Имперский повар 4

Глава 1

Холодный и липкий, как мокрая тряпка, утренний туман — визитная карточка нашего Зареченска. Но сегодня он был особенно гадким. К привычной промозглой сырости добавился едкий, тошнотворный запах гари. Он не просто висел в воздухе, а будто проникал сквозь одежду, въедался в кожу, лез в самое горло. Мы приехали в деревню Павла, когда солнце только-только начало окрашивать серые облака, и то, что мы увидели, было гораздо хуже любых телефонных звонков.

Там, где вчера стоял большой и крепкий сарай, теперь чернело огромное, уродливое пепелище. Обугленные балки, похожие на почерневшие кости какого-то гигантского зверя, торчали из земли. Всё вокруг было покрыто толстым слоем жирной чёрной сажи, которая блестела на слабом утреннем свету. Стояла мёртвая тишина.

Наша небольшая колонна — пара стареньких фермерских грузовичков. Из них стали молча выходить люди. Степан, и мрачный, как туча. Рядом с ним Фёдор, с таким лицом, будто ему сообщили, что всё железо в мире кончилось. Коля-Гром сегодня был тихим и сосредоточенным, его весёлое лицо стало жёстким. Моя команда в полном составе: Настя, Даша, Вовчик и даже Кирилл. Сестрёнка упёрлась и заявила, что тоже поедет. Замыкали процессию с десяток других фермеров из нашей «Гильдии» — простые мужики с тяжёлыми руками и злыми глазами.

На крыльце своего дома, который чудом уцелел, сидели Павел и его жена Анна. Они выглядели как две серые тени на фоне серого утра. Просто сидели, завернувшись в какие-тo старые одеяла, и тупо смотрели на руины. В их глазах не было ничего. Пустота. Такая звенящая, что становилось не по себе. Но когда они увидели, сколько машин приехало, как из них высыпает народ, в этой пустоте что-то дрогнуло. Не надежда, нет. Скорее, глухое, растерянное удивление.

Я захлопнул дверцу «Лады» и пошёл прямо к ним. Говорить слова утешения было глупо. Какие тут, к чёрту, слова, когда человек за одну ночь потерял всё, что строил годами? Я просто подошёл и коротко кивнул им. Мол, мы здесь. А потом обернулся к Степану. Тот уже открыл борт своего грузовика и доставал лопаты и топоры. Я кивнул и ему.

И работа началась. Без единой команды, без громких речей и призывов. Мужики просто брали в руки инструменты и расходились по пепелищу. Кто-то заводил пилу, и она злобно жужжала, вгрызаясь в уцелевшие балки. Другие, тяжело кряхтя, разбирали завалы из обгоревших досок. Третьи таскали мусор, сваливая его в кучу подальше от дома. Настя тут же организовала остальных женщин. Они развернули на траве импровизированную полевую кухню: достали большие термосы с горячим чаем, разложили на чистых тряпках нарезанный хлеб, сало и варёные яйца.

В воздухе стоял только деловой гул: короткие, отрывистые команды, скрип лопат, стук топоров. Ни одной жалобы. Ни одного причитания. Все просто делали свою работу. Молча, упрямо и очень зло. И в этом молчании чувствовалось столько силы, что оно было убедительнее любых громких клятв. Мы приехали не сочувствовать. Мы приехали работать.

Я тоже схватил лопату и присоединился к остальным. Физическая работа отлично прочищает мозги. Каждый взмах, каждая отброшенная куча обгоревшего хлама — и на душе становилось чуточку легче. Мы убирали не мусор. Мы стирали следы унижения, которое оставили после себя Алиевы.

Краем глаза я наблюдал за своей командой. Вовчик, как обычно, старался за двоих. Он отчаянно хотел доказать, что он не просто мальчишка на побегушках, а настоящий мужик, полезная часть команды. Его взгляд упал на особенно толстую, обугленную балку, которую остальные мужики пока обходили, решив взяться за неё позже втроём. Вовчик решил, что это его шанс.

Он упёрся ногами в землю, напряг свои тощие руки. Лицо его покраснело от натуги. Балка нехотя приподнялась на пару сантиметров. Ещё одно усилие! Нога Вовчика соскользнула на мокрой от росы траве. Он качнулся, потерял равновесие и чуть не рухнул носом прямо в лужу с чёрной, жирной сажей.

И тут рядом с ним, будто выросла из-под земли, оказалась Даша. Она работала неподалёку, разбирая какой-то мелкий хлам. Она не стала смеяться над ним или читать нотации. Она просто молча подошла, встала рядом и положила свою ладонь поверх его руки, которая всё ещё судорожно сжимала обугленное дерево.

Их взгляды встретились на секунду.

— Вместе, — тихо, почти шёпотом, сказала она.

Они снова напряглись. Раз, два, взяли! Балка, недовольно скрипнув, поддалась и с глухим стуком легла на землю в стороне от расчищаемого места. Они выпрямились, тяжело дыша. Вовчик смотрел на Дашу, не в силах вымолвить и слова, просто открыв рот. Она вдруг улыбнулась ему лёгкой, усталой улыбкой и протянула руку к его лицу.

— Испачкался, герой, — так же тихо проговорила она и кончиками пальцев осторожно стёрла с его щеки большое чёрное пятно сажи.

Вовчик замер, как статуя. Он смотрел на неё огромными, восхищёнными глазами и, кажется, даже дышать перестал. От её простого, такого нежного прикосновения его лицо вспыхнуло так, что румянец был виден даже под слоем грязи и копоти. И в этом её жесте не было ни капли жалости. Только тепло. И ещё что-то новое, глубокое, что рождалось прямо здесь, посреди этого пепелища, как упрямый зелёный росток, который пробивается сквозь асфальт.

К обеду мы почти закончили. Устроили перерыв. Все расселись прямо на траве, жадно уплетая простой обед, который оттого казался невероятно вкусным. Все, кроме Павла. Он так и сидел на своём крыльце, отрешённо глядя на то место, где ещё утром стоял его сарай.

Я налил в две жестяные кружки горячего сладкого чая, взял их и подошёл к нему. Молча сел рядом и протянул ему одну. Он взял её на автомате, даже не посмотрев на меня.

Мы долго сидели молча. Тишину нарушал только стук ложек и негромкие разговоры мужиков.

— Паша, — наконец сказал я, нарушив молчание. — Смотри. Мы все здесь. Мы поможем. Можем заново отстроить тебе сарай, даже лучше, чем был. Привезём сена, скинемся деньгами.

Он молчал. Его плечи по-прежнему были опущены.

— Но я думаю, ты заслуживаешь большего, — продолжил я, глядя на работающих людей. — Я хочу построить здесь не сарай. А наш общий цех. Склад для «Гильдии», коптильню, может, даже небольшую сыроварню. Каменный, надёжный. Чтобы у нас было своё место силы. Но это твоя земля, Павел. И решать тебе. Скажи, чего ты сам-то хочешь?

Он молчал очень долго. Так долго, что я уже подумал, что он меня просто не слушает. Он медленно перевёл взгляд с чёрного пустого фундамента на уставшие, но злые и решительные лица людей. И я прямо видел, как в его потухших глазах что-то меняется. Пустота уходила. На её место пришла сначала растерянность, а потом — твёрдая, холодная злость.

— Цех, — вдруг хрипло, но твёрдо сказал он и впервые за всё утро посмотрел мне прямо в глаза. — Давайте строить цех. Давайте строить то, что они больше никогда не смогут сжечь.

К вечеру, когда уставшее солнце начало валиться за горизонт, площадка была идеально чистой. На месте чёрного пепелища теперь была ровная, утрамбованная земля, готовая к новой стройке.

Степан, кряхтя, притащил откуда-то большой серый валун, который идеально подходил для закладки фундамента.

— Ну, хозяин, давай, — пробасил он, протягивая лопату Павлу. — Твоя земля — тебе и начинать.

Павел, уже совсем другой — не испуганный и сломленный, а собранный и суровый, — взял лопату. Он выкопал неглубокую яму, и мы втроём — он, я и Степан — уложили в неё этот первый камень.

Мы все стояли вокруг — уставшие, перепачканные сажей, голодные. Даша и Вовчик стояли совсем рядом, и я увидел, как он несмело, почти робко, взял её за руку, а она в ответ крепко сжала его пальцы. Заходящее солнце окрашивало облака в багровые тона, до жути похожие на отсветы вчерашнего пожара. Но сегодня этот свет падал не на руины. Он освещал начало.

Пепел стал почвой. На этой выжженной, растоптанной земле прорастало наше общее будущее.

***

В «Очаге» было хорошо. По-настоящему хорошо. Жизнь не кипела, как в первые суматошные дни, она текла плавно и уверенно, словно сытая, полноводная река. На кухне Даша и Кирилл уже не бегали, а буквально танцевали. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова — они понимали друг друга с полувзгляда, с одного короткого кивка. Это был балет. Кухонный балет, где вместо музыки — шипение масла на сковороде и стук ножей.

А в зале порхала Настя. Я смотрел на неё и диву давался, как быстро она повзрослела. Из испуганной девчонки, которая боялась собственной тени, она превратилась в настоящую хозяйку. С блокнотиком в руке она перелетала от столика к столику, и её улыбка была такой тёплой и искренней, что, казалось, в нашем городе не осталось ни одного мужчины, который бы тайком в неё не влюбился.

Я же стоял за стойкой и занимался своим любимым делом, которое успокаивало нервы лучше любого заморского зелья. Я варил кофе. Настоящий, в турке. Густой аромат свежемолотых зёрен медленно расползался по залу, смешивался с запахом чеснока, жареного мяса, свежего хлеба и создавал ту самую атмосферу, ради которой люди и приходят в такие места. Атмосферу дома. Уюта. Я чувствовал себя капитаном, который провёл свой корабль через страшный шторм и наконец-то вошёл в тихую, залитую солнцем гавань. Мы отбили атаку Алиевых, залатали все пробоины, и теперь наше судёнышко уверенно шло вперёд, набирая ход.

Но, как известно, именно в такие моменты, когда ты расслабляешься, откидываешься в кресле и думаешь, что хуже уже не будет, судьба любит подкидывать самые вонючие сюрпризы.

Телефон на стойке, который мы использовали для бронирования столиков, зазвонил. Звонил он как-то особенно резко и требовательно, будто по ту сторону провода был кто-то, кто не привык ждать. Настя как раз уносила заказ к дальнему столу, поэтому трубку снял я. В голове промелькнула обычная мысль: «Наверное, хотят забронировать столик на вечер».

— «Очаг», Белославов слушает, — произнёс я самым бодрым и гостеприимным голосом, на который был способен.

На том конце провода на секунду замолчали. А потом раздался голос, от которого у меня по спине пробежал неприятный холодок. Ледяной, абсолютно безжизненный, будто говорил не человек, а механизм.

— Соедините меня с господином Игорем Белославовым.

Этот голос был чужим. В нём не было ни капли нашего местного, чуть грубоватого говора, ни простой человеческой теплоты. Он звучал так, будто кто-то стучал по клавишам старой пишущей машинки — чётко, механически и холодно. Столичный акцент чиновника.

— Вы с ним разговариваете, — стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно, ответил я.

— Минуту, — сказал механизм, и в трубке заиграла какая-то нелепая, писклявая классическая музыка. Музыка для ожидания. Моё шестое чувство, которое я отточил за годы интриг в московских ресторанах, уже не просто вопило, а орало дурным голосом, предупреждая об опасности.

Музыка оборвалась так же внезапно, как и началась.

— Господин Белославов, — заговорил тот же мёртвый голос. — Вас приветствует приёмная графа Всеволода Ярового, попечителя «Союза Магических Искусств». Его сиятельство был весьма впечатлён, когда до него дошли слухи о ваших, скажем так, неординарных кулинарных талантах. В связи с этим, я имею честь передать вам официальное приглашение. Приглашение для участия в ежегодном губернском конкурсе поваров «Лучший Повар». Он состоится в городе Стрежневе ровно через две недели.

«Союз Магических Искусств»… Граф Всеволод Яровой… Эти имена я уже слышал.

Мой мозг, который только что лениво дремал, заработал на полную мощность. Я сразу всё понял. Это было не приглашение. Это был вызов на дуэль. Ловушка. Меня не просто вежливо звали на какой-то конкурс. Меня выманивали из моей норы, из моего Зареченска, где за моей спиной стояли мясник, кузнец, честный сержант и десятки других людей. Где я был силой. Меня выманивали на чужую территорию. Туда, где я буду один.

— Это огромная честь для меня, — спокойно сказал я, поражаясь своему самообладанию. Ни один мускул не дрогнул на лице, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок. — Пожалуйста, передайте его сиятельству мою самую искреннюю благодарность. Я обязательно буду.

— Вся необходимая информация будет выслана вам почтой в ближайшее время. Всего доброго.

Короткие, равнодушные гудки. Я медленно, словно она весила тонну, положил трубку на рычаг. В зале всё так же было шумно и весело. Кто-то смеялся, звенела посуда, пахло едой. Но для меня весь этот мир вдруг сузился, схлопнулся до одной звенящей точки. Всё. Закончились детские игры в песочнице с истеричной купчихой и её тупым сынком. В игру вступили хищники по-настоящему крупного калибра.

Я отыскал взглядом Настю. Она как раз забрала у посетителей счёт и, заметив мой взгляд, с улыбкой пошла ко мне. Но улыбка её погасла, не дойдя до стойки.

