьми. От них пахло потом и усталостью — запах, который собаки чуют за версту. Нужно было разорвать цепь. Свернуть туда, где запах перебьёт вода или снег.

— К реке, — сказал я. — Ведёт к водопаду.

— Там тупик, — возразил Педро.

— Для них — тупик. Для нас — шанс.

Мы свернули. Гул водопада нарастал, ударял по ушам, смешивался с криками птиц. Вода здесь пахла иначе — не рыбой и тиной, а снегом, камнем и чем-то ледяным, заставляющим сжиматься внутренности. Я спешился, провёл лошадей по колено в потоке, потом вывел на другой берег.

— Дальше — пешком, — сказал я. — Лошади не пройдут.

— А они?

— У них тоже. Но они устали больше.

Мы оставили лошадей в небольшой пещере, завалили вход ветками. Хватит им сена до утра — а там будь что будет. Перед уходом Мануэль накидал на тропу пригоршню перца и серы — чтобы сбить собак.

— Если повезёт, — сказал он, — они потеряют след до рассвета.

— А если нет?

— Тогда будем драться в горах. Я предпочитаю горы.

Мы пошли вверх. Снег здесь лежал даже в начале осени — мелкий, колючий, он хрустел под ногами, слепил глаза. В воздухе пахло озоном — предвестником бури. Я вспомнил свои навыки выживания из прошлой жизни — тогда мы читали книжки альпинистов, смотрели фильмы про выживание. В горах нельзя останавливаться — замёрзнешь. Нельзя идти на гребень — ветер сдувает. Только по склону, зигзагами, экономя силы, как марафонец на последнем километре. Ирония: в двадцать первом веке я готовился к таким походам с палаткой и газовой горелкой. Здесь у меня только плащ и нож, а преследуют люди герцога с арбалетами.

— Откуда ты знаешь эти тропы? — спросил Педро, когда мы обогнули очередной валун.

— Читал, — ответил я. — В книгах. И кое-что запомнил со времён Лекаря — он любил горы.

— Любил?

— Уважал. Говорил, что в горах человек видит себя настоящего.

— И что ты увидел?

— Что я не создан для холода.

Мануэль усмехнулся — первый раз за два дня.

К вечеру мы добрались до перевала. Здесь ветер выл так, что слова приходилось кричать. Я насчитал пять трупов — солдат в синих плащах, засыпанных снегом. Видно, отряд из французских наёмников попал под лавину неделю назад и не успел похоронить своих.

— Плохая примета, — сказал Педро, перекрестившись.

— Хорошая, — поправил я. — Значит, лавины здесь сходят часто. Им придётся идти медленно. А нам — быстро.

Мы нашли убежище — расщелину в скале, где можно было развести костёр. Педро собрал хворост, Мануэль достал из сумки флягу с вином и остатки вяленого мяса. Я сидел у огня, смотрел на пламя и слушал, как за стеной воет ветер.

— Думаешь, они отстали? — спросил Мануэль.

— Не знаю, — ответил я. — Но если они пойдут по нашему следу, то застрянут в пещере с лошадьми. Наши лошади уже устали, их — свежие. Они быстрее.

— А если разделятся?

— Тогда нас — трое против десятерых. Шансов нет. Поэтому мы не дадим им разделиться.

Я достал карту, которую набросал ещё в Лионе — горные тропы, перевалы, деревни. Показал Педро.

— Здесь мы. А здесь — перевал, за которым Италия. Ещё два дня, если идти без остановок.

— А если с остановками?

— Три. Но у нас нет трёх дней.

— Значит, будем идти без остановок.

Ночью я проснулся от звука — камни осыпались где-то ниже по склону. Педро уже держал меч, Мануэль замер с ножом.

— Это ветер, — сказал я, прислушавшись.

— Или они, — ответил Педро.

Мы ждали. Звук не повторился. Я выглянул из расщелины — внизу, у подножия горы, горели костры. Много костров. Я насчитал восемь, потом сбился.

— Они разбили лагерь, — сказал я. — Не полезли в темноте.

— Значит, утром будут здесь.

— Утром мы будем далеко.

На рассвете мы двинулись дальше. Снег всё ещё шёл, мелкий, колючий, он забивался за воротник и таял на шее, превращаясь в ледяную воду. Ноги скользили, лёгкие горели от холодного воздуха. Я смотрел на вершину, которая казалась всё ближе, но не становилась ближе.

— Стойте, — сказал я, заметив следы.

Они были свежие — человек пять, не меньше. Шли с запада на восток, наискосок от нас. Я опустился на корточки, потрогал снег. Ещё не замёрз — значит, прошли недавно, может, час назад.

— Контрабандисты, — сказал Педро. — Или пастухи.

— Или те, кто нас ищет, — добавил Мануэль.

— Если бы искали, шли бы по нашему следу, а не наискосок. Это местные.

Мы пошли по их следу. Через час мы вышли к хижине — сложенной из камня, с плоской крышей, на которую навалило снега. Из трубы шёл дым. Я постучал. Дверь открыл старик в овчинной куртке, с длинной седой бородой и глазами, которые видели больше, чем хотели помнить.

— Кто вы? — спросил он на ломаном французском.

— Путники, — ответил я. — Идём в Италию. Нужен проводник.

— А от кого бежите?

— От тех, кто хочет нас убить.

Старик усмехнулся.

— Честно. Это хорошо. Заходите.

Внутри пахло козьим сыром, очагом и травяными настоями — чабрец, душица, что-то горькое, вроде полыни. У стены на деревянных чурбаках сидели двое — молодые парни в грубых шерстяных куртках, подпоясанные кожаными ремнями. Из-за их спин торчали пастушьи посохи с железными наконечниками. В углу стоял глиняный горшок с остатками каши, рядом — деревянная ложка, вырезанная из одного куска. Над очагом висел закопчённый котёл. Жили бедно, но чисто.

— Мы пастухи, — сказал старик, садясь на скамью. — Дороги знаем. Проведём через перевал. Но дорого.

— Сколько?

Он назвал сумму. Вдвое меньше, чем в Лионе, но всё равно много. Я отсчитал монеты, положил на стол.

— Половина сейчас, половина — когда выведете.

Старик покачал головой: — Если вас убьют по дороге, кто мне заплатит вторую половину?

— Если нас убьют, — ответил Мануэль, — вы сможете продать наши вещи. Они стоят дороже, чем вы просите.

Старик хмыкнул, но спорить не стал.

— Хорошо, — кивнул он. — Утром выходим. Сейчас — ешьте и спите.

Он дал нам горячего отвара, сыра и хлеба. Мы ели молча, прислушиваясь к звукам снаружи.

— А если придут те, кто вас ищет? — спросил один из парней.

— Мы уйдём раньше, — ответил я.

— Не уйдёте. Они уже здесь.

Я выглянул в щель. Внизу, у подножия горы, двигались факелы — человек десять. Они шли цепью, прочёсывая склон.

— Псы, — выдохнул Педро.

— Ваши? — спросил старик.

— Наши, — ответил я. — Сколько у вас лошадей?

— Три. И мул.

— Мы возьмём мула и одну лошадь. Оставайтесь здесь, скажете, что мы ушли на север.

— А если они не поверят?

— Тогда скажете правду — что мы заплатили и ушли. Вас не тронут.

Старик смотрел на меня долго, потом кивнул.

— Идите. Чёрный ход за очагом.

Мы выскользнули из хижины, когда факелы уже приближались. Снег скрипел под ногами, но ветер заглушал звуки. Я вёл отряд на восток, туда, где, по словам пастухов, начинался спуск в Италию.

— Долго ещё? — прошептал Педро.

— Час. Может, два.

Мы бежали. Снег валил сильнее, видимость упала до нескольких шагов. Я держался за направление по компасу — в моём времени я бы использовал GPS, сейчас — только память и удачу.

— Стойте, — сказал Мануэль.

Мы замерли. Впереди, в снежной пелене, стояли двое. В синих плащах. С арбалетами.

— Лежать! — крикнул я.

Мы рухнули в снег. Стрелы просвистели над головой. Педро выстрелил из арбалета — один из наёмников упал. Мануэль метнул нож — второй вскрикнул и побежал.

— Вперёд! — крикнул я.

Мы побежали, сбивая дыхание. За спиной слышались крики — их было много, они поднимались снизу. И сверху. Они отрезали путь.

— К скалам! — крикнул Педро.

Мы свернули. Скалы здесь были опасными — камень крошился, ноги скользили. Мануэль поскользнулся, упал, я подхватил его, потащил дальше.

— Я сам, — прохрипел он.

— Беги.

Мы влетели в расщелину. Узкую, как горло бутылки. Здесь можно было держать оборону.

— Мануэль, завал! — крикнул я.

Он закидал вход камнями. Не завалить — задержать. Мы отползли в глубину, прижались к стене. Слышно было, как снаружи ругаются, зовут подмогу.

— Пять минут, — сказал Мануэль. — Потом они разберут.

— А потом — будем отстреливаться.

— У нас мало стрел.

— Значит, будем драться ножами.

Я сжал в руке деревянный нож Хуана. Пальцы не дрожали.

Камни посыпались через минуту — они работали быстро. Я поднял арбалет, прицелился в просвет. Первый, кто сунулся, получил стрелу в плечо и откатился с криком. Второй — ножом в руку. Третий замер, поняв, что мы готовы.

— Сдавайтесь! — крикнули снаружи. — Герцог обещал награду за живых!

— Передайте ему, — крикнул я, — что живых мы не даём. Только мёртвых и дорогих. А дешевле — просто мёртвых.

— Ты псих, — прохрипел Педро.

— Возможно. Но живой псих.

В ответ — молчание. Потом — топот. Они уходили? Или заходили с другой стороны? Я не знал. Я только сжимал нож и смотрел на проход. И ждал.

Удар пришёл сзади. Земля под нами провалилась — старая, давно забытая штольня, доски которой насквозь прогнили от времени. Я услышал треск, крик Педро и собственный — каменное горло схватило меня, понесло вниз. Ледяная вода ударила по лицу, обожгла лёгкие. В темноте я ничего не видел — только слышал, как бьётся сердце, как где-то рядом булькает Мануэль, как сыпятся сверху камни, заваливая вход, но и отрезая погоню. Течение тащило меня вперёд, в неизвестность. Ледяная вода сковывала движения, но я не отпускал нож. Хуан бы гордился — его подарок всё ещё при мне. Интересно, догадался ли он, что деревянный нож может спасти жизнь? Думаю, нет. Как и я не догадывался, что моя вторая жизнь будет состоять из таких падений. Но выбора не было. Только вперёд, по течению, в темноту, из которой, может быть, мы выйдем к свободе. Или не выйдем вовсе. Я молился — не Богу, а тому, чтобы этот ход не был ловушкой. И чтобы Мануэль и Педро были рядом.

Глава 13. Выход из тьмы

Сознание возвращалось урывками, как обрывки кошмара, которые не хотели складываться в картину. Сначала — холод. Не тот, что был в горах, а другой, тяжёлый, могильный, пробирающий до костей, будто я лежал в склепе. Потом — звук: вода капала где-то рядом, мерно, как отсчёт времени до казни. Где-то дальше шумел поток — глухо, сквозь толщу камня. И запах — сырость, гниль, что-то кислое, въевшееся в стены за столетия. Я лежал на мокром камне, щека прилипла к шершавой поверхности. Попытался пошевелиться — тело слушалось плохо, пальцы онемели, но я сжал их в кулак, заставляя кровь вернуться.

Я открыл глаза. Темнота. Абсолютная, беспросветная, давящая на веки. Я попробовал пошевелиться — тело слушалось плохо, пальцы онемели. Рядом, в нескольких шагах, кто-то дышал — тяжело, с присвистом.

— Педро? — позвал я. Голос прозвучал чужим, хриплым.

— Живой, — ответил он. — Мануэль здесь. Мы в какой-то пещере. Течение выбросило нас на камни.

— Ты ранен?

— Царапины. А ты?

— Кажется, нет.

Я сел. Голова кружилась, но я заставил себя не паниковать. В моём времени инструкции по выживанию говорили: в незнакомой пещере главное — не двигаться, пока не оценишь обстановку. Но здесь у нас не было времени. Погоня могла найти другой путь. Я лежал на мокром камне и думал: в прошлой жизни мой самый рискованный поход был в супермаркет во время пандемии. А сейчас — подземная река, погоня и холод, от которого стынет кровь. Но тогда я хотя бы знал, что будет завтра. Здесь — только надежда.

— Мануэль, ты как? — спросил я.

— Лучше всех, — ответил он. — Потому что лекари не болеют. У нас есть свет?

— Только если ты не забыл кресало.

— Я ничего не забываю.

Я услышал, как он шарит по карманам, потом — скрежет, искра, слабый огонёк. Мануэль зажёг трут, и мы увидели друг друга: мокрые, грязные, но живые. Педро сидел на камне, прижимая руку к боку — сквозь пальцы сочилась кровь.

— Дай посмотрю, — сказал Мануэль, подходя.

— Пустяки, — буркнул Педро. — Камнем порезало.

— Зашьём. Вытерпишь.

Я огляделся. Мы находились в большой подземной полости, стены которой уходили вверх, теряясь в темноте. Вода, которая несла нас, вытекала из расщелины и уходила под землю дальше, в ещё более узкий лаз. В воздухе пахло серой и чем-то горелым — возможно, старые рудники.

— Это старая штольня, — сказал я. — Может, заброшенная. Нужно искать выход.

— Как? — спросил Педро. — Мы даже не знаем, где север.

— По воздуху. Чувствуешь? Есть движение. Где-то ветер.

Я вытянул руку, попробовал поймать направление. Холодный поток шёл слева, слабый, едва ощутимый. Я оторвал от плаща нитку, подбросил — она качнулась в ту же сторону.

— Туда, — сказал я. — Если повезёт, выведет к поверхности.

— А если нет? — спросил Педро.

— Тогда умрём здесь. Но лучше попробовать.

Мануэль закончил перевязку, поднялся. Педро застонал, но встал, опираясь на меч.

— Идём, — сказал я.

Шли долго, теряя счёт времени. Коридор сужался, расширялся, разветвлялся, но я каждый раз проверял направление ветра. Пахло здесь всё отчётливее — к сырости добавился запах мокрой травы и, кажется, цветов. Это давало надежду.

— Слышишь? — спросил Мануэль.

Я прислушался. Где-то впереди, за стеной, шумело — не вода, а ветер, играющий в камнях. И свет. Тусклый, серый, но свет. Я бросился вперёд, на ходу крикнув:

— Сюда!

Мы вылезли через узкую щель, расширив её руками, ломая ногти. Снаружи было утро — или вечер, я не понял. Снега здесь не было, только зелёная трава и камни, поросшие мхом. Внизу, в долине, виднелись крыши домов, церковь, дорога, ведущая на восток.

