Импровиз. Одиночество менестреля

Пролог

Реналла не думала, что способна когда-либо испытать настоящий ужас. Просто так пугалась она часто, как и свойственно девочкам. Увиденная в полумраке спальни крыса; нетопырь, влетевший в окно; ухающая ночью болотная выпь; крики кружащего рядом с замком козодоя; злая собака; бык, которого выпасали на лугу, а чтобы добраться до опушки с зарослями малины, нужно было пройти мимо него или сделать большой крюк по задворкам, где, опять же, можно запросто влезть в крапиву, ничего хорошего не сулящую босым ногам. Боялась чудищ и демонов из сказок, что на ночь глядя рассказывала ей нянька. Став чуть постарше, она боялась за жизнь отца, отправляющегося на войну с Унсалой. За менестреля Ланса альт Грегора, который должен был драться на дуэли с сыном посланника с островов. И за сына посланника тоже немножко. Боялась за мужа, который отличался задиристым нравом и часто ввязывался в поединки. Боялась, когда осталась одна в Аркайле и когда приехали родители Деррика. Боялась бежать в карете прана Гвена альт Раста. Очень сильно боялась, когда стала свидетельницей убийства знаменщика Толбо. Но оказалось, что эти страхи — сущая безделица.

Ведь ни крыса, ни бык, ни, тем более, свёкор со свекровью не угрожали её жизни непосредственно. А переживания за кого-то, пусть даже и за близкого человека, так и останутся переживаниями, даже если они очень сильные и не находишь себе места, и темнеет в глазах, дрожат руки и ноги.

Но первый обстрел Вожерона...

Начался он среди бела дня, когда Реналла, скучая у окошка — а покидать подворье, где квартировалось командование Роты Стальных Котов, ей запретили строго настрого — решила позвать служанку и расчесать волосы. Марша, по всему похоже, была готова молиться на Реналлу. Ещё бы! Многие селянки и дворовые девки успевали от рождения вырасти, выйти замуж, нарожать детей и состариться, нянча внуков, а города так и не видели. Для четырнадцатилетней девчонки Вожерон казался столицей — двухэтажные дома с каменным основанием, черепичные крыши, позолоченные купола храмов, ратуша, замощённая камнем рыночная площадь. А ещё — военные... Красавцы-праны, как свои, местные, так и кевинальцы, вирулийцы, даже несколько унсальцев. Одетые в яркие камзолы, начищенные кирасы, шлемы с плюмажём. С гербами Домов на груди. Вооружённые шпагами и кинжалами. Первые насколько дней Марша наблюдала за ними с раскрытым ртом и выпученными глазами. Потом немного пообвыклась, но всё равно обмирала при виде офицеров. Не зная, как ещё выразить благодарность, она ухаживала за Реналлой старательно и самозабвенно. Само собой, успевая выкроить время для того,чтобы выбежать на улицу и поглазеть на военных.

Реналла устроилась у окна, но едва только Марша провела по её волосам костяной расчёской, вдалеке что-то загрохотало. Сам по себе гром канонады давно никого не удивлял в Вожероне. Всю минувшую неделю сводки с полей сражений становились хуже и хуже. Армия Аркайла, используя численный перевес, теснила войска бунтовщиков, отбросив их с первоначально занимаемых позиций на добрый десяток лиг. Пран Жерон сутками не покидал седла, появляясь в расположении Роты лишь для того, чтобы переодеться, сменив заскорузлое от пота и пыли платье на новое и поспать одну две стражи. Его лейтенанты сбивались с ног, поддерживая боеспособность не только Роты Стальных Котов, но и отрядов местного ополчения. Дворянская самооборона, как назывались эти отряды из числа вассалов Домов Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи стремились в битву, не задумываясь, чем это грозит.

Об этом рассказал Реналле пран Пьетро, вернувшийся на один день из Аледе, где его сменил Сергио альт Табаска. Форты, где стояли гарнизоны повстанцев ещё держались. Не сдавался городок Глевер, отстоявший от Вожерона на пять-шесть лиг. Его обороняла ещё одна Рота, нанятая праном Клеаном в Кевинале — Сладкие Демоны. Количеством солдат и выучкой она уступала «стальным котам», но превосходила их беззаботным отношением к смерти. Отчаянными вылазками они так напугали аркайлцев, что те не решались пойти на штурм, хотя у Глевера не было крепостной стены.

Одно единственное полевое сражение окончилось вничью. Потери с обеих сторон оказались слишком тяжёлыми, чтобы у командиров возникло желание пытаться повторить. Только в Вожерон два дня свозили раненых. Лейтенант Марцель, возглавивший «младших сыновей» носился день и ночь по тылам атакующих сил, уничтожая обозы и вырезая отряды фуражиров. Во многом благодаря его неустанным трудам наступление приостановилось. Воякам герцога-консорта приходилось едва ли не каждую телегу с солониной охранять так, будто там бочонки с серебром. Начались грабежи местных крестьян — амбары выгребались до последнего зёрнышка, овец, кров и свиней пустили под нож. В ответ люди уходили, оставляя поселения пустыми, как во время чумы. Кто-то просто бежал, куда глаза глядят, кто-то приходил в Вожерон и просил оружие, чтобы мстить. Реналла искренне недоумевала, каким образом столичные праны намерены править этими провинциями, если победят? Нужны им земли с людьми или достаточно будет просто завоевать пустыню, а потом нагнать переселенцев с севера Аркайла, раздаривая наделы всем желающим?

По рассказам того же Пьетро, в армии Эйлии альт Ставоса появились особые отряды, больше похожие на шайки грабителей. Они носили чёрные повязки, вышитые серебром, что должно было означать единство правящих Домов Аркайла — Чёрного Единорога и Серебряного Барса. Называли себя — «правые». Утверждали, что главная ценность для них — единый и неделимый Аркайл под мудрым правлением герцогини Маризы. Они скакали по дорогам, врывались в сёла, оттуда ещё не бежали все жители, грабили, насиловали, убивали. Вешая крестьян на деревьях, зачитывали приговор о том, что, де, пойман очередной кевинальский шпион или наёмник. Кстати, последних ненавидели особой, смертельной ненавистью. Захватив в плен, могли долго издеваться, отрубать пальцы, выжигать глаза, а потом распять на солнцепёке и оставить умирать медленной смертью. Несколько раз «лишённые наследства» устраивали «правым» засады. Честного боя с умелым противникам те не любили и старались уйти, огрызаясь и отстреливаясь.

Но, как бы то ни было, правительственные войска теснили повстанцев. Роты несли потери. Ополчение несколько раз оказывалось под угрозой полного истребления. В каждом доме Вожерона лежал хотя бы один раненый. На рыночной площади установили шатры, там простреленных, проткнутых пиками или шпагами, порубленных палашами складывали рядами на расстеленные одеяла. Реналла хотела выбраться туда, чтобы помогать — менять повязки и смоченные уксусом тряпки на головах у тех, чьи раны воспалились, подносить воду, или растирать снадобья в ступках. Такая работа сейчас почиталась за честь среди вожеронских благородных пран. Говорят, даже герцогиня-регентша изволила появляться под холщовыми пологами, вселяя боевой дух в легкораненых и скрашивая последние дни умирающим. Но неумолимый Бардок строго-настрого Реналле идти в толпу. При необходимости молчаливый слуга прана Гвена умел быть убедительным. «Я и без того не знаю, как буду оправдываться, что позволил вам оказаться в городе, который вот-вот захватит жестокий враг! — заявил он, скрестив руки на груди и буравя Реналлу пристальным взглядом. — Сидели бы под крылышком праны Нателлы и горя не знали. Так нет же, захотелось справедливости!» Пошёл на единственную уступку — позволил Марше приносить тряпки, которые после служанка и госпожа трепали на корпию и передавали лекарям и их добровольным помощникам.

А третьего дня привезли раненого лейтенанта Марцеля, и Реналле всё-таки пришлось вспомнить давно позабытые навыки. Гоняясь за «правыми», летучий отряд «младших сыновей» напоролся на полуэскадрон рейтар. Наёмники сработали на опережение — ударили коней шпорами и устремились на врага со шпагами в вытянутых вперёд руках. Кираса от такого удара защитит, но если клинок направить в лицо, то это — верная смерть. А если промахнулся и конь пронёс тебя дальше, доставай из кобуры «прилучник» и бей в упор. Рейтаров разнесли в пух и прах, ни один не ушёл, но, к несчастью для прана Марцеля, один из аркайлцев успел ударить его палашом. Подставленная шпага сломалась у крестовины. Палаш упал наискось у плеча, сломав лейтенанту ключицу и разрубив два верхних ребра.

Прана Марцеля принесли на носилках. Сутки его душа колебалась на зыбкой грани жизни и смерти. Жар, бред, слабость. Он лишь стонал, когда промывали рану и ротный лекарь тонкими щипцами удалял осколки кости. Реналла и Марша помогали врачевателю, как могли. Полоскали в чистой воде окровавленные лоскуты, подвали корпию. Держали лейтенанта, чтобы тот, не приведи Вседержитель, не дёрнулся, когда шили рану, и не навредил себе.

Не многие верили, что Марцель останется на этом свете, но, видно, святая Маркитта, чей образок он всегда носил на груди, помогла офицеру. Через сутки жар и вызванная им лихорадка приутихли, осталась только слабость. Теперь молодость и здоровье должны были взять верх над хворью, хотя лекарь предрекал, что Марцель останется калекой до конца дней своих. Подвижность к руке не вернётся уже никогда. Не то, что шпагу, он и вилку или нож не сможет правильно применить правой рукой. И ведь такой молодой... Вряд ли кевинальскому прану исполнилось больше четверти века.

Именно об этом размышляла Реналла, когда Марша начала расчёсывать ей волосы. Когда неизлечимое увечье получает человек, немало поживший, успевший обзавестись наследниками, его, конечно, жалко, но можно смириться. Но совсем молодой дворянин, посвятивший жизнь карьере военного... Не просто военного, а наёмника, где твой успех и доход напрямую зависят от умения сражаться. Даже, если раны зарубцуются без осложнений, Марцеля ждёт либо нищета, либо жизнь приживалы в замке того из родичей, чьи права на наследство предпочтительнее.

В открытое окно врывался осенний ветерок. В меру тёплый, в меру прохладный, особенно по сравнению с жарким летом южного Аркайла. Выросшая на севере, Реналла никак не могла привыкнуть к удушливому зною, засухе и всепроникающей пыли. На её родине летние месяцы изобиловали дождями, на которые крестьяне часто сетовали — не дают подняться ржи и просу. Часто приходилось топить камин, а выходя из замка, накидывать плотный холщовый плащ, защищающий от ветра и от сырости. Здесь же осенью было тепло, как летом, а летом — жарко, как в Преисподней. А как же тогда живёт народ в Вирулии или, того ужаснее, на островах Айа-Багаан? Они же ещё южнее... Читая в книгах о том, что если долго-долго плыть, то рано ил поздно вода станет такой горячей, что начнёт кипеть, Реналла вначале верила — так и будет. Потом здравый смысл возобладал — конечно же, это выдумки. Но сейчас она склонна была вернуться к первоначальной уверенности.

На противный свист, послышавшийся со стороны крепостной стены, она сперва не обратила внимания. Но неожиданно земля содрогнулась. Взметнулись занавески. Тугая волна воздуха ударила в окно. Взбрыкнул столик, сбрасывая с себя зеркало в черепаховой оправе и флакончик с розовым маслом. Слетел с петель ставень.

Марша ойкнула и, выронив гребень, прижала ладони к лицу.

А Реналла сидела, оцепенев. Что случилось? Рухнул дом? Взорвался запас пушечного зелья?

Снова свист.

Снова грохот.

Чуть в отдалении.

Пронзительно заржала лошадь.

— Надо что-то делать? — повернулась Реналла к служанке.

Девчонку сотрясала крупная дрожь. Она молчала, выпучив глаза, как озёрная лягушка.

Одновременно с новым взрывом в распахнутую дверь ворвался Бардок.

Тёмные волосы и куртка из чёрной кожи припорошены белой пудрой. Не сразу Реналла сообразила, что это не пудра, а мелкая штукатурка, посыпавшаяся с потолка. Точно такая же покрывала подол её платья и перепуганное лицо Марши. Именно поэтому она казалась такой бледной.

— Что сидите? — не крикнул, не проговорил, а зарычал доверенный человек прана Гвена альт Раста. — Ждёте, когда ядро в окно влетит?

— Ка-какое ядро? — заикаясь от испуга, промямлила Реналла.

— Здоровенное! Вот такое! — Бардок свёл ладони на полтора локтя. — Быстро уходим!

Реналла вскочила, но вспомнила, что волосы у неё распущены. Попыталась закрутить их в узел, но, растерявшись, никак не могла найти шпильку. Хотя бы одну. Марша всё это время не отрывала от хозяйки бессмысленного взгляда.

— Да живее вы! — рявкнул Бардок, замахиваясь, чтобы отпустить служанке затрещину.

Девушка встрепенулась, всхлипнула и закричала:

— Бежим!

К счастью, Реналле на глаза попалась не одна, а полдюжины шпилек. Она наскоро, как смогла, закрутила волосы на затылке.

— Что происходит? — спросила она уже на лестнице.

— Город обстреливают!

— Из пушек?

— Нет, из рогаток!

— Но ведь...

— Умоляю, прана Реналла, быстрее! Все уже на улице!

— А пран Марцель? — Неожиданная мысль заставила её замереть на половине шага.

— Что «пран Марцель»?

— Его вынесли?

— Откуда мне знать?

— Надо посмотреть! — Реналла развернулась и кинулась в комнату, где лежал раненый лейтенант.

— Куда! — закричал ей вслед Бардок, но, волей неволей, побежал следом.

Марша не отставала от них. Скорее всего, она до одури боялась оставаться одна перед лицом неизвестности.

Пран Марцель лежал на койке. Глаза закрыты, дыхание прерывистое.

— Его нужно вынести! — воскликнула Реналла, невольно приседая, поскольку на город обрушилось очередное ядро.

— Как мы его вытащим? — пожал плечами Бардок. — Носилок-то нет...

— Но нельзя же его бросать! Вдруг сюда попадут!

— Потому-то я и талдычу, чтобы вы шли отсюда поскорей.

— Я без него не пойду! — Несмотря на предательскую дрожь, ответила Реналла.

— Ну что с вами делать... — Вздохнул Бардок. — Сейчас потащим его, раны откроются, изойдёт кровью.

— А может, не откроются!

— Так может, и ядро в дом не влетит...

— Тогда зачем ты нас на улицу гонишь?

Помощник начальника тайного сыска скривился, словно у него болел любимый зуб.

— Говорила мне бабушка, что с женщинами спорить бесполезно... Ладно, я под мышки беру, а вы — за ноги. Но знайте — не дело благородной пране раненых носить.

— Я сама решаю, что подходит благородной пране, а что — нет! — топнула ногой Реналла. — Понесли.

Лейтенант Марцель оказался гораздо тяжелее, чем могло бы показаться на первый взгляд. На третьей ступеньке его чуть не выронили. Бардок зарычал и, отогнав помощниц, взвалил кевинальца на плечи. Во двор он вышел пошатываясь, но упрямо переставляя ноги. Судя по насупленным бровям, он охотно высказал бы всё, что думает о упрямстве Реналлы, но приказ прана Гвена — закон. Телохранитель не проронил ни единого слова, пока не уложил Марцеля на разворошенную копёшку сена у стены конюшни, за которой отчаянно ржали и били копытами кони.

Реналла уселась рядом с лейтенантом. Будто ей ноги подрубили. Силы куда-то ушли. Осталось желание уменьшиться. Стать не больше мышки и спрятаться в норку или обернуться ласточкой и улететь прочь — чем дальше, тем лучше. Над городом поднимались столбы дыма. Густого, чёрного, словно он шёл по трубам прямиком из Преисподней. Дома, стоявшего напротив подворья, котрое занимала Рота Стальных Котов, попросту не было. Груда битого щебня, кое-какие остатки каменной кладки первого этажа, палки, щепки, мусор и облачко пыли, до сих пор не развеянное ленивым осенним ветром. По улице метались растерянные, перепуганные люди. Не военные, а простые горожане, подданные герцогини Кларины. Некоторые тащили тележки с поклажей, другие обошлись узелками, а то и вовсе торопились куда-то с пустыми руками. Куда они могли убежать? Как узнать, куда прилетит следующее ядро, чьё жильё станет новой целью и превратится в развалины? Голоса — стонущие и плачущие, гневные и исполненные отчаяния — сливались в одну какофонию войны и смерти, переплетаясь с воем собак, испуганных не меньше, чем их хозяева. Ржали кони. В отдалении мычала корова. Может она горела, всеми покинутая в запертом хлеву?

Снова послышался знакомый, но от этого не менее страшный свист.

Запрокинув голову, Реналла увидела летящий по небу огненный шар. Раньше она представляла себе пушечные ядра просто как обтёсанные каменные глыбы. Ну, слышала и о железных ядрах, хотя отец всегда добавлял к рассказу, что они — слишком дорогие не каждая держава может себе позволить. Но горящие? Деревянное оно, что ли?

Ядро на миг зависло едва ли не рядом с солнцем, а потом медленно, по плавной кривой устремилось к земле. Вернее к домам.

Удар, грохот.

Новый клуб жирного дыма вспух над черепичными крышами, неторопливо превращаясь в чёрный, устремлённый к небесам столб.

— Тряпками промасленными обматывают, — негромко проговорил Бардок. — Чтобы в крепости пожар начался.

— Но зачем? — шёпотом откликнулась Реналла. Словно боялась, что их подслушают. — Тут же люди...

— На войне всегда люди стреляют в людей. А ещё колют пиками и шпагами, рубят палашами...

— Нет, это солдат в солдата. А здесь — простые горожане.

— Значит, простым горожанам не повезло. Оказались не в то время не в том городе...

По улице промчалась пароконная повозка с бочкой. Её облепляли хмурые сосредоточенные люди с баграми и вёдрами.

«Ловушка, — подумала Реналла. — Этот город — ловушка. Покакому-то странному стечению обстоятельств или же по промыслу Вседержителя мы оказались в нём. И теперь мы — заложники. На войне армия должна сражаться с армией, а обыватели не должны вмешиваться. Так же, как нельзя становиться между дуэлянтами, когда они разгорячены и полны желания проткнуть друг друга как можно скорее. В этой войне жители Вожерона попали между молотом и наковальней. Деваться некуда — из города нас никто не выпустит. Да большинство и сами никуда не пойдут, ведь для армии Маризы они — бунтовщики и подлежат уничтожению в назидание другим. Здесь их ждёт просто смерть, а там — смерть, но сопровождаемая унижениями, оскорблениями, пытками... Какое счастье, что Бринн остался в замке праны Нателлы...»

Ей казалось, что страх за собственную жизнь пережить и смириться с ним не так тяжко, как ужас, что твоего ребёнка могут убить.

Слитный гул артиллерийских раскатов прокатился над городом. Так, что земля задрожала. Реналла зажмурилась и приготовилась умирать. Как на зло, ни одна молитва не приходила на ум. Только до безумия хотелось в последний раз увидеть сына.

— Отсюда, — проговорил Бардок. — Крепостные пушки отвечают.

— Долго что-то собирались, — ответил ему незнакомый голос.

А, нет! Знакомый! Это же сержант из «лишённых наследства», пран Жанель альт Новил. Худощавый и чёрной остроконечной бородкой и подкрученными усами. Открыв глаза, Реналла убедилась, что не ошиблась с догадками.

Кевиналец стоял рядом с Бардоком. Левая рука на перевязи. Не так давно его легко оцарапали шпагой в стычке с «правыми», и кондотьер оставил Жанеля командовать охраной особняка, занятого Ротой под штаб-квартиру. Под его командованием находилась дюжина легкораненых. Посреди города кого бояться? Только воров, которые могли польститься на имущество наёмников.

— Если по уму, то надо врагов накрывать, когда они только на позиции выходят, — буркнул Бардок. Его трудно было уличить в сочувствии к мятежникам, но тут и сама Реналла поняла, что всей душой желает, чтобы ядра полетели не только на головы горожан, но и на головы тех пушкарей, которые обстреливают беззащитных горожан. — И сразу надо, сразу...

— Если бы наши «лшённые наследства» на стенах стояли, мы бы управились, не успел бы монах «Верую!» прочитать. Но пран Клеан нас туда не допустит.

— Не доверяет?

— Мало того, что не доверяет... Если он своих дворян в поле погонит, то за два дня без войска останется. Они же только по харчевням задираться горазды да вино пить в три горла. А когда надо с врагами сразиться, то тут наёмники. Как же без нас.

За первым залпом со стен последовал второй. Кто знает, попали они или просто напугали столичных артиллеристов, но горящие ядра перестали падать на кварталы.

Конюхи успокаивали бьющихся в тесноте стойл животных. Стоявшие наготове с вёдрами у колодца посреди двора подчинённые прана Жанеля слегка расслабились, один из них начал что-то рассказывать, в то время, как остальные то и дело прерывали его историю взрывами смеха.

По улице продолжали бегать люди. Вдалеке истерично голосила женщина, лишившаяся, по всей видимости, жилья и всего имущества. Город напоминал разворошенный муравейник. Куда целили пушкари герцогини Маризы, неизвестно, но досталось, скорее всего, не складам, не местам расквартоирования военных, а жилым кварталам. Реналла даже не пыталась представить, каково горожанам, угодившим под обстрел и не успевшим покинуть домов. Завалены они обломками стен или сгорают заживо? Несказанно. Пожалуй, повезло лишь тем, кто умер сразу, попав под удары ядер. Только глупо надеяться на такой исход. Ведь для того и использовались пропитанные маслом тряпки, чтобы начались пожары, чтобы причинить больше вреда, вызвать панику и страх среди жителей Вожерона.

— Зря только тащили лейтенанта, — сердито проворчал Бардок.

Этого Реналла стерпеть не могла.

— А если бы попали в наше жильё?! — возмутилась она, вскакивая на ноги.

— Но ведь не попали же... — развёл руками телохранитель.

— Но могли!

— Раны у него тоже могли открыться. Уж не знаю, что вернее убьёт прана Марцеля. — Бардок пожал плечами и обратился за поддержкой к Жанелю. — Не так ли, сержант?

— Право уж и не... — начал было Жанель, но его слова прервал свист, с которым пушечное ядро разрезает воздух.

Реналла согнулась и прикрыла голову руками. Так близко... Так страшно...

Через мгновение она почувствовала, как ладони Бардока сжали её плечи. Телохранитель заслонял её собой. Оглушительный грохот отнял последние остатки здравого смысла. Реналла рванулась бежать, куда глаза глядят, но Бардок сумел удержать её, пригибая к земле. Очень вовремя, поскольку порыв горячего ветра запросто мог сбить напуганную прану с ног.

Сержант Жанель зарычал и выругался сквозь зубы. Отчаянно завизжала Марша. Что-то затарахтело, будто безумный великан швырял гостями булыжники, стремясь пробить стены домов.

— Тушите! Конюшню тушите! — Закричал Жанель.

Затопали тяжёлые сапоги.

Наконец-то Реналла решилась и открыла глаза.

Крыша конюшни занималась огнём. Один из «лшённых наследства» уже приставлял к стене лестницу, двое держали наготове вёдра, чтобы подать их товарищу.

Наискось от особняка, который занимала Рота Стальных Котов, через улицу, дымились развалины двухэтажного дома. Реналла помнила тёмно-красную черепицу на островерхой крыше и резные ставни. Ещё вчера хозяйка выбивала перину, перевалив её через подоконник. Во что теперь превратилась эта румяная жизнерадостная толстушка? Изломана обрушившимися балками перекрытия или обгорела до неузнаваемости в пламени пожара?

Во дворе дымились деревянные обломки, лежали куски штукатурки и битая черепица. Наёмники опасливо откидывали головешки подальше от палаток с порохом. Не ровён час, рванёт. И это несмотря на то, что холщовые пологи потемнели от вылитой на них воды. Пран Жанель очень внимательно относился к любой мелочи. Но бережённого и Вседержитель бережёт, как говорится. Мокрые тряпки или сухие, а огня поблизости держать не стоит.

— Это колдовство какое-то? — Только и смогла прошептать Реналла, ни к кому не обращаясь.

— Да где там... — отвечал Бардок, хлопая себя по рукаву, с которого поднималась тоненькая сизая струйка дыма. — Иногда так делают при штурме крепостей, начиняют пустое ядро порохом. Не думал я...

В это время кто-то яростно ударил в ворота со стороны улицы. Ещё и ещё раз.

— Откройте! Нам вода нужна! Впустите!

Сержант и телохранитель переглянулись. Бардок пожал плечами. Мол, что тут скажешь? Может, и вправду, на их подворье ближайший колодец, а остальные или далеко, или не подойдёшь из-за пожара?

Жанель молча указал на ворота одному из своих людей — крепкому кареглазому парню с серьгой в правом ухе, который в профиль легка напоминал Реналле лейтенанта Пьетро. Тот, слегка прихрамывая — подвернул ногу, когда спрыгивал с коня, — пошёл к воротам. Следом потянулись ещё двое. Настороженные, ладони на рукоятках шпаг. Любым бандитам, которые под шумок вздумали бы заняться грабежом, он дадут отпор, остановят, а там и остальные подоспеют.

Первый взялся за засов, без особого усилия отодвинул его.

В тот же миг створки распахнулись и во двор ворвались люди. Не меньше десятка. Только в руках у них вместо ведер, багров или топоров, уместных в обществе добропорядочных горожан при борьбе с пожаром, были шпаги и аркебузы с дымящимися фитилями. Вряд ли они явились сюда с добрыми намерениями.

Всё это Реналла успела понять ещё до того, как первый ряд пришельцев умостил аркебузы в вилке сошек, но еще раньше оказалась за спиной Бардока. В пальцах телохранителя сверкнули два кинжала.

— К бою! — скомандовал Жанель звонким голосом.

В ответ раскатилась череда выстрелов. Не меньше дюжины. «Стальные коты» просто не успели ничего сделать. Даже упасть на землю, чтобы укрыться от пуль. Остался стоять и Бардок, хотя при его скорости и сообразительности это показалось странным. И лишь потом Реналла поняла, что доверенный человек прана Гвена сознательно пожертвовал собой, прикрывая её.

После залпа неизвестные нападавшие, подбадривая друг друга выкриками, кинулись в атаку. Им противостояли всего лишь пять или шесть «лишённых наследства», причём, каждый — раненый.

— Отходим, — прорычал через плечо Бардок, подталкивая Реналлу локтем.

— А пран Марцель? — возразила она, упираясь ладонями в спину, затянутую в чёрную кожу.

— Ему уже не поможешь... Отходим в дом. В дом я сказал! — Впервые за время их знакомства Бардок повысил голос.

Реналла хотела возмутиться, но почувствовала стекающую по пальцам тёплую жидкость. Отдёрнула ладонь. Кровь! А через мгновение и увидела дырочку в кожаной куртке на три пальца выше правой лопатки.

—Хорошо, уходим, — испуганно пискнула она и завертела головой в поисках Марши.

Служанка лежала на спине, запрокинув залитое кровью лицо к ярко-синему небу. Вернее то, что осталось от лица... Реналла поняла, что сейчас её стошнит, и зажала рот руками. И ощутила на губах вкус крови Бардока. Желудок сдавил тугой спазм, и её вырвало остатками завтрака и желчью прямо на подол платья.