— Игорь, что случилось? — встревоженно спросила она, подойдя вплотную. — У тебя лицо… белое, как полотно.

— Звонили, — тихо, чтобы слышала только она, сказал я. — Пригласили на конкурс поваров. В Стрежнев.

— Так это же… это же замечательно! — её серые глаза загорелись надеждой. — Ты сможешь всем показать, на что ты способен! Ты же лучший!

— Настя, — я мягко прервал её, взяв за руку. Её ладонь была горячей, а мои пальцы — как льдышки. — Звонили из приёмной графа Всеволода Ярового.

Имя подействовало, как пощёчина. Сестра побледнела так, что веснушки на её носу стали похожи на тёмные кляксы. Губы задрожали, и она испуганно оглянулась, будто боялась, что нас кто-то подслушивает.

— Того самого?.. — прошептала она одними губами.

— Да, — твёрдо кивнул я. — Того самого. Похоже, я еду в гости. В гости к человеку, который, очень на то похоже, убил нашего отца.

***

За столом сидела Наталья Ташенко. Рядом с ней сидела Светлана Бодко — пробивная журналистка с губернского телеканала. Она примчалась по первому же моему звонку, и теперь в её глазах горел огонёк азарта. Она чуяла запах большой истории. А на экране ноутбука, который я пристроил на шаткой конструкции из поварских книг, висело лицо Максимилиана Доды. Он был у себя в шикарном столичном офисе, но его цепкий, проницательный взгляд создавал полное ощущение, что он сидит здесь, с нами.

Я не стал тянуть кота за хвост.

— Меня пригласили в Стрежнев. На конкурс поваров. Приглашение личное, от графа Ярового.

— Ну что ж, прекрасно, — хмыкнул Дода с экрана. — Отличный шанс показать себя на губернском уровне. Я помогу с организацией, дам пару контактов.

— Это ловушка, — спокойно сказал я.

Все в комнате замолчали. Даже Светлана перестала ёрзать.

— Конкурс — это просто предлог, ширма, — продолжил я. — Им не нужна моя победа. Им нужно вытащить меня из Зареченска. Здесь у меня есть вы. Есть фермеры, которые за меня горой. Есть простые люди, которые меня поддерживают. Здесь я что-то значу. А там, в Стрежневе, я буду никем. Чужаком. И они попытаются сделать со мной то, что не смогла сделать здесь Фатима Алиева. Варианта два. Либо меня попытаются купить, предложив что-то очень заманчивое. Либо, что мне кажется более вероятным, меня просто уничтожат. Тихо, профессионально и навсегда.

Наталья медленно кивнула.

— Что ты предлагаешь? Отказаться? Сказать, что заболел?

— Ни в коем случае, — я криво усмехнулся. — Отказаться — значит показать, что я испугался. Признать своё поражение ещё до начала боя. Нет. Я предлагаю сделать то, что я умею лучше всего. Я превращу их ловушку в свою сцену. Я поеду. Но я поеду не как ягнёнок, которого ведут на убой. А как волк, который сам пришёл в гости к другим волкам. И для этого мне понадобится ваша помощь.

Я посмотрел прямо на Светлану.

— Света, ты отвечаешь за шум. За информационный шум. Ты должна получить аккредитацию на этот их конкурс. А ещё сделать так, чтобы все камеры губернского телевидения смотрели только на меня. Я должен стать главной звездой этого шоу ещё до того, как оно начнётся. Каждый мой шаг, каждое слово, каждый приготовленный мной бутерброд должны быть на виду. Публичность — это мой бронежилет.

Журналистка хищно улыбнулась, её глаза заблестели.

— Игорь, считай, что это уже сделано. Я из этого занудного конкурса такой сериал сделаю, что вся губерния от экранов не отойдёт! «Простой парень из провинции бросает вызов столичным снобам!» Это же золотая жила!

Затем я повернулся к экрану ноутбука.

— Максимилиан Аркадьевич, мне нужна информация. Полное досье. На графа Всеволода Ярового и на его ближайшего партнёра, барона Аркадия Свечина. Мне нужно всё, что вы сможете нарыть. Официальные активы, теневые схемы, патенты на магические добавки, долги, враги, любовницы. Мне нужно знать, где они спят, что едят, какие у них слабости и чего они боятся по ночам.

Дода задумчиво побарабанил пальцами по полированной столешнице.

— Задачка не из простых, парень. Эти люди не хранят свои скелеты в шкафу. Они их закапывают очень глубоко. Но у меня есть пара хороших «библиотекарей», которые умеют копать. Посмотрим, что они смогут найти в своих архивах. Это будет стоить денег, но для тебя — сделаю.

И наконец я посмотрел на Наталью.

— Наталья, на вас остаётся наш тыл. Пока я буду в столице, вы здесь главная. Вы берёте на себя всё управление «Гильдией», все поставки, все финансы. И самое главное — оборону. Я на сто процентов уверен, что как только я уеду, люди Ярового или Фатимы снова попытаются ударить по нашим фермерам. Вы должны быть к этому готовы.

— Не волнуйся, Игорь, — холодно, но с ноткой уверенности в голосе, ответила она. —Мышь не проскочит. Твой тыл будет в полной безопасности. Ты иди и воюй свою войну, а мы здесь всё прикроем.

Глава 2

Я всегда думал, что для повара главное — это голова, руки и хороший нож. Ну, может, ещё сковородка правильная. Всё остальное — так, бантики. Но сейчас, пакуя в голове дорожную сумку для поездки в Стрежнев, я чувствовал себя… голым. Совершенно. Как будто меня выпихнули на сцену перед тысячей зрителей и забыли выдать штаны.

Мои ножи, моя куртка, мои рецепты — всё это было абсолютно бесполезно там, куда я ехал. Граф Яровой, барон Свечин… это были не те люди, которых можно впечатлить идеально прожаренным стейком. Их мир вращался по другим законам, и чтобы в нём хотя бы устоять на ногах, не говоря уже о том, чтобы победить, мне требовались совершенно другие инструменты. Не кухонные.

Мысль пришла сама собой, пока я бездумно мешал в котелке кашу для Насти. У меня было два козыря. Две совершенно разные колоды карт, которые я мог разыграть. Первая — это магия. Вторая — технология. Мой родной, понятный мир микросхем и аккумуляторов, в котором я разбирался куда лучше, чем в этих их амулетах и проклятиях. Значит, нужно было ставить на оба поля сразу.

Дождавшись, пока Настя уснёт, а весь Зареченск погрузится в тишину, я тихонько выскользнул из «Очага». Не через парадный вход, конечно, а через заднюю дверь, мимо мусорных баков. Улицы были пусты. Фонари лили на асфальт тусклый жёлтый свет, тени от домов казались длинными и живыми. Я шёл, стараясь держаться поближе к стенам, и постоянно оглядывался. Глупо, наверное. Кому я нужен посреди ночи? Но после всего, что случилось, паранойя стала моей второй натурой.

Путь мой вновь лежал в аптеку. К единственному человеку в этом городе, который, как мне подсказывала интуиция, смыслил в настоящей, природной магии. К Веронике Зефировой.

Дверь, разумеется, была заперта. Но я не стучал. Я просто подошёл к маленькому окошку для ночной торговли. Как мы и договорились, за стеклом горел крохотный зелёный огонёк, похожий на болотный светлячок. Наш условный знак. Окошко со скрипом приоткрылось, и в щели показалось её лицо.

Сегодня Вероника была не такой, как днём. Никакого белоснежного халата, подчёркивающего фигуру. Простая тёмная кофта. Волосы, обычно уложенные в идеальную причёску, были небрежно собраны в пучок на затылке. И никакого флирта во взгляде. Только усталая серьёзность.

— Задняя дверь, — прошептала она и тут же захлопнула окошко.

Я обошёл здание. Дверь тихо скрипнула, впуская меня внутрь. В торговом зале пахло ещё гуще, чем при свете дня. К привычным ароматам сушёных трав и микстур примешивался ещё один — резкий, немного горький. От него щекотало в носу. Вероника ждала меня, прислонившись к прилавку. Вид у неё был измученный.

— Я еду в Стрежнев, — сказал я прямо, без предисловий. Времени на расшаркивания не было. — К графу Яровому. Мне нужно знать, что он такое. В магическом смысле.

Она не удивилась. Медленно кивнула, будто только этого вопроса и ждала.

— Я поспрашивала… у своих, — тихо ответила она. — Ты не зря переживаешь. Магия Ярового — это не то, что показывают в дешёвых фильмах. Он не швыряется огненными шарами. Аристократы считают это вульгарным. Его сила… тоньше. И намного опаснее.

Вероника подошла к одной из полок, сняла тёмную стеклянную банку, полную каких-то сухих листьев, и высыпала щепотку в каменную ступку.

— Это магия подавления, — её голос стал почти шёпотом, а стук пестика о камень звучал в тишине неестественно громко. — Ментальный яд. Он не кости ломает, он ломает волю. Представь, что в твою голову заползает крохотный червячок. И начинает нашёптывать. «Ты ничтожество. Ты неудачник. У тебя ничего не получится. Все твои идеи — глупость. Сдайся». Он шепчет. И ты начинаешь ему верить. Он питается твоим страхом, твоей неуверенностью. Человек просто… сдувается, как проколотый шарик. Перестаёт бороться. Становится удобным. Послушным. Так он и ведёт дела.

Я слушал, и по спине противно заскользил холодок. Это было хуже любого проклятия. Одно дело — драться с врагом, которого ты видишь. И совсем другое — когда враг сидит у тебя в голове и притворяется твоим собственным голосом.

— Как… как с этим бороться? — голос сел.

— Напрямую — почти никак. Это всё равно что пытаться поймать дым в банку, — она вздохнула. — Единственный шанс — это почувствовать самое начало атаки. Самый первый, тончайший импульс, когда он только-только пытается прощупать твою защиту. И успеть поставить щит. Не магический. Щит из собственной воли.

Она перестала толочь траву. Выдвинула ящик из-под прилавка и достала маленькую, обтянутую бархатом коробочку. Открыла. Внутри, на подушечке из тёмного шёлка, лежал серебряный медальон на тонкой цепочке. Простой, гладкий, без единого узора, похожий на отполированный морем камень.

— Открой, — сказала она.

Я с трудом подцепил ногтем крышку. Внутри, под крохотным стёклышком, лежал один-единственный листик. Идеально сохранившийся, с серебристыми прожилками. Я узнал его. Лунная мята.

— Это будет твой… будильник, — пояснила Вероника, помогая мне защёлкнуть крышку. — Твоя сигнализация. Лунная мята — очень чистое создание. Она ненавидит грязную, липкую магию, особенно ту, что лезет в голову. Как только кто-то попытается к тебе подключиться, ты почувствуешь. Медальон станет ледяным, будто ты приложил к коже кусок льда. Это даст тебе несколько секунд. Чтобы вцепиться зубами в свою волю. Чтобы вспомнить, кто ты такой. Вспомнить, зачем ты приехал. Это немного, но иногда пара секунд — это всё, что у тебя есть.

Я взял медальон. Он был прохладным и неожиданно тяжёлым. Надел его на шею и спрятал под рубашку.

— Спасибо, Вероника, — сказал я совершенно искренне. — Я твой должник.

— Просто сделай так, чтобы твой сквозняк, который ты тут устроил, не превратился в ураган и не снёс к чертям весь наш город, — ответила она, не глядя на меня. — Иди. И будь осторожен.

***

На следующий день я взялся за вторую часть плана. Технологическую. И тут мне могла подсобить Саша Дода.

Она сидела за стойкой и с видимым наслаждением распекала какого-то бедолагу, от которого несло перегаром и пивом, который пытался доказать, что его смартфон, сломался сам по себе.

Увидев меня, Саша тут же потеряла к клиенту всякий интерес.

— О, какие люди! — её губы растянулись в хищной улыбке. — Сам маэстро Белославов пожаловал! Что, старый блендер сгорел? Или решил освоить съёмку кулинарных блогов?

— Мне нужно кое-что посерьёзнее, чем блендер, Саша, — сказал я, оглядываясь. Кроме нас и несчастного клиента, которому ничего не оставалось, кроме как покинуть магазин, в магазине никого не было. — Мне нужны игрушки для взрослых. Для очень-очень взрослых игр.

Её глаза вспыхнули азартом. Такие разговоры были её любимым развлечением.

— Интригующе! — она понизила голос до заговорщического шёпота и поманила меня пальцем. — Пошли, расскажешь.

Мы прошли в её крохотную подсобку, заваленную коробками, мотками проводов и разобранной техникой. Пахло канифолью и пылью.

— Я еду на встречу, — начал я, не называя имён. — Люди там серьёзные. Очень. И они очень не любят, когда их слова записывают. А мне, наоборот, очень нужно, чтобы всё было записано. Страховка, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула она. — Тебе нужны жучки. Диктофоны, камеры. Самые мелкие и незаметные. Но есть проблема.

— Магические сканеры? — предположил я.

— Именно! — она присвистнула. — Запросы у тебя, повар, как у шпиона из имперской контрразведки. Обычная техника тут бесполезна. Любой охранный амулет у аристократа учует работающий диктофон за десять метров. Он просто зашипит и сгорит. Но… — она хитро прищурилась, — для особых клиентов у меня есть кое-что эксклюзивное. Контрабанда.