— Италия, — выдохнул Педро.

— Или Швейцария, — сказал Мануэль. — Но нам не важно. Главное — мы живы.

Мы спустились в долину. Первая деревня называлась, как прочитал я на покосившейся вывеске, «Сен-Венсан». Люди здесь говорили на смеси французского и итальянского, но я понял — мы в долине Аосты, на границе с Пьемонтом. До Рима ещё далеко, но мы хотя бы не в горах.

— Документы? — спросил местный староста, коренастый мужик в шерстяной куртке, с хитрой, но не злой физиономией.

— Паломники, — ответил я, протягивая бумаги, выправленные стариком из Сен-Жан-Пье-де-Пора. — Идём в Рим, поклониться мощам.

— А почему такие грязные?

— Попали в лавину в горах. Чудом выжили.

Староста долго разглядывал наши бумаги, крутил их так и эдак.

— Паломники, говорите? — Он почесал затылок. — Ладно, проходите. Но если вы контрабандисты, я вас запру в подвал.

— Мы, — сказал Педро, — даже не знаем, где здесь контрабанда. Мы просто хотим выжить.

Староста усмехнулся. — Это редкая честность. Заходите.

— Ладно, — сказал он. — Можете переночевать в доме для странников. У нас тут монастырь недалеко, монахи привечают богомольцев. Утром приходите, дадут еды и благословение.

— Спасибо, — ответил я.

Дом для странников оказался каменным сараем с соломенными тюфяками и очагом. Мы развели огонь, согрелись, разложили сохнуть одежду. Мануэль достал остатки вяленого мяса, разделил на троих.

— Как думаешь, погоня отстала? — спросил Педро.

— Они не полезут в пещеры, — ответил я. — У них нет проводников. Им пришлось обходить горы по перевалам. У нас есть день, может, два.

— А потом?

— Потом будем в Риме. Или умрём по дороге.

Мы поели молча. Я смотрел на огонь и думал о кардинале Орсини. Что он скажет? Поможет? Или предаст? В моём времени такие вопросы решали адвокаты и контракты. Здесь — только слово и вера.

Наутро мы пошли в монастырь. Небольшой, сложенный из серого камня, с облупившейся штукатуркой и колокольней, на которой висел старый, треснутый колокол. Внутренний двор был вымощен булыжником, в углу — колодец с деревянным воротом. Пахло ладаном, сыром и чем-то сладковатым — может, мёдом. Нас встретил монах в коричневой рясе, с добрым, но усталым лицом, в руках — деревянные чётки. Он смотрел на нас долго, не мигая, потом спросил, покачивая головой:

— Вы испанцы? — Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, но слова я разобрал.

— Паломники из Барселоны, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. — Идём в Рим. Можете ли дать нам еды и благословение?

— Можем. Но сначала ответьте: вы не те, кого ищут?

— Кого?

— Вчера здесь проезжали всадники в синих плащах. Спрашивали про трёх испанцев. Обещали награду.

Я напрягся.

— И что вы им сказали?

— Что мы не видели, — монах усмехнулся. — Мы не любим французских наёмников. Они грабят церкви и насилуют женщин. Вы лучше. Но если они вернутся, нам придётся сказать правду.

— Мы уйдём до их возвращения.

— Хорошо. Тогда идите за мной.

Он дал нам хлеба, сыра, кувшин вина и, что было ценнее, пару крепких посохов и тёплые плащи.

— Спасибо, святой отец, — сказал я.

— Не за что. Идите с Богом.

Мы вышли на дорогу, ведущую на юг, к Турину, а оттуда — в Рим. Солнце светило ярко, воздух пах травами и пылью. Я смотрел на холмы, покрытые виноградниками, и впервые за долгое время почувствовал, что мы можем выжить.

— До Рима неделя пути, — сказал я. — Если поспешим.

— А если нас догонят? — спросил Педро.

— Тогда будем драться. Но я надеюсь, что мы успеем раньше.

Мы шли молча, экономя силы. Мануэль нёс сумку с инструментами, Педро опирался на посох, прихрамывая. Я думал о кардинале, о письмах, о том, что нас ждёт в Риме.

К вечеру третьего дня мы добрались до Турина. Город оказался большим, шумным, с крепостными стенами и собором, который виднелся издалека. У ворот стояла стража, но нас пропустили без вопросов — паломников здесь не трогали.

— Нам нужно найти постоялый двор, — сказал я. — И человека, который знает дорогу в Рим.

— Монахи, — ответил Мануэль. — Они всегда знают.

Мы нашли доминиканский монастырь, где нас приняли, дали еду и ночлег. Настоятель — старый, мудрый монах с длинной седой бородой — посмотрел на наши бумаги, потом на нас.

— Вы не просто паломники, — сказал он. — Я чувствую. Но это не моё дело. Ступайте завтра на юг, через Асти, Геную. Там сядьте на корабль до Чивитавеккьи. Быстрее, чем пешком.

— А если у нас нет денег на корабль?

— Заработаете. У вас есть лекарь. В порту всегда нужны лекари.

Мы поблагодарили и легли спать.

На рассвете нас разбудил шум. Я выглянул в окно — на улице, у ворот монастыря, стояли всадники. В синих плащах. Те самые.

— Они нас нашли, — прошептал Педро.

— Быстро, — ответил я. — Через чёрный ход.

Мы выскользнули, когда стражники уже стучали в ворота. Монастырь имел выход в переулок, оттуда — на рыночную площадь. Мы смешались с толпой, вышли к реке, нашли лодку и переправились на другой берег.

— В Геную, — сказал я. — Теперь только морем.

В порту Генуи, куда мы добрались на третий день, нам сказали, что корабль до Рима отходит через два дня. Мы нанялись грузчиками, чтобы заработать на билеты. Педро ворчал, Мануэль молчал, я смотрел на море и думал, что мы почти у цели.

Но накануне отплытия я заметил человека в чёрном плаще. Он стоял у края пирса, глядя на воду, и я узнал его по перстню с рубином. Тот самый старик, которого мы лечили в Сен-Жан-Пье-де-Поре.

— Бежим? — шепнул Педро.

— Поздно, — ответил я.

Старик повернулся, подошёл. Он выглядел старше, чем в прошлый раз, но глаза его были живыми, цепкими. От него пахло дорогими благовониями — ладаном и миррой — и ещё чем-то сладковатым, знакомым, что мы чуяли в подвале дона Мигеля.

— Вы не знаете, кто я, — сказал он. — Я — кардинал Орсини. И я ждал вас. Но Рим сейчас — не безопасное место. Меня арестовали, я бежал. Вы нужны мне, чтобы сорвать планы Ордена Феникса. Плывите в Остию, там вас встретят.

Я хотел спросить, как он нас нашёл, но он уже исчез в толпе, оставив только запах и тревогу.

Я стоял, сжимая в руке деревянный нож Хуана, и смотрел на море. Игра только начиналась. И в этой игре ставкой снова были жизни — чужие и наши. Но, чёрт возьми, я не умел сдаваться. Даже когда правил не знал.

Глава 14. Кардинальская игра

Корабль назывался «Санта-Мария делле Грацие» — в честь Богоматери, которая, надеюсь, не против была взять на борт троих беглых испанцев. Мы поднялись на борт затемно, когда порт только начинал просыпаться, и спрятались между бочками с солониной, пока капитан — коренастый генуэзец с лицом, изрезанным ветрами и ссорами, — не махнул рукой: «Полезайте, черти. Только за провизию платите сами».

— Сколько до Остии? — спросил Педро, когда корабль отчалил и берег начал таять в утренней дымке.

— Два дня, если ветер попутный, — ответил матрос, смолящий канаты. — Три — если шторм.

— А если пираты?

Матрос сплюнул за борт.

— Тогда сколько Господь даст.

Пахло здесь смолой, рыбой, дегтем и тем особенным, кисловатым духом, который бывает только на старых деревянных судах — смесь прогорклого масла, мокрых канатов и чужой рвоты. Качка была непривычной после гор, и меня мутило, но я держался. Педро, напротив, чувствовал себя как дома — он служил на галерах в молодости, прежде чем стать солдатом. Матросы косились на нас, но не лезли — заплатили серебром, и ладно. Кормили похлёбкой из солёной трески и чёрствыми сухарями, которые приходилось размачивать в воде, чтобы не сломать зубы. Ночью мы спали в трюме, на мешках с сухарями, укрывшись плащами. Слышно было, как за бортом шумит вода, как скрипят доски, как кто-то наверху ругается на генуэзском наречии.

— Думаешь, кардинал нас не обманет? — спросил Педро в темноте.

— Не знаю, — ответил я. — Но у нас нет выбора. Либо мы верим ему, либо возвращаемся в горы.

— Может, он просто хочет нас использовать.

— Может. Но если он враг, мы это поймём быстро. Если друг — поможем.

Мануэль молчал. Я чувствовал, как он рядом — не спит, слушает, думает. Наверное, так же, как я: взвешивает шансы, прикидывает, сколько путей к отступлению.

На второй день поднялся ветер. Волны стали выше, корабль бросало из стороны в сторону, и несколько раз матросы срывались с вант, но держались. Я стоял у борта, смотрел на серое, хмурое море и думал о том, что в моём времени я бы отслеживал маршрут по навигатору и не знал бы, как пахнет шторм. А здесь я чувствовал его кожей, ноздрями, каждым позвонком.

— Земля! — крикнул кто-то с марса.

Я поднял голову. Впереди, в дымке, угадывалась полоса берега. Остия.

Порт оказался маленьким, грязным, с десятком рыбацких лодок и парой торговых судов. Нас встретил человек в серой куртке, с лицом, которое не выражало ничего — ни радости, ни угрозы.

— Вы испанцы? — спросил он на ломаном итальянском.

— Мы, — ответил я.

— Следуйте за мной. Кардинал ждёт.

Мы пошли за ним через узкие улочки, мимо таверн и лавок, где пахло жареной рыбой и кислым вином. Я внимательно смотрел по сторонам, запоминал вывески, лица, возможные пути отхода. В моём времени это называлось «оценкой обстановки». Здесь — просто выживанием.

Дом, куда нас привели, стоял на окраине, за высоким забором, с железными воротами и охраной у входа — двое с алебардами, один с арбалетом.

— Обыщут, — сказал проводник.

— Пусть, — ответил я.

Нас обыскали, отобрали ножи, но деревянный нож Хуана не тронули — видно, не приняли за оружие. Мануэля разоружили тщательно.

— Хитрый, — сказал охранник, выворачивая карманы.

— Осторожный, — поправил Мануэль, доставая из голенища второй кинжал. — И если вы не нашли этот, значит, вы плохо искали.

Охранник побледнел, но промолчал.

Нас провели в комнату с низким потолком и узкими окнами, затянутыми бычьим пузырём. Внутри пахло ладаном и старым вином. У стола, заваленного бумагами и картами, сидел кардинал Орсини. Он выглядел старше, чем в порту, — под глазами залегли тени, руки дрожали.

— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы. — Разговор будет долгим.

Мы сели на деревянные скамьи. Педро положил руки на колени, Мануэль — на пояс, где раньше висели ножи. Я смотрел на кардинала и ждал.

Кардинал помолчал, теребя край рукава. Пальцы его дрожали — не от страха, от старости, но я не был уверен.

— Вы знаете, что такое Орден Феникса? — спросил он наконец, поднимая глаза. В них застыла усталость человека, который видел слишком много.

— Тайное общество, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ищет ключ между мирами. Использует детей для опытов. Покровители — герцог Альба и другие высокопоставленные лица.

Он усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Не только. Орден старше, чем вы думаете. Старше даже, чем инквизиция. Он возник ещё при первых римских папах. В его рядах были кардиналы, епископы, даже один папа. Они верят, что знание — единственная сила, и что оно должно принадлежать немногим. А остальные — расходный материал.

— Звучит как ересь, — сказал Мануэль.

— Это и есть ересь. Но её не преследуют, потому что те, кто должен преследовать, сами в Ордене.

Я напрягся.

— И кто в Ордене сейчас?

— Я не знаю всех. Но знаю, что кардинал Борджиа — их человек. И папа Иннокентий VIII, возможно, тоже. Орден готовит переворот в церкви, чтобы поставить своего ставленника на престол Святого Петра.

— А вы? — спросил я. — Вы — член Ордена или его враг?

Кардинал усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я был членом. Потом понял, что они замышляют. И вышел. За это меня арестовали, но я бежал. Теперь они ищут меня, чтобы убить.

— Почему вы нам доверяете?

— Потому что у нас общий враг — герцог Альба. И потому что вы — единственные, кто сможет проникнуть в Рим и украсть документы, доказывающие заговор.

— Украсть? — переспросил Педро. — Мы не воры.

— Вы те, кто умеет оставаться незамеченным, — ответил кардинал. — И у вас есть мотивация. Если Орден победит, вас сожгут первыми.

— Пусть сначала поймают, — сказал Мануэль. — Это мы умеем. Но красть — не наше ремесло.

— Тогда учитесь, — отрезал кардинал. — Или умрёте.

Я смотрел на кардинала, анализируя его слова. В моём времени я бы запросил данные, проверил алиби, допросил свидетелей. Здесь — только интуиция и логика.

— Какие документы? — спросил я.

— Список членов Ордена в Риме. И письма, подтверждающие их связь с герцогом Альбой. Они хранятся в палаццо Борджиа, в тайном сейфе, который открывается только ключом и паролем. Пароль я знаю. Ключ — у вас.

— У меня? — я удивился.

Кардинал кивнул на деревянный нож Хуана, который висел у меня на поясе.

— Это не просто нож. Это часть ключа. Вторая находится в сейфе. Когда они соединятся, замок откроется.

Я посмотрел на нож. Деревянный, грубый, с выщербиной на лезвии. Хуан дал его мне как талисман. А оказалось — ключ к заговору.

— Откуда он у Хуана? — спросил я.

— Его отец был членом Ордена. Он украл ключ и бежал. Потом умер. А нож перешёл к сыну. И теперь — к вам.

Я сжал рукоять. Мысли путались, но я заставил себя сосредоточиться.

— Что мы должны сделать?

— Проникнуть в палаццо, открыть сейф, забрать документы и выйти. Завтра ночью, когда кардинал Борджиа будет на приеме у папы. В палаццо останется только охрана.

— Сколько человек?

— Человек десять. Но вы сможете их обойти.

— А если нет?

— Тогда вы умрёте. Но я помолюсь за вас.

Мануэль усмехнулся.

— Какой утешительный кардинал.

— Я даю вам то, что могу, — ответил Орсини. — Информацию, убежище, лошадей и деньги. Остальное — ваше дело.

— Мы подумаем, — сказал я.

— Думайте быстро. У вас нет времени.

