Империя Вкуса. Том 1

Глава 1. Чужая Река

Серое.

Он смотрел в серое, и оно ничего не значило, пока не стало небом. Потом появился звук, тяжёлый и ровный, и звук тоже долго ничего не значил. Где-то в затылке сидела боль и толкалась изнутри в такт чему-то, и он подумал, что это сердце, и удивился, что у него есть сердце.

Пальцы сжались. Под ними хлюпнуло.

Он попробовал встать и понял это только по тому, что ничего не произошло: руки и ноги остались там же, где лежали, и не отозвались. Тогда он повернул голову, и боль встала в полный рост, и его вырвало бы, будь чем.

Вода. Справа шла вода.

Он лежал и разбирал звук на части, потому что больше делать было нечего, и когда в глазах прояснилось, увидел реку. Широкая, оловянного цвета, листья плывут. Дальний берег бурый. Кто-то летит над ним, высоко.

Осень, подумал он. И сразу же: осень где?

Ответа не было ни на один вопрос, который он себе задавал, и в конце концов он перестал спрашивать. Осталось ощущение падения, длинного и беззвучного, от которого до сих пор мутило.

— …мама, смотри!

Голос резанул по вискам.

Он приподнял голову. У воды стояли двое с корзинами: мальчишка лет двенадцати, вихрастый, с ободранной коленкой, и девочка помладше. Босиком, в серых рубахах не по росту.

— Эй, — мальчик шагнул ближе. — Ты живой?

Он хотел ответить. Горло выдало хрип.

Девочка отступила и прижала корзинку к груди.

— Юр, не подходи!

— Он не опасный.

— Ты откуда знаешь…

— Мокрый весь, — мальчик прищурился. — Значит, река выбросила.

— А если вор? Или беглый. У Мельниковых прошлой осенью…

— Какой из него беглый, Эйра, он и дышит-то через раз. Эй. Ты слышишь меня вообще?

— Вода, — сказал он.

Мальчик бросил корзину в траву, сдёрнул с пояса флягу и подбежал. Мужчина взял её двумя руками, потому что одной не удержал бы. Вода была ледяная и отдавала железом. Он глотнул слишком жадно, закашлялся, облил себе грудь.

— Не так быстро, — мальчик забрал флягу. — Ещё захлебнёшься. У нас конь так захлебнулся.

— Конь не так захлебнулся, — сказала девочка от воды.

— Так.

— Мама говорила, он старый был.

— Юр, — мальчик протянул руку, потом посмотрел на неё, вытер о рубаху и протянул снова. — Меня Юр зовут. А тебя?

Человек открыл рот и остановился.

Артём.

Имя нашлось сразу, без всякого усилия, и он даже успел этому обрадоваться. Артём. Его звали Артём. Но здесь, на мокром песке, под этим небом, оно легло поверх него так криво, что произносить его вслух не захотелось, и он не стал.

— Не помню, — сказал он.

— Как это?

— Так.

— Совсем?

— Совсем.

Юр нахмурил выгоревшие брови и посмотрел на сестру, будто она была тут за старшую.

— Мама пусть решает, — сказала девочка. — Беги.

— Я его не оставлю с тобой одну.

— Со мной. Со мной одной.

— Эйра!

Она топнула босой ногой по песку. Мальчик поколебался, потом сорвался с места и побежал вдоль берега, перескакивая через валуны, не глядя под ноги, и серая рубаха мелькнула за поворотом и пропала.

Девочка осталась стоять там же, где стояла, держа корзину так, что побелели костяшки. Худенькая, две тугие косички, серые внимательные глаза. Лет восемь.

— Не бойся, — прохрипел он и попытался улыбнуться. Губы дёрнулись. — Я тебе ничего не сделаю.

— Откуда мне знать. Ты можешь врать.

— Могу. Но не вру.

Она подумала.

— У тебя зубы все на месте?

— Что?

— Зубы. У беглых выбивают передние. Мне Юр говорил.

Он машинально провёл языком по зубам. Все были на месте, и это оказалось единственным, что он про себя выяснил за весь день.

— Все.

