Импровиз. Магия менестреля

Пролог. Ч. 1

Утро не задалось с самого начала.

Ворота монастыря отказывались открываться, как если бы обладали собственной волей. Вначале привратник никак не мог засунуть ключ в скважину замка. Вот вроде бы всё в порядке — скважина на месте, ключ на связке, а не лезет. Отец Сабан уже начал терять терпение, столь необходимое священнослужителю, за что был готов наложить сам на себя епитимью. Ну, к примеру, две ночи кряду читать молитвы, лёжа на каменном полу в часовне. Однако потом оказалось, что гундосый и кашляющий привратник, простудившийся где-то на сквозняке, перепутал связку.

Отец Сабан подозревал, что рассеянность привратника имела корни отнюдь не в телесном нездоровье, выразившемся в головной боли и ломоте в суставах, как утверждал монах, а в способе лечения, который он выбрал. Судя по мощному перегару, он боролся с недугом горячим красным вином с корицей и перцем. Спору нет, многие знахари советовали бы именно этот способ. Вопрос в количестве.

Пока похмельный монах рылся в сторожке в поисках нужной связки ключей, поминая при этом всех святых так, что позавидовал бы и грузчик с доков Аркайла, стал беспокоиться ослик отца Сабана. Вообще-то бывший духовник его светлости настаивал на том, чтобы исполнять обет пешком, но отец-настоятель едва ли не несильно потребовал от него всякий раз брать в хлеву осла. Зверь сей верой и правдой служил монахам вот уже четверть века, обзаведясь при этом раздувшимся брюхом, «проваленной» спиной, торчащими маклоками и благородной сединой на морде. Чернецы обители святого Бердана, покровителя земледельцев и скотоводов, между собой звали ослика — Тома, в честь известного богослова и философа, прославившегося кроме учёных трактатов упрямством за которое он и был отлучёно от Церкви два века назад епископским собором Унсалы. Отец-настоятель, узнай об этом, был бы весьма разгневан. Во-первых, упоминание в обители имени еретика категорически не нравилось его преподобию, отцу Бастиану, а во-вторых, он не приветствовал, когда животных называли человеческими именами.

Отец Сабан, служивший Церкви Аркайла на протяжении сорока пяти лет, из которых двадцать был духовников его светлости герцога Лазаля, рвения настоятеля не разделял. Живя при дворце, он насмотрелся таких грешников и грехов, что мелочи, подобные наречению осла, даже не замечал. Зато очень хорошо видел, что его «скакуну» не нравится покидать тёплое и уютное стойло до рассвета, стоять на покрытых росой булыжниках монастырского двора и ждать далёкого — по ослиным меркам, конечно же, — путешествия. Ослик прядал ушами, постукивал копытом по камням и уже начинал дёргать хвостом — ну, прямо как разъярённый кот. Присуще ли это одному лишь старичку Томе или всем ослам материка, Сабан не знал — его опыт общения с ослами был куда меньше, чем опыт общения с герцогом Аркайла. Обитая во дворце, духовник его светлости порой выезжал со всей челядью на охоту или просто на прогулку, но на коне.

Наконец явился привратник. Твёрдо выдержал укоризненный взгляд отца Сабана — монах наверняка не догадывался, что его красноречие стало достоянием не только захламлённой сторожки, но и ушей благообразного старика в чёрной рясе и чёрной скуфейке, который ещё недавно не боялся вести открытый спор с его светлостью. Замок щёлкнул. Монах, налегая всем телом, открыл тяжёлую створку ворот. Сабан потянул осла за уздечку, но Тома заупрямился, упёрся всеми четырьмя.

Не везёт так не везёт. И ничего с этим не поделаешь.

— Хворостиной его, — проворчал привратник, высмаркиваясь в два пальца.

— Жестокосерден ты, сын мой, — покачал головой отец Сабан. — Неужто ростки милосердия ещё не проросли в душе твоей из зёрен, посеянных Вседержителем?

— Да буду я с ослами ещё нянчиться...

— Грех, сын мой, грех. — С укором проговорил бывший духовник герцога. — Всякая тварь земная достойна уважительного отношения, если не проявляют бессмысленной злобы и жестокости по отношению к человеку. Будь добр, упрись скотине в круп.

Монах бессловесно заворчал, будто здоровенный кот, но ослушаться и не подумал.

Отец Сабан потянул за уздечку, привратник навалился Томе на круп. Несмотря на сопротивление животного, победа вновь оказалась за людьми. Ослу удалось поквитаться лишь с одним из них. Едва оказавшись за порогом, он взбрыкнул и угодил коптом прямо по коленке привратника. Тот охнул, зашипел, явно желая пройтись по родным и близким всех знакомых святых, но постеснялся отца Сабана, прикусил губу и просто запрыгал на одной ноге.

Священник благословил его широким жестом и взгромоздился на осла, свесив ноги в одну сторону — по-женски. Иначе в рясе не получалось. Тома крякнул совсем по-человечески, тряхнул головой, но отец Сабан хлестнул его по шее поводьями и ослик затрусил по дороге навстречу поднимающемуся над морем солнцу.

Монастырь святого Бердана, который прославился тем, что молитвой к Вседержителю вызвал дождь через три месяца иссушающей жары, когда с неба не сорвалось ни единой капли влаги и селяне Аркайла готовились к голодной смерти, стоял от Тележных ворот Аркайла в одной страже неторопливой езды. По меркам герцогства — рукой подать. Кстати, Тележными эти ворота назывались из-за постоянного потока повозок, вливавшихся в чрево столицы. Многочисленных обитателей города нужно было кормить. Ну, и кроме того, изрядная часть товаров, которые потом грузились на пузатые корабли и отправлялись в Кевинал, Вирулию, Тер-Веризу, на Айа-Багаан и Браккарские острова, тоже доставлялась телегами.

Осенью повозки шли одна за другой, часто не останавливаясь и после заката. Пыль над дорогой до начала затяжных дождей стояла столбом. Сейчас, в начале лета, конечно, ничего подобного ожидать не следовало. Тем более, после холодной зимы. Да ещё давали себя натянутые отношения с Унсалой.

Отец Сабан четверть века верой и правдой служил Аркайлу. И державе, и Церкви. Быть духовником правителя ой как непросто. Особенно у такого, как герцог Лазаль. Спору нет, для страны он сделал немало полезного. Острый ум, сила воли, образованность, просто удивительная для современных пранов, ищущих пути полегче и в жизни, и в учёбе, и в служении отечеству. Но вместе с тем порывистость, резкость в суждениях и упрямство, в котором герцог не уступал тому же ослику Тома. Герцог легко принимал решения — чаще удачные, а иной раз и не очень. Но однажды утвердившись в каком-то мнении, менял его очень неохотно. Духовник использовал всё своё влияние, чтобы смягчать суровый нрав правителя. Не всегда, правда, Сабан считал это необходимым. Когда лет шесть или семь назад Лазаль дал жёсткий окорот буяну-менестрелю, священнослужитель не возражал. Но против ссоры с королем Ронжаром выступал твёрдо, понимая, что вражда между Унсалой и Аркайлом не приведёт ни к чему хорошему. Лазаль настоял на своём решении. И, как выяснилось, жить никому легче не стало.

А как сабан боролся с многочисленными фаворитками его светлости! Нет, конечно, отец Сабан не вступал в противоборство с прекрасными пранами, которые в поисках долгосрочной или кратковременной выгоды, тут уж кому как повезёт, прыгали в постель Лазаля. Он пытался увещевать самого герцога.

Лазаль овдовел очень давно. С тех пор не мог остановиться, подыскивая себе пару. Казалось бы, зачем? Наследник у него был. Даже внуки. В скором времени, после замужества Маризы, ожидались и правнуки. Усиление Дома Чёрного Единорога можно было достичь — да его и достигли! — исключительно за счёт матримониального союза с Домами Охряного Змея и Серебряного Барса. Нужно было и для Айдена подобрать какую-нибудь невесту, возможно даже не из Высокого Дома. Это тоже способствовало бы усилению «чёрных единорогов». Но в Лазаля словно демон вселился. Вот уж, правда, в простонародье говорят: седина в бороду — бес в ребро. Герцога-вдовца не интересовали почтенные вдовы от сорока и старше, как ему советовали все приближённые, включая родственников и духовника. Он вовсю ухлёстывал за молоденькими девицами и замужними пранами до тридцати лет. А те и рады стараться — отвечали герцогу исключительно взаимностью. Должно быть, каждая спала и видела себя рядом с ним в тронной зале Аркайлского дворца. Молчали строгие во всех иных случаях родители, помалкивали даже самые ревнивые мужья, хоть им какой резон был терпеть? Этого отец Сабан не понимал. Но, признаться, он не понимал и многого иного из того, что творилось в Аркайле последние десять-пятнадцать лет. Может, мужья из не богатых и не именитых Домов рассчитывали на укрепление в тени Чёрного Единорога? Может, попросту боялись... Кто его знает?

Единственное, что немного успокаивало отца Сабана, так это признание герцога, сделанное на одной из исповедей. Оказывается, его светлость не мог плодить бастардов. Так получилось. В одной из войн с Трагерой, лет через пять после рождение наследника Гворра, он подцепил дурную болезнь, вылечился благодаря искусству войскового врача, о котором тайком шептались, что он использует запрещённое давным-давно волшебство, а не только отвары и целебные мази. Но лекарь сразу предупредил его светлость, что детей у того больше не будет. Похоже, Лазаль особо не расстроился, ведь Дом Чёрного Единорога после него возглавил бы Гворр, а нет, так его младшие братья-погодки. Но по известным причинам его светлость скрыл новоприобретённую особенность как от супруги, так и от аркайлского дворянства. Тем более в молодости его всё-таки больше интересовали войны во благо государства, чем юбки и смазливые мордашки. Это уж потом, укрепив границы, утихомирив внутренних врагов и договорившись с внешними врагами, он начал скучать. Ну, и так получилось, что горячка унесла герцогиню. Избыток свободного времени впрок его светлости не пошёл.

Духовник, сколько не увещевал Лазаля, сколько не просил умерить похоть, угрожая карами небесными или взывая к понятиям о чести, успеха не достик. Он уже был готов согласиться на одну-две постоянные любовницы, несмотря на заповедь Вседержителя, запрещающую прелюбодейство. В конце концов, большинство аркайлских пранов так и поступали. А пожертвования Лазаля на Церковь превосходили милостыню большинства дворянских Домов. Но герцог не унимался. Пока не появилась баронесса Кларина из Дома Сапфирного Солнца.

Отец Сабан после не раз задавался вопросом — мог ли он помыслить совсем недавно, что будет рад связи Лазаля с одной из его подданных. Именно рад! Ужас, да и только. Но следовало признать, что синеокой черноволосой красавице удалось добиться того, чего тщетно пытался достичь духовник герцога на протяжении долгих лет. Она отучила Лазаля бегать за юбками. Если у его светлости могла быть любовница, то одна единственная — Кларина.

Счастье отца Сабана продолжалось довольно долго, пока он не стал замечать, что баронесса оказывает знаки внимания не только герцогу, но и его сыну. Духовник ждал семейного скандала, но, к удивлению, ничего не происходило два или три года. Сиятельные праны оставались в неведении, а Кларина творила, что хотела, купаясь в роскоши и доводя до безумия всех представительниц Домов Аркайла, которые тем или иным образом претендовали на благосклонность главы Дома Чёрного Единорога и его наследника.

Вот с какой целью она устроила заговор после смерти Лазаля, отец Сабан не знал. К тому времени он отказался от службы духовника и ушёл в монастырь святого Бердана, поскольку чувствовал острое желание искупить вину... Какую? Этого он точно сказать не мог. Но пожилому священнику казалось, что он что-то упустил, чего-то не достиг. Одолевали тяжёлые мысли, что Аркайлу ещё предстоят «тёмные» дни. Не хорошее что-то виделось в коронации слабоумного герцога. Но епископ Гурвик принял решение и менять его не собирался. Зная много лет его преосвященство, отец Сабан догадывался, что же именно сделало пастыря столь сговорчивым и не сомневался, что братья-бароны Шэн и Льюк из Дома Охряного Змея используют выпавшую на их век удачу по полной.

За такими невесёлыми размышлениями бывший духовник его светлости, а ныне сборщик милостыни для монастыря, преодолел большую часть пути между обителью и городом. Кое-кто из селян всё-таки решил подняться засветло, чтобы успеть на рынок раньше других. Теперь земледельцы неспешно переговаривались, ожидая, когда стражники откроют ворота. Обсуждали цены и спрос на прошлогоднюю капусту, на земляные яблоки, которые долежали до лета, на зерно и пиво.

Над башней, защищавшей Тележные ворота, розовело небо. По всей видимости, солнце, невидимое из-за стен, начинало выползать из моря, словно чудной, алый круглый зверь, дарующий свет и тепло всему миру.

Отец Сабан спешился, накинул уздечку на куст шиповника. Седлом он не пользовался, кидая на спину животного тряпку, поэтому и не возникло нужды расстёгивать подпруги. Тома обрадовался, приободрился и, поставив уши «торчком» принялся объедать листочки.

Сам же священник помолился Вседержителю, повернувшись лицом на восток, и присел на пригорок. Чёрная ряса тут же напиталась росой. Не самое приятное ощущение, но дожидаться открытия открытии ворот стоя он не хотел — колени к концу дня обязательно начнут болеть так, будто в них залили расплавленный свинец, значит, лучше заранее их не перетруждать, иначе боль придёт ещё до полудня.

Сквозь неплотно прикрытые веки Сабан подглядывал за рассветом. Он всегда любил это время дня. На рассвете, казалось, жизнь пробуждается, свет вступает в борьбу с тьмой, добро со злом, вера с неверием. В такие мгновения приятно обманывать себя, что лучшее берёт верх над худшим и всё будет хорошо...

— Прошу прощения, святой отец, — раздался над головой вежливый голос. — Вы позволите присесть рядом?

Отец Сабан открыл глаза. Рассвело уже достаточно, чтобы хорошо рассмотреть вопрошающего. Невысокий мужчина. Стройный, темноволосый с лёгкой сединой в висках. Небольшие ровно подстриженные усики. Внимательный взгляд. Но волосы нечёсаные, на щеках недельная щетина, под ногтями грязь, а одежда знавала лучшие дни — один рукав суконного камзола надорван и в прореху видно голое тело. Узкие шоссы забрызганы жиром и кое-где прожжены. Одно голенище растоптанного сапога сползло, а подошвы подвязаны верёвочками. Священник всё это разглядел за считанные мгновения. Сказывалась давняя привычка определять, чего ждать от явившегося к герцогу очередного прана.

— Если не боишься намокнуть, присядь, сын мой, — сказал он. — Присядь.

— Не боюсь. — Оборванец улыбнулся и плюхнулся на росяную траву рядом с Сабаном. — Лучше намокнуть, чем торчать, словно аист. Но ещё раз прошу прощения, что прервал ваши размышления. Вы, должно быть, размышляли о возвышенном?

— Да, сын мой. Я размышлял о борьбе добра со злом.

— О... — Протянул незнакомец. — Вечная тема. Вся моя жизнь посвящена ей. — И представился, кивая. — Меня зовут Жако. Ударение на последний слог.

— Можешь называть меня — отец Сабан.

— Я рад знакомству, святой отец.

— Похоже, Жако, ты переживаешь не лучшие дни.

Оборванец вздохнул, замялся, но ответил честно.

— Да, отец Сабан. Я не всегда нищенствовал и побирался, выпрашивая медяки и куски хлеба у селян, которые ничего не видели, кроме плуга и серпа. Я был купцом. Причём, не из бедных.

— Что же ввергло тебя в пучину бедности? Пьянство, азартные игры? А может, увлечение женщинами? — Прищурился священник.

— О, нет, святой отец. Единственный мой враг — проклятая невезучесть. Я владел двумя кораблями, ходившими в Вирулию и на Айа-Багаан. Туда зерно. Оттуда рыба и вино. Я был уважаемым человеком и дом мой был побогаче, чем у многих пранов, которые носят шпаги и кичатся древним гербом своего Дома. А потом начались неприятности. Вседержитель видит, я их не призывал на свою голову... Вас не утомили мои жалобы, святой отец?

— По-моему, ты ещё не начал жаловаться, сын мой, — улыбнулся Сабан мягко и благожелательно, как он привык поддерживать исповедующихся.

— Спасибо. Хоть кому-то не всё равно моё горе. Хотя я понимаю, что всё равно, но вы, по крайней мере, не простите меня заткнуться и не зудеть. Извините за грубое слово, святой отец.

— Ничего, сын мой, продолжай. В душевном смятении человек и не такого наговорить может.

— Так вот год назад, весной, один из моих кораблей взяли на абордаж браккарцы. Помните, святой отец, как наш покойный герцог распинался о дружбе и взаимной любви с браккарским королём?

— Ещё бы мне не помнить... — вздохнул священник.

— Ну, а пиратам наплевать на дружбу между королями. Бурдильонское вино из Вирулии можно дорого продать, да и само судно, взятое как приз, тоже стоит недёшево. Подумаешь, купцы Аркайла несут убытки. Зато наш его светлость может заявить о взаимовыгодной дружбе между державами. Я даже не стал подавать жалобу. Не хватало, чтобы после моего иска меня же и кинул в подземелье, обвиним в клевете на дружественный народ. Какие пираты? Откуда? Знаем мы это правосудие из дворца...

— Мне кажется, сын мой, ты возводишь напраслину на покойного герцога Лазаля. Грех это. Он всегда отличался справедливостью, — возразил Сабан и сам задумался — верит ли он в слова, произнесённые только что? По всему выходило — нет, не верит. Да, его светлость, в делах и словах всегда руководствовался выгодой Аркайла. Но он никогда не принимал во внимание выгоду отдельных своих подданных. Кроме, разве что, Высоких Домов. И то не всякий раз, а лишь тогда, когда их выгода совпадал с выгодой Дома Чёрного Единорога. Но нельзя же в этом признаваться первому встречному. Поэтому бывший духовник покачал головой. — Нужно смирять гордыню. Вседержитель посылает нам испытания, проверяя крепость духа и веры.

— Ну, да... И думать о борьбе бобра с козлом. Простите, святой отец, добра со злом, конечно же. Это я никак не могу смирить гордыню. Признаюсь, я очень злился. Даже полдюжины тарелок дома разбил. С женой поругался... Но потом подумал — да, а ведь в самом деле, это Вседержитель испытывает мою веру. Надо молиться и работать. В конце концов, у меня оставался ещё один корабль. Я заложил дом, чтобы расплатиться с долгами и снарядил груз на Айа-Багаан. Сукно, зерно, вина, лоддский сыр... Знаете, такой твёрдый, хоть пушку головкой заряжай? Всего две ходки на острова и обратно и я снова богатый человек. Но... Вседержитель снова решил испытать меня. Наверное... Прошлой осенью корабль мой вышел в путь. Шкипер рассчитывал вернуться до холодов. Он не вернулся и по сей день. Я уже не жду ни корабля, ни груз, ни команду.

— Это серьёзное испытание, сын мой.

— Само собой, святой отец, само собой. Я тоже так подумал. Хотел начать жизнь сначала. Какие мои годы? Только за сорок перевалило. Но все товары, купленные в долг, пропали вместе с кораблём. Дом мой забрали в уплату долга. Все попытки выкарабкаться упирались в нехватку наличности для начала дела. Все купцы, все банкиры знали, что я разорён. Пришлось перебраться в припортовый квартал, в самые трущобы. Искал случайные заработки. Понемногу продавали украшения жены, дорогую одежду, потом всё подряд. Зиму перезимовали, но поняли — мы теперь нищие без единого медяка.

— И что же дальше? — спросил отец Сабан, содрогаясь в душе. Он очень хорошо знал, на какие шаги порой толкает людей, привыкших к сытой жизни, нищета и отчаянье.

— Да не знаю. Я отвёл жену с детьми к брату. У него мельница неподалеку от Ростала, это в землях Дома...

— Дома Серебряного Барса, я знаю.

— Ну, да. Отвёл вот. У брата самого мал мала меньше по лавкам, но, сказал, что прокормит. А я вот вернулся. Попробую начать жизнь с начала.

Жако развёл руками, словно пытаясь показать себя во всей красе.

Отец Сабан отвёл взгляд и вздохнул. Ему хотелось верить, что у разорившегося купца всё получится, но опыт, приобретённый с годами, говорил — нет, это не возможно. Он не припоминал такого случая, чтобы начавший тонуть человек выплыл. Жизнь это такая глубокая яма, замоленная вязкой густой жижей, которая засасывает и тянет на дно. Пройдёт полгода и Жако погрязнет в долгах окончательно, пытаясь любой ценой поправить благосостояние. Проиграется в карты или кости и будет зарезан на узкой кривой улочке припортового квартала. Возможно, сопьётся от безысходности и замёрзнет зимой в сточной канаве с ледяной водой. Или захлебнётся в ней же летом. А если желание разбогатеть пересилит в его душе постулаты Веры, то Жако ступит на скользкий путь воровства, грабежа и разбоя. Следовательно, найдёт свою гибель на виселице. Или получит нож под ребро от подельников, имеющих своё мнение о справедливом распределении добычи. Но, как бы то ни было, конец один.

— Может, тебе, сын мой, лучше обратиться в монастырь? Я могу замолвить словечко. Работа найдётся, на прокром хватит...

— Ну, уж нет. Мне на прокорм мало. Я хочу стоять на ногах. Я хочу покупать то, что хочу! — Жако гордо расправил плечи.

— Тяжело тебе придётся, сын мой.

— Я знаю.

— Тогда могу пожелать тебе удачи и благословить.

— Спасибо, святой отец.

Они оба замолчали.

Где-то далеко-далеко на высокой башне, которая уступала только донжону герцогского замка, зазвонил клепсидральный колокол. Первая дневная стража. Сутки в Аркайле делились на шесть дневных и четыре ночных стражи. Когда-то, во времена прадедов, закладывавших основы державы, их продолжительность определяли «на глазок». Первая дневная начиналась на рассвете, а шестая заканчивалась на закате. Так и получалось, что зимой дневные стражи сокращались, а зимние увеличивались, а летом всё было наоборот. Но потом хитромудрые механики выдумали клепсидры, и в Аркайле начался точный отсчёт времени. Теперь летом первая стража начиналась после рассвета, а зимой — до. Постепенно все горожане привыкли и, волей-неволей, прислушивались к колоколам клепсидральной башни, отбивающим стражу. А по сёлам и замкам мелкопоместных дворян время определяли по старинке — по солнцу и звёздам.

Пролог. Ч. 2

С первыми же ударами колокола, крестьяне, привезшие запасы на продажу в город, зашевелились, поспрыгивали с телег и, вытягивая шеи, начали выглядывать городскую стражу, которая должна была открывать ворота. Отец Сабан не торопился. Он прекрасно знал — стражники ленивы и неповоротливы. Любят поспать, а высокородных гостей в столь ранний час не предвидится, значит, их появления можно дожидаться полстражи, а то и дольше. Судя по всему, Жако тоже об этом знал. Он не сдвинулся с места, с улыбкой наблюдая за суетой земледельцев.

— Огребут сегодня стражники, — вдруг сказал он, поворачиваясь к отцу Сабану.

— Думаешь, сын мой?

— Уверен. Поглядите, святой отец. Сегодня в город стремятся с утра не только счастливые обладатели двух мешков муки и гуся, но и благородные праны. Не один и не два, замечу.

Священник последовал его совету. В самом деле, невидимые в предрассветном сумраке появились всадники, решительно затесавшиеся в жидковатую вереницу тележек и возов. Где они прятались до того? Ну, может, так же сидели, как и Сабан с Жако, но только лишь на противоположной обочине. А не исключено, что выехали с гостиного двора — их в Аркайле у каждых ворот было по нескольку штук — и снаружи стен, и внутри — на любой вкус, от самого взыскательного до самого неприхотливого, и на любой кошелёк, от тощего с несколькими медяками до раздувшегося от новёхоньких «лошадок». Но это, впрочем, и не важно. Около дюжины пранов самого разного достатка. Розовые лучи рассветного солнца позволяли рассмотреть их во всех подробностях. Кто-то в дорогом камзоле с серебряным шитьём и золотой серьгой в ухе. Кто-то в потёртом кожаном жаке, который, по всей видимости ещё дедушка благородного прана надевал под кирасу, если судить по отметинам ржавчины. Один гордо восседал на спине мощного скакуна трагерской породы — тяжёлая голова, мускулистая шея, глубокая грудь и широкие копыта. Другой оседлал тощего одра с обвисшими ушами и вылезшей на боках шерстью. Некоторые путешествовали в одиночку, а иных окружала стайка слуг. Объединяло, на взгляд отца Сабана, их лишь одно — всем пранам ни с того ни с его захотелось въехать в город в числе первых, рано-рано на рассвете. Желание большинству дворян не присущее.