Она отодвинула какую-то тяжёлую коробку в углу, поддела ногтем доску в полу и достала оттуда небольшой металлический кейс. Щёлкнули замки. Внутри, в гнёздах из чёрного поролона, лежали несколько крошечных устройств, похожих на пуговицы.

— Привет из Содружества Американских Республик, — с гордостью объявила Саша, подцепив ногтем одну из «пуговиц». — Их главная фишка в том, что они сделаны из специальных композитных сплавов. Полностью инертны к магии. Для любого поискового заклинания это просто кусок пластика. Он не фонит, не светится, не откликается. Абсолютная невидимка. Качество записи, конечно, не голливудское, но голос с трёх-четырёх метров пишет идеально. А вот эта кроха, — она показала на другую «пуговицу» с объективом размером с игольное ушко, — может снимать видео. Примерно час-полтора.

Я смотрел на эти чудеса враждебной техники, и на душе становилось как-то спокойнее. Вот это уже разговор. С этим уже можно было работать.

— Беру, — коротко сказал я. — Всё, что есть.

— Отличный выбор, — Саша захлопнула кейс и протянула его мне. — С тебя…

Она сделала театральную паузу, окинув меня с ног до головы очень откровенным, оценивающим взглядом.

— …один ужин. Но не в «Очаге». У меня дома. Когда вернёшься. Победителем, разумеется.

Она подмигнула так нагло, что я невольно усмехнулся.

— Договорились, Саша. С меня самый лучший ужин в твоей жизни.

Я вышел из её магазина, чувствуя в одной руке приятную тяжесть кейса, а другой — холод серебряного медальона под рубашкой. Магия и технология. Древний мир и будущее. Я был вооружён. Поездка в столицу губернии переставала быть самоубийственной авантюрой. Она превращалась в хорошо подготовленную диверсию. И я был к ней готов.

***

Утро выдалось на удивление тихим. Настолько тихим, что в ушах звенело. Я почти не сомкнул глаз, раз за разом прогоняя в голове наш план. На бумаге он выглядел гениально-дерзким. В реальности же — чистейшим самоубийством с мизерным шансом на успех. Но когда первые бледные лучи рассвета просочились сквозь щели в занавесках, я почувствовал не страх, а какое-то холодное, злое спокойствие. Выбора не было. А когда его нет, остаётся лишь одно — делать то, что должен, и делать это хорошо.

Моя дорожная сумка выглядела почти пустой. Пара сменных рубах, брюки, дешёвая зубная щётка. Главное сокровище — плоский кейс с американскими «игрушками» для слежки и серебряный медальон-листик, — лежало на самом дне, придавая сумке неожиданный вес. Я как раз застёгивал молнию, когда дверь в комнату скрипнула, и в щель проскользнула Настя. Тихо, словно мышка. Я сделал вид, что не заметил, продолжая возиться с замком.

Она замерла на пороге, словно не решаясь подойти. Потом, набравшись духу, подошла к кровати, где лежала сумка. Я услышал тихий шорох — она расстегнула молнию, которую я только что застегнул. Я не обернулся. Просто ждал, напряжённо вслушиваясь в её тихую возню. Секунда, другая… Молния снова закрылась.

Только тогда я медленно выпрямился и повернулся.

Руки её были пусты, она просто стояла и теребила край своей дурацкой пижамы с совами. Но я уже всё понял. Молча шагнул к кровати и снова открыл сумку. Там, поверх моей единственной чистой рубашки, лежал старый, выцветший шерстяной шарф. Когда-то, наверное, тёмно-синий, но время и бесчисленные стирки превратили его в почти серый. От него пахло чем-то до боли знакомым, чем-то из того самого детства, которое принадлежало не мне, а настоящему Игорю. Это был отцовский шарф.

— Настюш, зачем? — голос сел, и вопрос прозвучал глуше, чем я хотел.

Она подняла на меня глаза, похожие на пасмурное небо. В них до краёв плескались слёзы, но она упрямо сдерживала их, и от этого её губы мелко дрожали.

— Чтобы… чтобы ты помнил, — прошептала она едва слышно. — Чтоб не забывал, что тебе есть куда вернуться. Игорь… пожалуйста.

Её голос сорвался на последнем слове. Она шагнула ко мне, и в её взгляде было столько отчаяния и мольбы, что у меня самого в горле встал колючий ком.

— Я прошу тебя, будь осторожен. Я знаю, ты хочешь докопаться до правды об отце. Я тоже хочу. Но… не мсти. Умоляю. Месть ничего не исправит. Она только всё испортит. Сделай это не ради него, он бы не хотел. Сделай это ради нас. Ради «Очага». Ради Даши, Вовчика… Ради меня.

Она не выдержала. Одна-единственная слеза, крупная и горячая, сорвалась с ресниц и медленно покатилась по щеке.

Я молча шагнул к ней и неловко, но крепко обнял. Так, как, наверное, и должен обнимать старший брат свою маленькую сестрёнку, отправляясь в опасный путь. Она тут же уткнулась носом мне в грудь, и её худенькие плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Эй, ты чего удумала, — я погладил её по волосам, пахнущим ромашковым шампунем. — Слышишь? Прекрати сейчас же. Я что, на войну собрался? Всего лишь на кулинарный конкурс.

Она ничего не ответила, только сильнее вцепилась пальцами в мою рубашку.

— Месть — это отвратительная приправа, Настюш, — сказал я ей на ухо так тихо, как только мог. — Она делает любое блюдо горьким и несъедобным. Я еду не мстить. Я еду за нашим будущим. Чтобы больше ни одна сволочь не могла прийти в наш дом и указывать, как нам жить и что готовить. Понимаешь?

Она медленно, неуверенно кивнула, не отрывая головы от моей груди.

— Я вернусь, — твёрдо пообещал я. — Обязательно вернусь. И привезу рецепт нового яблочного пирога. Специально для тебя. С корицей. Договорились?

Она снова кивнула и, всхлипнув в последний раз, наконец отстранилась. Вытерла глаза рукавом старой кофты, совсем как маленькая, и даже попыталась выдавить из себя улыбку. Вышло, прямо скажем, так себе. Я аккуратно свернул шарф и положил его обратно в сумку. Теперь она действительно была полной.

***

Наш маленький, почти деревенский вокзал в Зареченске напоминал съёмочную площадку фильма о проводах на фронт. У вагона старенького поезда, который раз в день тащился до губернской столицы, собралась моя новая, странная, но абсолютно моя семья.

Степан подошёл первым. Он не любил лишних слов. Просто положил свою ручищу мне на плечо, стиснул так, что хрустнули кости, и крепко, по-мужицки, тряхнул мою руку.

— Держись там, парень, — пробасил он, глядя мне прямо в глаза без тени улыбки. — Не дрейфь. Если что, мы тут всё прикроем. Себя береги.

Даша стояла чуть поодаль. Она не плакала, как Настя. Она смотрела на меня своими пронзительными зелёными глазами, и в них плескался целый ураган чувств: тревога, гордость, надежда и что-то ещё, очень тёплое и личное.

— Возвращайся, Игорь, — тихо сказала она. — Только обязательно возвращайся. И надери им всем задницу. Мы будем очень ждать.

На перроне уже вовсю суетилась Светлана.

— Игорь, пора! — крикнула она мне, махнув рукой. — Поезд сейчас уйдёт!

Я в последний раз крепко обнял Настю, ободряюще кивнул Даше и Вовчику и запрыгнул на высокую, стёртую тысячами ног ступеньку вагона.

Поезд тяжело вздохнул, дёрнулся и медленно пополз вперёд. Я стоял в тамбуре и смотрел в пыльное окно на удаляющийся перрон, на эти ставшие такими родными лица. Они махали мне руками. Все, кроме Фёдора. Он просто стоял, как скала. Непоколебимо и надёжно.

Я нашёл наше купе. Светлана уже сидела за столиком, разложив какие-то бумаги и что-то быстро чиркая в блокноте. Она бросила на меня короткий деловой взгляд.

— Сантименты закончили? — спросила она без предисловий. — Садись. У нас есть два часа, чтобы подготовиться ко встрече с власть имущими. И я очень надеюсь, что их не особо сильно зацепили твои слова о настоящей еде. Иначе…

— Не переживай, — ответил я со всем спокойствием, на которое только был способен. — Сила в правде, а правда на нашей стороне.

Я посмотрел в окно. За ним проплывали унылые заборы окраин Зареченска, а потом потянулись бесконечные, укрытые серым небом поля. Поезд набирал ход, и стук колёс становился всё быстрее и ритмичнее: ту-дух, ту-дух, ту-дух…

Глава 3

Когда наш старенький поезд, пыхтя, вполз на вокзал Стрежнева, я понял, что попал в совершенно другой мир (конечно, если сравнивать с тем, где я прожил свою недолгую «новую» жизнь). Сам вокзал напоминал не место встречи и прощаний, а скорее, храм какому-то злому, холодному богу. Люди здесь не толпились, не смеялись, не прощались, обнимаясь. Они двигались, как заведённые. Казалось, они не замечали никого вокруг, видя перед собой только свою цель.

Светлана, шедшая рядом, видимо, заметила, как я съёжился, и тихо хмыкнула, поправив на плече сумку.

— Привыкай, повар. Это тебе не твой уютный, сонный Зареченск. Здесь люди не живут, они строят карьеру, плетут интриги и зарабатывают деньги. Совершенно другие правила игры, другие ставки.

Привыкать? Дорогуша, я жил в Москве, Париже и Токио. Да, это было в другой жизни, но я видел такое, о чём ты грезила только во снах.

С другой стороны, Стрежнев и правда кардинально отличался от Зареченска. Если там была явная провинция, то я, признаться, был удивлён пафосом и «лоском» губернской столицы. Казалось бы, это ведь даже не Питер. Да, центральный и важный город, но не столь важной части империи… и вот тут появляется одно крайне важное «НО». С другой стороны, именно в Стрежневе по словам той же Светы, да и по официальным источникам (а я не прекращал исследовать новый для себя мир, если вы могли так подумать) находился завод магических пищевых добавок.

Публично он был закрыт, всё же аристократы не дураки, свои секреты они хранили. К тому же они и правда использовали настоящую магию для создания этих порошков. Забавно, ведь за синтетический наркотик это считать нельзя, да и здоровью не вредит, но народ подсел капитально. И теперь ребятки имеют огромную промышленность, которая приносит миллионы и, возможно, миллиарды.

Собственно, поэтому Стрежнев так и выглядел. Если б не сам Император со своим дворцов в Питере, то, вполне вероятно, столицу бы перенесли сюда.

Поэтому я и удивлялся этому «фасаду» и был вполне себе спокоен, так как прожил в подобных городах не одно десятилетие.

Такси до отеля ехало по таким широким и чистым проспектам, что казалось, их моют с шампунем каждое утро. Отель, в который нас поселили, оказался точной копией этого города. Роскошный и безликий. А портье… Он улыбнулся нам так вежливо, что его улыбка не грела, а морозила.

Света ушла в свой номер, который был напротив, чтобы привести себя в порядок. Я же, закрывшись у себя, решил разобрать свою старенькую, потёртую сумку, которая смотрелась на фоне всей этой роскоши как нищий на балу у короля. Рубашки, брюки, дешёвая зубная щётка, заветный кейс с «игрушками» от Саши… И старый, выцветший отцовский шарф, от которого до сих пор едва уловимо пахло домом.

Я уже собирался убрать шарф в огромный шкаф, как вдруг из вороха одежды показалось что-то серое, маленькое и очень усатое. Оно моргнуло, пошевелилось, открыло рот в беззвучном зевке и нагло, от души, чихнуло прямо на мою единственную чистую рубашку.

— Ты! — вырвалось у меня сдавленным шёпотом.

Из сумки, деловито отряхиваясь от невидимой пыли, на пол спрыгнул Рат. Встал посреди комнаты, огляделся по сторонам с видом важного ревизора, приехавшего с проверкой, и, задрав свою наглую серую морду, посмотрел на меня.

— А что, собственно, «ты»? — пискнул он с таким оскорблённым видом, будто это я к нему в сумку залез, а не наоборот. — Не мог же я тебя одного отпустить в это змеиное логово! Кто бы за тобой тут присмотрел, скажи на милость?

Я просто сел на край кровати. Первая мысль — придушить этого усатого самоубийцу. Вторая — расцеловать. Он же не просто в сумку залез, он в поезде ехал! Один! В чужой, незнакомый, опасный город! Но, чёрт возьми, я был ему так благодарен. Этот мелкий, вороватый комок шерсти был единственным родным существом в радиусе сотен километров.

— Ты хоть понимаешь, куда ты приехал, камикадзе хвостатый? — прошипел я, оглядываясь на дверь. — Это губернская столица, дурья твоя голова! Здесь в каждом подвале по магу, и не чета нашей запуганной Марьяне. Тут такие кадры водятся, что могут из тебя чучело для камина сделать одним щелчком пальцев, и никто даже не заметит, что одной крысой стало меньше!

— Подумаешь, маги, — фыркнул Рат, демонстративно почёсывая задней лапой за ухом. — Нас, крыс, и в имперской столице хватает. Мы тут были задолго до всех этих ваших магов с их дурацкими амулетами. И будем после них, уж поверь.

Я тяжело вздохнул. Спорить с ним было всё равно что пытаться переубедить стену.

