Импровиз. Надежда менестреля

Пролог. Ч. 1

Адмирал Жильон альт Рамирез из Дома Золотой Синицы недавно разменял шестой десяток и, сколько себя помнил, служил Трагере. Родился он слабым и болезненным и отец его, глава одного из Высоких Домов Трагеры, долгое время думал, что сын не выживет, хотя старая повитуха, принимавшая роды, напророчила головастому и молчаливому, в отличие от братьев и сестёр, младенцу великое будущее. «Кто рождается с шестью пальцами на ноге, тот ужас какой везучий потом бывает», — сказала она, пеленая будущего героя сражения в проливе Бригасир.

Когда родные поняли, что маленький Жильон не намерен отдавать душу Вседержителю, его записали правым загребным на галеру «Ласковая» флота его светлости Пьюзо Второго альт Ортега из Дома Пурпурного Меча — владыки Трагеры. Будущий адмирал рос, играл с детьми — сбивал коленки и дрался, учил грамоту и арифметику, постигал логику и риторику, осваивал основы фехтования и верховой езды, и в то же время рос по службе. Каждые три года он исправно получал новое звание, благо отец его пран Карлос командовал Северной эскадрой трагерского флота. Добросовестная служба — а ведь взысканий Жильон не получал, да и не мог получить — позволила ему в семнадцать лет взойти на борт той же «Ласковой», но первым помощником капитана.

В то время его светлость задумал искоренить пиратство в прибрежных водах, выковыряв охотников за удачей из их цитадели, ранее считавшейся неприступной на острове Святого Игга. Юный Жильон альт Рамирез в боях с пиратами показал отменную отвагу, смешанную с надлежащей мерой хладнокровия. Водил абордажную команду на штурм стены, не кланяясь пулям, и в числе первых ворвался на бастион Клык, продержавшийся дольше прочих. Таким образом, окончание компании он встретил капитаном «Ласковой», а вскоре перешёл на сорокавёсельную галеру «Бесстрашная».

К несчастью, исполнение замыслов великого князя привело к неожиданным последствиям. Лишившись местных соперников, в прибрежных водах Трагеры буйным цветом расцвели пираты браккарские. Ограбления торговых судов не стали реже, а, напротив, участились. При этом северяне не просто забирали весь товар, но и уводили с собой суда «на приз». Если корабль по каким-то причинам не устраивал островитян, они пускали его на дно. Смеха ради, могли посадить всю команду в один ялик и наблюдать, как перегруженная лодка медленно уходит под воду, а могли использовать все ялы, но у нескольких пробить днище.

Капитан галеры Жильон альт Рамирез и ещё несколько офицеров флота обратились к адмиралу с прошением. Они требовали разрешить им бескомпромиссную борьбу с браккарцами. Адмирал удостоился аудиенции у великого князя, где ему было отказано в просьбе. Политика — штука тонкая. Его светлости приходилось учитывать недовольство Кевинала и Вирулии, с которыми в то время дружила Браккара, а так же ослабление Аркайла, пережившего несколько неурожаев подряд, амбиции унсальского короля и интриги лоддеров. Тогда капитаны, возмущённые бесчинством северян, устроили заговор. Трудно даже предположить, чего им это стоило, но дерзкими рейдами, используя исключительно галеры, они смогли за пару месяцев, пока известия о их подвиге не дошли до Пьюзо Второго, потопить два десятка пиратских судов.

Как это ни удивительно, браккарцы не подали ноту протеста. Может быть потому, что у островного королества ухудшились отношения с Тер-Веризой и Краналом, а кроме того, Унсала заключила договор о дружбе и поддержке с Аркайлом и Трагерой, после приглашения в союз Лодда, создав самую сильную антибраккарскую коалицию за последние три века.

Великий князь приблизил к себе и обласкал своевольных капитанов, а душа заговора Жильон стал адмиралом северной эскадры Трагеры. Его батюшка, пран Карлос, не принял возвышение сына и отказал ему в наследстве, обозвав выскочкой и своенравным гордецом. При этом пран Карлос подал в отставку и с тех пор и до самой смерти с сыном не виделся.

Сделавшись самым молодым адмиралом в многовековой истории Трагеры, Жильон альт Рамирез не почил на лаврах, а все свои силы бросил на усовершенствование галерного флота. Он предложил установить пушки не только на носу, но и на корме, увеличил количество гребцов на одно весло с трёх до пяти, причём, два добавленных человека входили ещё и в абордажную команду, резко её усиливая во время тесной схватки. В то время, как в других державах, имевших галерный флот, каждый из моряков сам себе приготавливал пищу, адмирал Жильон обязал каждого капитана иметь на корабле камбуз, а у моряков просто вычитали из жалования за съеденное.

Лет через пятнадцать Браккара воспряла духом и, несмотря на военно-морскую мощь Трагеры, вновь принялась щипать купцов в её прибрежных водах и, в особенности у острова Калвос — обширного, почти плоского и почти безлесного. Для приближающихся к береговой кромке с моря, он казался поднимающейся из волн плешивой головой великана. Собственно в переводе со старотрагерского «калвос» и означало — лысая голова или по-попросту плешь. Волею судеб, этот кусок суши весь зарос прекрасной травой, которая как нельзя лучше подходила для овец. Ещё в незапамятные времен остров разделили между Высокими Домами Трагеры и его население составили пастухи, стригали, мойщики шерсти, чесальщики, валяльщики, красильщики и тому подобное. То есть все, кто принимал участие в создании лучшего в мире сукна — калвосского, которое, наряду с трагерской сталью, прославило великое княжество среди двенадцати держав. Тончайшее, но крепкое сукно шло на любых торжищах, если не на вес золота, то около. Короли, герцоги и князья заказывали платья из него. Пять небольших городков, окружённые пустошами, по которым пастухи с известной только им, но очень строгой закономерностью гоняли стада тонкорунных овец, давали мотки ткани в несколько лиг длиной каждый год.

Известно, что для браккарца процветание любой соседней державы — острый нож в сердце. И островитяне предприняли попытку захватить Калвос. К берегам Трагеры двинулся флот из двадцати пяти тяжёлых каракк, которые несли от двенадцати до двадцати пушек на борту. Очень большая сила. Но в калвосских шхерах[1] их поджидали галеры адмирала Жильона альт Рамиреза. Узкие проходы между округлыми каменными «лбами» позволяли двигаться маневренным гребным судам, но громоздкие каракки заходить туда не рисковали. Опустив мачты, трагерцы полностью скрылись из глаз неприятеля, в то время как сами не на миг не упускали его из виду и вовремя от времени теребили фланговыми наскоками.

Против браккарцев сыграла и погода. Когда они вошли в пролив Бригасир, отделяющий Калвос от северного материка, море заштилело. Паруса на многопушечных каракках обвисли. Северяне пытались маневрировать, буксируя тяжёлые суда при помощи шлюпок, умудрились выстроить какое-то подобие боевого порядка. И тут из шхер ударили галеры трагерцев.

Приземистые, вытянутые корабли мчались, словно водомерки по водной глади. Гнулись вёсла, летели ядра из погонных пушек. Над морем стелился дым, ухудшая видимость и защищая галеры от ответного огня.

Никто никогда не смог бы обвинить браккарцев в трусости и слабости. Они мужественно встретили атаку превосходящих сил великого княжества. Прицельной стрельбе более мощных браккарских пушек мешала хитрость трагерцев, которые приближались таким образом, чтобы каракки мешали друг другу. И всё же ядра северян повредили полдюжины галер, две из которых сразу пошли на дно. Зато остальные, ценою неимоверных усилий гребцов, прорвались поближе и вошли в «мёртвую зону» — пространство у борта корабля, куда не могут попадать его собственные пушки.

Последовал злой абордажный бой. Флагманская галера адмирала Жильона «Верная» таранила флагманскую каракку — двадцатипушечное чудовище с раскрашенными в алый и голубой цвет надстройками и надписью старинной вязью на квартердеке «Заступница Бракки». Прочие капитаны не отставали от любимого командира.

Разгром был полным. Из двадцати пяти каракк десять получили пробоины различной степени тяжести и до рассвета следующего дня пошли на дно. Одиннадцать захватили вместе с пушками и изрядно прореженными экипажами, и лишь четырём удалось спастись, воспользовавшись сумерками.

Но трагерцы рано праздновали победу.

Через четыре дня они получили сведения, что вторая эскадра, возглавляемая лично королём Браккары, проходит южнее Калвоса прямиком на Эр-Трагер. Флотилия Жильона поспешила на защиту столицы. Обычно галеры идут не так, как каракки, а вдоль побережья, в пределах видимости суши. Поэтому трагерцы поспели едва-едва. Южная флотилия вообще опоздала, иначе неизвестно, чем бы закончилось сражение. Хотя, нет... Известно.

О битве на рейде Эр-Трагера пран Жильон не любил вспоминать, считая его величайшим позором как родной державы, так и своим лично. После подписания мира он даже хотел подать в отставку и удалиться от дел, но офицеры уговорили остаться.

Совокупная огневая мощь выстроившихся в линию каракк, поразительная дальность стрельбы и завидная меткость браккарских комендоров свели на нет напор и отвагу трагерских моряков. Потеряв половину галер, Жильон альт Рамирез отступил под защиту портовых укреплений. Потом была огненная преисподняя бомбардировок жилых кварталов Эр-Трагера, бессилие, когда хочется наложить на себя руки и, наконец, капитуляция.

Великий князь Пьюзо подписал мир на крайне невыгодных для себя условиях. Браккаре вернули все ранее захваченные суда, выплатили безумную сумму серебром и золотом, а так же разрешили купцам-островитянам беспошлинную торговлю на неопределённый срок.

С тех пор пятнадцать лет пран Жильон работал на то, чтобы восстановить былое военное могущество Трагеры. При всём при том, что заниматься этим ему приходилось вопреки договору между Браккароей и его родиной, а следовательно, скрываясь от великого князя Пьюзо Третьего, сына того самого Пьюзо, который не смог защитить столицу. Больше всего альт Рамиреза бесила безнаказанность северян в прибрежных водах. Беспошлинной торговли браккарцам оказалось мало, они грабили все проходящие суда — и тер-веризские, и унсальские, и кевинальские с аркайлскими, но с особенным наслаждением охотились за местными, таргерскими. Вмешиваться не позволял великий князь. По договору десятилетней давности, Трагере не позволялось иметь сильный флот. Но дружба с пранами, владевшими островом Калвос, позволила Жильону устроить тайные верфи и восстановить количество галер. Пусть, не так быстро, как хотелось бы, но, как говорится, терпенье и труд всё перетрут.

Адмирал продал драгоценности и столовое серебро, полученные им, как часть наследства, заложил замок и особняк в Эр-Трагере. К счастью, он так и не женился, а потому некому было пилить его за траты, которые никогда не вернутся доходом. На полученные деньги он тайно закупал пушки и порох, тесаки и аркебузы для абордажных команд. Жалование командам обеспечивали капитаны, по большей части набранные из выживших в том сражении или из родственников погибших. Им немало помогали купеческие гильдии, терпевшие убытки от Браккары и жаждавшие вернуть былые времена.

В столице никто не знал о количестве галер и численности моряков в подчинении у прана Жильона. Он по-прежнему ездил с отчётами к его светлости, выслушивал наставления. Как и раньше, вверенные ему суда патрулировали прибрежные воды вокруг Калвоса и вдоль северной чести трагерского побережья вплоть до границы с Унсалой. Просто никто не знал, что вместо десятка галер в распоряжении адмирала альт Рамиреза — три дюжины.

Штаб его высокопревосходительство разместил в городке под названием Эр-Паторо, что переводилось со старотрагерского, как Приют Овчара. Глава цеха сукновалялщиков Мурье Хотава предоставил в полное распоряжение флотских офицеров свой дом. Адмирал проснулся по своему обыкновению задолго до первой дневной стражи, окунулся в море (этому правилу он не изменял в любую пору года), поупражнялся со шпагой, плотно позавтракал седлом барашка со шпинатом и сладким перцем и овечьим сыром с пряностями. Вина он до полудня не пил, а потому слуга наполнил глубокую чашу отваром шиповника.

Всякий, увидевший прана Жильона альт Рамиреза впервые, удивлялся. Ну, не вязалась его внешность с представлениями о бравом морском офицере, герое многих баталий, победителе сражения в проливе Бригасир. Родившись чахлым и болезненным, он не слишком поздоровел в зрелые годы, оставаясь малого роста. Знаменитый адмирал едва дотягивался макушкой до плеча самому невысокому из своих подчинённых. Руки и ноги у него на всю жизнь остались детские — худые и костлявые. Хотя слабаком его никто не посмел бы назвать — Жильон прекрасно плавал, фехтовал, ездил верхом и стрелял, как и подобает благородному трагерцу, потомку Высокого Дома. На тонкой шее сидела круглая, лобастая голова с огромной плешью, из-за которой адмирал так страдал, что иной раз на встречи с великим князем и придворными надевал парик. Седоватая бородка клинышком и подкрученные усы. Кто-то из недоброжелателей пытался шептать за спиной его превосходительства, что в Доме Золотой Синицы родился карлик, которых в Трагере считали прямыми потомками Отца Лжи и порой высылали из державы, а худородного могли и камнями побить где-нибудь в деревеньке или предместье торгового города. Нет, его руки и ноги ничем не выделялись, кроме худобы. Обычная человеческая соразмерность. А что до размера черепа, то один священник сказал — много ума Вседержитель вложил.

Адмирал перебирал бумаги, кое-где оставляя пометки заточенным кусочком древесного угля. Со стороны казалось, он не слушал адъютанта в ярко-алом камзоле с едва пробившимися усиками. Юноша читал вслух и откладывал доклады капитанов галер. Отчёты, расходы, рапорты, жалобы... Но пран Жильон всё слышал. Слышал и запоминал. Эта особенность поражала и восхищала всех его знакомых. Он не пропускал ни единой мелочи, мгновенно пересчитывал в уме сложные расчёты, а если с первого раза дело не ладилось, щёлкал счётами, удобства ради закреплёнными справа от него на высокой подставке.

Обычное утро. Для адмирала не существовало выходных дней и праздников. Управлять флотилией хлопотно, а делать это тайно от эр-трагерских придворных — безумно тяжело вдобавок. Мучительное бездействие изнуряло моряков, терзало души их капитанов, рвало когтями сердце прана Жильона. Браккарцы вели себя, как хозяева в прибрежных водах, а они ничего не могли поделать.

— Постой! — Адмирал поднял испачканный угольком палец. — Дай сюда!

Молодой офицер, сын давнего соратника прана Жильона, погибшего в той самой последней битве с браккарцами, протянул ему бумагу со следами сгибов и надорванную с одного края. Альт Рамирез взял её и ещё раз прожедал глазами по строчкам.

— Где капитан Начо альт Рузба?

— Ожидает в приёмной.

— Немедленно сюда!

Юноша развернулся и стремительно покинул кабинет.

Через несколько мгновений он распахнул дверь перед высоким, горбоносым, с седыми висками праном лет сорока, одетым в кожаный дублет, покрытый белёсыми пятнами от солёной воды. На левой руке, которая лежала на эфесе шпаги, не хватало двух пальцев, щёку Начо альт Рузба из Дома Алого Овна перечёркивал шрам — след от пиратского тесака. Удар браккарца выбил несколько коренных зубов и повредил капитану язык, отчего тот говорил слегка невнятно, с пришепётыванием. Один из самых старинных и верных друзей адмирала. Его галера-фуста[2] «Ведущая» не знала равных в скорости и маневренности, а опыт капитана позволял ходить ночью в шхерах едва ли не наощупь.

— Это правда? — Спросил пран Жильон, кивнув в ответ на приветствие капитана.

— Истинная правда, клянусь святым великомучеником Чиро Арбустианским.

— И свидетель у тебя есть?

— Он едва стоит на ногах, но согласился повидаться с вами.

— Хорошо... — Адмирал задумчиво побарабанил пальцами по столешнице. — От себя что добавить сможешь?

— Что я могу добавить? — дёрнул плечом капитан. — Северо-западная оконечность острова. В трёх морских лигах от мыса Акьяно мной обнаружен двухместный ял с совершенно измождённым человеком. Я забрал его на борт «Ведущей». Мой лекарь смазал солнечные ожоги, напоил общеукрепляющим отваром, а потом и мятой. Спасённый спал почти сутки, а когда проснулся, поведал мне историю. Её я и изложил в рапорте.

— Значит, браккарцы снова начали зверствовать... — протянул Жильон, не спрашивая, а рассуждая вслух.

— Да. Захватили пять «купцов». Команды пытались сопротивляться. Открыли стрельбу из фальконетов, ранили кое-кого из пиратской братии. Однако силы были слишком неравны. Суда взяли на абордаж, а после этого трюм одного из них — «Синей жужелицы» — освободили от товара, загнали туда всех наших, расстреляли из пушек и пустили на дно вместе с людьми.

— А этот спасшийся?

— Тёмная история... Утверждает, что вынырнул и забрался в уцелевший ялик. Я не верю.

— А ты что думаешь?

— Думаю, скорее всего, его усадили в лодку браккарцы. Зачем? Возможно, из глупой бравады. Может, хотели запугать остальных купцов — ведь если слух о расправе до них не дойдёт, то и бояться они не будут. Не исключаю, что ему просто не пожелали быстрой смерти. Но ручаться не могу. Не внушает он доверия.

— Ты уверен, что это не ловушка, Начо? Что это не попытка заставить нас плясать под дудку браккарцев?

— Я ни в чём не уверен, Жильон... — Развёл руками капитан. — Кром этого, нельзя сбрасывать со счетов, что он врёт, преследуя какие-то свои цели, а то и вовсе бесцельно.

— Верно, — кивнул адмирал. — Иной врёт, как дышит. А зачем врёт? И сам понять не может.

— Допрашивать купца будем?

— А смысл? Что он нового нам расскажет?

— Согласен. — Вздохнул альт Рузба. — Выходит, зря волок его сюда.

— Не зря. Отдай его моей охране. Скажи, пусть надёжно запрут. Кормят, поят вволю. Но гулять не выпускают. Подозрительный он. Лучше будет, если какое-то время под стражей посидит. Надёжней.

— Согласен. — Снова кивнул капитан галеры.

— А мы пока устроим браккарцам кровавую баню.

— Будем пиратов резать? — Оживился и, можно сказать, просиял пран Начо.

— Будем резать всех.

— А великий князь?

— Он или поддержит нас, или в Трагере будет новый великий князь. Высокие Дома только того и ждут.

Капитан ничего не ответил. В некоторых делах он всецело полагался на мнение старшего соратника. Ведь именно благодаря умению просчитывать события на несколько шагов вперёд, трудолюбию и упорству, глубоким познаниям в играх Домов, тот и сделался адмиралом, пока остальные ходили в капитанах. Поэтому пран Начо просто поклонился и вышел. А Жильон позвонил в колокольчик, вызывая адъютанта — капитаны судов должны были немедленно получить подробные интсрукции.

[1] Шхеры — архипелаг, состоящий из мелких скалистых островов, разделённых узкими проливами и покрывающих значительную часть прибрежной морской полосы.

[2] Галера-фуста — облегчённая разновидность галер, более узкая, способная нести меньше груза, но имеющая преимущество в скорости. Использовались, как посыльные суда и для разведки.