— Значит, не беглый, — Эйра переступила с ноги на ногу и подошла на два шага ближе. — А что ты помнишь?

Он попробовал сосредоточиться. Внутри мелькнуло: высокие дома, очень высокие, сотни окон. Чёрный асфальт в дожде. Шум машин, который не прекращается ни днём, ни ночью. Он видел это отчётливо и не мог приложить к себе, будто один раз прошёл сквозь чужой город и вышел с другой стороны.

— Почти ничего.

— У дяди Варна тоже так было. Он с крыши упал. Своих детей не узнавал, а собаку узнавал. Потом вспомнил. — Она помолчала. — А корзину мою не трогай, там раки.

Вдалеке послышались голоса.

Из-за поворота тропы вышли двое: Юр и высокая женщина в выцветшем коричневом платье, на ходу закатывающая рукава. Тёмные с проседью волосы стянуты в узел, лицо усталое и жёсткое. Она подошла и осмотрела его сверху вниз, молча и не торопясь, как смотрят на телегу с отвалившимся колесом, прикидывая, во что обойдётся.

— Юр говорит, река принесла.

— Не знаю.

— Сесть можешь?

Он сел, опираясь на руку. Мир качнулся, перед глазами поплыли чёрные мушки.

— Встать?

Он попробовал. Ноги подкосились сразу. Женщина подхватила его под локоть и не дала упасть, и рука у неё была очень сильная.

— Ясно, — она обернулась к сыну. — Юр, плечо. Эйра, корзины.

— Мам, у меня там…

— Корзины, я сказала.

Мальчик нырнул под свободную руку незнакомца, упёрся ногами в песок, и вдвоём они его подняли. Он качнулся, устоял и постоял немного, дыша через раз, пока земля не перестала уходить.

Шли медленно. В роще было сыро и сумеречно, тропа петляла между корней, под ногами лежал прелый лист, в следах от копыт стояла вода. Пахло грибами. Он считал шаги, потому что считать было легче, чем думать. Женщина держала его молча и один раз без предупреждения перехватила поудобнее, так что он чуть не упал.

— Мам, а он у нас будет жить?

— Нет.

— А где?

— Замолчи и иди.

Роща кончилась сразу. Открылось поле с пожухлой травой, за полем под низким небом стояли серые крыши, десяток, не больше, разбросанные вдоль дороги без всякого порядка. Не деревня, хутор. В середине — двухэтажный дом с широким крыльцом и вывеской, выцветшей до того, что от рисунка остались мазок синего и штрих красного.

Женщина повела их не к нему. Она свернула на боковую тропу, к приземистому дому с новой соломой на крыше, и остановилась у калитки.

— Стой здесь.

Она вошла во двор, не постучав. Из дома вышла грузная женщина в переднике, вытирая руки, и они заговорили — тихо, но не настолько тихо. Он слышал куски: «до Дола», «телега», «на два дня всего». Потом грузная женщина сказала громко и уже не тихо:

— Маренна, у меня своих семеро. Своих. Семеро.

— Я не прошу кормить.

— А что ты просишь? Он же не сидит даже.

— Он сидит.

— Он у тебя на мальчишке висит, я отсюда вижу. Отвези его к старосте, пусть у старосты голова болит.

— Староста в Доле до конца недели.

— Ну и река его до конца недели подождёт, — грузная женщина посмотрела мимо Маренны, прямо на него, и он не отвёл глаза, хотя, наверное, стоило. — Не смотри так. Не возьму.

Маренна вернулась к калитке. Она стояла и смотрела на свой дом через дорогу — на пустое крыльцо, на вывеску, на закрытые ставни второго этажа, — и лицо у неё было такое, будто она считает в уме и никак не сходится.

— Мам, — тихо сказал Юр. — Он тяжёлый.

— Знаю.

Она постояла ещё немного.

— Ладно. До утра.

Крыльцо скрипело под каждым шагом. Дубовая дверь отворилась с протяжным вздохом, и внутри было полутемно и прохладно.