Нас отвели в комнату для гостей — чистую, с кроватями и горячей водой. Я сидел на лежанке, сжимая нож, и думал. Педро ходил из угла в угол, Мануэль сидел на подоконнике, глядя на улицу.

— Он врёт, — сказал Педро.

— Не обязательно, — ответил Мануэль. — Но точно не договаривает.

— Согласен, — сказал я. — Но у нас нет другого пути. Если документы существуют, их нужно достать. Если нет — мы узнаем, что Орсини предатель.

— А если он нас подставит?

— Тогда будем прорываться. Как всегда.

Мы легли спать, но я не сомкнул глаз. Смотрел на нож, на деревянное лезвие, вспоминал Хуана, Марию, туманы Пиреней, подземную реку. И думал о том, что завтра мы войдём в логово зверя. И выйдем оттуда — или не выйдем.

Ночью, когда я уже начал засыпать, в дверь постучали. Я вскочил, Мануэль уже держал нож — тот, что вернули после обыска. На пороге стоял мальчишка, бледный, с трясущимися руками.

— Вам письмо, — сказал он. — От человека в синем плаще. Сказал, что это срочно.

Я взял конверт, разорвал. Внутри было письмо, написанное на латыни, но с испанскими оборотами. Я прочитал, похолодел.

— Что там? — спросил Педро.

— Торквемада пишет, что Орсини — двойной агент. Что он всё ещё работает на Орден. И что если мы пойдём завтра в палаццо, мы попадём в ловушку. Он советует бежать. Немедленно.

Я повертел письмо в руках. Бумага дорогая, сургуч с печатью — похоже на настоящую. Но почерк… я видел письма Торквемады раньше, и этот был чуть более угловатым, словно писал человек, привыкший к латыни, но не к испанской вязи.

— Подделка, — сказал Мануэль, взяв письмо. — Или нет. Но проверять рискованно.

— Тогда сделаем так, — я повернулся к Педро и Мануэлю. — Мы никуда не пойдём. Оставим здесь засаду и посмотрим, кто придёт за нами. Если Орсини предатель, он пришлёт убийц. Если нет — письмо фальшивка, и автор сам себя выдаст.

Мы не спали до рассвета. Слушали шаги, скрип половиц, шепот за стеной. Никто не пришёл. Но когда я вышел в коридор, на полу лежал ещё один конверт — с той же печатью. Внутри было всего одно слово: «Завтра».

Я стоял у окна, сжимая нож, и смотрел на звёзды. В моём времени я бы вызвал полицию, подал рапорт, сослался на инструкцию. Здесь — только ночь, холод и чужой город, в котором каждый второй может быть убийцей. Или кардиналом. Или тем и другим одновременно. Завтра мы выясним.

И тогда я понял: правду знал только тот, кто не боялся ждать. Или тот, кто уже знал, что мы не уйдём.

Глава 15. Ночь длинных ножей

Утро в доме кардинала пахло хлебом, чесноком и предательством. Я сидел на деревянной скамье, сжимая в руке вчерашний конверт со словом «Завтра», и смотрел, как Мануэль жуёт чёрствую корку, запивая кислым вином. Педро заканчивал перевязывать рану — за ночь она затянулась, но ныла.

— Завтра наступило, — сказал я. — И мы ничего не решили.

— Решим, — ответил Мануэль. — Или умрём.

— Ты оптимист.

— Реалист. Оптимисты живут дольше, потому что верят в удачу. Реалисты — потому что готовятся к худшему.

Я встал, достал оба письма — вчерашнее, от «Торквемады», и сегодняшнее, с одним словом. Бумага была разной, но печати — одинаковыми. Значит, либо их делал один человек, либо в канцелярии сменили воск.

— Я пойду к кардиналу, — сказал я. — И задам ему несколько вопросов.

— Один? — спросил Педро.

— Один. Если я не вернусь через час, уходите через чёрный ход. В порт. Там спрячетесь.

— А ты?

— Я выживу. Как всегда.

Кардинал Орсини сидел в той же комнате, за тем же столом, но теперь он выглядел бодрее — выспался, что ли. Увидев меня, он отложил перо.

— Вы решили?

— Пока нет. У меня есть вопросы.

— Спрашивайте.

Я положил оба письма на стол. Он взял их, прочитал, и лицо его не изменилось — ни тени страха, ни удивления.

— Это подделка, — сказал он.

— Откуда вы знаете?

— Печать. У Торквемады она немного смещена — в центре щит, а не меч. Эти оттиски сделаны старой печатью, которую заменили ещё год назад.

— Вы знаете детали печати великого инквизитора? — спросил я. — Даже я их не знал.

— Я кардинал, — усмехнулся он. — И я был другом Торквемады до того, как он стал тем, кем стал. Мы вместе учились в Саламанке. Я знаю его привычки, его почерк, его вкусы. Эти письма писала не его рука.

— А чья?

— Ордена. Они хотят, чтобы вы мне не доверяли. Или чтобы я не доверял вам. Или чтобы вы побежали и попали в засаду.

— И что вы предлагаете?

— Пойдём в палаццо. Сегодня ночью. Как и договаривались.

— А если это ловушка?

— Тогда вы убьёте меня раньше, чем меня убьют они. Справедливо?

Я смотрел на него долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Но если вы обманете, я сам перережу вам горло. Не Борджиа, не Орден. Я.

— Договорились.

— Печать? — переспросил Педро, когда я вернулся. — Ты поверил ему из-за печати?

— Он знал детали, которых не знал никто, — ответил я.

— Или он их выучил, — сказал Мануэль. — Как хороший актёр.

Я промолчал. Актёры не рискуют жизнью ради роли. Или рискуют, если им заплатили заранее.

— Он говорит, что письма — подделка, — сказал я. — И предлагает идти.

— Ты ему веришь? — спросил Педро.

— Частично. Но у нас нет выбора. Если он прав, мы добудем документы. Если нет — он умрёт первым.

— И мы вместе с ним? — уточнил Мануэль.

— Постараемся, чтобы не вместе.

До вечера мы готовились. Кардинал дал нам чёрные плащи, кинжалы, отмычки и два арбалета. Педро проверил тетиву, смазал механизм. Мануэль пересыпал порошки, которыми можно на время ослепить охрану. Я сидел, перебирал в уме план: через сад, по стене, через окно — в библиотеку, где стоял сейф.

— Сколько охраны? — спросил я у кардинала.

— Десять человек. Пятеро у ворот, трое в доме, двое в саду. Если повезёт, вы никого не встретите.

— А если не повезёт?

— Тогда стреляйте первыми. И не промахивайтесь.

В сумерках мы вышли. Дом кардинала стоял на окраине Остии, а палаццо Борджиа — в Риме, в часе езды верхом. Кардинал дал нам лошадей и проводника — молодого парня, знавшего дорогу. Мы выехали, когда звёзды только начали загораться.

Рим встретил нас запахами — жареного мяса, дешёвых духов, лошадиного навоза, и ещё чем-то сладковато-гнилостным, что преследовало нас от самых ворот. Город был огромным, шумным, полным факелов и теней. Мостовая под ногами скользила — старый, стёртый камень, кое-где залитый помоями. Где-то кричали пьяные, где-то плакал ребёнок, а на площади перед палаццо толпа нищих спорила за корочку хлеба. Пахло так, как может пахнуть только столица мира — властью, нищетой и кровью, которая прольётся до рассвета. Мы спешились у старой церкви, оставили лошадей монахам, которых предупредил кардинал, и пошли пешком.

— Вон там, — сказал проводник, указывая на высокое здание с башнями. — Палаццо Борджиа. Чёрный ход — через переулок.

Я кивнул. Мы двинулись.

Сад был тенистым, пахло розами и влажной землёй. Сад пах так, как пахнут места, где скоро умрут люди. Розы, земля и металл. В моём времени я бы вызвал группу захвата, дождался подкрепления. Здесь — только нож и надежда, что они промахнутся первыми. Педро шёл первым, я — за ним, Мануэль замыкал. Мы обогнули фонтан, пригнулись за кустами. У ворот стояли двое — копья, мечи, но без арбалетов.

— Я беру левого, — шепнул Педро. — Мануэль — правого. Диего, ты — в дом.

— Тихо, — сказал я. — Без шума.

Мануэль подобрался первым. Короткое движение — и охранник осел, не успев вскрикнуть. Педро справился со вторым, прижав ему рот и ударив рукоятью. Мы перетащили тела в кусты, забрали ключи.

Дверь скрипнула, пропуская нас внутрь.

В доме было темно, только редкие факелы на стенах горели. Пахло воском и старой мебелью. Я достал ключ, который дал кардинал, и открыл дверь в библиотеку. Там было ещё темнее, но я зажёг трут, нашёл сейф.

— Ключ, — сказал я.

Педро подал нож Хуана. Я вставил его в отверстие, повернул. Механизм щёлкнул, и дверца открылась.

Внутри лежали документы. Список имён, письма, печати. Я взял их, сунул за пазуху.

— Есть, — сказал я. — Уходим.

Мы уже шли к выходу, когда зажглись факелы. Много факелов. И голос — спокойный, насмешливый:

— Именем папы римского, вы арестованы за кражу документов палаццо Борджиа.

Из тени вышли солдаты. Человек двадцать. И с ними — кардинал Орсини. Улыбающийся.

— Ты… — начал я, и в голове за долю секунды пронеслось всё: его спокойное лицо утром, детальное знание печати Торквемады, уверенность, с которой он вёл нас. Я вспомнил свои прежние дела — предатели всегда слишком много говорят. Они убеждают не потому, что ты сомневаешься, а потому, что им нужны свидетели. Я попался. Как последний начинающий следователь. Как мальчишка, который поверил в доброго дядю в мантии.

— Я, — сказал он. — Вы думали, я шучу? Орден Феникса не прощает предательства. Но вы были так полезны! Вы достали документы, которые мы искали. А теперь — вы будете козлами отпущения.

Он махнул рукой. Солдаты подняли арбалеты.

— Не стрелять! — крикнул я. — Если мы умрём, документы сгорят!

Я чиркнул кресалом, поднёс к бумагам. Они уже задымились, когда двое солдат бросились на меня.

Я успел выхватить нож, но удар пришёлся сзади — в плечо, отбросил меня на пол. Документы выпали, их подхватил кардинал. Педро заорал и рванулся к нему, но его скрутили. Мануэль выстрелил из арбалета — один солдат упал, но трое уже были рядом.

— Вяжите их, — приказал Орсини. — И обыщите. Особенно этого, — он кивнул на меня. — У него ключ.

Меня прижали к полу, вывернули руки. Деревянный нож отобрали, документы спрятали. Я слышал, как дышит Педро, как Мануэль молчит. Я лежал на холодном камне и смотрел, как кардинал прячет бумаги в складках рясы. Рядом возился Педро — его заламывали руки, и он шипел от боли. Мануэль молчал — это было страшнее любых криков.

Внезапно с улицы донёсся топот — много лошадей, звон оружия, крики «Именем Святой канцелярии!». Солдаты замерли, кардинал побледнел. Двери распахнулись, и в библиотеку ворвались люди в чёрных плащах с серебряными крестами.

— Орсини, вы арестованы, — раздался голос, который я не мог не узнать. Торквемада собственной персоной шагнул в круг света, глядя на кардинала глазами, полными льда. — А вы, господа, — он повернулся ко мне, — не слишком ли долго играете в шпионов? Я жду вас в Толедо. Живыми.

Он взял документы, шагнул к кардиналу.

— Теперь, — сказал он, — вы обвиняетесь не только в ереси, но и в покушении на служителей Святой канцелярии. Вас ждёт костёр. Или, учитывая сан, — башня.

Кардинал молчал. Я же подумал: надо же, он явился. Как в старом анекдоте: полиция приезжает, когда драка уже кончилась. Но лучше поздно, чем когда ты уже в тюрьме. Мы живы. Пока живы. Но Торквемада смотрел на меня так, будто я должен был догадаться раньше. И, наверное, он был прав.

Глава 16. Урок доверия

Нас вывели из палаццо под конвоем — но теперь конвоировали не нас, а кардинала. Торквемада шёл впереди, раздавая приказы низким, спокойным голосом, от которого стыла кровь. Факелы ходили ходуном, тени прыгали по стенам, и где-то за воротами ржали лошади.

— Садитесь в повозку, — сказал он, не оборачиваясь. — Вопросы потом.

Повозка оказалась крытой, с деревяными скамьями и зарешеченным окошком. Пахло здесь сеном, кожей и тем особенным, кислым духом, который остаётся после долгой дороги — смесь прелого зерна, лошадиного пота и немытого тела. На полу валялись овсяные колосья, а под скамьей кто-то забыл глиняную кружку с засохшей на дне похлёбкой. Педро рухнул на лавку, держась за перевязанное плечо — за время стычки он успел получить новую царапину. Мануэль сел напротив, молчал, сжимая в кулаке какой-то порошок — видно, так и не использовал.

— Ты мог нас убить, — сказал Педро, глядя на меня.

— Мог, — ответил я. — Но не убил. Пока.

— Дурак, — буркнул он, но беззлобно. — В следующий раз слушай старших.

— Ты не старший. Ты просто старый.

Мануэль качнул головой, но промолчал.

Повозка тронулась, застучали колёса по булыжнику. Я смотрел в щель между досками, видел факелы, дома, чьи-то лица — и всё это таяло в ночном тумане. В голове крутились мысли о кардинале, о письмах, о деревянном ноже, который оказался ключом к ловушке.

В моём времени я бы провёл психологическую экспертизу, изучил биографию, запросил данные из банков, — подумал я. — Здесь только глаза и чутьё. И я ошибся. Как юнец.

— Хватит себя есть, — сказал Мануэль, будто прочитав мысли. — Ты не мог знать.

— Мог. Он слишком много знал. Про печать, про Торквемаду, про старую дружбу. Это должно было насторожить.

— Оно насторожило. Но выбора у нас не было.

— Выбор всегда есть.

— Тогда какой ты сделал?

Я не ответил.

Повозка остановилась через час. Нас вывели во двор небольшой гостиницы — «Золотой лев», как гласила вывеска. Торквемада уже ждал у входа, сжимая в руке папку с документами.

— Зайдите, — сказал он. — Поговорим.

Комната, куда нас привели, была обставлена скромно: стол, скамьи, очаг, в котором горел огонь. На столе лежали хлеб, сыр, кувшин с водой. Великий инквизитор сел во главе, жестом велел нам располагаться.

— Орсини под арестом, — начал он. — Документы у меня. Но это только верхушка.

— Как вы узнали? — спросил я.

— У меня есть свои люди в Риме. И в Ватикане. Они сообщили, что кардинал встречался с агентом герцога Альбы. Но я не знал, когда и где он нанесёт удар. Поэтому и не предупредил вас — боялся, что он перехватит письмо.