Пролог. Ч. 2

Вахтенный с флагманской каракки «Королева Севера» южной браккарской флотилии, уроженец Тер-Порта, Кворр дремал вполглаза, прислонившись к кофель-нагельной планке. Под зад он предусмотрительно подложил бухту отличного каната, а внутри неё припрятал и бутылочку вина, которую отыскал на ограбленном купце и припрятал раньше, чем его неблаговидный поступок мог бы быть замеченным боцманом или старшим помощником. Знал, что заступать на вахту во вторую ночную стражу. А сменят только на рассвете. Самое собачье время. Под утро спать хочется сильнее всего. А помогает только полоска солёного и высушенного мяса кальмара, твёрдая, как подошва. Жуёшь её, жуёшь... И, вроде бы, челюсти заняты. А коль челюсти заняты и глаза не слипаются. Но вина выпить всё равно хочется. Кворру нравилось трагерское вино, чуть терпкое и в меру сладкое. Кевинальские вина казались ему приторными, а аркайлские слишком кислыми. Браккарцы поголовно предпочитали пиво, но светлобородый крепыш, выросший в самом большом торговом порту северного королевства любил вино. Иной раз даже скандалил с товарищами, которые подкалывали его, называя неженкой и сластёной. Но широкие плечи и кулаки, не уступавшие по размерам киянкам для конопачения швов на бортах корабля, позволяли ему всякий раз выходить победителем из споров.

Кворр снова отхлебнул из горлышка и посмотрел на небо, лениво почёсывая колено через штанину — блоха укусила, не иначе. Тонкий серп луны прятался за облаками. Звёзды, яркие и большие, как всегда на юге, то появлялись, то исчезали. Будто играли в странную игру с непонятными правилами. От этого знакомые с детства созвездия приобретали совершенно немыслимый вид. Большой Серп делался похож на Колесницу, а Кормчий на Рыбу-луну. Какое-то время матрос развлекался, угадывая где какая звезда — он хоть и не готовился в шкиперы, но ходил на разных судах больше двадцати леи и кое-чего нахватался. Кстати, именно ходил, а не плавал, как любят говорить сухопутные крысы. Любой браккарец скажет вам — моряки ходят, а плавает то, что в воде не тонет никогда и в прорубе болтается. Но вскоре забава прискучила моряку, он снова отпил из бутылки и поудобнее утсроился на канате.

Проводя четвёртый месяц в море, Кнарр уже порядком скучал по суше, хотя о браккарцах и говорят, что они рождаются на палубе, да и умирают на ней же. Но иногда хочется и отдохнуть. Не стоять вахты, не ходить на абордаж. И женщины у него не было очень давно, хотя матросы и намекали капитану, что можно высадиться в какой-нибудь прибрежной деревушке и помять местных красоток — смуглых и черноволосых. Но капитан по какой-то неведомой причине отказывал. Ссылался на договорённости между его величеством Ак-Орром и великим князем Пьюза Третьим. Какие, тысяча каракатиц и три кракена, могут быть договорённости?! Браккара разбила трагерский флот в пух и прах, принудила к невыгодному миру, а значит, с тех пор браккарцы могут делать с побеждёнными всё, что их душе угодно. А тут даже грабить приходится тихонько, под покровом ночи либо подальше от берега, чтобы с самых высоких башен не было видно. Капитаны, получившие королевский патент на каперство, по нескольку месяцев бороздили воды. С одной стороны — охраняли свои купеческие суда от возможных нападений, а с другой — стригли трагерцев, как овец. Но чем дальше, тем руно становилось жиже. Купцы не хотели пользоваться торговыми путями, которые оседлали грабители, и прибегали к всяким разным выдумкам. Например, гнали груз в Аркайл, Унсалу или Лодд, а оттуда уже везли по морю туда, куда он изначально предназначался.

Конечно, увеличение пути и окольные тропы приводили к подорожанию, но когда торгаши от этого мучились. Грабить унсальцев или лоддеров тоже можно было, но не приветствовалось при дворе. Тем более Аркайл, считавшийся с недавних пор союзником Браккары. Таким образом, вскорости каперам, которых на материке по глупости называли пиратами, только и оставалось, что грабить суда с Калвоса. Дорогое сукно ценилось во всём мире, а на островах особенно. Кроме того, его можно было вывезти в Тер-Веризу и Кранал. Особенно в последний — там и мужчины и женщины ходили в юбках, на ещё и раскрашенные в цвета со значением, в зависимости от клана и положения, занимаемого в нём. Но и поток сукна с острова, перевозимый через пролив Бригасир, ощутимо слабел. Трагерцы боялись выходить из-под защиты береговых фортов. Некоторые караваны купеческих судов шли под охраной галер, слишком слабых, чтобы в открытом бою противостоять браккарцам, но как раз открытого боя каперам и не позволялось. По странной прихоти его величество запрещал грабить на виду. Ак-Орр предпочитал сохранять видимость, что правящий Дом Браккары здесь ни при чём, хотя самый последний дурачок в каждой из двенадцати держав знал, кто промышляет на море.

Добыча уменьшалась. Доля каждого из моряков тоже. Команды роптали и требовали от капитанов решительных действий. Что толку захватывать единичные суда или караваны из трёх-четырёх «купцов», когда можно высадиться и захватить один из городков со складами? Кое-кто из капитанов склонялся к тому, чтобы пойти на поводу желаниям своих бойцов. Но слишком медленно они принимали решения, слишком настороженно оглядывались на Бракку...

Вздохнув, Кнарр взболтал вино в бутылке. Оставалось чуть больше половины, а ночь предстояла долгая. Стоит повременить и не прикладываться слишком часто.

На корабле никогда не бывает полной тишины. Скрипит такелаж, вздыхают доски палубы и бортов даже на небольшой качке, плещет волна. Кто-то из спящих вскрикивает во сне, кто-то ругается, кто-то просто храпит так, что может разогнать стаю акул. Что-то позвякивает, а что-то постукивает...

Слишком необычно постукивает!

Вахтенный привстал, хватаясь за тесак.

Тысяча каракатиц и три кракена! Бегущие облака бросали мельтешащие тени, в которых чудились крадущиеся враги и твари морские, вздумавшие перебраться через фальшборт. Впору помолиться Вседержителю или поцеловать ладанку с ногтем святого Йонна, покровителя моряков. Такую ладанку носил каждый из матросов, предпочитая не задумываться, откуда у почитаемого в Бракке святого столько ногтей.

Кворр полез за пазуху и в этот миг над релингом в самом деле появилась круглая и блестящая голова. Выпученные глаза блестели, отражая свет редких звёзд.

Морской демон!

О таких рассказывали купцы, путешествующие далеко на юг — к Голлоану, к Айа-Багаану, а то и ещё дальше — на необитаемые острова. Обитатели морских глубин, они внезапно выныривали и карабкались на корабли, цепляясь за борта длинными когтями, хватаясь за снасти. Поговаривали, что их появление всегда сопряжено с нерестом сельди, но Кворр не имел желание проверять — ходят ли сейчас в прибрежных водах Калвоса косяки с рыбой, которая много веков подряд оставалась излюбленным лакомством бараккарцев. Вахтенный потянулся за тесаком. Вот сейчас поглядим, какая у демонов кровь — горячая, человеческая или холодная, будто у рыб.

Он услышал щелчок, почувствовал удар в грудину и острую боль, а потом погрузился во тьму.

Тяжёлый арбалетный болт вошёл в тело полностью, пробив сердце насквозь.

Человек, которого браккарец принял за морского демона, подтянулся и перебросил через фальшборт босую ногу, обтянутую мокрыми штанами. Осторожно, чтобы не стукнуть, положил на палубу разряженный арбалет. Шёлковый платок, повязанный на голову, поблескивал в свете редких звёзд. Вытащим из-за широкого кушака кинжал, незваный гость неслышно прошагал по ещё тёплым доскам, схватил ближайший канат и, уверенными движениями трижды обмотав один конец вокруг киповой планки, сбросил бухту за борт.

Канат тут же натянулся под тяжестью вцепившегося в него человека.

Лейтенант трагерского флота Гуалто альт Кирано лично возглавил захват браккарской каракки, поскольку не мог рисковать доверием адмирала Жильона. Северяне совсем обнаглели. Пора их проучить. Мало того, что грабят и убивают, несмотря на мирный договор между двумя державами, так ещё и ведут себя так, будто стоят на рейде Бракки. Всего один вахтенный на палубе. И тот наполовину пьяный. Лейтенант пнул ногой бутылку, выпавшую из руки мёртвого, презрительно скривился. Совсем не считают трагерцев за воинов. Ничего, поглядим, кто будет валяться у чьих ботфорт.

Тем временам на палубу один за другим выскакивали моряки из абордажной команды. Мокрые, но решительные. Лейтенант Гуалто знал, что и на оставшиеся четыре каракки браккарцев сейчас тоже карабкаются его люди и люди капитана альт Рузбы.

Обмениваясь заранее оговоренными знаками, не произнося ни слова, трагерцы на цыпочках разбежались по кораблю. Вскоре на всех грузовых и световых люках стояли бочки, сундуки, корзины, которые грабители не успели или просто поленились опустить в трюм. Двери, ведущие из внутренних помещений фордека и квартердека, подпёрли досками, обнаруженными тут же, у основания грот-мачты.

Удостоверившись, что мирно спящие браккарцы надёжно заперты, Гуалто альт Кирано снял с подставки один из фонарей и подошёл к борту, смотревшему в сторону дальнего берега — больше морской лиги расстояния. Там он взмахнул фонарём — раз влево, два раза вправо и снова влево три раза. В едва различимой полоске шхер — просто темноте чуть более густая, чем ночное море и безлунное небо — его знак разглядели. Ответили. Один, два, три раза... И ещё помахали над головой вправо-влево.

— Готовьтесь! — вполголоса приказал лейтенант своим людям.

Те начали занимать места так, чтобы левой рукой обязательно за что-то держаться. В правых они сжимали тесаки, кинжалы, лёгкие арбалеты. Пран Гуалто знал, на остальных кораблях браккарцев сейчас происходит то же самое. Адмирал Жильон поставил предельно простую задачу — вплавь добраться до пиратской флотилии, устранить вахтенных, закрыть во внутренних помещениях спящую команду и подать сигнал затаившимся в шхерах галерам. С этой целью отобрали полсотни самых лучших пловцов. Они, рискуя жизнями, преодолели морскую лигу — вода летом даже ночью оставалась тёплой, но всегда существовала опасность нападения акул — и бесшумно вскарабкались на суда. Замысел удался на всех пяти каракках, судя по тому, что Гуалто не слышал ни выстрелов, ни звона клинков. Теперь дело за адмиралом.

Пристально вглядываясь в темноту, лейтенант различил стремительно рванувшиеся из узких проливов хищно вытянутые корпуса галер. Полтора десятка, далеко не все силы, что накопил Жильон. Десять из них вырвались вперёд. По две на каждого «пирата». Негромко бил барабан, задавая ритм гребцам, которые до хруста в суставах налегали на вёсла.

Услышав стук, далеко разносящийся над водной гладью, забеспокоились браккарцы. Забегали, закричали, попытались поднять люк.

Лейтенант улыбнулся. Пусть подёргаются напоследок. Это даже приятно осознавать, что враг принял смерть не сонным, а вполне понимая, что к чему. Месть сладка лишь в том случае, когда даёшь знать, за что ты мстишь. Но и нельзя допустить, чтобы пираты помешали её осуществлению. Поэтому, когда дверь, ведущая из квартердека приотворилась и в щели появилась рука, пран Гуалто кивнул и ближайший к надстройке моряк — сержант Пенто — рубанул по ней палашом.

А галеры всё приближались. Вот уже стал различим скрип уключин и хриплый голос комита[1], ведущего отсчёт на ближайшем судна.

Ещё несколько мгновений...

Лейтенант напрягся.

Удар!

С треском и грохотом тараны галер врезались в обшивку каракки.

Пиратский корабль содрогнулся и застонал. Судорога пробежала по палубе.

Сломалась фор-стеньга и завалилась набок, повиснув на такелаже.

— Уходим! — скомандовал Гуалто, отпуская ванты, за которые придерживался, чтобы не покатиться кувырком.

Каракке оставалось «жить» очень недолго.

Один за другим матросы из абордажной команды перепрыгивали через фальшборт и спускались на галеру. Лейтенант последним покинул раненое судно, прислушиваясь, как неподалеку таранили остальные пиратские корабли. Так и задумано, не уйдёт ни один. Смерть за смерть, кровь за кровь.

Атакой флагманской галеры под названием «Беспощадная» руководил сам адмирал Жильон альт Рамирез. Когда прян Гуалто доложил о выполнении боевой задачи, командующий хлопнул его по обтянутому мокрой рубахой плечу. Махнул комиту, одними губами произнёс:

— Табань.

Горластый комит, а других на эту службу не брали, зычно выкрикнул:

— Табань!!!!

Гребцы с натугой налегли на вёсла. Обе галеры поползли назад, медленно высвобождая тараны. В проломы хлынула вода. Каракка накренилась. Внутри закричали обречённые на смерть пираты. Они отчаянно не хотели тонуть и, когда «Беспощадная» отошла на десяток морских саженей, выломали люки и двери из фордека.

Корабль медленно уходил под воду, палуба стояла под углом и с борта галеры было хорошо видно, как браккарцы ринулись к фальшборту, намереваясь спрыгнуть и спасться плавь.

— Огонь! — скомандовал адмирал.

Рявкнули погонные пушки[2] галеры, заряженные мелкими кусками железа — гвозди, костыли, обрезки от крепежа, обломки подков. Смерч шрапнели пронёсся по палубе пиратского корабля, выкашивая орущих людей, будто косой.

А комендоры кинулись перезаряжать орудия.

— Огонь!

Снова залп.

Вдалеке грохотали пушки других галер.

Крики раненых и стоны умирающих плыли над водной гладью.

С грохотом развалилась пополам дальняя каракка и ушла на дно, выбросив огромный пузырь воздуха. Ближняя таки опрокинулась килем вверх и медленно погружалась.

Трагерцы терпеливо дожидались, когда же все пиратские корабли пойдут на дно. Пушки, конечно же, жалко. Но можно попытаться позже вытащить их. Хороший ныряльщик может достать дна на глубине десяток саженей. Это не легко, но возможно. Тогда поднять пушку с помощью брашпиля. Шестифунтовую[3] пушку точно вытащат. Вот с двенадцатифунтовой или тяжелее придётся помучаться. Разве что двумя галерами браться поднимать. Но их использовать можно лишь как береговую артиллерию — для усиления фортов обороны. Гребные суда тяжёлые орудия не несут. Через какое-то время на поверхности остались лишь обломки рангоута, бочонки, корзины, расщеплённые доски обшивки. Кое-где среди этого мусора мелькали головы наиболее упрямых браккарцев, не желавших тонуть с остальными.

— Вы славно потрудились! — воскликнул Жильон альт Рамирез, обращаясь к команде.

— Слава! — грянули в ответ матросы и офицеры. — Слава адмиралу!

— Всех пиратов добить. Лейтенант Гуалто!

— Слушаю, мой адмирал!

— Передайте распоряжение всем капитанам — спустить по две шлюпки с каждой галеры. Ни одного живого браккарца в наших водах.

— Будет исполнено, — поклонился лейтенант.

Шлюпки вернулись в калвосские шхеры только под утро. Уставший, но довольный пран Гуалто альт Кирано доложил адмиралу, что приказ исполнен в точности.

Над Трагерой занимался новый день.

[1] Комит — младший офицерский чин в галерном флоте. Человек, командующий гребцами.

[2] Погонные пушки — судовые орудия, установленные параллельно продольной оси корабля, в отличие от основных, которые располагались перпендикулярно оси.

[3] Шестифунтовыми пушки называются по массе ядра. Само орудие весило приблизительно в сто раз больше.

Глава 1, ч. 1

Все пять дней, предшествовавшие возвращению его величества, Ланс не знал куда деваться от забот Дар-Виллы и лекаря Тер-Реуса. С утра до вечера его пичкали горькими настоями, отварами коры и толчёными травами. Бровастый мучитель ежедневно менял повязки, проверял швы, смазывал их какой-то отвратительно смердящей гадостью, похожей больше на дёготь, чем на лекарственное средство. Проверял, чтобы, не приведи Вседержитель, раны не воспалились и не загнили. Его всякий раз сопровождала Дар-Вилла, превращая жизнь Ланса в мучение своими бесконечными нравоучениями и упрёками. Первые два дня он молчал, полагая, что и без того обязан шпионке за кинжал, которым убил Ак-Нарта, а потом начал огрызаться. Ну, почему его можно постоянно тыкать какими-то промахами — хоть мелкими, хоть крупными? Его промахи — это только его промахи. Он никого никогда не просил спасать себя, вытаскивать из стычек или из тюрем. Один раз попросил кинжал, чтобы было что держать в левой руке во время дуэли и по счастливой случайности убил противника именно им, поскольку клинок шпаги оказался из дрянной непрочной стали. И это даёт шпионке право пилить его? \

К сожалению, ничего к чему хорошему его попытки сопротивления не привели. Впрочем, так обычно и бывает, когда мужчина пытается спорить с женщиной. На одно его слово находится в ответ три, на ровном месте возникают обвинения, о которых раньше и речи не шло, в конце концов начинаешь чувствовать себя виноватым во всех грехах, установленным Священным Писанием и ещё в паре-тройке, которые Вседержитель по недосмотру пропустил. К концу третьего дня альт Грегор узнал, что он не только неосмотрителен и неблагодарен, но ещё и мелочен, склонен сваливать собственные ошибки на других и неспособен к подлинно мужскому поступку. После этого менестрель оставил попытки сопротивления, терпеливо принимая как снадобья, которые подсовывал ему Тер-Реус, так и бесконечные словоизлияния Дар-Вилла. Должно быть святые и великомученики с таким же смирением принимали оскорбления от язычников и гонения от сильных мира сего.

Снарр тоже принял посильное участие в издевательствах над менестрелем, служа ему с таким рвением, что иной раз становилось непонятно — обычный ли человек Ланс альт Грегор, только слегка раненый на дуэли, или немощный калека, неспособный поднести ложку с кашей-размазнёй ко рту? Он не давал ему и шагу ступить, даже к ночному горшку пытался водить под локоток, пока Ланс не зарычал на него, как разбуженный посреди зимы медведь. Мальчишка поумерил пыл, но продолжал обхаживать раненого. Просто теперь старался делать это не в открытую, а исподтишка.

Неизвестно, что возымело большее воздействие — целебные травы или вскипавшая в глубине сердца, но подавляемая злость, но если в первый день после дуэли альт Грегор с трудом вставал, ощущая головокружение от кровопотери, то к вечеру пятого дня, когда Тер-Реус, в очередной раз осмотрев и намазав вонючей гадостью раны, решился снять швы, уже попробовал размяться, повторяя фехтовальные приёмы без оружия. Шпагу, взамен сломанной, ему никто не предложил.

А потом приехали король и главный учёный Браккары вместе с начальником тайного сыска и бледная, отводящая взгляд в сторону Дар-Вилла передала менестрелю не терпящее отлагательств приглашение прана Нор-Лисса.

Сказать, что старик был взбешён, это ничего не сказать. Он не предложил Лансу присесть, хотя понимал, что после поединка тот ещё не восстановил силы в полной мере. Хотя, признаться честно, порезы на рёбрах и предплечье уже почти не беспокоили Ланса, проколотое плечо отзывалось острой болью на попытку резко двинуть рукой. Сам Нор-Лисс сидел в низком кресле, босой, с закатанными штанинами, опустив ступни в таз с маслянисто побелскивающей тёмно-бурой вязкой жидкостью. Время от времени он зачёрпывал полные горсти и облеплял субстанцией, похожей на содержимое выгребной ямы, колени. Коричневая гадость медленно сползала по тощим волосатым лодыжкам, на которых из-под бледной кожи проступали выпуклые серо-голубые жгуты вен.

