Империя в огне 1914. Первый год войны

Пролог

Образ главного героя книги является собирательным многие молодые люди из мирной жизни добровольно шагнули в окопы первой мировой войны, руководствуясь любовью к Отечеству. В том числе и будущие ученые с мировым именем.

В честь Сергея Вавилова был назван кратер на Луне, несколько научных судов, выпущены почтовые марки, поставлены монументы и мемориальные доски…

Но самым лучшим памятником ему стал небольшой фотоальбом «Смотрю на войну», выпущенный к его 120-летию и сразу ставший библиографической редкостью в силу крошечного тиража. В альбоме – дневниковые записи, стихи, рисунки и фотографии прапорщика Вавилова, сделанные на фронтах Первой мировой.

И чтобы там ни говорили о русских боевых офицерах тех лихих лет, но три объекта на карте Луны названы именами младших офицеров Русской армии – прапорщиков Сергея Вавилова, Владимира Зворыкина и Юрия Кондратюка.

В общей сложности за первую мировую войну, в России, было произведено в офицеры около 220 тыс. человек, в том числе 78581 человек из военных училищ и 108970 из школ прапорщиков, то есть за три с лишним года больше, чем за всю историю русской армии до первой мировой войны.

Учитывая, что непосредственно после мобилизации, до начала выпуска офицеров военного времени численность офицерского корпуса составила примерно 80 тысяч человек, общее число офицеров составит 300 тысяч.

Из этого числа следует вычесть потери, понесенные в годы войны. Непосредственные боевые потери убитыми, умершими от ран на поле боя, ранеными, пленными и пропавшими без вести составили свыше 70 тысяч человек 71298, в том числе 208 генералов, 3368 штаб офицеров — и 67772 обер-офицера, из последних 37392 прапорщика.

Ротами, а во множестве случаев и батальонами повсеместно командовали офицеры военного времени, за частую это были мальчишки, бывшие еще вчера гимназистами и студентами, многие из которых к моменту февральского переворота, стали поручиками и штабс-капитанами, а некоторые даже и капитанами, в подполковники офицеры, выпущенные в военное время, как не получившие полного военного образования не могли производится. За весь период войны офицерский корпус сменился почти полностью, в пехотных частях сменилось от 300 до 500 % офицеров, то есть от трех до пяти раз в разных боевых частях менялся офицерский состав, в кавалерии и артиллерии — от 15 до 40 %

Такие данные приводятся в статистическом справочнике “Россия в мировой войне 1914–1918 годов в цифрах”, выпущенном уже в советской России в 1925 году.

Офицерский корпус к февралю 1917 года включал в себя большинство образованных людей в России, поскольку практически все лица, имевшие образование в объеме гимназии, реального училища и им равных учебных заведений и годные по состоянию здоровья были произведены в офицеры.

Поскольку традиции воинского воспитания в военно-учебных заведениях не прерывались, нельзя сказать, чтобы офицерство радикально изменилось по моральному духу и отношению к своим обязанностям. Подавляющее большинство офицеров военного времени не менее жертвенно выполняли свой долг, чем кадровые офицеры, и гордились своей принадлежностью к офицерскому корпусу.

Как вспоминал один из них: “Подумать только, что большинство из нас, были народными учителями, мелкими служащими, небогатыми торговцами, зажиточными крестьянами… стали «ваше благородие» … Итак, свершилось. Сейчас мы офицеры… Нет-нет, да и скосишь глаз на погон. Идущих навстречу солдат мы замечаем еще издали и ревниво следим, как отдают они честь.”

Глава 1 Петербург - Петергоф август 1914 года

С утра пятницы 31 июля, в мирной еще столице Российской Империи, по всему Санкт-Петербургу были развешаны объявления об общей мобилизации. Люди собирались у этих объявлений. К населению огромной державы, по степенно начинало приходить понимание, что война уже постучалась к ним в дом.

Иногда слышны были горестные всхлипы женщин, узнававших, что их мужья и сыновья наверняка уйдут на войну. Иногда какой-нибудь богомольный недавний крестьянин начинал часто-часто креститься, шепча побелевшими губами: «Спаси господи люди твоя!»

К вечеру питейные заведения были переполнены. Народец начиная еще с раннего утра, постепенно заполнял помещения, которые из своих дверей все с большей интенсивность выбрасывали потоки на улицу, пьяных мужиков, горланящих то разухабистые, то печальные песни, раздавался смех в пересмешку с размазывающими по лицам пьяными слезами.

В этот день, российский министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов отужинал и решил еще поработать. Следовало привести в порядок последние бумаги, чтобы будущие историки могли возложить всю тяжесть вины за развязывание страшной войны на германцев. То, что война будет страшной, не вызывало никакого сомнения у министра.