Не скрывая удивление, бывший духовник Лазаля поделился своими мыслям со случайным собеседником.

Жако усмехнулся, показывая отличные зубы — белые и ровные, как у шестнадцатилетнего юнца.

— О, нет, святой отец. Их объединяет вовсе не это. Хотя для служителя церкви, который проводил дни в молитвах вдали от светской жизни, эта ошибка не удивительна.

Отец Сабан даже оскорбился слегка. Пенять ему, четверть века прожившему во дворце герцога, не удалённость от светской жизни? Но Вседержитель учил людей смирению и потому священник мгновенно взял себя в руки, погасив вспышку гнева в самом зародыше, не дал из тлеющей искры разразиться пламени, способному, прежде всего, выставить его в нехорошем свете. Ведь несдержанный священник, прежде всего, плохой священник. Какое право имеет он учить паству смирению, если сам несдержан и порывист? Попробовал рассмотреть пранов повнимательнее.

— Не ломайте голову, святой отец, — пришёл ему на выручку Жако. — Видите того носатого прана на светло-сером коне?

— Того, который выслушивает нравоучения от слуги?

— Да, именно его. Похоже, лет двадцать назад этот слуга усаживал своего хозяина на горшок. С тех пор у них установились доверительные отношения. Даже слишком доверительные.

— Всё может быть, — включился в игру Сабан. — Очень вероятно, что слуга этот порол прана в отрочестве по распоряжению благородного папеньки, не желающего утруждать себя работой, присущей черни.

— Вам видно его герб?

— С годами я всё хуже и хуже вижу вблизи, скоро читать «Житие» не смогу. Но на расстоянии глаза ещё не подводили меня. Это жёлтый горностай. Или ласка.

— Правильно! Дом Жёлтого Горностая. Они вассалы Дома Серебряного Барса. Довольно богатый Дом в трёх днях пути к северу от Аркайла. Теперь смотрите на того оборванца, у которого конь вот-вот упадёт и сдохнет.

— Плохо видно. Вышивка совсем затёртая. Что-то красноватое и рогатое.

— Дом Пунцовой Козы. Разорились ещё три поколения назад. Говорят, глава Дома сам ходит косить вместе с той дюжиной крестьян, что ещё у него сохранились. Но они никогда не стремились на службу к Дому Чёрного Единорога. Полагаю, всё дела в какой-то старинной обиде. И, кстати, они тоже вассалы Дома Серебряного Барса.

— Ты думаешь, сын мой, этот юноша едет в Аркайл в поисках службы?

— А зачем ещё едут в столицу отпрыски Домов, которым не за что даже новые сапоги купить? Гляньте, у него подошва почти отвалилась. Совсем как у меня.

— Откуда ты так хорошо знаешь гербы Домов, сын мой? — Удивился отец Сабан. — Ведь ты же купец, а не гвардеец.

— Я достаточно долго жил в Аркайле. Занимался торговлей. Когда только начинал, то сам ездил, покупал зерно по округе. Потом, когда разбогател, ко мне приезжали и купцы, и праны... Даже из Высоких Домов. Поневоле начнёшь разбираться в гербах Домов и кто кому служит. А эти старые ссоры! Они уже и не помнят, чей дедушка первый начал, чья мозоль на балу пострадала, зато за шпаги хватаются при каждом удобном случае. Вот как-то раз зашли ко мне... Впрочем, не буду вас утомлять, святой отец. Посмотрите лучше на третьего. Во-он на того красавчика с серьгой в ухе, расфуфыренного, как продажная девка... Ой, простите, святой отец, снова я показываю себя не с лучшей стороны.

— Главное, что ты раскаиваешься, сын мой. А ведь ты раскаиваешься?

— Конечно, святой отец. А как же иначе?

— Ну, вот и хорошо. Так на кого, говоришь, посмотреть? На во-он того прекрасно одетого благородного юношу на...

— На замечательном гнедом жеребце трагерских кровей. Вы видите его герб.

— Отлично вижу. Лазоревый Ёж, вышитый бисером. Или даже сапфирной пылью.

— Не удивлюсь, если так. Его папенька очень богат. Просто до неприличия. Вполне возможно, что Дом Лазурного Ежа скоро станет вровень с Высокими Домами. Только захотят ли «серебряные барсы»? Ведь он тоже их вассал.

Священник почувствовал, что его охватывает азарт. Хоть он уже лет сорок не играл в кости — последний раз баловался совсем юным послушником. Прослеживалась определённая закономерность. Ну, не могло же быть случайным совпадением то, что три подряд молодых прана, приехавших в столицу оказались вассалами Дома Серебряного Барса. А как насчёт остальных.

— А тот светловолосый, похожий на браккарца, на вороном коне? — Спросил он.

— Это тот, у которого уздечка с капсюлем? Дом Белого Пса. Вассал «барсов».

— А молоденький совсем в бордовом берете? У него зелёная лошадка на камзоле.

— Дом Зелёного Коня. Тоже вассал.

— А с медведкой?

— Дом Медной Медведки. Их должно быть два брата. Погодки. Тоже вассалы «барсов».

— Мне кажется, об остальных и упоминать нет смысла?

— Можете поверить мне на слово. Все собравшиеся здесь праны, богатые и бедные, именитые и не очень, связаны вассальной присягой с Домом Серебряного Барса.

— И зачем они здесь?

— Вот этого, святой отец, я вам сказать не могу.

— Зачем же тогда, сын мой, ты привлёк к ним моё внимание?

— Да просто так, святой отец, — усмехнулся Жако. — Надо же о чём-то поговорить, пока стражники открывают ворота.

— Ты думаешь? — начал Сабан и осекся.

Открылась небольшая потайная дверка, «врезанная» в городские ворота, оттуда вышел стражник с нашивками десятника и громкими криками принялся отгонять от входа крестьян с подводами. Получалось не очень хорошо. Несмотря на его напор и желание черни показать лояльность к даже самой мелкой власти, телеги вместо движения ёрзали туда-сюда. Лошади ржали, налегали на постромки и бешено вращали глазами, не понимая, чего от них хотят. Один воз сильно подвинулся назад, сломав оглоблю стоявшей за ним телеги. Крики от этого только усилились. Тем временем заскрипели створки ворот — на каждую из налегало по четыре стражника. Медленно — окованные сталью дубовые доски не так просто ворочать — они распахнулись, открывая въезд в город. Тележные врата были в Аркайле самые широкие и не защищались барбаканом — их, как и венчавшую вход башню, стоили уже в те годы, когда державы северного материка научились заканчивать войны в чистом поле, изнуряя после проигравшую сторону контрибуцией и аннексией территорий. Времена захвата городов остались в далёком прошлом. По той же самой причине мост через защитный ров не делали подъемным. Если враг подступит, его можно обложить вязанками с хворостом, облить маслом и сжечь.

Под крики десятника вперёд выдвинулись благородные праны. Телеги отогнать не удалось, но получилось сдвинуть таким образом, чтобы между ними и обочиной могли проехать два всадника в ряд.

Жако вскочил на ноги.

— Прошу простить, святой отец, я побегу. Может, удастся что-то подслушать, — подмигнул он удивлённому отцу Сабану.

— Грех это, сын мой.

— Ничего, Вседержитель мне его простит. — Бывший купец задержался на миг. — А скажите, святой отец, ведь, если ты хотел убить человека, но передумал, это зачтётся при входе в Горние Сады?

— Желать смерти ближнему своему — само по себе грех, — покачал головой священник. — Но если подумать, то — да. Зачтётся. Убийство — второй смертный грех после идолопоклонства.

— Спасибо, святой отец. Значит, такую малость, как подслушивание или подглядывание, святой Микал мне по любому простит. Благословите, святой отец.

Жако склонил голову и отец Сабан наложил ему ладони на темя ещё до того, как успел сообразить, что его собеседник не исповедовался и, скорее всего, не постился до того. Хотя нет. Постился, судя во внешнему виду, наверняка. А вот не исповедовался, это точно.

— Благословляю тебя, сын мой, на добрые поступки и праведную жизнь от этого рассвета до заката сего дня.

— Благодарю, святой отец, — оборванец ещё раз поклонился, на этот раз изысканно, будто и сам бы благородным праном, а потом кинулся к мосту, на который входила уже последняя парочка вассалов Серебряного Барса. Те самые братья погодки из Дома Медной Медведки.

Пристроился сзади на расстоянии, достаточном, чтобы слышать беспечную беседу, но за пределами досягаемости подкованного копыта.

«Зачем Чёрный Джа передал мне заказ на убийство этого монаха? — думал он при этом. — Понимаю, что он долго жил при дворе — духовник Лазаля... Но он же за все эти годы не удосужился даже разобраться во взаимоотношениях Домов. Или удосужился, но очень хорошо это срывает? Тогда надо признать, что он лицедей, не хуже меня. В любом случае, Чёрный Джа должен понимать, что я не берусь за любую работу. Даже если за неё платят две сотни «лошадок». Кстати, кто же мог отвалить такую уйму золота за монаха, собирающего милостыню? Ладно, об это позже. Что там болтают братья альт Беллы из Дома Медной Медведки?»

Он навострил уши.

Собственно, слушать было нечего. О чём могут болтать молодые самоуверенные праны из провинции, явившиеся в столицу на службу герцогу.

— Мундир закажу с золотым шитьём, — мечтательно говорил младший, розовощёкий и курносый, Клар альт Белл. — Ты же знаешь, какие в Аркайле красотки? Со всех концов папаши свозят сюда девиц на выданье, каждая мечтает познакомиться с гвардейцем.

— Ты что, братец, жениться собрался? — хохотнул, запрокидывая к нему остроконечную бородку, Вест альт Белл. — Не рановато ли?

— Да куда мне жениться, братец! Я ещё не нагулялся. Я рассчитываю свести близкое знакомство с несколькими десятками молодых и прекрасных пран, прежде чем задумаюсь о венце и алтаре.

— Ты-то?

— Я, а что? И ещё я хочу драться на дуэлях! Это же Аркайл! Ту все дерутся! Особенно гвардейцы!

— Во-первых, ты ещё не гвардеец. А во-вторых, если ты такой отчаянный бретёр и сердцеед, что ж ты побоялся свести знакомство с той красоткой? Ну, помнишь красавицу с глазами зелёными, как смарагды?

— На постоялом дворе?

— На нём, на нём. Ты же грудь выпячивал, как голубь. А потом сел тихонько на лавку и в баранью ногу вцепился так, будто месяц голодал.

— А... Ну, так... Ты видел её слуг? Головорезы!

— Головорезы? Но они же простолюдины, а ты — благородный пран!

— И что, мне надо было их вызвать на дуэль?

— Отхлестать ножнами от шпаги! — Явно потешался Вест альт Белл. — А потом пригласить прекрасную прану за наш стол.

— А что же ты не отхлестал их ножнами?

— У меня нет обыкновения — вмешиваться в личную жизнь младшего братишки...

Они как раз миновали мрачную громаду надвратной башни. Стражники, сжимавшие протазаны, благоговейно взирали на пранов и очень подозрительно на грязного оборванца, пристроившегося в хвост их коней.

Но тут загрохотали крестьянские подводы. Заскрипели плохо смазанные оси. Послышалась отчаянная ругань — телегу со сломанной оглоблей решили убрать с дороги, а её возница отчаянно сопротивлялся. Под шумок Жако скользнул под самой мордой, отчаянно жалея, что не сможет дальше подслушивать разговор братьев альт Беллов. Уж очень их восхищение зелёными глазами напоминало слова его знакомого мага-музыканта, покинувшего берега Аркайла не так давно. Обладательница зелёных глаз, которая свела с ума великого менестреля, тоже исчезла неделю назад. Не исключено, что дослушав болтовню Веста и Клара, удалось бы, самое малое, узнать направление, в котором она уехала и кто её сопровождал. Конечно, он не обещал Лансу альт Грегору следить за праной его сердца, но полагал, что дружеские чувства обязывают его делать это, пусть и тайком от менестреля.

Но история о смарагдовых глазах может быть простым совпадением. Гораздо интереснее другое — вассалы Дома Серебряного Барса съезжаются со всей округе, чтобы служить в гвардии. А капитаном гвардии, по странному стечению обстоятельств, не так давно стал Эйлия альт Ставос, наследник Дома Серебряного Барса и зять регентши, праны Леахи. Вот это уж точно не совпадение.

Вообще-то нет ничего удивительного в том, чтобы опираться на верных тебе людей. Шкипер набирает на корабль тех матросов, в умении которых уверен. Кондотьер отбирает в Роту тех солдат удачи, которые известны относительной, как для наёмника, честностью, отвагой и мужеством. Даже десятник городской стражи старается составить свой невеликий отряд из тех людей, за которых, по крайней мере, не будет потом стыдно. Но в последнее время так и хотелось видеть в любом поступке какой-то нездоровый смысл, пускай и спрятанный поглубже.

Хотя, с другой стороны, зачем ему это? Наёмный убийца должен выполнять свою работу. Причём так хорошо, чтобы заказчики стремились к нему. Тогда появляется возможность выбирать и поднимать стоимость своих услуг.

Ну, и спрашивается — зачем он пощадил этого старичка-монаха? Зачем собирается возвращать задаток? Возможно, придётся ругаться с Чёрным Джа.

Ладно, всякое пережили, переживём и это...

Возникает много вопросов, ответы на которых гораздо интереснее. Зачем кому-то смерть отца Сабана, бывшего четверть веком духовником герцога Лазаля? Он что-то знает? Или о чём-то догадывается? Или дело ещё в чём-то? Вот бы с этим разобраться. Можно получить бесценные сведения, а потом уже думать — как, кому и, главное, за сколько их продать. В любом случае, знакомство со стариком-священником пригодится. И выдуманная история о разорившемся купце, который желает начать жизнь сначала, будет очень кстати. Всегда можно будет воспользоваться гостеприимнымпредложением и прийти пожить в монастырь.

Внезапно краем глаза он уловил движение за спиной.

«Хвост»?

Шагая по малолюдным улицам Аркайла, наёмный убийца углубился довольно далеко. До рыночной площади оставался всего один квартал. В начале первой стражи здесь можно было встретить только торговцев — рыбников, зеленщиков, мясников, булочников и многих других. Рыночная площадь — огромное чрево Аркайла, призванное кормить многочисленных обитателей столицы. Здесь продавалось всё. От самых изысканных яств, которые доставлялись из-за моря или через горные перевалы Кевинала, до простой пищи, которая нужна черни — ремесленникам, слугам, грузчикам из порта, небогатым мещанам.

Герцог Лазаль однажды вздумал ограничить ввоз сыра и копчёностей из Кевинала и Айа-Багаана. Самому ему лекари давно запретили острое, солёное и копчёное — у его светлости жутко болели коленные суставы. Вот он и решил — ну кто в Аркайле будет страдать из-за вонючего, покрытого плесенью кевинальского сыра? Или копчёного морского угря с островов? Поэтому в очередной торговой войне с соседями герцог решил отказаться от странной и непонятной еды. Да не тут-то было! Взбунтовались праны, привыкшие к всяческим утончённым блюдам. А вслед за пранами на дыбы встали богатые купцы. Чуть до открытого бунта не дошло. Лазаль, отличавшийся суровостью нрава, вначале пообещал недовольным, что их закоптит и покроет плесенью в назидание другим, но потом поостыл и позволил торговать заграничными изысками. Только позволил их продавать не всем, кому в голову взбредёт, а лишь лавочникам, оплатившим особый налог. И не на рынке, а в чистых и опрятных лавках для богатых горожан. Подданные побурчали и согласились, с тех пор исправно пополняя казну — ведь купцы не дураки и деньги, потраченные на налог, возвращали увеличением цены.

К концу первой стражи на рынке будет вообще не протолкаться. Сплошным потоком хлынут хозяйки из малоимущих семей за покупками, кухарки и служанки богатых и благородных. Появятся нищие и попрошайки, музыканты и певцы, акробаты и жонглёры, карманники и мошенники. Затеряться в такой толпе — раз плюнуть. Беда в том, что ждать бурлящего многолюдья ещё долго.

Пролог. Ч. 3

Убийца пошёл беспечной походкой, чуть подволакивая левую ногу. Он как бы всем видом старался дать понять, что никуда не денется, что он весь простой, доступный и понятный, что каждый его шаг можно просчитать наперёд. Закашлялся, вытер губы кулаком. При этом на отполированной серебряной пластинке отлично разглядел идущего позади человека. Неприметная серая одежда. Ни бедная, ни богатая — приказчик средней руки или ремесленник, способный нанимать пару-тройку подмастерий. Русая бородка, каких в Аркайле у девяноста из сотни. На голове бурый пелеус. Наверное, он думал, что сливается с толпой. Возможно, не раз, не два и даже не десяток раз следил за людьми, которых служба Гвена альт Раста подозревала в злоумышлениях против короны.

Но он, по всей видимости, никогда не следил за наёмным убийцей, который по праву считается лучшим в Аркайле. А может, и не только в Аркайле.

Поиграем?

Поиграем...

Человек, называвший себя Жако, не ускорил шаг. Напротив, его походка стала ещё расхлябаннее, ленивее. Неторопливо выбрался на рынок, смешался с негустой толпой. Покрутился у лотка булочника, пока на него не прикрикнули, приняв за мелкого воришку. Приценился к солёной рыбе, развешанной на бечеве у другого лотка. Повернулся, пошёл обратно. Преследователь до сих пор показывал неплохие навыки. Он не дёрнулся, не стал поправлять сапоги, не свернул резко в сторону. Спокойно шагал навстречу Жако, едва не зацепив плечом. Через какое-то время, как показало серебряное зеркальце, купил пирожок с капустой и снова стал «на хвост».

Убийца вышел с площади на узкую улочку на задах собора святого Кельвеция. Здесь редко ходили люди — даже истово верующие горожане не долго выдерживали колокольный звон в такой близи, а потому часть домов всегда пустовала. Самые устойчивые покидали жилище через парадные двери, а «чёрными» пользовались только когда носили дрова. Возвышавшаяся по левую каменная стена, окружавшая собор, год зад обвалилась и сползла по глинистому склону. Стену-то подновили — главный храм Аркайла нужды в доброхотных даяниях не испытывал, — но кучу битого камня вперемешку с бурым глинозёмом убирать не спешили. Идеальное место для засады.

Оборванец нырнул во дворик брошенного дома. Он эти места, как, впрочем, и весь Аркайл, знал отлично. Калитку, повисшую на одной петле, даже не пришлось открывать. В закутке между забором и дровяным сараем высился в рост человека бурьян. Жако умел проходить сквозь заросли, не потревожив ни стебельки, ни листочка. Там и затаился.

Он успел досчитать до восьмидесяти восьми, когда услышал крадущиеся шаги преследователя. Сыщик приближался осторожно. И тут, опять же следовало отдать ему должное. Но Жако знал, что по следам его не обнаружить. По растрескавшейся грязи он умел ходить как кот, на цыпочках, не потревожив ни единого кусочка, напоминавшего битую черепицу.

«Ну, давай... Что ты решишь?»

Улочка просматривалась из конца в конец. Сыщику предстояло решить — опередил его преследуемый или спрятался где-то здесь. Похоже, этот выбор сильно его озадачил. Но, в конце концов, снова раздались шаги. Острожные, крадущиеся. Серая куртка мелькнула у калитки. Мгновение, другое, и человек оказался во дворе. Он застыл, сгорбившись и держа опущенной правую руку. Наверняка, в ней было оружие. Клинок скрывался в рукаве, а рукоять в ладони.

Жако недолго сомневался — брать ли живьём? Не надо. Пусть Гвен альт Раст утрётся и впредь более тщательно подбирает людей.

Метательный нож спорхнул с его пальцев и воткнулся сыщику как раз ниже уха, под край пелеуса.

Человек упал. Он был ещё жив, когда Жако выскользнул из бурьяна и вторым ножом перерезал ему горло.

Вот и всё. Кровь быстро впитывалась в сухую землю напополам с печной золой.

Быстрыми движениями Жако обшарил карманы покойного. Ничего важного не нашёл, как и предполагал. Охотничий нож, зажатый в кулаке. Кошелёк с пятью «башенками» и мелкой медью. Кремень с кресалом в тряпочке. Но не проверить нельзя. Вседержитель завещал — выживает тот, кто сам себя бережёт.

Изречение из Священного Писания пришло на ум как раз вовремя. В проулке едва слышно скрипнул сапог. Не хрустнул камушек, не топнула подошва, а именно скрипнул новый сапог.

Второй?

Ай, да пран Гвен! Хорошо всё-таки гоняет своих псов!

Нож сорвался с ладони Жако ещё до того, как человек появился из-за бревна, на котором висела калитка. Если сказать точнее, то они двинулись навстречу друг другу и у бревна встретились.

Не зная роста нового противника, Жако метал оружие наугад — коротышке он угодил бы в глаз, а длиннобудылому — в печень.

Его новый противник оказался человеком среднего роста. Похожий на ясеневый лист клинок вошёл на три пальца ниже правой ключицы. Раненый охнул и скрючился, хватаясь за грудь. В мановение ока Жако поравнялся с ним, ударил каблуком под колено, открытой ладонью по уху и воткнул нож, взятый у первого сыщика, чуть выше запястья, между локтевой и лучевой костьми, пригвождая руку к земле. Как и ожидалось, из разжавшихся пальцев выпал стилет — четырёхгранный, длиной в две с половиной пяди. А убийца, не останавливаясь, пнул поверженного врага промеж ног и от души приложил кулаком в зубы — аж заныли собственные косточки.

Теперь немножко подождать, пока незадачливый преследователь распробует вкус собственной крови. Заодно успокоить дыхание и сердцебиение. Жако подобрал стилет, проверил кончиком пальца его остроту и бережно подцепил сходящим почти на шило концом клинка краешек века пленника.

— Ты же понимаешь, что полностью в моей власти?

— Да-а... — сиплым голосом прошептал тот, стараясь не шевелиться, не моргать и даже, по возможности, дышать через раз.

— Как тебя зовут?

— Ант.

— Что за имя?

— Антол полностью.

— А! Хорошее имя. Ты знаешь, кто я?

— Да...

— Кто?

— Коло Щёголь. Убийца.

— Неправильно говоришь. Не Коло, а Коло. Мать моя была родом из Тер-Вериза... Впрочем, тебя это не касается. А вот то, что я — убийца, очень даже касается. Лучший в Аркайле, заметь, убийца. И этого пран Гвен не учёл, отправляя по моему следу двух недоумков. — Нажим на стилет чуть усилился. — Ещё не решил, выколоть тебе глаз или пришить на месте. Знаешь, длина твоего клинка вполне позволяет проверить — есть у тебя в голове мозги или нет?

— Не надо, пожалуйста...

— Что не надо? Ткнуть в глаз или в мозги? Судя по всему, второе для тебя было бы предпочтительнее — до сих пор ты же без них обходился. Вопрос в другом... — Тонкое остриё проткнуло веко и кольнуло неудачного сыщика под бровь. Выступила капелька крови. — Как пран Гвен воспримет моё послание лучше? В виде твоего трупа? Или ты послужишь говорящим письмом? Одноглазым говорящим письмом.

— Н-нет, н-не надо. Не убивайте меня. — От ужаса сыщик начал заикаться. — Я н-не знаю н-никакого прана Гвена... Н-ну, то есть знаю... Н-но я не работаю, н-на него...