— Ладно. Раз уж ты здесь, будешь работать. Но аккуратно! Свяжись со своими… местными. С сородичами. Мне нужно знать всё, что только можно: где живёт этот граф Яровой, кто к нему ходит, о чём болтают слуги на кухне, где у него мусорные баки и как часто их вывозят. Понял? Любая мелочь может пригодиться.

При словах «мусорные баки» у Рата восторженно дёрнулись усы, а в его глазках зажглись огоньки алчности.

— А что мне за это будет? — тут же по-деловому спросил он. — Информация нынче дорогая, шеф. Особенно эксклюзивная.

— Устроишь мне хорошую разведку — я устрою для всей вашей столичной братвы такой пир, какого они в жизни не видели, — пообещал я, не сдержав усмешки. — Пир из настоящей, живой еды. Овощи, сыр, мясо.

— Договорились! — усы Рата затрепетали от восторга, как крылья бабочки. Он уже, кажется, представлял себя королём местных крысиных катакомб. — Считай, что вся разведка Стрежнева уже у тебя в кармане, шеф!

В этот момент в дверь постучали. Рат пулей метнулся под кровать. Я открыл. На пороге стояла Светлана. Она уже успела переодеться во что-то строгое и деловое, но вид у неё был встревоженный.

— Ну что, Белославов, принимай поздравления, — с кривой усмешкой сказала она, проходя в номер и плюхаясь в огромное кресло. — Ты уже успел наделать шума, даже не выйдя из отеля.

Она достала свой модный смартфон и повертела его в руках.

— Я только что говорила со своим знакомым продюсером с канала. Хорошая новость: наше шоу всё ещё в силе, руководство в восторге от идеи. Но… — она сделала паузу, — есть и плохая. Сейчас все жутко напряглись. Руководству уже успели «намекнуть». Очень вежливо, но вполне доходчиво. Что новый повар, то есть ты, вызывает сильное недовольство у очень, очень влиятельных людей. Мой продюсер теперь мнётся, боится за репутацию канала. В общем, все сидят на измене и не знают, что делать.

Я молча подошёл к ней и кивнул на телефон.

— Включи громкую связь.

Светлана удивлённо посмотрела на меня, но подчинилась.

— Алло, Гена? Ты меня слышишь? — сказала она в трубку.

— Слышу, Света, слышу, — раздался из динамика нервный, дребезжащий мужской голос. — Я тебе ещё раз говорю, идея шикарная, но риски… Понимаешь, если мы влезем в разборки с самим Яровым…

— Геннадий, добрый день, это Игорь Белославов, — перебил его я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно, спокойно и дружелюбно.

На том конце провода повисла пауза, во время которой было слышно, как Геннадий тяжело дышит.

— Игорь? А… здравствуйте. Очень неожиданно.

— Геннадий, я всё понимаю. Ваши опасения абсолютно оправданны, и я ценю вашу осторожность. Но я вам даю слово, — я сделал небольшую паузу, подбирая слова. — Я всё сделаю очень красиво. Очень элегантно. Репутация вашего канала не не пострадает. Вы получите такое шоу, о котором будет говорить вся губерния. Просто доверьтесь мне.

Я говорил, а сам думал, что сейчас похож на ярмарочного зазывалу, который пытается впарить толпе эликсир от всех болезней. Но, кажется, это сработало.

— Красиво, говорите? — в голосе продюсера прорезался осторожный интерес. — Ну… ладно. Убедили. Действуйте.

Связь прервалась. Светлана смотрела на меня с нескрываемым изумлением и даже, как мне показалось, с восхищением.

Не успели мы обсудить этот разговор, как в дверь снова постучали. На этот раз стук был тихим, деликатным, почти извиняющимся. Я открыл. На пороге стоял курьер в серой форме. В руках он плотный кремовый конверт.

— Господину Белославову, — произнёс он с лёгким поклоном, глядя куда-то сквозь меня, и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.

Я закрыл дверь и повертел конверт в руках. Плотная, дорогая бумага, гербовая печать с изображением какого-то хищного зверя. Светлана подошла и заглянула мне через плечо. Я вскрыл конверт. Внутри, на листе такой же дорогой бумаги, каллиграфическим почерком было выведено:

«Его сиятельство граф Всеволод Яровой будет иметь удовольствие принять Вас завтра, во вторник, в шесть часов вечера в своей резиденции».

И ниже — адрес.

Завтра. В шесть вечера. Мы обменялись со Светланой понимающими взглядами. Они решили нас «помариновать». Дать нам целые сутки, чтобы мы сидели в этом золочёном аквариуме, пялились в окно и медленно сходили с ума от неизвестности. Чтобы нервы натянулись до предела и начали звенеть. Старый, дешёвый, но очень эффективный трюк.

Я усмехнулся. Вместо того чтобы впадать в панику, я небрежно, двумя пальцами, взял приглашение и бросил его на стол. Оно проскользило по полированной поверхности и замерло у самого края.

— Ну что, — я повернулся к Светлане, которая всё ещё хмуро смотрела на эту бумажку. — Раз уж у нас неожиданно появился свободный вечер, может, покажешь мне город? А то я в этом вашем Стрежневе ни разу не был. Сходим куда-нибудь, поужинаем.

Она подняла на меня удивлённые глаза. Секунду она смотрела на меня, а потом на её губах медленно, как цветок, расцвела азартная, хищная улыбка.

— А ты, я смотрю, совсем без башни, Белославов, — протянула она, и в её глазах заплясали знакомые черти. — Что ж, мне это нравится. Пошли. Покажу тебе пару таких мест, где даже аристократы боятся появляться после захода солнца. Заодно и проверим, так ли ты хорош, как о себе рассказываешь, или только болтать умеешь.

***

Стоило нам выйти из давящей тишины отеля на шумную улицу, как Света тут же преобразилась. Куда только делась напряжённая деловая женщина, которая полчаса назад переживала за репутацию канала? Передо мной снова была азартная, увлечённая журналистка, которая попала в свою стихию.

— Ну что, Игорь, смотри и запоминай. Вот это — Имперский банк, — она небрежно махнула рукой в сторону громадного здания с такими толстыми колоннами, что их, наверное, и вдвоём не обхватишь. — А вон, видишь тот противный шпиль, что втыкается прямо в серое небо? Это и есть логово твоего нового друга, графа Ярового, «Союз Магических Искусств».

Она знала этот город не как турист, который читает путеводитель. Она знала его как охотник знает свой лес. И любила его какой-то странной любовью. Она тащила меня по широченным проспектам. Показывала на дома, в которых жили министры и знаменитые придворные маги. Рассказывала городские сплетни: какой барон в прошлом году проиграл в карты всё своё состояние вместе с родовым поместьем, а какая старая графиня сбежала от мужа с простым конюхом, прихватив все драгоценности.

Вечером, когда ноги у меня уже гудели, Света потащила меня в какое-то модное кафе. Место было пафосное. Приглушённый свет, тихая, занудная музыка, и публика, состоящая сплошь из «золотой молодёжи» — парней с ленивыми лицами и девушек с одинаково надутыми губами. В воздухе стоял такой густой аромат духов, денег и снобизма, что мне стало трудно дышать.

Официант смерил меня презрительным взглядом и предложил «фирменный коктейль заведения». Название у напитка было до того дурацкое, что я его тут же забыл. Что-то вроде «Дыхание туманных гор» или «Последняя слеза единорога».

— Несите, — лениво махнула рукой Света, принимая правила игры. — Попробуем удивить моего друга. Он у нас большой специалист по вкусам.

Нам принесли два высоких бокала, в которых лениво переливалась какая-то неестественно-голубая жидкость. Над ней вился лёгкий дымок, а на дне бокала мерцали крохотные золотые искорки, похожие на светлячков. Спору нет, выглядело очень эффектно. Я с интересом сделал глоток.

И едва сдержался, чтобы не расхохотаться прямо в лицо чопорному официанту. На вкус это было… ничем. Просто сладкая водичка с отвратительным привкусом дешёвого химического ароматизатора, который производители обычно пихают в самые дешёвые леденцы. И всё. Вся эта магия, весь этот дым и золотые искорки были просто яркой обёрткой, мишурой, которая скрывала за собой абсолютную пустоту. Я посмотрел на Свету. Она тоже сделала глоток и едва заметно поморщилась.

— Ну и гадость, — прошептала она мне на ухо, когда официант отошёл. — А стоит, наверное, как моя месячная зарплата.

— Зато красиво, — усмехнулся я, с отвращением отодвигая от себя бокал.

И в этот момент я почувствовал нечто похожее на укол уверенности. Если это и есть вершина их столичного кулинарного искусства, то мне точно будет здесь чем заняться. Я знал, что я могу лучше. В тысячу раз лучше.

Остаток вечера мы просто болтали о всякой ерунде: о музыке, которую крутили по радио, о дурацких фильмах, о смешных случаях из жизни. Мы оба понимали, что это лишь короткая передышка перед боем.

Ночью, когда мы вернулись в отель, эта иллюзия нормальной жизни закончилась. Я запер тяжёлую дверь своего номера на все замки, плотно задёрнул шторы, чтобы ни один огонёк чужого города не пробился внутрь, и тихо позвал:

— Рат, выходи.

Из-под кровати тут же высунулась серая морда.

— Ну что, шеф, принимай доклад, — без всяких предисловий затараторил он, одним махом вскарабкавшись ко мне на кресло и усевшись на подлокотнике. — Я тут, пока вы гуляли, навёл справки у местных. Наши ребята тут всё знают, каждый подвал, каждую помойку. В общем, картина, прямо скажем, безрадостная.

Я сел приготовился слушать.

— Этот твой граф Яровой и тот второй аристократ, барон, — крыс пренебрежительно фыркнул, будто говорил о чём-то грязном, — они тут главные пауки в банке. Вся эта химическая дрянь — это их бизнес. У них в руках патенты на девяносто процентов самых популярных порошков. А их «Союз Магических Искусств» — это просто красивая вывеска для их монополии. Они держат за горло все рестораны, все кафешки, все забегаловки в губернии. А местные повара… — Рат снова фыркнул, на этот раз с откровенным презрением. — Они их боятся как огня. Пикнуть против их химии никто не смеет. Один тут был умник, лет пять назад. Открыл заведение с «экологически чистой едой», без всяких добавок. Через неделю у него в подвале «случайно» нашли какую-то очень запрещённую боевую магию. И всё. С тех пор того повара никто не видел. Испарился.

Крыс замолчал и уставился на меня в упор. Он не делал никаких выводов, он просто докладывал голые факты. А факты были такими, что впору было собирать вещи и бежать из этого города без оглядки. Я шёл против гигантской, отлаженной машины, которая безжалостно пожирала любого, кто становился у неё на пути.

— Спасибо, Рат, — ровным голосом кивнул я. — Отличная работа. Продолжай копать. Мне нужно знать всё.

***

На следующий день мы со Светланой снова пошли гулять. Просто чтобы не сидеть в четырёх стенах и не сходить с ума от ожидания. Но сегодня в воздухе уже не было и следа вчерашней лёгкости. Мы оба прекрасно понимали, что до часа «икс» остаётся всего-ничего, и это напряжение висело между нами, как туман. Светлана, кажется, заразилась моим показным спокойствием и уже не так нервничала. Она просто шла рядом, но я видел, что мысли её где-то далеко.

— Я думаю, нам нужно сделать главную ставку на твою «народность», — вдруг сказала она, глядя куда-то вдаль, на серые шпили имперских зданий. — «Простой парень из Зареченска, который возрождает забытые рецепты». «Честный повар, который бросил вызов системе, кормящей людей химией». Это очень хороший, понятный образ, он зайдёт людям. Если они попробуют на тебя давить, мы тут же вывернем это в историю о том, как «злые, богатые корпорации пытаются задушить маленький, честный бизнес».

Она была настоящим профессионалом. Уже на ходу выстраивала в голове целую информационную войну.

— Они не станут угрожать, как Алиева, — спокойно возразил я, остановившись у витрины дорогущего магазина. — Эти ребята действуют тоньше. Сначала они попытаются меня купить. Предложат хороший контракт, большие деньги, может быть, долю в бизнесе. Сделают такое предложение, от которого, по их мнению, дурак вроде меня просто не сможет отказаться.

— А ты? — она с живым любопытством посмотрела на меня.

— А я откажусь, — усмехнулся я. — И вот тогда они начнут давить. Но не кулаками, как привыкла Фатима. А статусом, связями, деньгами. Начнут нашёптывать нужным людям, что со мной нельзя иметь дела. Попытаются прикрыть твоё шоу на канале. Наша главная задача на сегодня — просто не дать им себя запугать. Показать, что мы не боимся. И что за нашей спиной тоже кое-кто стоит.

Мы вернулись в отель ровно в пять. За час до встречи. Времени на сборы было в обрез. Я молча прошёл в ванную и долго умывался ледяной водой, смывая с себя остатки расслабленности и сомнений.

Когда я вышел, Светлана уже была готова. На ней был строгий, тёмно-синий брючный костюм и простая белая блузка. Никаких лишних украшений, минимум косметики. С убранными в тугой пучок волосами она выглядела как боец элитного спецназа, только вместо автомата у неё в руках был тонкий кожаный планшет.

Глава 4

Мы не поехали на такси. Светлана, с видом заговорщика, настояла, чтобы мы воспользовались машиной от отеля. Через пять минут к главному входу бесшумно подкатил длинный чёрный автомобиль. Водитель молча распахнул перед нами заднюю дверь.