— Нашла время!

Телохранитель рывком поставил её на ноги, а когда Реналла попыталась упасть, поскольку чувствовала себя в полуяви — то ли во сне, то ли в бреду, без всяких церемоний схватил под мышку и потащил в дом.

От ужаса — звон стали и запах пороха отбирали остатки воли, от отвращения — кровь всё ещё жгла языка, как яд пурпурных жаб с Голлоана, от боли — рука Бардока стискивала её рёбра, словно тугой обруч, она не видела ничего вокруг. Одна только мысль — как обидно умереть молодой, умереть, не увидев сына — неустанно пульсировала в голове.

Внезапно хватка Бардока исчезла. Реналла упала на четвереньки.

Где-то в необозримой вышине, но, скорее всего, прямо над её головой слышались хриплые выдохи, скрежет стали о сталь. На утоптанную сухую землю рухнул мужчина с сединой в бороде, одетый в камзол, расшитый золотом. Он хрипел и часто дышал, пуская розовые пузыри из перерезанного горла.

— Стальной Кот! — донеслось издали.

«Лишённые наследства» пока не сдавались.

Смотреть на агонизирующий труп не было никаких сил. Реналла попыталась отползти. Вначале на четвереньках. Но через мгновение, другое ей на спину рухнул ещё один боец. Конечно же, женские руки не выдержали его тяжести, и Реналла больно стукнулась лбом о землю. К счастью, это часть двора не была вымощена булыжниками. Перед глазами замелькали звёздочки.

Она потеряла сознание.

Пришла в себя от того, что сильные руки подняли её за плечи и знакомый голос произнёс:

— Жива! Благодаренье Вседержителю, жива!

Сквозь пелену слёз проступило лицо лейтенанта Пьетро альт Макоса из Дома Зеленого Пса.

— Мы вовремя успели!

На щеках наёмника копоть смешивалась с кровью. Чужой или его?

Кевиналец подхватил Реналлу на руки. Колючий ус прижался к виску.

— Какое счастье, что вы живы... — шептал он. — Я бы себе никогда не простил.

Она закрыла глаза, проваливаясь в темноту, но на этот раз не от страха, а скорее, от облегчения. Всё закончилось... Или, по крайней мере, на сегодня закончилось. Она в безопасности, насколько это возможно в городе, по которому стреляют из тяжёлых мортир.

Глава 1, ч. 1

На вторые сутки после вероломного нападения на резиденцию Роты Стальных Котов Реналла лежала в постели под надзором строгой сиделки по имени Лонара. Где только лейтенант Пьетро откопал это мрачное и хмурое существо? Коренастая Лонара не уступала шириной плеч любому из наёмников, кулаком, казалось, могла забивать сваи, а при виде её ледяных глаз и закаменевших на широком лице скул, мухи замерзали на лету и падали на пол. В этом Реналла была готова поклясться. Говорила сиделка мало, но когда открывала рот, то казалось, что даже отдыхающие после караула во дворе «лишённые наследства» вскакивали и вытягивались в струнку. Из неё получился бы прекрасный лейтенант или, на худой конец, сержант в любой Роте. Первым её суровый нрав испытал на себе всё тот же злосчастный альт Макос, попытавшийся навестить спасённую им прану. Сиделка встала заслоном на пороге дома. Если бы все подданные баронессы Кларины обладали подобной решимостью и твёрдостью, войска из столицы не продвинулись бы и на пол-лиги к стенам Вожерона. Никакие доводы лейтенанта на Лонару не влияли. Нет, юная прана нуждается в покое, никаких разговоров, никаких посещений. Отправив Реналле сверкающий взгляд поверх чёрного платка, покрывающего голову сиделки, стоявшей, как скала, Пьетро ретировался.

Целый день Лонара кормила нуждающуюся в отдыхе и успокоении Реналлу кашей, сваренной на молоке. С ложечки, как ребёнка! Подтыкала ей одеяло и поправляла подушку, напоминая старую няньку, ухаживавшую за хозяйскими детьми в замке Дома Жёлтой Луны. Только у той было добродушное круглое лицо и белый чепец. И сказки Лонара не рассказывала, хвала Вседержителю. Реналла попыталась вообразить, о чём же может быть история перед сном из уст суровой вожеронки, и согласилась до конца дней оставаться без сказок.

Вечером, несмотря на усталость, Реналла долго не могла уснуть, прислушивалась к отдалённой канонаде. Война подступила к городу вплотную. Армии герцогини Маризы оставался один лишь рывок, чтобы пойти на штурм. В том, что с мирными жителями никто не будет церемониться, перебьют наравне с военными. Никто не станет разбираться, поддерживал ли шорник или пекарь Кларину в её претензиях на трон Аркайла или просто тихо и безропотно выполнял свою работу изо дня в день, из месяца в месяц. Нет, вчерашний обстрел ясно показал — им совершенно всё равно, погибнут ли все жители города до единого или кто-то останется, чтобы на коленях встречать то ли освободителей, то ли захватчиков.

А как ещё назвать армию, без зазрения совести посылающую ядра, в том числе и горящие и начинённые порохом, на головы стариков, женщин и детей? Они пришли сюда убивать и карать...

Теперь даже тот горожанин, кто посмеивался у себя на кухне над притязаниями баронессы, должен либо встать на защиту города, либо бежать.

А куда бежать?

Между Вожероном и Аркайлом сейчас вооружённая до зубов армия, разозлённая временными неудачами, хлебнувшая крови, повидавшая смерть товарищей. Могут ли беженцы прорваться сквозь её заслон? Один из десяти, и то, если повезёт. Значит, людской поток хлынет в Кевинал, а многих ли там примут? Нет, скорее всего, не прогонят никого, но кто сможет обеспечить себе достойную жизнь, а не влачить нищенское существование? Ведь даже дворяне и богатые купцы побегут налегке, сумев захватить с собой разве что пару кошельков с золотом или серебром, смотря какой у кого достаток, а то и узелок с вещами, какие под руку подвернутся. А что тогда говорить об обывателях? В итоге тысячи людей будут прозябать, рассчитывая лишь на милостыню, начнут ненавидеть всех, кого сочтут виновными в бедственном своём положении — Кларину, Маризу, кевинальского великого герцога Валлио, покойного Лазаля Аркайлского, святого Кельвеция, Вседержителя или бабку с соседней улицы, которая когда-то перебежала дорогу с пустым ведром.

В том положении, в котором она оказалась, Реналле лучшим выходом казалось — бежать в замок Дома Ониксовой Змеи. Возможно, там получится пересидеть. Всё-таки, пран Гвен служит истинной герцогине, замок не тронут. Оставалось уговорить капитана Жерона отпустить её, не дожидаясь очередного заседания суда по разбору убийства знаменщика Толбо альт Кузанна. Когда оно ещё будет? А жить становится всё опаснее... Вполне возможно, штурм начнётся раньше суда. В замке спокойнее и безопаснее. Бардок, наверняка, поддержит её решение. Но телохранитель ранен в схватке. Значит, надо просить о помощи лейтенанта Пьетро. Красавец-офицер неоднократно оказывал ей знаки внимания, показывая себя исключительно благородным и утончённым праном. Он не откажет в просьбе. Даже охрану выделит до замка. ибо сейчас на дорогах неспокойно даже в сравнении с тем, как было месяц назад.

С этими мыслями она уснула.

Наутро Лонара, как и прежде неулыбчивая и хмурая, принесла свежевыпеченные булочки с сушёным виноградом и парное молоко — каким только чудом она добыла его в осаждённом городе? За окном светило солнце. Пушки молчали. Как у нападавшей стороны, так и у обороняющейся. О недавнем обстреле напоминал лишь лёгкий запах гари, несомый врывающийся в распахнутое окно ветерком. Реналла попросила платье, твёрдо вознамерившись отправиться на поиски одного из офицеров Роты Стальных Котов. Хорошо было бы расчесать волосы и заплести косу, раз уж причёску, приличествующую благородной пране, сделать некому. Но Лонара отвечала, что ни за что не выпустит её. Госпожа ещё слишком слаба, чтобы куда-то ходить. Тем более что платье сохнет, будучи отстиранным от крови. Выход лишь один — отдыхать, набираться сил и ни о чём не беспокоиться. Вожерон будет стоять до последнего человека, взять его не получится.

Никакие доводы не действовали на суровую служанку, больше похожую на тюремного надзирателя. Реналла, горько вздохнув, вернулась в постель, попыталась заснуть или, хотя бы, думать о чём-то приятном, но в голову лезли исключительно дурные и беспокойные мысли. Занять бы себя чтением увлекательной истории или, если ничего другое недоступно, вышиванием... Но пяльцев в резиденции Роты Стальных Котов не водилось. Впрочем, как и книг о героических рыцарях древности и прекрасных пранах, которых они, рискуя жизнью, вызволяли из башен, охраняемых драконами и людоедами. Оставалось скучать и глядеть в окно на крыши соседних домов. Не самый лучший способ отвлечься.

К счастью, ближе к концу второй стражи, словно ответив на мысленный призыв, в комнату ворвался Пьетро альт Макос. Судя по сурово сведенным бровям и сверкающему взгляду, лейтенант находился не в том расположении духа, когда кто-либо мог невозбранно заступить ему дорогу. Похоже, Лонара это уяснила с первого взгляда, но отважно шагнула навстречу.

— Пран...

— Оставь нас! — Дёрнул усом лейтенант, но неожиданно добавил. — Пожалуйста.

— Ладно, — кивнула сиделка. — Только не долго — прана ещё слаба.

Она развернулась и ушла.

— Счастлив видеть вас, — Пьетро шагнул к Реналле, опстился у кровати на одно колено, осторожно, как берут бабочку, боясь стереть пыльцу с ярких крыльев, взял её ладонь и коснулся губами пальцев. — Минувшие сутки были мучительны для меня...

— Сами виноваты. Лонара — слишком суровая компаньонка, — улыбнулась Реналла.

— Не удите её строго. Женщина потеряла на этой войне ужа и двух сыновей.

— Как? Это из-за обстрелов?

— Нет. Гораздо раньше. Они записались добровольцами в пехоту к прану Клеану альт Баррасу. Само собой, в пикинеры, а куда в армии годятся вчерашние мастеровые? Все трое погибли в одном бою. Эскадрон рейтар смял ряды пехоты, прошлись, как серп по жнивью. Из сотни пикинеров смогли спастись не больше десятка — кто успел добежать до ближайшей рощи. Вот после этого Лонара попросилась ухаживать за ранеными. Иногда её приходится насильно заставлять пойти поспать и поесть, иначе она могла бы уже умереть от истощения и усталости.

— Какой ужас! — Реналле стало понятно, откуда эти сведенные брови и траурный чёрный платок на голове, молчаливость и сухость.

— Нельзя сказать, что совсем ужасно, но завидовать особо нечему. В Вожероне немало таких семей. Война не щадит даже опытных воинов, что уже говорить о людях, чьё ремесло всегда было мирным, а самое страшное насилие, к которому они когда-либо прибегали — поругаться с соседом в харчевне и засветить ему кулаком в глаз. Прошу прощения, что прибегаю к просторечным выражениям.

— Ничего страшного, пран Пьетро. Продолжайте.

— Благодарю вас. Некоторые простолюдины проявляют удивительную стойкость духа. На зависть благородным. Уверен, если дело дойдёт до штурма...

— А может дойти? — Реналла не смогла скрыть дрожь в голосе и лейтенант это, несомненно, уловил.

— Мы делаем всё возможное и невозможное, чтобы не дошло. Но всё в руках Вседержителя. — Вздохнул кевиналец. — Если бы все подданные Кларины и её папеньки были такими же, как семейство Лонары, я мог бы поклясться, что враг не подступит к стенам Вожерона на расстояние пушечного выстрела... Я вас не утомляю своими размышлениями вслух? А то как-то странно получается — пришёл навестить прекрасную прану, скучающую под надзором строгой сиделки, а болтаю о войне и политике.

— Что вы, пран Пьетро! Продолжайте — мне очень интересно. Я же в какой-то мере сейчас тоже — жительница Вожерона.

Лейтенант задумчиво кивнул и отошёл к окну. Всего два шага. Опёрся на подоконник.

— Люди побежали из города. Раньше спасались бегством только поселяне, к чьим домам подступали войска Маризы. Часто искали спасения здесь, у нас. Но после позавчерашнего обстрела обыватели уходят сплошным потоком. Не слишком полноводным, но ручеёк не иссякает. Ну, ладно бы, старики, женщины и дети... Бегут взрослые мужчины, вполне способные держать в руках оружие.

— Может быть, не все местные жители считают, что сын Кларины — законный наследник престола?

— Представьте себе, я тоже так не считаю.

— Но вам платят. Вы же наёмник, не так ли?

— Да, я — наёмник. Но сейчас уже готов драться без всякого жалования. Вдоволь насмотрелся на зверства «правых», а после этого обстрела готов зубами грызть любого солдата из армии Маризы.

— Да. Это ужасно. Как можно обстреливать город, да ещё горящими ядрами?

— Вы ещё не знаете, что они творили у Глевера и какие бои шли за Венсан... Это главный город земель, принадлежащих Дому Бирюзовой Черепахи. Меньше Вожерона, но там люди выходили на стены вместе с солдатами, женщины подносили порох, пули и стрелы. Мужчины брали оружие из рук павших. И Венсан выстоял. Да, наполовинувыгорел, но выстоял. С местным же дворянством так и ждёшь кинжал под левую лопатку. Вы знаете, кто нападал на нашу штаб-квартиру позавчера?

— Я вначале подумала, что это просто мародёры...

— Я тоже. В тот день я командовал вылазкой. Мы хотели добраться до вражеской артиллерии. Тяжёлые мортиры легко вывести из строя. Заклепать запальные отверстия и всё... Не так много в Аркайле мортир, способных кидать ядра на пол-лиги. Но нам не дали приблизиться. Моему отряду противостояло не меньше полутысячи пехотинцев при поддержке полуэскадрона кавалерии. Конечно, мы их хорошо потрепали, но продвинуться не смогли. Аркебузиры палили, из дыма вылетала конница, которая норовила зайти в тыл. Мои «лишённые наследства» несколько раз пытались прорвать вражеский строй, но безуспешно. Пришлось отступать. Враг наседал, но мы, огрызаясь, привели его к стенам города на расстояние досягаемости крепостной артиллерии. Я вас не утомил?

— Нет-нет... Продолжайте, пожалуйста.

— Вожеронцы ударили картечью. Это такие кусочки железа...

— Я знаю, пран Пьетро, — улыбнулась Реналла. — Мой отец воевал половину жизни и очень любил рассказывать мне о сражениях, когда залечивал новую рану в родном замке.

— О! Я не знал! Позвольте выразить искреннее восхищение вашим батюшкой.

— Ну, что вы. Он всегда говорил, что главное предназначение в жизни любого честного дворянина — защищать отечество.

— Полностью согласен. И вдвойне восхищён. А где он сейчас?

— Увы, мне это не известно. Мой Дом в опале, если вы помните.

— Конечно, помню!

— Мне помогли скрыться. Судьба моих родных покрыта мраком неизвестности.

— Это ужасно. Надеюсь, всё будет хорошо.

— Я каждый вечер молю об этом Вседержителя, — вздохнула Реналла. — Но вы прервали рассказ.

— Да... Если позволите, я продолжу.

— Не только позволю, но и прошу продолжить.

— Тогда продолжаю. Со стен ударили картечью. Солдаты, выступающие на стороне столицы, откатились, оставляя на поле боя убитых и раненых. Но я видел, что к ним подошло подкрепление и строится на безопасном расстоянии. Атаковать мы не могли. Просто бесцельно растеряли бы всех бойцов, когда на счету каждый. Поэтому я приказал возвращаться в город. Уже под защитой стен узнал, что ядра ложатся слишком близко от нашей штаб квартиры. Мой капитан сейчас с основными силами Роты сковывает наступление противника у форта Релен. Это в десятке лиг к северо-западу отсюда. Если Релен будет взят, то и Аледе долго не продержится, и солдаты Маризы смогут выйти на границу с Кевиналом, а это — верная гибель для всех сторонников герцогини Кларины. Сергио в Аледе, Марцель ранен. Что я должен был делать? Скорее мчаться в штаб-квартиру и принять все меры, чтобы не взорвался порох и не пострадали прочие припасы. Ну, и конечно же, меня не могла не волновать ваша безопасность, прана Реналла. Ведь я взял на себя определённые обязательства перед вашей роднёй — праной Нателлой, прежде всего.

— Благодарю вас, — улыбнулась Реналла. — Искренне тронута заботой.

— Очень хорошо, что я поторопился с дюжиной самых отчаянных бойцов. Ещё немного и было бы поздно. Вначале я не поверил своим глазам. Не поверил, несмотря на немалый военный опыт. Предательства никогда не ждёшь, хоть и убеждаешь себя быть к нему постоянно готовым.

— Предательства?

— В этом-то и вся суть! Поначалу я подумал, что это просто мародёры... Кажется, я уже упоминал об этом?

— Да, упоминали.

— Мародёры или лазутчики из вражеской армии, хотя последнее кажется совсем уже маловероятным. Казалось бы, как они смогли бы пробраться за крепостную стену? Но подобные случаи известны в истории войн. Не буду утомлять вас пересказом скучных фолиантов, это знание не для юной праны. Схватка во дворе подходила к концу. Большинство «лишённых наследства» либо были убиты, либо истекали кровью из множества ран. Стоять на ногах оставались лишь Жанель альт Новил и ваш телохранитель...

— Бардок?

— Да, он.

— Какое счастье, что он уцелел! — радостно воскликнула Реналла, испытывая огромное облегчение. Она помнила кровь на своих пальцах, вытекающую из маленькой дырочки в кожаной куртке охранника. Казалось бы — совсем маленькая дырочка, чуть больше ногтя размером, но ведь люди умирают даже от таких.

Лейтенант Пьетро нахмурился, отвернулся к кону, несколько томительных мгновений молчал, а потом глухо произнёс:

— Он не уцелел. Умер вчера от кровопотери. Три огнестрельных раны, в том числе две — в грудь. Шесть колотых и резанных. Мне очень жаль. Правда, очень жаль, что я не успел вовремя...

Реналла охнула и зажала рот ладошкой, чтобы не разрыдаться. Казалось бы, кто её Бардок? Угрюмый, немногословный, вечно недовольный, всегда возражающий. Но именно он сопровождал её из самого Аркайла. Пусть по приказу прана Гвена альт Раста, а не по собственной воле, но служил телохранитель не за страх, а за совесть. Заботился и о ней, и о её сыне. Берёг, защищал, старался устроить получше на постоялых дворах. В нём ощущалась постоянная готовность драться за них, если такая необходимость возникнет. Он был против её поездки в Вожерон из замка праны Нателлы, но вынужденно подчинился, поскольку не мог не подчиниться благородным господам — служба такая. Но он дрался за неё, непослушную своенравную девчонку до последнего. Прикрыл её от выстрелов собой, а потом сражался. Истекал кровью, терял силы и с ними — жизнь, но сражался.

— Мне очень жаль... — повторил Пьетро.

— Да примет Вседержитель душу его, — едва слышно прошептала Реналла. — И упокоит со святыми.

— И упокоит со святыми...

— Как же я теперь?..

— Умоляю вас, не волнуйтесь. Я обеспечу вам самую лучшую защиту. Клянусь! Если будет надо, я сам умру, но не подпущу к вам ни одного злоумышленника. Как бы не старался это мерзавец, Этуан альт Рутена!

— Кто?

— Главнокомандующий наш! — с ненавистью выплюнул Пьетро. И вдруг спохватился. — Прошу простить меня. Я отвлёкся, но позвольте, я всё-таки расскажу всё по порядку.

— Рассказывайте, во имя Вседержителя. Мне уже не по себе от неизвестности и загадок.

— Это моя вина. Ещё раз прошу простить меня. Постараюсь объяснить как можно быстрее. Переодетыми мародёрами оказались люди, служившие Дому Сапфирного Солнца.

— Как? — Реналла почувствовала «мурашки», бегущие по спине.

Всё это время она боялась штурма, боялась обстрела, боялась тайную службу Аркайла, а оказывается — враги таились совсем рядом. Что теперь делать? В каждом встречном видеть убийцу? Запереться в четырёх стенах и попросить прана Пьетро об усиленной охране? Бежать в замок Дома Ониксовой Змеи? Но, если кто-то очень сильно хочет её смерти, то обветшалые стены и набранная с бору по сосёнке дружина пран Уилла, гофмейстера, не спасут. Доберутся. Выстрел или кинжал...

— Не бойтесь! — Лейтенант шагнул к ней, решительно взял ладонь и стиснул пальцами. Крепко, но осторожно. Наверное, она побледнела или ещё как-то выдала испуг. — Не бойтесь ничего. Вы помните рыжего и плешивого прана из свиты Этуана? Мне ещё очень хотелось швырнуть ему перчатку прямо во время суда.

— Помню... — Стараясь сдержать дрожь в голосе, ответила она.

— Рутт альт Ларра из Дома Медной Ящерицы — вассал Дома Сапфирного Солнца. Бардок заколол его ещё до нашего появления. Мне пришлось лишь опознать труп. Ещё у троих лица показались знакомыми. Где-то я их видел — то ли на балу в городской ратуше Вожерона, то ли на военных советах. Я отправил посыльного к прану Жерону. Он должен знать, что наши союзники совершили поступок, граничащий с предательством. На мой взгляд, это достаточный повод, чтобы расторгнуть договор, но решать всё равно капитану. Уверен, что он явится в Вожерон, едва лишь представится возможность. Тогда мы сможем высказать наши претензии герцогине Кларине и прану Клеану альт Баррасу. Если бы я только мог... — Пальцы лейтенанта сжались чуть сильнее. — Если бы капитан позволил мне вызвать Этуана альт Рутана на дуэль... Как же мне хочется отправить его следом за Руттом альт Ларра, рыжим негодяем!

— Не нужно. Не стоит увеличивать количество зла в этом мире, — возразила Реналла.

— И всё же он заслуживает смерти. Если не смерти, то позорного суда, — лейтенант с видимой неохотой отпустил её руку. Выпрямился. — Но вы. Несомненно, правы. Всё должно быть по закону. Уверен, что пран Жерон придумает, как всё сделать по закону.

— Конечно, придумает. Мне кажется. Пран Жерон может найти выход из самого тяжёлого положения, когда все опустят руки. Подумает и найдёт.

— У нас в Роте любят его, как отца, — улыбнулся офицер. — Я, очевидно, утомил вас разговорами?

— Нет, что вы. Напротив, развлекли. Когда я одна, в голову лезут тяжёлые мысли.

— И всё же, мне, пожалуй, пора. — Пьетро мялся. Он очень не хотел уходить, но привычка к строжайшей дисциплине гнула его, как непосильный груз.

— Наверное, пора. — Пришла ему на помощь Реналла. — Иначе Лонара заругает. И вас, и меня. Я её побаиваюсь.

— Я сам её опасаюсь. — Пьетро поклонился. — До завтра, я надеюсь.

Он подумал немного, поклонился ещё раз, развернулся на каблуках, придерживая левой рукой ножны со шпагой. Реналла поняла, что сейчас он перешагнёт порог, а потом неизвестно когда появится, а она так и не успела поговорить об отъезде в замок праны Нателлы. И придётся оставаться здесь, и бояться каждого шороха, ожидая нападения. Она чужай в Вожероне, кто станет её защищать, кроме лейтенанта Пьетро? А если и с ним что-то случится, как с Марцелем? Ведь война идёт, а это — не игрушки. Без покровительства Пьетро её жизнь не будет стоить и затёртого медяка. А в замке у сестры Гвена альт Раста можно спрятаться и уже потом думать, куда бежать, где скрываться, коль уж все сильные мира сего ополчились против неё. И едва ли не важнее всех иных доводов — в замке остался Брин. Необходимость жить в Вожероне, вдали от сына, доставляла Реналле невыносимые страдания. Ещё немного и она побежит прочь одна, без охраны и спутников, пешком, через лес, через войну, лишь бы повидать малыша.

Лейтенант занёс ногу, намереваясь шагнуть из комнаты, но вдруг замер. Обернулся.

— Прана Реналла...

— Пран Пьетро, я хотела... — почти одновременно проговорила она.

— Что вы хотели? — встрепенулся кевиналец, будто пёс, ожидавший пинка, а получивший кусок мяса на сахарной кости.

— Нет, это вы хотели что-то мне сказать!

— Нет-нет... Я не позволю себе говорить раньше прекрасной праны.

— Но вы ведь первый начали...

— Это не имеет ни малейшего значения. Вначале говорите вы, а лишь потом — я.

— Но...

— И не надо возражать и спорить. Только после вас. Слово офицера и дворянина.

— Даже не знаю... — смутилась Реналла, хотя галантность, проявляемая лейтенантом, ей очень нравилась.

— Прошу вас, говорите.

— Ну, если вы настаиваете... У меня есть к вам просьба, пран Пьетро. Не знаю, как вы отнесётесь к ней.

— Если она не противоречит дворянской чести и клятве, которую я принёс капитану Жерону. Но что-то мне подсказывает, что вы не можете предложить стать клятвопреступником или нарушить правила приличия. Итак, я слушаю вас.

— Пран Пьетро, — голос Реналлы слегка дрогнул, но это и к лучшему. Пусть лейтенант осознает, как она волнуется. — Мне очень страшно в Вожероне. Мне повсюду чудятся убийцы, я боюсь обстрелов. Вы — человек, связавший с войной всю свою жизнь, вам не понять страхов обычной женщины, не обладающей отвагой и мужеством. Но я умоляю вас — задумайтесь и постарайтесь войти в моё положение. Когда я приняла ваше приглашение, чтобы свидетельствовать против убийц знаменщика Толбо альт Кузанна, я даже не предполагала, что встречу такую ненависть со стороны местного дворянства. И уж тем более, я не могла даже помыслить, Прошу вас, помогите мне вернуться в замок Дома Ониксовой Змеи. Там я буду в безопасности...

Лейтенант нахмурился. Вздохнул. Покачал головой.

— Увы... Вынужден невольно разочаровать вас отказом.

— Почему? Неужели, это так сложно?

— Это слишком опасно. Я никогда не прощу себе, если с вами что-то случится.

— Почему опасно? — Подняла брови Реналла. — Чем опасно? Опаснее, чем в Вожероне? Замок Ониксовой Змеи в отдалении...

— Умоляю вас, позвольте мне объяснить! — С неожиданной горячностью прервал её Пьетро.

— Ну... Хорошо... — Согласилась она. — Объясняйте. Объясняйте, почему жить, ожидая ядра, начинённого порохом, на голову или кинжала в спину, безопаснее, чем переехать в отдалённый замок, о существовании которого и знаю-то далеко не все.

— Прошу понять меня правильно. — Начал кевиналец. — На отказ, как бы это не показалось вам странным, толкает меня исключительно забота о вашей безопасности.

— Странно очень...

— Да, это может показаться странным. Но... вы же знаете о существовании форта Аледе неподалёку от замка вашей родственницы?

— Конечно. Вы были его комендантом.