— Вы нарушили мой запрет, пран Ланс, — голосом, шелестящим, как палая листва на осеннем ветру, произнёс он. Не кричал, не топал ногами, не сжимал кулаки, но от этого его шуршащие слова казались лишь весомее, падая, словно пушечные ядра на вражеский бастион. — Вы должны были изо всех сил избегать дуэлей. Я понимаю, что пьянице и дураку Ак-Нарту закон не писан и Браккарские проливы по колено, но вы-то, пран Ланс! Если бы он вас заколол, чтобы мы сказали его величеству?

— Но победил я, пран Нор-Лисс, — попытался вклиниться в старческий монолог альт Грегор.

— Молчите и слушайте! Да, победили, но чудом. И какой ценой? Вы могли умереть, сжимая Ак-Нарта в объятиях, от сердечного приступа. Я, значит, вас всячески оберегаю, даже не прошу показать в полную силу ваши умения, поскольку знаю — излишнее перенапряжение сил может привести к трагическим последствиям, а вы вот как относитесь к собственной жизни?! Вы размениваете её ни за грош на пустые представления о чести. Не смейте перебивать! Без дуэлей никак не можете обойтись? Ну, проткнули бы тихонько кого-нибудь из младших сынов сухопутных капитанов и успокоились на этом. Нет же! Вам нужно было сцепиться с главой одного из Высоких Домов Браккары. И убить его! Ваше счастье, что поединок проходил при небывалом скопленье народа — свидетелями того, что вы дрались честно, могут выступить самое малое полсотни пранов, не считая мещан и черни. Поэтому любые претензии Дома я отметаю. Но... Нельзя сбрасывать со счетов, что у Ак-Нарта были приятели, были многоюродные племянники из младших ветвей, которые искренне им восхищались и тому подобное... В конце концов, в Бракке немало его учеников — Ак-Нарт охотно учил молодёжь фехтованию и был, кстати, мастером клинка. Одним из лучших в державе. Как вам, вообще, удалось его одолеть? Он что, был пьян до невменяемости?

— Он отлично стоял на ногах, — стараясь сохранять ледяное спокойствие, ответил Ланс. — И шпагу держал крепко.

— Я ж и говорю — поразительно... Не знаю, как вас теперь уберечь от учеников прана Ак-Нарта, желающих поквитаться за учителя. Большинство, конечно, побоятся, услышав королевский указ. Но ведь это чушь собачья — издавать указ о запрете дуэлей с одним-единственным человеком!

— А вы запретите дуэли совсем...

— Вы думаете, это смешно? Я хотел уже несколько раз, но понимаю, что тогда войду в историю Браккары, как самодур и деспот. Запретить дуэли — это вам не шутка. Шутка и довольно весёлая в вашем понимании, задать мне задачку, от которой лопается голова и ноют зубы... Как мне уберечь вас? Мешками с шерстью обложить или нарядить в старинный доспех из кованной стали? А может заточить в высокую башню? Что вы улыбаетесь?

— А что мне остаётся делать? — Развёл руками Ланс. — Я в вашей власти. Единственный способ, которым я могу покинуть Браккару, это броситься вниз головой на прибрежные скалы. Вот и решайте вопрос по вашему усмотрению. А я буду ждать. Что ещё может делать игрушка? Ваша и короля...

— Короля? — Нахмурился Нор-Лисс. — Время ваших игр с его величеством миновало, если вам интересно это знать. Знаете ли вы, что принцесса Ирелла минувшей ночью перерезала себе вены?

— Насколько я понял, она это частенько делает, — пожал плечами менестрель. — Главная её цель не покончить жизнь самоубийством, а привлечь к себе внимание.

— Увы, на это раз вы ошиблись. Её светлость умерла.

— Как?

— Истекла кровью. Помните зал, где садок с миногами?

— Ещё бы мне его не помнить!

— Легла на парапет и полоснула кинжалом по запястью. Кровь текла в воду... Её нашли уже холодной.

— Да примет Вседержитель её душу, — вздохнул менестрель. — Его величество будет безутешен, я полагаю...

— Его величеству не привыкать хоронить детей. И мстить за них.

— Церковь осуждает мщение.

— Не в Браккаре.

— Ну, пусть так, а я здесь при чём? Разве я виновен в смерти её высочества?

— Это с какой стороны поглядеть. Её высочество Ак-Ирелла из Дома Белой Акулы оставила записку. «Сообщите менестрелю Лансу альт Грегору, что от большой любви умереть можно».

Маг-музыкант скрипнул зубами. Зачем он только распинался, обнажал душу, подбирал слова, которые могли показаться убедительными? Всё впустую. Ирелла вела свою игру. От начала до конца. И он был в этой игре мелкой картой, «шестёркой».

— Лучше бы она написала, как подставила меня Ак-Нарту, отвлекая разговором...

— Пран Ланс! Не пытайтесь упасть в моих глазах ещё ниже. Мы говорим об особе королевской крови, которая ушла из жизни. Ваши упрёки и жалобы неуместны.

— Если я столь мало ценен в ваших глазах, прогоните меня, — Ланс начал закипать не столько от оскорблений, сколько от равнодушного и холодного тона, коим они высказывались. — Что может быть проще?

— Предоставьте мне самому решать, кого прогонять, а кого — нет. Не пытайтесь перехитрить меня. В этих играх вы — малёк, едва вылупившийся из икринки. Просто слушайте и запоминайте. Ваша относительная свобода закончилась. Для вашего же блага. И не перебивайте, я сказал! С сегодняшнего дня вам запрещено покидать вашу комнату. Об уроках музыки для его величества тоже придётся забыть. Вряд и король будет ближайшее время думать о цимбалах и дудочках. И не смейте возражать. Радуйтесь, что я пока что оставлю эту записку у себя. Не уверен, что его величество не прикажет скормить вас акулам, прочитав её. Думаю, в течение седмицы или двух вы покажете мне, каким образом вам удалось захватить управление караккой.

— А если я откажусь? — не сдержался Ланс, понимая, что совершает глупость. В Тер-Веризе это называли — дёргать леопарда за усы. Но он ничего не мог с собой сделать. Не зря же девизом Дома Багряной Розы было одно лишь слово: «Никогда». Вот последний пран в роду никогда и не шёл по течению. Даже если это грозило смертью.

— Откажетесь? Вы обещали помогать мне. Не помните? Хотите, чтобы все двенадцать держав узнали, что для прана Ланса альт Грегора из Дома Багряной Розы честное слово — пустой звук? По лицу вижу, что не хотите. Итак, вы поможете мне?

— Да, — скрипнул зубами менестрель. Пенять не на кого. Сам согласился, поддавшись слабости.

— Потом я отпущу вас. Не спешите улыбаться. При одном условии.

— Позволено ли мне спросить, при каком?

— Позволено. Иначе как вы его выполните? Вы вернётесь в Аркайл. Мне плевать, что вам для этого придётся с собой сделать, чтобы вас не узнали — обрезать волосы, сбрить бороду, отпустить бороду до пояса, прикрыть глаз повязкой, отрезать второе ухо или надеть кранальскую юбку...

— Вы издеваетесь?

— Да. Имею право. Вы испортили мне столько крови, что я имею право отплатить вам той же монетой. Итак, вы вернётесь в Аркайл. Мне достоверно известно, что в подземелье вы сидели вместе с неким алхимиком по имени Прозеро.

— Прозеро? Безумный алхимик? Помню. Смешной горбун с соломой в волосах.

— Разыщете его и привезёте в Браккару.

— Каким образом? А если он не захочет?

— Вы его уговорите. Как? Это не моё дело. Как только Прозеро ступит на причал Бракки, я освобожу вас от всех обещаний и обязательств.

— А если я откажусь тащить сюда Прозеро? Он безобидный малый, хотя и слегка безумен от любви к науке?

— Тогда я обеспечу вам постоянное местожительство на каком-нибудь маленьком островке, на сотню лиг севернее. Время от времени вам будут доставлять сухари. Остальную пищу будете добывать рыбалкой. Музыкальных инструментов там не будет. Книг не будет. Портретов прекрасной праны Реналлы тоже. Зато половину года там будет ночь, а вторую половину — день. Знаете, на северных островах зимой видны очень красивые сполохи на небе. Моряки называют их — игры ледяных драконов. Хотя наука объясняет их происхождение несколько иначе. Итак, определяйтесь.

— Вы ставите трудновыполнимую задачу, пран Нор-Лисс. Я бы даже сказал, невыполнимую для одиночки. Прозеро может быть в подвалах или на каторге.

— У вас будут помощники.

— Кто?

— Прана Дар-Вилла тер Нериза.

— Женщина? Которую, вдобавок, знает в лицо едва ли не каждая собака в Аркайле?

— Зато вы плохо знаете прану Дар-Виллу. Если она захочет, чтобы её не узнали, её не узнают. И вы в том числе.

— Да? — Ланс покачал головой. Он чувствовал, что сделка с браккарцем ничем хорошим не кончится. Да просто не может, коль уж речь идёт о браккарцах. Но умирать от истощения — уж он-то знал себе цену, как рыбаку, — на каменистом клочке суши тоже не хотелось. — Но вы сказали «помощники».

— Будут и ещё помощники. Но вам не обязательно знать их в лицо. Меньше знаешь, крепче спишь. Но, будьте уверены, глаз с вас не спустят. Мне надоели ваши кунштюки. Но, поскольку я не имею возможности полагаться на помощь человека уравновешенного и обязательного, придётся создать вам такие условия, когда вихляния станут невозможны. Вы уяснили?

— Более чем, — процедил сквозь зубы менестрель.

— Значит, отправляйтесь к себе и готовьтесь к кропотливой работе. А после — к морскому путешествию.

Нор-Лисс откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, показывая, что разговор окончен.

Ланс развернулся и, кипя от ярости, вышел из кабинета.

После тяжёлого разговора он не придумал ничего лучше, как сорвать злость на Снарре. Накричал на мальчишку и отослал прочь, приказав прибраться в комнате, пока он не дойдёт до неё. Едва торопливые шаги юнги стихли в глубинах дворцовых анфилад, менестрель почувствовал раскаянье, но не просить же прощения у слуги? Всё, что он мог сделать, это дать побольше времени на уборку, чтобы не пришлось опять ругаться. Поэтому Ланс двигался медленно и задумчиво, прихрамывая на ушибленную в проливе Бригасир ногу — щиколотка разболелась, будто её грызли три тысячи болотных демонов.

Он шагал, погрузившись в свои мысли, и совершенно неожиданно для себя оказался у садка с миногами. Присел на бортик. Белёсые змееобразные рыбины метались под водой, по две или по три поднимались к самой поверхности, на краткий миг показывая спинные плавники. О чем это могло свидетельствовать? Напуганы миноги или обезумели от голода?

Ланс втянул воздух, раздувая ноздри. Запаха крови не ощущалось, но что значит человеческое обоняние в сравнении с чувствительность рыб, гадов или зверей? Вполне возможно, именно здесь присела принцесса Ирелла. Полоснула кинжалом по запястью так, что распахнулись чёрные и злые рты вен, хлынула кровь. Дальше девушка, по всей видимости легла и опустила руку к воде. Миноги учуяли запах. Может быть, даже пытались выпрыгнуть и вцепиться в податливое человеческое тело. А она умирала. И при этом знала, что умирает. На войне можно погибнуть от пули, пики, шпаги или палаша. Ввязавшись в дуэль, нужно быть готовым, что отточенная сталь прервёт твоё земное существование. Но ты играешь со смертью, даёшь ей шанс, но борешься, не сдаёшься и не опускаешь руки. Человек же, решивший свести счёты с жизнь, точно знает, что сейчас умрёт. Если, конечно, он не затеял поиграть, изображая желание умереть. Но Ирелла, в данном случае, не рассчитывала, что её спасут.

Менестрель провёл ладонью по парапету, прохладному и гладкому. Возможно, именно здесь, в этом самом месте она и отошла в мир иной. В Преисподнюю или в Горние сады? На то воля и власть Вседержителя. В Аркайле самоубийц не любили, церковь осуждала их, а как знать, вдруг на Браккаре они ничем не отличаются от самых обычных покойников?

Чужая земля, чужие традиции, чужие привычки, чужие понятия о чести и подлости, о правде и лжи. Здесь люди могут совсем по разному воспринимать твои слова и твои поступки, а ты, в свою очередь, не можешь подойти с привычной тебе меркой к их делам и речам. Зачем принцесса Ирелла взялась помогать Ак-Нарту? Теперь уже совершенно очевиден сговор между ними. Встретить менестреля, отвлечь его разговором, пока не подойдёт кровный враг — прекрасный замысел. И ведь никто не обвинит принцессу. Ну, совпадение такое. Заодно можно поболтать ни о чём и лишний раз убедиться, что Ланс альт Грегор — бесчувственная скотина... Или как там говорила Жермина альт Террил? Пьяница, бретёр и юбочник.

А вот не получилось. Чего там он наговорил её высочеству, Ланс не слишком хорошо помнил. Слишком бурным вышло продолжение дня. Но, по вероятно, его слова что-то надломили в её душе. К дурному или к доброму? Тоже ответа не будет уже никогда. Но, не сумев подобрать веских доводов в споре, она решилась на вот такой поступок, ответить на который он уже не сможет. Таким образом, последнее слово навсегда осталось за Иреллой. Женщины вообще умеют оставлять последнее слово за собой, пусть даже и ценой собственной жизни.

Главное — доказать.

А почему люди так стремятся доказать что-то другим? Почему так упорствую, отстаивая своё мнение по любому вопросу. Ну, пусть бы по какому-то важному... А то по пустякам. Строки какого поэта больше нравятся? Вино какой страны вы предпочитаете? Спорят, обсуждая стати коней и заточку шпажных клинков. Кто красивее — светленькие или тёмненькие? Как следует толковать то или иное место из Священного Писания? С правой ноги или с левой перешагивать порог? Какой смысл в этой словесной борбье? Эх, если бы только словесной! Добрых две трети дуэлей, которые затевают благородные праны, рождаются из таких вот ни к чему не обязывающих пикировок о цвете глаз промелькнувшей на балу незнакомки или о сочетании лоддского сыра с бурдильонским вином.

Ну, предположим, тебе удалось навязать своё мнение приятелю. Скажем, «зербинки» на камзоле следует застёгивать сверху вниз, а не снизу вверх. Убедил, доказал, выбил согласие. Что дальше? Вы теперь начнёте застёгиваться одинаково? Дальше? Что изменится в мире? Что даст этот спор народам двенадцати держав? Спасёт кого-то от голодной смерти или кинжала наёмного убийцы? Укрепит в вере? Осчастливит надолго? Спор ли это ради того, чтобы убедить другого человека в своей правоте или суть его кроется в том, что нужно именно навязать своё мнение?

Люди не терпят, когда кто-то отличается от них. Манерой ли речи или покроем одежды, цветом кожи или вероисповеданием... Но эти черты переделать не так легко — можно наткнуться на ожесточённое сопротивление или, вообще, на препоны, установленные Вседержителем. Рост, цвет волос или глаз, оттенок кожи поменять нелегко. Можно сказать, невозможно. Зато можно заставить слабохарактерного друга давиться сыром, которого он терпеть не может. Или стражу напролёт слушать стихи поэта, от которых к горлу подступает тошнота. И он стерпит. По разным причинам. Иногда потому, что глупее и не в состоянии вести спор на заданном уровне. Иной раз потому, что умнее и способен вовремя отступить. Часто люди готовы уступать в спорах из уважения, из любви, из жалости... Но многие идут до победного конца, не считаясь с потерями.

Ирелла хотела, кровь из носу, доказать, что от несчастной любви можно умереть. Причём вначале от её несчастной любви должен был умереть Ланс. Но не получилось. И тогда принцесс принесла в жертву себя. Умерла. Но оставила за собой последнее слово.

Зачем?

Стоит ли оно того?

Что выше — человеческая жизнь или человеческая правота?

Вот сейчас Ланс мог гордо отказаться от предложения прана Нор-Лисса и обречь себя на смерть где-то на острове. Но он не отказался. Струсил? Возможно. Но, скорее всего, это не то слово, не правильное. Он мало чего боялся в этом мире. Просто всегда взвешивал — стоит ли его жизнь того или иного поступка. Вот и сейчас сопоставил. Да, вытащить Прозеро на острова будет нелегко, особенно если его уже успели отправить на каторгу, но почему бы не попытаться? Голова безумного алхимика в обмен на голову великого менестреля. Да и то сказать — ведь не собираются же Прозеро казнить? Ну, вытянут из него барккарские учёные все знания алхимии, новый опыт и неожиданные открытия, а потом отпустят. А если учесть, что Прозеро, в самом деле, слегка сбрендил на своей алхимии, может, он увлечётся, проникнется и останется на Браккаре навсегда?

Глава 1, ч. 2

Ланс поднялся и пошёл в свою комнату. Ну, осталось потерпеть совсем немного. К тому же, не многого от него добьётся пран Нор-Лисс. В тот день на «Лунном гонщике» менестрель действовал по наитию. Вряд ли он сможет повторить, а уж тем более научить кого-то из браккарских магов как управлять кораблём, будто виолой. Пусть тощий и дряхлый Нор-Лисс не рассчитывает на удачу...

В коридоре альт Грегор нос к носу столкнулся со Снарром. От неожиданности отшатнулись оба. «Я-то думал, он обиделся и драит комнату, как не драил палубу под начало сурового боцмана, — промелькнула мысль. — А он бегает, как угорелый...»

— Пран Ланс! — воскликнул паренёк, засовывая руку за пазуху. — Для вас записка! Велено срочно передать!

— Кем велено? — нахмурился менестрель. Надоели ему эти интриги, тайны, недоговоренности!

— Я не знаю, пран Ланс!

— Как это ты не знаешь? Ты не видел, кто записку тебе даёт?

— Видел, — протянул Снарр, надувая губы. — Но я не знаю этого человека.

— Как он выглядел?

— Как? Обычный пран... Камзол, шпага...

— Цвет волос? Глаз? Борода и усы?

— Да...

— Что «да»?

— Были борода и усы.

— Какой ты наблюдательный! В сыщик прямая дорога. Замолвить словечко?

— А я что? Я ничего... Я, может, не обязан...

— Не обязан. Глазами смотреть не обязан. Ушами слушать не обязан. Головой думать не обязан. Обязан только сапоги чистить.

— Пран...

— И ночную вазу выносить.

— Пран Ланс... Ну, не успел я разглядеть. Он какой-то... это...

— Незаметный?

— Обычный. Шпага как шпага, сапоги как сапоги. Да и... это... темно было... — Снарр вытащил из-за пазухи сложенный в несколько раз бумажный листок. Сунул в руки менестрелю. — Сказал — снеси, мол...

— Кому снеси?

— Вам.

— Точно? Ты ничего не перепутал?

— Нет. Он сказал: «Снеси прану Лансу альт Грегору».

— Прямо вот так сказал — снеси? Ты курица, что ли?

— Ну, отнеси. Или... это... передай. Точно! Передай, сказал, прану Лансу альт Грегору. Пущай вечером почитает при свечах.

— Это последнее, про свечи, ты сам придумал7

— Его это придумал? Придумщика нашли...

— Ну, а кто такую глупость ещё мог придумать? Какие свечи, когда у вас тут летом почти не темнеет? Я уже и забыл, когда свечи жёг в последний раз.

— Да я-то тут каким боком, пран Ланс?! Мне сказали, я передал. За что купил... это... за то продал.