Всю дорогу мы ехали в звенящей тишине. Говорить совсем не хотелось. Я смотрел в окно на проплывающие мимо серые громады домов и пытался всё логически обдумать.

Вряд ли нас закатают в мешки и бросят в реку. Беседа будет предельно вежливой, правда, пропитана ядом и лицемерием, но к этому я уже давно привык. За мою жизнь столько всего произошло. И даже с учётом нового тела и мира.

Штаб-квартира «Союза Магических Искусств» выглядела именно так, как и должна была выглядеть обитель зла. Никаких украшений, только строгие линии и тонированные окна.

У входа нас уже ждал человек. Он не поздоровался, не улыбнулся, просто коротко качнул головой и жестом приказал следовать за ним.

Нас провели по бесконечным коридорам и наконец остановили перед двустворчатой дверью из тёмного дерева. Провожатый без стука распахнул створки и молча отступил в сторону, пропуская нас внутрь.

Длинный полированный стол, пятеро мужчин в дорогих костюмах. Все как на подбор — с холёными, непроницаемыми лицами и осанкой людей, которые привыкли повелевать. Они подняли на нас глаза, и кое-кто даже презрительно скривился.

Я буквально прочитал ихб мысли —- очередной слабак, не удержался… сколько же вас было на нашем веку.

Во главе стола сидел мужчина лет пятидесяти с тонким лицом, тронутыми сединой висками и светлыми глазами. Без сомнения, это был граф Всеволод Яровой. Рядом с ним, вальяжно откинувшись на спинку кресла, сидел барон Свечин.

— Прошу, — произнёс граф. Голос у него был тихий и вежливый, но от этого спокойствия становилось только хуже. — Присаживайтесь.

Мы со Светланой сели на стулья, которые сиротливо стояли на противоположном конце стола.

Граф Яровой сцепил тонкие пальцы в замок.

— Господин Белославов, — начал он, не тратя времени на пустые любезности. — Мы пригласили вас сюда, чтобы сказать прямо. Ваш талант как повара, безусловно, заслуживает внимания. То, что вы устроили в Зареченске, — это довольно впечатляюще. Однако ваша публичная деятельность… — он сделал короткую паузу, подбирая слово, — она опасна. Вы, как неразумный ребёнок, играете со спичками на пороховой бочке. Вы подрываете устои, на которых держится вся пищевая индустрия империи.

Он говорил спокойно, почти по-отечески, но от этого тона веяло морозом.

— Мы ценим таланты, — продолжил граф, и его бесцветные глаза буквально впились в меня. — И потому готовы сделать вам предложение. Мы предлагаем вам пост технолога нашего Альянса. Вы получите лучшие лаборатории, какие только есть в империи. Полностью неограниченный бюджет для любых ваших экспериментов. Доступ к самым редким магическим компонентам, о которых вы даже не слышали. Ваша задача будет простой и интересной — «облагородить» наши существующие усилители вкуса. Сделать их аромат более… живым. Придать им новые, изысканные нотки.

Он снова замолчал, давая мне переварить услышанное. Он предлагал мне золотую клетку, да такую роскошную, что большинство людей продали бы за неё душу, не задумываясь.

— Взамен, — голос графа стал тише и твёрже, — вы, конечно же, прекращаете всю вашу самодеятельность. Ваше балаганное шоу на губернском канале будет немедленно закрыто. Вы станете частью нашей команды. Большой, богатой и очень влиятельной команды.

В тот момент я почувствовал нечто странное. Под рубашкой, на груди, висел маленький медальон. И сейчас он вдруг стал ледяным, будто к коже приложили раскалённый добела кусок льда. И тогда я понял, что это чужая воля. Она лезла прямо в голову, нашёптывая гадкие, трусливые мысли: «Кто ты такой? Простой повар. Они тебя раздавят и не заметят. Соглашайся, дурак, пока предлагают…». Граф давил. Пытался подчинить, сломать, даже не повысив голоса.

Я мысленно вцепился в ощущение ледяного ожога на груди. Сосредоточился на чистой, злой прохладе, и она, как щит, отгородила меня от чужого ментального яда. Посмотрел прямо в глаза графа, не отводя взгляда, и медленно выдохнул, выпуская из себя остатки навязанного страха и унижения.

В зале повисла тишина. Все ждали моего ответа. Я позволил этой паузе растянуться, наслаждаясь тем, как на аристократических лицах проступает еле заметное нетерпение.

Наконец, я позволил себе лёгкую усмешку.

— Благодарю за столь щедрое предложение, господа, — мой голос прозвучал спокойно. — Но, боюсь, я вынужден отказаться. Видите ли, есть одна небольшая проблема. Я — повар.

Я сделал ещё одну паузу, обводя их всех ленивым взглядом.

— И я не «облагораживаю» мертвечину. Я готовлю живую еду. Из живых продуктов. А это, знаете ли, немного другой профиль. Что же до моего шоу… — я улыбнулся ещё шире, глядя прямо на графа. — Думаю, после вашего предложения оно станет ещё намного, намного интереснее. Так что, с вашего позволения, увидимся на конкурсе.

Я спокойно, без резких движений, встал из-за стола. Коротко кивнул им, как равным, и, не дожидаясь ответа, развернулся и медленно пошёл к выходу.

Светлана поднялась следом. Когда она проходила мимо, я мельком заметил, как её пальцы едва заметно коснулись крупной броши на лацкане пиджака. На её губах играла торжествующая, хищная улыбка. Эта акула пера была в восторге. Она всё записала.

Тяжёлая дверь за нами закрылась. Мы не оглядывались. Но я почти физически чувствовал, какая холодная, тихая, бешеная ярость осталась за этой дверью.

Что ж… подкупить меня не получилось. Посмотрим, что они задумали ещё.

***

Телестудия «Губернского Вестника» оказалась полной противоположностью мрачному офису «Союза». Если там всё было построено на давящем, холодном величии, то здесь всё было просто… липким и фальшивым. Повсюду сновали какие-то люди с гарнитурами в ушах и вежливыми улыбками. Из невидимых динамиков лилась какая-то приставучая музыка, которая лезла прямо в голову и мешала думать.

Нас перехватила молоденькая девушка-ассистент с планшетом в руке. У неё под глазами залегли тёмные круги. Она выдавила из себя отработанную улыбку, которая совершенно не сочеталась с её измученным взглядом, и, не давая нам и слова вставить, затараторила со скоростью пулемётной очереди:

— Игорь Белославов, Светлана Бодко? Здравствуйте, проходите, отлично, вы почти последние. Я вас сейчас провожу в «зелёную комнату», до начала эфира осталось сорок минут. Гримёры подойдут через десять, не волнуйтесь, всё успеем. Пока можете посидеть, выпить воды, познакомиться с другими участниками. Просьба не опаздывать, по коридорам не разбредаться, если что-то понадобится — подходите ко мне. Всё, идёмте, идёмте, время-деньги, не стоим!

Она развернулась на каблуках и засеменила по коридору. Светлана, впрочем, в этой суете чувствовала себя абсолютно в своей тарелке. Она с живым интересом вертела головой, впитывая этот хаос.

Так называемая «зелёная комната» на деле оказалась небольшой, душной каморкой вообще без окон. Стены были выкрашены в отвратительный персиковый цвет. Вдоль стен притулились несколько потёртых диванов, а посредине стоял столик с несколькими бутылками тёплой воды. И на этих диванах уже сидели мои соперники. Стоило нам войти, как все разговоры тут же оборвались. Шесть пар глаз уставились прямо на меня.

Первой молчание нарушила женщина, которую, казалось, наряжали вместо новогодней ёлки, но в процессе что-то пошло не так. Она была огромной, грузной, с целой копной огненно-рыжих волос, уложенных в сложную конструкцию. Лицо её было раскрашено так ярко, будто она собиралась не еду готовить, а выступать в бродячем цирке. Но главное — её поварской китель. Он был щедро усыпан мелкими блёстками, которые в свете ламп переливались всеми цветами радуги и слепили глаза.

— А-а-а, так вот он! Наша восходящая звёздочка из глухой провинции! — прогрохотала она басом. — Антонина Зубова, шеф-повар лучшего в городе ресторана «Магистериум». Очень, очень приятно, — в её голосе не было ни капли приятности, только плохо скрываемое высокомерие. Она даже не подумала встать или хотя бы кивнуть, просто вальяжно развалилась на диване, всем своим видом показывая, кто тут королева.

Я молча кивнул в ответ и скользнул взглядом по остальным.

Рядом с ней сидел пожилой мужчина. Седой, с благородным, спокойным лицом. Он смотрел на меня не враждебно, а скорее с лёгким, оценивающим интересом. Это был Пётр Семёнович Верещагин, один из последних представителей той самой, старой имперской кухни, о которой я читал в Сети, пока мы ехали в Стрежнев (вы же не думали, что я ничего не узнаю о своих противниках перед выступлением?). Старый мастер. Пожалуй, самый опасный из всех, кто здесь собрался.

Напротив него, закинув ногу на ногу, развалился молодой пижон. Тщательно уложенные волосы, презрительная ухмылка и показная расслабленность в каждом жесте.

— Жорж де Круа, — представился он, едва заметно дёрнув подбородком. — Весьма рад, что вы всё-таки смогли к нам присоединиться. А то мы уж было подумали, что вы испугались по-настоящему серьёзной конкуренции. Я, знаете ли, имел честь стажироваться в лучших ресторанах Содружества Американских Республик.

Наверное, посуду драил, — мысленно хмыкнул я.

В самом дальнем и тёмном углу, отдельно от всех, на краешке стула сидел и нервно ёрзал мужчина средних лет. Суетливый, дёрганый, с бегающими глазками и блестящей лысиной. Он то и дело вытирал мокрые ладони о фартук. Викентий Маслов. Такие либо ломаются в первом же раунде от страха, либо их используют для какой-нибудь мелкой пакости. Например, «случайно» подсыпать горсть соли в соус конкуренту.

И последними были двое, которые сидели в обнимку, вжавшись в диван. Муж и жена, лет сорока, с простыми, добрыми и уставшими лицами. Елена и Борис. Владельцы какого-то маленького семейного кафе из пригорода. Они выглядели как люди, которые умеют и любят готовить, но совершенно не привыкли к такому балагану. Обычная массовка, которую пригласили для количества и красивой картинки.

Светлана, стоявшая рядом, незаметно ткнула меня локтем в бок, мол, не молчи, надо что-то сказать. Я сделал шаг вперёд, в центр комнаты.

— Игорь Белославов. Рад знакомству.

— Ну-ну, — снова встряла Антонина, с шумным вздохом откладывая в сторону свой телефон. — Слышали мы про вас, слышали. Этот ваш… «Царь-Мангал». Шуму-то наделали на всю губернию. Говорят, вы там какой-то сорной травой еду посыпаете вместо нормальных, проверенных порошков?

Она произнесла слово «травой» с таким неприкрытым презрением, будто я кормил людей сеном прямо с луга.

— Помилуйте, Антонина, какая ещё трава? — тут же вклинился пижон Жорж, лениво переворачивая страницу. — Это называется «возврат к истокам», «близость к природе». Очень модная тема была… лет семьдесят назад. Сейчас, конечно, уже никому не интересно. Сейчас в тренде молекулярная магия и полная деконструкция вкуса.

И тут Антонина, видимо, решив, что пора переходить в решительное наступление, кряхтя, поднялась со своего места. Она встала прямо передо мной, уперев руки в бока, и громко, чтобы слышали все, заявила:

— Я вам вот что скажу, молодой человек. Настоящая, высокая кулинария — это магия! Это великое искусство, а не ваше это ковыряние в грязных грядках! Это наука о правильном и гармоничном сочетании первозданных магических эссенций, а не какое-то бабкино знахарство! Мои клиенты платят огромные деньги за волшебство, за яркие эмоции, а не за то, чтобы жевать ваш этот… — она снова скривилась так, будто съела лимон, — силос.

В комнате повисла напряжённая тишина. Даже нервный Викентий перестал вытирать руки и замер, уставившись на нас. Все смотрели на меня, ожидая ответа. Ждали скандала, перепалки, первого акта этого дурацкого шоу. Я чувствовал, как напряглась рядом Светлана, готовая в любой момент ринуться в бой и защищать меня.

А я просто смотрел на эту разукрашенную, крикливую женщину и чувствовал не злость, а усталость. Я видел таких, как она, сотни раз в своей прошлой жизни. Они точно так же кичились своими «авторскими техниками», «секретными ингредиентами», но при этом не могли ничем удивить.

Поэтому я просто позволил себе лёгкую и вежливую улыбку.

— Вы, безусловно, правы, — ровно и тихо сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Кулинария — это великое и сложное искусство. И я искренне желаю всем нам сегодня удачи на этом поприще.

И, не говоря больше ни слова, я спокойно отошёл к столу, демонстративно открутил крышку на бутылке с водой и сделал несколько медленных глотков, всем своим видом показывая, что разговор для меня окончен.

Эффект был лучше, чем от любой, самой язвительной и остроумной отповеди. Антонина застыла с открытым ртом, как рыба, которую только что вытащили на берег. Она что-то злобно прошипела себе под нос, чего я не расслышал, и с грохотом плюхнулась обратно на диван, который жалобно скрипнул под её весом.

Верещагин едва заметно качнул головой. А Светлана победно мне подмигнула.

Да, шоу определенно началось.