— Совершенно верно. Сейчас гарнизоном командует мой близкий друг, лейтенант Сергио альт Табаска. Так вот... Войска герцогини Маризы вклинились в нашу оборону, охватывая форт Аледе. Он почти что в окружении. Окрестные леса кишат мародёрами и отрядами «правых». Таким образом, чтобы попасть в замок праны Нателлы, пришлось бы проделать несколько лиг по землям, которые наводняют вражеские войска. Это очнеь опасно, надеюсь, вы согласитесь. Роме того, в случае нападения у Дома Ониксовой змеи не хватит сил оборонять замок.

Реналла вскрикнула и едва не вскочила с постели, отбрасывая одеяло, но вовремя вспомнила, что лежит в тонкой ночной рубашке и сдержала порыв. Напротив, укрылась до подбородка, ощущая крупную дрожь.

— Там... мой... сын... — прерывающимся голосом проговорила она.

— Я понимаю и разделяю вашу боль и вашу тревогу. Искренне надеюсь, что при любой попытке захвата замка, имя прана Гвена альт Раста и его должно, занимаемая при дворе герцогини Маризы послужат надёжным щитом.

— А шайки грабителей и мародёров?

— Тут уж вся надежда на этого тощего гофмейстера. Как там его? Пран Уилл? Что-то же он может, в конце концов, или зря получает жалование? Но будет гораздо хуже, если прознав о вашем переезде в замок, нападение устроит наш главнокомандующий Этуан альт Рутена. Недолго ему ходить по этой земле, уж это я обещаю... Обеспечить должную охрану я вам не смогу, если вы уедете в замок. Но здесь, в Вожероне, каждый из моих людей с радостью отдаст за вас жизнь.

— Но тогда... — Реналла растерялась. — Что же тогда делать? Может, Брина привезти сюда? Пран Пьетро! Сможете привезти Бринна с моей служанкой — Анне?

— Право же, я не знаю... Чтобы обеспечить его безопасность в дороге, потребуется сильный отряд из проверенных бойцов. — Лейтенант вздохнул. — Я спрошу разрешения у капитана жерона. Если он сочтёт возможным и разрешит мне лично отобрать бойцов из числа «лишённых наследства», то я обещаю — не позднее, чем через неделю Бринн будет в ваших объятиях.

— А как быстро вы сможете поговорить с праном Жероном?

— Как только он появится в Вожероне, хотя бы на четверть стражи. Клянусь муками святого Трентильяна!

Лицо его светилось такой искренней, неподдельной преданностью, что Реналла волей-неволей кивнула. Кому ещё верить, если не кевинальскому лейтенанту? На кого ещё можно положиться? Если бы не погиб Бардок, можно было бы попытаться найти обходные пути, только что теперь рассуждать? Простить разрешения, чтобы покинуть Вожерон, у Кларины? Вне всяких сомнений, она согласится, но... Наверняка Этуан альт Рутена будет немедленно извещён и, следовательно, жизнь Реналлы не будет стоить и ломанного гроша. Даже если она поклянётся молчать и не свидетельствовать нигде и никогда против кузена Кларины. Мир жесток и люди давно отвыкли верить на слово. Хочешь, чтобы свидетель молчал? Нет ничего проще. Лучше всего молчат мёртвые. Они, по крайней мере, не передумают.

— Спасибо, пран Пьетро, — кивнула Реналла. — Я верю вам.

Офицер поклонился, но не уходил. Ах, да! Он же тоже хотел что-то сказать!

— Пран Пьетро, теперь я готова выслушать вас.

— О! Благодарю вас! — Лицо молодого человека озарилось улыбкой облегчения. Неужели он, в самом деле, ждал позволения говорить, словно вассал на аудиенции у сюзерена? Немыслимо... — Я прошу лишь об одном — не судите меня слишком строго. Мои слова будут, возможно, сбивчивы, но они идут из самого сердца.

— Я обещаю внимательно вас выслушать и уж ни в коей мере не собираюсь осуждать вас, чтобы вы не сказали.

— Правда?

— Вы же не скажете ничего дурного, оскорбительного или непристойного, не так ли?

— О, да! — Горячо воскликнул лейтенант. — Я и мысли не могу допустить, чтобы обидеть или оскорбить вас! Но если что-то в моих словах покажется вам неприятным, умоляю, прервите меня немедленно! Обещаете?

— Не думаю, что мне придётся прибегать к этому крайнему средству...

— И всё же, пообещайте, что немедленно остановите меня, если что-то в моей речи покажется вам неприятным!

— Обещаю.

— Благодарю! Итак, я начинаю. выслушайте меня и не перебивайте. пожалуйста.

— Я не перебиваю!

— Ну, вот, снова... — Обиделся, как ребёнок, Пьетро.

— Ой, простите, пожалуйста. Больше не буду. Молчу и слушаю, — улыбнулась Реналла, недоумевая — чего же на самом деле хочет лейтенант. Вот только что он просил, чтобы она прервала его, едва лишь сочтёт нужным, а тут уже заявил, что просит не перебивать. Право слово, мужчины порой бывают не менее капризными, чем маленькие дети. То хочу, то не хочу. Буду, не буду. .Может, они и не вырастают никогда? Нет, тело, конечно, изменяется с возрастом, отрастают борода, усы, некоторые умудряются дожить до седины, как ни стараются расстаться с жизнью любым доступным способом. Но разум всё равно остаётся детским. Появляются новые игрушки — шпаги, аркебузы, у некоторых — целые государства. Все мужчины — большие мальчики, выросшие в высоту и ширину, но не изменившиеся внутренне. Именно поэтому с ними так тяжело. Она улыбнулась. — Продолжайте, пран Пьетро.

Кевиналец поклонился, немного помедлил, откашлялся и начал говорить. Голос его дрожал от волнения. Конечно, офицер старался держаться твёрдо и решительно, но получалось не слишком. Всё-таки, военный, а не лицедей.

— Как вам известно, наверно, я — третий сын небогатого дворянина с юга Кевинала. Дом Зелёного Пса всегда служил державе верой и правдой, но не нажил великого богатства. Только славу — мой дед в семилетней войне с Трагерой прорвал строй пикинеров и захватил вражеское знамя. Правда, через два месяца он сошёл с ума из-за того, что кость пробитого черепа давила на мозги. По крайней мере, так нам объяснил лекарь, которого мой отец привёз из столицы. Отец мой был старшим сыном и унаследовал замок и немного земли. Но, согласно праву майората, наследство светило мне лишь в случае смерти старшего брата, и то я не стоял не первым в этой очереди. Ведь я, напоминаю, родился третьим. Я мог пойти в священники. В музыкальную академию никто бы меня не взял, как и в вирулийскую школу тонких искусств. Талантами Вседержитель обделил. Поэтому я с отрочества готовился к военной службе. Учился фехтовать, ездить верхом, бегал, карабкался на стену родного замка. Не секрет, что все мальчики хотят стать военными, но я понимал, что это не увлечение, а вопрос жизни и смерти в будущем. В шестнадцать лет я записался в одну из вольных Рот. Весёлые Поросята, как сейчас помню. Кондотьер наш отличался весёлым нравом, но был подлецом, каких поискать. Прослужив полгода, я разорвал контракт, поскольку не мог больше терпеть общество того сброда, который он набрал на службу. Смени ещё две Роты, пока не встретился с праном Жероном альт Дерреном. Он записал меня в отряд «лишённых наследства» и я до самой смерти буду благодарен моему капитану. Три года рядовым наёмником. Нашивки сержанта. Спустя два года я стал лейтенантом. В Роте Стальных Котов я нашёл друзей. Не все считают службу наёмника достойным занятием, но пран Жерон не отдал ни единого приказа, который мог бы замарать мою честь. Жалование лейтенанта позволяло откладывать каждый месяц немного денег. Я храню их в самом надёжном банке Кевинала под хорошие проценты. Казалось бы, что ещё нужно? Но два месяца тому назад я увидел вас, прана Реналла, и понял, чего мне в жизни не хватает.

Он перевёл дыхание, собираясь с силами.

— Мне не хватало спутницы жизни. Доброй, мудрой, нежной... Той, чтобы понимала меня. могла выслушать и простить, если в бою я лезу вперёд. Такой, чтобы перевязала раны, но могла вновь отпустить на войну. Прекрасной праны, для которой важна правда, а не покой...

Реналла уже догадалась, к чему клонится дело, хотела остановить излияния лейтенанта, но вспомнила обещание не перебивать. Да пусть говорит. Придётся потерпеть.

— Конечно, я не могу пообещать своей избраннице золотые горы — дворца неподалеку от городских апартаментов его светлости Валлио альт Фиеско, кареты, запряжённой четвёркой вороных коней, сотни слуг, палантина из шкур браккарских ледяных лис и полной шкатулки бриллиантов. Но я буду стараться и сделаю всё, что в моих силах, чтобы она не испытывала нужду и вызывала зависть у большинства пран моей державы. — Пьетро замолчал, сунул пальцы в кошелёк, висевший на поясе, порылся там. — Прана Реналла, увидев вас впервые, я был заворожён вашей красотой. Поговрив, я был очарован вашим умом и кротким нравом. После того, как вы согласились ехать в Вожерон, отдавая себе отчёт о возможных последствиях, я восхищаюсь вашей отвагой. Вольно или невольно, вы стали в моей жизни тем причалом, к которому стремится рыбак после бури. Не повидавшись с вами хотя бы несколько дней, я не нахожу себе места. Я всего лишь солдат удачи, наёмник, не получивший утончённого образования. Я не могу изъясняться так цветисто, как покойный Марцель. Я скажу очень просто, обычным словами, без вычурности и красивости. Я предлагаю вам руку и сердце. Руку солдата и сердце солдата. Но они... рука и сердце... никогда вас не предадут и не подведут. — Он наконец-то выудил из кошелька тонкое золотое колечко с красным камешком. Весьма неказистое на вид. — Когда я покидал родной замок, матушка отдала мне это кольцо. У нас есть такой обычай. Младшие сыновья должны получить что-то из движимого имущества — шпагу деда, старинную книгу или ещё... Мне досталось обручальное кольца прабабки. Прошу вас, примите его...

— Но... — Реналла растерялась. — Это так неожиданно, пран Пьетро...

— Я не требую немедленного ответа. Просто подарите мне надежду.

Она задумалась. Конечно, лейтенант хорош собой, отважен, умён, обладает определённой властью. По крайней мере, здесь, в пределах Вожерона. На его слово можно положится. И он искренне предан её. Лгать с такими глазами попросту невозможно, ни одному лицедею не по силам. Только почему-то она боялась сказать «да». Деррик альт Горран тоже был влюблён до безумия. И чем всё закончилось? Скандалами и сценами ревности. Менестрель... Да, тот тоже шептал: «Я счастливее всех мужчин двенадцати держав вместе взятых». А после? Заросший и пьяный, похожий на лесоруба ворвался поздним вечером, наговорил гадостей. И всё-таки альт Грегор не побоялся сцепиться с наследником Гворром из-за неё. Способен лейтенант Пьетро на такой поступок? Можно проверить. В конце концов, он — подданный Кевинала. И это тоже важно. Уехать прочь из Аркайла. Родина вдруг показалась Реналле чужой и холодной, будто раскинулась к северу от гор Карроса. Почему бы не попытать счастья на новом месте? Пусть только лейтенант привезёт Бринна из замка Ониксовой Змеи.

— Вы позволите мне подумать, пран Пьетро? — вздохнула она.

— О, конечно! Но вы примете кольцо, как залог моих чувств, пылающих, словно костёр, который не в силах потушить ни время, ни расстояние?

— Приму. — Реналла протянула руку, и лейтенант надел колечко на безымянный палец, сжимая её ладонь осторожно, будто певчую птичку. — Но я не сказал «да», пран Пьетро.

— Вы не сказали «нет». — Он поклонился. — Я с нетерпением буду ждать новой встречи, если на то будет воля вашей строгой сиделки.

— Мы вместе попросим её о снисхождении. Приходите, пран Пьетро, я буду рада видеть вас.

— Непременно! Чего бы мне это ни стоило! С этого мгновения я живу лишь надеждой на скорое свидание! До встречи, прана Реналла!

Лейтенант в который раз отвесил изысканный поклон и вылетел, как если бы за его спиной отросли крылья.

Глава 1, ч. 2

Несмотря на то, что разведчики отыскали для ночёвки глубокую лощину, заросшую непролазным ивняком и орешником, Кухал Дорн-Куах не позволил разводить большой костёр. Уже третий день отряд двигался скрытно и, чем ближе к Вожерону, тем больше мер предосторожности предпринимали кринтийцы. Пран Гвен альт Раст не мог понять, зачем это нужно, если командир носит за пазухой бумагу с печатью герцогини Маризы. Но у дикарей-юбочников имелись, очевидно, свои, лишь им одним понятные, резоны. А сегодня днём, ближе к концу четвёртой стражи произошло нечто, чему бывший начальник тайного сыска и вовсе не мог дать объяснения.

Они, как обычно, скрытно передвигались вдоль опушки кленовой рощи. Кухал уже несколько раз заводил разговоры о том, что надо бы бросить телеги и тогда можно вообще идти лесными тропками. Склоны гор Монжера в изобилии поросли всяческими деревьями — как лиственными, так и хвойными. Тут тебе и клён, из которого местные жители по примеру лоддеров пытались добывать сладкий сок, и сероствольные тисы с ядовитыми орешками, и длинноиглые приземистые сосны, и тёмно-зелёные, мрачные туи. Конечно, небольшой отряд, вынужденный скрываться от чужих глаз, имел надежду на успех, укрываясь в лесной чаще. Но бросать телеги не хотелось. Ну, ладно, кринтийцы могли разобрать запасы по заплечным мешкам и тащить на себе, но приставших к нему вирулийских циркачей Кухал жалел. В особенности, когда увидел набитую книгами сумку Прозеро — алхимик, несмотря на строгий приказ прана Гвена, не удержался и забрал с собой всё, что мог вынести за один раз. Потому предводитель воинов с южного материка старался вести их вдоль лесов и рощ, на выбираясь на открытые со всех сторон поля. К тому же три-четыре человека постоянно находились в дозорах впереди и по бокам от путешественников, чтобы вовремя заметить опасность и упредить о ней.

Войск, подчиняющихся короне Аркайла, становилось всё больше, по мере приближения к мятежной столице, а вместе с ними росло число мелких и не очень шаек — грабители и мародёры всех мастей слетались на запах гражданской войны, как стервятники на падаль. Пран Гвен поражался, почему командующий войсками, пран Эйлия альт Ставос и его генералы не поручат армии самым решительным образом бороться с терзающими мирное население негодяями. Вначале он мысленно оправдывал их, предполагая, что аркайлские праны боятся распылять войска, а потом понял, что это — часть наказания взбунтовавшихся провинций. Чем хуже, тем лучше. Когда обитатели разорённых сёл обращались к капитану ближайшей роты или эскадрона, им старательно объясняли, что всеми несчастьями они обязаны исключительно баронессе Кларине из Дома Сапфирного Солнца, которая невест что о себе возомнила, и её папеньке — зарвавшемуся наглецу, не способному приструнить возжелавшую невозможного дочку. Если бы не безумные попытки Кларины присвоить корону для сынка-ублюдка, все её подданные и подданные Дома Бирюзовой Черепахи жили бы в мире и спокойствии, трудились бы по мере сил и отдыхали бы, насколько позволяет достаток. А могли бы и сами привезти самопровозглашённую герцогиню-регентшу в мешке пред светлы очи Маризы — законной наследницы его светлости герцога Лазаля. чьё правление ещё долго будут вспоминать, как золотой век Аркайла. Могли, но не сделали. Значит, заслужили нищету, издевательства, голод и холод.

Как выяснилось вскоре, армия герцога-консорта не отставала от мародёров и грабителей. Попросту обирала мирное население до нитки. За каждой ротой тянулся обоз, затруднявший переходы и требовавший особых усилий по охране — ведь не только соседние воинские части, но и многочисленные банды только и ждали удобного случая, чтобы прибрать чужое добро. Прану Гвену пришла в голову чудесная пословица: «Грабь награбленное». Очень философически... Жаль, что рассказать о своих умозаключениях было некому. Ну, с мужланами-кринтийцами же в клетчатых юбках делиться умозаключениями? На взгляд альт Раста, именно это мешало армии раздавить повстанцев. При значительном численном перевесе солдаты и офицеры больше думали не о победах, а о том, как переправить домой добычу.

Правда, находились среди сторонников Маризы отряды, которые не марали себя грабежом. Например, совершенно новее явление — аркайлская молодёжь, поклявшаяся жизнь положить за единство державы и за то, чтобы герцогская корона оставалась за наследниками Дома Чёрного Единорога. Те, что называли себя «правыми» и, несмотря на заверения, что подчиняются приказам герцога-косорта и его генералов, не слушались никого, кроме собственных командиров, которых вынесла на верх мутная вода смуты и безвременья. Сами себе определяли важные задачи и сами их решали, очень редко участвовали в боевых столкновениях, занимаясь более важными по их мнению делами — выявлением и наказанием противников законной власти в Аркайле. Карали несогласных они рьяно и даже с упоением. Вешали, сажали на кол, распинали, жгли дома, отбирали всё имущество.

Вот на отряд «правых» и нарвались кринтийцы. Нет, опытных воинов никто не застал врасплох. Шагавший в передовом дозоре Киган Дорн-Дрэган предупредил командира об опасности заранее — трижды прокричал пустельгой. А вскоре появились и всадники. Дюжина молодых дворян с чёрно-серебряными повязками на рукавах. Они неторопливо рысили и весёлыми криками подгоняя двух привязанных с сёдлам людей. Очевидно местных жителей, заподозренных в злоумышлении против короны. Избитые до неузнаваемости пленники с трудом передвигали ноги. Грязь и прорехи на одежде яснее ясного давали понять — часть пути они проделали, волочась по земле.

Возможно, всё бы и обошлось миром, но «правые» привыкли действовать нахрапом. Их предводитель — молодой человек в васильковом камзоле с вышитым красным бисером пауком на груди — направил коня прямиком на Кухала, грозно вопрошая:

— Кто такие? Кто позволил?

— Приказ герцогини Маризы! — привычно ответил тот, держа ладонь на рукояти палаша. — Строгая тайна!

Обычно уверенный тон в совокупности с непринуждённо-воинственной позой помогал. Покрутив в руках бумагу с печатью «чёрного единорога», встречные военные пропускали кринтийцев. Нельзя сказать, что с очень довольными физиономиями, но не хватаясь за оружие, а это уже немало. Но «правые», как уже упоминалось, руководствовались собственными резонами, которые ни в малейшей степени не совпадали с целями и задачами остальной армии.

— Я спрашиваю, кто такие? Мародёры? — Пран в васильковом камзоле продолжал теснить конём Кухала. — Или бунтовщики? Знаешь, что мы с такими делаем?

Его приспешники справа и слева разразились резким смехом, похожим на кашель больного голлоанской лихорадкой и, не сговариваясь, вытащили короткие аркебузы- прилучники. Одетых в юбки южан они, по всей видимости, считали совершеннейшими варварами, раз вздумали пугать огнестрельным оружием, не потрудившись разжечь фитили.

— Наслышан я о том, что вы с пленными делаете, — негромко, но веско произнёс предводитель кринтийцев. — Живодёры... — И сплюнул на траву.

— А ты что, изменников короны жалеть предлагаешь? — скривился аркайлец. — Может, ты сам из этих... — Он прищурился, рассматривая юбку Кухала, словно раньше её не заметил. — Так и есть. Кларина уже голоногих наёмников набирает? Это чтобы кевинальцам не мучиться, снимая с них штаны? Любишь подставлять зад, урод?

Гвен альт Раст в который раз подивился малообразованности молодых аркайлских пранов. Уж им-то, мнящим себя утончёнными и всезнающими, следовало поинтересоваться, что на Кринте (или, пожалуй, в Крингте, как любят поправлять приезжих тамошние обитатели) очень не любят, когда их пытаются подколоть увлечением противоестественными связями. Это вам не вирулийцы, где в портовой таверне можно заказать шлюху любого пола — хоть женщину, хоть мужчину. И не Айа-Багаан, uly из-за жесточайшего заперта на добрачную любовь не только для девушек, но и для юношей, последние нередко увлекаются овечками или ослицами. Но намекнуть крнтийцу, что из-за своей юбки он похож на накрасившего ресницы и губы жеманного паренька, который пристаёт к приезжим на Вирулийском карнавале, означало — нажить крупные неприятности. А иметь во врагах кринтийцев пран Гвен не пожелал бы никому. Впрочем, нет, врагам как раз пожелал бы — весьма надёжный способ отправить их в Преисподнюю, избавившись раз и навсегда от забот и хлопот.

Кухал, будто недоумевая, развернулся к «правым» спиной. Опять же, увидев полное пренебрежение, они должны были насторожиться и принять хоть какие-то меры, но привычка куражится над беззащитными сделала их беспечными и, в конечном итоге, уязвимыми. Вместо того, чтобы зажечь фитили «прилучников» или приготовить арбалеты, если конечно они озаботились захватить их в поход, аркайлцы рассмеялись так, что заплясали кони. А один из «правых» — постарше других, с тёмной остроконечной бородкой и набрякшим сливовой болезненной синевой веком на правом глазу — взмахнул плетью и хлёстко ударил ближайшего к нему пленника поперёк лица. Несчастный не закричал, не взвизгнул, видимо, сил уже не оставалось, а с хриплым стоном втянул воздух, прижимая щёку к драной рубахе.

— И эти дети облезлых дворняг, ежедневно подставляющие зад своим коням, будут нас учить жизни? — Оскалил белые и крепкие, как у волка, зубы, Кухал Дорн-Куах. — А у самих рога такие, что голова на бок падает. Руби козлов!

При этом черноволосый великан провернулся на пятке, выхватывая палаш столь стремительно, что бывший главный сыщик герцогства и не заметил, как лезвие впилось Правому с гербов «красный паук» между рёбер, и, похоже, дошло до позвоночника. Во всяком случае, «правый» даже крякнуть не успел.

Но его сердце ещё билось, несмотря на неизбежность смерти, когда кринтийцы, что называется, взорвались сталью. Других слов не подберёшь. Арбалетные болты и метательные ножи градом обрушились на «правых». И ни одного выстрела, ни одного боевого клича. Всё происходило бы в гробовой тишине, когда бы не крики умирающих аркайлцев и ржание испуганных коней. Мгновение спустя южане ринулись в рукопашную.

Офра, сидевшая на козлах рядом в праном Гвеном не удержалась от восторженного восклицания. Ей никогда не приходилось видеть столько мастеров клинка одновременно. Как хорошо, что крнинтийцы малочисленны и живут далеко от северного материка. Иначе, они давно завоевали бы всех.

— Не бойся, — проворчал Прозеро. — Они на нашей стороне.

— Хвала Вседержителю, пока на нашей... — покачал головой пран Гвен и лёгким движением руки вернул на место Бриана альт Нарта, который вознамерился поучаствовать в потасовке. — Без вас справятся.

— А я и не испугалась! — дёрнула плечом светловолосая красотка, не отрывая взгляда от жестокой рубки.

Странная девица прибилась к ним в двух неделях пути от Аркайла. Просто сидела на обочине, оперев локоть на небольшой, но плотно набитый мешок с лямками. Рядом ни дохлого коня, ни поломанной кареты, ни убитых спутников. Когда пран Гвен окликнул её и осторожно поинтересовался, не нужна ли какая-то помощь, ответила — путешествую, мол, на свой страх и риск.

Это показалось достаточно удивительным. Женщины редко пускались в дорогу в одиночку. Пусть досужие сплетники и выдумщики романов, которые так любит читать Падд Дорн-Колех, врут в своё удовольствие, что некогда на северном материке царил такой порядок и благолепие, что целомудренная девица с мешком золота могла проехать из гор Карроса до мыса Фроуд, не утратив ни богатства, ни девичьей чести. Уж глава тайного сыска знал, что в прежние времена грабили, насиловали и убивали ещё увлечённее, чем ныне. С огоньком и задором. Главные города материка приходилось полностью восстанавливать из руин не реже, чем раз в десять лет, пранам из Высоких Домов приходилось даже в гости друг к другу ездить в сопровождении небольшой армии. Сейчас, благодаря довольно суровым законам и жёсткому надзору за их выполнением, во многом стало полегче. Особенно в Аркайле в правление Дома Чёрного Единорога, чего кривить душой? Предки его светлости Лазаля достойны людской памяти, как лучшие правители последних пяти веков. А вот потомки подкачали, но ничего не поделаешь. Часто так бывает — у гончей с отличным чутьём рождается никудышный щенок, а у неутомимого скакуна жеребёнок задыхается и то и дело сбивается на сорочий скок[1].

Пран Гвен позволил себе вслух усомниться в словах одинокой путницы, она рассмеялась в ответ и рассказала, что тоже колесила по дорогам Аркайла с бродячим цирком, но разругалась с его хозяином и выскочила из повозки на ходу, захватив только мешок с вещами. Поскольку едой и питьём не озаботилась, то умирает от голода и жажды, просидев на траве от рассвета и почти до полудня. а потом, невинно потупившись, спросила — не нужна ли им метательница ножей и жонглёрка? Просто, чтобы зритель не скучал от одинаковых реприз братьев Веттурино... Братья не возражали. Их помощник Джиппето тоже. Точнее, всё было наоборот — слова Гвена альт Раста в собранной им мнимой цирковой труппе не обсуждались.

Офра оказалась неплохой спутницей. Не требовала особого внимания, не привередничала в еде, не строила глазки. Она взяла на себя труд варить по вечерам похлёбку для мужчин, заштопала им кое-что из одежды, пришила две латки на локтях суконной куртки Прозеро, которая требовала починки ещё задолго до начала путешествия. Девушка, в самом деле, очень неплохо метала ножи, в чём убедила прана Гвена на первой же ночёвке. заставила набрать яблоки в руки и кидать в неё. Не промахнулась ни разу. Потом жонглировала наколотыми на ножи плодами, но это искусство она освоила гораздо хуже, хотя не уступала многим циркачам, потешавшим толпу на помостах в столице и вокруг.

Поначалу Офра удивлялась и донимала Джиппето вопросами — почему они проезжают мимо сёл и городков, когда можно заработать немного серебра выступлениями? Но пран Гвен со всей возможной убедительностью рассказал, что стремится доставить братьев-силачей на родину, в Вирулию, да и сам не желает задерживаться в Аркайле, тогда как вот-вот начнётся война с Кевиналом, ведь для всех он играл роль подданного великого герцога Валлио. Объяснения метательницу ножей успокоили. Но она не отказалась от идеи — путешествовать вместе с цирком Веттурино. Пусть даже в Кевинал или Вирулию.

Если раньше пран Гвен воспринимал голубоглазую жонглёрку, как самую обычную девицу из фигляров, то сейчас был вынужден взглянуть на неё по-новому.