— Ладно, не ной. — Менестрель вспомнил, что совсем недавно незаслуженно обидел прилежного слугу. Смял бумажку в кулаке и зашагал к отведенной для него комнате, бросив через плечо. — Ты не виноват. Подумаешь, какой-то пран вздумал пошутить...

Всю дорогу по коридорам, где Лансу довелось столкнуться не больше, чем с дюжиной людей, из которых половина носили ливреи, Снарр обиженно молчал, а потом не вошёл, чтобы пристроиться на тюфячке у порога, где он коротал стражи, когда не было работы, а остался за дверью. Альт Грегор пожал плечами, запустил скомканной запиской, которую зачем-то принёс с собой, в умывальник. Промахнулся. Сбросил камзол и завалился на кровать, не снимая сапог. В сердце плескалась досада и злость.

Браккарцы, не сумев его убить руками Ак-Нарта, решили теперь поиздеваться? На что они рассчитывают? Что знаменитый менестрель, будучи выведен из душевного равновесия, начнёт делать глупости? Например, наговорит чего-нибудь лишнего королю или прану Нор-Лиссу, за что будет наказан с примерной жестокостью? Или, быть может, они ждут, что он вскроет себе вены или прыгнет головой вниз с самой высокой башни? Не дождутся. Он выживет и сделает всё возможное, чтобы покинуть Браккару, по возможности здоровым и невредимым! Они ещё не знают, с кем связались.

Придумали тоже — сунуть в руки пустую бумажку с предложением почитать. Да ещё при свете свечи. Лучше бы предложили поиграть в сыщиков и шпионов. Написали бы зашифрованное послание, а когда он разгадал бы загадку, проломав голову несколько дней, там оказались бы обидные слова или стишки, как писал некогда браккарский поэт Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы, которого называли Ядовитым Языком. Например:

Желаешь, не желаешь замечать —

На всех нас недостатков есть печать,

Будь лишены мы их, нам не было б приятно

Их у друзей и близких подмечать.

Уж в чём, в чём, а в подковёрных игрищах здесь поднаторели. Ланс никогда раньше не любил островитян, а сегодня возненавидел. Что бы такое придумать, чтобы Браккара одним махом ушла под воду? На дно тех самых Браккарских проливов, о котором говорят, что самый длинный лот его никогда не доставал. Умники...

Хотя! Коль браккарцы имеют такую тягу к шпионским играм, может загадка кроется в бумажке? Не в словах и буквах, а в бумаге.

Прочесть при свече, говорите?

Ланс вскочил с кровати.

— Снарр!

В полуоткрытую дверь просунулось обиженное лицо юнги.

— Свечу зажги.

Пока парень выбегал со свечой в коридор к светильнику, а потом медленно возвращался, прикрывая огонёк ладонью, менестрель разыскал скомканный листок и нежно расправил его.

— Что смотришь? Поставь свечу и ступай!

Снарр зыркнул на него исподлобья, капнул воском на прикроватный столик, прилепил свечу. Развернулся и ушёл, всей спиной выражая негодование.

Ланс слышал раньше о некоторых способах тайнописи, но давным-давно успел позабыть. Например, можно написать послание молоком. Оно высохнет и строчек не будет видно на белой бумаге. Но если осторожно подержать листок над огнём, засохшее молоко желтеет...

Главное, не поджечь бумагу.

Очень-очень медленно альт Грегор поднёс записку к пламени. Поводил туда-сюда. Отдёрнул руку, поскольку в одном мечте на бумаге начало проявляться коричневое круглое пятно. Подул, помахал листком. После пригляделся повнимательнее.

Точно! Он не ошибся!

На бумаге проступили литеры. Размашистый, с острыми углами, явно мужской почерк. Не все слова понятны, а кое-где вообще нечитаемы. Ланс ещё бережнее поводил запиской над огоньком. Буквы стали чётче и темнее, но кое-где желтеть начала сама бумага. Не рискуя более, менестрель попробовал прочитать послание целиком.

Благоро... и уважа.. ... Ланс альт Гре... из Дома Багр... ...зы!

Прошу ... просто ... нам. Все объсн...ия после.

Если вы хо... свободу, пр... ...ите сегодня в севе... коридор к мрам... фонтану ко втор.. ночной стра... Мы увезём ... сегодня же прочь ... ...аккары. К сожал... не можем назвать ... имена, по...ольку запис... мо... ...сть в руки ... ...ого сыска.

Ваши друзья

Вот те раз! Друзья Ланса альт Грегора на Браккаре!

Трудно придумать белее остроумную шутку. Он ненавидел браккарцев всем сердцем и они всегда отвечали ему тем же. Если разобраться, то все несчастья и горести, с которыми менестрель когда-либо сталкивался в жизни, происходил того, когда его жизнь соприкасалась с выходцами с Браккары. Особенно последние два-три года. И вдруг неизвестные друзья.

Менестрель уже собирался поднести уголок записки к свече, как вдруг дверь без предварительного стука распахнулась. Вошла Дар-Вилла, как всегда в мужской одежде, с кинжалами, скрещенными за спиной на поясе.

— Вы здесь! — Скорее утвердительно, воскликнула она.

— Где же мне ещё быть? — ворчливо отозвался маг-музыкант, незаметно пряча листок за пазуху. Ну, по крайней мере, он надеялся, что незаметно. — Я теперь под домашним арестом. Может, на Браккаре это называют по-другому, но суть не меняется.

— Зато вы можете утешать себя тем, что разозлили прана Нор-Лисса.

— Слабое утешение.

— Это с какой стороны посмотреть.

— С какой стороны не смотри на навозную кучу, она останется всё той же навозной кучей.

— Но иногда вдумчивый взгляд даёт возможность понять, что навозная куча, рассыпанная в саду, позволит собрать осенью вдвое больше яблок.

Ланс пожал плечами. Ему не хотелось вступать в споры. И вообще, видеть кого-либо. Но Дар-Вилла не думала уходить. Напротив, вела себя так, будто это её комната.

— Зачем вы жжёте свечи? — она приблизилась к Лансу почти вплотную. — Ведь светло, как днём?

— А может, мне не нравится, что у вас всё время светло? Может, я привык к смене дня и ночи, как в Аркайле?

— Чушь какая! — Она дунула, погасив трепещущее пламя. — Вот что я вам скажу, пран Ланс. В первые дни знакомства вы казались мне таким же, как и все обитатели материка. Неженка, рохля, трус.

— Даже учитывая обстоятельства нашего знакомства? — удивился менестрель.

— Не в этом смысле трус. Драться вы умеете. И бываете подчас бесшабашными. Но вот крепости духа в вас никакой. Виляете, как айа-багаанская фелука. Боитесь правду сказать в глаза. Но ваше поведение здесь, на островах заставило взглянуть на вас с другой стороны.

— Спасибо за сравнение с навозной кучей... — не удержался альт Грегор.

— На здоровье. — Она шагнула ещё ближе, прикоснувшись к нему грудью. — Снарра я отослала?

— Что? — Ланс попытался отступить, но под колени упёрся край кровати.

— Не притворяйтесь дурачком. — Дар-Вилла смотрела снизу вверх. Пахло от неё незнакомыми цветами и решимостью. — И не старайтесь испортить впечатление о себе.

Неуловимым движением она толкнула менестреля, а когда тот упал навзничь поверх покрывала, в мгновение ока оседлала, придавив плечи ладонями.

— Что вы делаете? — Только и сумел выдавить из себя Ланс, глядя в чуть прищуренные серые глаза.

— Хватит лепетать, — отрезала она. — Будьте уже мужчиной, в конце концов.

— Не хочу! — Альт Грегор попытался вырваться, но понял, что это выглядит глупо. Вдобавок ему никак не удавалось отвести взгляд от глубокого выреза на её сорочке. Всё таки слишком давно он не был с женщиной. Почти два года.

— Не хотите? — Дар-Вилла слегка поёрзала на нём. — А мне что-то подсказывает, что хотите... Кому вы боитесь изменить, пран Ланс? — Она наклонилась и лизнула ему верхнюю губу. — Своей жене-простолюдинке? — Ущипнула за мочку уха. — Или своей недосягаемой мечте — пране Реналле? Недоступной, недосягаемой... А, может быть, попросту выдуманной?

Менестрель хотел вырваться, столкнуть шпионку, но это, с одной стороны, требовало поднять руку на женщину, чего он не позволял себе ни единого раза в жизни, а с другой — он понял, что хочет её. Не вообще — он никогда не помышлял о том, чтобы связать жизнь с браккаркой. Это было бы сменно, по крайней мере, в свете того, что он думал об их роде-племени. А вот прямо сейчас. Не сухопутного капитана дар-Виллу тер Неризу, а тёплую и льнущую у нему прану, чья грудь вот-вот вывалится из нарочно застёгнутого не до конца камзола.

Но ведь так нельзя. Не может наследник Дома Багряной Розы вести себя будто свинопас, совокупляющийся под кустом с крестьянской девкой.

— Я попросил бы...

— Попросили бы? Что именно? — Она снова наклонилась, слегка сжала зубами мочку его уха. — Не стесняйтесь. — Провела пальцем по губам. — Расскажите мне, что вы предпочитаете в постели? — Ногти Дар-Виллы легонько царапнули ключицу Ланса, скользнули за пазуху...

Близкие серые глаза завораживали, а хрипотца в голосе островитянки сводила с ума. Ланс вздохнул и потянулся ладонями к её бёдрам.

— А это ещё что? — взвизгнула браккарка, словно кошка, которой хвост придавили дверью. — Что это?!

В пальцах она держала записку, о которой Ланс напрочь запамятовал.

Прежде, чем он успел ей помешать, шпионка пробежала глазами по строчкам. В отличие от альт Грегора, ей не потребовалось много времени, чтобы уверовать в искренность намерений неизвестных друзей.

Дар-Вилла спрыгнула с менестреля, будто с ядовитого гада. Он едва успел перехватить её запястье, второй рукой попытался сграбастать за ворот, но пальцы сжались в пустоте. К счастью, за рукав он держался крепко. Шпионка рвалась так, что наполовину стащила его с кровати.

Что такого в простенькой записке, которую менестрель даже не воспринял всерьёз?

Браккарка неожиданно развернулась и ударила его ногой. Носок сапога летел прямо в бок, но в последний миг немного изменил направление и вскользь прошёлся по животу. К счастью, она носила сапоги без шпор. Ланс изо всех сил дёрнул её на себя. Дар-Вилла не удержала равновесия и упала, успевая в последний миг хорошенько приложиться затылком по зубам мага-музыканта. Несмотря на то, что удар смягчила коса, менестрель ощутил вкус крови.

Как обычно в таких случаях, вскипела ярость. Схватив шпионку за горло, Ланс держал её до тех пор, пока она не прекратила сопротивляться.

Отпустил.

И тут же обожгла мысль — не убил ли?

Ланс альт Грегор за свою долгую и не слишком праведную жизнь ни разу не поднимал руку на женщин. Никогда он не ударил ни трактирную служанку, ни шлюху в борделе, не говоря уже о благородной пране. Не секрет, что наёмники, принимавшие участие в мелких войнах между Домами или в больших кампаниях между государствами, позволяли себе определённые вольности с населением захваченных городов и деревень. Ну, там, немножко грабили, вскрывали винные погреба, иногда насиловали, отбирали коней. Лансу этот обычай всегда казался странным и неблагородным. Ну, отнять у кого-то из своих бутылку вина, добытую путём грабежа, он мог. Как говорится, отнять отнятое благородному прану позволительно. Но в Доме Багряной Розы никто никогда не сводил коня из чужой конюшни и никто никогда не прикасался к женщине без её на то согласия. Поэтому от осознания того, что мог задушить Дар-Виллу — будь она трижды шпионкой и семижды браккаркой — ему стало дурно. Это грех, от которого так просто не отмыться перед Вседержителем. Ни исповедь, ни епитимья не помогут. Самое страшное, что перед собой не оправдаешься никак. Совесть сожрёт. Выест душу, как жук-точильщик выгрызает сердцевину у некогда крепкого дубового пня.

К счастью, шпионка пошевелилась, сделала попытку приподняться на локтях.

Живая!

У альт Грегора будто камень с души свалился. И тут же вернулся здравый смысл. Быстрым движением он выхватил кинжалы из ножен, скрещенных за спиной Дар-Виллы и сунул себе за голенища. Длинные клинки скрылись полностью, но извлечь их не составит труда — теперь он окончательно решился бежать, не важно, с помощью неизвестных друзей или самостоятельно. Главное, выбраться из дворца, а там... Святой Кельвеций не оставит. Затеряться в толпе не составит труда — одеждой он сейчас не отличается от любого браккарца. Потом пробраться на какой-нибудь корабль, как когда-то в юности... Конечно, это будет нелёгкая задача, но если взяться за неё с выдумкой и великим тщанием, то успех вероятнее, чем поражение.

Дар-Вилла вновь пошевелилась, застонала, попыталась подняться и встать на четвереньки. Ланс взял ё за плечо.

— Одного не понимаю — зачем?

— Пошёл вон, урод... — с присущей женщинам логикой ответила браккарка.

— Пожалуй, у меня и выхода другого не остаётся, — пожал плечами менестрель. — Уйду. Пеняйте на себя.

— Я тебя из-под земли достану.

— Вполне возможно. А ожжет быть, ничего у вас не выйдет. Меня многие пытались из-под земли достать. Но безрезультатно.

— Хвастун и фигляр. — Она хрипло закашлялась, застонала, схватилась за горло, перекатываясь на бок. Серые глаза смотрели с ненавистью. — Браккара так просто не отпускает.

— Слишком громкие слова, — вздохнул Ланс. — Полагаю, Браккаре на меня наплевать. А вот некоторым браккарцам моя персона не даёт покоя.

Он решительно толкнул шпионку в плечо. Та завалилась на спину, шипя, как разъярённая кошка. Помятая гортань ещё не вполне повиновалась ей и те многочисленные ругательства, которые она, судя по выпученным глазам и перекошенному рту, выплёскивала на менестреля, превращались в трудноразличимые сиплые звуки, в которых и связную речь-то было трудно уловить, не говоря уже о витиеватой брани. Несмотря на вялое сопротивление, Ланс расстегнул пояс, стягивающий талию Дар-Виллы, придавил шпионку коленом, чтобы не дёргалась понапрасну, и связал ей руки.

— Я буду звать на помощь... — прокашлявшись, предупредила она.

— Да сколько угодно, — отмахнулся альт Грегор. — Вы сами отослали Снарра, а он, насколько я знаю, был единственной живой душой поблизости. Так что можете покричать.

Дар-Вилла злобно зыркнула на него исподлобья, но кричать не стала.

— Что вас так возмутило в этой записке? — продолжал Ланс. — Я вообще принял её за неуместную шутку.

Никакого ответа.

— А теперь, благодаря вашему дурацкому поступку, мне придётся воспользоваться предложением моих незнакомых друзей.

Тишина.

— Ну, как знаете. До второй ночной стражи ещё далеко. Я, пожалуй подожду. Но для начала — уж не обессудьте — хочу вас обезвредить. — На фырканье шпионки он не обратил внимание. — У трагерца или кевинальца я бы просто взял честное слово, что он не будет пытаться сбежать, но у браккарцев второе имя — вероломство.

Альт Грегор разорвал простыню на несколько полос. Тщательно, но не слишком туго — он же не пытать собрался Дар-Виллу, а просто избавить себя от лишних хлопот — связал ей ноги. Немного подумал и сделал кляп. Вот этого браккарка уже не стала переносить с терпением великомучеников древности. Задёргалась, выругалась и едва не цапнула менестреля за палец. Но силы были слишком неравны. С удовлетворением оглядев работу, Ланс кивнул. Подложил Дар-Вилле подушку под голову.

— Увы, это всё, что я могу сделать для вашего удобства. На постели я намерен полежать сам, ожидая встречи с милыми моему сердцу доброжелателями.

Если бы взгляд мог поражать молнией, менестрель уже обуглился бы с ног до головы. Но, к счастью, Вседержитель не наделил слабое человеческое тело такими способностями. Поэтому Ланс спокойно улёгся на кровать, расположившись так, чтобы свет из окна падал на страницы раскрытой книги. Едкие стихи Дар-Шенна по прозвищу Злой Язык скрасят кому угодно томительное ожидание.

Глава 1, ч. 3

Наугад раскрыв книгу, маг-музыкант наткнулся на четверостишие, которое отражало мысли, терзавшие его сердце уже несколько месяцев.

На друга, обманувшего тебя напрасно,

Глядишь подобно туче грозовой, ненастной.

Смотри внимательней — ты сам ему подобен,

Ведь сам себе ты лжешь всегда и ежечасно.

Ну, что ту скажешь? Ни прибавить, ни убавить.

Складывалось впечатление, что книга эта написана при помощи магии — всякий раз давно умерший поэт будто угадывал мысли менестреля. Решив проверить догадку и просто ради того, чтобы убить время, Ланс закрыл книгу. Сосредоточился на внутренних ощущениях и вновь открыл её, поймав взглядом первые попавшиеся строки.

Ну, так и есть!

Как ни обманчив слабый свет надежды,

За ним повсюду следуют невежды.

И, сколько мир стоит, живут в нем люди,

И всех надежды луч ведет, как прежде.

Не надежда ли ведёт его уже на протяжении многих-многих лет. На что он надеется? На удачу, везение, успех у слушателей, верность друзей, на любовь, в конце концов. А достоин ли он всего этого? Зачем Вседержителю вознаграждать грешника, наполненного всяческими недостатками, словно перемётная сума ворованными дынями. Они натягивают не слишком прочную ткань, выпирают круглыми боками сквозь неё, так и норовят вырваться на свободу. Так и его недостатки выпирают всё сильнее и сильнее с каждым годом, угрожая разорвать, разрушить бренную оболочку, которую все окружающие знают как великого менестреля.

И тут же ему на глаза попались следующие строки Дар-Шенна:

Достоинства, конечно, украшают,

Но недостатки иногда не помешают:

Когда использовать их верно можешь,

Любых достоинств ярче засверкают.

Вот и ответ. Умей использовать недостатки и тебе не будут нужны никакие достоинства. Только как умудриться остаться при этом благородным человеком, не опуститься до подлеца, гребущего всё под себя, думающего лишь о собственной выгоде? Не понятно. И Злой Язык не давал ответа на этот вопрос. Скорее всего, он и не знал его. Ланс ощущал странное родство душ с поэтом, с которым не был знаком, да и не мог быть, ибо жили они в разные века...

Как такое могло произойти? Промысел ли это Вседержителя или происки Отца Лжи?

Загрустив над этой серьёзной, почти философской задачей, Ланс задремал.

Разбудил его странный шорох.

Смеркалось. Летом над Браккарскими островами ночь не сгущала краски до темноты, а лишь чуть-чуть глушила краски и усмиряла слепящие солнечные лучи. Как в Аркайле перед закатом или сразу после рассвета.

Дар-Вилла, подобно огромному червю, ползла к выходу.

— Как вам не стыдно, — вздохнул Ланс. — Бежать, воспользовавшись моей слабостью. Как это по-браккарски... — Шпионка невнятно промычала сквозь кляп. Менестрель подхватил её под мышки, оттащил от порога. — Вот всё у вас не как у людей. — Заботливо поправил подушку под головой. — Отдыхала бы себе. Не часто ведь выпадает такой случай — выспаться всласть.

Отвернувшись от связанной, выглянул в окно. За те несколько седмиц, что он провёл на Браккаре, менестрель так и не выучился хотя бы приблизительно определять время по солнцу. А вот караулы на стенах менялись всегда без опозданий. Осталось подождать. Проспать вторую стражу он не мог.