Он остановился на пороге и оперся о косяк. Зал оказался просторным: грубые столы, лавки, массивная стойка, за стойкой полки. На полках стояли три кувшина и больше ничего. На ближнем столе темнело круглое пятно от кружки, которое уже не отмывалось. Пахло деревом и остывшей золой.

И ещё чем-то.

Запах дошёл до него на секунду позже, чем тело на него отозвалось. Рот наполнился слюной, желудок свело, а правая рука дёрнулась вбок и вниз — коротким, точным движением, будто там что-то должно было лежать, и там ничего не лежало. Он посмотрел на свою руку. Рука не объяснила.

— Эй. Ты в порядке?

— Да. Просто запах.

— Суп, — Маренна прошла внутрь. — Вчерашний. Эйра, разогрей.

Девочка бросила корзины у входа и метнулась за боковую дверь. Дверь осталась приоткрытой, и в щель было видно кусок кухни: край стола, полки, на полках мешок, вязка лука, две крынки. Он смотрел туда, пока Маренна не подвела его к лавке.

— Садись.

Он сел и положил локти на стол.

Юр плюхнулся напротив и стал разглядывать его в открытую.

— Тебе плохо?

— Немного.

— А кровь была?

— Юр.

— Ну я же просто спрашиваю. У нас лекаря нет, — мальчик пожал плечами. — Сами справляемся.

Эйра принесла миску обеими руками и поставила очень осторожно, высунув от старания кончик языка. Миска была щербатая, с отбитым краем.

Суп был густой и тёмный, овощи резаны крупно. Он взял ложку, и пальцы легли на потемневший черенок сами — за весь день это было первое движение, которое он сделал уверенно.

Зачерпнул. Подул. Съел.

И сказал раньше, чем подумал:

— Кислоты не хватает.

В зале стало тихо.

— Чего? — переспросила Маренна.

— Кислоты. Он плоский. Соли достаточно, жира достаточно, а держать нечего. — Он услышал себя со стороны и попытался остановиться, но остановиться не вышло. — Уксуса ложку в конце. Или щавель, если есть. Осенью должен быть.

Юр фыркнул в кулак и тут же перестал.

Маренна очень медленно вытерла руки о фартук.

— Значит, так, — сказала она. — Тебя вытащили из реки четыре часа назад. Ты в моём доме, ешь мою еду, и еда тебе плоская.

— Я не то…

— Ешь молча.

Он ел молча. Тепло расходилось по телу, вытесняя холод, засевший, кажется, в костях, и с каждой ложкой возвращалась какая-то часть его, но он больше не понимал, радоваться этому или нет.

Маренна стояла у стойки, скрестив руки, и смотрела в стену. Потом сказала, не поворачиваясь:

— Что там ещё?

— Что?

— В супе. Раз ты такой.

Он подумал.

— Тмин.

Она повернулась.

— И?

— И чеснок в зажарку. Немного. И лук вы передержали, поэтому бульон тёмный. Это не плохо, — быстро добавил он. — Это просто видно.

Маренна смотрела на него довольно долго.

— Эйра, — сказала она наконец. — Принеси хлеба.

Девочка вернулась с половиной каравая. Он отломил кусок, и в пальцах хлеб оказался тяжелее, чем должен быть, а корка хрустнула сухо и коротко. Ржаной, с ячменём. Он знал это до того, как откусил, и не знал, откуда знает.

Когда миска опустела, он откинулся спиной к стене. Озноб наконец отпустил, вместо него пришла тяжёлая тёплая слабость.

Маренна села напротив.

— Наверх подняться сможешь?

— Думаю, да.

— Комната в конце коридора, справа. Спи.

— Я могу остаться? — вопрос вырвался раньше, чем он успел его обдумать. — Не на ночь. Насовсем.

— Нет.

— Я…

— Ты не сидел прямо, пока не поел, — она поднялась. — Юр, проводи.

Лестница далась тяжело. Ступени скрипели каждая на свой лад, и он считал их, как раньше считал шаги. От помощи он отказался и на площадке простоял с полминуты, прежде чем идти дальше.

Наверху было темно и тихо, и ни за одной из закрытых дверей не было слышно ни звука. Юр толкнул последнюю плечом.