«Неужели Вильгельм испугается участия Англии в войне и в последнюю минуту откажется от своего вызова? — напряженно думал министр. — Как тогда его раззадорить, словно быка: на корриде, и выставить в роли покусителя на всеобщий мир? Ведь это весьма важно для всех систем союзов… На чьей стороне выступит, например, Италия? Итальянцы будут крайне возмущены, что союзники их не спросили о таком важном деле, как начало войны… И если сейчас союз Италии с Австро-Венгрией и Германией трещит и потихоньку разваливается, то бестактность Вильгельма подорвет его окончательно. Тем более что собственные интересы Италии в Средиземном море и на Балканах диаметрально противоположны австрийским…»

Старинные напольные часы красного дерева с бронзой в углу министерского кабинета мелодично отзвонили одиннадцать. Сазонов поднялся было с кресла, чтобы сложить депеши в сейф, но вошел секретарь и доложил, что германский посол граф Пурталес просит встречи.

«Вот оно, предъявление ультиматума! — удовлетворенно подумал министр. — Ура, Вильгельм решил стать виновником войны!»

— Приглашайте посла! — приказал Сазонов.

Граф Пурталес появился тотчас, словно стоял за дверью. Он почти бегом приблизился к столу министра. Обычно подтянутый и благообразный, с белесыми кроткими глазами, милой улыбкой, полускрытой в седой бородке клинышком и аккуратно подстриженных усах, о нимбом седых волос на полулысой продолговатой голове, граф теперь хочет изобразить гнев и возмущение, полагающиеся ему по сценарию, присланному из Берлина вместе с текстом ультиматума. Но ему плохо удается это, поскольку он всегда искренне и сердечно дружил с Сазоновым, с петербургским светом, где его любили и уважали.

Его «грозный» вид скорее похож на растерянность, в глазах посла стоят слезы, но он пытается говорить твердым голосом.

— Господин министр! — заявляет он. — Я уполномочен моим правительством потребовать от России прекращения всех ее мобилизационных мер как на германской, так и на австро-венгерской границе!.. Если российская мобилизация не будет прервана, то вся германская армия мобилизуется!..

Посол подчеркнуто смотрит на часы. На них — половина двенадцатого.

— Срок истекает ровно через двенадцать часов!

Как будто свалив тяжелую ношу, посол преображается. Из напыщенного, играющего в твердость посланника Германской империи он превращается в растерянного и жалкого старика.

— Согласитесь на демобилизацию! Согласитесь, на демобилизацию! Согласитесь, на демобилизацию!.. — бормочет он дребезжащим от волнения голосом и умоляюще смотрит на Сазонова.

Сазонов, которого перед приходом посла почти одолела нервная дрожь, теперь совершенно успокоился. Он твердо отвечает графу Пурталесу:

— Господин министр! Я могу лишь подтвердить то, что сказал вам сегодня его величество император Николай Второй. Пока останется хоть один шанс на предотвращение войны, пока могут быть продолжены переговоры с Австрией — Россия не будет нападать. Однако нам технически невозможно демобилизовать армию, не расстраивая всю военную организацию. Законность этого соображения не может оспаривать даже ваш генштаб!..

Пурталес делает жест отчаяния.

— Согласитесь на демобилизацию! — как заклятие произносит он.

Сазонов холодно смотрит на посла. Пурталес поворачивается и шаркающей походкой слабого человека уходит.

Петербург - Петергоф август 1914 года

1 августа

Субботний присутственный день чиновного Петербурга уже заканчивался, но германской ноты, подводящей черту под ультиматумом, предъявленным вчера, еще не было. По российскому министерству иностранных дел поползли слухи, что Вильгельм передумал, что возможно еще умиротворение Австрии и переговоры с Берлином. Многие из чинов дипломатического ведомства с этим и отправились на дачи.

Только к вечеру Сазонову доложили, что граф Пурталес вновь требует встречи. Министр понял, что решающий час наступил. Сергей Дмитриевич перекрестился на маленький образок, прежде чем из квартиры перейти в официальный кабинет.

Сняв перчатку, посол извлекает, из внутреннего кармана расшитого золотом мундира конверт из плотной белой бумаги с печатями, украшенными германским гербом, и торжественно, словно делая салют шпагой, передает его Сазонову.

Оба понимают, что момент передачи конверта с объявлением войны сам по себе не отворит реки крови. Она начнет литься лишь тогда, когда две военные машины столкнутся, когда войска войдут в соприкосновение. Два старых человека понимают, что очень многое их связывало лично и будет продолжать связывать, несмотря ни на что, ни на какие фронты, которые лягут между ними. Но символика акта такова, что оба вздрагивают, как от удара электрическим током, когда белый конверт переходит из руки посла в руку министра.

Сазонов — это нужно для истории — произносит снова свою фразу:

— Вы совершаете преступное дело!

— Мы защищаем нашу честь! — с дрожью в голосе говорит посол. Он крайне расстроен и еле стоит на ногах.

Сазонов открывает конверт и читает текст об объявлении войны. Нота коротка. Ему бросается в глаза сначала последняя, самая существенная фраза:

«Его величество германский император, мой августейший монарх, от имени империи принимает вызов и считает себя в состоянии войны с Россией!»