***

Только когда они остались вдвоём, граф медленно поднялся со своего места. Никакой спешки. Он аккуратно поправил манжеты белоснежной рубашки. В отличие от взвинченного барона, граф был спокоен. На его лице не дрогнул ни один мускул. Неторопливо он подошёл к бару и достал пузатую бутылку старого коньяка и два тяжёлых хрустальных бокала.

— Коньяк? — предложил он, не оборачиваясь. — Урожай ещё прошлого века. Мой дед лично закладывал эти бочки. Удивительно сбалансированный вкус.

Свечин что-то раздражённо буркнул в ответ, но от напитка не отказался. Когда граф наполнил бокалы, аромат старого коньяка медленно поплыл по кабинету.

— Он принял приглашение на это шоу! — снова завёлся Свечин. — Ты понимаешь? Он плюнул нам в лицо! Собирается играть на публику в этом цирке для простолюдинов! Он совсем дурак или просто настолько наглый?

Яровой наконец повернулся к нему. В его глазах не было ни злости, ни раздражения. Только холодный, внимательный расчёт.

— Он не дурак, Аркадий. И не просто наглец. Он игрок, — спокойно ответил граф. — Игрок, который очень хорошо понимает, где находится сила. Он знает, что его сила сейчас — в публичности. Эта его журналисточка… ты заметил её брошь? Дешёвая побрякушка, но в ней был глазок камеры. Они всё записали. Каждое наше слово. Они готовились к этому разговору. Они ждали от нас угроз или этого предложения. И он не дрогнул. Не повёлся на деньги. Это не глупость. Это расчёт.

— Тогда его нужно просто убрать, — прорычал Свечин. — Тихо и быстро. Как мы уже делали раньше. Проблем-то.

Граф сделал маленький глоток коньяка, на секунду прикрыв глаза, словно оценивая вкус.

— Как и с его отцом? — уточнил он мягко.

От этих слов Свечин вздрогнул. Он замер с бокалом в руке. В его памяти на мгновение всплыла неприятная, давно забытая картина.

— То было другое дело, — глухо ответил он, отводя взгляд. — Тогда это было необходимо.

— Необходимо, но очень грязно, Аркадий, — холодно возразил Яровой. — И сейчас времена другие. Этот парень — не его отец. Его отец был просто поваром, которого подставили. По крайней мере, так об этом пишут наши газеты. А молодой Белославов — герой. И если он сейчас «случайно» пропадёт, мы своими руками сделаем из него легенду. Мученика за правду. Ты представляешь, какой шум поднимется? Его имя будет на знамёнах у каждого недовольного в империи. Мы сами выкопаем себе могилу.

— Так что же, смотреть, как он побеждает?! — не унимался Свечин. — Смотреть, как он топчет наш бизнес, а мы будем стоять в стороне и улыбаться?

Яровой медленно повернулся. На его тонких губах появилась едва заметная, но оттого ещё более жуткая улыбка.

— Нет, — мягко произнёс он. — Победить мы ему, конечно, не позволим. Мы сделаем кое-что получше. Мы позволим ему блеснуть. Ярко. Во всей красе. Пусть готовит свои блюда, пусть рассказывает свои истории. Пусть вся империя увидит его талант и поверит, что он — лучший. Пусть он дойдёт до самого финала.

Граф сделал паузу, давая барону осознать его слова.

— А в финале он проиграет. Займёт второе место. Обидное, унизительное второе место. Представь себе, Аркадий. Он будет стоять на сцене, абсолютно уверенный в своей победе. А победителем объявят… ну, например, эту крикливую Зубову. Она будет плакать от счастья и благодарить нас за наши чудесные усилители вкуса. А он будет стоять рядом, раздавленный. Это унизит его гораздо сильнее, чем любая тюрьма. Мы покажем ему и всей империи, что талант сам по себе — ничто. Главное — это верность системе. Мы покажем всем, что правила здесь устанавливаем мы. И только мы.

Свечин слушал, и багровая краска медленно сходила с его лица, уступая место задумчивому выражению.

— А пока мы будем просто наблюдать. И ждать. Ждать его ошибки. А он её обязательно совершит. Такие, как он, всегда ошибаются. Они слишком верят в себя и слишком недооценивают систему.

Он поднял свой бокал, глядя на барона.

— За красивую игру, Аркадий.

Свечин, на лице которого уже не осталось и тени гнева, а только холодный азарт, поднял свой бокал в ответ.

— За игру.

Глава 5

Я поднял голову. Под самым потолком, в полумраке, висела сложная паутина из металлических балок и тросов. На этой паутине, словно гигантские пауки, застыли софиты. Несколько камер на длинных кранах медленно двигались в тишине.

И в самом центре этого пространства стояла арена. Семь кухонных станций, сверкающих холодной нержавеющей сталью и стеклом. Они не имели ничего общего с тёплым, живым и немного сумбурным хаосом моего родного «Очага».

Я не стал, как остальные, восторженно оглядываться по сторонам. Мой мозг уже работал, сканируя пространство. Так, главная камера висит прямо напротив центральной стойки — это логично, она будет снимать ведущего и общие планы. По бокам ещё две, поменьше. Они, скорее всего, для крупных планов: как нож кромсает овощи, как повар вытирает пот со лба или как по его лицу текут слёзы отчаяния. Ещё одна камера на кране — она будет летать над головами, создавая ощущение масштаба. Моя станция оказалась третьей с краю. Не самое плохое место, но и не центр внимания. Это значит, что придётся работать чуть ярче, чуть эффектнее, чтобы ленивый оператор не поленился повернуть свой объектив в мою сторону. Что ж, это не проблема.

В небольшом закутке, отведённом для прессы, я заметил Свету. Она поймала мой взгляд и одними глазами, почти незаметным кивком, указала на суетливого мужичка с гарнитурой, который носился по площадке и размахивал руками. Это режиссёр. Надо будет держать его в поле зрения.

Мои так называемые «коллеги» по цеху реагировали на всё это великолепие именно так, как я и ожидал.

— Боже мой, вот это размах! –восхищалась Зубова.

Рядом с ней стоял Жорж. Он брезгливо оглядывал павильон, и на его лице было написано вселенское страдание. За его спиной жался Маслов. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит от страха прямо на этот сверкающий пол.

И тут режиссёр, с гарнитурой, которая, казалось, вросла ему прямо в ухо, вылетел на середину площадки.

— Так, господа повара, рты закрыли, уши открыли! — его голос гремел без всякого мегафона. — Запомните раз и навсегда! Это не ваша кухня! Это не готовка! Это, чёрт возьми, балет! Хореография! Мне нужно видеть, как вы двигаетесь, где вы стоите, как вы берёте этот чёртов сотейник! Сегодня у нас репетиция. Просто пройдёмся по точкам. Станции распределены по жребию, и менять ничего нельзя! Всем всё ясно? Вопросы есть?

— Позвольте! — тут же встряла Антонина, выпятив грудь. — Я хочу заявить протест! Центральная станция лучше всего смотрится в кадре! Все это знают! Я, как самая опытная и уважаемая участница, должна быть именно там! Это же очевидно для всех!

— Госпожа Зубова, у вас есть два варианта. Либо вы прямо сейчас занимаете станцию номер семь, либо вы занимаете место за дверью этого павильона. Я даю вам пять секунд на принятие решения.

Антонина побагровела. Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но потом захлопнула его, фыркнула и, развернувшись, поплыла к своему месту. Я же молча, без лишних слов и комментариев, прошёл к своей третьей станции. Зачем тратить энергию? Она ещё пригодится.

— Вот и отлично! — рявкнул режиссёр, когда все разошлись по местам. — Первое задание! У вас ровно пять минут. Вам нужно подготовить своё рабочее место к началу готовки. Хочу видеть идеальный порядок! Mise en place, если кто не понял! Идеальный, я сказал! Время пошло!

Классика жанра. Простой тест на вшивость. Лучший способ с первого взгляда понять, кто перед тобой: настоящий повар или криворукий дилетант, который умеет только красиво говорить.

Я не думал. Мои руки всё делали сами, на автомате. Щелчок — и на столе лежит разделочная доска. Вжик — и ножи выстроены, лезвиями в одну сторону. Миски для заготовок, чистые полотенца. Ни одного лишнего движения, ни одной потерянной секунды.

Верещагин, которому по жребию досталась станция рядом со мной, работал точно так же — тихо, методично и безупречно. Его стол был воплощением классического порядка, отточенного десятилетиями. В какой-то момент мы встретились с ним взглядом. Всего на долю секунды. В его глазах я увидел сдержанное, но искреннее уважение. Я едва заметно кивнул в ответ. Мы с ним были из одного теста, хоть и из совершенно разных эпох.

Антонина же устроила на своей седьмой станции настоящий базар-вокзал. Она с грохотом расставляла свои бесчисленные пузырьки и баночки с кричащими названиями вроде «Поцелуй Русалки» и «Дыхание Вулкана», что-то сердито бормоча себе под нос о том, что «без магии вся эта готовка — просто скучная нарезка овощей».

И тут раздался громкий звон. Викентий Маслов, суетясь, умудрился уронить нож. Тяжёлый шеф-нож с громким лязгом отскочил от гладкого пола. Мужичок замер, его лицо побелело.

— Проверяем оборудование! — не унимался режиссёр. — Включить конфорки! Проверить воду в кранах! Живее, живее!

Я спокойно повернулся к раковине, чтобы набрать в небольшой сотейник немного воды для проверки. В этот самый момент мимо моей станции прошмыгнул Викентий, делая вид, что просто идёт к своему месту. Он «случайно» задел мой стол, и пока я поворачивался на шум, его рука на долю секунды замерла у регулятора газовой конфорки, который был скрыт под столешницей. Лёгкий, почти незаметный поворот маленького латунного вентиля.

Дешёвая диверсия. Расчёт был прост: в суматохе репетиции я замечу, что плита не работает, начну паниковать, звать техника, устрою скандал и выставлю себя перед всеми нервным психом, неспособным справиться с элементарным оборудованием.

Через одну станцию от меня, у своего центрального места, стоял Жорж де Круа. Я краем глаза заметил, как на его губах появилась едва заметная ухмылка. Ну вот всё и встало на свои места. Щенок просто исполнял приказ. Хозяин решил проверить «деревенского выскочку» на прочность. Чужими руками, разумеется, как и подобает настоящему трусу.

Я молча поставил сотейник с водой на плиту. Включил конфорку. Пламя нехотя вспыхнуло — слабое, жёлтое, какое-то больное.

Не говоря ни слова, я наклонился и заглянул под столешницу. Глаз профессионала, привыкшего к разному оборудованию, мгновенно нашёл проблему. Вот он, газовый шланг, а на нём маленький вентиль, повёрнутый почти до упора.

Спокойным движением я вернул вентиль в правильное положение. Конфорка под сотейником тут же отозвалась. Раздался довольный, ровный гул пламени.

Я медленно выпрямился.

Сначала я посмотрел на Викентия. Тот стоял, вжав голову в плечи, и его лицо окаменело от ужаса. Он понял, что я всё видел и всё понял.

Затем я перевёл взгляд на Жоржа. Я не улыбнулся. Не нахмурился. Я просто смотрел. Довольная улыбка медленно сползла с его лица. Он не выдержал моего взгляда и отвёл глаза в сторону.

Режиссёр, который в этот момент громко переругивался с оператором, конечно, ничего не заметил. Но Верещагин, стоявший рядом, заметил всё. Он медленно, почти незаметно, качнул головой, и в его глазах блеснуло явное одобрение.

Репетиция закончилась, и нас выгнали из павильона.

— Ты видел? Ты видел?! Этот слизняк пытался тебе навредить! — Светлана подлетела ко мне в коридоре, её глаза метали молнии. — Его нужно было прижать к стенке прямо там! Перед всеми! Почему ты промолчал?

— Успокойся, Света. Он всего лишь инструмент. Маленький, испуганный молоточек. Важно то, кто этот молоточек держит в руках.

***

Я наконец-то вернулся в свой номер и чувствовал себя совершенно пустым. Телешоу выматывало не так, как двенадцать часов на ногах у горячей плиты. От работы в кухне остаётся приятная, честная усталость в мышцах. А от этого балагана — нет. Он высасывает из тебя что-то другое, что-то живое, человеческое. И пусть это была всего лишь репетиция, но мне хватило и её.

Но в то же время теперь я знал своих соперников в лицо. Даже более того, но обойдёмся без пошлостей, ведь я говорю об их характерах и целях. Достаточно просто посмотреть каждому из них в глаза и немного поговорить, чтобы иметь, пусть и неполное, но достаточное представление о том, с кем ты имеешь дело.

В номере была маленькая кухонька. Скорее, декорация, а не кухня. Я распахнул холодильник в слабой надежде найти хоть что-то съедобное. Пустота. На стеклянных полках стояло несколько бутылочек с водой и лежало одно-единственное яблоко. Зелёное, блестящее, покрытое таким толстым слоем воска, что больше походило на пластмассовую имитацию.

Я с силой захлопнул дверцу и просто налил в сотейник воды. Мне до одури захотелось чего-то простого. Обычного чёрного чая в картонной коробке, которую я захватил из дома. Это был, наверное, единственный настоящий предмет во всей этой комнате.

Комнатка наполнилась знакомым, чуть терпким, домашним ароматом. И в этот момент из-под стола, где было темнее всего, бесшумно выскользнула знакомая серая тень.