— Вот здесь.

Комната была крошечная: узкая кровать, колченогий стул, мутное оконце под потолком. Сухо, и от белья пахло лавандой.

— Спасибо.

Юр помялся в дверях.

— А правда ничего не помнишь?

— Правда.

— И как зовут тоже?

— Тоже.

Мальчик наморщил нос.

— Тогда придумай новое. Нельзя же без имени. — Он подумал ещё. — И ты зря про суп. Она его с утра варила.

Дверь закрылась.

Он лёг не раздеваясь, натянул до подбородка грубое шерстяное одеяло и закрыл глаза. Внизу звякнуло о стойку, потом заскрипела лавка, потом сквозь половицы стали проходить голоса — не слова, а сначала просто голоса.

Потом слова.

— …утром запряжёшь. Довезёшь до Дола и оставишь у старосты.

— Мам.

— Что «мам».

— А если он там никому не нужен?

Пауза была долгая.

— Утром, — сказала Маренна. — Иди спать.

Он лежал в темноте и слушал, как остывает дом.

Он не помнил лиц. Не помнил, был ли у него дом и ищет ли его сейчас кто-нибудь. Из всего, что в нём осталось, он нашёл только одно, и это одно лежало где-то под руками: тяжесть ножа в ладони и точка у пятки клинка, где он ложится ровно. Жар, бьющий в лицо, когда открываешь дверцу печи. Звук масла на сковороде и что означает каждая перемена этого звука.

Я умел готовить, подумал он. Я повар. Больше у меня ничего нет.

До Дола было полдня пути, а до утра — часов семь.

Он лежал с открытыми глазами и вспоминал полки за приоткрытой дверью: мешок — ячмень или мука, отсюда не разобрать; вязка лука; две крынки; на краю стола что-то накрытое тряпкой. Мало. Очень мало.

Он думал, что из этого можно сделать.

Глава 2. Завтрак из ничего

Он проснулся от холода.

Холод шёл от окна, через щели рассохшейся рамы, и лежал поперёк кровати ровной полосой. Одеяло не помогало. Он подтянул колени, полежал так, потом понял, что уже не заснёт, и открыл глаза.

Сквозь мутное стекло сочился серый свет. Тело болело всё сразу, ровно, без выделенных мест, и вчерашняя река до сих пор сидела где-то в костях. Он сел, спустил ноги на холодные доски, потёр лицо ладонями и просидел так с полминуты.

Голова была пустая. Ни паники, ни тоски по тому, чего он не помнил. Он здесь, он живой, у него есть руки, и с руками, кажется, всё в порядке.

Одежда за ночь высохла и стала жёсткой, пахла тиной. Он оделся, разогнул плечи, подождал головокружения, и головокружение почти не пришло.

В коридоре было тихо и стыло.

На лестнице он старался наступать ближе к стене, где ступени скрипят меньше, и всё равно скрипели три из десяти. Внизу пахло золой, кислым пивом и старым деревом. Ничем не пахло, если по-честному: так пахнет дом, в котором давно не готовят на людей.

В зале было сумеречно, ставни закрыты, и горел один сальный огарок на дальнем столе у стойки.

За столом сидела Маренна.

Она его не услышала. Перед ней лежала раскрытая тетрадь с потёртыми кожаными углами, а рядом — горсть меди и две мелкие серебряные монеты, и она перекладывала их с места на место, шевеля губами. Потом сдвинула все в одну кучку. Потом опять разложила. В свете огарка лицо у неё было серое, под глазами тени, у рта складка.

Она провела в тетради черту, нажала, грифель хрустнул. Она посмотрела на сломанный грифель, уронила лицо в ладони и осталась так сидеть.

Он стоял на нижней ступеньке и понимал, что смотрит на то, чего ему смотреть не полагается.

Он наступил на скрипучую доску.

Маренна выпрямилась мгновенно. Монеты смахнула в кошель одним движением, тетрадь захлопнула, и взгляд, который она на него подняла, был колючий и цепкий.

— Проснулся, — сказала она. — Я думала, до полудня проспишь.

— Я привык вставать рано.