В дверь поскреблись.

Да что же сегодня всем неймётся?!

— Кто?

— Пран Ланс, — послышался несмелый голос Снарра. — Ужинать будете?

— А какая стража сейчас?

— Да уже на половину первой ночной перевалило.

— Принеси чего-нибудь.

— Так уже. Принёс.

— Да? Подожди тогда.

Не впустить слугу в комнату осзначало вызвать подозрения и пересуды. Каким бы молчаливым и преданным парнишкой не был Снарр, он — браккарец. Значит, нужно что-то придумать...

Решение пришло очень быстро. Повинуясь первому порыву, Ланс затолкал Дар-Виллу под кровать. Страшно подумать, какие проклятия мысленно посылала шпионка своему мучителю. Тут дело даже не в страданиях тела, а в оскорблённой гордости. Вряд ли она раньше испытывала подобные унижения. Но, по крайней мере, от иностранца, да к тому же уроженца Аркайла. Спрятав пленницу, менестрель бросил подушку поверх поспешно расправленного покрывала.

— Заходи.

Скрипнули петли. Через порог шагнул насупленный Снарр. В руках он нёс две тарелки: на одной хлеб и сыр, а на второй — яичница. Локтем юнга прижимал к боку кувшин. Остановился. Подозрительно огляделся по сторонам.

— Прана Дар-Вилла ушла, — усмехнулся Ланс.

— Не видел я её... А близко сидел.

— Давай сюда тарелки, — менестрель принял из рук слуги еду, поставил на столик у кровати. — Что в кувшине?

— Пиво...

— Молодец. — Лансу не слишком нравилось пиво вообще, а местное — крепкое и горьковатое, в частности, но только увидев запотевший кувшин, он понял, как пересохло горло. — Давай сюда и можешь идти.

— А посуда?

— Утром заберёшь.

— А как же...

— Тюфячок свой тоже возьми. Как там в Священном Писании сказано? «Возьми свой одр и ступай...»

— Не богохульствуйте, пран Ланс.

— А ты не учи меня, что делать. Сказал — уходи, значит, уходи.

— А где же мне ночевать?

— Где хочешь, там и ночуй. Вон, на кухню можешь пристроиться — тепло, пахнет вкусно и поварят сказки до самого утра друг другу рассказывают.

— Ага... И бегать начинают ещё до первой дневной стражи...

— Поговори у меня! — Лансу надоело упрашивать слугу. Как он смеет пререкаться? — Пошёл вон! Чтобы глаза мои тебя не видели! Завтра утром приберёшь тарелки и можешь проваливать на «Лунный гонщик»! Скажешь капитану, что я тебя выгнал. Я попрошу у прана Нор-Лисса послушного слугу. А ты ступай на корабль концы сплеснивать да конопатку в обшивку забивать! — И закричал в полный голос, чтобы только не видеть слёзы, выступившие на глазах юноши. — Пошёл вон!

Снарр всхлипнул, подхватил подмышку тюфяк и выбежал из комнаты. Ланс искренне надеялся, что незаслуженно обиженный слуга вернётся нескоро, а значит, как можно позже будет обнаружена связанная Дар-Вилла и побег знаменитого менестреля. Хотя паренька, конечно, жаль — он трудился, обихаживая Ланса, не за страх, а за совесть. Не каждый слуга, нанятый на хорошее жалование, так старается. Его будет не хватать, но иногда приходится жертвовать мелкими жизненными удобствами ради одной из высшей целей, самой важной из которых является, вне всякого сомнения, свобода.

Менестрель задумчиво отхлебнул пива, откусил от краюхи свежевыпеченного хлеба и понял, что проголодался, как волк. С утра крошки во рту не было. А ведь перед дорогой подкрепиться нужно — богатый опыт наёмника и путешественника не просто подсказывал, кричал ему в ухо: «Поешь, поешь поплотнее!» Подхватив вилку, он налёг на яичницу, в считанные мгновения оставив на тарелке только жёлтые разводы. Хлеб и сыр он сложил в остаток простыни, сделав маленький узелок. Вдруг, записка оказалась глупой шуткой, как он изначально и предполагал, тогда придётся рассчитывать только на свои запасы. Кинжалы оставались за голенищами. Вытащив из-под тюфяка рисунки Ак-Карра, менестрель бережно спрятал за пазуху, а томик четверостиший Злого Языка засунул сзади за пояс.

Вот и всё. Готов.

Частые разъезды и жизнь без собственной крыши над головой приучила альт Грегора не обрастать вещами. Даже в самые лучшие годы, когда слушатели устраивали давки на выступлениях знаменитого менестреля, ему приходилось нанимать карету только для музыкальных инструментов, чтобы они не попали под дождь или снег, не страдали от жары или мороза. Сам же он предпочитал передвигаться верхом. Мог, конечно, и пешком, но повреждённая в сражении в проливе Бригасир лодыжка всё чаще и чаще намекала, что это испытание её не по плечу. Но с Браккары ни пешком, ни верхом не сбежишь, как ни старайся, поэтому главное, чтобы сил хватило продержаться до выхода корабля в открытое море. Дальше менестрель как-то уж договорится с капитаном и шкипером.

В коридорах королевского дворца царила тишина. Ну, по крайней мере, в этом крыле. Несмотря на все старания, эхо от шагов менестреля летело впереди него, словно вспугнутая пичуга. Чтобы добраться до мраморного фонтана (на самом деле маленького, наполовину выступающего из стены фонтанчика с чашей, откуда слуги набирали господам воду для умывания), нужно было спуститься по двум винтовым лестницам. От первой из них Ланса отделяла сотня шагов, которые он и проделал в полумраке, ибо светильник горел только у верхней ступени. Решив сложную задачу, как преодолеть два пролёта и не сломать шею в темноте, он оказался на этаж ниже, где, благодарение Вседержителю, коридор освещался из узких окон-бойниц. Поэтому к следующей лестнице он добрался уже без труда и скорым шагом, старясь, всё же, ступать мягче. Стражники обычно по анфиладам дворца не разгуливали, но могли попасться влюблённые парочки или подгулявшие собутыльники из придворных лизоблюдов, с которыми менестрелю встречаться не хотелось. Не хватало ещй драки с поножовщиной. Тогда о том, чтобы скрытно покинуть королевское обиталище и город, можно позабыть напрочь.

У самой лестнице ему показался странным звук собственных шагов. Они как бы слегка синкопировали, звучали то слабее, то сильнее. Маг-музыкант, обладающий абсолютным слухом, просто не смогу не обратить на это внимания. Даже гуляющее по коридорам тоскливое эхо не может сделать отзвуки такими. Эхо не даёт контрапункта. А вот крадущийся сзади человек...

Резко обернувшись, Ланс рявкнул:

— Стоять!

Маленькая тень метнулась было в нишу, но от грозного окрика замерла, сжавшись.

Менестрель прищурился.

— Снарр?

— Я, пран Ланс... — жалобно проблеял юнга.

— Следишь?

Парень промолчал. Альт Грегор подошёл ближе.

— Что-то я не пойму — браккарцы все такие? У вас что, тяга стать шпионами в крови?

— Я не шпион...

— А кто ты, если шпионишь за мной?

— Я хотел вместе с вами.

— Что «вместе со мной»?

— Убегать...

— Что?

— Мне надоело здесь, пран Ланс... — торопливо и сбивчиво заговорил Снарр. — Я уже не могу. Я в море хочу, на каракку. Я с вами, пран Ланс.

— А если поймают?

— Всё равно! Заберите меня отсюда!

— А не боишься, что свои предателем объявят?

— Не боюсь! Я уже не могу во дворце в этом!

Менестрель вздохнул. Побег вместе со слугой никак не согласовывался с его прежними замыслами. Теперь о том, чтобы скрытно пробраться на купеческое судно, и речи не могло идти. Но он настаящий браккарец и выговор у него местный. Может, сумеет договориться с кем-то? Денег у Ланса не было — десяток медяков не в счёт. Но он готов был отработать. Играть для моряков, а то и помочь управлять судном, если сердце, конечно, выдержит напряжение сил. Ну, пусть лучше так, на пути к свободе, чем по прихоти старого мухомора прана Нор-Лисса...

— Ладно, идём. Ты что-то с собой брал?

— Вот! Еда! — Парнишка с готовностью показал узелок, вдвое больший чем у менестреля. — Хлеб, сыр, сушёные сливы. Фляжка с вином.

— Молодец. Ладно, держись рядом.

Надеясь, что записка не шутка, гораздо больше, чем четверть стражи назад, альт Грегор спустился по второй лестнице, через двадцать пять шагов завернул за угол и увидел неизвестных друзей. Трое. Сразу подозрительно, но делать нечего. Кинжалы вынимались легко, а высокий сапог позволял не слишком нагибаться за ними.

Один из ожидающих — невысокий и плотный, опирался локтем на край мраморной чаши и задумчиво водил пальцем по цветочному узору. Двое других стояли, как истуканы, перегораживая проход. Все трое старательно делали вид, что не замечают никого и ничего.

Когда менестрель со своим спутником приблизились, тот, что стоял у фонтана, обернулся.

— Доброй ночи, пран Ланс. Я очень надеялся, что вы придёте, но не верил до конца. Благодарение святой Бонне, я не ошибся в вас.

Махтун алла Авгыз из Дома Изумрудного Яблока. Айа-багаанец. Капитан быстроходной фелуки, которая уйдёт от любого из браккарских кораблей, как скакун трагерской породы от лоддского осла. Сегодня он не надевал алый камзол, в котором походил на расфуфыренную птичку, одну их тех, что любили держать в золочённых клетках благородные южанки, наслаждаясь их щебетанием. Тёмная, неброская одежда. На голове — чёрный платок, делающие островитянина похожим на пирата. Хотя, собственно, для аркайлца любой уроженец островов — хоть северных, хоть южных — изначально пират.

— Однако я думал, вы явитесь без сопровождения. Это неосторожно, пран Ланс.

Чёрные, как угольки, глаза прана Махтуна опасно блеснули.

Альт Грегор вздохнул. Жаль, что всё так получилось. Надежда на спасение теплилась до последнего. Но с айа-багаанцами ему не по пути. Маленькая размолвка с княгиней Зохрой не только закрыла ему пути на южные острова. Согласно княжеского указа, каждый верноподданный островитянин был обязан, повстречав Ланса альт Грегора, любой ценой доставить его пред очи её светлости. Из этого не делали тайны. Воспользовавшись помощью Махтуна, Ланс изначально допустил ошибку, загоняя себя в ловушку. Но был ли у него иной выход? Перед дуэлью с Ак-Нартом он принял бы помощь и от Отца Лжи, не то что от айа-багаанца. Но ниточка потянулась и завершилась здесь. Даваться им в руки живым он не собирался. Но так же не намеревался звать на помощь браккарцев.

— Я отлично понимаю, о чём вы думаете, пран Ланс, — проговорил капитан фелуки, показывая пустые ладони. — Я не хочу применять насилие. Приглашаю вас быть гостем на моём корабле.

— Не напомните мне, какое наказание придумала для меня княгиня? — ответил менестрель, делая шаг назад. В спину ему ткнулся растерявшийся Снарр. — Беги! — Прошипел через плечо Ланс. — Чем быстрее, тем лучше.

— Нет, свидетели нам не нужны. — Пран Махтун щёлкнул пальцами.

Один из его подручных поднёс к губам трубочку в полторы ладони длиной. Только сейчас альт Грегор разглядел их обоих, похожих, словно близнецы. Раскосые глаза, высокие скулы и кожа, в полумраке чёрная, но на самом деле цвета красной меди. Мочки ушей свисали, касаясь плеч. В правой ноздре — колечко с блестящим камешком. Голлоанцы, но не обитатели побережья, а из глубин континента, с гор или из дремучих лесов, где каждая самая мелкая тварь грозит смертельным укусом. Загадочный народ, избегающий общения с окружающим миром. Каким образом Махтуну алла Авгызу удалось заполучить их себе на службу, было загадкой. Не каждый князь, герцог или король могли позволить себе охрану из числа голлоанцев.

Косоглазый дунул.

Позади Ланса ойкнул Снарр.

Обернувшись, менестрель увидел, что паренёк оседает, придерживаясь за стену. Выронив узелок, он прижал ладонь к шее, чуть пониже угла челюсти. Лицо юнги чернело на глазах, на губах проступила пена.

— Яд красной пупырчатой жабы, — невозмутимо пояснил пран Махтун. — Игла маленькая. След укола незаметен. Почти мгновенная смерть. Идеальное оружие для убийства.

— Идеальное оружие для подлого убийства... — пробормотал Ланс. — За что?

— Так нужно. Зачем нам свидетели? — сверкнул белозубой ухмылкой айа-багаанец. — Какой-то мальчишка...

— Его звали — Снарр.

— Подумаешь...

— Его звали — Снарр! — Ланс почти кричал.

— Вы так переживаете смерти браккарца?

— Не ваше дело!

— Возможно... Надеюсь, вы пойдёте с нами добровольно?

— А я нужен вам живым?

— Само собой. Вы недооцениваете гостеприимство её светлости.

— Мне кажется, я его переоцениваю.

— Совершенно напрасно.

— Я часто совершаю поступки, которые кажутся напрасными большинству обывателей, — Альт Грегор пригнулся, сунул пальцы за голенища, а когда выпрямился, в его руках блестели длинные клинки. — Ну, попробуйте, возьмите меня.

Движения голлоанца, которым он поднёс к губам свою трубку, менестрель не заметил. Просто почувствовал лёгкий укол в шею.

Яд?

Махтун алла Авгыз передумал?

— Этот яд собирают у детёнышей пёстрых кольчатых гадюк, едва лишь те вылупляются из яиц. Через день он становится смертельно опасным, но если «выдоить» крошек-гадючек вовремя, просто обездвиживает и погружает в сон, похожий на глубокое опьянение... — Ланс чувствовал, что мир плывёт перед его глазами. Их последних сил хотел достать капитана фелуки кинжалом, но ноги зацепились одна за другую и он упал на каменный пол. Кинжалы запрыгали и зазвенели на гранитных плитах.

Маг-музыкант попытался приподняться, но руки-ноги не слушались. Язык, кстати, тоже. Вместо проклятий получилось лишь жалкое мычание.

Кто-то перевернул его на спину. Расплывчатое тёмное пятно склонилось над Лансом. Он понимал, что это — чьё-то лицо, но различить черты уже не мог. Зрение отказывало. Пока что не изменил окончательно только слух.

— Забирайте его, — донёсся голос Махтуна алла Авгыза. — И вытащи иглу. Лишний яд в крови никому не пошёл на пользу.

Сознание померкло и Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы, благородный аркайлский пран и великий менестрель, погрузился в бездонную черноту беспамятства.

Глава 2, ч. 1

Ланс очнулся внезапно.

Иногда так наступает пробуждение после глубокого опьянения. Только что тебя не было — тяжёлый сон, больше похожий на беспамятство, без сновидений, без ощущения окружающего мира и собственного тела — и вдруг — бац! — глаза открываются, возвращается сознание, а чувства начинают служить тебе. И радости в подобном пробуждении, следовало признать, мало. Телесное недомогание тут даже не полбеды, а четверть. Стыд, раскаяние, муки неведения — что же натворил вчера... Это в юные годы начинающий менестрель Ланс альт Грегор гордился подвигами, совершёнными «на пьяную лавочку». С годами пришло понимание бессмысленности шумных гулянок и попоек. С тех пор он всё реже и реже позволял себе напиться до такого состояния, что забывал вчерашний день. И только два года назад, вынужденный бежать из Аркайла, позволил себе «сорваться с цепи». Товарищам по Роте Стальных Котов он доставил немало неприятных минут, бросаясь на них с обнажённым клинком или пытаясь пешком и даже босиком бежать из Кевинала. Потом, получив жёсткий выговор от капитана Жерона альт Деррена, менестрель угомонился, пока минувшей зимой не встретился с Реналлой в «доме с башенками». Эта последняя пьянка, которую он потом и вспомнить толком не мог, привела его прямиком в застенки тайного сыска и на эшафот, от которого спасло только чудо.

Нынешнее пробуждение отличалось...

Ланс мгновенно вспомнил всё. Приключение с Дар-Виллой, записку, суровые лица голлоанцев и насмешливый взгляд Махтуна алла Авгыз. Безжизненно оседающего Снарра.

Проклятые островитяне!

Менестрель попытался вскочить, но больно ударился головой и плечом о что-то твёрдое, невидимое в темноте.

Ещё доля мгновения потребовалась, чтобы осознать — он лежит, свернувшись «калачиком» на правом боку, под голову заботливо подсунута какая-то тряпка, сложенная в несколько раз, но спина упирается в доски... Значит, он в ловушке! Скорее всего, в ящике или сундуке, а как иначе айа-багаанцы вынесли бы его из дворца в Бракке под самым носом бдительной стражи.

Попытавшись резко распрямить ноги, он оттолкнулся от прочных досок и снова ударился головой. Так и есть, сундук. Осторожно пошарив рукой в полной темноте, Ланс только окончательно убедился в правильности своего первоначально предположения. Крепкие дощатые стенки, обитые изнутри тканью мягко ворсистой тканью, возможно, бархатом. Если бы по размеру ящик был бы близок к гробу, то менестреля положили бы в него с вытянутыми ногами.

От промелькнувшего в голове слова «гроб» Ланс похолодел. В детстве — да и уже в подростковом возрасте — его часто преследовал кошмар, будто бы он оказывается в гробу, похороненным заживо. По случайности ли — лекарь принял за мертвеца — или по злому умыслу. Ощущение удушья, беспомощности, близкой смерти порой достигало невероятной мощи. Молодой альт Грегор просыпался взмокший, с бешено колотящимся сердцем, с выпученными глазами, а нередко и с криком на губах. По большей части кошмары приходили во время болезни, особенно при простуде, которую сопровождала горячка. Ланс очень страдал от них, даже ощущал себя на грани безумия одно время. С возрастом они исчезли, но воспоминания оставили самые неприятные. С тех пор менестрель побаивался оказаться в тесном закрытом помещении. Нет, в темнице он чувствовал себя вполне сносно, но там можно было не только ходить, а и бегать при желании, а вот уже в карете, к примеру, ощущал определённые неудобства, которые стойко терпел, убеждая себя, что в любое мгновение может распахнуть дверь и выскочить.

Однажды, будучи на войне (не у Стальных Котов, а в совершенно другой роте, трагерской, сражающейся против Унсалы в бессмысленной войне, которую позже историки назвали «ленивой»), Ланс решил помочь вастадорам[1], получившим задание подвести несколько мин под крепостную стену. Обычно это делалось довольно просто — поочерёдно сменяя друг друга, солдаты рыли длину. И узкую нору, заканчивающуюся под фортификационным сооружением противника, вкатывали туда пару бочонков с порохом, готовили фитиль подлиннее. Потом тянули соломинки. Тот, кому доставалась короткая, лез в дыру, молясь своему святому, с огнивом и кремнем, поджигал фитиль и быстро-быстро выбирался на поверхность. Если везло, конечно. Невезучие остались под землёй, ибо пережить взрыв в узком лазе, работающем наподобие жерла пушки, не удавалось ещё никому. Человек — не каменное ядро.