Кринтийцы вовсю рубили «правых». Конечно, те оказали сопротивление. Вернее, попытались. Ну, что могли поделать привыкшие куражиться над крестьянами и ремесленниками дворянчики против матёрых воинов — волков, которые проводили на войне большую часть жизни? Это если не принимать во внимание численного преимущества южан. Половина аркайлцев погибла на месте — кто получил болт в сердце, кто нож в горло. Остальных уже добивали. Времени это заняло не больше, чем понадобилось бы умелому цирюльнику, чтобы пройтись бритвой по щекам посетителя и ножницами подравнять ему бороду и усы. Многие не успели вытащить из ножен шпаги и палаши. Некоторых подвели кони, испугавшиеся стремительной и беззвучной атаки воинов в юбках. Остальные успели сделать по два-три выпада и погибли под градом ударов. Кринтийцы не использовали изощрённых фехтовальных приёмов, они просто рубили из всех сил, словно крестьяне на току. Все красивые «септимы» и «кварты» молодых пранов ломались под натиском их клинков, как схваченная изморозью трава под копытами коней. Особенно преуспел молодой Ронан Дорн-Брак, который орудовал двуручным мечом с длиной клинка в четыре локтя, не меньше. Он напоминал ветряную мельницу, а один раз, промахнувшись по всаднику, перерубил хребет коню. В общем, зрелище вышло столь малопривлекательным, что даже сам пран Гвен, привычный ко всякому и насмотревшийся за годы службы герцогской короне на разные смерти — в том числе и насильственные, испытывал отвращение. Офра же воспринимала бойню со спокойной заинтересованностью, как если бы передней выступала незнакомая цирковая труппа, у которой следовало кое-чему подучиться. Бывший глава тайного сыска разучился верить в случайности очень давно, поэтому решил присмотреться к загадочной спутнице повнимательнее.

Покончив с отрядом «правых», кринтийцы не стали тратить время на сбор добычи. Лошадей и оружие бросили прямо на месте. Забрали только порох, пули и несколько «прилучников», чьи рукояти не украшала вычурная резьба или инкрустации. Пленников, которых волей-неволей освободили, хотели отпустить на все четыре стороны, но, поскольку они едва стояли на ногах, то пришлось поручить их заботам Морин, выполнявшей в отряде роль лекаря. Правда, Кухал строго приказал племяннице, чтобы занималась ими она на ходу, в телеге, куда заставили забраться и единственного из южан, получившего рану — Конвея Дорн-Филху, который недоумённо разглядывал глубокий порез на предплечье левой руки и одновременно чесал затылок правой. Старый волынщик немедленно заявил, что Конвей нарочно подставился под удар аркайлца, а то и сам себя «чикнул» по руке, чтобы быть поближе к Морин. Гвен альт Раст и сам замечал за время пути, что молодой кринтиец с татуировкой ветвисторогого оленя на щеке неравнодушен к племяннице предводителя, но та держалась с ним подчёркнуто холодно, несмотря на вздохи и томные взгляды. По мнению прана Гвена, они составили бы прекрасную пару, но что-то, видимо, не заладилось. Зато сейчас они зарычали на Диглана в один голос — любо-дорого посмотреть. Волынщик убрался от греха подальше, а отряд продолжал путь, перейдя на бег. Теперь на арьергардный дозор возлагалась большая ответственность — Кухал назначил туда братьев Дорн-Кью, Лира и Энгуса, признанных следопытов.

Конечно, после такого побоища нужно было уходить как можно дальше, при этом, желательно, никого снова не повстречать и, вообще крайне необходимо, избежать погони. Кринтийцы перешли на неторопливый размеренный бег, лошадей гнали рысью по бездорожью и повозки подскакивали на ухабах, как рыбацкие лодки на морской зыби. Офра сидела рядом с праном Гвеном и время от времени принимала у него вожжи — из девушки, благодаря хладнокровию и твёрдой руке, мог получиться неплохой возчик. Лишь бы силёнок хватило. Бриан и Прозеро бежали рядом с телегой, придерживаясь за борт. Алхимик что-то бормотал под нос, не глядя под ноги, и пару раз едва не растянулся. Он умел погружаться в собственные мысли так глубоко и надолго, что всё вокруг переставало иметь значение. Свойство настоящего учёного. Может, потому их так мало? Большинство, должно быть, гибнет ещё в юном возрасте, свалившись с моста, попав под колёса фургона или врезавшись лбом в каменную стену.

По дороге пран Гвен размышлял, кто же такая Офра? Совершенно ясно, что не та, за кого себя выдаёт, но кто же? Шпионка? Вряд ли... Это племя скрывает свои умения гораздо лучше. Юная прана, начитавшаяся романов и решившая стать героиней одного из них, но только в жизни? Тоже вряд ли... Это хороший сюжет для романа, но в действительности сбежавшую из дома дворянку или вернули бы родные или убили бы давно. Да и времена, когда глава даже самого захудалого Дома позволил бы дочери упражняться с оружием, давно миновали. Так что и это предположение приходилось отбросить. Может, она и правда, жонглёрка, метательница ножей, только повидала в жизни всякого и перестала бояться вида крови? Одни люди, которым и в зрелом возрасте тяжело зарезать кролика, но они себя заставляют, сцепив зубы, а другие даже будучи детьми убивают всяких зверьков со спокойным сердцем или даже с затаённой радостью. Из них потом выходят хорошие убийцы для гильдии Чёрного Джа... Не из них ли она? Глава тайного сыска гордился, что довольно хорошо знал всех наёмных убийц Аркайла, но о хорошенькой голубоглазой и светловолосой девице лет двадцати-двадцати пяти он не слышал. Или Офра не из Аркайла? Да нет, болтает чисто, без унсальского сглатывания окончаний, без трагерского раскатистого «р-р-р», без кевинальского излишнё правильного «что», не говоря уже о вирулийсцах, которые словно каши в рот набрали.

Версия с убийцей интересна, но тут, прежде всего нужно, определиться — зачем Офра стремится в Вожерон? Выполнить задание или доложить Кларине, что убрала кого следует в столице, и получить причитающуюся плату? А может, он видит то, чего нет и напуганный грозой, боится лёгкого дождика, спрашивал себя пран Гвен. Но решил на всякий случай присмотреться к Офре получше.

В сумерках, обнаружив подходящее место для ночёвки, отряд остановился.

Устали все. Даже привычные к походам и выносливые кринтийцы. О мнимых силовых жонглёрах и говорить нечего. Им едва хватило сил помочь Гвену альт Расту распрячь коней, а потом Бриан и Прозеро упали где стояли.

Развели огонь в яме, чтобы избежать случайных глаз. Вскипятили воду в котелке не больше четверти вельты, заварили плоды шиповника и соцветия зверобоя. Каждый из южан получил краюху хлеба и кусок твёрдого сыра. Пран Гвен есть не хотел, тем более всухомятку, поэтому поблагодарил за кружку горячего отвара и присел неподалеку от огня. Что ему больше всего нравилось в кринтийцах, так это негласный закон — в походе ни капли вина. И даже пиво находилось под запретом.

Кухал Дорн-Куах вытащил из-за пазухи ту самую бумагу, которая несколько раз позволяла им беспрепятственно разминуться с аркайлскими войсками. Пран Гвен знал, что в письме за подписью герцога-консорта предписывалось оказывать помощи и содействие предъявителю. И печать правящего Дома подтверждала сие распоряжение. Глава Клана Кукшки развернул несколько раз сложенный лист, покрутил его в пальцах, а потом скомкал и швырнул на красные угли. Вспышка! И письмо обратилось в пепел.

— Ну, что, братья, — ухмыльнулся предводитель. — Дальше сами. Без помощи её светлости.

— Меня интересует только одно, — растягивая слова ответил волынщик, в силу почтенного возраста утомившийся больше других. — Как ты собираешься доказывать вожеронцам, что ты на их стороне?

— Надо было «правым» головы отрубить, — вмешался Падд Дорн-Колех. — Подняли бы их на пики. С такими штандартами, нас Кларина как родных приняла бы.

— Тебе бы всё шутить, Падди, — пробормотал седоватый Ноад Дорн-Брэн.

— Не хотите, как хотите.

— Если бы я оборонял осаждённый город, то был бы рад любой помощи, — воскликнул Конвей Дорн-Филху, сидевший с перевязанной рукой.

— А если бы я обороняла осаждённый город, то в каждом незнакомце видела бы подвох, — вздохнула Морин, пристально поглядывая на прана Гвена. Он часто ловил на себе взгляды племянницы Кухала, от которых мурашки по коже бежать начинали. Иногда казалось, она давно знает его истинное имя и ту должность, что он занимал при аркайлском дворе. Вот возьмёт и спросит: «С кем вы, пран Гвен альт Раст из дома Ониксовой Змеи? Зачем пробираетесь к мятежникам? Да ещё прикрываетесь чужим именем? Уж не шпион ли вы?» Но вместо этого она спросила. — А что скажут наши циркачи? У тебя, Джиппето, есть мысли, как доказать генералам Кларины, что мы не враги?

— Если бы я пробирался в осаждённый город, — ответил он, — то, прежде всего, обогнул его десятой дорогой. И постарался бы сделать это тихо и незаметно. В мои планы и планы моих спутников не входят выступления на главной площади Вожерона. Я бы отдохнул несколько дней в одном замке к юго-западу отсюда. Есть у меня знакомец — командир стражи.

Кухал хмыкнул, стянул башмак из воловьей кожи и задумчиво почесал пятку.

— Если бы я командовал бродячим цирком, — лениво проговорил он, — то сделал бы так же, полагаю. Но мы идём в Вожерон, чтобы сражаться, а не отсиживаться по замкам.

— Тогда, боюсь, наши пути расходятся, — пожал плечами пран Гвен. — Примите самую искреннюю благодарность, что помогли нам проделать этот путь. Без вас мы...

— А почему это я должна терять возможность выступить перед Домами Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи?! — Раздался возмущённо-задорный голос Офры. — Я слышала, что прана Кларина и её батюшка весьма щедры и поддерживают искусства!

— И я бы повидал её светлость... — Обернувшись Гвен увидал Бриана альт Нарта.

— Тебе-то это зачем Веттурино-младший? — с нажимом спросил он.

— Ты же обещал мне, Джиппето, — невозмутимо ответил переодетый пран. — Хоть одним глазком на её светлость посмотреть.

— Мне бы тоже хотелось поговорить с кем-то, кто имеет влияние в Вожероне, — под сдержанные улыбки кринтийцев вступил в беседу Прозеро. Они ещё с первой встречи, не сговариваясь, решили, что горбун — блаженный. Ведь он, когда начинал говорить, слышал только себя, не обращая внимания на окружающих. Возражения, вопросы, замечания падали в пустоту. — Мне вот тут подумалось... Фитили в аркебузах и «прилучниках» — это неправильно...

— Так! — слегка повысил голос пран Гвен. — Это что — бунт?

— Пока высечешь искру, разожжёшь фитиль, проходит очень много времени. И нужны сводные руки. А это не удобно, — как ни в чём ни бывало продолжал алхимик. — Особенно в бою. Нельзя ставить жизнь солдата в зависимость от того, насколько быстро...

Бриан альт Нарт ткнул его кулаком в бок — единственный способ, который пока ещё помогал отвлечь Прозеро от вдохновенных речей.

— Я спрашиваю, это бунт? — повторил Гвен.

— Ну, какой же это бунт? — очаровательно улыбнулась Офра. — Мы можем разделиться. Потом в Вожероне.

— Видишь, Джиппето, — сказал Кухал, натягивая башмак. — Большинство считает, что нам таки нужно в Вожерон. Даже твои друзья. И что ты им сделаешь?

— Да что же я могу сделать? Я над ними не хозяин, а уж тем более я не вправе указывать, что делать, славным воинам с Кринта. Подчинюсь воле большинства.

— Так ты пойдёшь с нами? — прищурилась Морин.

— Куда же я денусь? В что, правда, думаете, что я рискну пробираться в замок в одиночку по этим дорогам, кишащим вооружёнными людьми всех маастей?

— Разумное решение... — Кивнул Кухал. — Я не хотел бы лишаться проводника.

— Лишь бы не завёл нас куда не следует заводить, — негромко обронил Махон Дорн-Ланн, проводя оселком по лезвию палаша — вжик-вжик, вжик-вжик. Очень енприятный звук на взгляд прана Гвена, особенное, если при этом на тебя смотрит синими, ледяными, как море севернее Браккарских островов, глазами прирождённый убийца в шерстяной юбке и полосатых гетрах. — А то мало ли что случается от обиды и разочарования.

Оправдываться и убеждать кринтийцев в самой искренней дружбе? Альт Раст пожал плечами. Вряд ли он сумеет изменить мнение о себе Морин или Махона. Даже если будет в ногах валяться и клясться в верности, обильно поливая дорожную пыль слезами. Подозрение, если возникает, то никуда не девается от убедительных слов. Доказывать, что ты не враг, нужно поступками. Кажется, Кухал пока что ему верит. Ну, в тех пределах, в которых глава Клана Кукушки вообще верит посторонним людям, не связанным с ним узами боевого братства. Значит, этого достаточно. Пусть Морин исхудает, как щепка, от подозрительности, а Дорн-Ланн может источить свой клинок до размеров ухналя, а возразить Кухалу Дорн-Куаху они не посмеют.

Прана Гвена гораздо больше интересовало, почему его немногочисленные спутники вцепились в возможность повидать Кларину, как охотничья собака в загривок медведя? Ну, ладно Бриан альт Нарт — он ещё с прошлой зимы входит в число заговорщиков, возглавляемых баронессой. Скорее всего, он в Кларину влюблён и рассчитывает стать при неё ни много, ни мало герцогом-консортом. Глупец... Во-первых, рассчитывать на то, что мятежники победят всю соединённую мощь Аркайла может только слепой и глухой фанатик. Но даже если силам Вожерона удастся на значимый промежуток времени удержать хотя бы те территории, которые подвластны им сейчас, Кларина, вступая в новый брак, прежде всего будет интересоваться выгодой, а не любовью. А какая её польза от Дома Золотой Улитки? Небогатые, не именитые, нет связей среди Высоких Домов. В лучшем случае Бриану позволят умереть в бою за синие очи герцогини. Хотя влюблённый глупец может быть рад и такому исходу.

Прозеро. У этого, как и у всех учёных, мозги набекрень. Видимо, что-то придумал и горит желанием увидеть воплощение своих идей. Алхимик, начав говорить, и сейчас продолжал увлечённо бормотать, рисуя палочкой в пыли странные закорючки. Его никто не слушал. Просто потому, что уловить мысль в бессвязных обрывках фраз горбуна было невозможно. Часть слов он говорил вслух, а часть — мысленно, то и дело перескакивал с пятого на десятое, а то и сопровождал пояснения пространными изречениями из старинных книг, которых прочитал великое множество, а некоторые ещё и запомнил наизусть.

А почему Офра так хочет в Вожерон? Ей-то зачем? Неужели первоначальная догадка попала «в яблочко» и девица это либо шпионка, либо убийца? В любом случае, на этом можно сыграть, выкупая собственную жизнь.

Пран Гвен поёжился. Уж он точно не хотел видеть ни Кларину, ни прана Клеана. да и вообще никого из их Домов. Очень трудно будет объяснить разъярённым пранам, что не тайный сыск Аркайла раскрыл заговор, а один из их товарищей оказался предателем. Но и остаться неузнанным не получится. Это кринтийцам, живущим за морем, можно морочить голову. Никого из подданных Аркайлской короны, кто хотя бы разок-другой бывал в столице, обвести вокруг пальца не удастся. Значит придётся доказывать свою полезность, а Офра может стать козырной картой в рукаве прана Гвена альт Раста.

Наутро Кухал приказал бросить повозки. И лошадей тоже. Всё равно вьючных сёдел нет, а много ли удастся нагрузить без них? Припасы разобрали по заплечным мешками, невзирая на лица. Предводитель тащил на себе едва ли не больше, чем любой воин из его отряда. Мнимым циркачам повезло. Братья Веттурино, то бишь Прозеро и Бриан альт Нарт взяли такие тюки, что даже Ронан Дорн-Брэн взглянул на них с уважением. Правда, в мешке горбуна лежали его книги и всякие алхимические принадлежности, поэтому он работал, можно сказать, для себя, а Бриан во благо остальных.

Пробирались тайными тропками, стараясь идти вдоль опушки бучин и орешников, не отдаляясь от дорог. Пран Гвен, которого продолжали считать проводником, путь в Вожерон помнил, но не по бездорожью ведь? Братья Дорн-Кью, бежавшие налегке и разведывающие — не встретятся ли враги — по мере сил помогали ему. Они-то и заметили первыми конный разъезд с узким треугольным флажком на пике — на багровом поле стоял на задних лапах кот в пластинчатых доспехах и шлеме-морионе. Герб Роты Стальных Котов.

Кухал Дорн-Куах, показывая пустые ладони, окликнул всадников.

— Мне нужно поговорить с Жероном альт Дерреном — вашим кондотьером!

Наёмники приблизились, держа наготове арбалеты. Это не беспечные и обнаглевшие от безнаказанности «правые». Тут перед кринтийцами стояли опытные бойцы, готовые, если надо, отчаянно драться и продать жизни за невероятно высокую цену.

— А нужно ли прану Жерону говорить с тобой? — Сохраняя непроницаемое выражение лица, поинтересовался старший разъезда — усатый кевиналец с нашивками сержанта. — Откуда нам знать, кто ты и что за шайку привёл с собой?

— Просто скажи прану Жерону, что Кухал Дорн-Куах из Клана Кукушки передал ему поклон, а также поклон от Ланса альт Грегора, которого видел в Кранг-Дху, когда браккарцы везли менестреля к себе на острова.

При упоминании имени менестреля пран Гвен едва не дёрнулся, но сдержался и не выдал себя. Видит Вседержитель, число знакомых Ланса в двенадцати державах не подаётся исчислению. Просто невероятно, как быстро он, угодив в какой-либо город или Роту наёмников, обрастает приятелями. Или в тюрьму... Прозеро до сих пор отзывался об альт Грегоре исключительно тепло и с уважением. Как ему это удаётся? Тут поневоле задумаешься о запретной магии.

Сержант приподнял бровь. Скорее всего, он тоже входил в круг знакомых Ланса.

— Я передам, но решение за праном Жероном. Будете ждать встречи с ним в месте, указанном мной. И учтите, за вами будут следить.

— Я знаю, — улыбнулся Кухал. — Сорок первый пункт кодекса кондотьеров гласит: «Никогда никому не доверяй». А сорок второй его дополняет: «Никогда никому не доверяй. Даже себе».

Кевиналец глянул на него с уважением.

— Ищешь места в Роте?

— Во имя святого Эодха! Я могу наняться и со своим отрядом. Герцогиня возражать не будет. Я так думаю. Так зачем мне Рота?

— А зачем тогда тебе пран Жерон?

— А это не твоего ума дело. Просто позови его.

Наёмник хмыкнул.

— Следуйте за нами! Не пытайтесь атаковать, не пытайтесь бежать...

— Да идём мы, идём... — махнул рукой Кухал.

И они зашагали под бдительным конвоем. На этот раз пран Гвен хотел быть уверенным, что к Вожерону.

Оказалось — нет. Кевинальцы привели их биваку — ровные ряды палаток, коновязи, составленные в «костры» пики и алебарды. Сержант приказал ждать и порысил куда-то в глубину лагеря. Его люди остались охранять кринтийцев, не опуская оружия.

Слишком долго ждать не пришлось. Наёмники ценили как своё, так и чужое время.

Вскоре пран Гвен увидел, что старший разъезда возвращается в сопровождении высокого прана в начищенном до блеска нагруднике и с чёрной повязкой поперёк лица.

— Я — Жерон альт Деррен, — негромко произнёс он, сидя на спине вороного жеребца. — Что от меня хочет Кухал из Клана Кукушки?

— Кодекс наёмников советует не чистить доспехи, — усмехнулся кринтиец. — Блестящий доспех привлекает вражеских стрелков.

— Кодекс наёмников гласит: «Если товарищ должен тебе денег, начисти ему доспех», — в тон ему отозвался кевиналец. — Я слишком многим в этой жизни задолжал. Поэтому мне ли бояться блестящего доспеха?

— Мы встречались. Кажется, в Пятой Трагерской кампании.

— Вполне возможно. Ваше лицо, почтенный трен, мне знакомо. Но дружбу с южанами больше водил Ланс альт Грегор.

— Он передаёт вам поклон, пран Жерон. Мы можем поговорить наедине?

— Конечно! — Кондотьер легко спрыгнул с коня. — Прошу.

Наблюдая, как неспешно беседуют эти два опытных воина, прен Гвен понял, что не уедет из Вожерона, пока не откроет для себя — какой же такой помощи просил у кринтийев альт Грегор? Так что придётся рискнуть. Как говорят в Трагере, риск — благородное дело.

[1] Сорочий скок — нарушение темпа и ритма движения лошади, когда передние ноги идут, как на рыси, а задние совершают прыжки, как при галопе.

Глава 2, ч. 1

В Унасале осень вступал в свои права раньше, чем в других столицах северного материка. Сказывалась близость Карросских гор, где снег лежал и зимой, и летом.

Учёные всех двенадцати держав спорили — спасает ли высокогорный кряж живущих к югу от него людей от смертельных холодов или, напротив, без него стало бы легче жить. С одной стороны холодные ветра, срывавшиеся с заснеженных вершин, доставляли много неприятностей — вымерзали посевы, гибли плодовые деревья. Но с другой, Карросс прикрывал щитом от бескрайней северной пустоши, где человек не мог выжить вообще. Летом туда ещё изредка заходили самые отчаянные промысловики, поскольку мех обитавших там снежных лисиц ценился на вес золота. Но никто и никогда не слышал о человеческих племенах, которые обитали бы севернее гор. Да и как же там жить? Половину года солнце не всходило совсем, от жесточайших морозов кожа на руках и лицах путешественников лопалась и слазила лохмотьями, если не смазывать её барсучьим жиром. Если не успел вовремя развести костёр, ты — мертвец. И если бы не было гор, то эта холодина катилась бы на северные земли Унсалы и Аркайла.

Людям свойственно привыкать к погоде в тех краях, где они живут, где родились и выросли, где похоронены их предки. Возьми изнеженного вирулийца и отправь его валить лес на южных склонах Карросса... Что получится? Да ничего. Помрёт, выкашливая лёгкие, надышавшись морозным воздухом. Или отморозит пальцы, оставшись калекой на всю оставшуюся жизнь. Да и работать так, чтобы обеспечить достойное существование не сможет. Разбалованные они там на югах щедрыми урожаями, когда ткнёшь в землю палку, а через год она уже плодоносит, когда урожаи собираются по два раза в год, когда попав в лес, можно прожить на одних только диких плодах и ягодах.

Унсальские края не баловали местных жителей. Их богатства приходилось вырывать с силой, отбирать у земли. Вся жизнь — борьба. С непогодой, с дикими зверями, с разными невзгодами, которые подкидывала природа.

Конечно, унсальцам грех было жаловаться.

Где росли самые лучшие леса? У них. Лиственницы, сосны, могучие ели на севере. Дубы, буки, липы — южнее. Вали, распиливай на доски и продавай. В любом уголке мира, где корабелы закладывали на верфях суда, старались использовать унсальскую древесину. Ну, кроме Аркайла — там хватало своей древесины. Самые мощные военные каракки, несущие десятки пушек, способные выдержать океанский шторм, строились даже на Браккарских островах из унсальского леса.

Где самая плодородная земля? Тоже в Унсале, только южнее, на берегах великой реки — Уна. Правда, чтобы сеять рожь и пшеницу, приходилось рубить и раскорчёвывать те же леса. Так повелось издревле.

На заливных лугах паслись тучные коровы, дающие жирное молоко. Многочисленные притоки Уна обеспечивали посёлки, приютившиеся на их берегах рыбой. Щуки, сомы, сазаны, белорыбица, плотва. В самом Уне — широком и полноводном — в сети и на крючки перемётов попадались огромные осетры. Чтобы поднять иного, требовались совместные усилия полудюжины взрослых мужчин.

В недрах здешних земель скрывались залежи железных, медных, оловянных и серебряных руд. Встречалось рассыпное золото, самоцветы — рубины, бериллы, турмалины, гранаты, горный хрусталь. Добывали и поделочный камень — бирюзу, яшму, орлец, малахит, тигровый глаз и лазурит. Копали ямы, ломали горючие сланцы и даже каменный уголь, благодаря которому местные ремесленники варили отличную сталь. Не такую, конечно, как трагерская, но уступавшую всего лишь чуть-чуть.

До недавнего времени браккарцы, разорвавшие всякие торговые отношения с Трагерой, пользовались доброжелательным отношением унсальских королей и закупали у них корабельный лес, сталь и зерно. Но всё изменилось, когда корону надел Ронжар альт Брандт, сменив на троне своего деда Брегара альт Брандта, прожившего удивительно долгую жизнь — восемьдесят восемь лет, о таком не упоминали даже в летописях и церковных книгах. Не мудрено, что батюшка Ронжара не дождался своей очереди, сойдя в могилу от неведомой хвори, сожравшей ему печень, как червяк-плодожорка выгрызает сердцевину яблока.

Приняв правление державой, Ронжар какое-то время осматривался, подавил пару баронских мятежей и один крестьянский бунт, довольно опасный, поскольку втянутыми в него оказались сразу три провинции. Он показал себя достаточно умелым полководцем и снисходительным правителем — баронов, посмевших пойти поперёк королевской воли, всего лишь сослал на север, отдав лены под власть их старших сыновей, а крестьян и вовсе простил (ну, за исключением тех, кто погиб при столкновении с королевской армией), уменьшил подати и даже кормил щедрой рукой не успевших убрать урожай повстанцев. За это получил прозвище — Справедливый.

Ронжар Справедливый альт Брандт из Дома Серебряного Саблезуба.

Потом его правление ознаменовалось двумя небольшими войнами с Аркайлом за пограничные территории и десятком мелких стычек. тут дело шло с переменным успехом и выиграв северную кампанию, Ронжар проиграл южную, отдав герцогу Лазалю две долины, четыре хорошо укреплённых замка и десяток деревень.

Через три года началась трагерская кампания, где унсальцам удалось потеснить южан на несколько лиг, отобрав плодородные земли, но в самый её разгар сын Ронжара погиб на дуэли. По крайней мере, так было объявлено во всеуслышание. Что случилось на самом деле, не знал никто. Принца Эрнана, наследника престола, нашли зарезанным в тёмном переулке за собором Святого Никоана Первосвятителя, покровителя и защитника Унсалы. Пять колотых ран. Именно поэтому для всех принц Эрнан погиб на дуэли. Если бы ему перерезали горло, было бы труднее объяснить честному народу, по какой такой причине убили его высочество. Говорят, он возвращался от любовницы, но подозрения с мужа сняли сразу. Пран Никилл альт Ворез из Дома Жёлтой Ласточки — глава тайного сыска Унсалы — разбирал дело очень тщательно. Оголодавшая курица не роется так в куче мусора, чтобы найти просяное зёрнышко. Никаких улик не обнаружили, мотивов для того, чтобы убрать с дороги чванливого и самоуверенного Эрнана, хватало у многих дворян, но все они при проверке оказались чисты.

Продолжая распутывать узелок, пран Никилл потянул за одну ниточку и обнаружил, что в смерти принца вполне могли быть повинны браккарцы. Несмотря на мир и длительные торговые отношения с Унсалой, убрать его высочество могли именно они. Причина-то простейшая — полгода любвеобилный сын Ронжара домогался благосклонности жены браккарского посланника. Эта юная — лет на двадцать моложе супруга — и весьма хорошенькая особа водила его за нос, а потом пожаловалась мужу. Посланник пошёл прямиком к королю и тот сделал жёсткое внушение его высочеству. Эрнан отступился, но затаил обиду.

Вряд ли он сам осуществил месть, но вполне мог заплатить кому-то из простолюдинов.