— Ну и зверинец ты сегодня собрал, шеф.

Рат одним прыжком оказался на столешнице. Уселся рядом с моей пачкой чая и принялся старательно вылизывать свои длиннющие усы.

— От этой блестящей тётки, — начал он свой вечерний отчёт, — несёт такой химией, что у меня чуть усы не отвалились. Ядрёный коктейль из дешёвых духов, лака для волос и какой-то магической дряни, от которой у нормальных крыс начинается линька. А вот тот, нервный, который вечно потеет… этот точно что-то недоброе задумал. От него несёт страхом.

Я молча залил кипятком чайные листья в чашке и прислонился спиной к холодильнику. Рат был лучше любой службы безопасности. Его нос — гениальный детектор лжи, страха и всякой человеческой грязи.

— Спасибо тебе за подробный анализ, усатый, — я сделал большой глоток чая, который приятно обжёг горло. — Мне как раз очень не хватало экспертного крысиного взгляда на эти вещи. Задача номер один для тебя на ближайшее время — сидеть в этом номере. Тише воды, ниже травы. И нос свой на улицу не высовывать. Особенно держись подальше от этой Антонины. А то она, не ровен час, поймает тебя и пустит в суп в качестве «пикантной нотки из дичи» для своего очередного кулинарного шедевра. Уж поверь, она на такое точно способна.

— Очень смешно, — фыркнул Рат, но на всякий случай всё же отодвинулся подальше от двери, поближе ко мне. — Ты лучше скажи, с потным-то что делать. За ним присмотреть?

— Обязательно, — серьёзно кивнул я. — Но очень, очень осторожно. Он просто пешка. И если он что-то задумал, это значит, что за ним стоит кто-то покрупнее. Кто-то, кому очень не хочется, чтобы я победил в этом балагане. Но лучше доверь это своим городским…

Не успел я договорить, как на столе тихонько пиликнул мой смартфон. Входящий видеозвонок. Я бросил взгляд на экран и похолодел. Максимилиан Дода.

Я махнул рукой Рату, чтобы тот немедленно спрятался, и провёл пальцем по экрану. Крыс испарился так быстро и бесшумно, будто его и не было вовсе. На экране появилось слегка расплывчатое, но знакомое лицо Доды. Он выглядел усталым, но глаза… глаза у него были цепкие. Он не стал тратить время на пустые приветствия.

— Игорь, — его голос из динамика прозвучал ровно и сухо, без малейшего намёка на дружелюбие. — Надеюсь, встретили вас дружески. Иначе даже боюсь представить, что вам уготовано. Хотя… мы два взрослых человека и понимаем, ради чего был затеян весь этот спектакль.

Я молча слушал, ожидая, когда он перейдёт к главному. Дода был не из тех людей, кто звонит, чтобы просто поинтересоваться о здоровье. С другой стороны, я слишком ценный для него актив, можно и переступить через себя, чтобы позвонить повару, который в будущем принесёт тебе миллионы. И да, примерно на такие суммы я и рассчитывал.

— А теперь слушай меня внимательно, — продолжил он, чуть подавшись вперёд, так, что его лицо заполнило собой весь маленький экран. — Этот конкурс, это дурацкое шоу… это для тебя идеальная сцена. Ты для меня сейчас не повар, приехавший из Зареченска. Ты — бренд. Живой, дышащий и говорящий бренд под названием «Честный вкус от Белославова». Ты это понимаешь?

Я медленно кивнул. Ещё бы я не понимал.

— Пока ты там, на этой арене, будешь очаровывать домохозяек своей честностью и бросать вызов этим напудренным аристократам, я начну работать. Прощупывать почву. Искать хорошее помещение. Договариваться с нужными чиновниками. Я собираюсь открыть первый «Очаг» прямо там, в Стрежневе. Под самым носом у графа Ярового и его дружков. Но чтобы это сделать, мне нужен таран. Понимаешь, о чём я? Мне нужны твои победы. Каждая твоя удачная фраза в эфире, каждый восторженный отзыв в газетах, каждая твоя маленькая победа на этом дурацком шоу — это мой снаряд. Снаряд, которым я буду пробивать толстую стену местных бюрократов, их взяток и откатов.

Он замолчал на секунду, давая мне осознать весь масштаб его плана.

— Так что ты уж постарайся, Игорь. Встряхни этот городок хорошенько. Сделай так, чтобы о тебе говорили в каждом доме, на каждой кухне. Чтобы название «Очаг» было у всех на слуху. Мне нужна громкая, безоговорочная победа. И ты мне её обеспечишь. Я в тебя верю.

С этими словами он прервал звонок, даже не попрощавшись.

Я ещё несколько секунд тупо смотрел на погасший экран телефона. Чай в чашке давно остыл. В голове было пусто и гулко.

— Да чтоб вас, — устало вздохнул я. Любой нормальный человек уже бы ругался на себя и на всех остальных, но… разве нормальным может быть тот, кто умер и оказался в чужом теле и в мире, где практически нет натуральных специй? Вот то-то и оно. Поэтому улыбаемся и работаем!

***

Ранним утром в дверь номера забарабанили. Настойчиво, почти панически.

— Игорь! Игорь, ты проснулся? Мы же опоздаем!

Голос принадлежал Свете. Я спокойно открыл дверь. Журналистка стояла на пороге, взъерошенная, с тёмными кругами под глазами и телефоном, зажатым в руке. Увидев меня, она замерла. Я уже был причёсан и абсолютно спокоен. Сорок лет в ресторанном бизнесе научили меня одному: повар на работу не опаздывает. Никогда.

— Доброе утро, Светлана, — произнёс я. — Кофе?

Она с шумом выдохнула, словно из неё выпустили воздух.

— Слава богу! Я уж думала, всё пропало. Думала, ты проспал.

Она с облегчением прислонилась к дверному косяку. Я лишь хмыкнул про себя и взял свой походный рюкзак, в котором лежал завёрнутый в ткань нож. Мы молча спустились вниз и сели в поджидавшую нас машину.

***

Повсюду сновали люди в чёрной униформе. У всех были озабоченные лица и гарнитуры в ушах, в которые они постоянно что-то бормотали. Где-то в полумраке, на трибунах, сидели зрители. Их не было толком видно, но оттуда доносился монотонный гул, и я физически ощущал на себе десятки любопытных взглядов.

Нас выстроили в шеренгу за длинными столами. Напротив, за отдельным столом, восседало жюри. Трое. Два мужика и одна женщина, все с такими постными и скучающими физиономиями, будто их сюда притащили силой.

Один, с нелепыми, залихватски закрученными кверху усами, лениво почёсывал их кончик. Сразу видно — позёр. Второй, совершенно лысый, в очках с тонкой оправой, больше походил на бухгалтера, чем на ценителя еды. Женщина смотрела на нас свысока, поджав тонкие, недовольные губы. Я сразу понял — эти люди пришли сюда не за открытиями. Они пришли судить и выискивать ошибки.

Наконец, когда напряжение стало почти осязаемым, на залитую светом площадку выскочил ведущий. Молодой парень с приклеенной к лицу белозубой улыбкой.

— Дамы и господа! Леди и джентльмены! — закричал он в микрофон, и его голос, усиленный динамиками, ударил по ушам. — Я рад приветствовать вас на главном кулинарном событии этого года! «Повар всея Империи» объявляется открытым!

Глава 6

Зрители на трибунах одобрительно зашумели и захлопали.

— Сегодня нашим отважным поварам предстоит первое, но, пожалуй, самое важное испытание! — ведущий сделал паузу, обводя нас взглядом. — И это испытание называется… Свобода Выбора!

За его спиной с тихим гулом раскрылась массивная стена. Мы все, даже я, непроизвольно вытянули шеи. За ней оказалась кладовая.

На толстом слое колотого льда, от которого веяло холодом, лежали морские деликатесы. В стеклянных холодильниках красовались куски мяса. Дальше, на полках стояли сотни баночек и коробок. Сверкающие кристаллы, разноцветные порошки, жидкости всех оттенков радуги.

— Правила до смешного просты! — продолжал кричать ведущий, перекрывая шум толпы. — У вас есть всего пять минут, чтобы выбрать из этой сокровищницы любые ингредиенты на свой вкус! И ровно один час, чтобы приготовить блюдо, которое поразит наших уважаемых судей! Итак… Время пошло!

Где-то ударил гонг, и гонка началась.

Первой с места рванула Антонина. Глаза её горели жадностью. Она хватала всё, что выглядело подороже и поэкзотичнее. В её корзину полетел какой-то огромный кусок мяса странного фиолетового цвета, а следом — целая гора самых ярких коробочек с магическими порошками.

Пижон Жорж действовал по-другому. Он не побежал. Он медленно, с видом короля, который вышел на прогулку, подошёл к холодильнику с деликатесами. Презрительно скривив губы, он двумя пальцами, так, будто боялся испачкаться, взял маленькую баночку с гусиной печенью и крохотный, сморщенный чёрный гриб. Его выбор был слишком очевидным и скучным.

Старый мастер Верещагин даже не посмотрел в сторону всей этой экзотики. Он спокойно, не торопясь, подошёл к витрине со льдом, где лежала рыба, долго и внимательно что-то рассматривал и наконец уверенно показал на огромную, серебристую осетрину. Сложный, благородный продукт. Это выбор настоящего мастера, который не боится трудностей.

Остальные просто метались по кладовой, как испуганные курицы. Нервный Викентий умудрился поскользнуться, чуть не упал, а потом в панике схватил первое, что попалось под руку — утиную грудку и… банку консервированных ананасов. Семейная пара, Елена и Борис, растерянно покрутились на месте и, кажется, от страха совсем забыли, что умеют готовить. В итоге они взяли то, что знали лучше всего — обычную курицу и немного овощей, выглядя при этом так, будто совершили преступление.

А я просто стоял и ждал. Я решил дать им всем набегаться, нахватать своих сокровищ и разбежаться по рабочим местам. Пусть суетятся.

И только когда в кладовой стало почти пусто, я спокойно пошёл вперёд. Прошёл мимо омаров, мимо мраморной говядины. Дошёл до самого конца, до скромного и неприметного отдела. До овощей.

По зрительским трибунам тут же пронёсся удивлённый шепоток. Я почувствовал, как одна из камер тут же наехала на меня, показывая крупным планом.

Но я не спешил. Взял в руки тяжёлый баклажан. Покрутил его, ощущая пальцами его упругую кожицу. Идеально. В мою корзину отправилось несколько таких красавцев. Следом — пара молодых, тонкокожих кабачков. Несколько мясистых болгарских перцев — красный и жёлтый, для яркости. И целая ветка маленьких, тугих помидоров черри.

— Ха! — раздался за моей спиной противный смешок. Я обернулся. Жорж стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на содержимое моей корзины с таким презрением, будто я набрал в неё сорняков. — Кажется, наш деревенский парень приехал в столицу, чтобы приготовить овощное рагу. Очень оригинально.

Я ничего ему не ответил. Зачем? Спорить с такими людьми — только время терять. Я просто молча развернулся и пошёл обратно, к своему рабочему столу. Я слышал, как за моей спиной кто-то из зрителей хихикнул. Краем глаза видел, как снисходительно улыбаются судьи. И спиной чувствовал, как сверлит меня ненавидящим взглядом Антонина.

Но мне было на это совершенно наплевать.

Я подошёл к столу и аккуратно выложил на холодную поверхность свои сокровища.

Пусть смеются. Пусть думают, что я дурак. Скоро они всё поймут.

***

На площадке начался настоящий дурдом. Загремели кастрюли, на раскаленных плитах что-то зашипело, заскворчало. Антонина швырнула на сковороду фиолетовый кусок мяса. По павильону тут же пополз какой-то тяжёлый, тошнотворно-сладкий запах. А следом она принялась рвать яркие пакетики, и в воздухе замелькала цветная пыль. К сладкому запаху добавились резкие, колючие химические нотки, от которых у меня защекотало в носу и захотелось чихнуть. Пижон Жорж, наоборот, никуда не спешил. Он действовал с такой ленивой грацией, будто не на конкурсе готовил, а у себя дома лениво варил утренний кофе. Он что-то нехотя помешивал в крохотном сотейнике и время от времени брезгливо отмахивался от пара, будто это были назойливые мухи. От его стола почти не пахло едой. Так, едва заметный аромат трюфельного масла — такой же искусственный и фальшивый, как и его смешной акцент.

Но в какой-то момент я словно оглох и ослеп. Перестал видеть их всех. Шум, крики ассистентов, гул зрителей, блеск софитов — всё это ушло куда-то очень далеко, стало неважным. Остался только я. Холодный стол, нож в руке, и овощи, лежащие передо мной.

Я решил начать с соуса. Взял несколько плотных помидоров. Кончиком ножа сделал на каждом из них едва заметный крестообразный надрез. Это нужно, чтобы потом легко снять с них шкурку. Бросил их в кипяток всего на несколько секунд. А потом сразу в ледяную воду. От такого шока кожица у них съёжилась и послушно слезла сама, почти без моей помощи. Передо мной осталась только чистая, сахарная мякоть. Никакого волшебства, просто знание законов физики. Я мелко-мелко нарезал её ножом — не в кашу, а так, чтобы осталась текстура, чтобы чувствовался каждый кусочек.