— Откуда ты знаешь, к чему ты привык?

Он не нашёл, что ответить, и это, кажется, её устроило больше, чем любой ответ. Она встала, убрала тетрадь под стойку и там, за стойкой, задержалась дольше, чем нужно.

— На ногах держишься лучше, чем вчера. Жар был?

— Не знаю. Сейчас нет.

— Хорошо. — Она вышла, вытирая руки о фартук, хотя руки были сухие. — Юр запрягает. Сейчас умоешься, поешь хлеба, и он тебя отвезёт.

— В Дол.

Она остановилась.

— Слышал, значит.

— Через пол.

— Ну и слышал. — Маренна пожала плечами. — Тут все всё слышат, полы такие. В Доле староста, при старосте писарь, они таких, как ты, записывают и куда-то девают. Может, найдут, откуда ты. Тебе же лучше.

— Мне некуда идти.

— Тебе есть куда. В Дол.

За окном простучало ведро, кто-то выругался мальчишеским голосом, и стало тихо. Он поймал себя на том, что стоит и слушает, не запрягают ли уже, и заставил себя смотреть на Маренну.

— Вчера вы сказали, что платить вам нечем.

— Сказала.

— Я не прошу денег.

— Ты просишь еду и крышу, это дороже денег. — Она наконец повернулась к нему целиком, уперев руки в бока. — Слушай, бродяга. У меня трое детей, налог за землю и долги мужа, по которым вот-вот придут. Я не богадельня. Мне нечем кормить ещё одного здорового мужика, у меня и на нездорового не хватит.

— Люди приходят туда, где хорошо кормят.

— Люди сюда не приходят вообще. Тракт перенесли год назад. Купцы теперь идут через Медянку, и там у них «Золотой Вепрь» с крышей и конюшней, а у меня скрипучее крыльцо и ты.

— Тракт перенесли, а люди остались.

Маренна коротко, зло рассмеялась.

— Философ. Люди тут есть, десяток дворов. Они едят дома, потому что дома бесплатно. За кружку пива ко мне заходит Варн, и то по субботам, и то в долг.

— А раньше?

— А раньше здесь стояло по четыре телеги во дворе, — сказала она и сама услышала, каким тоном это сказала, потому что тут же добавила суше: — Раньше и муж был жив. Раньше много чего.

Он сделал шаг вперёд и остановился, потому что понял, что стоять придётся долго, а ноги были ненадёжные.

— Дайте мне кухню на час, — сказал он. — Один завтрак. Из того, что у вас есть, и я не возьму ничего сверх. Если после этого вы скажете «в Дол» — я сяду в телегу сам и разговаривать не буду.

— А если не скажу?

— Тогда я останусь.

Она смотрела на него, и по лицу было видно, что она уже считает: сколько стоит час, сколько стоят продукты, сколько стоит потом объяснять соседке, почему бродяга всё ещё здесь.

— Вчера ты мой суп плоским назвал.

— Он был плоский.

— Он был вчерашний. — Маренна сняла с гвоздя ключ, повертела в пальцах и повесила обратно. — Ладно. Час. Испортишь продукты — поедешь в Дол пешком, а Юр поедет один и повезёт твою совесть. Кухня там.

Кухня встретила его застарелым жиром, сыростью и холодной золой.

Он прикрыл за собой дверь и постоял, привыкая к темноте. Помещение было большое — когда-то тут явно работали всерьёз. Посреди стены каменный очаг с вмурованной печью и широкой железной плитой, над ним крюки для мяса, пустые все до единого. Вдоль другой стены длинный стол из дубовых досок, весь в зарубках, и одна зарубка была свежая, светлая, будто кто-то рубил тут недавно и в сердцах.

Он подошёл к столу. Пальцы сами потянулись к колоде с ножами.

Большой был похож на тесак мясника. Он провёл по лезвию подушечкой пальца и ничего не почувствовал, что само по себе было ответом. Зазубрины, у рукояти рыжий налёт. Второй нож сточен вкось, у третьего болтается черенок.