Забравшись в минный ход, Ланс вдруг понял, что не может оставаться там ни мгновения. Земля, окружавшая его со всех сторон, вновь напомнила могилу, только в этот раз без гроба. Жёлтая глина, пересохшая, опадающая с потолка мелкими комочками и набивающаяся за шиворот. Корни травы и кустарника, словно тонкие и мохнатые пальцы, щекотали спину. Нещадно коптила плошка с китовым жиром, который в трагерской армии часто использовали вместо свечей из-за дешевизны. Дым ел глаза, а от смрада выворачивало наизнанку всё нутро. Ползти приходилось почти на животе, извиваясь, как червь. Животный ужас охватил его, заставляя искать спасения и не оставляя времени на размышления и осознание неблаговидности поступка. Оказавшись под солнцем, в небольшой лощинке, заросшей ивняком, откуда вастадоры, пользуясь складками местности, начинали скрытно подбираться к вражеской крепости, менестрель молился Вседержителю так искренне и так истово, как не молился никогда в жизни. Благодарил его за голубое и высокое небо над головой, прохладный свежий воздух, напоённый ароматами осени, за возможность ходить в полный рост и не бояться земной толщи, давящей на душу и на разум.

Собственно, пережитое приключение и сыграло главную роль в том, что Ланс отказавшись от оплаты, причитавшейся ему за месяц боевых действий, разорвал контракт и покинул Роту. В Трагеру он вернулся через несколько лет, но во флот, когда принял участие в сражении в проливе Бригасир под командованием адмирала Жильона альт Рамиреза. И все эти годы воспоминание узком ходе, где он почувствовал себя заживо погребённым, преследовали его едва ли не каждую ночь.

Потом память притупилась.

Но, когда менестрель угодил в тесный сундук, похожий на гроб, страхи, въевшиеся некогда в плоть и кровь, вспыхнули с новой силой. Тело, напуганное замкнутым пространством, не собиралось прислушиваться к гласу рассудка. Он рвалось на волю. Ланс бил кулаками в стены, понимая, что костяшки опухнут и он не сможет держать в руках даже ложку, не говоря уже о шпаге. Стучал ногами, нt замечая, что от каждого толчка его отбрасывает к противоположной стенке и на макушке скоро вспухнет огромная шишка. Он кричал, завывая, как дикий зверь, нисколько не стесняясь, что эти вопли издаёт горло дворянина в четырнадцатом поколении, последнего отпрыска одного из наиболее древних и благородных Домов Аркайла, Дома, мужчины которого не отступали перед трудностями и не бежали от опасности. Дома, давшего герцогству трёх знаменитых полководцев. Дома, где не менее полудюжины бретёров подверглись гонениям за ежедневные дуэли.

Ланс кричал, проклинал айа-багаанцев, умолял выпустить его, обещал на голову прана Махтуна мыслимые и немыслимые кары, как земные, так и небесные. Он чувствовал, что сходит с ума. Стенки сундука, казалось, сжимались, лишая его последней надежды вдохнуть полной грудью. Сердце неслось вскачь, будто закусивший удила злой жеребец, то билось о рёбра, то замирало. А воздуха становилось всё меньше и меньше. И если сейчас он не проломит стенки или не сорвёт крышку, то всё... Смерть неизбежна...

Внезапно менестрель осознал, что в его лёгкие врывается свежий морской бриз. Ветер, несущий запах соли и вара, которым пропитывали такелаж и паруса. Сильные руки подхватили его и вытряхнули из сундука, как котёнка из корзины.

Оказавшись на полу, щекой к мягкому ворсистому ковру, Ланс продолжал хрипеть и корчиться, изрыгая проклятия. По щекам его текли слёзы. То ли от счастья вновь обретённой свободы, то ли от бессильной ярости и злости.

— Прошу прощения, пран Ланс. — Послышался знакомый, слегка насмешливый голос с отчётливым айа-багаанским выговором. Южане по-особому певуче произносили звонкие согласные и смягчали звук «р» почти до «л». — Не думал, что путешествие в сундуке повергнет вас в такое расстройство чувств.

— Будь ты проклят, Махтун... — прохрипел менестрель, узнав говорившего.

— Меня оправдывает лишь то, что я рассчитывал — действие яда молодой гадюки продлится ещё хотя бы полстражи. — Капитан фелуки обратил внимание на его слова не больше, чем бык на комара, зудящего в ухо. — Но, в любом случае, добро пожаловать на борт «Бархатной розы».

— Чтоб вас всех кракен пожрал. — К альт Грегору возвращалось дыхание, а вместе с ним и ярость, вытеснявшая постепенно панику и растерянность.

— Всё в руках Вседержителя. Только боюсь, пран Ланс, оголодавший кракен не станет перебирать еду и проглотит вас вместе со всеми нами. Такая уж у нас с вами теперь судьба. Общая.

— Никакая она, к болотным демонам, не общая... — Менестрель видел только сапоги капитана — начищенные до блеска, с медными пряжками и высокими каблуками. Очевидно, Махтун так сильно переживал из-за своего малого роста, что хотел любой ценой казаться повыше. — Что у меня может быть с вами общего?

— А я думал, вы поблагодарите меня за чудесное спасение от браккарцев, — Махтун явно издевался. — Вы же хотели бежать с островов любой ценой?

— Но не такой. Да и в чём моя выгода, не подскажите? Угодил из огня да в полымя.

— Вы так боитесь встречи с княгиней Зохрой? А ведь у вас были весьма возвышенные и нежные отношения, если я не ошибаюсь.

— Ошибаетесь вы или нет, горите в Преисподней. Какое вам дело до меня и моих отношений с кем бы то ни было? — Дыхание Ланса и его сердцебиение успокоились настолько, что альт Грегор сумел подняться на одном локте, обводя взглядом помещение, в котором оказался.

Несомненно, это была каюта. Судя по размерам, капитанская. Дорогие ковры на полу и на стенах. Яркие узоры с цветами и диковинными птицами — вполне в духе Айа-багаана. Резная мебель — столик, прикреплённый к полу, два табурета с гнутыми ножками, кресло с высокой спиной и обитыми бархатом подлокотниками, в котором и сидел Махтун алла Авгыз. Рядом с ним — пюпитр для письма, чернильницу с пола не разглядеть, но торчащее перо выдавало её присутствие. Ставни на широком, забранном деревянной решёткой окне открыты. Отсюда и бриз, врывающийся с моря. Кроме сего прочего, корабль ощутимо покачивало.

Значит, они в открытом море и движутся прочь от Бракки. С одной стороны, очень и очень неплохо. Чем дальше от въедливого прана Нор-Лиса с его навязчивой идеей выудить из Ланса какие-то знания магии, недоступные пока местным волшебникам, тем лучше. Но, с другой, приближение к южным островам не особо радовало менестреля. Вряд ли чернокосая и черноокая красавица Зохра вдруг воспылала добрыми чувствами по отношению к нему и желает видеть давнего любовника с благими намерениями. Южные женщины — в особенности знатные и обладающие властью — так просто измены не прощают. А, следует признать, Ланс изменил ей с танцовщицей самым подлым образом. Но он был тогда моложе, несколько по-другому смотрел на отношения людей и стремился брать от жизни всё.

Причём, опасные приключения, требующие «хождения по лезвию ножа» в те времена только лишний раз будоражили его и заставляли кровь стремительнее мчаться по венам. Не то что сейчас, когда и хотел бы избежать их, а приходится впутываться, ибо не ты выбираешь, а тебя выбирают. Это Ланс альт Грегор уяснил несколько лет назад. От человека, на самом деле, не зависит ничего. Как ни старайся, как ни крутись, как ни береги себя от невзгод, да и просто от душевных потрясений, они найдут тебя и поработят, захватят целиком, как шайка разбойников беспечных купцов, не удосужившихся нанять должную стражу. Впрочем, пример не совсем точный, поскольку здесь как раз никакая охрана (в виде убеждений, моральных принципов, вопросов Веры или Чести) не поможет.

— Мне нет ни малейшего дела до ваших отношений с окружающими людьми, — неторопливо, словно размышляя вслух, произнёс капитан фелуки. — Мне важны мои отношения с правительницей моей державы. А они обещают быть самыми радужными, если я доставлю ей вас, пран Ланс. Прошу понять меня правильно. Я совершаю этот поступок, который выглядит с вашей точки зрения не вполне честным и дружественным, не из корыстных побуждений, а исключительно, как верный подданный её светлости Зохры Лейлы алла Табриза из Дома Чёрного Буревестника...

— О, как возвышенно!

— И никакой личной неприязни.

— Да неужели? — Альт Грегор попытался сесть.

Получилось не очень хорошо, но тут его подхватили подмышки и усадили, оперев спиной о койку. Даже подушку под лопатки заботливо подложили. Задрав голову, менестрель разглядел одного из голлоанцев. В солнечном свете, падавшем сквозь решётку, наёмник казался ещё более суровым и страшным, чем ранее, в полумраке дворцового коридора. Словно отлитое из бронзы изваяние. Правда, теперь, при естественном освещении, Ланс мог оценить его рост — ниже среднего, да и сложение щупловатое, но, всем известно, выходцы с далёкого, заросшего дождевыми лесами и ядовитым кустарником острова, побеждали врагов не благодаря силе, а благодаря мастерству и тайному знанию.

Несмотря на многочисленные происки завоевателей, никому из них не удалось захватить Голлоан. Поэтому и Браккара, и Тер-Вериза, и Кевинал, и Вирулия, предпринимавшие некоторые попытки вторжения, остались, что называется, с носом. Державы, как таковой, на Голлоане не было. Только многочисленные города-государства вдоль побережья. Да что там греха таить! Не города, а деревни-государства, ибо каждый посёлок на сто домов, огороженный частоколом, имел свои законы, свой суд, свои налоги. Казалось бы, что победить такой разобщённый народ проще простого, но в Голлоане каждый житель — воин. Старики, женщины, не говоря уже о мужчинах, в совершенстве владели оружием. Дети, начиная с шести-семи лет, не отставали от взрослых. Любое орудие труда в ловких руках голлоанцев превращалось в оружие. Серп, лопата, мастерок, не говоря уже о косах, вилах или тяпках, которым самой судьбой предназначено использование против завоевателя или любого другого угнетателя. Иногда артиллерийский обстрел с моря вынуждал местных жителей уходить в лес или горы, и тогда браккарцы или кевинальцы занимали поселение, но какой смысл в таком завоевании, если воспользоваться богатствами захваченных земель не получается? Никто не может добывать ценные породы дерева или руды, никто не знает, как охотиться на зверя, птицу или гадов, ни у кого не получается разобраться со злаками или овощами, вызревающими только ан Голлоане.

Поэтому державы северного и южного материка отказались от попыток поработить голлоанцев силой оружия и начали строить торговые фактории, выкупая для этого землю у местных общин. Ланс предполагал, что рано или поздно золото с серебром добьются победы там, где отступили порох и сталь. Но времени потребуется значительно больше. Если, конечно, ушлые браккарские купцы не опередят всех лет на пятьдесят.

— Ничего личного, пран Ланс! — патетически всплеснув ладонями, воскликнул Махтун, но глаза его оставались серьёзными и цепкими, что не укрылось от менестреля.

— Само собой, ничего личного, — проворчал он. — Только заработок. Сколько княгиня назначила за мою голову?

— Да разве это так важно?!

— Не важно, — кивнул менестрель. — Просто любопытно. Кстати, если вы собираетесь и дальше держать меня в этом гробу, то вынужден вас разочаровать — обещанного золота вы не получите. Очень хорошо знаю её светлость. Если уж она назначила цену за меня живого, то за труп вы и медяка из неё не вытрясете.

— Что за грубое выражение? Вытрясете! Получу законное вознаграждение. И благодарность от княгини. Что до ваших опасений...

— Это не просто опасения.

— Вы меня обижаете, пран Ланс.

— А что остаётся в моём положении?

— Во имя Вседержителя! В каком положении?

— В положении пленника, который вдруг приходит в себя в тесном ящике, едва не теряет разум от потрясения, а теперь выслушивает заверения в искренней приязни.

— Вы совершенно напрасно иронизируете, пран Ланс. Я очень хорошо к вам отношусь.

— Именно поэтому усыпили меня какой-то дрянью?

— Вы сами виноваты. Нужно было просто пойти с нами, а не начинать кричать на весь дворец, хватаясь за оружие.

— Не надо было убивать моего слугу!

— Браккарца? С каких пор вы начали жалеть браккарцев?

— Мальчишку, прежде всего. Вы могли его тоже забрать на фелуку?

— Зачем? Какая мне от него выгода?

— А от убийства какая выгода?

— Самая прямая. Его найдут... Вернее, уже нашли в ту же ночь, когда вы исчезли из дворца. С вашим кинжалом между ребер.

— Замечательно! Теперь я ещё и детоубийца!

Пран Махтун развёл руками, кротко улыбнувшись. Мол, выхода другого не было.

— Кстати, должен заметить, что кинжалы это не мои, а праны Дар-Виллы тер Неризы.

— Какое это имеет значение теперь?

— Верно, никакого. Тем более для таких нечистоплотных интриганов, как на Айа-Багаане.

— Понимаю вашу обиду, — вздохнул капитан. — И возмущение тоже. Хочу попросить прощения, за те неприятные мгновения, что вы пережили в сундуке.

— Неприятные?! Это очень мягко сказано...

— В любом случае, нам пришлось бы просить вас спрятаться в нём, чтобы беспрепятственно покинуть Браккару. Даже если бы вы согласились последовать за нами добровольно. К сожалению, яд, которым вас усыпили, престал действовать раньше, чем мы рассчитывали, иначе вы пришли бы в себя в уютной каюте, на койке...

— В уютной каюте, запертой на засов, вы хотите сказать?

— Ну, почему же...

— А если честно? Какой смысли юлить и притворяться?

— Если честно, то да. Ведь я же не могу предугадать, как вы поведёте себя? Вдруг, захотите за борт выпрыгнуть?

— Я? За борт? Плохо вы меня знаете...

— Увы, да... Вынужден согласиться. Я не слишком хорошо вас знаю. Но, надеюсь, что частые беседы за время нашего путешествия мы восполним этот досадный пробел.

— Не уверен, что мне это доставит удовольствие. Вот, скажем, прямо сейчас меня уже мутит от общения с вами.

— Это из-за яда. — И бровью не повёл айа-багаанский капитан. — Вам случалось мучиться похмельем? Не спешите отвечать, я и так знаю, что случалось. Вот яд молодых гадюк менее вреден, чем вино это я вам заявляю, как человек, посвятивший немало времени изучению его действия. Но, тем не менее, и от него похмелье бывает. Голова болит?

Ланс кивнул и тут же пожалел. Ещё бы голове не болеть после пережитого ужаса. А кроме того, тряслись руки и ноги. Хорошо, что пока сидишь, это не особо заметно. В горле тошнота, в ушах звон...

— Отведите меня в каюту, где мне предстоит жить до берегов Айа-Багаана, — попросил он, — и оставьте в покое со своей дружбой.

[1] Вастадоры — сапёры в средневековых армиях.

Глава 2, ч. 2

— Как скажете, — согласился Махтун, поглаживая бородку. — Могу сказать одно — если вы пообещаете не выпрыгивать за борт или не попытаетесь каким-то иным способом...

— Подите вы к болотным демонам на осенний бал, — устало огрызнулся менестрель. — Ничего я вам обещать не буду.

— А это зря. Только что вы предпочли полуторамесячное заключение в одиночке приятному путешествию в хорошей компании. — Капитан горько вздохнул. — Но если передумаете, говорите, не стесняйтесь. — Он щёлкнул пальцами и голлоанцы, подхватив Ланса под локти, поставили его на ноги. — Кстати, познакомьтесь. Того, что справа, зовут Пунг, а того, что слева, Вонг. Они будут помогать вам — приносить еду, проведывать, выносить «ночную вазу».

— Они хоть понимают по-человечески? — устало поинтересовался Ланс.

— Понимают. Хотя и не говорят. Так что будьте осторожны. Вы же не хотите обидеть чужестранцев?

— Хочу. Но пока не придумал как. Так что пусть пока живут спокойно, не беспокоятся ни о чём.

Несмотря на ожидания менестреля, пальцы голлоанцев, сжимавшие его руки, не напряглись. Либо очень хорошо владеют собой, либо айа-багаанец врёт, как сивый мерин. Правда, нельзя сбрасывать со счетов, что слова аркайлца для уроженцев Голлоана значат не более, чем для него самого кваканье лягушки в пруду.

Ланс позволил вывести себя на палубу.

Трёхмачтовая фелука мчала, вспенивая бушпритом высокую волну. Треугольные паруса, которые моряки называли «косыми», вздулись от наполнившего их ветра. Туго натянутые снасти дрожали и звенели, словно струны.

Вечерело. Солнце приспустилось, как флаг державы, когда объявлен траур по умершему владыке. Ещё две ладони и коснётся брюхом тёмной линии горизонта, где сходятся в противоборстве тёмно-синяя вода и светло-синее небо. Но ещё немного, и оно потемнеет, сравняется густотой цвета с водной гладью, а после вспыхнет огоньками звёзд. Говорят, если уплыть далеко на юг, дальше Айа-Багаана и Голлоана, рисунок созвездий поменяется. Но здесь, на севере, Ланс с лёгкостью угадывал знакомые с детства сочетания звёзд — разных по размеру и цвету. Колесница. Большой Серп, самая яркая звезда в рукоятке которого указывала на север. Малый Серп. Змееносец. Гонец. Побеждённый Дракон. Корона. Секира Святого Эодха. Но всё это будет где-то через полстражи. А пока лишь подсвеченные алым полосы облаков нарушали однотонность небес. Кстати, верная примета, что ветер к завтрашнему дню усилится. Не быть бы шторму... Не то, чтобы Ланс боялся шторма, просто он редко тешил себя иллюзиями. Одно дело встретить буйство стихии на кевинальском нефе или унсальском хулке, на боевой каракке браккарцев, крепкой и надёжной, а совсем другое — на узкой и вёрткой, но низко сидящей в воде фелуке южан. Того и гляди, захлестнут её волны или перевернётся, если не успеют вовремя рей переложить на другой галс. Сгинуть где-то на полпути между Браккой и северным материком не входило в замыслы менестреля.

Каюта ему понравилась с первого взгляда. А что ещё делать, если тебе волей-неволей придётся провести тут полтора месяца? В лучшем случае полтора, а если задуют юго-восточные ветры, нередкие ближе к осени, то и все два. Лавировкой любое судно приближается к цели гораздо медленнее, чем фордевинд. Значит, надо убедить себя, что всё хорошо, что всё тебе нравится, а после — жить в своё удовольствие. Само собой, настолько вольно, насколько позволят тюремщики. Принимай мир таким, каков он есть, если не хочешь то и дело испытывать разочарования.

В тесной каюте — скорее всего, здесь раньше жил один из помощников капитана — стояли узкая койка, маленький стол и табурет. Всё прикреплено к стенам и полу, как и положено на корабле. Окно выходило на правый борт. Его, как и в жилище капитана, закрывала прочная решётка. Но и тут ничего удивительного — никто не хотел быть обворованным на стоянке в порту. Ну, а в открытом море зарешёченное окно вполне способно сделать из каюты тюремную камеру.

Когда засов щёлкнул за спиной менестреля, он присел на койку.

Захвативший его капитан всё-таки поступил достойно. Отобрал лишь оружие. На столе лежали немногочисленные личные вещи Ланса, в том числе томик стихов и рисунки углём руки Ак-Карра. Ну, вот и хорошо. Будет чем скрасить долгие вечера.

Альт Грегор развернул листок с рисунком.