С гордой праной сыграли шутку, весьма распространённую в Унсале, но о которой ничего не знали на островах. Измазали входные двери её городского особняка выделениями течной суки. И постарались всё устроить в сочельник, то бишь в навечерие — канун — великого праздника, в который все истинно верующие люди двенадцати держав вспоминали явление Вседержителя первосвятителям Никоану, Моудру и Йохаану. Выходя к заутренней, жена посланника зацепила подолом длинного платья дверной косяк и нарочно брошенную у порога тряпку, запах которой привлёк внимание кобелей, собравшихся к тому времени в таком множестве, что охранникам-браккарцам пришлось расчищать дорогу для хозяина дубинками.

Поглазеть на процессию собрались зеваки со всей столицы. Одуревшие от вожделения псы грызлись между собой за право пробиться поближе к испуганной пране. Телохранители без устали раздавали удары дубинками и сапогами. Ничего не понимающий посланник одной рукой прижимал к себе супругу, а во второй сжимал обнажённую шпагу. На безопасном расстоянии сбившиеся в толпу мальчишки из городской бедноты прыгали, кривлялись, показывали языки и «носы», выкрикивая при этом: «Собачья свадьба! Собачья свадьба! Суку повели!» Из храма браккарцы возвращались на спешно вызванной карете. Отмыть двери не удалось — их заменили вместе с лутками. Платье жертвы жестокого розыгрыша сожгли.

Через одиннадцать дней после описанных событий наследника престола нашли мёртвым. Заколотым. В руке он держал окровавленный кинжал, рядом валялась шпага, переломленная пополам.

Пран Никилл поделился размышлениями с королём, всё ещё безутешно скорбящим о погибшем сыне. Впоследствии глава тайного сыска не раз ловил себя на мысли, что поторопился. Хотя, с другой стороны... Почему он должен скрывать проступки браккарского вельможи или, не приведи Вседержитель, выгораживать его? Если Никилл и допустил оплошность, то лишь потому, что предполагал сделать доклад перед Ронжаром Справедливым. Однако горе лишило сюзерена Унсалы рассудочности и рассудительности. По приказу короля браккарского посланника и всю его челядь бросили в подземелье. Всем остальным подданным Ак-Орра тер Шейла из Дома Белой Акулы приказали в трёхдневный срок покинуть Унсалу.

Купцы, мастеровые и даже дворяне с северных островов кинулись врассыпную. Понимали — Ронжар шутить не будет. Каракки снимались с якоря и уходили на всех парусах. Места на них стоили очень дорого — браккарец даже в трудные и опасные времена остаётся торгашом. Оказавшиеся далеко от побережья северяне искали спасения в Аркайле и Трагере, которые хоть и не отличались излишней дружелюбностью, но не допускали резни. А на унсальских дорогах на беженцев уже начинали охотиться и прану Никиллу альт Ворезу пришлось употребить всё своё влияние, чтобы поднять армию дя защиты их от мародёров. Он ещё рассчитывал закончить дело миром, ведь война с Браккарой была державе не нужна.

Островное королевство неимоверно усилилось после победы над Трагерой, обогатилось за счёт контрибуций, увеличило флот, создало на мелких необитаемых островах к северу от Калвоса несколько стоянок для кораблей с запасами воды и продовольствия, да ещё и защитило их небольшими, но оснащёнными артиллерией фортами. Преимущество Браккары на море не подлежало сомнению. Герцог Лазаль — некогда сторонник и едва ли не вдохновитель коалиции держав материка против островитян — начинал склоняться к дружбе с Ак-Орром. Трагера и Кевинал затеяли очередную мышиную возню из-за клочка земли вдоль границы, а надеяться на лоддеров с вирулийцами — смешно.

Король Ронжар рвал и метал. С огромным трудом первый министр Жедар альт Горм из Дома Синей Лошади, пран Никилл и архиепископ Вилльём, пользовавшийся непререкаемым уважением среди церковных иерархов материка, сумели уговорить его величество не казнить посланника, чья очевидная вина, но не могла быть неоспоримо доказана. Его просто выслали из Унсалы, переодев в рубище, на утлой рыбацкой лодке. Конечно же, соотечественники не дали ему погибнуть. Таким образом у Ак-Орра тер Шейла не нашлось поводов объявить войну. Пришлось ограничиться разрывом торговых, да и любых других, отношений.

С тех пор не было среди двенадцати держав врагов, более непримиримых, чем Унсала и Браккарское королевство. Жизнь прана Никилла превратилась в непрерывную череду борьбы с заговорами — как мнимыми, так и самыми настоящими. Ронжар стал подозрительным и мелочным, впадал в бешенство при одном лишь виде платья или камзола браккарского покроя. Теперь в соседних государствах, да и в Унсале — правда, за глаза — иначе, чем Безумный Король, его никто не называл.

Но признаться честно, шпионы с островов не являлись плодом больного воображения его величества. Уж кто-кто, а пран Никилл альт Ворез знал это лучше других. Они приплывали на вирулийских галерах и торговых судах из Тер-Веризы, переходили границы Аркайла, Кевинала и Трагеры. Мужчины и женщины, изображавшие купцов или богатых путешественников, переодевавшиеся в нищих и странствующих монахов, выдававшие себя за наёмников и комедиантов. Один, отловленный людьми прана Никилла, засланец, прилично играл на цистре и цимбалах, притворяясь менестрелем. Собственно, он и был менестрелем, хотя и весьма низкого ранга — не чета Лансу альт Грегору или Брайн альт Норманн. Браккарцы всегда умели делать предложения, от которых трудно отказаться, а не слишком удачливые маги-музыканты падки на звон монет.

Уроженца островов легко отличить по внешнему виду — высокий рост, светлые волосы, льдистые глаза, но прану Никиллу доводилось ловить и сажать под замок шпионов, неотличимых от рыжих тер-веризцев и синеглазых кринтйцев, смуглых вертлявых вирулийцев и невозмутимых лоддеров, не говоря уже о народах, поживавших с Унсалой граница в границу. Браккарцы бойко вербовали любого жадного до денег и мягкотелого жителя материка.

Особо много крови главе тайного сыска попила Дар-Вилла тер Нериза из Дома Алой Звезды, сухопутный капитан, женщина умная, миловидная, но вместе с тем невероятно изворотливая, жестокая и давно позабывшая слово «совесть». Пран Никилл даже посылал своих лучших сыщиков в Аркайл с приказом найти и уничтожить шпионку. Судя по тому, что они не вернулись, Дар-Вилла и в этот раз сумела выйти сухой из воды. Впрочем, свойство, не удивительное для браккарца. её имя потом всплывало в связи с громким делом о похищении величайшего менестреля Ланса альт Грегора и совсем уже последний раз о ней отзывались, как о причастной к мятежу баронессы Кларины, которая объявила своего бастарда наследником короны Аркайла. И ничего удивительного — где браккарцы, там всегда подкупы, бунты, заговоры, похищения и убийства.

Пран Никилл отложил гусиное перо, посыпал песком ровные строки на желтоватом пергаментном листе. Он не любил бумагу, использовал её только для сообщений и писем, которые требовалось сжечь сразу после прочтения. Слишком уж она непрочная — мнётся, рвётся, промокает, раскисает. То ли дело пергамент... Главное, использовать чернила, которые плохо смываются водой, и тогда с донесением хоть вброд реку переходи, хоть вплавь. Да и архивы, написанные на пергаменте хранятся не в пример дольше бумажных. Один только недостаток — дороговизна. Именно поэтому листки пергамента иногда использовали по два-три раза. Особенно жадноватые браккарцы.

Что обычно делают с запиской на пергаменте, когда она уже не нужна, а покупать новый лист не хочется, ибо жалко серебра? Натягивают на станке, похожем на пяльцы, размачивают чернила тёплым молоком, оттирают овсяными отрубями. Если чернила въелись слишком глубоко, то брали особый камень, лёгкий и пористый, который находили у подножья вулканов на юге Вирулии и привозили с берегов Тер-Веризы. Нежными и ласковыми движениями такого «оселка» снимались остатки чернил, а пергамент становился готовым к повторному использованию. Такие мастерские работали во многих городах — как в столицах держав, так и в провинциях. Бумага — изобретение недавнее, поэтому у прана Никилла хватало единомышленников. И глава тайного сыска постарался, чтобы хотя бы один из ремесленников, занимающихся восстановлением пергаментов, в каждой мастерской в достаточной мере владел грамотой, чтобы читать, запоминать и докладывать прану Никиллу о содержании всех записок, которые прошли через его руки. Кстати, эта предусмотрительность очень помогла в борьбе против браккарских шпионов, ведь мореходы, опасаясь сырости, чаще используют пергамент, чем бумагу.

В тайне своей переписки пран Никиллл был уверен полностью и даже чуть-чуть больше. Все посыльные, как далеко бы не заносила их судьба и приказ начальника тайного сыска, обязательно возвращали письма в Унсалу. Если Никилл альт Ворез не получал его в руки, то знал, что почта перехвачена. А пергамент для собственных палимпсестов[1] пран Никилл делал сам, получая от работы не меньше удовольствия, чем некоторые от псовой охоты по первой пороше.

Слева от него на широкой столешнице из морёного дуба лежали ещё непрочитанные донесения. Отчёты от доверенных людей из всех держав приходили еженедельно. Ну, кроме Райхема и Голлоана, которые были слишком закрытые для чужаков, а потому приходилось довольствоваться лишь слухами. Но и народ, обитающий в засушливых степях и полупустынях южнее Красногорья, и жители влажных дождевых лесов и холодных кряжей Голлоана особо не влияли на мировую политику. Первые с воодушевлением резали, жгли, грабили и убивали друг друга, разделившись на сотню племён и кланов, а вторые скрывались от любых гостей, занимаясь самосовершенствованием и углублением знаний. Конечно, существовали и исключения. Часть райхемцев вели торговлю, связывая остальную степь с цивилизацией, а некоторые из голлоанцев не только снисходил до общения с «белыми червями», как у них называли всех людей, живущих за пределами острова, но и охотно нанимались на службу. Телохранителями, пыточных дел мастерами, убийцами или поварами, знахарями, ювелирами. Но число их было столь незначительным, хоть не принимай во внимание. Обычно и не принимали.

Пран Никилл взял верхний пергамент. Доставлено из Трагеры. Человек, приславший, служил старшим писарем при дворе герцога Пьюзо Третьего и, благодаря исполнительности и аккуратности, пользовался благосклонностью первого министра — Луиша альт Фуртаду из Дома Полосатой Камбалы. Красивый, разборчивый почерк. А вот содержание настораживало.

Десять дней назад, как раз после празднования дня святой Сонны-Мученицы, когда давят последний виноград, было совершено покушение на главнокомандующего трагерским флотом, адмирала Жильона альт Рамиреза. Когда его превосходительство проезжал по улицам Эр-Трагера в открытой повозке, какой-то неизвестный разбросал охрану и, запрыгнув на подножку, успел нанести три удара стилетом. К счастью, пран Жильон всегда пододевал под камзол кольчугу тонкого плетения. От напора клинка звенья кольчуги лопнули, но замедлили его. На третьем ударе стилет сломался, а убийцу удалось скрутить. Адмирал отделался испугом и двумя порезами — на грудине и слева на рёбрах. Первые сутки после покушения он находился под бдительным присмотром лекарей, которые ожидали признаков отравления. К счастью всё обошлось.

«Казалось бы, при чём тут браккарский след? — подумал пран Никилл, задумчиво теребя светло-русую с проседью бородку. — Больше похоже на нападение вольно или невольно обиженного дворянина, ведь адмирала на дуэль вызвать не так просто, а отомстить хочется всегда. Или же фанатик одной из религиозных сект, которые в последнее время в Трагере полезли, словно грибы после дождя. Все они в той или иной мере искажали учение Вседержителя, а потому подвергались гонениям со стороны Церкви. Только почему адмирал Жильон? Фанатик постарался бы убрать Жерала альт Кунью, архиепископа Эр-Трагерского... Значит, всё-таки браккарский след. Адмирал для островитян, что кость поперёк горла. Не много на северном материке сыщется флотоводцев, которые бивали бы браккарцев на море.»

Это хорошо, что адмирал выжил. Лучшего союзника, чем Трагера не найти, если дело дойдёт до войны. Но всё же прана Никилла не отпускали сомнения. Браккацы всё делают надёжно и действуют только наверняка. Если решили кого-то убить, то убивают, а не устраивают показуху на городских улицах на потеху зевакам. Осведомитель не указал всех подробностей, да он мог и не знать их. А ведь если несостоявшегося убийцу удалось взять живьём, он что-то да рассказал в пыточных подвалах прана Вьенцо альт Дедериза — главы тайного сыска Трагеры. Что ж... Придётся сведения принять во внимание и учитывать их в дальнейшем.

Следующее письмо из Лодда. Здесь доверенным лицом прана Никилла выступал богатый купец, заседавший в столичном магистрате. Каких трудов стоило подцепить его на крючок, лучше не вспоминать. Его письма приходили в Унсалу на имя главы гильдии красильщиков, но с особой пометкой — маленькой кляксой в конце подписи. Почерк лоддера отличался просто изумительной корявостью. Буквы разбредались, как коровы, бредущие чередой на пастбище. Одна верх, другая вниз — пытались вырваться они из строчки. Даже в глазах рябило.

Из Лодда сообщали, что скончался епископ Руженский, бывший до конца дней своих главой Совета Лодда, где правили церковники. Любопытная новость, хотя и неудивительная. Фра Батисто недавно встретил семидесятую зиму, а годы рано или поздно берут своё, даже если человек удался на удивление крепким телесно и вёл жизнь праведника — не переедал, не злоупотреблял вином, ложился спать на закате, а вставал на рассвете. Все люди смертны и, сколь ни старайся, путь в Горние Сады проделает любой. Или в Преисподнюю, если грешен и не покаялся.

Умер фра Батисто во сне, в собственной постели в келье. Храмовая стража в Лодде не уступала выучкой лучшим гвардейским Ротам других держав. А дисциплиной даже превосходила, поскольку служили лоддеры не только за жалование и совесть, но и за посмертие, обещанное церковными иерархами тем, кто верен и честен. Всё бы ничего — событие, чреватое лишь выборами нового главы Совета, склоками, затянувшимися на месяц или два, ссорами между священниками, многократным голосованием и епитимьей от новоизбранного епископа тем, кто проявил излишнее рвение, поддерживая его соперника. Но купец из Лодда всегда радовал прана Никилла какими-то необычными или закрытыми для широкого круга подробностями. Просто благодаря общительности и щедрости, он имел возможность поговорить по душам с весьма влиятельными людьми. Конечно, для многих и заседатель магистрата — недосягаемая вершина, но государственную политику определяют не они, хотя многие из протирающих штаны на дубовых скамьях искренне убедили себя, будто от них что-то зависит. Так вот... Служка, осматривавший фра Батисто, обнаружил за ухом у епископа маленькую стрелку, похожую на шип акации, только чуть побольше размером. Конечно, монах, отличавшийся отменной честностью, доложил тайному сыску об увиденном. Доложил и пропал. Исчезла и стрелка.

Вот тут следовало задуматься о браккарском следе. Когда в прошлый раз державы северного материка объединились против вторжения с островов, Лодд сыграл далеко не последнюю роль, присоединившись к коалиции. Да, лоддские святоши — те ещё хитрецы. Без устали ищут выгоду для себя и не очень-то открыты для отношений с соседями. Причина простая — в своё время, когда лоддеры восстали против своих безумцев-правителей, близлежащие государства поддерживали не мятежников. А кто ожидал иного? Пран из древнего Дома всегда выступит на стороне равного ему по крови, а помогать грязному мужичью и безродным мещанам не станет.

Ничего тут не поделаешь...

Традиция, которая складывалась веками.

Ещё триста-четыреста лет назад, до изобретения пороха и начала реформ в военном деле, праны сражались друг с другом почти понарошку. Тяжёлый и прочный доспех защищал от копейного удара. Проигравшим считался тот, кто упал с коня. Победитель уводил его в свой шатёр, забирая, как трофей коня, оружие, броню. А в конечном итоге Дом более слабого прана выплачивал ещё и выкуп, чтобы вернуть его на родину. При этом праны сохраняли уважение и, общались подчёркнуто вежливо и могли, в ожидании гонца с оговоренным числом серебряных монет, не единожды обедать и ужинать вместе, преломляя хлеб и разделяя вино, как старые друзья. А всё потому, что во время войн случаются всякие неожиданности, и в следующий раз победитель и проигравший частенько менялись местами. Отсюда и произрастало взаимоуважение аркайлских пранов и трагерских, лоддских и кевинальских, а так же всех прочих.

Когда же взбунтовавшиеся против безумца-герцога и Высоких Домов крестьяне, ремесленники, купцы и разорившиеся дворяне начали наводить порядок в пределах державы, то создали вольно или невольно совершенно новые правила войны. На полях Лодда, в его узких речных долинах и на горных перевалах пехота билась против закованных в доспехи всадников.

Вчерашние мастеровые и селяне противостояли воинам, которые совершенствовались в искусстве убивать всю жизнь. Что они моли противопоставить? Только ярость и желание стоять до конца. Им не светло оказаться в почётном плену, за них никто не привёз бы богатый выкуп. Поэтому они тоже не брали в плен. Какие компромиссы могут быть с противником, который презирает тебя и считает чем-то низменным, подобно жёлтой глине на копытах своего коня? Сама по себе выработалась тактика боя. Плотный строй, вооружённый пиками и алебардами. Первый ряд держит высокие и широкие щиты, закрывающие человека от колена до глаз. В глубине — арбалетчики и пращники. Камень, угодивший в шлем, тяжёлого всадника не убьёт, но оглушит и вышибет из седла. С этой же задачей отлично справлялись крючья, прикреплённые к обухам алебард.

Оказавшихся на земле латников окружали, как муравьи раздавленного жука, и долбили чем придётся. Цепами и вилами, топорами и кузнечными молотами. Старались попасть в сочленение доспеха или прорезь шлема. Если не получалось, тоже не расстраивались. При определённом старании и упорстве успех приходил рано или поздно. Уйти живым от усердных работяг не судилось ни одному прану.

Конечно, вся знать материка возмутилась и горела желанием примерно наказать разошедшуюся не на шутку чернь. К счастью для восставших лоддеров, праны Трагеры и Кевинала так и не смогли помириться для совместного похода, а Унсала и Аркайл находились достаточно далеко и тоже не определились, через какую из соседних держав пробиваться усмирительным походом. Вирулийцы предприняли несколько попыток прийти на помощь гибнущим собратьям по ту сторону границы, но потом у них случилась очередная свара с Айа-Багааном из-за торговых податей и внимание дожа переключилось с сухопутных баталий на морские.

Но Лодд, благодаря взвешенному управлению — совет церковников всё же лучше, чем самодур-герцог — оправился после внутренней смуты, восстановил былую силу и его веское слово часто имело решающее значение во многих спорах. Ну, конечно, довольно большая и хорошо обученная армия и сильный флот тоже. Браккарцы хорошо прочувствовал это на своей шкуре, попытавшись высадить десант и потеряв несколько тысяч бойцов в течение недели. На море им удалось частично разбить, частично разогнать лоддеров, а вот на суше им повезло гораздо меньше. Слаженными ударами высадившиеся отряды рассекли, разделили, а потом каждый уничтожили поодиночке, заключив в «котёл». Кстати, называть так окружение тоже придумали военные Лодда.

[1] Палимпсест — текст, написанный на бывшем в употреблении пергаменте.

Глава 2, ч. 2

Теперь браккарцы могли проявить дальновидность и убрать с карты предстоящих боевых действий важного игрока. С учётом Аркайла и Кевинала, погрязших во взаимных обвинениях из-за вожеронского мятежа, тактика, направленная на успех. У герцогини Маризы договор о дружбе с Ак-Орром тер Шейлом, подписанный ещё её дедушкой, а великий герцог Валлио может прийти на помощь Трагере, а может и вспомнить старые обиды.

Кстати, что там в Кевинале?

Следующее письмо, оказавшееся в руках прана Никилла, было как раз оттуда.

Он невольно затаил дыхание, впиваясь взглядом в убористые строчки тамошнего осведомителя и шумно выдохнул, понимая, что события и знаки складывается в единую картину.

Известия из Кевинала тоже касались правителя. Великий герцог Валлио вздумал провести смотр флота. Мысль весьма здравая, если учесть усилившуюся напряжённость в отношениях не только с традиционным противником — Трагерой, но и с Аркайлом, который долгие годы был довольно дружественным. Боевые каракки выстроились на рейде, а его светлость на раззолоченном йоле «Властный» должен был проехать вдоль судов, принимая знаки почтения моряков. Обычно дело завершалось шестикратным «холостым» залпом из всех орудий. Надо же куда-то девать слегка отсыревшее и слежавшееся пушечное зелье?

По дороге от дворца в порт его светлость немного задержался. То ли колесо у кареты разболталось, то ли решил выйти на площади и одарить горстью серебра нищих на паперти храма Святого Йохаана — любил он, чего греха таить, показать щедрость и поддержать тем самым всенародную любовь. Впрочем, вполне возможно, что одно событие породило другое — приказав поправить «вихляющее» колесо, герцог Валлио пошёл в народ. Таким образом его светлость потерял четверть стражи времени, а моряки — от канонира до адмирала терпеливо ждали, построясь на рейде. Йол стоял у причала со сброшенными сходнями, готовый в любое мгновение отдать швартовы и умчаться к выходу из бухты. Так он и взлетел на воздух. Совершенно неприметная рыбацкая лодка тихонько подошла борт в борт. Как её не заметила всегда бдительная охрана? Уму непостижимо...

Пран Никилл покачал головой. Кевинальский осведомитель служил на печатном дворе и главным его занятием было — выискивать ошибки в книгах до того, как их напечатают больше, чем одну штуку. Увлекаясь выдуманными историями, он и сам порой превращал сухой отчёт в увлекательное повествование. Вроде бы, ничего страшного, но вылавливать истину по зёрнышку среди нагромождения всяческих красивостей становилось всё труднее и труднее. Но иногда чтение донесений превращалось в занятное времяпровождение.

Итак, невзрачная и утлая лодчонка подошла к «Властному». Прогремел ужасный взрыв. По всей видимости, под дерюжными мешками и прочим хламом скрывался бочонок с порохом, который подожгли. Если неведомый злоумышленник не хотел погибнуть, то, должно быть, использовал длинный фитиль. Такие применялись вастадорами, которые закладывали мины, разрушая вражеские крепости, ведь им точно хотелось выбраться из прорытого лаза. Само собой, йол развалился и в считанные мгновения его дымящиеся обломки ушли на дно. Остался только кусок шпангоута о обшивкой борта да киповая планка с намотанным швартовочным канатом. Если бы великий герцог поспел вовремя, то сейчас в Кевинале готовились бы к коронации его старшего сына.

Кому выгодна смерть Валлио?

Пран Никилл поднялся из-за стола, повёл плечами под дублетом из тонкого сукна. В свои пятьдесят два начальник тайного сыска Унсалы отличался отменным здоровьем и телесной крепостью, мог поднять годовалого телёнка и как-то ударом кулака уложил насмерть злоумышленника, вздумавшего наброситься на него с кинжалом в узком коридоре городского особняка. Видимо, убийца думал, что легко справится если выбрал такое место, где со шпагой не развернуться. А фехтовал пран Никилл тоже прекрасно. В Унсале пользовались широкими клинками, похожими на мечи, которыми праны вышибали дух друг из друга в старину. Поэтому здесь предпочитали рубить, а не колоть, в отличие от трагерской или аркайлской школы фехтования. Но благодаря подвижности и сильным предплечьям пран Никилл успешно противостоял заграничным мастерам шпаги. Невысокий, крепкий, больше похожий на лесоруба, а не на прана из древнего Дома, с клинком в руке он преображался — крался, как лесной кот, и атаковал, как ястреб.

Несмотря, что служба зачастую не оставляла свободного времени, пран Никилл находил время на упражнения с оружием, используя для этого просторный кабинет. Любил взмахом шпаги тушить свечи, расставленные на столе, полках с книгами, пюпитре.

Вторым увлечением прана Никилла на долгие годы стали картины, причём не огромные полотна, которые так любили создавать вирулийские мастера кисти и палитры, а миниатюры. Размером рамы пядь на пядь. Ну, самое большее — две на две. Среди ценителей искусства шли нескончаемые споры, что лучше — многофигурные изображения, которые можно рассматривать стражу напролёт, находя всё новые и новые подробности, или маленькие рисунки, где художник сосредоточился на чём-то одном — цветке, мотыльке или капле росы на травинке.

На стенах кабинета главы тайного сыска висело без малого две сотни миниатюр. О каждой он мог рассказать всё. историю создания, как приобретал. вспомнить имя художника. Кстати, тут присутствовало немало работ «браккарской кисти». Единственная причина, по которой пран Никилл вслед за своим королём не призывал уничтожить всех островитян на корню. Пока их земля рождает достойных художников, пусть живут. Лишь бы не лезли в дела на материке. Особенно ему нравились недавно приобретённые работы сына бывшего посланника Браккары в Аркайле — Ак-Нарта из Дома Жемчужного Нарвала. Их привезли по случаю, тайно и за баснословную сумму. Полсотни золотых «кошек», как называли в Унсале монеты с гербом правящего Дома. Но они того стоили...

В дверь постучали.

— Входи! — Пран Никилл привычно положил ладонь на рукоять шпаги, хотя кто сюда может прийти, кроме своих, то есть его сыщиков и охраны?

С первого взгляда на лицо сержанта-стражника — бледное, с трясущимися губами — он понял, что произошло нечто, из ряда вон. Иначе ветеран с проседью в светло-русой бородке, отмеченный шрамом через левую щёку, не дрожал бы, как юная прана, решившая расстаться с девственностью вопреки родительской воле.

— Что там? Докладывай!

— Лейтенант Норт требу... виноват... просит вас немедленно явиться в королевские покои.

— Немедленно?

— Дело не терпит отлагательств.

— Ну, ладно. — Пран Никилл кивнул, шагая прямо на попятившегося стражника. Пусть Норт пеняет на себя, если вызывает по пустякам. — Пойдём!

Несмотря на напускное равнодушие, внутри сыщика что-то оборвалось. Конечно же, лейтенант Ихан альт Норт из Дома Пёстрого Кота никогда не стал бы тревожить его по незначительному случаю. Двадцать лет в Роте Стражи — не пустой звук. Более надёжного командира ночной смены не мог бы предоставить и сам Вседержитель. И уж если у него что-то произошло, то вызов начальника тайной стражи оправдан.

Закрыв дверь на ключ, несмотря на то, что в прихожей сидели, насупясь, будто два взъерошенных сыча, два лучших сыщика, пран Никилл быстрым шагом последовал за сержантом, который едва не срывался на бег. Что же могло случиться в королевских покоях? Неожиданная болезнь его величества? Ронжар последние годы пополнел, впадая в гнев наливался кровью и запросто мог окончить дни, разбитый параличом.

А может, покушение? Отравление или убийца прокрался в опочивальню? На этот случай крыло дворца, где сюзерен Унсалы изволил отдыхать от праведных трудов во благо королевства, охранялось тройным кордоном. Стражники по внешнему периметру, на всех входах, выходах и лестницах, а также под всеми окнами и в саду. С протазанами и гизармами они могли сдержать нападение отряда, превосходящего по численности в трое, а то и вчетверо.

Внутри — гвардия, вооружённая маленькими арбалетами, пускающими по два болта за раз, и длинными кинжалами, с которыми упражнялись всё свободное от службы время.