— И вы использовали нас как приманку?

— Я использовал вас как наживку, — поправил Торквемада. — Разница только в том, что наживку можно вытащить живой.

— Наживка, — буркнул Педро, когда Торквемада вышел за дверь. — Я всегда знал, что мы для него расходный материал.

— Не расходный, — ответил я. — Многоразовый.

— Это утешает?

— Нет. Но лучше быть многоразовой наживкой, чем одноразовой жертвой.

Педро хмыкнул, но ничего не сказал.

— Что теперь? — спросил Мануэль.

— Теперь вы вернётесь в Толедо. Документы я изучу, найду имена, связи, нити. А вы будете ждать.

— Ждать? — переспросил я. — Мы не умеем ждать.

— Научитесь. Это приказ.

Он встал, подошёл к окну.

— Орсини — не главный. Он только пешка. За ним стоит кто-то из высшего духовенства, возможно, сам папа. Документы, которые вы достали, подтверждают это.

— Вы арестуете папу?

— Не я. Его арестует Бог. Но сначала я должен убедиться, что не ошибаюсь.

Мы помолчали. Огонь в очаге трещал, бросая тени на стены.

— А нож? — спросил я. — Хуана?

— Он останется у вас. Это не просто ключ, это память. И, может быть, талисман.

Торквемада достал из-за пазухи деревянный нож, положил на стол.

— Забирайте. И постарайтесь больше не попадаться в ловушки.

Я взял нож, сжал в руке. Дерево было тёплым, гладким — словно Хуан сжимал его минуту назад.

— А кардинал? Что с ним будет?

— Суд. В Толедо. И, вероятно, костёр. Вы будете присутствовать.

Я кивнул.

Нас оставили в комнате. Педро сидел на скамье, глядя в огонь. Мануэль перебирал свои склянки. Я стоял у окна, смотрел на звёзды.

— Ты не виноват, — сказал вдруг Педро.

— В чём?

— В том, что поверил. Такие люди, как он, — прирождённые лжецы. Я видел таких в войсках. Они улыбаются, пьют с тобой, а потом всаживают нож в спину.

— Я должен был понять.

— Ты понял. Но поздно. Бывает.

Мануэль молчал, но я чувствовал, что он на моей стороне. Молчание иногда громче слов.

Утром мы выехали в Толедо. Дорога шла через горы, долины, мимо замков и деревень. Торквемада ехал впереди, с ним — десять фамильяров в чёрных плащах. Мы — сзади, в повозке. Кормили нас на привалах солёной треской и чёрствыми сухарями, которые приходилось размачивать в воде. Спали, прижавшись друг к другу — ночи в горах были холодными, и мой плащ уже не спасал.

— Как думаешь, он нас не обманет? — спросил Педро.

— Кто? Торквемада?

— Да.

— Если бы хотел убить, мог оставить в Риме. А так — надо верить.

— Ты стал доверчивым, — усмехнулся он.

— Осторожным. Доверие — это роскошь.

В Толедо въехали на закате. Город встретил нас колокольным звоном — к вечерне. В канцелярии было тихо, только брат Хиль сидел на своём месте, перебирал бумаги. Увидев нас, поднял голову.

— Вернулись? — спросил он.

— Вернулись, — ответил я.

— Живые?

— Как видишь.

— Хорошо. Его преподобие просил передать: завтра суд над кардиналом. Будьте готовы.

Суд прошёл быстро. Орсини сидел на скамье подсудимых, бледный, с опущенной головой. Документы зачитали вслух, свидетели подтвердили. Приговор — смерть через сожжение. Кардинал не проронил ни слова.

На площади собралась толпа — человек триста, не меньше. Торговцы бросили лавки, женщины прижимали к себе детей, старики крестились, глядя на эшафот. Я стоял в первом ряду, смотрел, как палач подносит факел к вязанкам хвороста. Пламя лизнуло дрова, взметнулось, и запах — сладковатый, тошнотворный — ударил в ноздри. Толпа ахнула, кто-то закричал, кто-то заплакал. Орсини не кричал — только смотрел на небо. Мне казалось, я вижу, как плавится его плоть, но он молчал. И это молчание было страшнее любых воплей.

— Ты хотел правды? — спросил подошедший Торквемада.

— Да.

— Получил её.

— Дорогой ценой.

— Правда всегда дорогая.

Я смотрел на пустую скамью подсудимых и думал: в моём времени я бы проверил кардинала через базы данных, запросил историю контактов, проанализировал его финансовые потоки. Здесь — только интуиция. И она меня подвела. Опыт стоит ошибок. Но цена этих ошибок — чужие жизни. Как долго я ещё буду учиться на чужих смертях?

После казни я вернулся в канцелярию. На столе лежало письмо — от Хуана. Он писал, что они с Марией обвенчались, живут в Арагоне, ждут ребёнка. Приезжайте, мол, в гости, когда сможете.

Я улыбнулся — впервые за долгое время.

— Хорошие новости? — спросил Мануэль, заходя.

— Хорошие. Хуан женился.

— Молодец. А мы?

— А мы — будем ждать. Торквемада сказал: новые дела будут скоро.

Ночью меня разбудил стук в дверь. На пороге стоял брат Франсиско, бледный, с трясущимися руками.

— Вам письмо, — сказал он. — Из Рима. Срочно.

Я взял конверт, сломал печать. Внутри был листок, на котором выведено одно слово: «Бегите».

— Кто принёс?

— Не знаю. Мальчишка. Сказал, что это от вашего старого друга.

Я повертел бумагу. Почерк незнакомый, но печать… печать была Торквемады. Или очень хорошая подделка.

— Что там? — спросил Мануэль, входя, и я увидел, как он напрягся, заметив мой взгляд.

— Ещё одно предупреждение. Или провокация. Или правда. Почерк не похож на те письма — другой наклон, другие буквы. Но печать снова Торквемады. Значит, либо у них есть доступ к его канцелярии, либо это ловушка.

— Что нам делать?

— Не бежать. И не игнорировать. Проверим завтра у его преподобия. Если он не знает о письме — значит, подделка. Если знает — спросим, зачем он нас пугает.

За окном выла собака. Я смотрел на письмо и думал: игра продолжается. И мы в ней — пешки. Но пешки, которые умеют бить ферзей. Или хотя бы пытаться. Потому что если мы перестанем пытаться, то превратимся в трупов — и тогда пешки умрут по-настоящему.

Глава 17. Призрак в канцелярии

Утро в Толедо начиналось с холода, который пробирал даже сквозь толстые стены канцелярии. Я стоял у окна своей кельи, сжимая в руке вчерашний конверт со словом «Бегите», и смотрел, как город просыпается. Где-то кричали петухи, звонили колокола, пахло жареным хлебом и дымом. Обычное утро. Но внутри меня всё сжималось.

— Идёшь? — спросил Мануэль, появляясь на пороге. Он уже был одет, в руке — неизменная сумка с инструментами. — Или будешь гипнотизировать конверт до полудня?

— Если гипноз сработает, конверт сам назовёт имя отправителя, — ответил я.

— Ты слишком много читаешь книг, — буркнул Педро, выходя из-за спины Мануэля.

— Маловато. Иначе мы бы уже сидели в Риме и пили вино с папой.

— Идём. Но не один.

— С нами? — Педро потер плечо. Рана болела, но он не жаловался.

— Со мной. А вы — будете ждать.

— Опять ждать? — Педро скривился. — Мы только что вернулись из Рима, а ты уже отправляешь нас в запасники.

— На этот раз — недалеко. За дверью.

Я вышел в коридор. Пахло здесь воском, старыми бумагами и тем особенным, кисловатым духом, который бывает только в канцеляриях — смесь чернил, пота и вековой пыли. На стенах висели гербы, тускло поблёскивающие в свете масляных ламп. Под ногами скрипели дубовые доски, кое-где продавленные до щелей. Холодный камень тянул тепло из подошв, а воздух казался тяжёлым, как перед грозой. Я прошёл мимо писцов, уже склонивших головы над пергаментами. Никто не поднял глаз.

У двери кабинета великого инквизитора я остановился. Взялся за бронзовую ручку, повернул.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Торквемада сидел за столом, разбирая бумаги. Перед ним лежала стопка документов — тех самых, что мы выкрали из палаццо Борджиа. Он выглядел усталым, но глаза его были живыми, цепкими.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Вижу, ты не спишь.

— Не до сна, — ответил я, садясь на жёсткую скамью. — У меня есть вопрос.

— Задавай.

Я положил конверт на стол. Торквемада взял его, повертел в руках. Лицо не изменилось — ни тени удивления, ни гнева.

— Откуда это у тебя?

— Ночью принёс мальчишка. Сказал, что из Рима. От моего старого друга.

— Ты знаешь, что это не моя печать.

— Я знаю, что печать похожа. Но почерк другой.

— Я бы не стал писать таких писем, — Торквемада отложил конверт. — Если бы хотел предупредить, вызвал бы тебя. Или послал гонца.

— Значит, подделка?

— Не обязательно. Кто-то хочет, чтобы ты мне не доверял. Или чтобы я не доверял тебе. Или чтобы ты боялся и уехал из Толедо.

— Зачем?

— Затем, что ты им мешаешь. Ты, твои люди, твои знания. Тот, кто стоит за Орденом Феникса, не хочет, чтобы ты копал дальше.

— И что вы предлагаете?

— Не бежать. И не паниковать. Продолжать расследование. Но теперь — тихо, без шума, без лишних свидетелей.

Я смотрел на него долго. Потом спросил:

— А кардинал? Он действительно сгорел?

Торквемада усмехнулся — сухо, безрадостно.

— Нет. Его подменили. Тело, которое сожгли, принадлежало неизвестному бродяге. Орсини бежал из тюрьмы за три дня до казни. Помогли его люди — кто-то из стражи или из канцелярии.

— И вы не заметили?

— Заметил. Но слишком поздно. Он уже скрылся. Сейчас он где-то в Толедо или окрестностях. Без денег, без документов, но с помощью Ордена. Его ищут. Но ты умеешь искать лучше моих фамильяров.

— А вы?

— Я буду готовить почву для нового ареста. И искать тех, кто ему помог в канцелярии.

Я кивнул. В голове уже крутился план: сначала опросить тюремщиков, потом — проверить постоялые дворы, потом — найти тех, кто видел человека с перстнем.

— Дайте мне людей, — сказал я.

— Возьми своих. И брата Хиля — он знает город. А я дам тебе письмо с полномочиями.

— Спасибо.

— Не благодари. Если ты найдёшь его раньше, чем он уйдёт, — мы выиграем. Если нет — он ударит снова.

— Ты умеешь искать, — повторил Торквемада, возвращаясь к бумагам.

— Умею. Но в прошлый раз это чуть не стоило нам жизней, — ответил я.

— В этот раз я даю тебе письмо с полномочиями, а не кардинала-предателя. Разница есть.

— Надеюсь, не только в буквах.

Я встал, взял конверт, спрятал за пазуху.

— Сегодня же начну.

— Удачи, — сказал Торквемада.

В коридоре меня ждали Педро и Мануэль.

— Ну? — спросил Педро.

— Орсини бежал из тюрьмы. Его подменили. Прячется в Толедо.

— И ты ему поверил? — Мануэль прищурился. — Торквемада мог солгать.

— Мог. Но зачем? Ему нужен Орсини живым — как свидетель. А мёртвый кардинал ничего не скажет.

— Тогда — ищем, — сказал Педро. — Но сначала — завтрак. На голодный желудок я не боец.

Мы спустились в трапезную. Пахло здесь хлебом, чесноком и кислым вином. За длинным столом сидели фамильяры, писцы, несколько священников. Никто не обращал на нас внимания. Я взял миску похлёбки, кусок хлеба, сел в угол.

— С чего начнём? — спросил Мануэль, жуя.

— С тюремщиков, — ответил я. — Кто дежурил в ночь побега. Кто мог открыть камеру. Кто привел подставного.

После завтрака мы отправились в тюрьму при канцелярии — мрачное здание из серого камня, с узкими окнами-бойницами и тяжёлыми дверями. Пахло здесь сыростью, кислой капустой и давно не мытым телом. Нас встретил старый надзиратель, лысый, с мешками под глазами.

— Кардинал? — переспросил он, заикаясь. — Я… я ничего не знаю. В ту ночь я был не на дежурстве.

— А кто был?

— Сменщик, брат Алонсо… но он утром исчез. Не пришёл на службу.

Я переглянулся с Мануэлем. Алонсо — старший писец из канцелярии, тот, кто имел доступ ко всем документам. Тот, кто мог узнать о планах Торквемады.

— Где он живёт?

— В городе. На улице Мечников. Дом с красной черепицей.

Мы вышли. До вечера обыскали дом Алонсо — пусто, только смятые письма на столе, да пустой кошель. В одном из писем — несколько строчек, выведенных знакомой рукой: «Орсини — в убежище у Сервантеса, ждёт. Документы у него». Адреса не было.

— Сервантес? — спросил Педро.

— Кто это?

— Не знаю. Но это явка.

Мы вернулись в канцелярию. Брат Хиль сидел на своём месте, перебирал бумаги.

— Ты что-то знаешь? — спросил я.

— Я… видел, как брат Алонсо передавал кому-то свёрток у ворот. Вчера вечером. Думал, ничего страшного. А теперь…

— Где сейчас Алонсо?

— Понятия не имею.

Я выбежал на улицу. Педро и Мануэль за мной. Но там уже никого не было. И Алонсо — тоже. Только пустая комната в канцелярии, да письмо на столе. «Я не хотел. Меня заставили. Сказали, что убьют семью».

— Что делать? — спросил Педро.

— Искать. И найти раньше, чем они уйдут из Толедо.

Ночь прошла тревожно. Я не спал. Сидел в келье, сжимая деревянный нож Хуана. Под утро в дверь постучали.

— Вставай, — сказал Педро. — Гонцы из Арагона. Нашему другу Хуану угрожают. Если ты не приедешь через три дня, его убьют.

— Кто?

— Не знают. Но записку подбросили в дом.

Я вскочил. Теперь у нас было два дела: кардинал-беглец в Толедо и Хуан в Арагоне. Но сердце подсказывало: начинать надо с друга. Орсини никуда не денется — без документов и денег он не уйдёт далеко. А Хуана могли убить в любой момент.

— В Арагон, — сказал я. — Немедленно.

Мы выехали на рассвете. Педро и Мануэль — со мной. Торквемада дал нам свежих лошадей и дорожные грамоты. На прощание он сказал: «Если найдёте Хуана живым — привезите его в Толедо. Он нужен как свидетель».

— А если найдём мёртвым?

— Тогда мы будем мстить. Но сначала — вернёмся. С живым или мёртвым.

Я сжал поводья. Впереди была скачка в Арагон. И я молился — впервые за долгое время — чтобы мы успели.