— Да? — удивился Коло. — Это резко меняет дело? На кого же ты работаешь, родное сердце? — Кончик стилета шевелился, легонько, почти незаметно скользя вдоль глазницы раненого. Веко натянулось, но пока что кожа выдерживала. — Говори мне. Только не вздумай врать.

— Я... Я работаю на... Только не говорите ему, умоляю...

— Есть кто-то, кого ты сейчас боишься больше, чем меня?

— Д-да... Это — Чёрный Джа.

Коло от неожиданности отшатнулся, освободив многострадальное веко. Его поверженный враг заскулил и попытался отползти. Но пригвождённая к земле рука держала его, словно якорь купеческое судно.

— Куда? — Наёмный убийца сграбастал Анта за грудки, несколько раз чиркнул стилетом по щеке. — Разговор не окончен. Ты у меня теперь петь соловьём будешь.

— Всё скажу, всё... Только не убивай.

— Тебя спасёт только правда. Святая и чистая, как дыхание младенца. Так что же поручил вам мой давнишний друг и соратник по Гильдии, Чёрный Джа?

— Я не знаю. Я прикрывал. Он был главный! — Сыщик кивнул на убитого напарника.

— Как удобно! Мой друг знал всё, но мой друг погиб. Ай-яй-яй... Как неловко вышло. — Остриё стилета упёрлось раненому в левую ключицу, легко, как пёрышко, прошло вдоль грудины и направилось в низ живота. — Кажется, я передумал насчёт глаза. Глаз — это весомый довод для начальника тайного сыска. А для убеждения старшины Гильдии Убийц — мелковато. Я вот что подумал. Если найдут прихвостня Чёрного Джа, у которого мошонка к земле прибита, то этот случай будут в городе долго вспоминать. А что народу в радость, то надолго запоминается... Но ты не волнуйся. Долго мучиться не придётся. Грязь в рану попадёт, отрезать причандалы тебе не успеют — раньше загнёшься. А если я тебе язык вырежу, то Чёрный Джа ещё раньше тебя приткнёт. Он же не будет знать, выдал ты его под пытками или нет. Хотя, глядя на тебя, даже последний лопух скажет — выдал.

— Но я же не выдал... — пролепетал раненый.

— Кто это будет знать, Ант? Я всё равно выясню то, что мне нужно.

— А если...

— Что «если»?

— Если я всё расскажу, ты меня отпустишь?

— Слышу речь не мальчика, но мужа. Ты, кстати, женат?

— Женат.

— И дети есть.

— Есть. Двое. Мальчик... Мальчики оба.

— Жаль твоих сыновей. Непутёвый им папаша достался.

— Я всё скажу. В обмен на жизнь.

— Ну, говори.

— Пообещай вначале.

— В твоём положении не торгуются. — Остриё стилета по-прежнему находилось между ног Анта. — Я же могу не только мошонку проткнуть. Кстати, если ткну в бедро. Вот сюда! — От лёгкого касания раненый передёрнулся, будто ему раскалённый шкворень приложили. — И ты вдобавок будешь истекать кровью. Будешь зажимать дырку свободной рукой, но без жгута всё равно ничего не выйдет. Только продлишь агонию.

— Нет, не надо, я всё скажу... — Зачастил раненый, прижавшись к земле. — Ты должен был убить монаха!

— Да.

— Если бы ты его убил, мы должны были тебя задержать и сдать городской страже.

— А получилось бы?

— Не знаю... Мы думали, что получится.

— Блажен тот, кто много верит. Но вы увидели, что я его не убил. Почему вы не сдали меня страже?

— Чёрный Джа сказал, что тобой всё равно будет заниматься тайный сыск. А им нужно, чтобы убийцу брали на горячем.

— Да, у Гвена альт Раста есть свои принципы.

— Поэтому нам приказали выследить тебя и убить.

— Даже так?

— Чёрный Джа так сказал.

— Разочарую тебя. Чёрный Джа вас подставил. Умышленно или по глупости, не знаю. Но он вас подставил. Вы со мной не справились бы.

— Векел... Это он Векел...

— Что за дурацкое имя?

— Не знаю. Он не аркайлец.

— А лицом похож.

— Откуда-то с юга.

— Ладно, дальше.

— Векел сказал, что знает, как тебя завалить. Есть способ...

— Да? — Коло на миг задумался. — Я, кажется, понял, что за способ. Извини, Антол. Я обещал тебя не убивать...

— Эй, погоди, ты же обещал! Я знаю — ты всегда держишь слово!

— Увы, не всегда. Трудно сдержать слово, когда нарушил его раньше, чем дал, — произнёс Коло почти извиняющимся тоном. Указал на нож, пробивший запястье сыщика. — Ставлю тельца против яйца — клинок отравлен.

— Не может быть! — побледнел Ант.

— Может. Я хорошо знаю способы и ухватки Чёрного Джа. Он — мастер подлого убийства. Извини. Я не хотел.

— Я умру?

— Ты умеешь задавать неоднозначные вопросы. Скорее всего, да. Не могу с уверенностью утверждать, будешь ты мучиться или нет. Джа часто использует яд разноцветных жаб из Голлоана. Знаешь, такие мерзкие, пупырчатые твари, которые потеют ядом. Вот такие. — Коло сложил вместе два кулака. — Но много зависит от цвета... Пот красных жаб, например...

— Прекрати! — Заорал Ант. — Будьте вы все прокляты! И Чёрный Джа! И ты! И этот траханный монах!

Наёмный убийца посмотрел на него с сожалением.

— Вряд ли тебе достался яд красных жаб. Он слишком дорог, а Джа всегда славился скаредностью. А от яда зелёных тварей, ты будешь умирать очень долго. Две стражи, самое меньшее. Именно этого Джа желал бы мне. Если бы ты не оскорбил монаха, я бы облегчил твои муки. Но ты показал себя мелочно, трусливой душонкой. Поэтому прощай. Найдёшь в себе силы, поможешь сам себе.

Коло швырнул стилет на землю таким образом, чтобы раненый мог дотянуться до него кончиками пальцев, и ушёл.

Он снова растворился в толпе на улицах Аркайла, которые становились всё многолюднее и многолюднее. Попетлял, забираясь в небогатый квартал ближе к южным воротам, вошёл в неприметную дверь — три ступеньки вниз от уровня земли. Через некоторое время оттуда вышел средней руки мещанин, испытывающий определённую нужду в деньгах, но далёкий от того, чтобы опуститься на дно. Старенькая, но чистая и бережно заштопанная одежда, растоптанные, но шитые по мерке сапоги, чисто выбритые щёки и расчёсанные на пробор волосы. Через плечо у него висела холщовая сумка, тоже не новая, но стиранная. В руках — тяжёлая трость. Простолюдинам в Аркайле носить оружие не возбранялось, но они редко могли найти достойного учителя фехтования. Поэтому палки, трости и посохи были весьма в чести.

Даже лицо Коло преобразилось. Разговаривая с отцом Сабаном, он не играл разорившегося купца, а был им. Допрашивая поверженного преследователя, он не казался суровым и безжалостным, он превратился с беспощадного палача. Сейчас он растерянно поглядывал по сторонам, поспешно уступая дорогу всем встречным, виновато улыбался и ёжился от посторонних взглядов. Но, тем не менее, шагал, не сворачивая, в направлении, известном ему лишь одному. Он миновал окрестности Замкового холма, прошёлся, держась ближе к стенам, по улице Единорога, вышел на Ровную, с неё свернул на Гранатовую, где селились огранщики драгоценных камней, не уступавшие в достатке некоторым дворянам. Пересёк Старый парк, маленький и заброшенный, изобилующий статуями военачальников древности на постаментах из розового песчаника, но бедный на зелень, и оказался на Стременной. Названиям она была обязана расположенным поблизости платных стойлам, где приезжие праны за горсть медяков могли оставить верных скакунов на попечение заботливых конюхов.

Здесь пахло конским навозом и сеном. Коло с детства любил запах навоза, стражами пропадал у соседа, который держал двух низкорослых лоддских лошадок, которых запрягал в тележку, отвозя рыбу на столичный рынок. Помогал чистить, кормить, даже лечил от потёртостей, втирая барсучий жир и делая примочки из настоя хвоща. Поэтому и здесь он дышал полной грудью. Аж уходить не хотелось. Он поравнялся со второй конюшней. Под широкой доской, на которой гнались друг за другом три красных коня, грелся на солнышке кругленький, как горшина, старичок. Венчик седых волос окружал блестящую лысину, как нимб на изображениях святых.

Коло присел рядом с ним на бревно.

— Жарко в Аркайле...

— Лето настало.

— Верно заметил.

— Долго живу.

— Что-то в последнее время жара перестала мне нравиться.

— А я зиму не люблю. Кости мёрзнут.

— Уеду я... — вздохнул Коло. — Куда-нибудь, где прохладнее.

— Дело твоё. Подседлать гнедого?

— Да. Как он?

— Лучше всех. Вмиг домчит до Эр-Трагера.

— Это хорошо, — кивнул Коло. — Но я туда не поеду.

— Не сомневался, — усмехнулся старик. — Даже спрашивать не хочу куда.

— А я и не скажу.

— А я и не спрошу.

— Я уеду, а ты береги себя. Чёрный Джа занялся мною.

— Всерьёз?

— Куда уж серьёзнее.

— Понятно, почему тебе жарко. — Старик пожевал губами. — Ты гляди, Чёрный Джа... Давно ли ужом вился, чтобы председателем выбрали?

— Он не может простить, что почти половина голосовала за меня.

— Думаешь?

— Уверен.

— Значит, так тому и быть.

— Письма передашь?

— Само собой.

Коло вытащил из сумки два желтоватых конверта, запечатанных зелёным воском без оттиска. Задумчиво взвесил их на ладони.

— Вот этот — Офре.

Конюх покачал головой.

— Ты как маленький.

— По сравнению с тобой, да.

— Всё зло от женщин.

— Спорить не буду.

— Второй кому?

— Прану Гвену аль Расту.

Старик охнул и выронил ржавый ухналь, который крутил в пальцах во время разговора.

— Не бойся. Лично в руки отдавать не надо. Уронишь у крыльца. Ты же умеешь.

— Скажи честно, Коло, ты теперь работаешь на Гвена? Тебя поэтому Чёрный Джа хочет убить?

— Нет, не работаю. Но я люблю Аркайл. Гвен альт Раст тоже любит Аркайл. Мы с ним враги, но у нас есть одно желание — не допустить войну в нашу державу. Я никого не выдаю в этом письме. Просто даю ему повод задуматься.

— Ну, слава Вседержителю. А то я уже подумал...

— Что я сдам Гвену Чёрного Джа?

— Вроде того.

— Зря. Кстати, должен тебе сказать, у парна Гвена есть свои принципы. Он берёт преступников на горячем.

— Тебя же взял.

— Доказательств у него не хватило. Потому-то он меня и отпустил. И я теперь догадываюсь, кто на меня настучал. Ничего, Чёрный Джа, мы ещё встретимся. Северный материк гораздо теснее, чем кажется на первый взгляд.

— На месте Чёрного Джа я бы уже начинал бояться, — усмехнулся старик.

Поднялся и пошёл в конюшню.

Коло ждал его, подставляя то одну щёку, то другую палящему солнцу.

И вот послышалось цоканье копыт.

Старик-конюх вывел гнедого жеребца кевинальской породы. Под лоснящейся шерстью перекатывались мускулы, а сам конь не шёл, а танцевал рядом с человеком, перебирая тонкими ногами. Но, вместе с тем, отлично выученное животное полностью подчинялось даже лёгкому касанию пальцев старика.

— Ну, как? — спросил конюх.

— Красавец! — ответил наёмный убийца.

— Сто «башенок».

— Но разве он их не стоит?

— Стоит.

— Тем более, это память об одном человеке, к которому я испытываю самые добрые чувства. Я отдал бы и двести «башенок».

Коло принял повод из рук конюха. Отдал ему свою сумку. Дождался, пока старик пристроит ей на задней луке и надёжно закрепит ремешком. Потом поймал стремя носком сапога.

— Для этого коня тебе следовало одеться получше, — заметил конюх.

Оттолкнувшись от земли, Коло взлетел в седло.

— Возможно, ты прав. Переоденусь позже. Сидя на таком коне можно позволить даже шпагу. — Улыбнулся он.

— Храни тебя Вседержитель.

— Не откажусь от его помощи, хотя привык доверять только себе. Не забудь о письмах. И гляди, не перепутай, старая кочерыжка, а то знаю я тебя.

— Можешь на меня рассчитывать.

— Приходится. Ведь больше не на кого, — улыбнулся Коло. — Ну, прощай.

— Нет, до встречи.

— Ну, до встречи, так до встречи.

Наёмный убийца ткнул пятками в бока коня. Гнедой пошёл с места упругой рысью, согнув шею и слегка оттопырив роскошный хвост.

Конюх следил за скакуном и всадником, пока они не скрылись за поворотом улицы. Ещё немного подождал, пока стих перестук копыт, а потом пошёл в свою тесную каморку рядом с первым стойлом, достал из сундучка нож с тонким и очень острым клинком. Зажёг свечу. Он, безусловно, доверял Коло, но предпочитал лично убедиться, о чём же он пишет начальнику тайного сыска Аркайла.

Глава 1

Ланс альт Грегор проснулся внезапно, как от толчка. Он никогда не спал долго по утрам, вскакивал задолго до рассвета. Даже если гулял перед тем полночи, веселился, заливался вином, тискал служанок по харчевням. У него не было зыбкой грани между сном и явью. Пробуждение всегда наступало мгновенно. Справедливости ради стоило признать, что иногда он падал без задних ног ближе к полудню и засыпал, как убитый. Но утренняя заря — это святое. Сам не зная почему, Ланс должен был всегда её видеть.

На этот раз он не торопился вставать. Заниматься на корабле особо нечем, а завтрак подадут ещё не скоро. Браккарская шпионка Дар-Вилла, с которой он разделял каюту на каракке «Лунный гонщик», ещё спала. Отвернулась к стенке на своём узком топчане и сопела.

Корабль ощутимо покачивало. Погода, баловавшая путешественников от выхода из гавани Аркайла и пока за кормой не остался остров Айа-Багаан, с той поры начала портиться. Встречный ветер вынуждал судно идти галсами и путь вдоль южной оконечности северного материка, на который в лучшем случае уходило до двух недель, занял двадцать два дня. Но уже двое суток, как растаял в вечерней дымке мыс Фроуд — крайняя южная оконечность материка, владения теократического государства Лодд. Лет пятьсот назад лоддеры свергли тогдашнего герцога — извращенца и маньяка, чьей жестокости поражались все люди, от Карросских гор до плоскогорий Голлоана.

Чашу терпения переполнили гонения на священнослужителей и, в особенности, на местного епископа Малька, позже причисленного к лику святых, пытавшегося увещевать правителя. Герцог, имя которого сохранилось только в записях историков, на страница пыльных инкунабул в храмовых библиотеках, приказал схватить Малька, заточил его в подземелье, где долго и со вкусом пытал, прижигая калёным железом, срезая кожу со спины и посыпая раны солью с перцем. Вырывал ногти. В конце концов Малька распяли на городской площади вниз головой, и народ не выдержал. Поднялись и чернь, и праны, и даже священники взялись за оружие. Кровожадного герцога загнали в самый дальний замок, который взяли штурмом, сбросив негодяя со стены на копья ликующих повстанцев. Но после победы Великие Дома устроили такую грызню за короны, что людям пришлось снова браться за оружие. На этот раз духовенство, чернь и мелкопоместные дворяне примерно наказали разгулявшихся не на шутку пранов из богатых и именитых родов. Да так успешно, что в Лодде не осталось ни единого Великого Дома. Совет епископов принял непростое решение — взять власть в свои руки. Остальные их поддержали.

С тех пор на юго-западной оконечности материка появилась держава — единственная из двенадцати, — где правили церковники. Совет выбирал главу и двух заместителей, которые занимались текущими делами в управлении государством, а для принятия особо важных решений собирался весь епископат. Лодд, нельзя сказать, чтобы процветал, но жил очень неплохо по сравнению с погрязшими в войнах Трагерой и Кевиналом. Првада, Ланс не слишком любил лоддеров. За излишнюю набожность, за возведённую в ранг достоинства бережливость, за проскальзывающее в делах и поступках ханжество. Они пили вино, скрываясь от посторонних глаз. Они заводили любовниц, проповедуя благочестие. Объедались под покровом ночи, днём изображая аскетов. Они очень сильно, напоказ любили свою державу... Собственно, в последнем не было ничего дурного, кроме того, что напоказ. Славословие на площадях, пение гимна надо и не надо, флаги, флажки и флажочки из всех окон, ленточки цветов Лодда на одежде. Наличники, три тысячи болотных демонов, выкрашенные в цвета державы!

Но вояками лоддеры были неплохими и держали любых врагов в отдалении от своих границ. Дали несколько сражений браккарцам и трагерцам на море, отучив их разорять побережья. Но, удовлетворившись достигнутым, не слишком развивали армию и флот, да и торговать не любили, предпочитая продавать свои товары приезжим купцам, а не возить их по дальним державам. Поэтому в Аркайле, к примеру, лоддера было встретить сложнее, чем обитателя предгорий Карросса. Ну, почти так же трудно, как райхемского дикаря.

Если забрать от мыса Фроуд на юго-запад, корабль неминуемо очутился бы у берегов Голлоана, если держать курс прямиком на восток, форштевень упёрся бы в отлогие берега Райхема. А путь на северо-запад вёл к Браккарским островам мимо полуострова Кринт, который отделялся от громады Тер-Вериза узким и длинным жемчужным заливом. На Кринте у Ланса имелись кое-какие друзья, с которыми он не прочь был повидаться, если сложатся обстоятельства. Когда-нибудь...

Но сейчас менестрель вовсе не рвался отдохнуть телом и душой в обществе весёлых и разухабистых кринитйцев. Вот уже десятый день он ходил, словно пришибленный мешком из-за угла. Ланса альт Грегора одолевали сны. Уже много лет его не посещали еженощные сновидения — яркий, цветные, запоминающиеся. А теперь они приходили вновь и вновь, врезаясь в память, оставляя странное послевкусие, горчащее, как крепкая настойка, которую так любили унсальцы. В них он часто видел друзей, но вовсе не кусочки из их прошлой жизни, а какие-то новые события, с трудом подвергавшиеся толкованию. Например, третьего дня всю ночь напролёт они пытались с Коэлом вывести из герцогского замка вороного коня. Город обстреливали тяжёлой артиллерией — с моря или с суши, люди спешно покидали жилища, рушились здания, — но друзей волновало лишь спасение коня. А коня этого каким-то чудом затащили на третий этаж покоев герцога и заперли в комнатушке с узкой дверью. Ланс не помнил, спасли они или нет благородное животное, но в памяти сохранились отчётливые картинки винтовых лестниц, переходов, незнакомых вооружённых людей, с которыми они дрались.

И так почти каждую ночь.

Сегодня во сне он шагал по городу. Стояла ранняя весна — только-только сошёл снег. Мостовую покрывали остатки льда, то здесь, то там блестели лужи. На плечах Ланса лежали тяжёлый плащ и груз прожитых лет. Он чувствовал себя лет на шестьдесят, не меньше. Ныли суставы, частило сердце даже при неторопливой ходьбе, ужасно болел плохо сросшийся перелом левой щиколотки. Старая рана мучила его так сильно, что менестрель опирался на трость, но всё равно припадал на больную ногу. А в правой ладони он сжимал руку ребёнка лет пяти шести, знаю при этом совершенно точно — это его сын. Так бывает во сне. Кое-что ты знаешь совершенно точно, на том же уровне уверенность, как постулат, что солнце встаёт на востоке, а подброшенный к небу камень падает вниз. Сын. Единственный. Будущий. Поскольку до сих пор у менестреля не было ни законных детей, ни бастардов. Наследник Дома Багряной Розы. Они шагали вдоль по весенней улице. Пригревало несмелое солнце. Камни под ногами плакали талым льдом. А впереди высился дом с широким крыльцом, выложенным чёрным гранитом. На это крыльце стояла она. Жена Ланса и мать его сына. К ней они и направлялись. Сердце менестреля билось всё чаще и чаще. Но вот беда... Как он ни силился, но не мог различить лица ждущей его на ступенях женщины. Рост, фигура, цвет волос... Но не лицо.

И эта мысль мучила Ланса. Грызла сердце острозубым червём. Как та минога из садка короля Ак-Орра тер Шейла. Ввинчивалась, как раскалённый шкворень. Кто она? Кто? Реналла? Анне? Какая-то другая женщина, ещё не знакомая менестрелю?

Ланс какое-то время полежал под одеялом, пытаясь восстановить в памяти черты лица, но не слишком в это преуспел. Поднялся, оделся, вышел на палубу.

По «Лунному гонщику» сновали матросы. Топали босыми пятками, негромко переговаривались. Шкипер Тер-Ган, возвышаясь на квартердеке, отдавал резкие, короткие команды. Мгновение, другое понадобилось альт Грегору, чтобы понять — каракка заходит в поворот оверштаг. До сих пор, идя наискось к ветру, они меняли галсы фордевинд, чтобы не попасть в мёртвую зону или, как говорят моряки, левентик[1]. Похоже, корабль поворачивал на запад. Подбежав к левому борту, Ланс разглядел вдалеке тёмную полоску суши. Кринт?

— Скоро разомнём ноги на твёрдой земле, пран!

Обернувшись, менестрель увидел рядом с собой лупоглазого юнгу. Его звали Снарром, это Ланс узнал дней через двадцать путешествия. Но всё это время мальчишка исправно ухаживал за ним, как самый вышколенный слуга. Приносил еду, убирал со стола, а когда альт Грегору ещё не позволялось надолго вставать с постели, то и ночной горшок выносил.

— Кринт? — спросил менестрель, уже догадываясь об ответе.

— Ага! Во-он, справа сереет бастион. Это южный бастион Кранг-Дху. Вы бывали в Кранг-Дху, пран?

— Приходилось, — кивнул менестрель. — Вот в Кранале не был. Но у меня есть знакомцы оттуда.

— А вот первый раз на Кринте буду... Хотя кринтийцев видел.

— Ну, и как они тебе? — усмехнулся Ланс.

— Суровые. На море они, конечно, нам, браккарцам продуют, а вот на суше, говорят, суровые.

— Да. Это точно. Не знаю, как на море, а на суше я с ними сражался. Крепкие ребята.

Менестрель припомнил одну из своих «трагерских» компаний. Лет двадцать назад. Мелкие стычки на границе с Кевиналом переросли в серьёзное противостояние, на которое и великий князь и великий герцог закрывали глаза, предпочитая дипломатические игры. Вековечный спор на небольшую горную долину — виноградники, виноградники, виноградники, но... В это «но» всё и упёрлось. Какой-то заезжий рудознатец усмотрел на горном склоне выход пород, очень похожих на те, что сопутствуют залежам серебра. Он начал ковыряться, перебирая одни камни за другими. Потом принялся рыть ямки, стараясь докопаться до скального основания горы и таки нашёл среброносную жилу. Если бы учёный муж не был таким беспечным и болтливым, каким он был, он остался бы жить, как и десятки других людей. Хлебнув сверх меры вина в придорожной таверне, он разболтал о своей находке. Местный трагерский пран быстренько прибрал трепача к ногтю, бросив в подземелье, откуда тот так и не вышел, скончавшись от скоротечной горячки, вызванной холодом и сыростью. Но, не беду, о найденном серебре услышали кевинальские купцы, торговавшие в мелкую розницу по сёлам соседней державы и заменявшие пошлину мздой начальнику стражи, который в свою очередь укрывал нечаянный доход от Дома, которому служил. Они быстро перенесли весть через границу и вложили её прямиком в уши другого прана, на этот раз кевинальского, который тут же вспомнил, что шесть поколений назад эту долину оттяпали у его пращура не вполне законно.