У двери самой спальной комнаты, не имевшей, к слову сказать, окон или отдушников, куда смогла бы протиснуться живая тварь, крупнее кошки, всегда стояли два телохранителя тер-веризца. Конечно, лучше было бы пригласить бойцов из Голлоана, но его величество не слишком жаловал уроженцев южного острова, называя их черномазыми, безбожниками и дикарями, недалеко ушедшими от волосатых обезьян, иногда привозимых оттуда на потеху зевакам. Вместе с рыночными фиглярами обезьяны прыгали по помосту, одетые в человеческие одежды, вызывая у зрителей приступы неудержимого смеха. Со времён последней войны их наряжали в платье браккаркого покроя. Но и тер-веризцы-юбочники показали изрядное мастерство в драке голыми руками, когда их принимали на службу. Утверждали, будто прошли выучку на Голлоане. Это вряд ли, конечно, но пран Никилл вполне допускал, что их натаскивал какой-то изгой-островитянин.

Если король входил в опочивальню, то телохранители занимали место у двери и стояли там, не смыкая глаз и не отлучаясь, чтобы не происходило во дворце. Да хоть пожар или нашествие болотных демонов вкупе с айа-багаанскими околоточными. За исключением тех случаев, когда Ронжар приводил любовниц. Он овдовел три года назад, жениться повторно не хотел, чтобы не плодить лишних наследников — после смерти Эрнана на корону претендовал принц Гедрих, и, хотя полдюжины дочерей можно в расчёт не принимать, рождение мальчика могло бы иметь дурные последствия для королевства. Или для самого мальчика. Но даже в свои сорок восемь, располнев от спокойной и сытой жизни, Ронжар привлекал женщин. Рослый, рыжебородый, голубоглазый король с едва заметной сединой не может не пользоваться успехом у любвеобильных дворянок и охочих до серебра простолюдинок.

За минувшие со смерти королевы Альберты месяцы в опочивальне короля перебывало множество жён его верноподданных. И если взгляд Ронжара падал на купчиху или смазливую супругу мастерового, то необходимости в тайне не возникало. Ну, скажите на милость, разве это позор — переспать с его величеством, хранителем мира и спокойствия державы? Вопросы, касавшиеся близкого знакомства с прекрасными пранами, а в особенности с тем из них чьи, мужья входили в Высокие Дома Унсалы, решались королём более щепетильно. Телохранители от дверей удалялись, дабы избежать слухов, а через внешний и внутренний круг охраны прана проходила под плотной вуалью.

Так что же произошло в королевских покоях?

Первый раз сердце прана Никилла ёкнуло при виде распластавшихся в коридоре тел стражников. Три человека лежали у подножья лестницы. Чёрные сюркоты с серебряным шитьём и гербом, изображавшим толстомордого кота, распахнувшего пасть с длинными клыками. У каждого перерезано горло — раны неотличимы друг от друга. Чувствовалась рука мастера.

— Почему не подняли тревогу? — Обрушился Никилл на сопровождающего сержанта. — Как подпустили?

— Не могу знать! — пожал тот плечами, растерянный и несчастный, несмотря на бравый боевой вид.

— Совсем службу завалили! За что жалование получают... — проворчал сыщик, наклоняясь над ближайшим телом.

Цепкий взгляд тут же обнаружил розоватую мелкую пыль, больше похожую на пудру на усах и щеках мёртвого стражника. Никилл потянулся потрогать пальцем, но отдёрнул руку. Если его догадка верна, то лучше держаться подальше. Пыльца королевской орхидеи с Голлоана. Снадобье редкое и стоящее больших денег. До сих пор он только читал о нём в алхимических книгах. Попав на кожу человека, она вызывала головокружение и рвоту, а угоди в рот, нос или глаза, приводила в состояние, близкое к сильному опьянению. Причём мгновенно. Применить пыльцу мог только опытный и отлично подготовленный наёмный убийца.

— Тысяча болотных демонов... — прошипел пран Никилл.

Теперь стало ясно, почему его вызвали так внезапно и бесцеремонно. Похоже, случилось худшее, что можно ожидать. И хотя надежда ещё теплилась в душе главы тайного сыска, огонёк этот напоминал свечу, зажжённую посреди ледяных пустошей к северу от Карросских гор. Он трепетал и грозил растаять без следа.

— Веди дальше!

На верху лестницы их встречали стражники со шпагами наголо. Они ёжились и озирались по сторонам, чувствуя себя неуютно. Убитые гвардейцы лежали рядком под стенкой. Должно быть, их убрали с дороги, чтобы не прыгать со ступенек через трупы. Трентий справа, кажется племянник первого министра — Жаме альт Горм из Дома Синей Лошади. Да, нехорошо как-то всё получается. И главное, один к одному.

Лейтенант Ихан альт Норт из Дома Пёстрого Кота ждал тут же. Коренастый, длиннорукий, из-под чёрного берета с алым пером свисают засаленные наполовину седые пряди — ветерану всегда было наплевать, как он выглядит. Остроконечная бородка подстрижена криво, один ус длиннее другого. Зато он один встретил прана Никилла прямым и внимательным взглядом.

— Что там? — Сыскарь мотнул головой в сторону опочивальни его величества, уже догадываясь, какой ответ услышит.

— Эх... — махнул рукой лейтенант.

— Что, так всё плохо?

— Совсем плохо. — Ихан покосился на подчинённых. — Я никого из молокососов не пускаю.

— Пойдём, посмотрим?

— Пойдём.

Уже на третьей ступеньке пран Никилл спохватился.

— А этих-то как убили?

— Стрелки в шее у каждого, — отвечал Ихан. — Похоже на колючки, только ядовитые колючки, иначе бы у них лица не синели и глаза кровью не наливались бы.

— Отравленные колючки... Как, думаешь, воткнули?

— Из трубки плюнули, скорее всего. Вплотную подойти они не дали бы, молодые, но с опытом. Метать колючку не получится — лёгкая. В арбалет тоже не зарядишь. Остаётся только трубка.

Никилл сосредоточенно смотрел под ноги, продолжая мысленно восстанавливать картину чудовищного нападения.

— А как ты думаешь, с какой скоростью колючки выплёвывать нужно, чтобы четверых гвардейцев убить, а они и тревогу поднять не успели?

— Кто умеет, тот быстро плюёт.

— Настолько быстро? Или у наёмных убийц уже в ходу многоствольные трубки? Эдакие свирели...

— Первый раз слышу, — покачал головой лейтенант.

— Я тоже. — Пран Никилл болтал со спутником не потому, что рассчитывал на толковый совет от стражника — вояка он, конечно, хоть куда, но соображалка, как и у всех отчаянных бойцов, ограничена. Просто главный сыщик Унсалы таким образом излагал свою версию событий и искал подтверждений домыслов и логических построений у себя же. Он так привык. — Знаю, что в Кевинале пытались сделать двуствольные аркебузы.

— Слышал. Они оказались слишком тяжёлыми.

— Но духовая трубка легче аркебузы, не так ли?

— А прицеливаться? Тут нужна точность.

— Да, нужна точность. И ещё какая! Значит, что получается?

— Что получается?

— Что убийц было двое.

— Тысяча демонов! — Охнул лейтенант. — И одна старая беззубая ведьма.

— Ведьмы там не было.

— Да я не об этом.

— А о чём?

— Сейчас покажу.

За разговором Никилл и не заметил, что они преодолели лестницу и казались в малых покоях перед опочивальней. Тер-веризцев здесь не оказалось. Ни живых, ни покойных. Следовательно, у Ронжара сегодня ночевала любовница из именитого Дома. Убийца знал, как правильно выбрать время и всё рассчитал. Вместо телохранителей стояли подчинённые лейтенанту альт Норту. Четверо. Со взведёнными и заряженными абалетами.

— Юбочников не было? — На всякий случай поинтересовался Никилл.

— Отпущены, — ответил Ихан.

Что ж, король сам вырыл себе могилу. Каждого человека можно подловить. Одного на жадности, другого на мотовстве. Кого-то на жестокосердии, а кого-то на излишней мягкотелости. Ронжара поймали на крючок похоти. Не его первого и не его последнего. В этом крылась некая глубокая философская сентенция, высказать которую прямо сейчас Никилл затруднялся. Да и нужно ли стараться?

Он просто толкнул двери в опочивальню.

Внутри горели свечи. Вряд ли король кувыркался с очередной любовницей при столь ярком освещении. Скорее всего, это лейтенант распорядился принести побольше огня.

Король Ронжар не сдался без боя. Да и трудно ожидать иного от прана, любившего жизнь во всех её проявлениях, отличавшегося телесной крепостью и здоровым рассудком. Балдахин на кровати был сорван и лежал в углу бесформенной грудой. На белоснежном покрывале бесстыдно распласталась женщина — последнее увлечение короля. В полном смысле слова последнее. Никто не озаботился прикрыть её наготу. Судя по ярким губам, пышной груди и золотым локонам — баронесса Одетт из Дома Чёрной Жабы. Судя по струйке крови, стекающей из уголка рта, мёртвая.

Может, и к лучшему, подумалось прану Никиллу. Дом Чёрной Жабы — один из Высоких Домов Унсалы — полностью оправдывал поговорку, в которой простолюдины упоминали его герб: «Жаба задавила». Теперь можно будет тело баронессы Одетт нарядить в шёлковое платье, валяющееся тут же, у кровати, тайно вынести из дворца и сбросить в сточную канаву, а найти — к великому удивлению и негодованию всех верноподданных унсальцев и гостей столицы — завтра утром. То есть уже сегодня утром. Это облегчит восхождение на престол наследнику Гедриху, ибо вражда с Домом Чёрной Жабы — не то, что нужно принцу в первые месяцы правления.

Король Ронжар тоже был в чём мать родила. Никилл невольно оценил взглядом его мужское достоинство и подумал, что слава его сюзерена, как великого любовника, объяснялась скорее щедрыми подарками из казны, которые он раздавал всем женщинам, которые наведывались сюда. А может, конечно, и нет. Говорят же, что размер значения не имеет... В остальном же его величество отличался телесной крепостью — он не обрюзгсгодами, хотя и обзавёлся изрядным брюшком. Спокойная и сытая жизнь. Пран Никилл себе такого позволить не мог, часто размышляя, отчего не полнеет — от постоянных волнений за судьбу отечества или от того, что редко хватает времени на размеренную трапезу? Рыжая борода короля торчала к потолку. К своим пятидесяти годам Ронжар почти не поседел. Несколько волосков на висках и, пожалуй, всё. Зато макушка и темя сверкали голой блестящей кожей. «Корона протёрла», — посмеивался его величество, но в душе страдал, уж это Никилл знал совершенно точно.

Лицо короля налилось сливовостью, между зубов выглядывал почерневший кончик прикушенного языка. Скрюченные пальцы левой руки сжимали горло, словно пытались расстегнуть тугой душащий воротник.

Яд. Никаких сомнений.

Наёмные убийцы всех стран часто использовали отравленные клинки. Им ведь платили за надёжность, а люди часто выживают после самых опасных колотых и резаных ран. Но если смочить лезвие в слизи, которую выделяет кожа красных или зелёных жаб, обитающих в Голлоане, то смерть неизбежна. Ни одному алхимику не удалось подобрать противоядие. Только у одних гадов яд быстродействующий, убивает в считанные мгновения. а у вторых заставляет помучиться стражу, а то и две. Судя по всему, королю досталась слизь красных жаб — убийца не имел права рисковать и хотел достичь успеха как можно быстрее.

— Как узнали? — спросил Никилл у лейтенанта.

— Она визжала, — Ихан кивнул на баронессу. — Мои из караулки выскочили, а тут...

— Что?

— Да стражники бродят по саду, словно бочку вина оприходовали. Шатаются, блюют, падают.

— Где?

— Да как раз под окном, которое из коридора в сад смотрит. — Офицер неопределённо махнул рукой, но и Никилл и без того догадался, о каком окне идёт речь.

— Надо глянуть. Следы...

— Да что следы? Вы сюда посмотрите.

Ихан альт Норт быстрыми шагами пересёк комнату и остановился у скомканного балдахина. В этот миг пран Никилл заметил торчащие из-под тяжёлой, расшитой золотом ткани подошвы сапог.

— Это первый, — сказал лейтенант.

Король, как истинный воин, не сдался без боя. Прану Никиллу понадобилось несколько мгновение, чтобы мысленно воссоздать полную картину. Когда убийцы ворвались в двери, а они, видимо, поддели кинжалом задвижку через щель между створками, Ронжар вскочил с постели, сорвал балдахин и швырнул в нападающих. Один из них — который был не так хорошо выучен — запутался в складках и упал. К тому времени король уже стоял на полу и запустил в скованного тканью убийцу тяжёлым карлом. Попал в голову и проломил висок, как убедился сыщик. В это время второй убийца полоснул его величество отравленным клинком. Дважды. Он даже не пытался нанести глубокую рану. Достаточно пореза, через который яд красной жабы проникнет в кровь. Эта отрава, как известно по всему миру, действует мгновенно. Ронжар начал задыхаться — спазмы трахеи. Пока длилась агония короля, убийца хладнокровно зарезал визжащую баронессу. Убедившись, что дело сделано, он вышел в коридор. Двигался быстро — на натёртых воском дубовых плашках пран Никилл разглядел смазанные следы. Бег или, скорее всего, скользящий шаг. В конце коридора находилось окно, закрытое ставнями изнутри. Распахнув их, убийца закрепил верёвку на ближайшей подставке под факел, которые во дворце уже не использовались по назначению, но сохранялись. как напоминание о прадедовских временах, славных победами и подвигами, обязательно начихались слугами до блеска. дальше тоже всё просто и понятно. Охранявшие сад стражники из наружного кольца оцепления получили в глаза облачко пыли королевской орхидеи. Добивать их наёмник не стал — слишком торопился, да и не представляли ослеплённые, корчащиеся от рвотных позывов солдаты ни малейшей угрозы.

— Что ж... — задумчиво проговорил пран Никилл. — Король умер — да здравствует король! Не хотелось бы мне произносить эти слова, но рано или поздно всё рано пришлось бы.

Лейтенант Ихан сочувственно вздохнул, но промолчал из врождённого благоразумия. Умного он всё равно ничгео не ск4азал бы, а не вовремя услышанная глупость порой доводила главного сыщика Унсалы до бешенства.

— Прикажи послать за праном Жедаром альт Гормом, — распорядился Никилл. — пусть скажут, что я зову, но не говорят зачем. Кто во дворце знает, что короля убили?

— Кроме вас и меня, три человека. Мои. Сержант и два рядовых. Эти не проболтаются.

— Хорошо. Пусть помолчат хотя бы стражу. А там всё равно придётся объявлять.

— Ясно.

— Да... Кроме первого министра, пошли ещё за архиепископом Вилльёмом. Куда мы без духовного лица?

— А духовник его величества, брат Юрбан?

— А зачем он нам нужен? При жизни переживал бы за короля, от прелюбодеяний отговаривал бы. Глядишь, его величество не сегодня смерть нашёл... — Вдруг он вспомнил, что не все следы замёл. — Твои люди надёжные?

— В огонь и в воду, пран Никилл!

— Тогда прикажи им баронессу Одетту облачить в её же платье, плащ. Все драгоценности пусть найдут — вдруг серьга где завалилась за подушку. И упаси их Вседержитель, хоть ниточку прикарманить.

— Будет исполнено. Если, вдруг, не справятся, — свёл брови лейтенант, —своей рукой головы скручу.

— Это в их интересах. Моё наказание будет гораздо жёстче.

— Разрешите выполнять?

— Иди!

Глянув вслед сбегающему по лестнице Ихану альт Норту, главный сыщик вздохнул и вернулся в опочивальню. Браккарский след... Его ещё надо отыскать, чтобы представить королевскому совету убедительные доказательства. А там пусть решают — объявлять войну или нет. Ни одна держава не может снести подобную пощёчину, но и связываться с островным королевством, не заручившись поддержкой хотя бы Трагеры, по меньшей мере, опрометчиво.

Освобождённый от парчового плена убийца показался вначале подростком. Мелкий и щуплый, тонкие пальцы, миловидные черты лица. Несколько мгновений потребовалось, чтобы понять — перед ним коротко подстриженная женщина. Тёмные волосы и загорелая кожа выдавали не браккарское происхождение. Скорее, Кевинал или Вирулия. Впрочем, ничего удивительного. Так проще затеряться в толпе и проникнуть во дворец короля, известного неприязнью к островитянам. Как и следовало ожидать, одевалась убийца в ливрею прислуги — чёрный с серебром наряд, застёгнутый «под горло».

Но должна же быть какая-то зацепка?

Любой преступник делает ошибки.

Пран Никилл неторопливо осматривал труп.

Стриженная не была главной в связке убийц, она просто помогала. Вот, кстати, заткнутая за пояс трубка, из которой так удобно выплёвывать отравленные стрелки... Вот кинжал в ножнах, который лучше не брать голыми руками — клинок наверняка смазан ядом. Маленькая кожаная сумочка на боку. Её содержимое лучше изучить в кабинете, приняв меры предосторожности. Хотя бы перчатки и повязка, закрывающая рот и нос.

Осторожно ступая, вошли стражники, присланные лейтенантом альт Нортом. Поминая болотных демонов принялись облачать мёртвую баронессу. Их можно понять. Любой отдал бы полжизни, чтобы прикоснуться к живой и раздетой Одетте, но засовывать начавшие коченеть руки покойницы в узкое платье — то ещё удовольствие.

Что же ещё может быть?

Вытащив из ножен, пристёгнутых к бедру, широкий нож, пран Никилл неторопливо разрезал одежду убийцы, отбросил в сторону куски чёрной ткани. Да, с баронессой никакого сравнения. Не зря с первого взгляда он принял её за мальчика. Но сейчас сыщика интересовали отнюдь не прелести распростёртого перед ним тела. Гильдии убийц имеют тайные знаки. И вовсе не для облегчения работы сыщиков. Просто, в отличие от гильдий красильщиков или, скажем, краснодеревщиков, убийцы связывали вступающих в их тесный круг определёнными клятвами, освободить от которых могла только смерть. Известны случаи, когда решившие «завязать» с преступным прошлым и удалиться на покой убийцы срезали эти знаки вместе с изрядным куском кожи. Лишь единицы, подлинные мастера своего дела, которые не боялись никого и ничего, могли позволить себе напевать на закон и отказаться от татуировки.

Отметина вскоре нашлась.

Восьмиконечный крест с загнутыми посолонь концами каждой перекладины, заключённый в круг, выполненный в виде замкнутой цепи. Знак скрывался в подмышечной впадине и зарос волосами. Хорошо, что не между ягодиц...

Никилл задумчиво потёр подбородок.

Гильдия убийц Аркайла.

Вот тебе и браккарский след.

Всем известно, что отношения между Ронжаром и наследниками герцога Лазаля не складывались. Гворр смотел в сторону Браккары ещё в бытность свою наследником престола. Мариза, кажется, не далеко ушла от покойного батюшки.

Теперь поди узнай, кто прислал убийцу. Король Ак-Орр тер Шейл или Мариза альт Ставос, занимающая трон Аркайла? И надо ли извещать о находке королевский совет? Может, шепнуть на ухо первому министру или архиепископу, которые вот-вот появятся здесь? К чему может привести известие о том, что король Ронжар из Дома Серебряного Саблезуба приял смерть от руки аркайлца?

Конечно, разумный правитель никогда не подошлёт убийцу, в котором любой сыщик без труда опознает его подданного, но по слухам герцогиня Мариза отличается красотой, а вовсе не умом. Хорошо бы списаться с Вьенцо альт Дедеризом — главным сыщиком Трагеры. Любопытно, у покушавшегося на адмирала Жильона нашли знаки, определяющие его принадлежность к какой-либо гильдии, или он действовал по собственной инициативе?

В любом случае Унсала оказалась на пороге новой войны. Вот только с кем?

Глава 3, ч. 1

Ланс плохо помнил, как оказался в Эр-Трагере.

Как потом объяснил Регнар, менестрель тринадцать дней, почти две недели, находился на зыбкой границе между жизнью и смертью, то проваливаясь в мрачное забытьё, то открывая невидящие глаза.

Для самого Ланса в это время просто сменялись картинки. Густую, хоть на хлеб мажь, тьму раздирали вспышки молний — бело-голубые трезубцы падали с неба и, встречаясь с землёй, превращались в опалесцирующие дымные облака; пролетали алые, клокочущие сгустки пламени; выплёскивалась из-под чёрных скал раскалённая лава, разлетаясь огненными брызгами. Время от времени из ниоткуда появлялись гигантские щупальца, как у того кракена, который уничтожил в считанные мгновения браккарскую каракку. Они тянулись к менестрелю и мертвецки бледные присоски жадно сжимались и разжимались, словно кругленькие пасти миног. А потом на месте щупалец оказывались именно миноги, но почему-то летящие по воздуху и вовсе даже не нуждающиеся в воде. Зубастые пасти сменяли одна другую. То с длинными клыками, то со всеми зубами одного размера — те, кто сумел пройти Гнилые Болота и остаться в живых, не утратив разум, говорят, такие бывают у болотных демонов, то с чёрными острыми жвалами, подобно муравью-переростку. Ланс холодел, понимая, что находится на волоске от смерти, но любые попытки бежать или, хотя бы, защищаться, разбивались, как прибой о гранитные скалы. Он не мог пошевелиться. Ноги и руки не слушались, пальцы не шевелились. Только зрение, слух и обоняние. Зубы клацали у самой щеки, обдавая зловонным дыханием.

Его засасывали зыбучие пески и поглощала трясина. Хоронила под собой снежная лавин и засыпало в узком лазе, как вастадора. Он падал с вершины самой высокой горы и погружался в пучину моря в Браккарских проливах, где ни один лот ещё не коснулся дна.

Всякий раз холодный липкий ужас обвивал его тело, как мокрая ткань, или как змея-удав, водящаяся в лесах Голлоана. Потом отпускал. тысячу раз менестрель умирал в кошмарах. И тысячу раз оказывалось, что нет — ещё не всё. Страдания не прекратились, они продолжаются и обещают быть бесконечными.

В редкие мгновения просветления рассудка Ланс открывал глаза и не понимал, что происходит. Откуда это ослепительно синее небо с редкими, как чечевица в похлёбке бедняка, облаками? Что за усатые люди в непривычной одежде — черный бархат и кружевные пышные воротнички — едут рядом с ним? Почему осенний воздух пахнет чуждо и непривычно, оставаясь на губах тонкой рыжей пылью? Куда его везут?

Только грустное и озабоченное лицо Регнара, который то свешивался с седла, то шагал рядом с носилками, в которых покачивался менестрель, казалось смутно знакомым, вселяло спокойствие и умиротворение. Иногда маг-музыкант брал его за руку, и тогда из тёплой и мягкой ладони Регнара словно перетекали жизненные силы, позволявшие Лансу оставаться на этом свете, поскольку дорога, ведущая в Горние Сады, виднелась сквозь бредовый морок всё яснее и яснее.

Начиналось всё довольно невинно. Покинув Эр-Кабечу, они отправились на север. Сам менестрель, Регнар, пообещавший не злоупотреблять вином хотя бы на время путешествия, лейтенант Уно альт Шаван из Дома Пёстрого Полоза из второй гвардейской «Серебряной» роты великого князя Трагеры и двое молодых искателей приключений — Чиро альт Фонсека из Дома Золотой Мухоловки и Хорхе альт Эвало из Дома Белого Клевера. С ними двое слуг, принадлежавших лейтенанту и младшему сыну из Дома Золотой Мухоловки, поскольку Дом прана Хорхе, обладая такими достоинствами, как древность и воинская доблесть предков, вконец обнищал. Поэтому шпага у юноши была старинная в ножнах истёртых до такой степени, что попытка определить их первоначальный цвет становилась неразрешимой задачей, седая мода коня вызывала приступы жалости — ведь почтенная старость достойна уважения, а не седла и шпор, а наряд, в котором будущий гвардеец вознамерился явиться ко двору, по всей видимости перешивали из платья погибшего на защите рубежей Трагеры отца. Даже одетый в камзол с чужого плеча Ланс по сравнению с ним выглядел щеголевато, как записной придворный хлыщ. Как и обговорили заранее, аркайлцы сбирались отделиься от отряда и отправиться на восток, чтобы переправиться через полноводный Ун у городка Эр-Марка. Оба стремились на родину, но вовсе не из чувства глубокого патриотизма. Регнар мечтал отыскать Анне, а Ланс горел желанием вновь увидеть смарагдовые очи Реналлы. Хотя бы увидеть, а дальше — будь что будет.

Уже в дороге узнали они новости из Эр-Трагера. Пьюзо Третий альт Ортега отрёкся от короны в пользу своего сына, сославшись на нездоровье, которое не позволяло ему уделять должное внимание управлению государством. Великий князь удалился в загородное имение под присмотр лекарей, призванных отгонять любой недуг от его светлости. Пьюзо Четвёртый по малолетству, конечно же, не мог управлять державой и поэтому регентом назначили архиепископа Жерала альт Кунья. Трагера вовсю готовилась к войне с Браккарским королевством. Главнокомандующим морскими силами назначили адмирала Жильона альт Рамиреза. О вялотекущем конфликте с Кевиналом постарались забыть — всё равно войска на границе стояли в боевой готовности, но флот снаряжали для отражения атаки с моря, с островов.

Лейтенант и оба юных таргерца повеселели. Ланс их понимал — в этом возрасте он и сам грезил сражениями, мечтал совершить какой-нибудь подвиг, прославиться на поле брани. С тех пор прошло много лет. Менестрель участвовал в добром десятке сражений, терпел горечь поражений и испытывал сладость побед, получал раны, некоторые из которых приходилось довольно долго залечивать, а две до сих пор напоминали о себе. Перелом щиколотки в абордажной схватке в проливе Бригасир и укол шпагой в левое плечо в сражении на безымянном броде через речку Инну в северной Унсале. Придёт пора и праны Чиро и Хорхе приобретут достаточно жизненного опыта, чтобы понять: война — не увлекательное приключение, война — тяжёлый труд. Если, конечно, их раньше не убьют те, кто давно относится к сражениям не как к развлечению, а как к ремеслу. Боевой дух и отвага роты важны, но гораздо важнее вовремя пришедший обоз с солониной, а также вода, выпитая на биваке. На любой войне от болотной воды или попив из родника, рядом с которым лежит вторую неделю дохлая лошадь, умирает больше солдат, чем от стали и свинца.

Хорошо, что Ланс об этом знал, уяснив важность здоровой пищи и воды для солдата ещё лет двадцать назад. Плохо, что в последние годы он мало воевал, привык путешествовать в карете, в окружении слуг, останавливаться на постоялых дворах, обедать в харчевнях с приличной кухней. Даже в подземелье Аркайла его кормили вполне пристойно, а воду в бадейке меняли каждый день. У прана Гвена альт Раста не забалуешь — раз положено арестанту, значит дай ему. Браккарцы тоже содержали его как гостя, а не как пленника. Разбаловался, короче... Поэтому и угодил в ловушку, немыслимую для опытного воина и путешественника.

Началось всё довольно невинно.