Колода, в которой они стояли, была хорошая, дубовая, с четырьмя гнёздами. Четвёртое пустовало, и по гнезду было видно, что нож там держали узкий и длинный, и держали его часто — дерево вокруг вытерлось до гладкости. Куда он делся, спрашивать было не у кого.

Он положил тесак и пошёл смотреть кладовую.

За хлипкой дверцей в углу было холодно и пусто. Половина мешка ржаной муки, и мука пахла затхлым. Горшок топлёного сала с желтоватым краем — сало начало горчить, это было понятно ещё от двери. Две морковки, сморщенные, как стариковские пальцы. Три луковицы, у двух пробились зелёные стрелки. Половина вялого кочана капусты. В плетёнке на нижней полке лежали три мелких яйца, и он зачем-то пересчитал их дважды.

Мяса не было. Сыра не было. Чеснока не было.

Он поискал глазами что-нибудь кислое. В углу стояла кадка под квашение, и кадка была сухая изнутри, с белым налётом по стенкам, — в неё не клали, наверное, с прошлой осени. Кувшин из-под уксуса нашёлся на верхней полке, вымытый и перевёрнутый вверх дном. Ни яблок, ни щавеля, ни даже кислой сыворотки.

Вчера он сказал ей, что супу не хватает кислоты, и она это запомнила. Теперь он стоял в её кладовой и видел, что кислоту тут взять негде, и что дело не в её руках.

Он постоял в дверях, прикидывая, чем она кормила детей вчера, позавчера и всю прошлую неделю, и решил не прикидывать.

Всё это он выложил на доску. Туда же лёг вчерашний ломоть хлеба, твёрдый и лёгкий.

Он закатал рукава.

Сначала огонь. Он разворошил золу, нашёл под ней два живых уголька, положил сверху стружку и раздувал, пока не занялось. Дым сначала пошёл в комнату, потом потянулся куда надо. Дрова лежали у очага короткие, наколотые мелко: так колют, когда берегут спину и топят понемногу. Он взял три полена и подумал, что взял много.

Кухня начала оживать: сперва звуком, потом запахом дыма, потом теплом от плиты.

Чугунная сковорода висела на крюке. Тяжёлая, в наросшем нагаре, но дно ровное, и это было единственное хорошее, что случилось с ним за это утро. Он поставил её греться.

Теперь ножи.

Точильного камня не было ни на полках, ни под столом, ни в ящике, где нашлись только гвозди и обрывок верёвки. Он оглядел кухню ещё раз и увидел на полке щербатую кружку. Перевернул. Дно с внутренней стороны было в глазури, а ободок снизу — нет, шершавый.

Он взял нож, поставил угол — градусов пятнадцать, руки знали, сколько, — и провёл лезвием по глине.

Шшик.

Он повёл ещё раз.

Шшик. Шшик.

Дверь приоткрылась беззвучно, и он заметил это только краем глаза. В щели стояла вихрастая голова. Юр держал ведро обеими руками и, кажется, забыл, зачем его нёс.

Он ждал увидеть, как найдёныш неумело ковыряется в печи. Вместо этого у стола стоял человек, которого он вчера тащил на плече, и делал что-то непонятное и очень уверенное, и лицо у него было чужое.

— Ведро у двери, — сказал мужчина, не оборачиваясь. — Хочешь смотреть — вымой руки.

— Они мытые.

— Покажи.

Юр показал. Ладони были в чём-то сером.

— Вымой.

Мальчик засопел, но пошёл к ведру. Потом подошёл ближе, вытирая руки о штаны, и уставился на морковь.

— Ты из этого что собрался делать? Мама из этого похлёбку варит.

— Похлёбка — хорошее дело.

— Она невкусная.

— Она не должна быть вкусной, она должна быть каждый день. Это разные работы. — Он вытер лезвие о тряпку и попробовал остроту. Бритвой не стало, но резать будет. — Ты запряг?

Юр посмотрел в пол.

— Нет ещё.

— Почему?

— Потому что.

Нож опустился на доску. Тук-тук-тук-тук — часто, ровно, глухо, и чёрствый хлеб превратился в кубики, все одинаковые. Юр подался вперёд.

— Как ты так?