Тонкие линии наброска кое-где стёрлись. Рисунок стал призрачным, наполовину прозрачным. Изображённую на нём Реналлу ещё можно было узнать, но и спутать с другой девушкой, близкой по возрасту и чертам, не составляло труда. Вот так и бывает с образами людей, которых вы давно не видели. Их облик стирается в памяти, оставляя лишь общий настрой, ощущение радости и приятных воспоминаний. Можно по-прежнему любить их, тосковать в разлуке, хранить верность, но эти чувства, скорее, относятся к образу, миражу, чем к живому человеку. Но, видимо, так суждено. Он, знаменитый менестрель обречён страдать вдалеке от неразделённой любви, тогда как предмет его страсти и не догадывается о его мучениях, а вполне возможно, что и позабыл о его существовании. Жизнь в Аркайле легка и размерена. Конечно, братцы альт Кайны воруют из казны, но вряд ли это сможет подорвать благосостояние большинства Домов. Чернь, может, и ощутит неудобство. Не исключено, что беднота из припортовых кварталов взбунтуется с голодухи, но это будет ближе к весне. Восстание подавят, как это бывало уже не раз, а дворяне же будут продолжать веселиться — танцевать на балах, драться на дуэлях, флиртовать, слушать музыку. Интересно, как там Регнар? Дар-Вилла, кажется, упоминала, что его вернули во дворец и он снова главный маг-музыкант Аркайла. Если так, то остаётся только позавидовать. Осенью бал сменяется балом. Все Высокие Дома стремятся переплюнуть друг друга в роскоши. В эти месяцы маг-музыкант и его инструменты нарасхват. Главы Домов недоедают герцогу, который, поломавшись для порядка, разрешает им использовать придворный оркестр, давай высочайшее повеление магу, им управляющему. А благодарные праны расшибаются в лепёшку, показывая свою преданность к герцогу, а заодно подлизываются к Регнару, подсыпая ему в карманы «лошадок» с «башенками». Да... А тут несёт тебя по волнам в неизвестность. А ведь мог бы тоже заработать немало золота. Хотя... Зачем оно? Что на него купишь? Дружбу? Любовь? Видимость купить можно, а истинных чувств – нет.

Распахнулась дверь. Вошёл голлоанец. Пунг или Вонг? Кто его разберёт... Ланс не научился пока что различать наёмников Махтуна и сомневался, что сумеет до конца путешествия.

— Чего тебе?

Южанин молча поставил на стол здоровенный фарфоровый чайник, широкую чашку без ручки и тарелку с кусочками сушёных плодов и орехами. Развернулся и ушёл.

Молодец. Ну, по крайней мере, не болтун, которые в последнее время менестрелю изрядно надоели. В компании голлоанцев никто тебе не мешает думать о чём-то своём, не отвлекает, можно хоть мечтать, хоть новую мелодию сочинять.

Дождавшись, когда слуга-тюремщик закроет входную дверь на засов, Ланс открыл крышечку и вдохнул ароматный пар. Да... Он ещё помнил, какие отвары приготавливали на Айа-Багаане. Там и травы, названия которых он не мог запомнить, как ни старался, и фрукты, и ягоды, которые не росли нигде, кроме южных островов. Использовали они, конечно, и самые привычные для уроженца материка чернику, ежевику, шиповник, но самую малость. Такие отвары отлично утоляли жажду, снимали усталость, лечили похмелье, а если состав подбирал опытный знахарь, то и помогали от всяческих болезней, вроде простуды, одышки, ломоты в суставах, пучения живота, мужской слабости. Хотелось верить, что в этот раз ему принесли снадобье, выводящее из тела остатки яда, которым его обездвижили в Бракке. Есть ему хотелось, но менестрель давал себе отчёт: любой кусок мяса или сыра, даже ложка каши — нужно смотреть правде в глаза — не полезет в горло, а если его протолкнуть «через не хочу», то почти наверняка попросится наружу. Поэтому восполнить жизненные силы можно было исключительно с помощью орехов и сушёных ягод, тщательно разжёвывая их и запивая отваром трав.

Ланс налил в чашку, называемую на Айа-Багаане пиалой ароматный горячий напиток, пригубил, стараясь не обжечься. Отвар приятно освежал, отдавая мятой и жасмином. После второй чашки перестала болеть голова, но начали слипаться глаза. Последней мыслью альт Грегора, прежде чем он провалился в ровный сон, было: «Выпей отвары и выпей отравы. Как близко по звучанию, а какая разница в смыслах...»

Снов он не видел. Никаких. Ни радостных, ни кошмаров.

Проснулся от жгучего желания облегчиться. К счастью, широкогорлый кувшин, предназначенный для отправления естественных надобностей, стоял под койкой. Из другого кувшинчика, размером поменьше, менестрель поплескал себе на лицо и руки. Морская вода, солёная. Но иноготрудно ожидать в пути. Запасов пресной воды на кораблях едва хватает, чтобы пить и готовить пищу. Менее привычный к испытаниям человек, может, и возмутился бы, но Ланс принял временные трудности, как должное.

В животе уже урчало. Быстро допив остывший отвар, альт Грегор улёгся на разобранную постель и принялся читать едкие четверостишия Дар-Шенна из Дома Синей Каракатицы.

Как обычно, некоторые из них показались как будто о нём написанными. Но это и есть достоинство великого поэта, в отличие от поэта рядового, обычного. В его творчестве всегда можно найти нечто, что ложится тебе на душу именно в те мгновения, когда ты открыл книгу, отражает твоё настроение. Тебе радостно и стихи попадаются радостные. Грустно? Стихи будут печальные. И так далее.

Вот чем не созвучно с мыслями, которые прошлым вечером метались в голове менестреля?

На человека небывалые несчастья

Пасть могут волей рока в одночасье.

А тот, кого они пока минуют,

И сам в какой-то мере уже счастлив.

Принимай жизнь такой, какая она есть, радуйся даже временным удобствам и тете станет легче. Лучше, возможно, не станет, а легче — точно.

Или вот об отношении к людям. Вот взять, к примеру, новых браккарских знакомых. Своего рода честные и благородные праны. От всего сердца желают процветания родной державе, взяток не берут, жизнь готовы отдать за короля и отечество. А вот дружбы с ними не получалось. Да что там дружбы! Даже просто приязни не возникало. Руки хотелось вымыть после общения, как будто имеешь дело с заразными больными. Всё время ложь, интриги, игра. Будто на вирулийском карнавале, где все надевают маски и могут позволить себе такое, чего никогда не попытались сделать с открытыми лицами. Ну, разве что король Ак-Орр тер Шейл казался искренним. И то, ключевое слово, пожалуй, «казался».

Порою в нашей жизни так бывает:

Одни нам люди отвращение внушают

При всех достоинствах, тогда же как другие

При всех их недостатках привлекают.

Пример человека с недостатками, к которому Ланс испытывал необъяснимую симпатию, тоже нашёлся. Наёмный убийца Коло. Трудно представить себе, насколько они должны быть разными — благородный пран и дитя преступного мира, сражающийся за честь Дома и Отечество и убивающий за деньги. А вот поди ж ты... По беседам с Коло Ланс скучал. Да и, признаться честно, хотел бы с ним дружить, несмотря на всю разницу во взглядах и сословное неравенство.

А тем временем, желудок всё сильнее напоминал о себе. Размышлениями и чтением стихов сыт не будешь. Сколько длилось действие яда? Сутки? Двое? Трое? Судя по звериному голоду, не меньше, а то и больше. Пора бы уже и покормить его, ведь уморить пленника задолго до встречи с княгиней Зохрой, явно не входит в планы капитана Махтуна. Какая ей радость от мёртвого менестреля?

Скрипнул засов и Ланс вскочил на ноги прежде, чем дверь открылась.

Он ожидал увидеть одного из голлоанцев, но на пороге каюты стоял капитан Махтун алла Авгыз. Лицо его выражало глубокую озабоченность и тревогу.

— Пираты? Кракен? Морские демоны? Шторм? — спросил менестрель, наслаждаясь тем, как хмурятся брови и опускаются уголки рта айа-багаанца от каждого нового его слова.

— Нет, — покачал головой пран Махтун.

— Так почему же я должен лицезреть ваши грустные усы и тоскующие брови? Я предпочитаю плотный завтрак. Ну, или хоть какой-нибудь завтрак. Иначе скоро начну бросаться на людей.

— Погоня, пран Ланс.

— Погоня? Правда? Да что вы говорите? Неужели браккарская?

— Браккарская.

— Подумать только! Кто бы мог ожидать! Кормите меня завтраком и не морочьте голову.

— Я хотел бы, чтобы вы посмотрели на корабль, преследующий нас.

— На голодный желудок? Вы полагаете, что от вида браккарской каракки меня стошнит?

— Если кого-то сейчас и стошнит, то это меня от ваших неуместных шуток, — скрипнул зубами капитан фелуки. — Идёмте со мной. Или вы хотите, чтобы вас, ан посмешище всей команды, поволокли силой?

— Ну, если вопрос стоит так, — Ланс пожал плечами, — то идёмте, конечно. Сапоги надену, с вашего позволения. Не люблю ходить по палубе босиком.

Натянув не торопясь сапоги, он вышел из каюты. Капитан терпеливо дожидался его, а потом жестом пригласил идти в сторону кормы.

— Вы уже не боитесь, что за борт выпрыгну? — ядовито осведомился менестрель.

— Не боюсь. Я и раньше не боялся, но всегда держал в уме такую возможность. Если бы я не прочитывал действия людей на несколько шагов вперёд и не перебирал бы все возможные их поступки, то не стал бы тем, кто я есть?

— А кто вы есть? Герцог? Министр? Полководец?

— Я происхожу из очень небогатого Дома. очень многого в жизни, что падает в ладонь более знатных, как перезрелое яблоко, я добивался исключительно упорством и трудом. Честной службой. Своей полезностью правящему Дому и Высоким Домам Айа-Багаана. Теперь я — капитан и доверенное лицо посланника Абдана алла Гоззар из Дома Алого Аргавана. У меня есть постоянный доход и немалые сбережения на чёрный день. Многие меня уважают, а многие ещё и боятся.

— Весьма значимое достижение.

— Ничего дурного в этом не вижу. У нас в ходу поговорка — боишься, значит, уважаешь.

— А у нас говорят, если уважают, значит любят.

— Ну, да... — Хмыкнул Махтун. — Расскажите. Ваши герцоги сплошь и рядом белые и пушистые, как котята. Не убивают, не бросают в подземелья инакомыслящих, не совершают переворотов.

— Да это было, — не стал спорить альт Грегор. — Но давно. Сейчас в Аркайле установилось справедливое правление. Я вполне допускаю, что безумец Айден не стоит и мизинца своего деда, что настоящими правителями будут братья альт Кайны, но ведь он законный наследник...

— Айден?

— Именно Айден. А вы разве не знаете имени герцога Аркайла?

— А вы разве не знаете, что в Аркаелё сейчас правит герцогиня?

— Я вполне допускаю, что прана Леаха, как вдовствующая...

— Какая прана Леаха? — Махтун остановился у грот-мачты. — Вы что, совсем ничего не знаете?

— А что я должен знать?

— В Аркайле теперь новый правитель. Вернее правительница. Прана Мариза из Дома Серебряного Барса.

— А что с Айденом?

— Этого никто не знает. Герцог Айден из Дома Чёрного Единорога, прана Леаха, мать его, и ей братья — Шэн и Льюк альт Кайны отстранены от власти и арестованы. Судьба их неведома. Ходят разные слухи. Кто-то полагает, что их отправили в казематы под Севреной Башней, некоторые думают, что их просто придушили без лишнего шума и тела сбросили в залив.

— Погодите... — Ланс потёр виски. — Мариза сместила безумного брата?

— Именно так. При поддержке Дома Серебряного Барса и некоторых других Домов.

— Ну, что ж... Этого следовало ожидать. Айден — вечный ребёнок. Леаха — совершенно бездарная, если речь заходит об управлении государством. А братья альт Кайны попросту грабители...

— То есть вы оправдываете дворцовый переворот?

— Такой — да.

— Но ведь вы только что радовались справедливому правлению в Аркайле и гордились, что у вас всё по закону.

— Есть прецеденты. Можно поискать в архивах Кевинала и Трагеры. Известны случаи, когда представители младшей ветви того или иного Дома брали власть в свои руки, если оказывалось, что...

— При этом вы оправдываете насилие? Вооружённый захват власти, аресты, убийства?

— Почему же оправдываю? А воспринимаю это, как нечто не очень приятное, но необходимое.

— Но если дело происходит не в Аркайле, то кровавый переворот — зло.

— По-моему, вы передёргиваете, пран Махтун. Разговор у нас зашёл не об этом. Хотя я благодарен вам за новые для меня сведения об Аркайле.

— А о чём зашёл разговор?

— А вы не помните?

— Мне кажется, вы не помните.

— Я попытался возразить вам. Не страх порождает уважение, а любовь.

— И попытались убедить меня, что правители Аркайла достигают уважения через народную любовь.

— Ну, не совсем так... — Устало кивнул Ланс. — Но по существу — верно.

— А я тут же привёл вам пример новой власти в Аркайле, которая держится исключительно на страхе.

— Голословное утверждение. Арест глав Домов Охряного Змея и Чёрного Единорога я понимаю и признаю — по-иному было нельзя. Но ни случаи убийства, ни даже заключения в подвалы не имеют доказательств. Досужие домыслы...

— Не такие уж и досужие. Что вы скажете об аресте и казни пран Оррэл и прана Вельма альт Горран из Дома Лазоревого Кота?

— О, Вседержитель! — Охнул менестрель. — Их-то за что?

— За сына.

— За Деррика альт Горрана? Но он же капитан гвардии, один из самых преданных престолу офицеров...

— Да. И убил его светлость Гворра.

— Как? — Ланс ощутил внезапный приступ головокружения, оперся рукой о мачту. — Гворра? Деррик?

— Разве вы не догадываетесь о мотивах убийства?

— Моим кинжалом... Щенок, каналья... — Менестрель вспомнил ненавидящий взгляд гвардейца, которым он сверлил его через решётку. Его злорадную ухмылку, когда Ланс всходил на эшафот и растерянно-разочарованное выражение, когда объявляли помилование. Так вот оно что! Одним ударом кинжала он хотел избавиться сразу от двоих. Воистину, ревность — страшное чувство. Как же оно разительно отличается от любви. Любовь толкает на созидание, на самопожертвование... Ну, конечно, если это подлинная любовь, а не сиюминутная похоть. Зато поступки, продиктованные ревностью, всегда имеют запашок подлости и предательства. Ревнивец жаден, злобен, хитёр. Он способен ударить в спину, написать донос. Многие полагают, что ревность порождается излишне сильной страстью и невозможностью смириться с потерей. Но недаром браккарский поэт Дар-Шенн Злой Язык написал:

Мы с ревностью сроднились — вот беда.

И не избегнем этой страсти никогда:

Она всегда рождается с любовью,

Но умирает вместе с нею не всегда.

Скорее всего, она происходит от зависти. Как это так?! Кто-то посмел кинуть взгляд на то, что принадлежит мне? Не любовь питает ревность, а уязвлённая гордость. Да что же это такое? Кто-то посмел предпочесть не меня? И багровая пелена ненависти застилает взор. Вскоре ревнивец начинает ненавидеть не только того, кто посмел встать на его пути, но и то, к кому он ревнует. Так любовь сменяется ненавистью, но ревность никуда не девается. Она остаётся, и продолжает выжигать душу изнутри.

Ланс зарычал, стукнул кулаком о дерево.

— Вызвать на дуэль он меня не мог? — Махтун пожал плечами, поэтому музыкант продолжал. — Наверное, побоялся. Кстати, что с ним? Арестован или в бегах?

— Он убит.

— При аресте?

— Нет, на дуэли. В день вашего побега из тюремной кареты.

— Кем?

— Капитаном стражи Коэлом альт Террилом из Дома Радужной Рыбы.

— Коэлом?

— Сведения совершенно точные. Получены голубиной почтой. Я тогда был в Эр-Трагере, но у меня нет ни алейшего повода ставить донесение нашего посланника в Аркайле под сомнение. Коэл альт Террил заколол Деррика альт Горрана на заднем дворе герцогского замка, чему было множество свидетелей, а потом отправился погоню за вашей каретой, где и был застрелен браккарцем.

Ланс вдруг представил, как всё происходил в тот солнечный весенний день. Коэл каким-то образом узнал, что к убийству герцога Гворра причастен Деррик альт Горран. Возмутился. Скорее всего, потребовал сознаться. У Коэла всегда были свои, слегка странные представления о чести. Доносить он точно не стал бы, но мог попытаться приволочь изобличённого преступника на суд праны Леахи. Возникла сора, переросшая в поединок. Естественно, капитан стражи, подрабатывавший уроками фехтования, победил. У Деррика не было ни малейшего шанса выстоять против него. Ланс и сам не рискнул бы скрестить шпаги со старинным другом. Мастерство Коэла никогда не подвергалось сомнению. После Коэл помчался, сломя голову, чтобы остановить карету, увозившую менестреля в Северную Башню. Нужно было срочно объявить, что произошла чудовищная ошибка, и Ланс непричастен к убийству Гворра. Ну, а дальше всё вышло так, как вышло.

Менестрель, обтирая плечом мачту, уселся прямо на сырые доски палубы — ветер поднялся довольно сильный и с верхушек волн срывало целые облака мелких холодных брызг. Коэл погиб, спасая его, а узнавать об этом приходится несколько месяцев спустя и от айа-баганца. Какая несправедливая штука эта жизнь! В их неразлучной до недавних времён троице Коэл был лучшим. Самым честным, самым справедливым, самым преданным. Он не витал в небесах, не строил несбыточных планов, а служил отечеству верой и правдой, в отличие от Регнара и Ланса. Вседержитель обделил его магическим талантом и способностью творить музыку, но он ни разу не попрекнул этим своих друзей. Не просил у них денег взаймы, когда приходилось совсем туго, а упорно добивался своей цели, продвигаясь по служебной лестнице медленно, но верно. А они в это время получали награды от герцога и глав Высоких Домов и тут же спускали золото на ветер, даже не задумываясь, что их другу, возможно, не хватает пары монет на новую перевязь или камзол, приличествующий службе при дворе. Он ценил их дружбу и никогда не отказывался от встреч, даже если Жермина пилила его днями напролёт за совместную разгульную пирушку. Он единственный из тройки сочетался законным браком, обзавёлся детьми и ни разу — это Ланс знал совершенно точно! — не изменил супруге. Менестрель не знал, как обстоят дела с женским полом у Регнара, но уж собственные похождения не мог не помнить и не считал свой образ жизни достойным примером для подражания.

Коэл даже погибнуть умудрился, как герой.

А как погибнет он, Ланс альт Грегор, великий менестрель и не менее великий неудачник? На плахе? На колу? Подвешенный за ребро на крепостной стене Айа-Багаана?

И что он оставит после себя? Мелодии, которые всё равно никто не способен повторить? Воспоминания? Вряд ли его будут помнить, как добропорядочного подданного герцога Лазаля. Его славу можно назвать, скорее, дурной, чем доброй. Никто не скажет своему ребёнку — проживи свою жизнь так, как прожил Ланс альт Грегор из Дома Багярной Розы.

— Пран Ланс? — Капитан Махтун участливо склонился к менестрелю. — Зачем вы принимаете всё так близко к сердцу? Всё это в прошлом. Пусть мёртвые вечно блаженствуют в Горних Садах, а нам с вами надлежит заботиться о живых.

Глава 2, ч. 3

Альт Грегор кивнул. А ведь и правда. Погибших не воротишь. Оплакивать их должны жёны и матери. Мужчинам надлежит мстить или же ничего не делать, если для достойного отмщения руки коротки. Он попытался подняться, но резкая боль пронзила грудину. Снова сердце. Похоже, ему теперь противопоказано волноваться. Так недолго и на тот свет угодить. Кстати, отличный ход. То-то же айа-багаанцы расстроятся, когда знаменитый менестрель умрёт от сердечного приступа прямо у них на палубе. Что они скажут княгине? Как оправдаются?