Осень в Трагере, как, впрочем, и на всём северном материке — пора сбора урожая. Путники проезжали мимо виноградников, где лозу обильно покрывали тяжёлые грозди, мимо яблоневых и грушевых садов, в которых ветви клонились до земли под тяжестью плодов, созревали бархатистая айва, на склонах холмов доспевали арбузы и дыни. Трудно сдержаться, когда тебя окружает столько вкусной еды — только руку протяни. Местные крестьяне, до седьмого пота трудившиеся с уборкой урожая, не жадничали, насыпая за медный грош столько яблок, что не помещалось порой в перемётную суму.

На каждый привал кто-то из слуг или молодых пранов приносил яблоки, груши, виноград... А однажды пран Хорхе, поболтав с загорелым до черноты и высушенным солнцем и ветрами сторожем в долгополой белой рубахе, какие по обкновению носили трагерские крестьяне, и тот приволок десяток дынь. Каждая не меньше двух стоунов весом.

По мнению большинство обитателей северного материка Трагера должна быть прославлена не отличной сталью, не резвыми и понятливыми скакунами, даже не местными черноглазыми красотками — тонкими, как тростник, порывистыми в движениях, как соколицы, ласковыми, как луч солнца, упавший на весеннюю землю. Нет, пуст этим всем гордятся сами трагерцы. А в Аркайле, к примеру, баснословные деньги стоили дыни привезённые от западных соседей. Ходили слухи, что в Унсале их даже не продают на рынке целиком — далеко не у каждого благородного прана хватит серебра, не говоря уже о простом люде. Там трагерские дыни резали на ломти и взвешивали на точных весах.

У себя на родине Ланс не любил дыни. Созревали они поздно, имели травянистый вкус, толстую кожуру, большими не вырастали. Но увидев трагерскую дыню, допустил непростительную слабость. Попросту говоря, он объелся. Да и кто бы не объелся? Путешествовавшие с ним вместе праны, да и слуги их тоже, тоже не сдерживались, но то ли они оказались привычнее, то ли менестрелю, как обычно не повезло, расхворался он один из всего отряда.

Уже к вечеру кишки скрутило в тугой узел, к горлу подкатывала тошнота, кусок не лез в горло. Всю ночь Ланс бодрствовал, стараясь не отдаляться от отхожего места. Утром злой, невыспавшийся, отказался от завтрака. Он надеялся, что голодание благотворно скажется на взбунтовавшемся желудке, но жестоко обманулся. По его вине до полудня отряд не преодолел и двух лиг. Трагерские праны попытались вначале подшучивать над великим менестрелем, вынужденным то и дело выглядывать придорожные кусты, но он зарычал на них, как цепной пёс и даже схватился за шпагу. Признаться по чести, заколоть его на дуэли смог бы сейчас даже поварёнок, привыкший ловко управляться с вертелом — о каком фехтовании может идти речь, когда дрожат колени и кружится голова от слабости? — но новые знакомые не стали проверять его способности. Лейтенант Уно извинился за себя и младших товарищей, после чего любые шуточки прекратились, будто ножом обрезали.

После дневного отдыха Регнар принялся настаивать на встрече с каким-нибудь лекарем. Но, поскольку ехали они по сельской местности, то о выпускнике медицинского факультета унсальского или кевинальского университета даже речи не шло. Кто бы из них вздумал практиковать в эдакой глуши? Так же, как на зло, до ближайшего монастыря, где можно было рассчитывать повстречать монаха-книжника, способного дать полезный совет, тоже оставалось три-четыре дня пути. Ланс не доверял деревенским знахарям, о чём так прямо и заявил, но что Регнар возразил — когда ты тонешь и хочешь жить, будешь доверять любому, кто кинет тебе верёвку. И что тут ответишь?

Вторая ночь прошла так же, как и первая. С одним лишь отличием. Теперь Ланс альт Грегор засыпал на ходу и придерживался рукой за стену, чтобы не упасть. Надо ли пояснять, что к рассвету он был гоов к встрече не только с деревенским знахарем, но и со злым колдуном из романов для юных пран и их мамаш. Лишь бы помог.

Лекаря они сыскали по совету хозяина постоялого двора. В светлом и нарядном селе на три десятка дворов и беленькой церковью, одиноко возвышавшейся на лысом пригорке. Высокий, седой, дочерна загорелый, как и все местные крестьяне, он ковырялся в маленьком огородике на задворках своего дома. Увидав полдюжины всадников на конях благородных кровей, первым делом побежал мыть руки в бочке с дождевой водой, чем несказанно расположил к себе всех, включая менестреля. Выслушав жалобы, долго кивал, будто разговаривал, соглашаясь, сам с собой, задал десяток вопросов «сколько раз почтенный пран бегал в кусты за минувшую стражу?» и «где именно больше всего болит?», потом ушёл в дом.

Регнар бросил на Ланса торжествующий взгляд — я же тебе говорил! Альт Грегор развёл руками. Может, и правда, случайно нарвались на знающего человека, а не костоправа, привыкшего лечить ушибы коровьей мочой, а все остальные хворобы — прикладыванием капустного листа к больному месту.

Знахарь вернулся быстро. Протянул менестрелю на ладони три пилюли, больше похожие на козьи «орешки», велел разжевать и запить молоком.

Ланс сопротивлялся, как мог. Ну, ладно ещё снадобье... Оно могло обладать чудодейственными способностями и выглядеть при этом крайне непривлекательно. за годы странствий и участвую в десятках военных кампаний, он повидал и не такое. Иной лекарь запускал червей в рану, если края её начинали чернеть и издавали неприятный запашок. Вопреки распространённому убеждению, что черви разносят заразу и ни на что не годны, кроме как поедать трупы, скользкие жирные твари объедали загнивающую плоть и очищали рану. Шрамы, конечно, оставались такие, что до смерти не изгладятся, но зато раненому удавалось выжить. Поэтому к отвратительному виду лекарства менестрель был внутренне готов. А вот молоко его пугало. Вот уже много лет он не употреблял его ни в каком виде — душа не принимала. Вернее, душа шла на поводу у желудка, который противился, как мог. Знал или чувствовал желудок — ни к чему хорошему его встреча с молоком не приведёт. А вот Ланс не послушал ни душу, ни желудок. Вернее, четыре прана, вовсю уговаривающие его прислушаться к советам знахаря, а не собственному опыту, оказались убедительнее.

Разжевав пилюли, по вкусу тоже напоминавшие козьи «орешки», альт Грегор запил их кружкой молока. Регнар заплатил лекарю серебряную «башенку», имевшую хождение по всему материку, и отряд продолжил путь.

Однако, вместо искомого облегчения, Ланс вскоре почувствовал рези в животе. Словно кто-то вогнал кинжал и теперь ворочает им в кишках, перебирая петлю за петлёй. К вечеру он уже не мог ехать рысью. Ночь прошла в полубессознательном состоянии. Но, несмотря на боль и слабость, менестрель настоял на том, чтобы не останавливаться на постоялом дворе днём. Он стыдился играть роль помехи. А боль? Боль можно и потерпеть. В конце концов, рано или поздно лекарство должно подействовать...

В полдень знаменитый менестрель Ланс альт Грегор впервые в жизни с той поры, как учился держаться в седле, свалился с коня. Нет, конечно, он не плюхнулся в дорожную пыль, как мешок с половой. Схватился левой рукой за гриву, замедляя падение, а из правой не выпустил повод. Но собственное тело вдруг показалось вдвое тяжелее, чем обычно. На ногах он тоже не устоял. Припал на одно колено. Наверное, со стороны это выглядело так, будто он напился допьяна. Если бы... Просто вцепившаяся клыками хворь, вкупе с вынужденной четырёхдневной голодовкой сделали своё дело.

— Да на тебе же лица нет! — воскликнул Регнар, подхватывая друга на руки, в то время, как слуги трагерских пранов расстилали на обочине чей-то плащ.

Ланс лежал, глядя на небо сквозь ресницы. Облака складывались в странные картины. Возможно, они имели какое-то значение. Предвещали войны и мор или процветание и благополучие всем двенадцати державам. И даже наверняка, судя по узнаваемым образам. Но смысл знамений ускользал от менестреля, как вода сквозь песок в засушливой пустыне Райхема.

Вокруг суетились люди. Что-то кричали взволнованными голосами. Альт Грегор различал хриплый голос лейтенанта, взволнованное ворчание Регнара, короткие ответы слуг. А потом он погрузился в липкую тьму, где впервые увидел гигантскую миногу, распахнувшую беззубую пасть, которая целилась ему прямо в лицо.

Дальнейший путь он не помнил. Приходя в себя, жадно пил воду, которую в глиняной плошке подносил к его губам, пытался оглядеться, но сил не хватало даже повернуть голову. Лансу казалось, что часть дороги спутники везли его на плаще между двумя лошадьми, а часть — на телеге в пахучем сене.

Иногда в бреду приходило осознание, что ему надо в Аркайл. Очень надо. Только зачем? Как будто на родине осталась частичка сердца, которую непременно надо отыскать, а иначе кошмары будут преследовать вечно, без надежды, без права на избавление и спасение.

— Держись, друг, держись... — доносился сквозь стылую мглу беспамятства голос Регнара. — Мы тебя довезём...

«Куда довезём?» — хотелось закричать Лансу, но язык не слушался, пересохшее горло издавало лишь жалкие хрипы. Его бил озноб, а от попыток приподнять голову облака устремлялись в хоровод, слишком похожий на водоворот у островов Святого Игга.

Вскоре зрение и слух стали отказывать измученному болезнью менестрелю. Всё общение внешним миром свелось к ощущению ладони Регнара и вкусу воды на губах их шершавой необожжённой посуды.

Трудно сказать, сколько прошло времени, но ритмичное раскачивание прекратилось. Если бы Ланс сохранял способность трезво мыслить, то несомненно догадался бы — его уже никуда не везут. Строгий голос прорвался сквозь липкий туман, забивший уши. Человек, привыкший, чтобы ему повиновались, негромко отдавал приказы. В этот раз сбегающая в рот тонкой струйкой вода отдавала такой горечью, что в ней утонули бы души, низверженные в Преисподнюю. Менестрель закашлялся, попытался выплюнуть. Сильные пальцы сдавили его щёки. Челюсти разжались сами собой, а потом, чтобы не задохнуться, он кашлял и глотал отвратительный настой, захлёбывался и пускал пузыри из носа. Отчаяние придало силы и вернула, хотя бы ненадолго, зрение и слух. Ланс находился в комнате с белёными стенами и ярко горящими свечами. Очертания мебели и прочей утвари расплывались, но окаймлённое седой бородой лицо — морщины на лбу, припухшие веки и бородавка на верхней губе — он разглядел хорошо.

— Спать! — приказал незнакомец.

Глаза менестреля закрылись, и он погрузился в глубокий ровный сон. Впервые с начала болезни без призраков прошлого и сказочных чудовищ.

Открыл глаза он, по-видимому, ночью. В комнате царил полумрак, разгоняемый светом огарка. В ногах кровати сидел Регнар и дремал, склонив голову на грудь. Какое-то время Ланс рассматривал его, пытаясь одновременно сообразить — где же он очутился. Маг-музыкант выглядел усталым. Половина кружевного воротника пряталась под бархатный камзол, а вторая — торчала наружу. Впрочем, за ним это и раньше водилось. Из трёх друзей Регнар был самым рассеянным и нуждался в постоянном присмотре со стороны слуг, но так и не удосужился обзавестись надёжным и поверенным помощником. Даже когда служил придворным магом и в деньгах, можно сказать, купался. Ну, по сравнению с Коэлом, уж точно, поскольку жалование капитана стражи ни в какое сравнение не шло с суммами, которые получал повелитель дворцового оркестра. Хорошо бы Регнару жениться. Может, хоть супруга будет проверять — все ли «зербинки» у него застёгнуты и не остались ли пятна от подливы на манжетах. Только как ему теперь быть? Он ищет Анне, а она — жена Ланса перед Вседержителем. Дворянину, чтобы испросить развод у Церкви, нужно очень постараться. Неизвестно, подействует ли довод «Я хочу, чтобы моя жена сочеталась браком с моим другом...» на епископский совет Аркайла...

В этот миг, словно почувствовав на себе взгляд, Регнар открыл глаза. Встрепенулся, вскочил, едва не опрокинув маленький стол, заставленный чашками и бутылочками.

— Тихо-тихо... — зачастил он почему-то шёпотом. — Не разговаривай, тебе нельзя...

«Почему это? — удивился менестрель. — Разве у меня что-то с горлом...»

Тем временем Регнар схватил глиняную плошку, помешал в ней ложечкой и поднёс к губам Ланса.

— Выпей, пожалуйста.

«Они как сговорились все... И опять будет какая-то неимоверно горькая дрянь. Но ведь и не поделаешь ничего...» Ощущая, что слаб, как младенец, альт Грегор даже не пытался сопротивляться. Всё равно напоят, ещё и будут язвить — великий менестрель боится принимать лекарство. На удивление, питьё оказалось не горьким. В нём угадывался вкус мёда, мяты, ромашки... Под одобрительное бурчание Регнара Ланс выпил с жадностью одну за другой три чашки. Не известно по какой причине — возможно, и правда, устал глотать? — накатила сонливость.

— Отдыхай, — будто догадался Регнар.

Ланс с удовольствием последовал его совету.

Следующее пробуждение пришлось на ясный день. Через плотные занавеси на окне пробивался солнечный луч, подобный отточенному клинку. В его прозрачной жёлтой утробе плясали пылинки.

Регнара на месте не было, но стол с лекарскими снадобьями стоял там же, где и в первый раз.

Глава 3, ч. 2

Менестрель поискал глазами «ночную вазу». Возможно, за время болезни он ходил под себя, но пора и честь знать. Неприлично как-то — взрослый пран, не калека, пользуется определённой известностью и вдруг...

Скрипнула дверь и в комнату с порывом сквозняка шагнула женщина. Высокая, стройная, длинные вьющиеся волосы распущены по плечам. Так не ходят дворянки, укладывающие локоны в сложные причёски, да и простолюдинки тоже — эти предпочитают чепцы.

— Проснулся? — голос показался знакомым. Даже очень знакомым.

— Кто вы? — не с первого раза выговорил менестрель.

Это же надо так ослабеть! А может, горло и язык, если ими не пользоваться, усыхают? Ну, был же у них в одной из Рот писарь, некогда отчаянный рубака, которому перерезали сухожилие на левой руке. Пальцы перестали сгибаться, а через несколько лет кисть стала похожей куриную лапку — тонкие косточки, обтянутые желтоватой сухой кожей. Правда, писарь прекрасно обходился здоровой правой — не только записывал всё, что приказывал капитан, но и мог сунуть кому-нибудь под ребро кинжал.

— Кто я? — в голосе женщины звенело неподдельное удивление. — Ах, так, Ланс альт Грегор! — В два шага она пересекла комнату и решительно отдёрнула занавески. — А вот так?

Менестрель едва не задохнулся.

Огненно рыжие волосы. Синие глаза. Высокие скулы и гордая посадка головы на сильной шее.

Ита! Знаменитая танцовщица задорного и живого буэльринка! Лучшая из лучших! Как сам Ланс альт Грегор снискал славу величайшего менестреля всех двенадцати держав, так и её никто не смог превзойти в мастерстве огненного кринтийского танца.

Давно они не виделись.

— Узнал?

— Конечно... — прошептал менестрель. — Здравствуй, Ита...

— Что-то ты совсем на себя не похож, Ланс альт Грегор. — Она подошла ближе. — Как старая развалюха.

— Так бывает, — попытался улыбнуться он. — Годы бегут.

— Бегут не только годы, но и люди.

Менестрелю стало страшновато. Ита всегда отличалась горячим нравом, не только не лезла за словом в карман, но и легко могла отпустить оплеуху чересчур навязчивому поклоннику или просто грубияну.

— Я тебе всё объясню...

— С любопытством выслушаю. По крайней мере, сейчас ты не исчезнешь, как пять лет назад. Я так долго ждала, когда мы снова встретимся. Придумывала разные способы удержать тебя на месте. например, кандалы или хотя бы просто верёвка. Иногда возникали замыслы интереснее. Неплохо было бы зарыть тебя на песчаном пляже и расспрашивать, дожидаясь прилива. Правду скажешь, выкопаю, нет — сам виноват.

— Ита...

— Что «Ита»? Я уже тридцать лет Ита. — Танцовщица подбоченилась. — Ты у меня дашь ответ на все вопросы. Но вначале, выпьешь лекарство.

Ланс вздохнул с облегчением. Сейчас он чувствовал себя беззащитным, как новорожденный котёнок, поскольку осознал, что лежит под одеялом совершенно голый. Даже убежать не получится. Он хорошо помнил, как тер-веризка управляется с метательными ножами, которые носила за подвязками по два на каждой ноге. В Кевинале она не боялась прогуливаться одна посреди глухой ночи в портовом квартале, чьи обитатели могли превзойти акул по жадности и злобе. Однажды, когда менестрель вызвался проводить её до гостиницы, их попытались ограбить. Пока он управился с первым нападавшим, Ита успела воткнуть стальной лепесток в горла второго и серьёзно ранить третьего, вынужденного бежать, что есть мочи, спасая свою шкуру.

— Я выпью любое снадобье, но вначале придвинь вон тот горшок поближе к моей кровати и, будь столь любезна, оставь меня ненадолго наедине с ним, — взмолился альт Грегор. припоминая, чего ему больше всего хотелось до тех пор, пока не появилась рыжеволосая танцовщица. — А после я приму из твоих рук даже яд.

— Яд? — вскинула бровь Ита. — Э, нет, ты так просто не отделаешься.

— Приму с покорностью страстотерпца любой удар судьбы. Только выполни для начала мою просьбу.

— Ну, хорошо! — Танцовщица подхватила «ночную вазу». Со стуком поставила на пол у кровати менестреля. — Давай!

— Может, ты всё-таки выйдешь?

— Зачем?

— Во-первых, я без одежды.

— Я видела тебя без одежды, Ланс альт Грегор. И много раз. Странно, что ты об этом позабыл.

— Я не позабыл...

— Тогда что же тебя останавливает?

— Я не привык справлять нужду в присутствии женщин.

— Хм... — Ита на мгновение задумалась. — Это весомый довод. Жаль, что он не приходил тебе в голову, когда ты справлял эту самую нужду под себя на этой самой кровати, а мне приходилось вытаскивать из-под тебя мокрые тряпки и отдавать их пачкам.

— Ты вытаскивала из-под меня тряпки? А я видел Регнара, когда приходил в себя?

— Регнар альт Варда тоже посвящал стражи напролёт этому увлекательному занятию.

— Вы не могли нанять сиделку?

— Разве мы моли допустить, чтобы какая-то простолюдинка разглядывала великого менестреля? Это — редкое удовольствие, которое доступно лишь близким друзьям. Ладно! Я скоро вернусь. Не вздумай выпрыгнуть в окно.

Грациозно обогнув столик с лекарственными зельями, Ита покинула комнату, ставшую прибежищем заболевшего менестреля. Кстати, за время беседы Ланс успел осмотреть помещение и нашёл его вовсе не подходящим под определение «юдоль скорби». Чисто, уютно. Хотя и тесновато.

На стене висит изображение святого.

Судя по острой бородке и сверкающим доспехам — Яген, покровитель Трагеры. Легендарный воитель, победивший добрый десяток драконов, а следующие десять лет посвятивший уничтожению злобных колдунов, которые поднимали мёртвых из могил и, вообще, творили всяческое непотребство. Позже он возвёл на престол первого великого князя Трагеры, принял постриг и стал первым архиепископом Эр-Трагерским, до конца дней своих оставаясь образцом мужества, благочестия, твёрдости и благородства.

Ланс, основываясь на собственном опыте, полагал историю святого Ягена чистейшей воды выдумкой, призванной морочить головы братьям по Вере. Не бывает людей, не запятнавших себя ни единым проступком. Есть те, о проступках которых решают не говорить вслух. Для этого нужно всего-ничего: стать королём, герцогом или архиепископом. Воителю Ягену удалось — он превратился в легенду ещё при жизни. У других не получилось — их могилы безжалостное время сравняло с землёй. А что творил драконоборец и святой при жизни, так и останется загадкой. Никому не известно, как оценили бы его подвиги сейчас, ведь мораль меняется от века к веку. Может, убивая драконов, он не уничтожал ужасных чудовищ, а просто делал запас мяса для себя и совей семьи и дворни? Зато, изводя колдунов, ненароком уничтожил предка какого-нибудь величайшего менестреля, по сравнению с которым он, Ланс альт Грегор, лишь прах на сапогах и лёгкая осенняя паутинка, гонимая ветром в неизбывные дали?

Поняв, что мысли сейчас занесут его вот в эти самые необозримые глазом дали сознания, откуда можно и не найти выхода, менестрель тряхнул головой и попытался подняться.

Удалось.

Хотя и не с первого раза. В руках и ногах поселилась предательская слабость.

И не мудрено, понял альт Грегор, разглядев себя. Больше всего он напоминал старого отощавшего одра, замученного непосильной работой и бескормицей. Кожа и кости. Краше в гроб кладут. Выпирали коленные чашечки, рёбра торчали, живо напоминая доски, на которых прачки оттирают бельё. Любопытно было бы глянуть на себя в зеркало, но увы, даже ничего похожего в комнате не оказалось. Хоть бы отполированное блюдо или кувшин из начищенного серебра. Нет, только глина и фарфор.

Исполнив заветное желание и без сил откинувшись, на кровать, Ланс почувствовал, что засыпает. Безо всяких снадобий. Это хорошо. Глубокий и спокойный сон порой помогает лучше, чем десяток знахарей, вместе взятых. Особенно таких, что заставляют запивать не пойми что жирным молоком.

«Надо будет непременно отыскать то село и зарезать лекаря, — подумал менестрель. — Но потом, когда сил хватит сесть в седло».

Сквозь дремоту он слышал голоса Иты, Регнара и ещё кого-то...

Наконец-то, он увидел сон, отличающийся от кошмара.

Ланс альт Грегор стоял на причале. Судя по очертаниям виднеющихся вдалеке, справа и слева, фортов береговой защиты, это был Эр-Трагер. Светило солнце, пригревая левую щёку. Не жгло, а именно пригревало. Следовательно, весна или ранняя осень. Набегающий с моря ветерок врывался за ворот, заставляя слегка ёжиться. Порт жил своей жизнью — грохотали по брусчатке окованные железом колёса тяжёлых подвод; перекликались грузчики, снующие с корзинами и мешками на спинах по сходням стоявшей неподалеку пузатой каракки под унсальским флагом; ржали кони, а вдалеке лаяли собаки. В воздухе ощущалась и солёность волн, и горечь расплавленной смолы, и тухловатость гниющих у свай водорослей. Левая ладонь менестреля лежала на эфесе старинной шпаги, той самой, оставленной, похоже, навеки в Аркайле. Ланс не просто явился на пристань, чтобы насладиться морскими видами и не убивал время от скуки. Он ждал. Позади замер вышколенный слуга, держа наперевес, словно аркебузу, огромный букет роз. А в десятке шагов возвышалась золочёная карета, запряжённая четвёркой унсальских рысаков — мохноногих и гривастых. Ланс пристально вглядывался в далёкий окоём — не мелькнут ли белый треугольник паруса? И сердце щемило тоской и предвкушением встречи... С кем? Этого он не знал наверняка, хотя и догадывался. Зелёные глаза, сверкающие и зовущие, как солнце, если глядеть на него из-под воды. Улыбка. Каштановый локон...

Ланс проснулся, ощущая, что на него смотрят в упор.

Смутная тревога — ведь он так и не увидел ту, которую ждал на берегу, — лёгким облачком туманила душу.

Открыл глаза.

Конечно же, Регнар! А кто ещё?

Всё такой же высокий, грузный, слегка нескладный. Седины в бороде и зачёсанных на бок светло0русых волосах прибавилось за минувшие дни. Или просто раньше Ланс не замечал? Ведь это не требует усилий — не видеть, как стареет друг, пропустить мимо ушей его горе, отмахнуться и не прийти на помощь вовремя. А потом всегда бывает поздно, накатывает злость и выжигающий дотла стыд. Но деваться уже некуда. Опоздал. Раньше надо было замечать и глубокие морщины на лбу, и мешки под глазами и дрожь в пальцах.

— Здравствуй, Регнар, — улыбнулся менестрель. — Я рад тебя видеть.

— Здравствуй, Ланс, — ответил маг-музыкант. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. И говорить с тобой.

— Хорошо то, что хорошо кончается, — не придумал ничего лучше, чем повторить избитую истину, альт Грегор.

— Были мгновения, когда мне казалось, что ты не выкарабкаешься, — словно не заметил этого Регнар.

— Всем известно, что я везучий, — усмехнулся альт Грегор.

— Ты? Впрочем, вполне возможно. Если сравнивать со мной, то да.

— Регнар... Понимаешь... — Ланс замялся, не находя нужных слов. Почему-то в последнее время это случалось чаще и чаще. Возможно, много и красиво говорят те, кто мало размышляет и не пускает в душу переживания о других людях. Когда поверхностное отношение сменяется глубиной, слова подбираются очень трудно. Можно сказать, мучительно. Зато и ценность их несоизмерима. Когда рабы на рудниках Красногорья добывают самоцветы, то им приходится перелопачивать и измельчать сотни стоунов пустой породы, чтобы отыскать один-единственный рубин или хризопраз. Так, наверное, и со словами — есть пустопорожняя болтовня, в которую так легко скатиться, а есть те слова, которые на вес золота. — Присядь, пожалуйста.

Маг-музыкант повиновался. Пристроился на краешке кровати Ланса, хотя поглядывал настороженно, будто чувствовал подвох.

— Я благодарю тебя, Регнар, за всё, что ты для меня сделал. Нет, не правильно... Я благодарю тебя за то, что ты есть в моей жизни. Друзья даются нам Вседержителем. Это как награда, только не всегда она заслуженная. Иной человек не понимает, какая великая ценность — дружба, и с лёгкостью растрачивает этот дар. Другой — бережёт, как зеницу ока. Мы не можем по своей воле сменить родителей или братьев с сёстрами. Но друг однажды встречается на нашем пути, и тогда очень важно — понять, что всё это неспроста, и принять в сердце своём. Моя жизнь подбрасывала немало приятелей, с которыми легко и просто проводить время, устраивать попойки и волочиться за красотками. Попадались мне и просто попутчики. Это люди оказавшиеся в нужное время в нужном месте, разделяющие цель твоего пути, готовые тебе помочь, если ты, в свою очередь, поможешь им. Но только на очень коротком пути, длина его несоизмерима с жизнью, отмеренной нам Вседержителем. Друзьям тоже по пути с тобой, но до самого конца. В этом, как мне кажется, и заключается само понятие дружбы. В горе и в радости, в дни удачи и дни потерь... Друг всегда с тобой. Он с тобой, даже если ты ускакал на горячем коне в Кевинал, записавшись в Роту наёмников, а он остался в Аркайле и ютится в мансарде гостиницы «Три метлы». И вы встретитесь обязательно, чтобы помочь друг другу, когда возникнет необходимость. При этом ты можешь даже не догадываться, что она возникла. Тебе не дано знать, кого из вас Вседержитель послал на помощь — тебя к нему или его к тебе. Ведь если вначале кажется, что друг оказался на твоём пути, чтобы воспользоваться твоей поддержкой, то неожиданно оказывается, что ты, больной и немощный, становишься обузой на его руках.