— Костяшки, — он не поднял головы. — Не пальцы. Пальцы прячешь, нож идёт по костяшкам. Бери яйца.

— Что с ними делать?

— Разбей в миску и взболтай. Каплю воды добавь.

— Зачем воду?

— Чтобы получилось нежнее.

— А почему?

— Юр.

— Всё, молчу. — Он взбивал, стуча ложкой о край миски. — А у нас в Доле дядька есть, тоже готовит. На свадьбах. Он барана целиком может.

— Хорошее умение.

— Только он пьяный всегда. Мама говорит, барана он и трезвым бы не смог, просто никто не проверял. — Юр заглянул в миску, потом на сковороду. — А ты пьяный можешь?

— Не знаю.

— Как это ты не знаешь?

— Так.

На сковороду лёг кусок сала. Оно зашипело и стрельнуло, мальчишка отскочил и тут же вернулся. Как только жир поплыл, в него отправились хлебные кубики.

Чёрствый хлеб хорош тем, что он пустой и берёт в себя всё, что дадут. Кубики начали золотиться, и он сдвинул их к краю, где жар слабее, а в середину бросил лук и морковь, нарезанные мелко.

Спешить было нельзя, и он не спешил. Лук должен был стать сначала прозрачным, потом сладким, и эта сладость должна была накрыть горечь старого сала — другого способа с ним справиться тут не было. Капуста пошла следом, тончайшей соломкой, ради сока.

Соль стояла в берестяном туеске, крупная, серая. Он взял щепоть, растёр между пальцами над сковородой, подумал и добавил ещё половину. Потом снял лопаткой немного капусты с краю, подул и попробовал. Соли хватало. Перца не было нигде, он проверил дважды.

Воздух на кухне изменился. Из него ушли сырость и зола.

Он взял сковороду за ручку и подкинул содержимое от себя. Смесь поднялась и легла обратно ровно.

Юр тихо сказал:

— Ого.

— Яйца.

— А-ага.

Он вылил яйца поверх и сразу заработал лопаткой, часто и мелко, чтобы они не встали блином, а обошли каждый сухарь и каждую полоску капусты. Через минуту снял с огня.

В животе у Юра громко заурчало.

— Тарелки неси, — сказал он. — Две глубокие.

— А тебе?

— Потом.

В зал они вошли вдвоём. Юр нёс две глубокие деревянные тарелки, держа их перед собой торжественно, как несут в церкви, и от тарелок шёл пар.

Маренна сидела над закрытой тетрадью. Когда скрипнула дверь, она подняла голову с лицом человека, готового сказать что-то короткое, и тут до неё дошёл запах.

Ноздри у неё дрогнули. Она выпрямила спину.

— Вот, — выпалил Юр, ставя тарелки. — Он всё сам. Я только воду принёс и яйца взбил. И воду я принёс раньше.

Из-за лестницы, шлёпая босыми ногами, вышла Эйра, тёрла глаза кулаком. Увидела чужака и тут же ушла за спину матери, откуда и стала смотреть.

— Мам, чем пахнет?

— Сейчас узнаем.

Маренна взяла ложку. Не торопясь, без всякого выражения, будто пробовала воду в корыте. Зачерпнула, поднесла, съела.

Он смотрел. Он сдавал такой экзамен много раз, он это чувствовал по тому, как спокойно стоял, но не помнил ни одного случая, и от этого спокойствие было пустое.

Маренна прожевала. Челюсти на секунду остановились.

Хлеб, который она собиралась размочить собакам, внутри был мягким, а сверху хрустел. Сало не горчило. Капуста пружинила на зубах и давала сок. Яйцо связало всё это и таяло.

Она положила ложку рядом с тарелкой и некоторое время смотрела на неё.

— Сколько ты взял сала?

— Сколько было нужно.

— Сколько?

— С половину кулака.

— С половину кулака, — повторила Маренна. — Этого сала мне до конца месяца.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Она сказала это тихо, и злость в её голосе была не на него, это было слышно, но легче от этого не стало. — Я четырнадцать лет кормлю эту семью. Четырнадцать. А ты пришёл вчера из реки и сделал из моего мусора то, чего я из нормального не делала.