И началась война. Ланс так и не мог припомнить, начали разработку серебряной руды после её окончания или нет, но бойню помнил отлично. Жерон альт Деррен из Дома Черного Медведя ещё не был тогда кондотьером и не создал Роту Стальных Котов. Вместе с альт Грегором они искали счастье под командованием капитана Ореллио альт Каста, седого, крикливого ветерана, с дёргающимся глазом. Он прошёл сотни компаний и, несмотря на огромный опыт и несомненный талант, не нажил к своим шестидесяти пяти годам состояния. Поэтому отряд назвал Рота Свирепых Неудачников. Их нанял кевинальский пран, когда понял, что своими силами он с трагерцем не справится. В ответ владелец долины пригласил на службу кондотьеров из Вирулии — Роту Сынов Ветра. Кевиналец сыграл ва-банк и на его стороне оказались ещё два кондотьера. Тогда трагерец, собрав в кулак последнюю решимость и последние деньги, пригласил отряд наёмников из Кринта.

За три месяца войны деревушка у подножия злополучной горы восемнадцать раз переходила из рук в руки. Замок кевинальского прана трижды штурмовали. Дважды война выплёскивалась за пределы долины, когда вирулийцы с кринтийцами теснили противника. Мирные жители разбежались кто куда — одни нашли прибежище в лесах, других приютили родичи и знакомые в ближайших землях. Потихоньку боевой запал иссяк — у обоих противоборствующих пранов закончилась личная гвардия, а наёмники между собой воюют без огонька. Конечно, они отрабатывали полученное золото, но кому охоте насмерть рубиться с теми, с кем, возможно, в какой-нибудь следующей кампании придётся сражаться бок о бок. Но в нескольких стычках с кринтийцами Ланс поучаствовал. На северном материке их считали дикарями, чуть-чуть окультуреннее, чем райхемские скотоводы. Они, мол, ходят в бой в юбках, голые по пояс, тела покрывают раскраской и татуировками, презирают огнестрельное оружие и вместо шпаг пользуются прадедовскими мечами. Побеждают исключительно за счёт варварской ярости и презрения к смерти. Ну, может, так и было лет двести назад. Но сейчас кринтийцы не уступали в военной подготовке никому из народов, известных Лансу. Ну, разве что на море могли проиграть браккарцам, как совершенно справедливо заметил юнга.

Да, они продолжали носить юбки, чтя традиции предков. Ну, так и в Тер-Веризе на штаны переходили лишь некоторые модники, перенимавшие манеру одеваться у заморских гостей. Но юбки не мешали кринтийцам двигаться стремительно в бою и совершать долгие марш-броски. Они не слишком любили аркебузы, предпочитая короткоствольные «трампы», как они сами их называли. «Трамп» представлял собой нечто среднее между маленькой пушкой и тяжёлой аркебузой, заряжался не пулей, а рубленной проволокой или ухналями. Отдача у такого оружия была, конечно, ужасной — не всякий человек в пуках удержит. Но крепкие и закалённые воины Кринта нашли выход. Они привязывали «трампы» за спину и во время стрельбы падали на четвереньки. Само собой, работать приходилось в паре. Заряжал оружие ещё один человек. Он же и защищал изображавшего из себя орудийный лафет «баура», что в переводе со старокринтийского означало «глухой», в рукопашном бою. Залпы из «трампов» наносили тяжёлый урон противнику и не у всякого, угодившего под дождь горячих железных обрезков, возникало желание повторить развлечение. Времена, когда воины наносили перед боем раскраску, остались в далёком прошлом. Да, они наносили татуировки в виде знаков своих Кланов — так у кринтийцев назывались Дома. Да, из холодного оружия они предпочитали широкие палаши, похожие на абордажные тесаки, а кое-кто по старинке таскал с собой дедовский двуручный меч. Но только последний дурак мог бы подтрунивать над кринтийцами после того, как увидел бы этих мечников в бою. Лансу они напоминали маленькие ветряные мельницы в ураган. Клинки, длина которых достигала трёх, а то и трёх с половиной браччо[2], легко рубили наконечники пик, могли отсечь голову коню, располовинить человека от плеча до пояса. В их отряды набирались родственники и близкие друзья предводителя, поэтому кринтийцы почти никогда не бежали с поля боя. Только отступали, сохраняя порядок и дисциплину.

Когда настала осень, горные отроги Трагеры затянуло тучами и полил дождь. Земля раскисла, в грязи вязли сапоги и копыта, телеги и пушки. Война начала затухать сама собой, превратившись в позиционную. Уже никто не ходил на штурмы, не устраивал рейды по тылам и захваты обозов. Вялые перестрелки сменились тишиной. Очень часто солдаты из расположенных друг напротив друга биваков перекрикивались. Часовые обменивались шутками и подначками. После начали ходить в гости — попробовать кашу или хлебнуть вина из старых запасов. Они знакомились, играли в кости и карты под уже полученное жалование и под будущее. Становилось понятно, что воевать уже никто не захочет и противостояние ждёт близкий конец. Так и случилось, когда кевиналський пран — Ланс напрочь забыл его имя и Дом — слёг с жесточайшей простудой. Выяснилось, что денег у него давно уже нет, даже замок заложен. Трагерский держался лучше — он всего лишь продал столичному банку две третьих доли от разработки серебряных копей. Поняв, что денег он не получит, кондотьер Ореллио увёл Роту Свирепых Неудачников, набив напоследок подводы сеном и мешками с просом. Остальные солдаты удачи потянулись за ним. О судьбе брошенного с небольшим отрядом челяди и охранников в долине кевинальского прана Ланс не знал. Да и не интересовался.

Но несколько лет спустя, случайно забредя в Кранг-Дху, менестрель встретил старого знакомца по войне за среброносную жилу. Кухал Дорн-Куах к тому времени уже водил за собой отряд из полутора сотен отчаянных бойцов. Но Ланса он узнал и четыре дня поил местным вином, которое обитатель северного материка и вином бы назвать постеснялся. Перебродившая смесь яблок, слив, груш и доброй дюжины различных ягод, которые в великом множестве росли на каменистых осыпях, окружавших город-крепость — морские ворота Кринта. На вид не очень красиво, не сравнить с рубиновым оттенком бурдильйонского или нежно розовыми полутонами керайского. Но напиток неожиданно оказался вкусным, в меру крепким и давал лёгкое похмелье, несмотря на то, что пили его по обычаю кринтийцев чуть ли не вёдрами. Менестрель, привыкший получать оплату за свой труд, в кои-то веки играл бесплатно. Даже получал удовольствие, раздаривая безвозмездно магический дар. А кринтийцы плясали под его музыку зажигательные танцы, так лихо пристукивая каблуками, что посуда на столах прыгала, будто сама стремилась пуститься в пляс.

Какое же славное время было!

Воспоминания эти пронеслись в его голове за считанные мгновения.

— Суровые, но весёлые, — сказал Ланс, хлопнув юнгу по плечу.

— Говорят, у них девушки красивые.

— Смотря на чей вкус. Женщина на Кринте все, как на подбор, высокие, стройные и сильные. Черноволосые и синеглазые. Мне когда-то нравились...

— А сейчас?

— А сейчас нет, — с неожиданно решительностью бросил менестрель. — Мне перестали нравиться синие глаза. Мне перестали нравиться сильные женщины.

— Полагаю, сильные женщины переживут это совершенно спокойно, — послышался голос Дар-Виллы. — Сильные женщины и не такое переживали.

Юнга тут же склонился в почтительном поклоне. А Ланс слегка ухмыльнулся. Уж если ему захочется приударить за кем-то, но сухопутный капитан будет последней в его списке. Во-первых, браккарка. А во-вторых... Да нет уж, хватит с неё и «во-первых». Альт Грегор предпочитал не иметь с уроженцами островов никаких дел. Ни торговых, ни любовных, ни дружеских. Да и военных дел в последнее время вести не хотелось. Устал он, что ли? Всякий азарт пропал, осталось лишь безразличие.

Он развёл руками.

— Не смею возражать сильной женщине. Сильным женщинам нужны сильные мужчины.

Прана Дар-Вилла окинула его подозрительным взглядом, будто искала подвох не только в словах, но и в позе, в выражении лица, но Ланс не опустил глаза, глядя твёрдо и чуть насмешливо.

— Только не пытайтесь меня убедить, что в Аркайле живут слабаки.

— Ну, наверное, не совсем слабаки. Просто невежи, которые и комплимент прекрасной пране не могут толком отвесить.

— Да? Ну-ну... — Она недоверчиво покачала головой. Зашипела на юнгу. — У тебя работы мало? Быстро отсюда!

Мальчишка втянул голову в плечи и со всех ног кинулся прочь, скрывшись в недрах баковой надстройки.

Дар-Вилла опёрлась о релинг. «Лунный гонщик» благополучно прошёл через левентек, паруса перестали полоскать, напряглись и раздулись, а каракка набрала ход. Кринтийская крепость выделялась серым пятном, прилепившимся на зеленовато-жёлтой полоске берега. Жёлтый песчаник и зелёные пятна зарослей кустарника. И синие небо с морем, зажавшие их в борцовском захвате.

— Кранг-Дху — красивый город, — сказала она.

— И мощная крепость, — отозвался Ланс. — Как с Эр-Трагером у вас не получится.

— Вы уверены?

— Более чем.

— Скажите на милость! Адмирал Жильон альт Рамирез тоже был уверен в береговых батареях. Да вот не сложилось...

— Если бы вы не начали бомбардировать жилые кварталы, то не принудили бы великого герцога к сдаче.

— Если вы помните, пран Ланс, перед этим наша артиллерия уничтожила все форты трагерцев, защищавшие гавань.

— Но высадить десант не рискнули. Боялись, что его просто изрубят в капусту и сбросят в море.

— А зачем рисковать жизнью своих солдат, если можно обойтись без этого?

— И убить при этом сотни мирных жителей? Женщин, стариков, детей?

— Пран Ланс, — Дар-Вилла поморщилась, — мы, кажется, это уже обсуждали. На войне, как на войне. Мы убиваем, нас убивают. Если великий герцог Трагеры не озаботился защитой своих мирных подданных, почему это должно заботить короля Ак-Орра?

— А может, стоит взглянуть с другой стороны? Убивая не солдат, а мирных подданных, легче принудить противника к капитуляции?

— Вы серьёзно верите, что жизни ремесленников, портовых рабочих и их семей волновали князя Пьюзо?

— Насколько я знаю, великий князь Пьюзо Третий альт Ортега из Дома Пурпурного Меча всегда отличался добротой и снисходительностью по отношению к подданным.

— Да что вы говорите? Имею на это счёт прямо противоположное мнение. Рассыпать медяки на площадях и быть справедливым и великодушным государем — несколько разные вещи, вы не находите?

— Я нахожу, что вряд ли мы придём к согласию в этом вопросе. Спорить с браккарцем...

— С браккаркой.

— Это ещё хуже.

— Я могла бы предугадать ваш ответ.

— Ну, что поделаешь. Такой вот я предсказуемый.

Они немного помолчали. Берег приближался. На рейде стояли десятка два пузатых корабля — явно купеческие. Флагов Ланс пока не мог разглядеть. С севера на юг, гораздо мористее, шла галера под кринтийским военным вымпелом, алым с двумя скрещенными золотыми мечами. Наконец, Дар-Вилла снова заговорила, решив, очевидно, сменить тему разговора.

— Мы потеряли слишком много времени на переход из-за встречного ветра. Нужно пополнить запас воды. Ну, и морякам размять ноги.

— Завидую, — покачал головой альт Грегор.

— Кому?

— Морякам, конечно. Не бочонкам же с водой.

— А чему там завидовать?

— Ну, знаете ли... Я люблю море и привычен к нему, но иногда хочется ощутить под ногами не зыбкую палубу, а прочную землю.

— Ах, вот вы о чём! — улыбнулась шпионка. — Так сходите, разомните ноги на суше.

— Правда? — искренне удивился менестрель. — Вы меня отпустите?

— Но вы же не в плену и не под арестом. Почему бы и нет?

— И вы не боитесь, что я сбегу?

— А вы мне дадите слово. Честное благородное слово, что не попытаетесь сбежать.

— Если бы вы знали, сколько раз я нарушал слово.

— Я знаю. Нарочно выясняла. Ни разу. И почему вы, пран Ланс, всё время стараетесь показать, что вы хуже, чем есть на самом деле?

— Не знаю. — Пожал он плечами. — Может, потому, что завидую тем, кто не стесняется пододевать кольчугу перед дуэлью?

— Ну, снова... Что ж вы взъелись так на этого мальчишку?

— А я ему должен хвалу возносить?

— Мне кажется, что замысел с кольчугой принадлежит его отцу.

— А мне-то какая разница?

— Вам-то никакой... Это правда.

— А кому есть разница?

— Браккарскому королевству, которое утратила талантливого живописца.

— По-вашему, лучше Аркайл остался бы без музыканта?

— По-моему, лучше, если бы дело решилось миром, — вздохнула браккарка. — Но, похоже, для пранов честь превыше гласа рассудка. Так вы сойдёте на берег?

— Сойду. Вам слово дворянина давать сейчас?

— А вы обещаете не сбежать?

— Ну, а куда мне деваться? Очень хочу повидать старого друга. Обещаю вам вернуться на корабль, как бы мне не препятствовали.

— А что, могут? Вы и на Кринте врагов нажили, пран Ланс?

— Хуже, верного друга. Боюсь, что, узнав о моём путешествии на Браккарские острова, он будет сильно против.

— Захочет удержать вас силой?

— Он может, — Ланс помимо воли улыбнулся. — Но он также знает, какой я упрямый.

— Полагаю, вам предстоит весёлый вечер.

— Думаю, да.

Менестрель хлопнул ладонью по релингу. Несмотря ни на что, предстоящая прогулка его очень радовала. С Кухалом Дорн-Куах он не виделся лет семь, а то и восемь. Конечно, с кринтийцем не связывала столько крепкая и давняя дружба, как в Коэлом или Регнаром, но, тем не менее, им было легко хоть за одним столом, хоть в бою против общего противника. И, коль представилась такая возможность, встретиться нужно обязательно. Пускай для этого придётся дать тысячу обещаний и все их выполнить.

[1] Левентик — положение судна относительно ветра, когда он дует практически навстречу. При этом движение судна возможно только по инерции.

[2] Браччо — мера длины в Кевинале и Трагере, 0,55 — 0,6 м. В Аркайле и Унсале назывался локтем.

Глава 2, ч. 1

«Лунный гонщик» кинул плавучий якорь на рейде Кранг-Дху. Неподалеку болтались два пузатых унсальских «купца». На таких обычно возили зерно. Тут же скакали на мелких волнах три фелуки с Айа-Багаана и одно военное судно — мельче каракки, с низкой баковой надстройкой и тремя мачтами с косыми парусами. Последнее время княгиня Зохра, опасаясь пиратов, не позволял торговцам выходить в открытое море без сопровождения вооружённых пушками кораблей. Дальше Ланс разглядел флаги Трагеры и Тер-Веризы. Много было местных, кринтийских судов — от купеческих парусников до боевых галер.

Еще больше мачт со свёрнутыми парусами торчало у причалов. Там шла погрузка и выгрузка. Кринт славился залежами соли. Такой чистой не было больше ни в одной державе. Вдобавок, месторождения разрабатывали уже триста лет, а всё ещё казалось, что рудокопы царапают поверхность огромного пирога. Так же добывали здесь каменный уголь, который плавильщики и кузнецы предпочитали древесному. Горит дольше и жар сильнее. Кроме того, им достались восточные отроги Красногорья, которое много веков кормило Тер-Веризу. Оловянный колчедан и пирит, малахит, лазурит, яшма, самоцветы — турмалины, гранаты, топазы и сапфиры. Вот с железной рудой было плохо. Потому её ввозили в достаточном количестве из Лодда и Трагеры. Но, в целом, держава не бедствовала.

Правил на Кринте Совет из глав Кланов. Пятьдесят старейшин каждые три месяца выбирали старшего — вождя вождей. Так эта должность называлась по старинной традиции. Он и брал на себя те дела, которыми в большинстве держав известного Лансу мира занимались короли, герцоги и князья. На случай войны могли избрать военного вождя или даже нескольких. А вообще, каждый кринтиец считал себя воином. Юноши старались записаться в один из отрядов, нанимавшихся на службу за морем. Во-первых, чтобы скопить денег для свадьбы, а во-вторых, чтобы заслужить уважение стариков и женщин. Были известны случаи, когда парню, не захотевшему или побоявшемуся отправиться на войну, отказывали одна невеста за другой.

А так, уроженцы полуострова ничем не отличались от жителей остальных держав. Любили музыку, песни и танцы. Не чурались хорошей пьянки, могли повздорить из-за пустяка и тут же помириться. Среди них Ланс ощущал себя как дома.

Он высадился на берег в первом же яле. С Дар-Виллой тер Неризой и шкипером Тер-Ганом. Оставшиеся на борту моряки ждали своей очереди, но вряд ли могли рассчитывать увидеть берег раньше, чем завтра наутро. Браккарцев здесь не слишком любили, поэтому шкипер и сухопутный капитан хотели для начала поговорить с капитаном порта, получить письменное разрешение для выхода в город моряков и договориться о пополнении запасов воды.

— Надеюсь на ваше благоразумие, пран Ланс. — Шпионка окинула его внимательным взглядом с ног до головы. Менестрель по случаю выхода в город потребовал вернуть его аркайлскую одежду — белую рубашку, чёрный камзол и такого же цвета шоссы, а вот сапоги оставил те, что дали ему браккарцы, они оказались на удивление мягкими и удобными. Даже лучше, чем его старые. — Очень надеюсь.

— Не переживайте так, я слово, раз данное, не нарушаю.

— Я не об этом, — покачала головой Дар-Вилла. — С вашим-то умением нарываться на неприятности... Будьте благоразумны, не задирайте никого и не давайте мне повода сожалеть, что я позволила вам навестить старого друга.

Ланс погладил рукоять абордажной сабли, висевшей у него на поясе. Кстати, за левым голенищем ощущалась приятная тяжесть ножа. Он не настаивал, баккарка сама предложила ему оружие. Сказала, что не считает правильным отпускать в город благородного прана с голыми руками. Во-первых, это просто некрасиво — без клинка ходит лишь чернь, даже мещанам в большинстве из двенадцати держав позволялось носить длинный кинжал или тесак. Во-вторых, в толпе очень легко нарваться на карманников или грабителей, а на поясе у менестреля висел кошелёк с десятком мелких серебряных монет — браккарские «крабы» ходили по всему свету, этих выходцев с островов, в отличие от людей, любили все.

— Не волнуйтесь, я буду осторожен, как вирулиец на конной распродаже, и вежлив, как лоддер, посещающий духовника. Обещаю вернуться живым. Но не обещаю, что трезвым.

— Этого я тоже боюсь. Наслышана о ваших похождениях. Особенно этой зимой в Аркайле.

— Не лезьте мне в душу, — нахмурился Ланс. — Этой зимой я пил не от великого счастья.

— Обычно, это говорят все пьянчуги, — прищурилась браккарка. — Или все мужчины, если подумать. Они всегда пьют либо от великого горя, либо от великого счастья.

Альт Грегор гордо промолчал. Не хватало ещё вступать в перепалку под насмешливыми взглядами шкипера и пятерых моряков-островитян. Спорить с женщиной о том, имеешь ты право выпить кружку доброго вина или нет... Только этого не хватало! Он же не краснодеревщик, вернувшийся домой после шумной попойки с друзьями в припортовой таверне! А Дар-Вилла не жена этого самого ремесленника!

Менестрель изящно, как только мог, поклонился. Развернулся на пятках и зашагал прочь. В голове билась одна мысль. Неужели все женщины рано или поздно начинают воспринимать мужчин, как свою собственность? Даже если ты не давал ни малейшего повода! Ну, жили в одной каюте месяц, болтали о том, о сём... Но Лан же ни разу не взглянул на браккарку, как на женщину. Хотя при других обстоятельствах...

Нет! Он тряхнул головой, заставляя себя отвлечься и глядеть по сторонам.

Кранг-Дху не изменился с той поры, когда Ланс был здесь последний раз. Высоченные стены из серого известняка — крепкого и гладкого, в отличие от того рыхлого ракушняка, из которого строили дома на юге его родного материка и на Айа-Багаане — вздымались на добрых два десятка локтей. Крепость вросла в склон горы с плоской вершиной. Два мощных бастиона прикрывали гавань справа и слева. Между зубцами выглядывали зеленоватые жерла пушек. Калибр — куда там трагерским. Эта артиллерия уж точно не даст приблизиться вражеским судам на расстояние прицельного выстрела. А даже если корабли прорвутся и высадят десант, он попадёт под перекрестный огонь у самых причалов и будет вынужден подниматься по крутому склону к воротам, которые защищал извилистый барбакан. Таран через него не протащить. Ну, по крайней мере, такой, чтобы мог разбить окованные бронзой ворота. Со стороны суши Кранг-Дху тоже имел укрепления, умело вписанные зодчими в неровности гористой местности — двойное кольцо стен, кое-где подтёсанные до неприступной крутизны скалы, трое ворот и три подъёмных моста, подходы к которым отлично простреливались.

На Кринте имелись ещё несколько портов, но из-за прибрежных скал и постоянного сильного прибоя там могли причаливать по большей части рыбацкие лодки. Ну, кроме них, пожалуй, айа-багаанские фелуки. Кранг-Дху был морскими воротами державы. Прямо от него шла широкая дорога на Кранал, а по ней одна за другой тянулись гружёные подводы. Как в одну, так и в другую сторону. Очень часто маршировали отряды наёмников, готовых продать свою боевую выучку и отвагу любому заказчику. Лишь бы хватило звонкой монеты.

Менестрель шакал вверх по дороге от причалов. Её вырубили прямо в скале зигзагами, на первый взгляд бессмысленными, но при ближайшем рассмотрении совершенно необходимыми. Без них подъём был бы слишком крутым и его не осилили бы тянущие тяжёлые телеги быки, а люди на спине много груза не перетаскают. Хотя семенящие длинной вереницей рыбаки, сгибаясь под тяжестью заплечных корзин, сплетенных из красноватой лозы, словно пытались опровергнуть это утверждение.

Солнце приближалось к зениту, знаменуя полдень, и местные жители, закончив выбирать поставленные с вечера сети и перемёты, возвращались с добычей. Пятнистые каменные окуни и головастые бычки, полосатая ставрида и скособоченная камбала, размером с хорошую сковородку. На Кринте испокон веков не хватало пахотной земли и выпасов, поэтому рыбный промысел давал возможность не умереть с голода большей части населения. А вот зерно здесь стоило очень дорого, говядина и свинина считались пищей знати и воинов. Зато козий сыр ценился по всему миру.

Скучавшие на воротах стражники (почему в любой державе охрана города считается нудным и неблагородным занятием?) окинули Ланса цепкими взглядами из-под полуопущенных век. Наверняка они не обошли вниманием приход браккарского корабля, но благородный пран с северного материка подозрений не вызвал. Последний раз, когда менестрель посещал Кринт, его сопровождали Бато и Бето, братья-близнецы, тащившие короба с музыкальными инструментами, а сам он выглядел важным, словно великий герцог, путешествующий инкогнито. Сейчас же мимо стражников в кожаных нагрудниках с бронзовыми бляхами и зелёных юбках до колена прошагал почти бродяга. Нет, благородное происхождение, конечно, не спрячешь, но высокие браккарские сапоги и тесак на поясе не вязались с русыми аркайлскими волосами, да и чёрный камзол после приключения в карете пришлось кое-где зашить — спасибо юнге. Скорее всего, кринтийцы решили, что видят разорившегося дворянина, скитающегося по миру в поисках удачи. Иной раз находились отчаянные головы, которые являлись на полуостров и изъявляли желание вступить в один из отрядов. Большинство из них отсеивались после первого же испытания. Остальные не выдерживали железной дисциплины и покидали наёмников чуть позже.