Ланс перевёл дух. Ему редко удавались такие длинные речи, да, вдобавок, не в уши прекрасным пранам, которым всё равно о чём, лишь нежным и проникновенным голосом, а так, чтобы каждое слово взвешено и вырывалось из души, словно капельки крови из рассечённого кинжалом запястья.

— Наша дружба, Регнар, длится без малого тридцать лет. Ты, Коэл и я. Погоди, не кривись — я помню, что ты говорил о Коэле. Да, порой он вёл себя несносно, часто совершал поступки, которые нам не нравились, мог высказать в глаза всё, что думает о нас. Но так уж вышло. Из нашей троицы Коэл альт Террил из Дома Радужной Рыбы был самым благоразумным. А может, он просто старался вести себя как все окружающие люди, в то время как мы позволяли себе глупости и вольности, присущие музыкантам, наделённым магическим даром, то есть, всё же, немного избранным. Но Коэл никогда — ни поступком, ни словом, ни помыслом — не искал личной выгоды для себя. Он хотел нас сделать лучше. Да, согласно собственным представлениям. Не всегда нам это нравилось. Мы часто злились на него, возражали, спорили. Вспомни, мы ссорились с Коэлом чаще, чем друг с другом, и во всём винили его. Предпочитали гордо обижаться, но не задумываться — почему так происходит? А ведь он всего-навсего желал нам добра, но по-своему. Теперь мы потеряли Коэла. Потеряли, так и не поговорив, не разобравшись, не выяснив, зачем он это делает и какие цели преследует. А теперь уже поздно... Последние несколько месяцев я вдруг остро ощутил, что мне не хватает Коэла — его излишней «правильности», его нравоучений, его боязни ступить чуть-чуть вправо или влево от тропы, предначертанной общественной моралью. Задумайся, и ты со мной согласишься — Коэл делал нас лучше. Исподволь, по немного, порой досаждая, словно настырная муха. Его не вернуть. Из дружной троицы осталось двое — ты и я. В силах ли человеческих было предугадать, что мы встретимся не в Аркайле, знакомом и с юности привычном, не в Кевинале, где оба мы частенько бывали, а в далёкой Трагере, в Эр-Кабече, в дыре, каких поискать? Я и помыслить не мог, не знаю, как ты. Но, тем не менее, встреча состоялась, а значит, она была предначертана Вседержителем.

— Ланс, — покачал головой Регнар. — Я тебя не узнаю. Ты стал таким набожным, что мне даже немножко страшно.

— Когда-то же нужно начинать? — Менестрель вздохнул. — Когда мы встретились в харчевне, я подумал — вот зачем мне эта обуза? Опять мне нянчиться с Регнаром, как с маленьким ребёнком. Следить, чтобы он не встрял по простоте душевной в какую-либо переделку. Успокаивать, когда он начнёт волноваться, переживать и душевно страдать. Расстроился, конечно. Я вовсе не собирался обзаводиться спутником-обузой. Потом я подумал, что ты, скорее всего, при деньгах, поэтому неплохо часть дороги проделать с тобой вместе, поскольку после гостеприимного приёма на Браккарских островах у меня по карманах медяк за медяком гоняются и всё никак не встретятся.

— Спасибо за честность и прямоту, — скривился Регнар. — Я и предположить не мог...

— Я сейчас перед тобой, как на исповеди. Вначале выслушай, а после делай выводы. Вседержитель испытывает нас и карает за грех гордыни. От него не укроется ничего — ни поступки, ни слова, ни даже помыслы. Теперь только я осознал, как он показал мне, чего я стою и как должен ценить дружбу. — Ланс не готовил заранее речь, не продумывал, что скажет Регнару, слова лились сами по себе, опережая мысли, как будто его устами сейчас говорил кто-то другой — мудрый, просветлённый, лишённый страстей и обуревающих человека желаний. Он слышал себя, будто бы, со стороны, но, как ни странно, был готов согласиться с каждым словом. — Нам не дано предугадать промысел Вседержителя, но зато мы можем и должны обдумывать те испытания, которые он нам посылает и принимать их, меняясь. Ты показал мне пример честной и бескорыстной дружбы. Я увидел, осознал и раскаялся в своих грехах. Возможно, мне ещё предстоит разыскать священника и попросить отпущения, но сейчас я точно знаю — прежде всего, мне надо поговорить с тобой. Поэтому я благодарю тебя и за помощь, которую ты оказывал мне, беспомощному и недужному, и за урок, который ты преподал, возможно, сам того не осознавая. И я хочу попросить прошения у тебя за все обиды, вольные или невольные.

— Я прощаю тебя, — кивнул маг-музыкант. — Искренность и честность дорогого стоят. Хотя, видит Вседержитель, вы с Коэлом не раз обижали меня. Наверное, вы оба считали меня простачком, чьё мнение не интересно никому. Ещё бы... Вы — ловкие, отважные, успевшие повоевать, прекрасные фехтовальщики, а я с большим трудом могу противостоять врагу со шпагой в руке — в лучшем случае не позволю заколоть себя на первом же выпаде. Вы знали толк в развлечениях, а мне всегда хотелось уединения и покоя. Я во всём уступал вам...

— Только не надо этого, Регнар. Ты — самый сильный маг, кого я знаю. Тебе под силу управлять таким оркестром, который убьёт меня, высосав всю Силу, за четверть стражи.

— Зато я никогда не умел сочинять музыку. Нет, какую-то могу, только кто будет её слушать? Ведь в Трагерской академии музыки ученики первого года играют гаммы куда живее и разнообразнее, чем мои сочинения.

— Не всем дано быть менестрелями. Кто-то должен и на балах играть, а ты в этом деле — лучший из лучших.

— Я принимал и принимаю это разумом, но не сердцем. Кода один из твоих друзей — величайший менестрель двенадцати держав, а второй — несравненный фехтовальщик, ты поневоле начинаешь осознавать собственную ничтожность...

— Да что ты такое говоришь?!

— Не спорь. Мне виднее. Но вы не оделяли меня вниманием, я гордился, что состою в такой замечательной и видной компании. Хотя последние несколько лет было довольно тяжело держаться. Хочешь поделиться сокровенным, а натыкаешься на глупые шуточки или нравоучения. Хочешь всего-навсего провести время с другом, а выслушиваешь бахвальство — твои друзья не способны говорить о чём-то ином, кроме себя и своих приключений...

Глава 3, ч. 3

Ланс слушал Регнара, не перебивая. Странное дело, но менестрель готов был поклясться, что еще пару недель назад мог бы сказать тоже самое. Нравоучения от Коэла, многозначительное молчание Регнара с таким осуждающим выражением на лице, что желание что-либо рассказывать пропадало напрочь. Ему всё время казалось, что из неразлучной некогда тройки лишь он один сохранил юношеское желание делиться мыслями и чувствами, а его друзья безнадёжно постарели и думают только о себе и своих заботах, не обращая внимания на его излияния. Оказывается, Регнар страдал от того же. Вполне возможно, что и Коэл мучился — только соберёшься поделиться, как тебя Жермина пилит с утра до ночи, а тебе рассказывают о скрипках-примах и расстроенных клавикордах.

Почему же так получается? Трое взрослых неглупых людей, знакомых с отрочества, перестали находить общий язык. Вернее, каждый решил, что единственным возможным предметом для общения должна быть его жизнь, его интересы, заботы, беды... О своём говорить — пожалуйста. Слушать другого — скучно и не интересно, короче, пустая трата времени. При этом каждый понимал, что его слова пролетают у товарищей мимо ушей и жутко из-за этого злился, хотя и стеснялся дать волю чувствам. И, если подумать, так же обстоят дела у всех окружающих Ланса людей — дружелюбны они или враждебны, не важно. За редчайшим исключением, но и этих становится всё меньше и меньше, словно святых великомучеников. Да менестрель и сам — далеко не праведник. Рассказывать о себе ему всегда было интереснее, чем слушать о чужой жизни. Но надо же с этим как-то бороться? А если наделал ошибок, то искупать их.

— Ты прав, Регнар. Прав целиком и полностью. Я ещё раз прошу у тебя прощения. И знаешь что... Я помог тебе отыскать Анне, чего бы мне это ни стоило. Дай только восстановить силы. Мы будем искать её по всем миру. Пришло время отдавать долго дружбы и я их отдам сполна.

— Ну, предположим, мы её разыщем... — пожал плечами альт Варда. — А что потом?

— Ты хочешь сказать, что мы с ней всё равно останемся венчанными мужем и женой?

— Конечно.

— Тогда я тебя удивлю. Когда мы найдём Анне, а обращусь в ближайший монастырь и приму постриг.

Ещё несколько мгновений назад менестрель и не подозревал, что примет такое решение. Определённо, сегодня он удивлял самого себя, но удивлял приятно. Ведь красивое решение. В церковных храмах тоже нужны музыканты и ему не придётся рвать навеки с музыкой, а уход от мира после предыдущих рассуждений представлялся счастливым избавлением. Ни ты не будешь страдать от пренебрежения окружающих, ни они от твоих поспешных слов или необдуманных поступков.

— Ты с ума сошёл, Ланс?

— С чего ты взял? Может, это решение зрело во мне очень давно?

— В тебе? — Вот теперь Регнар выглядел по-настоящему ошарашенным. Всё-таки удалось пробить его защиту, казавшуюся непреодолимой. Вот что значит — хорошая импровизация! Она важна во всём: в музыке, в фехтовании, даже в общении с друзьями. Удивить — наполовину победить. — Вот уж не поверю!

— Твоё право. Конечно, я слегка преувеличиваю. Не очень давно. Года два.

— Но ведь ты женат!

— И что с того?

— По законам Церкви женатый человек не может принять постриг.

— Это в Аркайле, Унсале, Трагере и Кевинале. А на юге материка — разрешается. В Лодде архиепископ даёт развод тем, кто желает уйти в монастырь. Вирулийцам он тоже даёт развод, а свои иерархи смотрят на это сквозь пальцы, хотя сами опасаются гнева Унсальского собора.

— А лоддеры Унсальскому собору не подчиняются?

— Лоддеры подчиняются только сами себе.

— Вот, оказывается, как... — Регнар развёл руками. — Ты уже всё решил и всё продумал.

«Только что и на ходу, — подумал Ланс. — Всё-таки я — мастер импровиза. А ты, мой дорогой друг, до конца дней сих будешь повторять чужую музыку нота в ноту».

— Монашество — серьёзное решение, — сказало он вместо этого вслух. — Его нельзя принимать на горячую голову, без раздумий.

— Погоди! — вдруг встрепенулся маг-музыкант. Даже ладони вскинул, будто желая остановить друга. — А как же Реналла? Ты хотел её отыскать! Ведь не станешь же ты утверждать, что чувства остыли?

— Не остыли, но застыли. Если сравнить мою любовь с расплавленным железом, то, попав в форму обстоятельств, она застыла, стала неизменной и незыблемой. Она больше не клокочет и не сжигает всё на своём пути. Она не станет больше, но не станет и меньше. Я не отказываюсь от своих слов — я хочу знать, что у Реналлы всё хорошо, что ей ничего не угрожает. Но для этого мне не обязательно встречаться с ней, говорить, снова вносить смуту в её жизнь.

— Как это не похоже на прежнего Ланса альт Грегора, — покачал головой Регнар. — Ушам своим не верю.

— Понимаешь, для меня главное — её счастье и душевное спокойствие. Обретёт ли она то и другое, если рядом буду я? Ты же отлично меня знаешь, мою способность постоянно впутываться в неприятности, нарываться на скандалы, ссориться с сильными мира сего. Смогу ли я обеспечить ей сытую и безбедную жизнь? Ведь мои доходы напрямую связаны с необходимостью колесить по свету, выступать, мелькать на балах и пьянствовать до утра в окружении поклонников. Какая женщина вытерпит это? А тем более, у меня есть главный довод. Надеюсь, он убедит тебя лучше, чем остальные.

— Какой же?

— Если я останусь в миру и разыщу Реналлу, я всё равно останусь женатым человеком. Ты не забыл?

— Не забыл...

— Значит, либо мне придётся поступать бесчестно, либо, опять же, наблюдать за Реналлой издали. Как говорят некоторые поэты, страдать издалека. Ну, и кому от этого станет легче? Может, тебе? Как ты тогда соединишь свою жизнь с Анне?

— Но получается, что ты жертвуешь собой...

— Во-первых, да, получается. Ничего в этом нет нового или удивительного. Это вам со стороны казалось всегда, что я живу исключительно для себя. А мне постоянно приходилось примеривать свои поступки к мнению окружающих, к их желаниями потребностям. А те нечастые случаи, когда мне это надоедало и я, наперекор всем, начинал делать, что хочу, я ещё долго буду вспоминать — дорого они обошлись. А во-вторых, это мой выбор. Я так хочу. Понимаешь, Регнар? В кои-то веки я хочу сделать то, что хочу я, а не то, что требует от меня сюзерен, Дом, общественная мораль и постулаты веры.

— Хорош, хорошо, — не стал противиться и спорить маг-музыкант. — Твоё право, так твоё право. В любом случае, для начала тебе не помешает восстановить силы и окрепнуть. А вот будешь твёрдо стоять на ногах...

— Согласен! Кстати, ты мне так и не сказал — где мы? Откуда здесь Ита?

Регнар поглядел по сторонам, будто и сам удивился — как он сюда попал? Потёр бороду.

— Мы в Эр-Трагере, — произнёс он так буднично и с ноткой удивления неосведомлённостью Ланса, словно тот должен был определить местоположение на материке по цвету портьер на окнах и трещинам на побелке. — Я не рискнул везти тебя в Аркайл в том состоянии, а лейтенант Уно альт Шаван предложил свернуть по Эр-Трагерскому тракту. Через Трое суток мы были здесь. А Иту повстречали совершенно случайно...

— Постой! Ведь ты же не знал её раньше? Только по моим рассказам.

— Наши благородные спутники объяснили мне, кто такая Ита. Она блистает в Трагере уже больше двух лет. Танцует на всех праздника во дворце и не отказывается от приглашений Высоких Домов. Вскружила головы двум, а то и трём, десяткам пранов. Из-за неё уже состоялась дюжина дуэлей — это, разумеется, только те, что были преданы огласке. Десять раненых и четверо убитых. Когда она узнала, что великий Ланс альт Грегор здесь, в Эр-Трагере и тяжко болен, почти при смерти...

— Я думал, она добьёт меня, чтобы не мучился. Или просто перережет глотку и будет наблюдать, как последние капли крови скатываются в дорожную пыль.

— Что ты такое говоришь? — поёжился Регнар.

— Правильно он говорит! — Послышался звучный голос с едва заметным кринтийским выговором.

Подобно огненному вихрю в комнату ворвалась танцовщица. Сегодня она была в зелёном платье с подолом на две ладони ниже колена. На ногах — замшевые башмачки с серебряными накладками и красные чулки, обтягивающие крепкие икры. диковинные цветы, вышитые алой нитью, струились по лифу и рукавам. Рыжие непослушные волосы удерживал тонкий серебряный обруч с турмалинами.

Следом за ней вошёл худощавый пран лет пятидесяти. Темноволосый, как большинство трагерцев, но рано поседевший — серебра на его голове давно стало больше, чем черни. Проседь в заострённой бородке. Прищуренный левый глаз. Ланс не мог не узнать его. Капитан бастард-галеры «Медовая» — Васко альт Мантисс из Дома Чёрного Богомола. Когда-то давно, в сражении в проливе Бригасир, менестрель бился на палубе «Медовой», возглавляя абордажную команду.

Ох, и вломили тогда браккарцам!

Ланс помнил, как шагал по скользким от крови доскам, перепрыгивая через трупы и тяжелораненых. Глаза и нос щипал пороховой дым. Лязгала сталь, гремели пушечные выстрелы.

Когда окованный медью таран «Медовой» проломил борт браккарской каракки, северяне сыпанули в драку, словно муравьи. Трагерцам пришлось туго, даже гребцы схватились за оружие. Капитан Васко уже намеревался дать приказ табанить, но тут борт в борт к ним подошла ещё одна бастард-галера — «Верная». Её абордажная команда ударила браккарцам во фланг, смяла, смешала ряды, а воспрявшие духом солдаты Ланса довершили начатое дело.

С глухим стуком абордажные крючья воткнулись в высокий, раскрашенный синим и зелёным, борт «Заступницы Бракки», как назвалась флагманская каракка. Трагерцы полезли наверх, раскачиваясь на верёвках, словно циркачи. Менестрель одним из первых оказался на вражеской палубе. Из глубокого пореза на предплечье текла кровь и приходилось время от времени вытирать ладонь о штанину, чтобы не выронить шпагу. Зато кираса, хоть Ланс и не любил их раньше, приняла на себя аркебузную пулю и устояла, хотя рёбра под вмятиной болели, будто конь лягнул. В отчаянной схватке они загнали браккарцев на нижние палубы и не давали носа высунуть, ведя неприцельный огонь сквозь световые решётки люков.

В это время к островитянам подоспела подмога. Двадцатипушечная каракка «Морская наездница» приблизилась борт в борт и выстрелила картечью по палубе из трёх фальконетов. Ланс хорошо помнил, как кусок железа просвистел, обдавая ветром на расстоянии ладони от его виска. Десяток бойцов из его абордажной команды погибли на месте, вдвое больше были ранены. У «Верной» дела обстояли ещё хуже. Кусок рея, срезанный картечиной ударил менестреля по лодыжке. От боли потемнело в глазах, он повалился на палубу, ругаясь, как портовый грузчик. А когда вернулось зрение, то стало ясно — браккарцы не остановились на достигнутом, вознамерившись во что бы то ни стало вернуть «Заступницу Бракки».

Конечно, их встретили яростным отпором. Капитан Васко не подвёл — прислал на помощь гребцов, вооружённых тесаками и кортиками. На палубе каракки сразу сделалось тесно, как на рыночной площади в большой церковный праздник. Моряки резали друг друга, глядя глаза в глаза. Кровь убитого тобой брызгала тебе же в лицо. Менестрель отбросил шпагу и рубился двумя подобранными тесаками, в очередной раз поблагодарив Вседержителя, что не поленился надеть кирасу. Полдюжины глубоких царапин и вмятин на ней — пропущенные удары, каждый из которых мог отправить его на тот свет. Трагерцы дрались отчаянно — ведь они защищали родину, которую северяне пришли завоёвывать. Уроженцев Браккары и так никто не любил, даже купцов, а уж захватчиков и подавно.

В какой-то миг островитяне дрогнули, подались назад. Их прижали к фальшборту и безжалостно перебили при попытке искать спасения на палубе «Морской наездницы». Избежал смерти от клинков лишь тот, кто прыгнул в холодные волны. Но спаслись ли они? Этого Ланс не знал, хотя догадывался, что те, кто не сдался в плен, а попытался доплыть до ближайшей суши, окончили дни в акульем брюхе. Эти твари не давали спуску никому и никогда, с равной жадностью поглощая капитанов и юнг.

Контратакуя, трагерцы ворвались на «Морскую наездницу». Пока менестрель со овей командой загонял неприятеля на квартердек, лейтенант «Верной», имени которого Ланс не запомнил с тремя бесстрашными до полного презрения к смерти моряками вскарабкался по вантам фок-мачты на фордек, развернул установленный там фальконет в сторону кормы и поднёс фитиль к запальному отверстию. Картечь легла кучно, положив на месте не тольок капитана браккарской каракки, но и его помощников, а также матроса, державшего колдершток, и нескольких островитян, перезаряжавших аркебузы. Остальные начали бросать оружие на палубу и поднимать руки.

Только после этого Ланс понял, что не может стоять на правой ноге. Лекари объяснили ему, что тяжёлая деревяшка перебила ему малую берцовую кость на два пальца выше щиколотки. В горячке боя он и не заметил, что наступает на сломанную кость.

Победа в проливе Бригасир вселила уверенность в трагерских моряков, позволила поверить, что и Браккару можно бить в открытых сражениях. Адмирал Жильон альт Рамирез готовился дать ещё одно сражение. Той эскадре, которую вёл сам король Ак-Орр тер Шейл из Дома Белой Акулы. Убитых с положенными почестями похоронили, раненных списали на сушу и два длинных передвижных лазарета — по полсотни крытых тентами повозок в каждом — повезли их в столицу. В Эр-Трагере и врачи лучше, и лекарственных снадобий больше, не говоря уже о том, что всегда найдётся множество добровольных помощниц, как благородных, так простолюдинок, готовых ухаживать за ранеными. Васко альт Мантисс, прощаясь с менестрелем, повесил ему на шею образок святого Игга — покровителя трагерских моряков. Сам капитан носил тогда руку на перевязи. Его зацепило картечью, но чуть-чуть, вскользь. До столицы великого княжества оставалась какая-то парочка дней пути. когда гонец принёс известие о подходе главной браккарской эскадры, о «пушечном штурме» и о позорной капитуляции, подписанной Пьюзо Вторым альт Ортега.

Васко альт Мантисс почти не изменился. Только прибавилось седины и морщин. Одевался он, как и прежде, в кожаный дублет, потёртый там, где его касалась перевязь. Ланс попытался приподняться ему навстречу.

— Куда? Не вставайте... Этого вам лекари пока не позволяли, — улыбнулся капитан, в два широких шага поравнялся с кроватью, стиснул предплечье менестреля. — Рад видеть вас, пускай ещё не в добром здравии, но на пути к нему.

— Я тоже, — лучезарно улыбнулась Ита. — Рука не поднимается зарезать немощного.

— Какой ужас! — искренне удивился Регнар. — Я не ожидал подобной кровожадности от столь прекрасной праны.

— А я не прана!

— О, прошу прощения! Вы же с Кринта... Конечно, я должен был сказать — прекрасная трена.

— Мой отец был краснодеревщиком, а мать до сих пор торгует копчёной рыбой в Кранале. Из меня трена, как из собирателя трепангов китобой.

— Поражаюсь, что вы не выяснили отношения раньше! — восхищённо воскликнул Ланс. — Насколько я понимаю, у вас было несколько дней.

— А нам некогда было, — запальчиво возразила Ита. — Мы одного бесчувственного менестреля отпаивали с ложечки сладкой водой, вливали ему в глотку всякие горькие снадобья, которые он не стал бы глотать, если бы не бессознательное состояние, да вытаскивали из-под него тряпки.

— Вот сейчас про бесчувственного ты в каком смысле сказала? — прищурился Ланс. Спрашивал он не зря — от ответа Иты зависело, как следует вести себя в дальнейшем.

Танцовщица ему нравилась больше любой другой встреченной женщины. Ну, до появления на осеннем аркайлском балу Реналлы из Дома Жёлтой Луны. Но если чувство к Реналле казались внезапными, как захватившая тебя внезапная болезнь — ты ничего не в силах сделать, можешь лишь жалеть о том, что промочил сапоги и не высушил их у костра, а отправился в дальний путь в мороз и вьюгу, то с Итой они сходились довольно долго, примериваясь и приноравливаясь друг к другу. Так бывает, когда в отряд наёмников попадают два бойца, равных по славе и одинаковых по мастерству. Ни один из них не хочет уступать, но и вызвать соперника на дуэль тоже нельзя — законы вольнонаёмных Рот не позволяют. Надо как-то мириться, находить общий язык. Вот они и ходят вокруг да около. Присматриваются, изучают повадки, как два волка, оказавшиеся волею судеб в одной загородке. Часто расспрашивают общих знакомы — чего можно ожидать от подозрительного типа? Потом начинают проверять друг друга в мелочах. На честность, на боевые умения, на остроту ума, на мудрость в принятии решений. В конце концов, один из них признаёт главенство другого. Либо они понимают, что равны, но это не самый лучший выход, поскольку сохраняется соперничество, даже в мелочах.

Так вот и Ланс с Итой.

Они познакомились в Кевинале, когда менестрель в очередной раз нанялся служить к Жерону альт Деррену в Роту Стальных Котов. Никаких особо кровопролитных боёв не предполагалось. Просто начались крестьянские волнения в одной их западных провинций великого герцогства. На границе с Трагерой, что осложняло политическую картину.

Его светлость Валлио Семнадцатый альт Фиеско не мог позволить себе выглядеть кровожадным тираном, поэтому не хотел отправлять армию, чтобы усмирять вооружённую вилами и косами чернь. Да и переброска рейтарских полков и пехотных рот могла вызвать ноту протеста со стороны трагерского правителя — в последнее время тот принимал любое шевеление армии Кевинала на свой счёт. Находясь в плохих отношениях с Браккарой и Аркайлом, рассорившись по надуманному поводу с Вирулией (над устранением торговых разногласий с южным соседом денно и нощно работали посланники, но не успевали), Валио не мог позволить себе нового конфликта с Трагерой. Поэтому барон, управляющий провинцией получил недвусмысленным приказ — утихомирить бунтовщиков собственными силами и как можно быстрее.

Кто мог справиться с поставленной задачей надёжнее, чем Рота Стальных Котов? Да никто!

Капитан Жерон с радостью вцепился в предложение — у его ребят давно не было хорошо оплачиваемых заданий. Как на зло, барон им попался жадный. Разбуди Ланса среди ночи и спроси: «Кто такой барон Орсо альт Тьерри?», он, не размышляя ни мгновения, ответил бы: «Старый скряга». Сухонький, скрюченный добрым десятком болезней, барон изводил внуков и правнуков — оба сына к тому времени скончались в собственных постелях под грузом прожитых лет — капризами имелкими придирками, каждый день грозя переписать завещание, а особо дерзких изгнать из Дома Синего жаворонка, лишив всех привилегий. Лысый — только над ушами оставался невесомый пушок седых волос. Изрезанный морщинами, как горы Соло-Мерро ущельями. Весь покрытый коричневыми пятнами и болячками. Но считать деньги барон умел. Тут ни прибавить, ни убавить. Если бы не благоодное происхождение, он вполне мог бы сколотить состояние, давая деньги в рост, как принято у вирулийцев.

Пран Жерон всегда отличался цепкостью, когда речь заходила о выгоде Роты в целом и его личной, как капитана. Мог торговаться по каждому пункту договора, выгадывать на самой мелкой монетке, пользуясь многолетним опытом часто обводил вокруг пальца незадачливого заказчика. Ну, к примеру, вместо обычной для любого отряда наёмников оплаты за «боевой» день по полному тарифу и за «мирный» день — по половинному, мог составить договор так, что Рота получала оплату независимо от того, сражалась она или нет. За это его и любили. Нет, конечно, за отвагу, мастерство полководца, твёрдость и умение поддержать, когда трудно, тоже любили, но каждый наёмник идёт на войну зарабатывать, а не умирать. В шуточном уставе кондотьерских Рот говорилось: «Проси половину денег вперед. Если обстоятельства позволяют, проси больше половины. Если, получив деньги вперед, можно с ними остаться, ничего не делая, задумайся — ты работаешь за половинную плату, пытаясь получить остальное. Вывод: проси задаток вдвое больше». Наёмник умеет воевать, но ценит свою жизнь, как и свой кошелёк. Большинство из них надеется к сорока годам отойти от дел, купить небольшую лавку в тихом квартале или, если позволит накопленное жалование, доходный дом и доживать свой срок в окружении семьи и соседей. Это Ланс приходил в Роту, чтобы развеяться и получить новые впечатления, а остальные — от лейтенантов до последнего рядового солдата — шли з звонким серебром. Поэтому они и уважали капитана Жерона, умевшего добиться для своих людей самой высокой оплаты услуг. К нему стремились, значит, офицерам было из кого выбирать, значит, Рота становилась боеспособной и сильной.