Глава 18. Скачка в Арагон

Дорога в Арагон началась затемно, когда Толедо ещё спал, а луна висела над башнями как обломанный ноготь — бледная, рваная, с краями, которые, казалось, можно порезаться. Мы скакали, не жалея лошадей, меняя их на постоялых дворах, где хозяева не задавали лишних вопросов — платили серебром, и ладно. Педро держался впереди, Мануэль замыкал, я — в центре, прокладывая путь по звёздам и памяти. Воздух пах предрассветной сыростью, конским потом и той особенной, тревожной свежестью, которая бывает только перед бедой.

— Успеем? — спросил Педро, когда мы остановились у ручья напоить лошадей. Вода была ледяной, с привкусом железа — хорошо, что мы не успели промочить горло.

— У них фора — день, — ответил я, глотая холодную воду. — Но они не знают местности. Мы — знаем.

— А если они уже там? — Педро сплюнул, перекрестился.

— Тогда будем вытаскивать Хуана с боем. Другого не дано.

Мануэль молчал. Только поправлял подпругу, да проверял нож — медленно, любовно, как музыкант перед концертом. Я знал это его молчание — когда он готовился к худшему, слова становились лишними. Лучше бы он ругался. Молчание палача всегда хуже любых угроз.

Мы въехали в Арагон на второй день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в цвет запёкшейся крови. Дорога здесь была хуже — каменистая, пыльная, с редкими деревьями по обочинам. Пахло полынью и сухой землёй, а где-то вдалеке мычали коровы — спокойные, сытые, не ведающие о том, что где-то человеку грозит смерть.

— Осталось полдня, — сказал я, сверяясь с картой, которую набросал ещё в Толедо на обрывке пергамента. В моём времени я бы достал смартфон и проложил маршрут с учётом пробок. Здесь — только чутьё и память.

— А лошади? — спросил Педро. — Они не выдержат. Вон, у твоей уже хромота.

— Выдержат. Или мы их сменим.

В ближайшей деревне — дымной, прокуренной, с лающими собаками и запахом кислых щей — мы взяли двух крепких кляч, отдав за них последние монеты. Хозяин — сухой старик в засаленной куртке, с руками, покрытыми угольной пылью — покосился на наши плащи с печатями, сплюнул и процедил: «Инквизиторы? В Арагоне вас не любят. Платите вдвое». Я заплатил, не торгуясь. Деньги — дело наживное, а друг Хуан мог умереть через час. Или уже умер. Мы не знали.

Дом Хуана стоял на окраине, у самого леса. Небольшой, из серого камня, с соломенной крышей и резными ставнями, которые Мария, должно быть, красила сама — синей краской, уже облупившейся. У крыльца виднелись следы от старой вывески — видно, когда-то здесь была мастерская, но теперь только дом. Пахло углём, железом и ещё чем-то домашним — пирогами, что ли. Но когда мы толкнули дверь, запах перебила кровь.

Стол перевёрнут, лавка сломана, на полу — тёмные пятна. Одно из них свежее — ещё липкое. Я опустился на корточки, потрогал. Кровь человеческая, но не смертельная — слишком мало. Я перевёл дух.

— Сеньор! — крикнул Педро с улицы.

Я выбежал. Педро стоял у сарая, указывая на землю. Следы — чёткие, глубокие, от мужских сапог — тянулись к лесу. Двое, нет, трое. Волокли кого-то — или несли, но один из них, судя по походке, был пьян или ранен.

— Хуана? — спросил я.

— Или Марию. Хуан бы не дался так просто.

— Ищем. Мануэль, ты со мной. Педро, проверь лес за домом.

Мы рассыпались. Я обыскал сарай — инструменты разбросаны, словно кто-то торопился. Конюшня пуста, но сено ещё не остыло. Колодец не завален. Никого. Мануэль нашёл погреб — заваленный досками, с примятым сеном. Оттуда тянуло страхом — тем особенным, кислым запахом, который невозможно спутать ни с чем.

Я заглянул. В углу, скорчившись, сидела Мария. Бледная, с перепачканным лицом, в разорванном платье, но живая. Глаза её были пустыми — такими я видел их тогда, после леса, когда она потеряла голос. Но сейчас она молчала не от страха — от понимания.

— Мария! — я протянул руку. — Выходи. Мы здесь.

Она не двинулась. Смотрела сквозь меня.

— Хуана… они увели, — прошептала она. — На старую мельницу. Сказали, что убьют, если ты не придёшь один.

— Один?

— Один. Иначе — его смерть. Они так и сказали: «Пусть его дружок приходит без оружия, без подмоги. Или мы отрежем ему пальцы по одному». — Мария всхлипнула. — Они уже начали.

Я выпрямился. Педро вернулся, сжимая меч.

— Мельница за лесом. Час ходьбы. Я нашёл тропу.

— Ловушка, — сказал Мануэль.

— Знаю. Но если мы не пойдём, Хуан умрёт. А если пойдём все — они перебьют нас по одному.

— Ты идёшь один? — переспросил Педро. — Ты с ума сошёл.

— Нет. Я иду на переговоры. А вы будете рядом, но невидимо. Лес большой.

Мы обсудили план: я подойду с востока, открыто, с пустыми руками. Они — с запада, скрытые деревьями. Если начнётся стрельба — выйдут. Если нет — я попробую договориться.

— С ними трое, — сказала Мария, выбравшись из погреба и опираясь на стену. — Я видела. У них арбалеты. И ещё один — в доме не заходил, остался у дороги, на подстраховке.

— Значит, четверо, — поправил Мануэль. — И один на отшибе. Его мы снимем первым.

— Справимся, — ответил я. — Педро, ты берёшь того, что у дороги. Мануэль — идёт со мной, но в тени. Я отвлекаю, он делает дело. Договорились?

Педро кивнул, хлопнул меня по плечу.

— Только не геройствуй, — сказал он. — Если что — кричи. Мы услышим.

— А если не услышите?

— Тогда ты умрёшь. А я скажу Марии, что ты был дураком, но храбрым.

Мануэль усмехнулся — впервые за два дня.

Старая мельница стояла на холме, окружённая редкими соснами. Колесо не крутилось — заклинило, поросло мхом. Крыша провалилась, дверь висела на одной петле, хлопая на ветру, как крыло подбитой птицы. Внутри горел масляный светильник — тусклый, неровный, отбрасывающий пляшущие тени на стены. Я пошёл вперёд, сжимая в руке нож, спрятанный в рукаве. Пустые руки — это для дураков. Для умных — пусть думают, что пустые.

— Эй! — крикнул я, останавливаясь в проёме. — Я пришёл. Отпустите Хуана.

Из темноты вышли трое. В синих плащах, с арбалетами, нацеленными мне в грудь. За ними, связанный, стоял Хуан — на коленях, с кляпом во рту, но глаза живые, злые. На щеке свежая ссадина, на лбу — запёкшаяся корка. Жив.

— Один пришёл, — сказал старший, коренастый, со шрамом через всю щёку. — Молодец. Ценим. Отдай документы, и он уйдёт.

— Документы у Торквемады. Я их не брал. Вы это знаете. Вы просто хотите убить меня и получить плату.

— Тогда ты умрёшь. И он следом.

Старший поднял арбалет, целясь мне в голову. Я стоял неподвижно. В голове прокручивал варианты: выстрел, удар, бегство. Но до него было слишком далеко. Два шага — и стрела войдёт в плечо. Три — в грудь. Я не успею.

— Вы не знаете, — сказал я. — Я не один.

— Что?

Я свистнул — коротко, резко, так, как мы договаривались.

Из леса вышли Педро и Мануэль. Медленно, с оружием наготове. Старший побледнел — его лицо стало цвета старой извёстки.

— Стреляйте! — крикнул он. — Стреляйте, идиоты!

Но было поздно. Мануэль метнул нож — без замаха, одной рукой, как учил себя годами. Первый наёмник рухнул, сжимая горло, из которого хлынула кровь. Педро выстрелил из арбалета — второй упал, пронзённый в плечо, но не насмерть. Третий побежал, но я догнал его, ударил рукоятью ножа по голове — глухо, сочно, как по гнилому бревну. Он осел, не пикнув.

— Живой? — спросил Педро, подходя.

— Будет говорить. Свяжем и допросим.

Я подбежал к Хуану, перерезал верёвки. Он упал на колени, тяжело дыша, сжимаясь от боли.

— Мария? — прохрипел он.

— Цела. В доме. Ждёт.

— Спасибо… — он не договорил — потерял сознание.

Мы отнесли его к дому. Мария встретила нас криком, потом слезами, потом обняла Хуана, прижала к себе. Я стоял в дверях, смотрел на них и думал о том, как мы успели. Ещё минута — и стрела вошла бы в меня. Ещё час — и Хуан был бы мёртв.

— Он выживет? — спросил Педро.

— Да, — ответил Мануэль, осматривая раны. — Раны глубокие, но не смертельные. Месяц — и встанет.

— А наёмник?

— Придёт в себя через час. Будем допрашивать.

Мы устроились в доме. Мария накормила нас похлёбкой — жидкой, но горячей, с кусочками сала и лука. Пахло здесь теплом, хлебом и чем-то горьким — может, страхом, который ещё не выветрился. Я пил отвар из мяты, слушал, как Педро ворчит, а Мануэль молчит. Хуан спал. Мария сидела рядом, держа его за руку.

— Кто вас послал? — спросил я наёмника, когда он очнулся.

— Я… я не знаю, — прохрипел он, глядя на нож в руке Мануэля. — Человек в плаще. Заплатил золотом. Сказал, что вы украли важные бумаги. Что если мы вернём их, заплатит ещё.

— Где он?

— Не знаю. Мы встречались в Толедо. У фонтана. Я никогда не видел его лица.

— Как он пах?

— Что?

— Как пах? — повторил Мануэль, наклоняясь ближе. — Сладко? Как цветы?

— Да… да, сладко. Как… как ладан.

— Дон Луис, — сказал я. — Или его двойник.

— Что делать с ним? — спросил Педро.

— Отвезём в Толедо. Пусть Торквемада решает.

— А Хуан? — спросила Мария.

— Останется здесь. С вами. Я попрошу старосту выставить охрану у дома на несколько дней, пока Хуан не встанет на ноги. — Я повернулся к Педро: — А ты едешь с нами. Мы нужны в Толедо.

Педро кивнул. Мария хотела возразить, но я жестом остановил её.

— Люди герцога уже знают, где вы. Но теперь у нас есть пленный, и, возможно, он знает, кто их нанял. Если мы промедлим, они вернутся с подкреплением. И тогда никто из нас не выживет.

Она замолчала, прижалась к Хуану.

Мы вышли на крыльцо. Солнце садилось, окрашивая лес в багровый.

— Ты рисковал, — сказал Мануэль.

— Пришлось.

— И ещё придётся.

— Знаю.

— Ты знаешь, что это не конец? Орсини не успокоился. Он найдёт других наёмников. Других шпионов.

— Значит, будем искать его раньше.

Мы связали пленного, погрузили на мула и через три дня вернулись в Толедо. Пленного сдали в подвал, Торквемада выслушал наш отчёт, покивал.

— Орсини всё ещё в городе? — спросил я.

— Или его ищейки, — ответил великий инквизитор. — Ищите дальше. А я займусь Алонсо. Если он ещё не сознался, то всё равно заговорит. У меня есть способы.

— Вы не будете пытать своего же писца?

— Я буду искать правду. Способы бывают разными.

Мы вышли. В коридоре я столкнулся с братом Хилем. Он смотрел на меня странно — будто хотел что-то сказать, но боялся.

— Что? — спросил я.

— Гонец из Севильи, — прошептал он. — Прибыл час назад. Орсини объявился там, в порту. Он хочет продать список членов Ордена тому, кто заплатит больше. Встреча завтра на рассвете.

— Кто принёс весть?

— Не знаю. Человек в чёрном плаще. Сказал, что если вы хотите поймать кардинала, езжайте немедленно.

Я выбежал во двор. Педро и Мануэль уже седлали лошадей.

— В Севилью, — сказал я. — Немедленно. Теперь у нас есть шанс взять его раньше, чем он сбежит за море.

Мы выехали на рассвете, когда небо ещё было серым, а звёзды не погасли. Впереди — ночь, скачка, засады. Орсини ждал нас в Севилье — или его ждала наша смерть.

— Догоним? — спросил Педро, когда мы вылетели за ворота.

— Должны, — ответил я. — Если не догоним, он сбежит. И тогда все его жертвы — а их десятки — останутся без справедливости.

Я сжал в руке деревянный нож Хуана — тот, что он дал мне на прощание. И подумал: теперь охота начинается снова. И на этот раз мы не упустим.

Глава 19. Севильский капкан

Дорога в Севилью заняла три дня, и каждый из них тянулся как год. Мы скакали с рассвета до заката, меняя лошадей на постоялых дворах, где пахло дёгтем, кислым вином и страхом — хозяева узнавали наши плащи и начинали заикаться. Педро прокладывал путь, Мануэль замыкал, я — в центре, прокручивал в голове карты, имена, возможные засады.

— Думаешь, он нас ждёт? — спросил Педро, когда мы остановились у ручья на привал. Вода была ледяной, с привкусом железа, но мы пили жадно.

— Орсини? — переспросил я, вытирая губы. — Он ждёт покупателя. А мы — помеха. Если он узнает, что мы едем, — уйдёт в море.

— А если это ловушка?

— Тогда мы попадём в ловушку. Но у нас есть то, чего нет у него, — опыт.

Мануэль молчал. Он сидел на камне, перебирал свои склянки, проверял ножи. Я заметил, что в последние дни он стал ещё молчаливее — возможно, чувствовал, что дело близится к развязке. Или просто устал. Лучше бы он ругался. Молчание палача всегда хуже любых угроз.

На второй день мы заночевали в придорожной таверне «Три розы» — грязной, сырой, с драной соломой на полу и запахом прогорклого жира. Хозяин — красномордый, с хитрыми глазами — долго пялился на наши плащи, но спорить не стал. Мы заплатили серебром, и он принёс нам похлёбку из чечевицы, чёрный хлеб и кувшин кислого вина.

— Слышали новости? — спросил он, вытирая руки о засаленный фартук. — В Севилье неспокойно. Кого-то ищут. Говорят, важного беглеца. Из Толедо.

— Знаем, — ответил я, кидая монету.

— И не боитесь?

— Бояться — значит проиграть. А проигравшим здесь отрубают головы. Или, если повезёт, просто выкалывают глаза.

Хозяин побледнел, но ничего не сказал, быстро ушёл за стойку.

Ночью я не спал. Сидел у окна, смотрел на звёзды, и думал о том, что завтра мы будем в Севилье. В моём времени я бы вызвал подкрепление, оцепил квартал, действовал по инструкции. Здесь — только мы трое. И интуиция.