За воротами город шумел и бурлил, ничем не отличаясь от большинства виденных Лансом портов. Те же узкие извилистые улочки кварталов, населённых беднотой, приземистые склады, визгливые крики разносчиков воды, пирожков, орешков, к которым на Кринте добавлялись продавцы резанных в длинную, тонкую «соломку», сильно засоленных кальмаров и осьминогов. Звон молотков, скрип рубанков, хрипы пил в ремесленных кварталах. Колокольный звон над высокими островерхими храмами — несмотря на заверения многих путешественников, религия здесь ничем не отличалась от исповедуемой на северном материке. Кринтийцы так же ставили свечи Вседержителю и святым. Но молитвы читали на старокринтийском и монахи немного по-другому пробривали тонзуры. Так же неторопливо, как в любом другом городе прохаживались дворяне, толпу рассекали воины, здесь их называли «тренами». Ланс вообще не видел особой разницы — что пран, что трен, как ни скажи, а смысл один. Только пранами рождались, а треном мог стать любой простолюдин, показавший воинское мастерство, отвагу и верность предводителям. Мелькали уличные музыканты и жонглёры, священники и шлюхи. Всё как в любом другом городе. Единственное, к чему альт Грегор привыкал долго, так это к мужчинам в юбках.

Он уверенно прошагал по главной улице, название которой успел позабыть. И распахнул двери харчевни «Секира святого Эодха». Каждый раз, заходя сюда, менестрель не уставал удивляться — в древности пастыри на Кринте были такими же воинственными, как и их паства. Несмотря на раннее время, зал не пустовал. Нельзя сказать, что битком набитый, но больше половины мест за длинными столами занято. Ланс запоздало подумал, что Кухал может быть где-то на выезде вместе со своим отрядом. Мало ли где понадобились его клинки? Кринтийцы собирались в большие отряды лишь в том случае, если их приглашали повоевать в серьёзной войне — между державами или внутри какой-нибудь из земель за престол. Но команда от полусотни до сотни клинков могла понадобиться в любое время. Например, защитить купеческий караван в Тер-Веризе, наказать обнаглевших кочевников, разграбивших факторию где-нибудь на восточном побережье Райхема, усмирить крестьянский бунт или поставить на место зарвавшегося прана, ершившего оттяпать кусок жирной землицы у соседа. Иногда они сопровождали суда с богатым товаром и даже самые отчаянные браккарские пираты опасались нападать на таких купцов, если не были уверены в численном превосходстве хотя бы три к одному.

В зале царили галдёж и кутерьма. Коптили потолок светильники из ворвани, но благодаря открытым ставням вонь почти не ощущалась. Зато приятно пахло жареным мясом — не иначе на вертел насадили барана, а то и двух. К запаху жаркого добавлялся аромат свежевыпеченного хлеба и незнакомых Лансу специй. А может, и знакомых, но только позабытых. На невысоком дощатом помосте сидели два скрипача и волынщик. Лилась обычная для Кринта мелодия — весёлая, ритмичная, изобилующая ускорениями и повторами.

Двух молодых парней, управлявших при помощи магии с примой и секундой менестрель не знал. Скорее всего, в его прошлый приезд они были ещё мальчишками, которым позволялось только натирать воском инструменты. А вот краснолицего волынщика, вспотевшего так, будто он не мех раздувал и полудюжиной дудок управлял, а ворочал мешки с мукой по десять стоунов[1] каждый, он узнал. Известный на весь Кранг-Дху... Да и на весь Кринт, пожалуй, тоже, музыкант Диглан Дорн-Дав. Виртуоз, несмотря на то, что ни в каких академиях никогда не обучался. Большую часть дня Диглан ходил наполовину пьяным. Впрочем, не только ходил, но и ел, пил, поддерживал беседы, играл, придумывал собственные мелодии — такого понятия, как менестрель на Кринте не знали, но людей, сочиняющих музыку, весьма уважали. Оставшееся время он бывал очень, можно сказать, мертвецки пьян. Друзья и поклонники определяли степень его опьянения по очень простой примете — напившись вдрызг, он не мог ни разговаривать, ни играть. Но человек хороший и музыкант отличный. Маг не слишком сильный, оттачивавший мастерство годами.

Скрипачи трудились, закрыв глаза. Очень старались угодить мастеру, который вёл главную партию. Диглан тоже самозабвенно отдался течению музыки. На его лбу выступили бисеринки пота. Седые бакенбарды топорщились в такт причудливой мелодии.

Увидев Ланса, волынщик сделал круглые глаза. Узнал.

Альт Грегор с улыбкой поклонился.

Диглан скосил глаза влево. Слегка кивнул. Менестрель повернулся в указанном направлении и увидел Кухала Дорн-Куах, выбирающегося из-за стола.

Говорят, в горах Карроса водятся огромные мохнатые чёрные медведи. Они почти в полтора раза больше и вдвое тяжелее обычных бурых, убивают ударом лапы зубра... Хотя где им встретить зубра? Разве что в предгорьях. Вот и приходится им довольствоваться муфлонами и горными козлами. Именно поэтому чёрные медведи кроме ужасной силищи обладают ещё ловкостью, быстротой и недюжинным умом. Местные жители на них не охотятся — это приравнивается к самоубийству. Если ты встретил в горах чёрного медведя, спасения нет. От него не убежать, не скрыться на скале, его длинные лапы выколупывают добычу из самых узких и глубоких расселин. Лишь изредка горцы находят мёртвых медведей. Звери попадают под лавину или обвал, порой дерутся между собой не на жизнь, а на смерть. Тогда они с великим благоговением вырезают когти и клыки, используя их как амулеты, притягивающие удачу. Только самые сильные и уважаемые вожди могут позволить себе вырезать кусок шкуры, но размером не больше, чем пядь на пядь. Существует поверье, что если взять больше, братья погибшего медведя могут посчитать тебя убийцей своего родича и придут отомстить. Этот лоскут горцы носят поверх одежды, которую надевают по самым торжественным случаям, и хранят в особом месте, отдельно от остальной пушнины.

Вот Кухал Дорн-Куах как раз напоминал такого медведя.

Огромного роста, выше Ланса больше, чем на голову. Широкоплечий. Руки толщиной в ногу менестреля. Предплечья кринтийца, выглядывавшие из коротковатых рукавов чёрной туники, поросли густыми волосами. Впрочем, как и кулаки, и даже пальцы. Буйную гриву волос цвета воронова крыла без единого седого волоска слегка придерживал плетёный ремешок. На щеке синела татуировка — кукушка. Ведь слово «куах» именно так и переводилось со старокринтийского. В отличие от большинства соплеменников Кухал уродился черноглазым. Так его и звали за спиной, иначе можно было и по лбу огромным кулаком получить. Сталь Дорн-Куах обнажал редко, и только тогда, когда намеревался убивать.

Всякий раз, когда кринтиец обнимал его, альт Грегор внутренне напрягался. А ну как прижмёт чуть-чуть сильнее чем следует? Сломанные рёбра будут самой малой малостью, которой можно отделаться в том случае.

— Ланс! — взревел Кухал, обхватывая менестреля и приподнимая его. — Какими судьбами? Благословен будет сегодняшний день! Теперь ежегодно я буду праздновать его и внукам заповедаю!

— Ты успел детьми обзавестись, раз о внуках заговорил? — Мягко, но настойчиво высвободился Ланс.

— Ещё чего! Не нашлось ещё той красотки, чтобы могла надеть на меня узду! А ничего! Старым стану, введу в род парочку бастардов из тех, кто покажет себя посмышлённее и позадиристей.

— А разве это сочетается? — удивился менестрель, увлекаемый другом к столу, словно утлая рыбацкая лодчонка необоримым пассатом над ширью южного моря.

— Вот потому до сих пор никого и не выбрал. Постой! А где твоя шпага? — Кринтиец прищурился. Хмель от двух-трёх кружек вина, опрокинутых ми с утра пораньше, выветрился мгновенно. Взгляд стал цепким и внимательным, как во время сражения. — Где перстень? Что это за дурацкая браккарская игрушка у тебя на боку? И вообще, Ланс! Ты какой-то не такой. Как будто юбка, крашенная черникой, после десятой стирки. Не узнаю тебя.

— Я сам себя не узнаю, Кухал, — вздохнул альт Грегор. — Боюсь, нам есть о чём поговорить. Только не знаю, выдержишь ли ты мою исповедь?

Могучий кринтиец покосился на сотрапезников и полдюжины суровых воинов выбрались из-за стола не проронив ни звука. Ланс и Кухал остались одни. Дорн-Куах подвинул к менестрелю глубокую миску с бараньими рёбрышками, обжаренными до хрустящей корочки. Плошку с кислым соусом, плошку с горьким соусом, плошку со сладким ягодным соусом. Всё так же молча налил две глиняных кружки.

— За тебя!

— За тебя!

Они выпили. Зажевали крепкое вино, макая рёбрышки в соус.

— Ну, что там у тебя? — спросил кринтиец негромко.

Волынка и скрипки громко вели весёлую плясовую мелодию. Можно было разговаривать, не опасаясь, что кто-то тебя подслушает. И Ланс начал исповедь. От самого начала. Рассказал об осеннем балу у герцога Лазаля и зелёных глазах Реналлы. О дуэли и бегстве, о душевных муках, которые он претерпел в Кевинале. О возвращении, о тюрьме и обвинении в убийстве Гворра, о казни и чудесном спасении, о нападении загадочных убийц и побеге. О путешествии на браккарском корабле и недомогании, впившемся корявыми пальцами в сердце менестреля. С Кухалом он мог себе позволить быть предельно откровенным. Несмотря на полную противоположность в большинстве пристрастий — они любили разную кухню, разную выпивку, им нравились разные типы женщин, не говоря уже об отношении к религии, оружию, родной державе — Ланс и Кухал понимали друг друга с полуслова. Иной раз альт Грегору казалось, что кринтиец улавливает его терзания и сомнения, осознаёт их и находит выход раньше, чем он сам. В музыке есть такое понятие — звучать в унисон. Так вот их души звучали в унисон. Раньше Лансу казалось, что он может то же самое сказать об их дружбе с Коэлом и Регнаром, но время показало, что он ошибался. Попытки им манипулировать, пусть и во благо, менестрель не прощал. Сам готов был сражаться и умереть за идеалы друга, даже не разделяя этих идеалов. В Кухале он ощущал тот же посыл.

— И вот я попал на Кринт...

— Не на Кринт, а в Кринт, — привычно поправил Дорн-Куах. Вялотекущие споры об употребелнии «на» или «в» продолжались между ними уже много лет. — Что дальше думаешь делать?

— А что делать? Поплыву на Браккару. Или «в Браккару»?

— Браккара — острова, значит, «на». А Кринт государство.

— Как скажешь.

— Что ты забыл на Браккаре? Соскучился по садку с миногами?

— Спаси и сохрани Вседержитель! Но я дал слово, что вернусь на корабль.

— Понимаю. А если я тебя свяжу? Посидишь у меня в доме, пока браккарцы не уплывут. Кто тебя обвинит?

— Да все! Через месяц все двенадцать держав будут бурлить историями о том, как Ланс альт Грегор нарушил слово. Ты думаешь, после этого кто-то будет считать меня человеком чести?

— Довод весомый, — хмыкнул Кухал. — Я не могу тебя заставлять. Особенно в таких щепетильных вопросах, как вопросы чести. Каждый выбирает для себя.

— Только не говори, что ты на моём месте поступил бы по-другому.

— Не буду. Признаюсь честно, я поступил точно так же. Но клянусь дедовским клинком, ты, будучи на моём месте, тоже попытался бы вмешаться.

— Попытался бы, — вздохнул альт Грегор.

— Ну, значит, так тому и быть. Выпьем?

— Выпьем.

Они подняли кружки.

— Насколько я тебя понял, — проговорил Кухал, обгладывая баранье рёбрышко, — ты никак не можешь забыть эту девочку?

— Не могу. Но я стараюсь. Честно! Правда, ничего не выходит. Может, прошло ещё слишком мало времени? Время лечит...

— А надо? Любовь, она окрыляет. Ты музыку сочинять продолжаешь?

— Было немного. Только мало совсем. В Кевинале скрывался... А в Аркайле в тюрьму угодил. Окарина — не тот инструмент, на котором музыку альт Грегора исполнять можно.

— Ну, так попробуй сейчас.

— Не хочу. Пусть Диглан людей развлекает. Я тут чужой...

— В «Секире святого Эодха» Ланс альт Грегор всегда свой! — Кухал несильно пристукнул кулаком по столу. — Но если не хочешь, значит, не надо. Музыка насилия не терпит. Слушай, Ланс! А хочешь, мы для тебя эту девочку украдём?

— Ты с ума сошёл?

— Да ничуть! Я пока без дела маюсь. Соберу команду — человек десять. До Аркайла чуть меньше месяца на корабле. Обратно — чуть больше. А ты пока разбирайся с миногами и добро пожаловать в Кринт.

— Заманчиво, — усмехнулся Ланс. — Возвращаюсь я на Кринт...

— В Кринт.

— Ну, хорошо, в Кринт. Возвращаюсь я в Кринт, а меня ждёт Реналла. Остаётся выяснить, а нужен ли я ей? Старый, больной, без гроша в кармане. Тогда как дома у неё молодой муж, гвардеец, не из бедного Дома.

— Ты же лучший менестрель во всех двенадцати державах.

— От этого монет у меня не прибавляется. Я же не создаю музыку ради денег.

— Все продают свой талант за деньги. Хотя нам приятнее думать, что мы работаем из любви к искусству. — Кухал похлопал по рукоятке меча, прислонённого к столу. — Ты меня удивляешь, Ланс. С каких пор ты стал так пренебрежительно к себе относиться.

— Может быть, с тех самых пор, когда увидел рядом с собой это юное и прекрасное создание и осознал всю бездну своей ничтожности?

— Нет такого юного и прекрасного создания, которое не захотело бы погреться в лучах славы великого менестреля.

— А это способно принести ей счастье?

— Почему бы и нет? На какое-то время точно, я думаю.

— А потом?

— Ланс! — Теперь кринтиец стукнул кулаком гораздо сильнее. — Прекращай! Я не могу тебя видеть таким! Ты стал похож на монаха-отшельника с Голлоана! Где прежний Ланс? Где задира и ухажёр? Где весельчак и гуляка?

— Разве я был таким? — Альт Грегор понимал, что выглядит по-дурацки, ведь некогда он, в самом деле, был именно таким, как сказал Кухал, жил беззаботно и не задумываясь о завтрашнем дне, творил до изнеможения, отдыхал потом до бесчувствия, ввязывался в драки и влюблялся в первую попавшуюся на глаза красотку. Что же с ним сталось?

— Нет, это невозможно! Ты пробовал на войну уходить?

— Нет сейчас войн поблизости от меня. Но к Жерону альт Деррену я записался. До сих пор у него числюсь.

— В Стальных Котах?

— Ну, да.

— Ничего так рота. Как для северян, драться умеют.

— Это кевинальцы-то северяне?

— Для нас и Лодд на севере.

— Согласен. У Деррена я чуть не спился от тоски.

— Нашёл чем меня обрадовать. За другими женщинами пробовал ухаживать?

— Кухал, я вообще-то месяц как женат.

— И что с того? Кого это может остановить?

— Меня. Напомню, моя нынешняя венчанная жена спасла мне жизнь.

— Ну, отблагодари её, когда разбогатеешь. И вообще, я не понял, ты кому хранишь верность, как монашка Вседержителю, Реналле или нынешней жене?

— Не знаю... Возможно, обеим. С одной меня венчали в церкви, а другую я люблю.

Дорн-Куах развёл руками.

— Ну, что с тобой делать?!

— Может, принимать таким, какой я есть?

— А я что делаю?

— Потому-то я и ценю твою дружбу.

— Значит, девочку воровать не будем?

— О, стигматы святого Трентильяна! Не будем! Я не буду ломать ей жизнь!

— Будешь ломать свою?

— Кухал! Моя жизнь — это моя жизнь.

— Ты мой друг. Я не могу глядеть, как тоска точит тебя, будто ржа добрый клинок.

— Значит, ржавый друг тебе не подходит?

— Обидеть хочешь, пран Ланс альт Грегор, великий менестрель?

— Ничуть. Пытаюсь сохранить за собой право жить и умереть так, как я хочу.

Кринтиец покачал головой, потёр татуировку на щеке.

— Ты всегда был упрямым. Но ты же не будешь препятствовать моим попыткам тебя развлечь?

— Не буду! — Улыбнулся Ланс, но Кухал выглядел хитрым, будто кот, сожравший хозяйскую сметану, и поэтому менестрель решил в этот вечер держать ухо востро. Ну, по крайней мере, постараться не напиться.

— Значит, я угощаю!

[1] Стоун — мера веса, приблизительно 4,8 кг.

Глава 2, ч. 2

Повинуясь взмаху руки Кухала, к столу побежали служанки, кряхтя под тяжестью подносов с едой. Вскоре перед друзьями красовалась целая гора покрытых коричневатой корочкой земляных яблок, запечённых на противне с ломтиками сала, зеленью и несколькими пригоршнями остро пахнущих специй. Рядом появились миски с местной кашей, жёлтой от шафрана и с кусочками курятины, с обжаренными на оливковом масле улитками, тушёными трепангами с красным сладким перцем, сельдью пряного посола, кальмарами и рыбой в кляре, мягким и солоноватым козьим сыром. Сюда же добавились плоские и круглые хлебы, посыпанные кунжутом и рубленным укропом. И многое, многое другое, не говоря уже об оплетенных лозой кувшинах, где, как догадывался Ланс, плескалась отнюдь не ключевая вода.

В завершение, Кухал почти извиняющимся тоном проговорил, указывая на вяленную козью ногу на деревянной подставке:

— Понимаю, что это для простолюдинов, но, понимаешь, у нас без этого ни одна пьянка не обходится.

— Да ладно, оставь, — махнул рукой менестрель. — Пусть постоит для красоты.

Некоторое время он рассматривал изобилие, от которого совершенно отвык в тюрьме и на браккарском корабле, а потом нерешительно произнёс:

— Мы что, вдвоём это всё съедим?

— Нет, конечно! — Рассмеялся кринтиец. — Я ждал твоего вопроса! — Он обернулся к помосту. — Эй, Диглан, кончай дудеть! Кашур без дела пропадает!

Кашуром на Кринте именовали именно то вино из перебродивших плодов и ягод, о которых Ланс недавно вспоминал. На старокринтийском «кашур» означало «молот». И оно, взаправду, валило с ног не хуже удара кувалдой по голове.

Маг-волынщик оборвал мелодию на половине такта. Вскочил, насторожившись, как охотничий пёс, почуявший добычу. Махнул рукой скрипачам, чтобы замолчали.

— Их тоже бери! — продолжал воин. — И все, кто меня знает, идите за мой стол! Кухал Дорн-Куах угощает! Сегодня он встретил давнишнего друга!

Менестрель и опомниться не успел, как за их столом стало полным полно людей — не протолкаться. Мужчины и женщины. Бедные и богатые, если судить по одежде и украшениям. Привычные к оружию и избравшие мирный труд. Среди них попадались не только кринтийские чёрные волосы и глаза, но и рыжие, бледнокожие тер-веризцы, пара смуглых носатых купцов, подозрительно напоминавших трагерцев или кевинальцев. В мгновение ока наполнились кружки. Кухал поднялся и провозгласил здравицу Лансу, не называя, впрочем его имени и Дома. Просто сказал — за моего старинного друга из далёкого холодного Аркайла.

Лансу стало смешно. Уж он никогда не считал Аркайл холодным, а вот для здешнего народа они — северяне. Что же тогда говорить о браккарцах? Для них, очевидно, все народы, населяющие чужие острова и оба материка — изнеженные южане. Не в этом ли кроется причина их презрения ко всем и к каждому, постоянные войны, попытки награбить как можно больше добра у других людей?

Но развить эту мысль альт Грегору не удалось. Пришлось пить, потом снова подставлять кружку, слушать новый тост, который провозгласил седой, покрытый шрамами кринтиец с оскалившимся тигром, вытатуированным на щеке. Третий тост, как и обычно, во всех двенадцати державах подняли за присутствующих здесь женщин.

Помимо воли Ланс припомнил Иту, с которой судьба свела его пять лет назад, в Кевинале.

Тот год вообще был бурным. Весной он гостил на Айа-Багаане, закрутив увлекательнейший роман с тамошней княгиней Зохрой. Три месяца, проведённые во дворце можно было с уверенностью приравнять к пребыванию в Горних Садах, с той лишь разницей, что праведником, достойным такого посмертия менестрель себя никогда не считал.

Он катался, как сыр в масле, если использовать поговорки черни. Но, видимо, долгая беззаботная жизнь на одном месте сыграла злую шутку и Ланс решил слегка отвлечься от любви Зохры, а может, просто сравнить её объятия с чьими-то ещё. Красотка, ежевечерне исполнявшая под его музыку «танец живота» пред айа-багаанскими дворцовыми прилипалами и самой княгиней, тоже была не против ухаживаний великого менестреля. Против была только княгиня. Вот с тех пор путь на южные острова был ему заказан. Зохра пообещала украсить головой альт Грегора самую высокую башню белостенного и златокупольного дворца. Чудом спасшись, он нашёл утешение в вине в компании собутыльников из Роты Стальных Котов — лейтенантов Пьетро альт Макоса, Марцеля альт Родера и Сергио альт Табаска. Недели две залечивал душевные раны, «про себя» поминая с каждым кубком тот полновесный мешочек золотых монет, который оставил, удирая в одних шоссах.

Ланс грустил, пока не встретил Иту, танцовщицу из Кранала. И снова танцовщицу! Может, то был год танцовщиц для него?

Несмотря на то, что она выступала в Кранале и прославляла своим искусством столицу Кринта, Ита была наполовину тер-веризкой. Как и наёмный убийца Коло, с которым Ланс сдружился в застенках герцогского замка. Но, если друг по темнице унаследовал мало черт от матери, то танцовщица поражала зрителей гривой огненно-рыжих волос и сапфирно-синими глазами. Когда она поднималась на помост, сбитый из крепких досок, в своих туфельках, подбитых двумя плашками прочного дерева, и начинала танец, все присутствующие мужчины задерживали дыхание, чтобы не пропустить ни единого движения. Любимый кринтийцами танец буэльринк очень скоро завоевал признание в Кевинале. А прихотливая его мелодия прочно завладела сердцем менестреля, что однажды он решительно потребовал допустить его к скрипкам и флейте. Его новая музыка на шесть восьмых изобиловала триолями и прочими украшениями, взвиваясь до головокружительных высот. Ита танцевала буэльринк и совместное их выступление навсегда врезалось в память кевинальцам, как «Огненное чудо».

А после...

Да, на месте альт Грегора мечтал оказаться каждый мужчина Кевинала. Ита волновала их всех. Волновала и самого менестреля. Тонкая, сильная и гибкая, она казалась стальной шпагой, а его недавние айа-багаанские любовницы выглядели по сравнению с ней диванными подушками...

— Эй, Ланс! Ты что, заснул? — толкнул его в бок Диглан.

Волынщик раскраснелся сильнее, теперь его лоб и высокие залысины усеивали не бисеринки пота, а целые бусины.

— Нет, задумался, — улыбнулся менестрель.

— Ты гляди, задумчивый какой! Пить надо, а думать будем потом!

«Когда-то и я так рассуждал», — мысленно ответил альт Грегор, но пригубил крепкое вино. Он твёрдо помнил о своём решении — постараться не опьянеть.

— Твои помощники отчаянно фальшивят, Диглан! Где ты таких нашёл?

— На безрыбье и трепанг — рыба! — Отмахнулся Дорн-Дав. — Молодые ещё. Выучатся.

— Ну, дело твоё. А я бы их погонял.

— Понимаешь, Ланс... — Волынщик налил ему, а потом себе. После первых трёх здравиц кринтийцы обычно пили каждый с кем хотел. Очень хороший обычай на взгляд Ланса, который считал, что, если за столом собирается больше пяти человек, то через некоторое время компания дробится на мелкие кучки, внутри которых и ведутся разговоры. — Для этой харчевни они даже слишком хороши, на мой взгляд. Ну, погляди вокруг! Ты видишь здесь истинных ценителей музыки?

— Откуда мне знать? Люди как люди. С чего ты взял, что они ничего не смыслят в музыке?

— Ланс! — Дорн-Дав опрокинул полную кружку и снова налил себе и менестрелю. — Я играю здесь каждый день. В Кранал мне надолго путь заказан...

— Опять длинный язык?

— Ага! А ещё быстрый кулак. Теперь меня обещают изрубить как того кальмара. Ничего, пересижу в Кранг-Дху, а там, может, отправлюсь путешествовать. Просто у этого козла душного слишком много родичей, иначе Диглан Дорн-Дав не сбежал бы!