В зале стало очень тихо. Юр перестал жевать.

— Ешьте, — сказала Маренна детям и подвинула вторую тарелку. — Пока не остыло.

Юра уговаривать не пришлось. Эйра подошла бочком, взяла ложку, попробовала, не спуская с чужака глаз, и глаза у неё стали круглые.

— Вкусно, — сказала она с обидой в голосе, будто её всё это время обманывали.

Маренна отодвинула свою тарелку на два пальца и подняла на него взгляд.

— Я не знаю, где ты учился. И не знаю, от кого бежал, раз оказался в реке. Но руки у тебя знают дело, тут не соврёшь.

Она встала и одёрнула платье.

— Останешься. Денег не будет, их нет. Каморка за кухней, еда и рубаха, когда появятся лишние медяки. От тебя — чтобы из того, что в кладовой, выходило вот это. Каждый день, а не один раз для меня.

— Согласен.

— И ещё, — Маренна кивнула на тарелку. — Сало я тебе припомню.

— Припомните. — Он подошёл к столу и остановился напротив. — А в кадке у вас с прошлой осени пусто, и уксуса нет. Дайте мне соли и капусты, той, что осталась, и через десять дней у вас будет кислое. Без него я половину того, что умею, делать не могу.

— Капусту в кадку, — повторила Маренна. — Последнюю.

— Половину последней.

Она молчала.

— Мам, — подала голос Эйра, — а раки?

— Что раки?

— Мои. Со вчера. Они в ведре живые ещё.

Маренна закрыла глаза и открыла.

— Раки, — сказала она. — Ладно. Раки его.

Он кивнул.

— Юр, распрягай, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я и не запрягал.

— Ах, ты не запрягал. — Она посмотрела на сына, потом опять на него. — Звать тебя как? «Эй, ты» я говорить не собираюсь.

Он замялся. Внутри опять всплыло чужое, отслужившее «Артём», и опять не подошло. Он посмотрел на Маренну, на детей, доедающих с двух сторон одной тарелки, на серый свет в щели ставней.

Артём остался там, где были высокие дома и мокрый асфальт. Здесь его никто не звал и не ждал.

— Арен, — сказал он. Слово легло легко. — Меня зовут Арен.

— Арен, — повторила Маренна, будто проверяя на слух. — Ладно. Бери ведро, Арен, посуда сама себя не…

Дубовая дверь грохнула о стену.

В зал вошёл сквозняк, огарок метнулся и погас. На пороге стояли двое: рослый детина со сломанным носом и дубинкой у пояса и невысокий лысеющий человек в добротном суконном плаще, с кожаным кошелём на груди. Человек оглядел пустой зал, задержался на тарелках и остановил взгляд на Маренне.

Эйра пискнула и выронила ложку. Юр вскочил и встал перед сестрой.

Маренна побледнела так, что тонкий шрам у неё на щеке стал белым.

— Рано ты, Борг. Договор был до заката.

— Планы поменялись, вдова. — Борг шагнул внутрь, морщась на скрип половиц. — Господин Кроуф из «Золотого Вепря» до заката ждать не хочет. Он выкупает твой долг сегодня. И развалину эту заодно.

Он достал из-за пазухи свёрнутый пергамент с сургучом и хлопнул им по столу, рядом с недоеденным завтраком. Детина остался у двери, привалившись плечом к косяку, и дверь за собой не закрыл — так, чтобы холод шёл в зал.

— Тридцать серебряных на этот стол, Маренна. Или к полудню вы с выблядками отсюда вон.

— У меня до заката, — сказала она. — Ты сам писал.

— Я и перепишу.

Борг повёл носом, посмотрел на тарелки, на пар над ними, потом опять на неё, и в лице у него что-то поменялось — не подобрело, а стало внимательнее.

— Гостей кормишь? — спросил он. — Вон оно как. А говорила, платить нечем.

Арен отлепился от стойки. Пальцы, которые полчаса назад точно знали, что делать, сжались в кулаки и никакого другого применения себе не нашли.