— Не спится? — спросил Мануэль, садясь рядом.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что если мы ошибёмся, Орсини уйдёт. И тогда все его жертвы — а их десятки — останутся неотомщёнными.

— Ты веришь в месть?

— Верю в справедливость. Иногда они совпадают.

— Редко, — усмехнулся он.

— Поэтому мы здесь.

В Севилью въехали на рассвете третьего дня. Город встретил нас запахами — жареной рыбы, дешёвых духов, лошадиного навоза, и ещё чем-то сладковато-гнилостным, что тянуло из портовых переулков. Гудели колокола, кричали торговцы, где-то плакал ребёнок. Мостовая под копытами скользила — после ночного дождя камни стали чёрными, лоснящимися, как спина угля. Толпа напирала со всех сторон, приходилось лавировать между телегами, корзинами, босыми ногами нищих, протянутых за подаянием.

— Куда теперь? — спросил Педро.

— В порт. Там его искать.

Мы двинулись через толпу. Пахло здесь острее, чем в Толедо, — морем, водорослями, смолой, дёгтем. Я вспомнил свою первую поездку в Севилью, когда мы искали Лекаря. Тогда мы нашли его в подвале, а потом он сбежал. Теперь — кардинал. И если он сбежит, мы потеряем нить навсегда.

— Смотри, — сказал Мануэль, показывая на таверну у пирса.

У входа стояли двое в синих плащах — такие же, как на мельнице. С арбалетами. Они оглядывали прохожих, кого-то ждали.

— Его охрана, — прошептал Педро.

— Или приманка.

— Что делаем?

— Входим с двух сторон. Я — через главный вход, вы — с чёрного хода. Если что — свисток.

Я поправил плащ, проверил нож в рукаве и шагнул вперёд. Охранники скрестили копья.

— Ты кто?

— Покупатель. Дон Мигель из Кордовы. Я договаривался о встрече.

— Пароль?

— «Феникс не умирает».

Он помедлил, потом кивнул и пропустил.

Внутри таверна была пустой — только стойка, несколько столов, да лестница на второй этаж. Пахло здесь прогорклым маслом и страхом — кислым, липким запахом, который бывает в местах, где люди ждут смерти. Из-за стойки вышел хозяин — низенький, лысый, с дрожащими руками.

— Он наверху, — сказал он, указывая на лестницу. — Второй номер. — Голос его дрожал, как струна, которую вот-вот порвут.

Я поднялся. Дверь была приоткрыта. Я толкнул её.

В комнате никого не было. Только разбитый кувшин на полу, лужа вина, и — кровь. Свежая, ещё не засохшая, с металлическим запахом, который невозможно спутать ни с чем.

— Ловушка, — прошептал я.

В тот же миг дверь за спиной захлопнулась. Лязгнул засов.

— Ты попался, — раздался голос. Орсини. Он стоял в углу, за занавеской, с ножом в руке. — Я ждал тебя.

— Ты ждал смерти, — ответил я.

— Не сегодня.

Он рванулся ко мне с неожиданной для старика силой. Я едва успел выхватить нож, отбить первый удар. Сталь лязгнула о сталь, искра метнулась в темноту. Мы сцепились, упали на пол — я спиной на разбитый кувшин, он сверху, тяжелее, чем казался. Нож кардинала полоснул по моему плечу — боль обожгла, как калёное железо, по рукаву растеклось горячее, липкое. Пахло кровью и прогорклым маслом. Я ударил его рукоятью в лицо — хрустнули зубы, он вскрикнул, но ножа не выпустил.

В дверь забарабанили. Педро и Мануэль.

— Диего! — крикнул Педро.

— Жив! — прохрипел я.

Орсини рванулся к окну, я догнал его, схватил за плащ. Мы покатились к стене. Он был сильнее, но я злее. Удар, ещё удар — нож выпал из его рук.

— Сдавайся, — сказал я.

— Никогда.

Дверь рухнула. Вбежали Педро и Мануэль. Орсини замер. Потом усмехнулся.

— Вы опоздали. Список уже продан. Имя покупателя вы не узнаете.

— Имя нам не нужно, — сказал Мануэль, подходя. — Нам нужно вы знаете. А вы будете говорить. У меня есть способы, которые не оставляют шрамов. Но оставляют воспоминания.

Он скрутил кардинала, Педро связал его. Я встал, держась за плечо.

— Ты ранен, — сказал Мануэль, взглянув на меня.

— Пустяки, — ответил я. — Царапина.

— Царапина, которая могла стать могилой, — Мануэль накладывал тугую повязку. — В следующий раз не подставляй правое плечо. Другого у тебя всё равно нет.

— Я помню. Но левой рукой я хуже машу.

— Перевяжу. А документы? Где список?

Орсини молчал. Я подошёл к нему.

— Ты продал список. Кому?

— Тому, кто больше заплатил.

— Герцогу Альбе?

— Ему — в том числе.

Я сжал кулаки.

— Везите его в канцелярию. Торквемада ждёт.

Мы вышли из таверны. Охранники исчезли — видимо, поняли, что дело провалилось. В порту было шумно, как всегда, но теперь этот шум казался мне чужим, далёким.

— Что дальше? — спросил Педро.

— Дальше — Толедо. Суд. И костёр.

— А список?

— Будем искать того, кто его купил.

Мы сели на лошадей. Орсини привязали к мулу. Дорога обратно заняла три дня, но теперь мы не спешили.

В Толедо нас встретил Торквемада. Он выслушал доклад, посмотрел на кардинала и сказал:

— Теперь ты ответишь за всё.

— Я ни в чём не виноват, — ответил Орсини. — Я лишь исполнитель.

— Исполнителей мы тоже судим.

Кардинала увели в подвал. Я стоял в коридоре, сжимая в руке деревянный нож Хуана. И думал о том, что это не конец. Список продан. Кто-то ещё знает имена. Кто-то ещё платит. И мы должны найти их раньше, чем они найдут нас.

За окном опускалась ночь. Я смотрел на звёзды и ждал. Ждал нового письма, нового дела, новой ловушки. Потому что в нашей работе не бывает выходных. Только тишина перед выстрелом.

Ночью, когда я уже лёг спать, в дверь постучали. На пороге стоял брат Франсиско с конвертом в руках. На сургуче — печать Торквемады. Я сломал её, развернул пергамент.

«Диего. Наш человек во Флоренции обнаружил лабораторию Ордена Феникса. Вам нужно ехать туда. Немедленно. Письма и деньги получите утром. Торквемада».

Я перечитал дважды. Потом подошёл к окну. В небе, над самой крышей, кружила птица — большая, тёмная, с расправленными крыльями. Феникс? Или просто коршун? Она сделала круг, второй, третий — и скрылась за крышами.

— Что там? — спросил Мануэль, входя.

— Новая миссия. Флоренция.

— А Орсини?

— Его сожгут завтра. Нам не нужно на это смотреть.

Мануэль кивнул.

— Когда выезжаем?

— На рассвете.

Я сжал в руке деревянный нож Хуана. И подумал: теперь охота начинается снова. Но на этот раз мы не одни. И не последние.

Однако, уже засыпая, я услышал шаги в коридоре — лёгкие, крадущиеся, не похожие на шаги Мануэля или Педро. Я замер, сжимая нож под подушкой. Шаги остановились у моей двери. Тишина. Потом — мягкий стук, и голос, которого я никогда не слышал:

— Передайте Торквемаде: он охотится не на того. Настоящий Феникс ещё не взлетел.

Когда я выскочил в коридор — никого. Только запах ладана и свечной огарок, догорающий на полу. Игра продолжилась.

Глава 20. Флорентийский лабиринт

Утро в Толедо пахло кожей, чернилами и предчувствием долгой дороги. Я сидел на скамье в канцелярии, перебирал документы, которые выложил передо мной Торквемада: три запечатанных письма к флорентийским банкирам, два — к настоятелям монастырей, и одно — к кардиналу, чьё имя я не запомнил, потому что оно было слишком длинным. Деньги лежали в кожаном кошеле — золотые монеты, которых хватило бы на полгода безбедной жизни. Но мы брали их не для жизни.

— Ты уверен, что это не ловушка? — спросил Мануэль, проверяя своё снаряжение. — Торквемада уже один раз нас подставил. Точнее, позволил подставить.

— Уверен, — ответил я, пряча письма за пазуху. — Если бы он хотел нас убить, проще было оставить в Риме.

— Логика, — усмехнулся Педро. — Ненадёжная штука.

— Но единственная, что у нас есть.

Дорожные мешки были упакованы: смена белья, сухари, вяленое мясо, фляги с водой, оружие, инструменты Мануэля. Торквемада дал нам крепких лошадей и грамоты на имя купцов из Барселоны — те же, что и во Франции, только с другими печатями.

— Во Флоренцию через Францию, — сказал он на прощание. — Въедете с севера, через Болонью. Там вас никто не ждёт. Но будьте осторожны. Орден Феникса имеет глаза и уши в каждом городе.

— Даже в Толедо? — спросил я.

— Даже здесь, — ответил он, и взгляд его стал тяжелым, как намогильная плита.

Мы выехали на рассвете, когда солнце ещё не коснулось верхушек стен. Город спал, только колокола собора отбивали часы. За воротами началась дорога, знакомая и чужая одновременно. Лион, Альпы, Генуя — всё это было позади, но теперь мы шли дальше, на восток, через равнины Пьемонта к Апеннинам.

Дорога заняла две недели. Мы сменили лошадей три раза, ночевали в придорожных тавернах, где пахло чесноком и прогорклым маслом. В Альпах снова пошёл снег, но перевал был ниже, чем в прошлый раз, и мы прошли его за день. Педро ворчал, Мануэль молчал, я думал.

О таинственном голосе в коридоре. «Настоящий Феникс ещё не взлетел». Кто это мог быть? Посланник Ордена? Или человек Торквемады, проверявший нашу верность? Запах ладана и свечной огарок — такие не оставляют случайные прохожие.

— Кто это был, как думаешь? — спросил я Мануэля на ночлеге в Модене.

— Не знаю. Но если он хотел нас предупредить, то предупредил. Если напугать — напугал. Если запутать — справился, — ответил он, нарезая хлеб.

— А если он хотел сказать, что мы не туда идём?

— Тогда завтра повернём обратно.

Я усмехнулся, но внутри осталась тяжесть.

Флоренция встретила нас шумом, красками и запахами, от которых кружилась голова. Мы въехали в город через ворота Сан-Галло, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в тёплый охряной цвет. Улицы были узкими, но чистыми — по сравнению с Толедо здесь даже навоз убирали, и воздух пах не нечистотами, а жареным хлебом, свежей кожей и дешёвыми духами, которыми торговцы пытались перебить неизбежную вонь. Мостовая под копытами была ровной, из тёсаного камня, а не из булыжника, — лошади ступали увереннее. Дома тянулись вверх, в три-четыре этажа, с черепичными крышами и коваными решётками на окнах. Вездесущие колокола звонили к вечерне, заглушая крики торговцев.

— Богатый город, — заметил Педро, оглядываясь. — И гордый.

— Гордый — это мягко сказано, — ответил я. — Флорентийцы считают себя центром мира.

— А кто у них центр? Папа?

— Банкиры. И художники. И те, кто платит и тем, и другим.

Мы остановились в гостинице «Золотой лев» — такое же название, как в Лионе, но заведение было чище, дороже и спокойнее. Хозяин — сухой, поджарый флорентиец с цепкими глазами — принял наши грамоты, поклонился и выделил комнату на втором этаже, с окнами на площадь.

— Долго будете искать? — спросил он, когда Мануэль расплатился.

— Не знаем. Пока не найдём.

— Будьте осторожны. В городе неспокойно. После убийства Джулиано Медичи все ходят с оружием. И чужаков не любят.

— Мы не чужаки, мы паломники.

— Паломники не носят таких ножей, — он кивнул на пояс Мануэля, но спорить не стал.

Наутро мы отправились к первому адресу — банку Медичи. Контора находилась в старом квартале, в массивном здании с железными воротами и решётками на окнах. Нас встретил слуга, проводил во внутренний двор, где пахло ладаном и воском. Управляющий — толстый, важный, с перстнем на каждом пальце — долго изучал письма Торквемады, потом кивнул.

— Вы те самые… лекари? — спросил он, прищурившись.

— Те самые, — ответил я.

— Его преподобие писал о вас. Говорит, вы умеете находить то, что другие не видят. — Он убрал письма в ящик стола. — Надеюсь, вы найдёте и то, что ищете. Иначе Флоренция станет вашей могилой.

— Он просил помочь с поиском одного дома. Старого, на окраине, за рекой. Там раньше жил алхимик. Теперь дом пустует, но говорят, что по ночам там бывают люди.

— Кто?

— Не знаю. Но если вы хотите найти лабораторию, начинайте оттуда.

Он дал нам адрес и карту города — грубую, но с основными улицами.

Дом стоял за рекой Арно, в районе, где селились ремесленники и беднота. Узкий, трёхэтажный, с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами. Пахло здесь рыбой, тиной и чем-то химическим — кислотой, что ли. Я постучал. Никто не ответил.

— Ломаем? — спросил Педро.

— Сначала посмотрим сзади.

Мы обошли дом. С задней стороны была дверь, приоткрытая. Я толкнул её — она скрипнула, и внутрь потянуло спертым воздухом, смешанным с запахом смерти и гнилой плоти.

— Мануэль, трупный запах? — спросил я.

— Нет, — ответил он, принюхиваясь. — Консерванты. Там сохраняют тела для науки.

Мы вошли. Внутри было темно, но Мануэль зажёг трут. Первая комната оказалась пустой — только сломанные стулья да паутина. Вторая комната оказалась лабораторией. Длинные деревянные столы, залитые воском и чернильными пятнами, тянулись вдоль стен. На них — банки с мутными жидкостями, склянки с порошками, странные инструменты: щипцы, ножи с изогнутыми лезвиями, иглы, толстые, как шилья. Полки были заставлены в беспорядке, будто кто-то уходил в спешке. В воздухе висел тяжёлый, сладковато-химический запах — бальзамирующая жидкость, смешанная с чем-то горелым. В углу — клетки. Железные, ржавые, с запертыми дверцами. В одной — куча тряпья, когда-то белого, теперь серого, с бурыми пятнами. В другой — пусто. В третьей — кости. Мелкие, птичьи. Или мышиные. А может, и не их.

— Здесь, — сказал Мануэль, открывая дверцу. — Смотри.

В клетке лежала бумага — обрывок пергамента, свёрнутый в трубочку. Я развернул его. На одной стороне были набросаны формулы — я не понял ни слова. На другой — имя, выведенное знакомым почерком.

«Александр VI (Родриго Борджиа)».