— Я тебе верю! Ты — отважный воин. — Этими словами альт Грегор ничуть не погрешил против истины. Когда волынщик был помоложе, он слыл отчаянным рубакой. — Но нет никакой славы в том, чтобы сражаться в одиночку против толпы.

— Слава есть. Смысла нет, — подмигнул кринтиец.

— Именно это я и хотел сказать.

— Ты что, напился?

— Я? Нет! — Покачал головой Ланс и нарочно расплескал вино на стол. — Налей ещё.

— Охотно! Пить надо так, чтобы ты утром жалел, что вчера не умер!

— Ты что-то говорил о ценителях музыки в Кранг-Дху.

— Говорил. Для большинства из них, — Диглан величественным жестом обвёл зал «Секиры святого Эодха», — нет никакой разницы, кто будет для них играть — ты или самый неумелый подмастерье!

— Не может быть!

— Может. Главное, чтобы было громко. Хочешь проверить? Выйди и сыграй что-нибудь. Моя волынка и скрипки этих оболтусов к твоим услугам. Готов?

— Я давно не играл... — Засомневался Ланс. — Чтобы сочинить мелодию, мне нужен толчок, особое состояние духа, понимаешь?

— Сыграй старую.

— Ты что, забыл? Я не играю дважды одну и ту же мелодию.

— Тогда я сейчас, — Диглан отхлебнул из кружки, вытер губы рукавом, — прикажу им сыграть «Огненное чудо».

— Без флейты?

— Да запросто! И никто не заметит разницы.

Альт Грегор задумался. Он всегда спокойно относился к тому, что его музыку играют все кому не лень. Но обычно в его присутствии все музыканты старались изо всех сил. Конечно, ни у кого так не получалось, как у великого менестреля. Наверное, просто потому, что не родился ещё человек со столь совершенной памятью, помноженной на музыкальный слух, чтобы запомнить его мелодии. Ведь Ланс альт Грегор никогда не записывал её. Терпеть не мог нотные станы и всякие прочие закорючки. Отбили охоту учителя ещё в Трагерской музыкальной академии. Иной раз ему удавалось услышать обрывки своих сочинений на улицах, в исполнении бродячих музыкантов, чьей магии едва-едва хватало на управление окариной или кривым рожком. Но на них, право слово, не стоило обращать внимание. Другое дело — маги, играющие для людей и берущие за это плату. Они-то должны отрабатывать падающие к ним в миски или шляпы монеты?

— Охотно бы заключил с тобой пари, но я на мели, — задумчиво произнёс менестрель.

— Я не ради пари. Я ради истины.

— Тогда скажи им, пусть сыграют.

— Нуад! Ойсин! — Парни, наворачивавшие за обе щёки трепангов, вскочили. — «Огненное чудо» помните? — Один кивнул довольно уверенно, второй, скорее, повторил движение следом за товарищем. — Тогда играйте!

Музыканты неохотно, дожёвывая на ходу, поднялись на помост. Сели напротив скрипок, установленных на подставки. Заиграли. Первые несколько тактов Ланс пытался сообразить — что же он слышит? Вроде бы, что-то знакомое, но что именно? Потом понял. «Огненное чудо». Но разве это — «Огненное чудо»? Когда Ланс играл эту мелодию в Кевинале, звуки рвались к небу, словно необъезженные кони, разлетались, будто вспугнутый косяк диких гусей, скакали, как сотня сорок, обсевших ветви старинного дуба. А сейчас плелись, как старый одр, кружили вразнобой, будто отара, потерявшая вожака, порхали вразнобой, словно напуганные пичуги из перестоявшей пшеницы. И кто бы узнал в этом нестройном пиликаньи неудержимое и стремительное «Огненное чудо»?

Но кринтийцы, собравшиеся в «Секире святого Эодха», похоже, не собирались задаваться вопросами о тонкостях исполнения и соответствии мелодии оригинальной. Главное, что она была танцевальной! Буэльринк жил в сердце каждого здешнего обитателя. Все кринтийцы, как угощавшиеся за столом Кухала, так и веселившиеся в других уголках обширного зала, мужчины и женщины, возрастом от пятнадцати до сорока лет вскочили и побежали на пустовавший как раз для такого случая середину. Сидеть остались Ланс, Кухал, Диглан и несколько посетителей — иноземцев, если судить по одежде и внешности.

Под звуки жалкой пародии на «Огненное чудо» танцоры построились друг напротив друга — мужчины справа, женщины слева. Несколько мгновений медлили, подстраиваясь под музыку, а потом одновременно подпрыгнули и заплясали.

Взмах правой ногой, подскок на левой! Носок ударяет по дощатому полу.

Прыжок! Удар пяткой!

Взмах левой ногой!

Трепетали, подбрасываемые коленями юбки. У мужчин — длиной до колена — чёрные, тёмно-зелёные и синие. У женщин — на две ладони ниже колена — бордовые, охряные и светло-зелёные. Мелькали полосатые гетры, чередование цветов которых могло много рассказать знающему человеку не только о принадлежности к тому или иному Клану, но и семейном положении, достатке и прочих житейских мелочах.

Танцоры держали руки прижатыми к бокам. Подбородки вверх, головы гордо подняты.

Двигались только ноги.

Одновременные удары подошвами об пол создавали неповторимый аккомпанемент. Ланса всегда завораживала эта музыка кринтийского танца — единственная музыка в мире, создаваемая без помощи магии.

Пятка, носок! Пятка, носок!

Никто не жалел сил, не пытался увильнуть от работы, хотя на такой мог двигаться скорости далеко не каждый. Лица многих из танцующих уже блестели от пота.

Раз, два, три! Раз, два, три!

Диглан ткнул менестреля в бок локтем. Победоносно подмигнул. Ну, что, дескать, выкусил?

Но альт Грегор, не обратил на него внимания, весь обратившись в слух. Не, это решительно невозможно терпеть! Музыканты уже не только фальшивили, но и нарушали ритм, выбиваясь из плясового буэльринка. Неужели люди, собравшиеся в зале, способны это терпеть? Самому Лансу каждая ошибка скрипачей казалась раскалённым гвоздём, вонзающимся ему под основание черепа.

— Три тысячи болотных демонов! — прошипел он сквозь зубы, упираясь локтями в стол и сжимая виски пальцами.

Из двух рядов, скачущих друг напротив друга, на середину зала вышли двое. Вернее, не вышли, а выпрыгнули, как камышовые коты, охотящиеся на уток. А если сказать ещё точнее, то как кот и кошка.

Высокий юноша, в чёрной юбке и зелёной тунике. Его щёку украшал олень, склонивший голову, увенчанную тяжёлыми рогами. Клан Дорн-Филху.

И девушка. Тоже высокая. По меркам Аркайла так излишне высокая. Ланс хорошо помнил, как называл Жермину, жену Коэла, тощей жердью, а черноволосая синеглазая девица, похоже, превосходила ростом прану альт Террил на пару пальцев. Женщины Кринта не наносили на щёки татуировки до замужества, поэтому менестрель не мог определить, к какому Клану она принадлежит. Ну, если бы он когда-то задался целью выучить сочетания цветов на гетрах и вдобавок успевал их разглядеть на стройных икрах, мелькающих из-под тёмно-красной юбки. Красавицей танцовщицу назвать было трудно — слишком тяжелый подбородок и длинноватый нос, в этом зале, пожалуй, никто не двигался так грациозно и легко, как она.

Юноша и девушка недолго постояли лицом к лицу, просто приподнимаясь на носки в такт музыке, а потом принялись танцевать. Да как танцевать! Ланс помнил, что когда-то мысленно сравнил фехтование и музыку — импровизация, отточенность движений и мастерство, взлелеянное многолетними упражнениями. Теперь он понял, что танец так же можно уподобить схватке или, если угодно, выступлению умелого менестреля. Точность, стремительность, напор.

Нет, это вам не томный и церемонный танец на балу в Аркайле или Трагере, не разухабистый хоровод в унсальской деревушке, не чувственные изгибы и колыхания всего тела у танцовщиц с Айа-Багаана. Это был поединок. Скорость против скорости, ловкость против ловкости, мастерство против мастерства.

Остальные кринтийцы, не замедляя собственных прыжков, образовали разомкнутый круг начали подбадривать «дуэлянтов» хлопками в ладоши. Ритм постепенно нарастал.

В чём смысл этого состязания? Альт Грегор не знал. Да, собственно, люди совершают множество поступков, не задумываясь об их смысле. Достаточно, что им при этом весело, грустно или просто интересно. Не такую ли жизнь, лишённую важного содержания, но зато наполненную сверх меры всяческими развлечениями и прихотями, проживает и он? Что может наполнить его жизнь смыслом? Ещё два года назад казалось, что это — музыка. Полгода назад всё затмевала любовь к Реналле из Дома Жёлтой Розы. А сейчас? Не может ведь ожидание плахи или садка с миногами стать смыслом жизни?

Скорость танца увеличилась. Музыканты уже откровенно не справлялись. Такого ритма не выдержал бы ни волынщик Диглан, ни придворный маг-музыкант Регнар, ни Леолло альт Артан, наставлявший в своё врем отрока из Дома Багряной Розы и до сих пор в мыслях Ланса оставшийся образцом для подражания, несмотря на целый океан крови, который они друг другу испортили. Но танцоры не собирались останавливаться. Их спор, по всей видимости, ещё не разрешился.

И настал тот миг, когда скрипачи Нуад и Ойсин уже не помогали, а мешали танцорам.

Им бы остановиться, и пусть дальнейший спор происходит лишь при поддержке хлопков... Но парни никак не решались без команды Диглана, а тот задумчиво изучал содержимое кружки, погрузившись в свои мысли

Спасти дело мог лишь музыкант, столь прославленный, что его имя могли знать и повторять в каждом дворце и в каждой хижине от Тер-Веризы до Айа-Багаана. Ну, кто ещё, как не великий менестрель Ланс альт Грегор из Дома Багряной Розы?

Он потянулся магией, и перехватил управление инструментом — сперва у опешившего Ойсина, а после и у выпучившего глаза от неожиданности Нуада.

Смычки прижались к струнам и забегали туда-сюда, стремительно наращивая темп. То, что казалось непосильной задачей для музыкантов-самоучек, знаменитый менестрель сделал играючи. Догнал и перегнал дробный перестук и хлопки, повёл их за собой в неудержимом буэльринке.

Если кто-то из танцующих и заметил подмену музыканта, то не подал виду.

Только тень улыбки скользнула по губам черноволосой девушки.

А менестрель уже полностью отдался во власть мелодии. Такое с ним случалось каждый раз. Ошибочно было думать, что он управлял магией музыки. Однажды начав играть, он сам попадал ей в плен и следовал далее прихотливыми извивами, словно утлый чёлн по бурной реке, стараясь вписаться и подправить то, что рождалось само собой, срываясь со струн, натянутой кожи, из дырочек в полированной древесине или медного «язычка». Может быть, именно поэтому он никогда не мог повторить дважды одну и ту же мелодию?

И в этот раз из-под смычков вышло вовсе не «Огненное чудо». Оно было создано для Иты и никто не имел право танцевать под эту музыку, кроме неё. Сегодняшняя мелодия получилась злее, жёстче и напористей. Быстрее, едва ли не на пределе возможного. Ланс дарил её черноволосой девушке, отбивающей ритм то каблуком, то носком. Не красавица, она покоряла одухотворённостью лица, скупостью и отточенностью движений. Неутомимостью и задором.

Парень за ней явно не успевал. Вот уже пару раз он сбивался с ритма, подпрыгивал невпопад, путал ногу. Грудь его тяжело вздымалась — то ли от усталости, то ли от волнения в ожидании приближающегося проигрыша. А она улыбалась всё шире, как будто каждый новый звук прибавлял ей сил.

Ланс приподнялся со скамьи, обеими руками вцепившись в столешницу. Он готов раствориться в музыке и понимал, что без своей шпаги — старинной реликвии Дома Багряной Розы — он рискует превратиться в выжатую тряпку. Шпага помогала восстановить растраченные во время выступления жизненные силы, но он завещал ей сыну Реналлы и оставил в Аркайле. Имеет ли он право сожалеть о поступке? Никакого. Пусть всё будет, как будет. Если ему суждено жить, он останется на земле. Но и от смерти бегать не будет.

Это ли не счастье — упиваться мелодией в то время, как молодые, здоровые и сильные люди пляшут и радуются вслед за ним. Ведь смерть в разгар выступления прекрасна, о ней будут слагать песни и сочинять поэмы... Главное, чтобы выдержало сердце.

Первой дала слабину скрипка-прима. С громким щелчком лопнула третья струна. Следом за ней — вторая скрутилась и задрожала у мягко поблескивающего грифа. Ланс неохотно, будто через боль, отпустил магию и только сейчас заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над скрипкой-секундой. Ещё чуть-чуть и он добыл бы огонь при помощи быстрого смычка и необузданного волшебства.

Парень в кругу, едва смолкла музыка, отпрыгнул на шаг назад и согнулся в полупоклоне, прижимая ладони к груди. Девушка сияла, как начищенная монетка. Её подруги, не прекращая хлопки, начали выкрикивать:

— Морин! Морин! Морин!

Ланс догадался, что это имя победительницы в танцевальном поединке.

Крик подхватили и мужчины, стоявшие во второй половинке разомкнутого круга.

— Морин! Морин!

Когда менестрель обессилено опускался на скамью, Кухал наклонился к нему и с гордостью проговорил:

— Моя племянница. — Помолчал и зачем-то добавил. — Третий год парни пытаются её переплясать и всё никак. Скоро не найдём и желающего.

— А нужно? — удивился Ланс. — Просто так танцевать нельзя?

— Конечно, можно. — Фыркнул кринтиец. — Всё забываю, что ты не знаешь наши обычаи. Если бы он её переплясал, то она не смогла бы ему отказать. Бедняга Ламон сохнет по Морин. Все знают, что он хочет позвать её замуж и боится.

— Боится? Никогда не поверю, будто кринтийский воин чего-то боится.

Кухал захохотал.

— Знал бы ты, сколько наших парней боятся...

Вдруг он замолчал, закашлялся изо всех сил, даже кулаком себя в грудь постучал, глядя через плечо Ланса.

Альт Грегор обернулся.

Рядом с ним стояла Морин, раскрасневшаяся после буэльринка, не скрывающая своего торжества, и от того очень и очень хорошенькая. Синие глаза сияли, как два сапфира, прядь цвета воронова крыла прилипла ко лбу. Дыхание девушки ещё не восстановилось, грудь вздымалась, натягивая белую ткань туники.

— Я хочу поблагодарить великого менестреля за прекрасную музыку, — проговорила она довольно низким для женщины голосом.

— Это я хочу поблагодарить прекрасную прану за великолепный танец, — ответил Ланс, поднимаясь из-за стола. Чего-чего, а хорошие манеры он старался не забывать. — Это было...

— Да какая из меня прана? — с прямотой, свойственной юности, перебила его Морин. — Я — просто девушка из Клана Дорн-Кху.

— Тогда я хочу поблагодарить просто девушку из Клана Дорн-Кху, — не растерялся альт Грегор. — Смотреть на ваш танец было истинным наслаждением.

— Он не был бы и на четверть удачным, если бы не ваша музыка, менестрель. Не каждой кринтийке доводилось танцевать под музыку великого Ланса альт Грегора.

— Морин... — укоризненно покачал головой Кухал.

— А что такое, дядюшка? Ты же сам мне рассказывал об Ите из Кранала.

— Я не о том. — Воин понизил голос. — Кто просил тебя называть вслух имя Ланса

— Значит, я угадала? — Морин звонко рассмеялась. — А ляпнула наугад!

Она шагнула вперёд и прежде, чем менестрель успел понять, что происходит, крепко сжала его голову ладонями и поцеловала в губы. Развернулась и убежала к подругам.

Ланс медленно опустился на место. Откуда-то издалека донёсся голос Кухала:

— Клянусь, я этого не подстраивал. Она сама...

— Что? — Встрепенулся менестрель.

— Ну, ты мог подумать, что я подтруниваю над тобой за тягу к молоденьким девицам и нарочно всё подстроил.

— И в мыслях не было... — рассеянно отвечал Ланс.

— Эй, ты что? — Критниец пощёлкал пальцами справа от лица альт Грегора, потом слева. — Ты здесь?

— Здесь я, здесь...

— Вот горе с этими людьми искусства, — обратился Кухал к волынщику, мирно сопевшему, уткнувшись носом в недоеденных кальмаров в остром соусе. Когда только успел напиться? — Влюбляются в мгновение ока. Даже опомниться не успевают.

— Да что ты говоришь... — пробормотал Ланс. — Она ведь совсем ребёнок... Сколько ей?

— Да уже за двадцать перевалило. — Кухал в притворном возмущении взмахнул кулаком. — Значит, за аркайлскими девицами шестнадцати лет от роду он ухлёстывать может...

— Да когда ей было шестнадцать? — Возмутился Ланс.

— Когда ты первый раз увидел её на балу, — отрезал кринтиец.

— Ну и что?

— Да то. — Внезапно взгляд Кухала стал жёстким и колючим, как острие стилета. — Видишь, как легко тебя отвлечь? Только что ты пел мне, что умереть готов из-за несчастной любви и тут — бац!

— Неправда! Это я от неожиданности!

— Знаем мы твою неожиданность...

— Слушай, Кухал, давай лучше выпьем и оставим разговоры о девицах. Будь они из Кринта или из Аркайла, — с надеждой проговорил Ланс, уже порядком утомлённый болтовнёй.

— Давай! — неожиданно легко согласился кринтиец. — Только я потом проведу тебя до причала. Может, ты не заметил, но там, в углу, двое айа-багаанцев странно на тебя косятся. Особенно после того, как Морин произнесла вслух твоё имя. Ох, и получит у меня глупая девчонка!

— Не вздумай её ругать. От двух айа-баганцев я отобьюсь даже вусмерть пьяный.

— Но я всё равно тебе не позволю тебе уйти одному.

— Ну, ладно, пройдёмся.

Ланс был рад, что ушёл от опасной темы разговора. Нет, в самом деле, он не знал, чего хочет больше — забыть Реналлу и найти счастье с другой женщиной или хранить верность и черпать из несбыточной любви всё новее и новое вдохновение? А ведь есть ещё Анне, его венчанная жена... Ту впору напиться, чтобы разум подёрнулся туманом, в котором заблудились бы ненужные и мешающие спокойно жить мысли.

Что он и сделал.

Пил наравне с Кухалом, который был почти вдвое тяжелее. Хохотал. Рассказывал весёлые истории из своей жизни. Порывался угостить тех самых смуглых купцов с Айа-Багаана, о которых упомянул Дорн-Кху, благо его не пустили. Потом хотел пойти и вызвать любого из них на поединок. А чтоб не пялились... К счастью к тому времени столик в углу, за которым пили вино айа-багаанцы, опустел. В конце концов, солнце коснулось небокрая, от крепостных стен наползли длинные тени, и Кухал решительно заявил, что он обязан отвести друга на браккарский корабль, поскольку не потерпит, чтобы островитяне сочли его лжецом и человеком без чести, а ведь всем известно, что Ланс из тех людей, у которых благородство в крови... В подобном ключе он говорил так долго и громко, что проснулся волынщик и выкрикнув: «За Ланса альт Грегора — лучшего менетсреля двенадцати держав!», осушил кружку и опять упал лицом в кальмары.

На дороге, ведущей к порту, которая продувалась солоноватым бризом, в голове у альт Грегора посветлело настолько, что он даже не стал отказываться от провожатых — вместе с Кухалом увязались ещё человек пять, прихватив пару кувшинов местного вина. До причала, где ждал браккарский ял с угрюмыми моряками, они добрались без приключений.

Дар-Вилла, увидев состояние менестреля только покачала головой и приказала немедленно ложиться спать, пригрозив в противном случае вызвать лекаря Тер-Реуса с его богатым арсеналом рвотных настоек. Ланс повиновался, рухнув на постель не раздеваясь. Но засыпая, он чувствовал на губах поцелуй Морин.

Глава 3

Фитиль на свече из жёлтого воска начал шипеть и искрить. Пламя задрожало, задёргалось. Ароматный дымок, поднимавшийся тонкой струйкой, вдруг заметался, как кнут гуртовщика. Встревожено запищал щегол, скучающий в клетке у зарешеченного окна.

— Ну, что ты, глупый... — ласково пожурил птицу пран Гвен альт Раст, сидящий в кресле с высокой спинкой и задумчиво рассматривающий письмо, которое держал в кончиках пальцев.

При звуках его голоса щегол успокоился и нахохлился на жёрдочке. Солнце клонилось к закату, света уже не хватало. Именно поэтому начальник тайного сыска Аркайла и зажёг свечу. Не пора ли накинуть платок на клетку с пернатым другом, скрашивавшим его одиночество? Пожалуй, так и надо.

Пран Гвен поднялся, окинул взглядом висевший на стене старинный полутораручный меч с гравировкой вдоль клинка — оружие принадлежало ещё его прапрадеду, участвовавшему в войнах с Трагерой и снискавшему славу знаменитого полководца. Вот как удивительно жизнь поворачивается. Как правило, все известные военачальники от древности до совсем недавнего времени не стали правителями и не нажили особого богатства. Взять, к примеру, того же Ферта альт Раста из Дома Ониксовой Змеи или Элайю альт Грегора из Дома Багряной Розы, который тоже изрядно повоевал против трагерцев и выиграл битву при Вальде, в честь которой названа одна из улиц Аркайла. Зато нынешние Великие Дома, похоже, пробирались к нынешнему благополучию путём интриг и дворцовых переворотов. За исключением, разве что, Дома Чёрного Единорога, но и в нём последним достойным правителем был покойный герцог Лазаль.

Рядом с клеткой должен был лежать платок из плотной ткани, не пропускающей свет и гасящей звуки, но, вот что странно, пран Гвен не нашёл его на привычном месте. Возможно, прислуга, старающаяся всё и всегда разложить по порядку, убрала его в деревянный комод, стоявший в углу. Нужно пойти, поискать в ящиках и взять платок. Но внезапно на главу тайного сыска Аркайла накатила ярость. Почему он должен тратить своё драгоценное время на поиски какой-то тряпки только потому, что безмозглой служанке, только и способной на то, что протирать пыль, да мыть полы, вздумалось устанавливать свои порядки? В конце концов, это его кабинет и порядки здесь устанавливает он!

Рядом со старинным клинком на двух гвоздях висел боевой штандарт Аркайла — вздыбившийся чёрный единорог на жёлтом поле. Не пришлось бы его менять в скором времени на «серебряного барса» или «охряного змея»... Гвен сорвал со стены тяжёлое полотнище и накрыл им клетку со щеглом.

Вот так!

Вернулся за стол.

Поднял со столешницы брошенный листок бумаги. В десятый раз пробежал глазами строки, написанные ровным, но беглым почерком.

«Горделивому и самоуверенному начальнику сыскарей,

прану Гвену альт Расту из Дома Ониксовой Змеи.

Поскольку тайный сыск Аркайла уже много лет занимается тем, что хватает всех подряд без разбору и не замечает у себя под носом заговоры и попытки подрыва устоев государства, то эту работу вынужден взять на себя наёмный убийца, которого вы обещали изловить во что бы то ни стало и вздёрнуть на главной площади ан потеху толпе.

Во-первых, вынуждено отметить, что в последнее время число приезжающих в Аркайл молодых пранов из Домов, находящихся в вассальной зависимости у Дома Серебряного Барса, а так же из младших ветвей этого самого Дома, превысило все мыслимые и немыслимые границы. Мне глубоко наплевать на дурачка Айдена, но вряд ли сиятельный пран Эйлия альт Ставос, нынешний капитан гвардии, вздумал поменять всех гвардейцев на верных ему людей, заботясь исключительно долгих и спокойных годах правления своего шурина. Хорошо бы начальнику сыска проявить необходимую бдительность и воспрепятствовать государственному перевороту, добра от которого Аркайлу точно не будет.