Из-за боли улыбка получилась кривоватая, но Ланс махнул рукой.

— Не переживайте, капитан. У меня случается.

— Что случается? Вы побледнели как полотно! И губы синие... Я помогу вам подняться.

Он подхватил менестреля под локоть и потянул.

— Что с вами?

— Не беспокойтесь, — вяло отмахнулся Ланс, стараясь не обращать внимания на боль. — Моё сердце разбито в мелкие осколки. Чего же вы ожидали?

— Шуточки у вас...

«Да какие к болотным демонам шуточки...» — хотел ответить маг-музыкант, но промолчал. Не хотелось тратить силы на разговоры. Боль убавилась, но не исчезла. Просто из острой, подобно отлично заточенной шпаге, она стала сосущей, как минога, с которыми он едва не сроднился за время вынужденной жизни в Бракке.

— Вы хотели мне что-то показать, пран Махтун?

— Я теперь уж и не знаю, стоит ли...

— Ладно, показывайте. И прекратите держать меня под локоть — я же не прана вашего сердца.

Капитан фыркнул, разжал пальцы и жестом пригласил менестреля следовать за ним. Они поднялись на квартердек фелуки, где вахтенный матрос всем телом налегал на колдершток, а рядом, вцепившись одной рукой в релинг, стоял смуглый средних лет айа-багаанец с бородой, чёрной с проседью, как шкура лисы-чернобурки. Второй рукой он прижимал к глазу медную трубку схваченную, словно бочка обручами, блестящими колечками.

— Ну, что, Эльшер? Что видно?

— Всё то же, капитан, — ответил тот, убирая трубку и протягивая её Махтуну.

— Познакомьтесь, пран Ланс. Это наш шкипер — Эльшер алла Гафур.

— Счастлив знакомству, — слегка поклонился менестрель, изображая радостную улыбку. — Хотя вполне обошёлся бы и без него.

Шкипер сверкнул белозубой улыбкой, прижимая ладони к груди и ловко удерживая равновесие на качающейся палубе.

— Для меня великая честь видеть перед собой известнейшего менестреля двенадцати держав. Теперь нас смертном одре мне будет о чём поведать внукам и правнукам. Жизнь прожита не зря.

Ланс не понял, издевается ли над ним моряк или говорит совершенно серьёзно, а потому на всякий случай решил промолчать. Сам бы он мог так цветисто изъясняться лишь с целью уколоть туго соображающего собеседника. Хотя... Чем демоны не шутят? Вдруг Эльшер алла Гафур, взаправду, входит в число поклонников его мастерства? В какой-то мере, это льстило и согревало душу, ведь плох тот менестрель, который не радуется, что его музыку любят и ценят. Но здесь, в окружении не слишком дружелюбных людей, следовало сохранять каменное лицо, как при игре в карты.

— Вы хотели мне что-то показать? — обратился он к капитану.

Махтун ткнул пальцем в далёкое белесое пятнышко у самого горизонта. Стремительно мчащиеся по небу облака то скрывали солнце, то позволяли ему выглянуть, словно красотка на балу играла веером, кокетничая с пранами. Мельтешащие тени делали поверхность моря похожей на шкуру барса, а потому с первого взгляда было совсем непонятно — корабль это или пенный гребень очередной волны.

— Вы мен льстите, капитан, — усмехнулся Ланс. — Говорят, орёл, парящий в поднебесье, способен разглядеть мышь в траве. Но я — не орёл.

— Увы, никто из нас не орёл. — Лучезарная улыбка капитана озарила квартердек. — Для того, чтобы видеть далеко, мы используем зрительную трубу.

— Что?

— Вот. Обратите внимание. — Махтун поднял ту самую трубку, которую получил от шкипера. — С одного конца стёклышко. И с другого — тоже стёклышко...

— И что?

— А стёклышки непростые, не плоские, а похожие на зерна чечевицы, только больше.

— Клянусь святым Кельвецием, я не понимаю, какая может быть польза от двух огрызков стекла. Хоть на чечевицу они похожи, хоть на тыкву!

— А вот извольте глянуть.

Пожав плечами, менестрель покрутил в пальцах трубку. Мысли его были заняты совершенно другим.

— А скажите, пран Махтун, ведь у капитана Деррика альт Горрана была молодая жена и сын, так?

— Кажется, да.

— А что с ними случилось после ареста главы Дома Лазоревого Кота и его супруги? Не слышали?

— Да неизвестно. Он них в донесении ничего не было.

— То есть, сохраняется надежда, что им удалось спастись?

— Да кому они нужны? Может, их отправили в ссылку в дальнее поместье. Может, бросили в подземелье, не удосужившись никому сообщить об этом. А может, они успели сбежать куда-нибудь.

— Например, во владения Дома Жёлтой Луны... — Задумчиво протянул Ланс.

— Туда-то зачем?

— Жена Деррика из Дома Жёлтой Луны.

— Ну, тогда на её месте я в последнюю очередь попытался бы прятаться у родни. Куда кинутся искать?

— Ну, да... — Менестрелю стало тоскливо и одиноко, несмотря на то, что фелука кишела людьми.

Очень трудно ощущать своё бессилие. Когда хочешь помочь, но обстоятельства оказываются сильнее. Новость о том, что Реналла стала вдовой, отступила перед картиной обстоятельств, при которых это произошло. Опасность её грозила не шуточная. Хоть прана Леаха, вдовствующая герцогиня, хоть её дочь Мариза, которая, по словам Махтуна, захватила власть в Аркайле, с убийцами Гворра шутить не будут. Если родителей Деррика уже примерно наказали, а о Реналле ничего не слышно, это может означать либо то, что она успела скрыться при помощи друзей или родни, либо то, что её держат в подземелье, предполагая для чего-то использовать. И в том, и в другом случае ему надо возвращаться на родину. Можно попытаться прибегнуть к помощи Гвена альт Раста — он производил впечатление благородного человека, особо не верил в вину Ланса, а уж теперь, когда доказана непричастность менестреля к убийству, должен встать на его сторону. В случае, если Реналла в темнице, придётся, конечно, постараться, чтобы вызволить её. Но ничего невозможного не бывает. А если вспомнить, то в Аркайле остался ещё и Коло — ушлый малый, имеющий связи в преступном мире настолько глубокие, что и представить страшно. Если Реналла скрылась, найти её, само собой, будет сложнее, ведь человек для того и прячется, чтобы его не разыскали. Тут, опять же, придётся просить прана Гвена или Коло. Или обоих сразу, лишь бы один не прознал об участии в деле другого. Эти двое любят друг друга почти как кошка с собакой. Но в любом случае, ему нужно вернуться в Аркайл.

Родной Аркайл. Возможно, не земля обетованная, не самая лучшая держава из имеющихся двенадцати... Да, там нет таких учёных-чародеев, как на Браккаре, не пляшут так зажигательно, как на Кринте, не выращивают таких замечательных скакунов, как в Трагере, не делают такой вино, как в Вирулии, и не добывают столько самоцветов, как в Тер-Веризе, но он такой один. Всё равно он — лучший. Его холмы и заливные луга, его реки и отроги гор Монжера. Его гомонящая толпа на рынках, бравые вояки, не раз доказавшие превосходство над каждой из армий мира. Его кроткие и мудрые монахи, его прекрасные праны, с коими не сравнятся женщины ни севера, ни юга. Только сейчас Ланс ощутил, как ему хочется войти в город вместе с толпой крестьян, везущих на рынок нехитрую снедь, скажем, через Тележные врата, пройти не спеша по улицам, заглянуть в Собор Святого Кельвеция, поставить свечку Пергитте в её храме, а потом отправиться в одну из забегаловок, где проведено столько времени, и плотно закусить печёными земляными яблоками со свиными рёбрышками или седлом барашка под чесночным соусом, запить бутылкой доброго вина, светлого, как слеза, и кислого-прекислого... Вот только как это сделать, если ты на айа-багаанской фелуке и отпускать тебя не намерены.

Любой побег из запертой каюты исключён. Да и куда бежать посреди открытого моря. Хотя... Рано или поздно они должны пройти вблизи берегов Трагеры. Там будут калвосские шхеры и пролив Бригасир, память о сражении в котором до сих пор время от времени отзывается болью в плохо сросшейся кости чуть выше щиколотки. Если повезёт, южанам придётся зайти в Эр-Трагер или Лодд, чтобы пополнить запасы воды. Вот тут уж надо приложить все усилия, чтобы сбежать. Мыслимые и немыслимые. Вон, браккарцы на что подозрительны и не доверяют никому в мире, даже своим соотечественникам, а ведь отпускали его в Кранг-Дху повидаться со старинным приятелем. Под честное слово. А если бы он не вернулся? Но тогда он нарушил бы слово. Достойно ли такое поведение благородного прана из старинного Дома? Наверное, нет, если речь идёт о его собственной жизни или свободе. Но если разговор заходит о жизни женщины, которую любишь, и о ребёнке, то, скорее всего, честью можно поступиться. Хотя это и нелегко. Вообще это трудно — приносить в жертву фамильную гордость и честь. Но когда в игре такие ставки... Тогда Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы способен забыть старинный девиз своего рода: «Никогда». Иногда нужно перестать говорить «никогда»...

Но, чтобы появилась надежда на побег, нужно усыпить бдительность айа-багаанцев. Пусть поверят, что он — их друг, полностью смирился с поражением и ничего не замышляет.

Ланс поднёс трубку к глазам.

— Левый зажмурьте, так будет удобнее, — немедленно подал голос капитан судна.

Менестрель послушался его совета.

Он нацеливал трубку вдаль, почти на горизонт, поэтому не сдержал возгласа удивления, когда увидел серовато-синие волны с желтоватыми барашками на гребнях прям перед собой. Он даже опустил зрительную трубку на мгновение. Ну, надо же! Неужели и на Айа-Багаане в чести магия? А как иначе придумать и сделать подобную штуку? Но вряд ли. Менестрель провёл немало времени при дворе Зохры и ничто, даже отдалённо напоминающее волшебство, не укрылось бы от него. Значит, это — наука! Что-то подобное тому, что делал алхимик Прозеро.

— Не бойтесь, смотрите внимательно, ищите корабль на горизонте, — слегка насмешливо произнёс Махтун.

Ланс снова поднёс трубку к правому глазу, крепко, до боли, зажмурив левый.

Совершенно случайно преследовавшее фелуку судно почти сразу оказалось в поле зрения. Каракка. Двухмачтовая. Такие зачастую используют, как посыльные суда или для перевозки важных лиц. Она не может нести столько же пушек, сколько боевая трёхмачтовая, но зато легче и послушнее, когда нужно менять галсы. Фордек раскрашен алым, а орудийные порты погонных пушек обрамлены «веночками» ярко-жёлтого цвета. На каждой мачте кроме обычных двух парусов имелся третий — стаксель. И даже под бушпритом стоял добавочный блинд. Ветер натягивал серую парусину, как грудь дородной поселянки рубаху из домотканой холстины. Красивый корабль. И скоростной.

—Что скажете? — воскликнул над ухом пран Махтун.

Что мог сказать менестрель? Он узнал каракку. Ведь именно на ней он проделал долгий путь от Аркайла до Бракки. При других обстоятельствах он, возможно, темнил бы и недоговаривал. Но ведь он решил «дружить» с айа-багаанцами.

— Это «Лунный гонщик». Браккарская каракка. Я её из тысячи узнаю. Капитан — Бра-Донн тер Арр из Дома Лазоревой Трески. Шкипера зовут Тер-Ган, из какого Дома не знаю.

— Ход у неё хороший?

— Как по мне, очень неплохой. Дар-Вилла тер Нериза утверждала, что «Лунный гонщик» — самая быстроходная каракка на Браккарских островах. — Ланс убрал зрительную трубу и повернулся к капитану. Тот хмурился и жевал губы, словно не решаясь сказать что-то важное. — Скажите, пран Махтун, вы, в самом деле, думали, что браккарцы просто так спустят обиду?

— Не думал. Просто меня поражает скорость каракки. На Айа-Багаане «Бархатная роза» не знает равных в скорости.

— Браккарцы умеют многое, что неподвластно обитателям иных земель.

— Я слышал... — Капитан замялся. — Ну, понимаете, краем уха. Это совсем не моё дело. Простите, если обижу вас. Надеюсь на понимание...

— Да не томите уже. Что вы слышали?

— Моряки на пирсе в Бракке шептались, будто вы можете управлять кораблём посредством магии, — скороговоркой выдохнул Махтун и выжидающе уставился на Ланса.

Рядом охнул шкипер. Оглянувшись через плечо, менестрель увидел, что Эльшер алла Гафур несколько раз осенил себя знаком, охраняющим от происков Отца Лжи. Совершенно бесполезное, на взгляд Ланса, занятие. Уж если ты хочешь уберечь душу от греха, то и веди себя соответственно. К чистому грязь не липнет. А все эти ладанки, оберегающие знаки, поклоны в церквях помогают так же хорошо, как стёганный дублет против шпаги — удар вскользь ещё отразят, но от хорошего укола не спасают.

— Вынужден вас разочаровать, пран Махтун, — вздохнул он. — Слухи обо мне, гуляющие среди моряков и портовых грузчиков Бракки, сильно преувеличены.

— Но они говорили...

— Да, я однажды попытался направить магию на корабль, словно это был музыкальный инструмент. Понимаете ли... Палуба — дека, борта — обечайки, ванты — струны. Я поразился сходству и сделал глупость. Едва не угробил каракку. Кстати, вот эту самую. «Лунный гонщик». Это не в моих силах. И это вообще не в силах человека. Может быть, Вседержитель способен наделять такими возможностями праведников и святых, но я ведь ни к тем, ни к другим не отношусь.

— Но браккарцы утверждали, что вас и похитили только ради этих ваших способностей.

— Что это за болван, у которого язык метёт как помело? Хотел бы я поглядеть на его лицо, когда пран Нор-Лисс вызовет дурака для беседы.

— Есть у меня доверенный человек в команде капитана Бра-Донна. Браккарцы — торгаши. Золото творит чудеса даже с самыми преданными и неразговорчивыми из них. Моего начальника, посланника Абдана алла Гоззар из Дома Алого Аргавана...

— Да будет благословенно имя его! — воскликнул шкипер Эльшер, возводя взгляд к облачному небу.

— Да, несомненно. Так вот моего начальника заинтересовало странное совпадение. Слухи о ваших попытках управлять кораблём и интерес к вашей особе со стороны главного учёного Браккары.

— Меня похитили раньше.

— Ну, мало ли как меняются планы на ходу. Особенно у таких интриганов, как Нор-Лисс.

— Я учил музыке его величество Ак-Орра тер Шейла.

— И каждый день продолжительно беседовали с Нор-Лиссом.

— Знаете, пран Махтун... — Ланс ещё не определился — злиться ему или радоваться из-за такого допроса. — Он задавал мне почти такие же вопросы, как вы сейчас. Но, увы, мне пришлось его разочаровать. Скажу больше, он кое в чём сам проговорился и теперь я могу догадываться, почему корабельные орудия браккарцев бьют дальше, чем береговая артиллерия прочих держав.

— Почему же?

— А почему я должен выдавать вам секреты?

Капитан задумался на мгновение.

— Ну, может быть потому, что я могу обратиться к влиятельным людям при дворе княгини Зохры и смертную казнь вам заменят заключением?

— Пожизненным, конечно?

— Скорее всего, но ключевое слово здесь — «жизнь», вы не находите?

— Несомненно. Но я хорошо знаю княгиню — если ей что взбрело в голову, то не вышибешь ничем.

— Смею вас уверить, её светлость Зохра Лейла алла Табриза из Дома Чёрного Буревестника...

— Да святится имя её во веки веков пред очами Вседержителя, — привычно встрял Эльшер алла Гафур.

— Воистину так. Но должен заметить, пран Ланс, что её светлость обладает очень живым и цепким умом и не упустит возможности использовать что-то на благо государства.

— Или кого-то?

— Или кого-то.

— Всё равно я не стану раскрывать душу до того, как поговорю с княгиней. Мне нужна уверенность, а не пустые обещания.

— Чтобы получить уверенность, нужно убедить её светлость и министров двора, что ваша жизнь ценна. По крайней мере, доказать, что осуществление задуманной мести не пойдёт на пользу державе. А вот тут... — вкрадчиво заметил Махтун. — Вот тут очень пригодилось бы, если бы я мог, как очевидец, подтвердить ваши умения.

— Грубо играете, — скривился Ланс. — Я бы вас в карты раздел бы за полстражи.

— Приходится. Сейчас на мне лежит груз ответственности за шесть десятков соотечественников. Ведь если браккарцы догонят нас, придётся драться.

— Сколько у вас орудий?

— Шестнадцать пушек и два фальконета.

— Очень неплохо. На «Лунном гонщике», насколько я помню, двадцать пушек и шесть фальконетов на верхней палубе. Если перевес есть, то небольшой.

— Борта у каракк крепче и команда больше. Да и калибр пушек побольше нашего будет. Нет, драться то мы будем... Когда Айа-Багаан отступал?

«Ну, в восьми случаях из десяти как раз и отступали», — подумал менестрель, но вслух сказал другое.

— Примите мои заверения, пран Махтун, что когда придёт время для боя, я буду сражаться плечом к плечу с вами. Возвращаться на Браккару мне никак нельзя. — Он даже передёрнулся, представив ярость Дар-Виллы и немигающий взгляд Нор-Лисса. — Поэтому я с вами. Спина к спине у мачты, как говорится. Если конечно, мне дадут шпагу. Своей-то у меня теперь нет.

— Дадут, — кивнул капитан. — Но я буду очень признателен, если вы всё-таки попытаетесь ускорить «Бархатную розу» посредством магии.

— Ничего не могу обещать, но если представится такая возможность. Главное, помните — я всецело на вашей стороне. Клянусь стигматами святого Трентильяна.

— Ах, пран Ланс, если бы вы знали, сколько раз в этой жизни я клялся... Но вам я верю.

— Так мне позволят беспрепятственно передвигаться по палубе?

— Пока нет. Через пару дней позволю.

— А что изменится за пару дней?

— Станет понятно, преследует ли нас этот «браккарец» или я устроил напрасную панику.

— Понятно. Честно. Доходчиво.

— Видите? У вас нет оснований сомневаться в моей честности.

— Тогда позвольте просьбу.

— Какую?

— У вас на фелуке есть хоть один музыкальный инструмент? Ну, хоть самый завалящий. Скучно сидеть безвылазно в каюте.

— Найдём. Эльшер!

— Моё внимание ловит ветер вашего красноречия, мой капитан.

«Похоже, он всегда так разговаривает. Не приведи Вседержитель такого собеседника».

— Будь добр, Эльшер, принеси сегодня, как сменишься с вахты, свою флейту.

— Слушаюсь, мой капитан.

— Что за флейта? — оживился Ланс. — А то знаю я вас, музыкантов доморощенных. Кому-то и окарина — флейта.

— Нет, хорошая флейта! — обиженным голосом возразил шкипер. — Пикколо. В Кевинале покупал на рынке. Палисандровая, с серебром.

Подумав, менестрель кивнул.

— Приносите, пран Эльшер. Играл я на кевинальских флейтах. Попробуем, чего эта стоит. А вы, пран Махтун, распорядитесь подать мне что-нибудь поесть. Это по вашей милости я уже около трёх суток голодаю.