— Папа? — прошептал Педро.

— Или будущий папа, — ответил Мануэль. — Борджиа. Кардинал, который станет понтификом, если верить слухам. Его имя уже называл Орсини.

— Значит, он глава Ордена?

— Или один из них.

Мы хотели уходить, когда снаружи раздались шаги. Много шагов. Я выглянул в щель — на улице, у входа, стояли люди в чёрных плащах. Человек пять, не меньше. С арбалетами.

— Засада, — прошептал Педро.

— Или они нас ждали, — ответил я.

— Теперь не важно, — сказал Мануэль, выхватывая нож. — Важно, кто из них умрёт первым.

— Что делаем?

— Прорываемся через заднюю дверь. Мануэль, растяжку на входе. Педро, ты первый. Я — прикрываю.

Мы бросились к чёрному ходу. За спиной раздался хруст — растяжка сработала, кто-то закричал. Мы выбежали в переулок, но там уже стояли двое. С мечами. Без арбалетов — видно, рассчитывали на ближний бой.

— Дорогу! — крикнул я, выхватывая нож.

Мануэль метнул свой — первый нападающий упал, схватившись за горло. Педро рубанул второго, и тот отступил, но не побежал. Сзади слышались крики — остальные преследователи обходили дом с другой стороны.

— На реку! — крикнул я.

Мы побежали к набережной. Арно здесь была широкой, тёмной, с редкими лодками у причалов. Я увидел баржу, готовую к отплытию, спрыгнул на неё, потянул за собой Педро. Мануэль заскочил последним, когда на берегу уже показались факелы.

— Отчаливай! — крикнул я капитану.

— Кто вы? — спросил он, хватаясь за руль.

— Те, кто заплатит, если ты не будешь задавать вопросов.

Я бросил ему горсть монет. Баржа отчалила, когда стрелы уже вонзались в борт.

— Живы, — выдохнул Педро.

— Живы, — согласился я.

Но бумага с именем Борджиа жгла руку. И я понял: мы только что влезли в осиное гнездо. И теперь нам предстоит узнать, кто из этих ос — королева.

Баржа причалила на рассвете, у старой мельницы за городом. Мы сошли на берег, когда небо начало сереть. Впереди был лес, а за ним — дорога в Болонью.

— Назад, в Толедо? — спросил Педро.

— Нет. Вперёд. В Рим. Борджиа там. И если он глава Ордена, мы должны знать это наверняка.

— А если не глава? Если это подстава? — Мануэль посмотрел на меня с сомнением.

— Тогда мы зря потратим время. Но имена не появляются сами собой в заброшенных лабораториях. Их оставляют те, кто хочет, чтобы их нашли. Или те, кто хочет, чтобы мы пошли по ложному следу.

— И ты готов рискнуть? — спросил Педро.

— Я готов. А вы?

Они переглянулись, но оба кивнули.

Мануэль молчал, но я чувствовал его взгляд на своей спине. Он знал: Рим — это не Флоренция. Там нас не будут ловить по одному. Там убьют сразу. Или сделают своими. Но выбора не было. Только вперёд, в логово зверя, у которого уже есть имя. А зверя с именем всегда легче убить. Или, по крайней мере, знать, кто будет тебя убивать.

Глава 21. В логове Борджиа

Дорога в Рим заняла неделю, и каждый день приносил новые опасности. Из Флоренции мы выехали на рассвете, когда город только просыпался. К полудню добрались до Сиены — города из красного кирпича, с узкими улочками и запахом жареного каштана. У ворот нас остановила стража. Начальник — коренастый, с бычьей шеей — подозрительно оглядел наши плащи.

— Вы испанцы? — спросил он.

— Торговцы из Барселоны, — ответил я.

— У вас оружие. И документы.

Пришлось показать грамоты Торквемады. Он побледнел, перекрестился и пропустил, даже не взяв плату.

— Надо было сразу показывать, — проворчал Педро.

— Если показывать сразу, они начинают думать, что мы их боимся, — ответил я. — И тогда проверяют каждую букву.

— А ты не боишься?

— Боюсь. Но не показываю.

За Сиеной потянулись холмы, покрытые виноградниками и оливковими рощами. Пахло землёй, травой и чем-то сладковатым — медоносами, что ли. Дорога была пыльной, но ровной, и мы двигались быстро, меняя лошадей на постоялых дворах. В Витербо переночевали в таверне, где хозяин, узнав, что мы испанцы, долго косился, но спорить не стал — заплатили золотом.

— Рим завтра, — сказал Мануэль, когда мы укладывались спать. — У тебя есть план?

— План простой: найти Борджиа, поговорить, понять, в Ордене он или нет.

— А если он в Ордене?

— Тогда мы должны это доказать.

— А если он прикажет нас убить?

— Тогда мы умрём, — ответил я. — Но не сразу.

Мануэль хмыкнул и отвернулся к стене. Педро уже храпел.

Рим встретил нас не так, как Флоренция. Там всё блестело — здесь камни были стёрты веками, кое-где залитые мочой и вином. Пахло жареным мясом, дешёвыми духами, лошадиным навозом, и знакомым сладковатым запахом паленого ладана, который преследовал нас ещё с прошлого визита. Вдали вздымались руины, а рядом ютились лачуги нищих. Город был огромным, шумным, полным священников в дорогих рясах и босых детей, просящих милостыню. Мы въехали в ворота Сан-Паоло, когда солнце уже клонилось к закату, и я сразу понял: здесь нас не ждут.

— Опять Рим, — проворчал Педро, оглядываясь. — В прошлый раз мы чуть не сгорели.

— В этот раз сгорим только если повезёт, — ответил я.

Борджиа жил в палаццо за Тибром, в районе, где селились кардиналы и богатые купцы. Дом был огромным, с колоннами и лепниной, с охраной у ворот и слугами в ливреях. Я подошёл к воротам, но стражники скрестил копья.

— Его преосвященство никого не принимает.

— У меня письмо от великого инквизитора Толедо, — сказал я, показывая конверт.

Стражник помедлил, взял письмо, скрылся за воротами. Вернулся через минуту, бледный.

— Вас пропустят. Но оружие оставите здесь.

Мануэль вздохнул, выложил на стол четыре кинжала.

— У тебя есть ещё? — спросил стражник.

— Только те, что в рукавах, — ответил Мануэль. — Но их ты не найдёшь.

Мы оставили ножи, но деревянный нож Хуана спрятали — его не считали за оружие.

Нас провели во внутренний двор, где пахло розами и чем-то сладковатым, знакомым. Там, на каменной скамье, сидел человек в чёрной сутане. Ему было лет пятьдесят, с острым лицом и холодными, как лёд, глазами. На пальце — перстень с рубином.

— Вы те самые испанцы? — спросил он.

— Мы, — ответил я.

— Кардинал Борджиа ждёт вас. Но предупреждаю: если вы попытаетесь его обмануть, вы не выйдете из этого дворца.

— Мы здесь не для обмана, — сказал я. — Мы здесь для правды.

Человек усмехнулся и провёл нас в приёмный зал.

Кардинал Борджиа сидел в кресле у камина, сжимая в руке бокал с вином. Он был высоким, плотным, с длинными пальцами и цепким взглядом. Одет в красную мантию, на шее — золотая цепь. При нашем появлении он даже не поднял головы.

— Садитесь, — сказал он. — Вино?

— Не пьём, — ответил я.

— Зря. Мои виноградники дают лучшее в Италии.

— Мы здесь не за этим.

— А за чем? — он поднял глаза. — Вы — Диего де Альмасан, бывший следователь инквизиции, беглец, которого ищет герцог Альба. Вы — Мануэль, палач и лекарь. А это — Педро, старый солдат. Вы пришли в мой дом, чтобы обвинить меня в ереси?

— Нет. Чтобы спросить, кто вы.

— Я кардинал. И возможно, будущий папа.

— Вы — член Ордена Феникса? — спросил я прямо.

Он усмехнулся, отпил вино.

— А если и да? Что вы сделаете? Донесёте Торквемаде? Он и так знает. Но не трогает меня, потому что я нужен ему.

— Зачем?

— Затем, что я могу влиять на выборы папы. А он — на королеву Изабеллу. Мы обмениваемся услугами.

— Даже если это покрывает убийства детей?

Борджиа поставил бокал. Лицо его стало жёстким.

— Я не убиваю детей. Я защищаю Церковь. Орден Феникса — это не убийцы. Мы ищем знание. А дети, о которых вы говорите, — это эксперименты, которые ставились для спасения тысяч. Жизнь одного ребёнка против тысяч спасённых — вы, следователь, должны понимать арифметику.

— Арифметику? — я сжал кулаки. — Жизнь не арифметика. И вы не Бог, чтобы решать.

— Вы ничем не лучше герцога Альбы, — сказал Мануэль.

— Может быть, — он усмехнулся. — Но я умнее. И живучее. А вы, господа, слишком много знаете. И слишком мало понимаете.

Он хлопнул в ладоши. Дверь открылась, и вошли солдаты.

— Обыщите их. И заприте в подвале. Я решу, что с ними делать, утром.

Мы не сопротивлялись. Нас вывели, обыскали, отобрали всё, даже деревянный нож. Заперли в каменной камере с низким потолком и сырыми стенами. Пахло плесенью и мышами.

— Вот и попали, — сказал Педро.

— Мы и шли сюда, — ответил я.

— Ты знал?

— Знал, что он не отпустит нас. Но мне нужно было увидеть его лицо. И понять, кто он.

— И кто же?

— Психопат. Но умный. И опасный.

Ночь прошла тревожно. Я не спал — сидел в углу, сжимая в руке верёвку, которую незаметно отмотал от мешка. Мануэль лежал рядом, притворялся спящим. Педро храпел — или делал вид.

Перед рассветом в двери лязгнул засов. Вошли солдаты с факелами.

— Выходите. Кардинал ждёт.

Нас вывели во двор. Борджиа стоял у фонтана, кормил рыбок.

— Я решил, что делать с вами. Вы слишком опасны, чтобы отпустить. Но слишком ценны, чтобы убить. Поэтому я предлагаю вам сделку.

— Какую? — спросил я.

— Вы работаете на меня. Ищете врагов Ордена в Риме. Тех, кто хочет его уничтожить. В обмен — жизнь и свобода. И деньги.

— А если мы откажемся?

— Тогда вы умрёте. Медленно и больно. Выбирайте.

Я посмотрел на Мануэля. Тот кивнул.

— Согласны, — сказал я.

— Умно. Тогда идите. И не вздумайте предать.

Нас вывели за ворота, вернули оружие, но не деревянный нож. Я спросил, где он. Солдат усмехнулся: «Кардинал забрал. Сказал, что это на память».

— Без него мы не уйдём, — сказал я.

— Уйдёте. Или умрёте.

Я хотел броситься на него, но Мануэль удержал.

— Не сейчас, — прошептал он.

Мы отошли на безопасное расстояние. Педро сжимал меч, готовый к бою. Мануэль смотрел на палаццо.

— Что будем делать? — спросил Педро.

— Сначала — найти убежище. Потом — ждать ночи. У меня есть кое-какие навыки, которым я научился в Толедо: открывать замки без ключей.

— А если нас поймают?

— Тогда мы умрём. Но не сдадимся.

Мануэль кивнул.

— Я пойду с тобой. Педро останется в таверне на подстраховке. Если мы не вернёмся к утру — уходи в Арагон. Предупреди Хуана.

Педро хотел возразить, но я жестом остановил его.

— Это приказ.

Я сжал кулак. В этот раз мы не уйдём без ответа. И без деревянного ножа Хуана, который стал символом нашей свободы. Даже если для этого придётся взломать ворота самого дьявола.

Глава 22. Нож и правда

Таверна, где мы оставили Педро, называлась «Римская роза» и находилась в переулке за Тибром — грязная, прокуренная, с запахом кислого вина и жареного лука, въевшимся в стены. Пол был земляной, утрамбованный, с вкраплениями соломы. Глиняные миски на столах — потёртые, с трещинами. Масляная лампа под потолком коптила, отбрасывая пляшущие тени. Где-то в углу храпел пьяный, за стойкой ругался хозяин с подавальщицей. Мы с Мануэлем сидели в углу, пили отвратительную похлёбку и ждали, когда стемнеет. Педро ушёл на разведку ещё засветло, вернулся через час.

— Охрана у ворот, двое. Внутри ещё четверо, но они меняются. Чёрный ход есть, со стороны сада. Там решётка, но я нашёл щель.

— Откуда ты знаешь про чёрный ход? — спросил Мануэль.

— Спросил у служанки. За монету, — Педро усмехнулся. — Люди болтают. Особенно если им заплатить.

— Ты рисковал, — сказал Мануэль.

— Я старый солдат. Риск — моя работа.

— Работа палача — более надёжная, — ответил Мануэль. — Там рискуют другие.

Я кивнул. В моём времени это называлось «оперативная работа». Здесь — просто наблюдение и немного серебра.

— Когда выходим?

— В полночь. Когда стража меняется, у них бывает перерыв на вино.

Ночь опустилась на Рим, как крышка гроба. Луна пряталась за тучами, и улицы погрузились в вязкую, маслянистую тьму, в которой даже фонари казались тусклыми, бессильными. Холодный камень тянул тепло из подошв, воздух был влажным, тяжёлым — пахло рекой, сыростью и чем-то сладковато-гнилостным. Мы шли без факелов, держась за стены, прислушиваясь к каждому шороху. Шаги отдавались глухим эхом, и мне казалось, что их слышно за квартал.

— Здесь, — прошептал Педро, останавливаясь у высокой стены, поросшей плющом.

Решётка чёрного хода была старой, кое-где проржавевшей. Я вставил в щель отмычку — тонкую пластину, которую выточил ещё в Толедо из обломка кинжала. Замок щёлкнул, и решётка поддалась.

— Внутрь, — сказал я.

Мы скользнули в сад. Здесь пахло розами и влажной землёй. Где-то журчал фонтан. В доме горели редкие свечи, но окна были затянуты бычьим пузырём — света почти не пробивалось.

— Мануэль, ты знаешь, где кабинет Борджиа?

— Должен быть на втором этаже. Такие палаццо всегда строят одинаково.

Мы двинулись вдоль стены. Дверь в дом оказалась не заперта — видно, слуги забыли. Мы вошли. Внутри пахло воском, старым деревом и благовониями. Слышались шаги — где-то наверху ходила охрана.

— На лестницу, — прошептал Мануэль.

Мы поднялись. На втором этаже коридор был узким, с низким сводом. Я насчитал пять дверей. Третья была массивной, с бронзовыми накладками.

— Здесь.

Я прижался ухом к двери. Тишина. Отмычка сработала с третьей попытки. Мы вошли.