Во-вторых, возможно беспечному и невнимательному главному сыскарю будет интересно, что глава Гильдии наёмных убийц Чёрный Джа принял заказ от неустановленного лица на убийство бывшего духовника его покойной светлости герцога Лазаля Аркайлского, а ныне монаха обители святого Бердана. На месте честолюбивого, но недалёкого прана-сыщика я бы задумался — может, отец Сабан знает что-то такое, что не должно просочиться на поверхность?

Хотя, конечно, хвалёному тайному сыску Аркайла гораздо интереснее задерживать менестрелей и алхимиков. И шумихи больше, и опасности никакой.

На этом прощаюсь,

Уважение высказывать нет смысла, поскольку оного я не испытываю.

Ваш непримиримый друг и верный враг.»

Подписи на листке не стояло, но пран Гвен не зря столько лет возглавлял тайный сыск. Написать язвительное послание мог лишь наёмный убийца Коло, выпущенный весной по амнистии. Жаль, что герцогиня регентша с братьями приняла такое решение — отпустить всех уголовников, за исключением Ланса альт Грегора и алхимика Прозеро. Может, следовало проявить неповиновение и оставить убийцу Коло в темнице? А доказательства его преступлений не заставили бы себя ждать. Там следовало провести совсем небольшое расследование, и пран Гвен его провёл бы. Лично, поскольку не доверял в столь серьезных вопросах помощникам. И Коло уже месяц, самое малое, как болтался бы на виселице. Жаль, что его взяли по доносу, а не «на горячем», тогда убийца не топтал бы землю уже полгода. Но доказательств не хватало, а пран Гвен гордился тем, что никогда не передавал дело в суд, если не собрал неопровержимые доказательства преступления. Исключение составил только менестрель, но там дело приобрело политическую окраску, и глава сыска даже не пытался убеждать братьев альт Кайнов, что осуждать человека, а тем более, благородного прана и известного на весь мир музыканта, без доказательств, мягко говоря, не красиво. Всё равно бы альт Грегору он бы этим не помог — его казнь была делом решённым, — а вот себе изрядно навредил бы. Тогда он точно не смог бы помочь Реналле из Дома то ли Жёлтой Луны, то ли Лазоревого Кота, теперь уже и не понять. Чудесная девушка — чистая, как утренняя роса. Просто диву даёшься порой, как могла она вырасти в этом жестоком и грязном мире, пропитанном ложью, похотью и жаждой наживы?

Как бы там ни было, пран Гвен нисколько не жалел, что музыканту устроили побег. Только очень подозрительно, что к нему оказалась причастна браккарская шпионка, которая ранее замаралась в заговоре баронессы Кларины. Или всё это звенья одной цепи? Да уж... Дело гораздо интереснее и сложнее, чем убийство наследника Гворра, так и не ставшего герцогом. Тут придётся поломать голову, зато итог может оказаться очень и очень полезным для Аркайла. Альт Расты не зря выбрали девизом своего Дома слова «Бдительность и долг». Бдительность, конечно, на первом месте. Враги, окружают державу, враги пробираются в неё извне, подтачивая устои, враги вызревают в недрах самой державы, движимые всё теми же пороками — жаждой власти и денег, похотью, жестокостью. И святой долг прана Гвена пресечь их попытки подорвать государственные устои Аркайла и воспрепятствовать всем проискам врагов, как внешних, так и внутренних. Именно Аркайла. Герцоги приходят и уходят. Дом Чёрного Единорога правил больше четырёхсот лет, а до него был Дом Дымчатого Грифона, а ещё раньше — Дом Янтарного Петуха. Будет им на смену другой Дом. Возможно, его герб будет в охряных оттенках или цвета серебра, но самое главное, чтобы Аркайл стоял прочно и нерушимо, чтобы становился год от года сильнее и богаче, ну, или хотя бы не терял занятые позиции. Поэтому чувство долга Гвен альт Раст испытывал к стране, а не к тому или иному герцогу.

Сегодня он твёрдо решил объявить пране Леахе и её братьям имя истинного убийцы наследника Гворра. Реналла с сыном должны уже подбираться к замку Дома Ониксового Змея. Пусть поищут их те, кому этого захочется... А вот семье капитана Деррика придётся несладко. Гнев регентши трудно предугадать — насколько силён он будет и какие формы примет. Но одно предсказать легко — прана Леаха будет в ярости и постарается расправиться с виновными с такой же решимостью, как она расправлялась с невиновным альт Грегором. Или хуже того — чтобы не терять лицо перед Великим Домами, она прикажет перебить всех родичей прана Деррика по-тихому. К счастью, Реналла с сыном будет уже далеко. Руки коротки дотянуться до неё и у Чёрного Единорога и у Охряной Змеи.

А вот к предупреждению Коло следует отнестись серьёзно. Нет, пран Гвен и сам отлично видел, что с каждой неделей в гвардии растёт число молодых людей, честолюбивых и решительно настроенных, из Дома Серебряного Барса и Домов, близких к нему. Но он пока не решил для себя — как поступать? Если Мариза и Эйлия готовят заговор с целью государственного переворота, то не приведёт ли он Аркайл к лучшему будущему? Безумец Айден не решает ничего, единственное его достоинство — кровь прана Лазаля, текущая в жилах его внука. Прана Леаха — недалёкая женщина, которая является просто-напросто куклой-марионеткой в руках своих братьев, Шэна и Льюка. А уж альт Кайны из Дома Охряного Змея если в чём и заинтересованы кровно, так только в том, чтобы успеть набить поплотнее мошну. Нынешнюю власть над герцогством они используют именно для этого. Подминают мелкие Дома, вовсю тянут взятки с купцов, ремесленных Гильдий, пытаются менять законы для собственной выгоды. Правда, последнее у них не слишком хорошо получается. Писать законы это вам не жрать в три горла...

Конечно, Мариза и Эйлия альт Ставосы тоже не преуспели в управлении державой, но за их спиной будет стоять мудрый и рассудительный пран Родд альт Ставом — глава Дома. Уж он не позволит им наделать ошибок по глупости или по беспечности. Его тоже трудно обвинить в попытках возвысить Аркайл и привести его к могуществу. Но, насколько Гвен знал прана Рода, тот понимал, что можно зарезать корову и наесться мяса вдоволь, как поступали, по обыкновению, альт Кайны, а можно её пасти, холить и доить. И можно быть сыты м и довольным гораздо дольше.

Таким образом, альт Раст решил пока следить за развитием событий и не вмешиваться. Как говорят среди черни — поживём, увидим.

А вот сообщение о готовящемся убийстве отца Сабана стоит запомнить и держать в уме. Лучше всего установить за духовником покойного Лазаля негласную слежку. Круглосуточно не получится, но хотя бы сопровождать его от ворот монастыря до города и обратно. Лучше всего, конечно, уговорить отца-настоятеля не выпускать Сабана, но как это сделать и не выдать себя? Нет, лучше уж надёжные люди, которые сменяясь будут сопровождать монаха во всех его странствиях. Может, заодно получится поймать наёмного убийцу и допросить его — кто и зачем ищет смерти бывшего духовника? Хотя это занятие почти бессмысленное. Обычно убийцы интересовались сроками и стоимостью заказа, а вовсе не побудительными причинами клиентов. Тем более, раз Коло об этом пишет, значит, он отказался от работы. Тогда Чёрному Джа придётся попотеть, чтобы найти замену...

В дверь постучали.

— Да? — Начальник тайного сыска положил ладонь на рукоять кинжала — он прекрасно владел навыками рукопашного боя, которым его обучил привезённый с Голлоана мастер единоборств, неплохо фехтовал и вполне сносно стрелял. И хотя между его кабинетом и входом в замок Аркайлских герцогов стояло по меньшей мере две дюжины стражников, гвардейцев и его собственных служак, старался соблюдать осторожность. Вседержитель того хранит, кто сам себя бережёт.

Дверь приотворилась, и в образовавшейся щели возникло лицо одного из надзирателей темницы, совмещавшего так же обязанности денщика и ординарца. Щёки, покрытые рыжей недельной щетиной (как приучить его бриться ежедневно пран Гвен не знал), лоб, собранный в складки, как у пса трагерской породы, и блёклые глаза, то ли серые, то ли голубые.

— Чего тебе?

— Тут, значить, к вам гость просится.

— Кто?

— Этот, значить, маг-музыкант?

— Пран Регнар.

— Ага.

— Зови.

Денщик, чьё имя пран Гвен не помнил, поскольку его товарищи дали ему кличку Комар, а почему, уже никто не помнил, скрылся. Глава тайного сыска вернулся за стол, быстрым движением сложил письмо и спрятал его за обшлаг. Помешкал мгновение и подвинул ближе исписанный заметками лист бумаги, макнул перо в чернильницу, напостил на себя глубокую задумчивость.

— Позволите, пран Гвен?

Альт Раст поднял глаза. В дверном проёме стоял придворный маг-музыкант, Регнар альт Варда. Высокий, рыхлый и нескладный — растерянный взгляд, толстые пальцы, бесцельно теребившие перевязь. Но, вернувшись, во дворец по милости праны Леахи, Регнар изменился. Ещё при Лазале он был слегка неряшлив, мало внимания уделял причёске и костюму, позже, перебиваясь с сухарей на чёрствую горбушку и вовсе опустился. Пран Гвен помнил, как смердело в той каморке под крышей гостиницы «Три метлы», где влачил жалкое существование талантливый музыкант. Теперь же Регнар альт Варда разительно изменился. Дорогой тёмно-бордовый камзол с розоватыми лоддскими кружевами на манжетах и у горла, серебряное шитьё и сверкающая огненная саламандра на груди — герб его Дома. На плечах короткий плащ-епанча с опушкой из волчьего меха, на ногах — высокие сапоги с отворотами. Бородка ровно подстрижена, полосы расчёсаны и напомажены. Но глаза покраснели, веки отекли и набрякли, в уголках рта прорезались глубокие морщины, обрамляющие усы.

— Пран Регнар! — Альт Раст поднялся, приглашая гостя широким жестом. — Проходите, присаживайтесь.

Придворный музыкант подошёл к столу, отодвинул кресло с высокой спинкой и сел, долго пристраивая шпагу. Сразу чувствовалось, что он не привык ходить с оружием. Да и владел им, пожалуй, из рук вон плохо.

— Я восхищён вашей игрой на Балу летнего Солнцестояния, — улыбнулся альт Раст. — По-моему, вы превзошли самого себя.

— Что вы... — Регнар покраснел, потупился. — Я допустил досаднейшую ошибку в самом начале, в третьем такте...

— Да кто её заметил? Все дома Аркайла, как зачарованные следили за оркестром, а чтобы замечать ошибки, им не хватает ни музыкального образования, ни слуха. Зато количество скрипок может посчитать любой. Сколько их было? Двадцать?

— Ну, нет, пран Гвен. Скрипок было всего двенадцать. Шесть прим и шесть секунд. Вдобавок к ним четыре альта.

— Вы думаете, кто-то, кроме вас, в Аркайле способен отличить скрипку от альта?

— Людей, получивших азы музыкального образования, у нас в державе не так уж мало.

— А закончивших?

— Закончивших можно по пальцам пересчитать. Но в настоящее время в городе присутствуют не менее пяти заезжих менестрелей.

— Их которых никто не был приглашён на бал?

— Не тот уровень, пран Гвен, не тот.

— Вот и я об этом же говорю. Мне кажется, сейчас в Аркайле вообще нет музыканта, способного превзойти вас.

— С тех пор, как пропал Ланс альт Грегор, да...

— Пропал? По-моему, последний грузчик из порта знает, что его похитили браккарцы. Или не похитили? — прищурился альт Раст. — Может, его побег был оговорен заранее?

— Вряд ли... — покачал головой музыкант. — Во всём Аркайле не сыщешь человека, который не любил бы браккарцев сильнее, чем Ланс.

— Но, тем не менее, он сбежал на браккарской каракке.

— Когда тонешь в болоте, какая разница, кто подаст тебе руку — друг или враг?

— Верно. Главное — выплыть. А потом уж можно и разбираться, с какой целью тебе помогли и не попал ли ты в ещё более вязкую трясину.

— Пожалуй, соглашусь, — кивнул Регнар. — Кстати, вы ничего не слышали о Лансе?

— С той поры, как он покинул берега материка? Нет, ничего...

— Его могли высадить в Кевинале или Вирулии.

— Моя сеть осведомителей немедленно сообщила бы мне об этом. Но, увы...

— Айа-Багаан? Хотя, нет. Вряд ли он захочет погостить у княгини Зохры. Но, может быть, Кринт тогда?

— Кринт?

— Да. Ланс некогда был дружен с кринтийцами. Ну, по крайней мере, с одним-двумя.

— Не знал, не знал... Но, думаю, если он на Кринте, то новости оттуда я получу недели через две. Через два моря почтовые голуби не летают. Приходится дожидаться купеческих судов. Но, как мне кажется, его везут прямиком в Бракку. Пленником или гостем, не знаю. Та шпионка, Дар-Вилла, имеет очень серьёзный послужной список. Её не отправляют за море по пустякам. Вообще-то, изначально я полагал, что цель её визита в Аркайл состоит в другом... Впрочем, не важно.

— Вы правы. Это не важно, — кивнул Регнар, вызвав изумление прана Гвена. Другой на его месте из кожи вон вылез бы, но попытался бы вытащить из него продолжение признания, неосторожно сорвавшегося с языка. Неужели, в самом деле, музыканту всё равно?

Начальник сыщиков выжидательно замолчал. Зачем Регнар пришёл к нему? Узнать что-то о друге? Ну, пусть продолжает. Пусть покажет заинтересованность.

Маг-музыкант смущённо сопел, отводил взгляд, скользил указательным пальцем по полированной столешнице. Наконец, выдавил из себя.

— Пран Гвен, ходят слухи, что вы можете найти кого угодно и где угодно.

«Значит, всё-таки он ищет менестреля»?

— Слухи сильно преувеличивают, как моё мастерство, так и мою удачливость.

— Ну, не надо скромничать.

— А что мне остаётся? Слишком часто рыба проскальзывала через ячейки моих сетей. Особенно в последнее время. Часто приходится полагаться на волю случая. Кое-что мне, конечно, удаётся, я не буду спорить. Но найти любого человека в любом уголке мира под силу только Вседержителю.

— Это да, — согласился Регнар. — Судьба каждого из людей в его руках. Но я надеюсь, что вы поможете мне.

— Не знаю, о чём вы намерены просить, но учитывая доброе моё к вам отношение, постараюсь сделать всё, что в моих силах.

Альт Варда снова замялся.

— Понимаете ли, пран Гвен... Дело моё очень деликатное. Они совершенно не связано с интересами государства, нисколько не затрагивает интересы вашего ведомства... Поэтому я позволю себе предложить вам вознаграждение из собственных средств. — Он взмахнул руками. — Только не подумайте, что я пытаюсь подкупить вас!

— И в мыслях не держал, — улыбнулся альт Раст.

— Ну, я понимаю, выглядит, как подкуп. Но ведь поиски потребуют расходов... Почему вы должны будете оплачивать их из своего кармана или, того хуже, из казны Аркайла?

«Похвальная щепетильность. Если бы все праны у нас вели себя подобно магу-музыканту, Аркайл процветал бы на зависть остальным одиннадцати державам», — подумал сыщик.

— Помилуйте, пран Регнар! Я ведь ещё не сказал, что согласен. У меня очень много забот по службе. Не знаю, смогу лия уделить кроху времени на поиски менестреля.

— Какого менестреля? — вскинул брови альт Варда.

— А разве у вас в друзьях много менестрелей?

— А? Ну, да... Один. То есть, вы подумали о Лансе альт Грегоре?

— О нём. А о ком же ещё я должен был подумать?

Музыкант снова покраснел. Густо, будто юная девица на выданье, подслушавшая разговор матёрых наёмников.

— Пран Регнар! — Как можно мягче произнёс сыщик. — Да не томите уже. Скажите, кого мне нужно поискать? Вдруг ваши интересы совпадают с интересами государства?

— Вы помните день казни Ланса альт Грегора? — Нерешительно начал Регнар. — Ну, день предполагаемой его казни...

— Конечно, помню. Я не люблю крутиться на виду на подобных представлениях, но, сами понимаете, мои люди в такие дни всегда находятся в толпе. Да и десяток арбалетчиков на верхних этажах в зданиях, окружающих площадь. Без этого просто нельзя.

— Да? — удивился маг.

«Вот уж человек искусства, — подумал Гвен. — Такой не заметит яму на дороге, если будет в это время занят разучиванием новой мелодии. Провалится и лоб расшибёт. Но и этого, пожалуй, не заметит».

— Но вы понимаете, что это должно остаться между нами? Зачем всему Аркайлу знать, чем занимается тайный сыск, когда представители правящего Дома появляются перед толпой? Я вам доверился. Раскрыл, можно сказать, некоторую тайну. Доверьтесь и вы мне, пран Регнар.

— Да, конечно, — закивал музыкант.

— Так кого вы разыскиваете?

— Вы помните девушку, которая спасла Ланса?

— Это когда глашатай вспомнил о старинном обычае и вызвал девицу, которая готова взять в мужья приговорённого?

— Глашатай вспомнил... — горько вздохнул Регнар. — Это Коэл подучил его. Он всё подстроил. Двести лет не вспоминали об обычае и вдруг вспомнили.

— В народе его помнили.

— На то и был расчёт Коэла. Подкупить глашатая. Подкупить девицу...

— С чего вы взяли, что девицу... Кстати, её зовут... Зовут... Кажется...

— Анне. Она работала прибиральщицей в «Трёх мётлах».

— Точно! Я выяснял сразу, но она никак не связана с браккарским следом в побеге альт Грегора, поэтому я позволил себе забыть о ней. А с чего вы взяли, пран Регнар, что пран Коэл альт Террил подкупил девицу? Кстати, теперь уже законную прану Анне альт Грегор из Дома Багряной Розы.

— А кто это мог сделать, кроме него?

— То есть, случайности вы не допускаете?

— Нет... — Музыкант покачал головой. — Коэл всегда стремился управлять людьми. Жаль, что я понял это так поздно. Ланс догадался немного раньше.

— То есть, они были в ссоре?

— Да. Коэл однажды принялся воспитывать Ланса. Учил его жить, говорил, что он должен, а что — нет. Ланс вспылил и сказал, что их дружбе конец. Они так и не помирились.

— Так зачем ему было спасать Ланса?

— Не знаю, — Регнар пожал плечами. — Возможно, пытался искупить вину.

— И за каретой он погнался, тоже из этого побуждения?

— Думаю, да.

— А перед этим заколол капитана Деррика альт Горрана.

— Ну, да... — Регнар запнулся, захлопнул рот так быстро, что клацнули зубы. — Я не знаю, из-за чего они поссорились.

— Да это уже и не важно... — Отмахнулся пран Гвен. — Наконец-то я всё понял. — Он вздохнул с облегчением и задумался.

Маг-музыкант следил за ним и, казалось, позабыл, что надо дышать. На лбу Регнара выступили крупные капли пота. Он засунул пальцы под воротник, будто бы задыхался, и бросил взгляд на зарешёченное окно.

Наконец глава тайного сыска улыбнулся.

— Спасибо, пран Регнар. Вы очень мне помогли!

— Чем же? — выдавил из себя придворный музыкант.

— Не важно. Так вы говорите, что разыскиваете Анне?

— Да.

— Вам мало того, что вы взяли на себя заботу о семье покойного прана Коэла, и вы хите помогать супруге прана Ланса?

— А? — странно хрюкнул Регнар. А потом усиленно закивал, роняя капли пота на столешницу. — Да, да! Конечно! Я бы хотел помочь пране альт Грегор.

— Так сильно хотите помочь, что готовы расстаться с внушительной суммой денег? — прищурился пран Гвен.

— Пятьдесят «лошадок».

— Ого! Почему я в своё время не учился музыке?

— Но зачем вам музыка? Вы — мастер своего дела. — Регнар, вроде бы, взял себя в руки, даже нашёл силы улыбнуться. — И вам нет равных в вашем деле.

— Боюсь, мне придётся согласиться, — альт Раст откинулся на спинку кресла. — А вам придётся согласиться, что Анне интересует вас вовсе не как супруга прана Ланса. И не надо возражать! — Жёстко добавил он, глядя на округлившиеся глаза мага.

Тот кивнул, но всё-таки вдавил хрипло:

— Но откуда вы узнали?

— Вы пришли к главному сыщику Аркайла или к уличному жонглёру? Я догадывался, что вас вот-вот свяжут нежные чувства с прибиральщицей из «Трёх мётел», ещё когда явился расспросить вас раненного, но выздоравливающего.

— А... Этот удар шпагой. Анне тогда выходила меня.

— Вот именно. Та что, пран Регнар, я берусь вам помочь. Только не знаю, как вы будете разбираться с Лансом? Ведь она теперь его жена перед людьми и Вседержителем.

— Мне главное, чтобы она была жива, здорова и ни в чём не нуждалась.

— Но и в служанки к парне Жермине вы её не определите, я так понимаю. Да не дёргайтесь вы, пран Регнар! Я прекрасно знаю, что вы сняли для вдовы Коэла альт Террила и его детей домик за городом. И ничего страшного. Даже очень хорошо, я бы сказал. Дом в городе обходился бы гораздо дороже. Правда, мне совершенно непонятно, почему вы боитесь меня? Или не меня? Опасаетесь мести Дома Лазоревого Кота? Но пран Коэл честно убил прана Деррика. Дуэль при свидетелях. Разумнее, по-моему, опасаться гнева пранов из Дома Охряного Змея. Если мне не изменяет память, пран Коэл здорово нагрубил одному из них...

— От вас, в самом деле, ничего не скроешь! — развёл руками Регнар. Выглядел он растеряно.

— Ну, я же не только главный сыщик Аркайла, но и пожилой человек. За моими плечами немалый опыт. Я помогу вам. Половину суммы вперёд!

Музыкант будто ждал этого предложения. Сунул руку за пазуху, впопыхах вытащил кошелёк, оторвав одну «зербинку».

— Здесь все пятьдесят.

— Пятьдесят не надо. Я же сказал — половину.

Пока Регнар, пыхтя и сбиваясь, отсчитал нужное количество монет, пран Гвен напоказ смотрел в окно. Девчонку он найдёт без труда. Это от мага-простака она может спрятаться, но не от его людей, умеющих смотреть, слушать и выхватывать полунамёки и обрывки фраз. Таким образом, к его отложенным на «чёрный» день «лошадкам» добавится ещё славная сумма, а это немаловажно, если рано или поздно придётся уходить в отставку. Пран Гвен привык к хорошей жизни, а дохода с его имения едва-едва хватает, чтобы прокормить сестру с десятком слуг. И, кроме того, Регнар альт Варда будет навеки его должником. Зачем? Сыщик пока не знал, но чувствовал, что влияние на придворного музыканта не помешает.

Так что прощался с гостем он, испытывая глубокое удовлетворение. Вечер начался не так плохо. Как он завершится после визита к регентше?

Глава 4

Несмотря на довольно поздний час — клепсидральные колокола давно пробили начало первой дневной стражи, в коридорах дворца было полно народу. Пран Гвен то и дело раскланивался с кем-то из знакомых пранов, а с учётом того, что знал его едва ли весь Аркайл, путь в покои герцогини-матери отнял очень много времени. Кто-то заговаривал с главным сыщиком, рассчитывая узнать кое-какие новости, кто-то пытался завести дружбу, некоторые заискивали, находились и те, кто желал прихвастнуть знакомством перед другими. Но пран Гвен не отличался склонностью к пустопорожней болтовне, ещё больше не любил разглашать известные ему тайны, даже если они не имели государственного значения, очень придирчиво относился к выбору друзей (злые языки поговаривали, что он вообще никогда и ни с кем не дружил), а льстецов ненавидел давней нутряной ненавистью. Хотя не избегал ни тех, ни других, ни третьих. А что поделать? Служба такая. Начальник тайного сыска должен знать все новости, следить за настроениями и прикидывать заранее, от какого из Домов ожидать злоумышления против короны. Так что он улыбался, раскланивался, отвечал междометиями, поддерживал ничего не значащие разговоры в две-три фразы и продолжал свой путь.