Теперь пришла очередь перца. Положил прямо на открытый огонь газовой конфорки. По павильону пополз лёгкий запах гари, и я заметил, как один из судей, тот, что с усами, брезгливо сморщил нос. Наверное, решил, что я от волнения сжёг продукт. Но я-то знал, что делаю. Перец сопротивлялся огню, его кожица чернела, покрывалась пузырями, но я терпеливо поворачивал его со стороны на сторону, пока он не стал похож на обугленную головешку. А потом я бросил его в миску и плотно накрыл тарелкой. Пусть отдохнёт, пусть пар сделает своё дело. Через пять минут я достал его, и почерневшая, никому не нужная горькая кожица отошла от сладкой, нежной, пропечённой насквозь мякоти одним лёгким движением, как старая одежда. Я нарезал его так же мелко, как и помидоры.

В глубокой сковороде уже разогревалось масло. Я бросил в него горсть мелко нарубленного лука, и по кухне поплыл первый настоящий, честный запах. Когда лук стал прозрачным, как слеза, я добавил к нему помидоры. Они возмущённо зашипели, начали отдавать сок, и через пару минут превратились в густую, живую, пульсирующую массу. И только тогда я добавил к ним печёный перец. Ещё пять минут на медленном огне, щепотка соли, немного перца (да, да, мне позволили пользоваться моими приправами, посчитав это какой-то глупостью) — и мой соус был готов. В нём играли десятки оттенков: от тёмно-бордового до яркого, почти оранжевого. И пах он жарким летом, солнцем и немного — дымком от походного костра.

Пока соус «думал» в сторонке, я занялся главными героями. Баклажан, кабачок, помидор. Снова и снова. Вжик, вжик, вжик — и вот передо мной уже не гора овощей, а ровные, аккуратные стопочки тонких кружков. Каждый толщиной не больше двух миллиметров. Одинаковые, это было важно. Баклажаны я щедро присыпал солью и оставил на несколько минут. Пусть отдадут свою горечь. Мне она в моём блюде не нужна.

В этот момент я заметил, что одна из камер подъехала совсем близко и теперь снимает мои руки крупным планом. В ухе зажужжал микронаушник — это был голос Светы: «Игорь, давай. Говори. Сейчас самое время».

Я на секунду замер, а потом поднял глаза и посмотрел прямо в тёмный зрачок объектива.

— Все почему-то думают, что чем дороже еда, тем она вкуснее, — спокойно сказал я, не прекращая работы. Я как раз смывал с баклажанов соль под холодной водой. — Покупают каких-то заморских тварей, посыпают их дорогущей магической пылью и думают, что это и есть вершина вкуса. Но это не всегда так работает.

Я взял в руки пучок базилика и поднёс его к камере, чтобы все видели его зелёные листья.

— Я хочу, чтобы люди почувствовали настоящий вкус. Не придуманный, не усиленный, а тот, который уже есть в самом продукте. Он не кричит, он просто есть. И моя задача сегодня — не мешать ему.

Я закончил говорить и снова полностью погрузился в работу. В маленькой миске я смешал масло, очень мелко порубленный чеснок и листья тимьяна и розмарина, которые я просто растёр между пальцами.

В круглую форму для запекания я аккуратно вылил весь соус, разровняв его ложкой. А потом начался самый медитативный процесс. Чередуя, я начал выкладывать по кругу, внахлёст, разноцветные кружки овощей. Когда последний кружок лёг на своё место, я взял кисточку и щедро смазал всю эту красоту чесночным маслом с травами.

Сначала робко, а потом всё сильнее и увереннее по павильону начал расплываться новый запах. Он был абсолютно не похож на приторную вонь от стола Антонины или на пустой, никчёмный аромат от блюда Жоржа. Это был натуральный запах. Сложный, играющий, и в нём хотелось раствориться.

Я накрыл форму фольгой и поставил в печь. А запах остался. Сначала его почувствовали зрители в первых рядах. Я видел, как одна полная женщина удивлённо принюхалась и толкнула локтем своего соседа. Тот тоже повёл носом и что-то удивлённо пробормотал.

Через минуту уже весь первый ряд перешёптывался, с любопытством поглядывая в мою сторону. Потом волна докатилась и до жюри. Лысый критик снял очки, протёр их и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Женщина в побрякушках перестала разглядывать свой маникюр и впервые за весь вечер проявила хоть какой-то живой интерес к происходящему.

Запах моей простой деревенской еды без боя захватил этот пафосный павильон. И в этот момент я понял, что уже начал выигрывать.

***

Последний удар гонга возвестил, что всё закончилось. Гонка остановилась. По съёмочной площадке, как волна, прокатился общий выдох. Все, кто до этого был напряжён, вдруг сгорбились, опустили руки, обмякли. Всё. Час пролетел, и теперь уже ничего нельзя было изменить. Ведущий, с улыбкой, которая, казалось, была приклеена к его лицу, снова выскочил в центр, залитый слепящим светом, и принялся громко кричать в микрофон что-то до одури бодрое про «невероятную битву титанов» и «настоящий праздник вкуса». Я почти не вслушивался в его пустую болтовню. Всё моё внимание, все мысли были там, в раскалённой утробе печи, где стояло моё блюдо.

Я аккуратно, чтобы не обжечься, вынул форму. Фольгу я снял ещё минут за двадцать до конца, чтобы дать овощам шанс. Шанс подрумяниться, чтобы сахар в них карамелизовался, а вкус стал глубже, сложнее, насыщеннее. Теперь они выглядели в точности так, как я себе и представлял. Яркие, сочные, с аппетитными подпалинами по краям. Они будто продолжали жить своей жизнью.

Но потом началась дегустация. Нас заставили выстроиться в шеренгу и ждать, пока «высокое жюри» соизволит вынести свой приговор. Пока мы стояли, я обвёл взглядом зрительный зал. И вдруг похолодел. Там, в полумраке VIP-ложи, за тонированным стеклом, я разглядел знакомый силуэт. Граф Всеволод Яровой. Он сидел один, чуть подавшись вперёд, и даже отсюда, с такого расстояния, я чувствовал на себе его тяжёлый, внимательный взгляд. Он изучал. Препарировал. Медальон под рубашкой тут же отозвался и задрожал. Еле заметно, как струна, которой коснулись, — тихая, низкая вибрация, полная тревоги.

Первой своё творение на суд понесла Антонина. Она плыла, как огромный ледокол, гордо неся перед собой тарелку. Я с трудом сдержал смешок. На тарелке лежал тот самый кусок мяса фиолетового цвета, щедро залитый каким-то блестящим, переливающимся соусом. Рядом, для пущей красоты, возвышалась горка из чего-то, сильно смахивающего на синий рис, а сверху всё это безвкусие было щедро посыпано золотой пылью. Зрелище было такое, будто какой-то сказочный единорог плотно поужинал, но его организм не справился.

— Представляю вашему вниманию «Императорскую слезу»! — прогрохотала она. — Нежнейшее мясо пустынного кракена, маринованное в эссенции «Дыхание вулкана» и томлёное в соусе из «Слёз грифона»!

Судьи с преувеличенно важным видом отрезали по микроскопическому кусочку. Долго жевали. Лысый критик задумчиво мычал, усатый — важно кивал, а женщина просто смотрела в потолок.

— Что ж, Антонина, — наконец произнёс усатый. — Это… ярко. Да, очень ярко. Магическая составляющая чувствуется сразу. Мощный, насыщенный вкус. Вы, как всегда, не изменяете своему стилю.

Ещё бы ему не быть насыщенным, — мысленно хмыкнул я, чувствуя, как взгляд графа из ложи буквально буравит мне затылок. — Она же высыпала туда половину алхимической лаборатории. Странно, что у них до сих пор языки на месте.

Следующим был пижон Жорж. Его блюдо было полной противоположностью. На огромной белой тарелке лежал крохотный обжаренный ломтик гусиной печени. Рядом с ним — ровно три капли какого-то соуса и один-единственный, тонкий трюфеля.

— Фуа-гра с трюфельным демигласом, — лениво процедил он, едва не зевая от скуки. — Классика, господа. Вечная, непоколебимая классика.

Судьи снова отрезали по кусочку, который был меньше ногтя на мизинце. Жевали ещё дольше, томно закатывая глаза.

— Изысканно, — вынесла вердикт женщина в побрякушках, одарив Жоржа мимолётной улыбкой. — Безупречное следование всем канонам. Очень тонкая, я бы даже сказал, ювелирная работа с текстурами. Элегантно.

Элегантно пусто, — снова подумал я, невольно коснувшись груди, где под тканью рубашки продолжал вибрировать медальон. — Ни одной живой мысли, ни капли эмоций. Просто дорогая и скучная еда для таких же дорогих и скучных людей, которые до смерти боятся попробовать что-то настоящее.

Потом были остальные. Нервный Викентий принёс свою утку с ананасами, которую судьи вежливо обругали, назвав «смелым экспериментом». Елена и Борис, представили свою простую курицу, про которую сказали «мило, по-домашнему».

Наконец, ведущий с преувеличенным, фальшивым восторгом объявил:

— А теперь — наш гость из Зареченска, Игорь Белославов! Человек, который сегодня обещал нам показать настоящую магию без магии!

Я чувствовал, как давление из VIP-ложи усилилось. Это было похоже на то, как на тебя медленно опускают тяжёлую стеклянную плиту. Дышать стало труднее. И всё же…

Я не стал ничего выдумывать. Просто выложил в центр глубокой белой тарелки большую, щедрую порцию своего рататуя, стараясь сохранить красивый, яркий узор из овощных кружков, и украсил всё это одним-единственным свежим листиком базилика. Просто, честно, без дурацкой мишуры.

Когда я поставил тарелку, на несколько секунд повисла тишина. Судьи смотрели на моё блюдо с откровенным недоумением. После фиолетового мяса и микроскопической печёнки моя простая, почти деревенская еда выглядела как бедный, нелепо одетый родственник на балу аристократов.

— И… что это такое? — с лёгкой брезгливостью в голосе спросила женщина.

— Рататуй, — спокойно ответил я. — Простые запечённые овощи в томатном соусе.

Жорж, стоявший в стороне, громко фыркнул. Я это услышал, но даже не повёл бровью.

Судьи неуверенно переглянулись. Усатый критик, который, судя по всему, был у них за главного, вздохнул так тяжело, будто ему предстояло не еду пробовать, а как минимум прыгать в ледяную воду, и первым взял вилку. Он с сомнением подцепил кусочек баклажана и помидора и нехотя, с видом мученика, отправил в рот.

И в этот самый момент время для меня остановилось. Я смотрел только на его лицо. Сначала на нём было всё то же привычное, скучающее высокомерие. Потом его брови удивлённо поползли вверх. Он замер, перестал жевать. А потом… потом случилось то, чего я никак не мог ожидать. Он медленно, совершенно непроизвольно, закрыл глаза. Его вечно напряжённое, важное лицо вдруг разгладилось, стало каким-то простым, беззащитным, почти детским. Он сидел так несколько секунд, которые показались мне вечностью.

— Поразительно… — наконец прошептал он, открывая глаза. В них больше не было ни скуки, ни высокомерия. Там плескалось неподдельное изумление. Он посмотрел на меня так, будто видел в первый раз. — Боже ты мой… Это… так просто. Но… это же безупречно. Это и есть ваши специи, господин Белославов? Или же вы провернули какой-то фокус, который мы не заметили?

Лысый критик и женщина, с опаской глядя на его реакцию, тоже попробовали. И я увидел на их лицах ту же самую смену эмоций. Сначала шок от того, что простая еда может иметь такой сильный вкус. Потом — удивление. А затем — медленное, неохотное, но всё-таки признание.

— Сладость перца… — пробормотал лысый, будто не веря собственному языку. — Лёгкая, приятная горчинка баклажана… Кислинка томатов… Как это вообще возможно без единого магического усилителя?

Они молча, не говоря больше ни слова, съели всё, до последней капли ароматного соуса, старательно вымакав его кусочком хлеба. Это была лучшая похвала, лучше любых слов.

Пока они ели, я ни на секунду не переставал чувствовать на себе взгляд графа. И я почти физически ощущал его эмоции. Сначала удивление, потом раздражение. А далее ярость.

Ведущий снова выскочил на сцену, чтобы объявить результаты. Заиграла барабанная дробь. Напряжение в зале достигло предела. Зрители замерли. Но я смотрел не на ведущего и судей. Я смотрел прямо в тёмную пустоту VIP-ложи.

И в тот самый момент, когда барабанная дробь оборвалась, и ведущий открыл рот, чтобы выкрикнуть имя победителя, я почувствовал острую боль в груди, будто в сердце воткнули ледяную иглу. И сразу за ней — тихий, едва слышный звук, который услышал только я.

Крак.

Вибрирующий медальон под рубашкой замолчал. Раскололся. Осыпался на грудь бесполезной серебряной пылью. Холод, который исходил от него, сменился ужасающей пустотой. Я вдруг почувствовал себя абсолютно голым, беззащитным под взглядами десятков людей.

Мои глаза сами собой метнулись к ложе.

Граф Яровой смотрел прямо на меня и улыбался.

Щит сломан. Что теперь? Я больше не чувствовал защиты. Я чувствовал только его волю, его силу, направленную прямо на меня.

Что ж, Игорь, — промелькнуло в голове, — вот ты и доигрался. Согласись, бороться с такой махиной тебе не под силу. Может, стоит забить на этот конкурс и принять предложение графа? В конце концов, это другой мир со своими законами, и не тебе его менять…