Кабинет Борджиа был огромным, с высоким потолком, расписанным фресками. В углу — камин, в котором ещё тлели угли. На стенах — книги, картины, какие-то странные инструменты. На столе — бумаги, чернильница, перья. И деревянный нож Хуана. Лежал на виду, как трофей.

— Забирай и уходим, — сказал Мануэль.

Я шагнул к столу, но в тот же миг зажглись факелы.

— Я ждал вас, — раздался голос. Борджиа стоял в дверях, за его спиной — шестеро солдат с арбалетами. — Вы думали, я поверил, что вы согласитесь работать на меня? Я знал, что вы вернётесь.

— Тогда зачем вы нас отпустили? — спросил я.

— Чтобы поймать с поличным. Теперь вы — воры. Никто не поверит, что вы искали правду.

Он махнул рукой. Солдаты подняли арбалеты.

— Не стрелять! — крикнул я, падая на пол.

Мануэль метнул нож — один из солдат рухнул, схватившись за горло.

— Восемь осталось, — прохрипел он, выхватывая второй.

— Ты ведёшь счёт? — крикнул Педро, отбивая удар.

— В этой работе счёт — всё.

Я выхватил отмычку, бросил в лицо другому — он отшатнулся.

— Назад! — крикнул Педро.

Мы сцепились. Стрелы свистели мимо, вонзаясь в стены, выбивая щепки из деревянных панелей. Я схватил со стола деревянный нож, сунул за пояс. Мануэль прикрывал меня, отбиваясь кинжалом. Педро рубанул одного из солдат, но второй ударил его древком копья в плечо. Педро пошатнулся, упал на колено.

— Уходите! — крикнул он.

— Вместе, — ответил Мануэль, подхватывая его.

Мы бросились к окну. Я выбил раму ногой, и мы выпрыгнули в сад. За спиной слышались крики, топот, звон оружия. Мы бежали через кусты, ломая ветки, не оглядываясь.

— К реке! — крикнул я.

Мы добежали до набережной, когда сзади уже показались факелы. Я увидел лодку, спрыгнул в неё, потянул за собой Мануэля и Педро. Оттолкнулся веслом. Стрелы упали в воду, не долетев.

— Живы? — спросил я.

— Педро ранен, — ответил Мануэль. — Плечо. Кость цела, но крови много.

— Зашьём.

— А нож?

Я вытащил деревянный нож Хуана. Он был цел, только на лезвии — тёмные пятна. Кровь? Не моя. Не наша.

— Добыл, — сказал я.

— И что дальше? — спросил Педро, зажимая рану.

— Теперь уходим. В Толедо. Торквемада должен знать, что Борджиа — не главный.

— Почему ты так решил?

— Потому что он слишком легко нас отпустил. И слишком легко поймал. Ему не нужна наша смерть. Ему нужно, чтобы мы думали, что он — цель.

Мы причалили к берегу на рассвете. Рим оставался за спиной, закрытый туманом. Я сжимал в руке деревянный нож и смотрел на восток, где вставало солнце.

— Вперёд, в Толедо, — сказал я.

Дорога обратно заняла несколько недель. Мануэль перевязывал Педро, я правил лошадьми. Мы почти не говорили. В Толедо нас встретил Торквемада — бледный, взволнованный.

— Вы живы, — сказал он.

— Живы, — ответил я. — Но Борджиа — не тот, кого мы ищем. Он пешка. Настоящий глава Ордена — кто-то другой.

— Кто?

— Пока не знаю. Но у меня есть зацепка.

Я вытащил из-за пазухи клочок бумаги, который успел схватить со стола Борджиа. На нём был набросан герб и имя: «Лоренцо Медичи».

— Флоренция, — прошептал Мануэль. — Мы снова едем во Флоренцию.

Торквемада взял бумагу, долго рассматривал, потом покачал головой.

— Медичи — не тот, кем кажется. Если он замешан, это война с целым городом. Вы уверены?

— Нет, — ответил я. — Но другого пути нет.

— Тогда ступайте. И помните: в этот раз не попадайтесь.

За окном начиналась новая ночь. Я сжимал нож Хуана и думал: игра продолжается. И в этот раз мы не уйдём без ответа. Потому что если мы уйдём сейчас, то следующим будет кто-то из нас. Или все.

Глава 23. Имя Феникса

Утро в Толедо выдалось хмурым, с низкими тучами, которые не обещали дождя, но давили на плечи, как мешок с камнями. В канцелярии пахло воском, старыми бумагами и тем особенным, кисловатым духом, который бывает только в местах, где слишком долго ждут новостей. Я сидел на скамье, перебирал снаряжение, которое Мануэль разложил на столе: три ножа, отмычки, фляги, сухари, запечатанные письма Торквемады. Педро, с перевязанным плечом, ворчал, что рана болит, но он готов ехать. Мануэль молчал — его молчание всегда было красноречивее слов.

— Ты уверен, что Медичи — наш человек? — спросил Педро, затягивая подпругу.

— Не уверен, — ответил я, проверяя, на месте ли деревянный нож Хуана. — Но он — единственная нить, которая осталась.

— А если он нас выдаст? — Педро поморщился, когда ремень коснулся раненого плеча.

— Тогда мы умрём во Флоренции. Это не хуже, чем умереть в Толедо. По крайней мере, там будет на что посмотреть перед смертью.

Мануэль усмехнулся — впервые за несколько дней.

Дорога до Флоренции заняла двадцать дней. Мы не спешили, берегли лошадей и силы Педро. Заночевали в Болонье, где Мануэль купил мазь для раны, пахнущую дёгтем и чем-то горьким — можжевельником, что ли. Пахло там кожей, жареным луком и страхом — люди косились на наши плащи, но не лезли. Хозяин таверны, узнав, что мы испанцы, долго мялся, но серебро сделало своё дело.

— Вам бы не соваться во Флоренцию, — сказал он, подавая ужин. — Там сейчас неспокойно.

— Нам везде неспокойно, — ответил я. — Это наша работа.

Въехали во Флоренцию на рассвете, когда город только просыпался, а колокола Санта-Мария-дель-Фьоре отбивали заутреню. Их звон был низким, тяжёлым, и каждый удар отдавался в груди, как напоминание о том, что мы здесь не в первый раз. Флоренция встретила нас иначе, чем в прошлый раз. Тогда она казалась шумной, богатой, наглой. Теперь — настороженной. На улицах было меньше народу, лавки открывались поздно, а стражи — больше. Пахло всё так же — кожей, красками, жареным мясом, но к этим запахам примешивался страх. Кто-то кого-то боялся. Может, нас. Может, друг друга. Где-то в переулке плакал ребёнок, где-то ругались торговцы.

— Дворец Медичи в центре, — сказал я, сверяясь с картой, которую набросал ещё в Толедо.

— Туда идём? — спросил Педро.

— Сначала — в гостиницу. Помыться, переодеться. К Медичи не ходят в пыльных плащах. И с запахом конского пота.

Гостиница «Под золотым львом» оказалась чище «Римской розы», но не намного. Хозяин — низенький, юркий, с маслеными глазками — узнав, что мы к Медичи, поклонился и выделил лучшие комнаты. Пахло здесь лавандой и старым деревом. На стенах висели гобелены с охотничьими сценами, на полу лежали циновки из тростника.

— Его светлость принимает по вечерам, — сказал он. — Но вы должны записаться к секретарю.

— Запишемся. И пришлите нам горячей воды. Много.

Мы привели себя в порядок. Педро натянул чистую рубаху, под которой скрывалась повязка. Мануэль надел тёмную тунику, в которой не было видно ножей. Я — простой, но дорогой камзол, который купил ещё в Толедо. В зеркале — мутном, с пятнами — отражался не следователь и не беглец, а купец из Барселоны. Или тот, кто хотел им казаться.

— Выглядишь как придворный, — заметил Педро.

— Только не говори это Медичи, — ответил я. — Он может принять за оскорбление.

Дворец Медичи стоял на широкой улице, в тени собора. Массивное здание из серого камня, с башнями и решётками на окнах. У ворот — стража в синих плащах, с алебардами. Я подошёл, назвал имя, показал письма Торквемады. Стражник скрылся, вернулся через минуту, бледный.

— Его светлость ждёт вас. Следуйте за мной.

Внутри пахло воском, старым деревом и книгами. На стенах — картины, гобелены, какие-то странные инструменты — астролябии, глобусы, часы. Мы прошли через анфиладу залов, поднялись по лестнице. Нас встретил секретарь — сухой, с длинным носом и цепкими глазами.

— Вы те самые испанцы?

— Мы.

— Его светлость предупреждён. Он примет вас, но не более чем на час.

— Нам хватит. Мы не говорим долго. Только по делу.

Нас провели в кабинет. Лоренцо Медичи сидел в кресле у окна, перебирая бумаги. Ему было лет сорок, с волевым лицом, умными глазами и лёгкой хромотой — когда он встал, я заметил, что он опирается на трость. Одет просто, но дорого — в бархатный камзол, расшитый золотом. На столе — чернильница, гусиные перья, стопка писем.

— Диего де Альмасан, — сказал он, не поднимая головы. — Я слышал о вас. И о ваших похождениях в Риме.

— Надеюсь, только хорошее, — ответил я.

— Разное, — он усмехнулся, отложил перо и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлым, оценивающим. — Садитесь. Рассказывайте.

Мы сели. Я рассказал о Борджиа, о деревянном ноже, о клочке бумаги с его именем. Медичи слушал молча, не перебивая, только иногда постукивал пальцами по подлокотнику.

— Я не глава Ордена, — сказал он, когда я закончил. — Я был его спонсором. Пока не понял, что они замышляют.

— И что же?

— Они хотят поставить своего папу. Контролировать церковь, а через неё — всю Европу. Борджиа — их кандидат. Удобная марионетка: умный, жестокий, беспринципный.

— А вы?

— Я финансировал их исследования в надежде, что они найдут лекарства от болезней. Вместо этого они начали ставить опыты на детях. Я вышел из Ордена три года назад. Как только понял, куда дует ветер.

— Но ваше имя осталось в их документах.

— Борджиа подставил меня. Он знал, что если вы найдёте моё имя, то придёте ко мне. А если придёте ко мне, то я стану подозреваемым. Или жертвой. Или козлом отпущения.

— Вы хотите сказать, что Борджиа использует вас как приманку?

— Не только меня. Всех, кто когда-то был связан с Орденом. У него длинный список. Я не первый. И не последний.

— Кто тогда настоящий глава?

Медичи помолчал, посмотрел в окно. За стеклом — виднелось серое небо.

— Его имя вы знаете. Точнее, слышали. Это тот, кто приходил к вам в Толедо в тот самый вечер. Тот, кто сказал: «Настоящий Феникс ещё не взлетел».

— Дон Луис? — я почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Его псевдоним. Настоящее имя — Луис де Сантанхель. Он — финансовый советник короля Фердинанда. И он — великий магистр Ордена Феникса.

Я похолодел. Сантанхель. Тот самый, кто дал деньги Колумбу. Тот, кто был приближён к королю. Тот, кого мы никогда не подозревали. В моём времени его бы назвали «серым кардиналом». Здесь — просто богатым евреем, который умел делать деньги и не боялся рисковать.

— Где он сейчас?

— В Барселоне. Или в Мадриде. Или в Риме. Он везде и нигде. Его невозможно поймать, потому что он всегда на шаг впереди.

— Вы знаете, где его лаборатория? — спросил Мануэль, впервые за время разговора.

— В Валенсии. В старом замке, за городом. Там он ставит свои опыты. Но если вы пойдёте туда, вас убьют. У него там своя армия.

— Убьют или нет — не важно, — сказал Мануэль. — Главное — знать.

Медичи смотрел на нас долго, потом кивнул. В глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение — или на жалость.

— Вы смелые. Или глупые. Но я помогу вам. Дам письма к моим людям в Валенсии. И деньги. Остальное — сами.

— Спасибо, — ответил я.

— Не за что. У нас общий враг. А врага моего врага я готов считать другом. По крайней мере, на время.

Мы вышли из дворца, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в багровый цвет. Педро держался за плечо, но шёл ровно. Мануэль молчал, только перебирал в руке письма, которые дал Медичи.

— Что думаешь? — спросил я, когда мы отошли на безопасное расстояние.

— Думаю, он сказал правду, — ответил Мануэль. — Но не всю.

— Чего не договорил?

— Он до сих пор боится Ордена. И не хочет, чтобы они узнали, что он нас послал.

— А ты? — спросил я Педро.

— Я думаю, что мы не должны ему доверять. Но и игнорировать не можем. Как говорится, волков бояться — в лес не ходить. А мы уже в лесу.

— Значит, едем в Валенсию.

— Едем.

Мы сели на лошадей и поехали к воротам. Город провожал нас колокольным звоном — к вечерне. В воздухе пахло дымом и сыростью, где-то вдалеке лаяли собаки.

Дорога в Валенсию заняла неделю. Мы ехали через горы, равнины, мимо замков и деревень, останавливаясь на ночлег в придорожных тавернах, где пахло чесноком и прогорклым маслом. Педро почти поправился — рана затянулась, хотя рука ещё болела. Мануэль готовил оружие, точил ножи, пересыпал порошки. Я думал.

О Сантанхеле. О том, как он узнал о нас. О том, почему не убил тогда в Толедо, а только предупредил. О том, что его лаборатория в старом замке — это последняя нить, ведущая к разгадке. И о том, что мы идём туда, зная, что нас, скорее всего, ждёт ловушка.

— Ты знаешь, что мы можем не вернуться? — спросил Мануэль, когда мы остановились на ночлег в последней деревне перед Валенсией.

— Знаю, — ответил я, глядя на огонь. — Но если не мы, то кто?

— Другие. Всегда есть другие.

— Другие не знают того, что знаем мы. У них нет ножа Хуана. И нет нашей злости.

Мануэль усмехнулся.

— Ты веришь в злость?

— Верю в правду. А злость помогает её искать.

Впереди был старый замок. Мы знали, что войдём туда. Потому что если мы не войдём, то нас найдут. И тогда игра закончится. Но не в нашу пользу.

Замок стоял на холме, окружённый редкими соснами. Стены из серого камня, местами обвалившиеся, с узкими окнами-бойницами. Внутри, за воротами, горели факелы — кто-то был дома.

— Лаборатория? — спросил Педро, оглядываясь.

— Или засада, — ответил Мануэль.

— Узнаем, — сказал я, сжимая в руке деревянный нож Хуана.

Мы двинулись вперёд. Ветер нёс запах — сладковатый, знакомый. Тот самый, что преследовал нас от самого Толедо. И я понял: он здесь. Сантанхель. Феникс. Тот, кто дергал за нитки. И сегодня мы выясним, кто он на самом деле. Или умрём, пытаясь это сделать. Но другого выхода не было. Только вперёд, в логово зверя, у которого наконец появилось имя.