При этом альт Раст слушал в оба уха и смотрел по сторонам в оба глаза. Ловил обрывки разговоров, жесты, ужимки, позы пранов и их спутниц. Кто знает, что именно пригодится ему для дела?

Он узнал, что цены на зерно продолжают расти и виной тому ухудшившиеся отношения с Унсалой, что количество разбойничьих шаек увеличилось, что чернь недовольна, что у прана Тиля альт Перрена новая любовница — жена его вассала. Что к северу от Аркайлской бухты пропадают корабли — либо браккарские пираты взялись за своё, либо проснулся гигантский кракен. Истории об это чудовище всплывали (как и сама морская тварь в них) раз в десять-пятнадцать лет. Чего в них только не было — и разломленные напополам каракки, и отскакивающие от толстенной шкуры ядра, и бестолковые моряки, принявшие задремавшего на водной глади кракена за остров и вздумавшие развести на его спине огонь и приготовить обед. Самым удивительным и, на взгляд прана Гвена, дурацким был рассказ о рыбаке, который мог песней выманивать чудище из глубин морских. Ну, ладно уж, выдумали бы знаменитого менестреля, наподобие Ланса альт Грегора, а то — рыбак, песня...

— Добрый вечер, пран Гвен, — послышался мелодичный голос с лёгкой картавинкой.

— Добрый вечер, пран Эйлия, — ответил сыщик, а потом только обернулся.

Не узнать наследника Дома Серебряного Барса и капитана гвардии он не мог. Даже с завязанными глазами.

Несмотря на то, что обычай позволял гвардейцам при дворе его светлости не ходить в цветах Дома Чёрного Единорога — ну, разве что на торжественные церемонии надевать накидки, пран Эйлия щеголял в жёлтом камзоле из тонкого сукна, стоившего баснословных денег за локоть, с вышитым рогатым, вставшим на дыбы зверем на левой стороне груди. На правой скалился, изготовившись к прыжку, серебряный барс. Вольность вполне допустимая для наследника третьего по могуществу из Великих Домов Аркайла.

Пран Эйлия улыбнулся одним уголками губ — его тщательно подкрученные усы едва-едва шевельнулись.

— Как вам мой новый мундир, пран Гвен?

— Неплох, неплох. — Пожалуй, вопросы моды и одежды были единственными, которые могли озадачить главу тайного сыска. Но не признаваться же в этом? — Быть может, шитьё не слишком выразительно?

Капитан гвардии провёл пальцами по вышитому бронзовой нитью воротнику. Дубовые листья и жёлуди.

— Нет, почему же? Серебро и золото сейчас не слишком приветствуются законодателями моды... Их считают безвкусицей. Вот в Кевинале, например... Кстати, пран Гвен! А вы слышали?

— О чём? О Кевинале? Кажется, стоит на месте, в море не обрушился.

— Нет, не о Кевинале, — пран Эйлия понизил голос до шёпота. — Просто вспомнилось. Это всё приграничные дела. Дома Сапфирного Солнца и Бирюзовой Черепахи заявляют о независимости.

— От кого?

— От Аркайла.

— Зачем им это? И откуда вы узнали? — Письмо, написанное на тончайшей бумаге и доставленное голубиной почтой, с докладом о том, что баронесса Кларина возникла в собственном замке после спешного бегства из столицы и начинает заявлять какие-то свои права, лежало в окованном железом сундучке, который, в свою очередь, стоял в укромном месте под половицей. Но не надо раскрывать сразу все карты. Особенно перед Домом Серебряного Барса.

— О! — Теперь улыбка альт Ставоса стала донельзя самодовольной. — Видите, пран Гвен, не только у вас есть осведомители во всех уголках материка.

— Увы... Должно быть, мои осведомители не такие расторопные, как ваши. И что вам доносят?

— Баронесса, как глава Дома Сапфирного Солнца, провозгласила притязания на корону Аркайла. Она утверждает, что ей сын от покойного герцога Лазаля.

— Да что вы говорите?! — Пран Гвен изобразил живейшее удивление.

— Именно так. Не больше и не меньше. Она ведь уже устраивала заговор здесь, под самым носом у вашей службы.

— Это верно. И заговор был раскрыт. Правда, баронессе и её отцу, прану Клеану альт Баррасу из Дома Бирюзовой Черепахи, удалось сбежать. Но остальные-то заговорщики были уничтожены.

— Верно. Но главных зачинщиков вы всё же упустили.

— Да. Старею, наверное. Раньше со мной такого не случалось. — Пран Гвен ни за что в жизни не признался бы, что не собирался раскрывать заговор, хотя и знал о его существовании. В то время ему казалось, что горный демон с Карросских гор в короне Аркайла будет смотреться лучше, чем Айден из Дома Чёрного Единорога. Впрочем, почему «в то время»? Сейчас он рассуждал точно так же. А как же хотелось сказать, глядя прямо в синие, безмятежные, как у младенца глаза прана Эйлии: «Я и твой заговор вижу, напомаженный ты хлыщ, но лучше уж терпеть тебя с Маризой, чем братьев альт Кайнов». Только пран Гвен знал, что никогда этого не скажет. — Чего же сейчас требует прана Кларина?

— Это мне не ведомо, — пожал плечами капитан гвардии. — Слухи весьма противоречивы.

— Ох, уж эти слухи, — улыбнулся Гвен.

— И не говорите! — Эйлия щелчком пальцев сбил с обшлага несуществующую пылинку. — Говорят, что они срочно вооружаются. Мол, заявили, что не признают власть Дома Чёрного Единорога. Хотят отделиться от Аркайла.

— Отделиться от Аркайла? — Ничего подобного прану Гвену не доносили. Да и сама идея отсоединить земли двух домов от герцогства казалась ему дурацкой. Это юго-запад державы. Там поблизости и Трагера, и Кевинал. Проглотят и не икнут. Но кого-кого, а баронессу Кларину назвать дурой не мог никто. Властной, расчётливой, жёсткой — да. Но не дурой. — Зачем это им?

— Ходят разные слухи. Например, о том, что они вывесили знамёна правящего Дома Кевинала.

— И что по этому поводу думает великий герцог?

— Не знаю. Не слышал.

— Вот в том-то и всё дело. Без поддержки великого герцога любая попытка отделиться от Аркайла и присоединиться к Кевиналу — фарс.

— А вы думаете великий герцог Валлио не захочет прирастить державу?

— Захочет или не захочет — не правильная формулировка. Сможет или не сможет — говорить нужно так. Усиление Кевинала за счёт территорий Аркайла вызовет протест со стороны Трагеры. Ведь Трагера и Кевинал соперничают уже много лет. Дерутся за каждый лужок, за каждый клин пахотной земли. И вдруг такая пощёчина. Как думаете, великий князь Пьюзо альт Ортега стерпит?

— Думаю, нет, — покачал головой пран Эйлия.

— Вот и мне так кажется. Я не говорю уже о нашей державе. Это плевок в лицо, такое не прощают. И уж совершенно очевидно, что Вирулия не поддержит притязания Кевинала. Чем сильнее их северный сосед, тем выше вероятность вооружённого вторжения с его стороны.

— Но Унсала может поддержать кевинальцев. Они с нами в ссоре.

— Может. Но Унсала не имеет с Кевиналом общих границ. Тем более, Браккара сейчас на нашей стороне, как ни крути. Островитяне обеспечат подавляющее превосходство на море.

— Браккара с нами? А как же барккарский след в заговоре Клаирны?

— Это всего лишь слухи. Для меня бесспорным является только то, что браккарка Дар-Вилла тер Нериза гостила в Аркайле в это время и была замешана в побеге менестреля Ланса альт Грегора. Остальное — домыслы.

Капитан гвардии в задумчивости подёргал себя за бородку. Прану Гвену захотелось поздравить себя. Так умело заморочить голову собеседнику удавалось ему не часто. Но не так часто случалось, что поэт и женский угодник, каким без всяких сомнений был, есть и будет пран Эйлия альт Ставом, лезет в политику. Нет, это не победа. Это как отнять у ребёнка леденец.

— Признаться, вы меня почти убедили, — протянул наконец гвардеец. — Вряд ли знамя с Белым Орлом Кевинала поднимется над замком Дома Сапфирного Солнца.

— Я рад, что сумел подобрать веские доводы. А тепреь прошу простить — меня ждут советники его светлости.

— О, да! Моя сиятельная тёща и её братья. Знаете, пран Гвен, что я скажу... Только между нами, как пран прану.

— Разумеется, пран Эйлия, я буду нем, как рыба.

Они раскланялись, и сыщик продолжил путь с малый зал совета. Эта уютная комната ещё в бытность на троне Лазаля использовалась для решения тех вопросов государственной важности, которые старались не выносить за пределы дворца. Толстые стены, двойные двери, охрана из двух гвардейцев в кирасах у порога. По замыслу предков герцога Лазаля всё это должно было воспрепятствовать подслушиванию. Хотя пран Гвен полагал, исходя из своего жизненного опыта, что самый надёжный способ утаить что-то от шпионов — беседовать на плоту посреди Аркайлской бухты. Ну, так, чтобы на десяток кабельтовых во все стороны просматривалась морская гладь. А здесь, в богато задрапированной комнате — портьеры, гобелены, мягкие кресла, обитые бархатом, — слишком много возможностей проделать дырочку в стене и подслушивать. Да хоть карлика-шпиона зашли, он затеряется среди богатого интерьера.

За небольшим столом, на котором Лазаль обычно держал бумаги и чернильный прибор, сидели оба альт Кайна, Шэн и Льюк, и их сестра-регентша прана Леаха. Они ели. Точнее, если по меркам обычного аркайлца, они предавались разнузданному чревоугодию — блюда, тарелки, вазочки и кувшины стояли плотным строем, словно пикинеры в ожидании атаки тяжеловооружённой конницы. Но, пран Гвен готов был биться об заклад на сколько угодно большую сумму, что они просто слегка перекусывали, коротая время перед вторым ужином. Как раз когда он вошёл, пран Льюк присосался к горлышку кувшина, проливая на светло-зелёный камзол багряные капли, а пран Шэн уложил на кусок ветчины ломтик лоддского сыра, накрыл сверху ещё одним пластом ветчины в палец толщиной и отправил в рот. Вдова Гворра наблюдала за ними, меланхолично отправляя в рот пирожные с заварным кремом. Одно за другим, не забывая при этом облизывать жирные пальцы.

При виде Гвена Шэн альт Кайн невнятно замычал, пытаясь проглотить пищу заполнившую рот. Льюк сунул в руки брата кувшин с вином.

— О! Главный сыщик Аркайла! — поприветствовал он гостя.

— Моё почтение благородным пранам. Моё почтение её вдовствующей светлости, — поклонился пран Гвен.

Леаха задумчиво кивнула, сунула палец в рот.

— Присаживайтесь, пран Гвен, — милостиво позволил Льюк, пока Шэн жадными глотками запивал плохо пережёванные яства. — Угощайтесь!

— Благодарю, ваша милость, — сыщик пододвинул единственный в комнате жёсткий табурет, устроился на краешке с выпрямленной спиной. Именно так полагалось сидеть небогатому прану на государственной службе в присутствии правителей.

Барон Шэн наконец-то освободил рот.

— Чем порадуете нас? Что нового в Аркайле? Что неладно в нашем герцогстве?

«В нашем? — С неожиданной злостью подумал пран Гвен. — Быстро же оно стало вашим!»

Но вслух сказал.

— Очевидно, вы уже слышали о беспорядках в ленных землях Домов Сапфирного Солнца и Бирюзовой черепахи?

— Конечно. И очень жаль, что приходится слышать это не от вас.

— Я занимаюсь преступлениями против людей и государства, но не крестьянскими бунтами и восстаниями дворян.

— Но, тем не менее, вы слышали о притязаниях баронессы Кларины? — нахмурился Шэн.

— Слышал. Мне, волей неволей, приходится держать палец на пульсе Аркайла.

— И не сообщили нам? — братья переглянулись.

— Возмутительно! — добавила прана Леаха, хватая очередное пирожное.

— Я собирался, — невозмутимо пояснил пран Гвен. — Но совершенно неожиданно для себя выяснил, что в Аркайле об этом знает каждая кухарка. Тогда я счёл, что не следует тревожить слух управляющих державой пранов. Виноват? Накажите…

Но самом деле, всё обстояло совершенно не так, но об это не обязательно говорить вслух.

— Знает каждая кухарка, а нам приходится выслушивать осведомителей, — покачал головой Шэн. — Я ждал от вас большего рвения, пран Гвен.

— Возмутительно! — регентша вытерла жирные губы кружевной салфеткой.

— Я служу Аркайлу по мере сил. — Альт Расту всё меньше и меньше хотелось им сообщать о наблюдениях за личным составом гвардии. Три раскормленных, готовых лопнуть от жира свиньи учат его жизни. — Если найдёте достойную мне замену...

— Оставьте, пран Гвен, — примирительно произнёс барон Льюк. — Вы верно служили и служите Аркайлу. Нам не в чем вас упрекнуть.

— Девиз моего Дома — «Бдительность и долг».

— Мы видим это. Особенно бдительность, — надулся, как мышь на крупу, Шэн.

— Перестань, — ухмыльнулся Льюк. — Я не сомневаюсь, что пран Гвен прекрасно знает о наших осведомителях. И, если бы не был в них уверен, то немедленно известил бы нас о готовящемся мятеже. Ведь так, пран Гвен?

— Несомненно, — он поклонился. Неужели братья альт Кайны играют с ним? Один злой, второй дружелюбный. Детский лепет. Это могло бы им помочь при допросе доверчивого простачка. Ну, хоть того же Регнара альт Варду. Но пытаться заморочить голову Гвену альт Расту? Смешно... — Ваша высокая оценка моей скромной службы — честь для меня, пран Льюк.

— Тогда, я надеюсь, вы не откажете нам в маленькой просьбе?

— Какие просьбы? Вы имеете полное право приказывать мне, а я должен повиноваться.

— Вы помните, что к вам в подземелье угодил алхимик?

— Да. Алхимик по имени Прозеро. Из мещан. Учился в Вирулии, вернулся в Аркайл, проводил небезынтересные опыты. Например, сумел получить особо крепкое вино. Говорят, такое крепкое, что обжигает горло.

— Да? Как интересно. И почему это вино не продают в Аркайле?

— Увы, ваша милость, оно оказалось таким вонючим, что употреблять его могут лишь законченные пропойцы. А у них, как известно, денег всегда нет. Раз некому покупать, никто не будет делать это вино.

— Трудно возразить, — кивнул барон.

А прана Леаха в очередной раз заявила:

— Возмутительно!

Что она имел в виду — неплатежеспособность пьяниц или некачественное вино, осталось неизвестным.

— В подземелье угодил за убийство.

— За убийство?

— Да. Пяти человек, двух лошадей и собаки.

— Возмутительно!

— Как интересно, — бросил косой взгляд на сестру Льюк.

— Убийство не по умыслу, а по неосторожности. Так получилось. Прозеро увлёкся поиском философского камня. И увлёкся довольно серьёзно. Даже забросил все остальные исследования. Занимаясь тритурацией, сублимацией, фиксацией, кальцинацией, дистилляцией и коагуляцией[1], он получил странное вещество, немного напоминающее обычное огненное зелье, применяемое в пушках и аркебузах, но его разрушительная сила в несколько раз больше. Выбросив пузырёк с изготовленным порошком в окно, он разнёс вдребезги соседский дом и заодно прикончил возчика и превратил в ничто пароконную повозку. Арестован, доставлен в подземелье.

— Замечательно! — неизвестно чему обрадовался барон.

А регентша снова открыла рот, но, к удивлению прана Гвена, ожидавшего услышать очередное «Возмутительно!», произнесла:

— Где он сейчас?

«Вот как? Зачем им алхимик?» — подумал Гвен, хотя уже начинал догадываться.

— Я позволил себе не выпустить его с остальными преступниками, когда была объявлена амнистия в честь восшествия на престол его светлости Айдена.

— Весьма похвально, — кивнул Льюк.

«Нужно мне твоё одобрение, как корове плавники...»

— Через две недели после коронации состоялся суд. Алхимик приговорён к каторжным работам. Отправлен в каменоломни Лейожа на третьи сутки после оглашения приговора.

Братья в который раз переглянулись.

— А скажите, пран Гвен... — начал было Льюк, но Шэн бесцеремонно перебил его:

— Да что тянуть кота за хвост? Пран Гвен, нам нужен этот человек. Как быстро вы сможете его доставить?

— Я так понимаю, поручать подчинённым это нельзя?

— Само собой, пран Гвен. Надеюсь на ваше личное участие и строжайшую тайну, — сказал Льюк.

— И чтоб ни одна живая душа! — добавил Шэн.

— Ну, тогда дней пять дорога туда, столько же назад. И на подготовку мне нужно два-три дня. Не непредвиденные обстоятельства — один день. Итого имеем две недели. Безумный алхимик будет у вас.

— Безумный алхимик?

— Так его прозвали заключённые в наших подземельях.

— Ясно. Две недели... Не маловато ли? — Глянул на брата барон Шэн.

— Ничего. Подготовка армии займёт всё равно больше времени. Действуйте, пран Гвен.

— Будет исполнено. Позвольте поделиться с вами одной из тайн, раскрытых мною.

— Тайной? Мы готовы, — милостиво кивнул Льюк. — Излагайте.

— Я нашёл настоящего убийцу прана Гворра Аркайлского.

Альт Кайны и прана Леаха уставились на него с выпученными глазами. Регентша даже пирожное уронила от удивления.

— Вы хотите сказать, это не Ланс альт Грегор? — спросила она.

— Нет. Не он.

— Но ведь все улики...

«Ты даже такие слова знаешь?»

— Улик не хватало, ваша светлость. Но альт Грегор взял вину на себя. Позволю себе напомнить, я надавил на него, согласно вашему распоряжению.

— Признание — главное доказательство вины!

— Иногда так. А иногда и нет. Нам трудно предугадать, что толкает людей признаваться в проступках, которых они не совершали. Мне казалось, альт Грегор просто не хотел жить. Казнь была для него лучшим способом покончить счёты с жизнью, не прибегая к самоубийству.

— Юбочник, гуляка и бретёр? — Недоверчиво поджала губы Леаха.

— Но музыкант и тонкая натура. Он остро чувствовал несправедливость мира.

— Да бросьте вы! — отмахнулся барон Шэн.

— Он и сейчас имеет прекрасную возможность чувствовать несправедливость мира. Особенно в лапах браккарцев.

— Надеюсь, его скормят миногам или утопят в самом глубоком месте браккарских проливов, — добавила регентша.

— Кстати, Браккарское королевство сейчас находится в союзе с Аркайлом, — задумчиво произнёс пран Гвен. — Можно потребовать его выдачи...

— Зачем? К тому времени, как наш посланник передаст пожелание королю Ак-Орру, кости альт Грегора уже обглодают крабы.

— Воля ваша, — поклонился пран Гвен. — Если позволите, я назову имя настоящего убийцы его светлости Гворра. — Герцогом Гворр стать так и не успел, но кого это волнует?

— Называйте!

— Это Деррик альт Горран из Дома Лазоревого Кота. До недавнего времени капитан гвардии.

— Чушь какая! — Воскликнула Леаха.

— Зачем ему убивать Гворра? — пожал плечами барон Льюк. — Молодой человек из верного короне Дома, с блестящими перспективами...

— И тем не менее...

— Да какая ему выгода?

— А альт Грегору какая? — со свойственной ему прямотой прервал брата Шэн. — Гворр положил глаз на его жёнушку, вот гвардеец и взбеленился.

Парна Леаха закусила губу, пошла красным пятнами — того и гляди, удар хватит. Но она справилась, не заорала, не швырнула в Гвена пирожным, к чему сыщик внутренне приготовился.

— Я хочу, чтобы Дом Лазоревого Кота перестал существовать, — сквозь сжатые зубы проговорила регентша.

— А смысл? — пожал плечами Льюк. — Гворра этим не вернёшь.

— А в назидание. — Шэн задумчиво выбрал кусок ветчины потолще, обмакнул его в горчичный соус. — Чтобы другим неповадно. Тем более, движимое и недвижимое имущество «котов» перейдёт к Дому Чёрного Единорога.

— Уничтожить всех! — Вдруг прорвало вдову Гворра. — Кто там у них глава Дома? Оррэл? И эта его ведьма старая... Вельма! В колодки и в подземелье под Северную Башню. Лишить дворянства! Лишить земель! А девку эту приволочить ко мне! Я её пороть буду!

«Если бы ты порола всех, за кем волочился твой муженёк, то похудела бы за зависть всем пранам Аркайла», — чуть не расхохотался пран Гвен, но состроил серьёзную и даже скорбную мину.

— Смею напомнить, что Реналла альт Горран не девка, а прана, чей сын — наследник сразу двух Домов. И Лазоревого Кота и Жёлтой Луны. Её старший брат погиб, не оставив потомства.

— Нужно будет, я и Дом Жёлтой Луны в порошок сотру! Вы слышали мой приказ?

— Пока что нет, — решительно ответил сыщик. — Мне нужны письменные распоряжения. Арест главы Дома, его супруги и невестки — дело серьёзное и требует оснований.

— А убийство герцога — не достаточно веское основание?

— Согласен, ваша светлость. И всё же, я хотел бы письменное предписание. С письменным предписанием я могу арестовать не только прана Оррэла и прану Вельму, но и всех пранов из Дома Лазоревого Кота. И даже всех слуг и служанок. Да хоть лошадей их кареты, — закончил он фразу шёпотом.

— Что вы сказали, пран Гвен? — насторожился Льюк.

— Сказал, что готов служить Аркайлу до последнего вздоха, искореняя злоумышленников.

— Письменное предписание... — Зашипела Леаха. — Так подготовьте его! Я подпишу!

— Не далее, как завтра я приду с необходимым документом.

— Отлично! — хлопнул пухлыми ладошками Шэн. — Арестуете Лазоревых Котов и отправляйтесь за алхимиком.

— Слушаюсь. А какие будут распоряжения насчёт Дома Жёлтой Луны?

— Пран Вельз сейчас в столице?

— Насколько мне известно, нет.

— Отдайте распоряжение своим соглядатаям — арестовать прана Вельза при первой же попытке въехать в город. Пока он торчит в своей провинции, он не представляет ни пользы, ни интереса, ни вреда.

— Слушаюсь.

Альт Раст поднялся со стула, поклонился и вышел, успев краем глаза заметить, что правители Аркайла вновь потянули руки к еде.

Таким дай волю, и сожрут всю державу.

С лица прана Гвена медленно сползала маска преданного служаки. Какая жалость, что приходится оставаться во главе тайного сыска, когда власть в Аркайле захватили эти три толстяка. И не оставалось ни малейших сомнений, зачем им понадобился «безумный алхимик». Приготовить зелье, которое превосходит по силе пушечный порох, а потом использовать его для усиления позиций собственных Домов. Стоит ли отдавать им в руки Прозеро? В конце концов, можно приехать в каменоломни и узнать, что ценный каторжник вот уже несколько дней как погиб. Несчастный случай — с кем их не бывает? Или съел тухлятину... Или попил гнилой водички и за три дня сошёл в гроб от кровавого поноса... Конечно, братья альт Кайны будут недовольны. И даже разгневаны! Но что поделать? Таков промысел Вседержителя. Тогда, возможно, Гвена альт Раста ждёт опала, а доходов от его ленных земель едва-едва хватает, чтобы сводить концы с концами, хотя его сестра довольно неприхотлива для благородной праны. Но теперь ему нужно обеспечивать ещё и Реналлу с сыном и служанкой. Уж они-то не привыкла ущемлять себя в каждой мелочи, питаться как крестьянка, ограничиваться одним-двумя платьями. Зачем он только ввязался в эту авантюру? Ведь никогда раньше никто не могу упрекнуть главу тайного сыска в излишнем милосердии.

С этими мыслями он и уселся за стол в своём кабинете, чтобы набросать черновик предписания об аресте Дома Лазоревого Кота.

[1] Стандартный набор алхимических операций: тритурация — растирание в порошок, сублимация — возгонка, фиксация — закрепление, кальцинация — прокаливание, дистилляция — перегонка и коагуляция — сгущение.