Перейдя к вводной части, Сазонов видит вдруг в скобках два варианта формулировок. Изумлению министра нет предела. Ведь небрежность переписчиков делает ноту не документом, творящим историю, а посмешищем, заодно и чиновников посольства, выпустивших ее в таком виде.

Сазонов зачитывает вслух эти два варианта.

Затем министр в упор смотрит на посла и удивленно поднимает одну бровь.

Пурталес сам поражен и не может сказать ни слова. Он то краснеет, то бледнеет, в глазах его начинают блестеть слезы.

Сазонов заканчивает чтение и торжественно изрекает:

— Проклятие народов падет на вас!

— Мы только защищаем нашу честь! — снова, но уже шепотом повторяет граф Пурталес.

— Ваша честь не была затронута, — с пафосом продолжает Сазонов. — Вы могли одним словом предотвратить войну, но вы не хотите этого! Помните, что существует божественное провидение, и оно вас накажет!

— Это правда, существует божественное правосудие!.. И оно накажет вас!.. Божественное правосудие! — бормочет растерянный и подавленный посол.

Почти себя не контролируя, бедный Пурталес направляется к раскрытому окну и останавливается, уткнувшись в штору. Старый слабый человек тихо плачет, скрыв лицо от министра.

— Мог ли я знать, что так закончится мое пребывание в России?! — слышно сквозь рыдания.

Сазонов подходит к нему, чуть обнимает за плечи и пытается успокоить старого друга, ставшего теперь врагом.

— Дорогой граф, я никогда вас не забуду… Давайте теперь простимся как добрые знакомые… — предлагает Сазонов.

— Прощайте, прощайте!.. — обнимает его Пурталес.

Никто в Петербурге еще не знает, что с этого часа Россия находится в состоянии войны с Германской империей.

2 августа

На кануне в субботу вечером весь Петербург уже знал, что Германия объявила войну России. К трем часам дня в воскресенье офицеры гвардии Петербургского военного округа, и высшие сановники империи были созваны в Зимний дворец на торжественный молебен и акт объявления войны Германии. Приказано явиться в походной форме, государственным деятелям — в парадных мундирах.

Утро началось колокольным звоном во всех церквах, толпы чисто одетой публики сбирались из всех частей города на Невский, Миллионную, на Дворцовую площадь и на набережные Невы.

На утро, 2 августа 1914 г., царь издал указ о начале военных действий. Это был сверкающий, жаркий летний день. Дворцовая площадь, одна из самых больших в Европе, была переполнена тысячами изнывающих от зноя зевак, толпами возбужденных людей, несших флаги, иконы, ожидающих появления монарха, чтобы в его присутствии выразить свои патриотические чувства. На той стороне Невы, куда царь должен был прибыть из Петергофа, тысячи людей толпились на мостах и набережных реки, распевая и выкрикивая приветствия. Нева была покрыта яхтами, пароходами, парусниками, рыболовецкими суденышками, лодками с поднятыми флагами и с многочисленными зрителями на борту.

Когда император и императрица спустились на набережную Невы, прокатились волны приветственных криков: "Батюшка, батюшка, веди нас к победе!" Николай был одет в парадный мундир пехотного полка, Александра Федоровна - в белое платье. Она подняла поля своей нарядной шляпы, чтобы народ мог видеть ее лицо. Четыре великие княжны шли за царем и императрицей. Царевич, еще не поправившийся после несчастного случая на "Штандарте", остался в Петергофе.

Вступив во дворец, царь и императрица медленно проследовали по большой лестнице и широким коридорам дворца, заполненным людьми. Николай Александрович проходил сквозь толпу, кланяясь и кивая. Мужчины и женщины падали на колени и восторженно пытались поцеловать его руку. Богослужение состоялось в огромном беломраморном Николаевском зале, где в мерцании свечей собралось 5 тысяч человек. Алтарь, воздвигнутый в центре зала, был украшен знаменательной святыней - иконой Владимирской Божьей Матери...

После окончания этой церемонии царь и императрица вышли к народу, собравшемуся за стенами дворца. Когда они появились на задрапированном красными полотнищами высоком балконе, огромная толпа опустилась на колени. Николай поднял руку и попытался заговорить. Передние ряды затихли, но в последних возбуждение и движение людей были слишком велики, и слова царя потонули в шуме. Потрясенный Николай опустил голову. В ответ люди под влиянием переполнявших их чувств запели национальный гимн, мелодия которого была использована Чайковским в финале "Торжественной увертюры 1812 года", - "Боже, царя храни".

Сжав руки друг друга, человек в военной форме Император Самодержец, и женщина в белом платье российская Императрица стояли на балконе и плакали вместе с народом. "Для тех, кто стоял тогда на коленях, - сказал Палеолог, - царь был действительным самодержцем - военным, политическим и религиозным диктатором, абсолютным хозяином души и тела народного". И так было по всей империи: взрыв воодушевления, толпы народа на улицах, смех, слезы, пение, возгласы, поцелуи. Волна патриотизма захлестнула Россию. Рабочие оставляли красные революционные флаги и брали в руки иконы, портреты царя. Студенты покидали университеты и добровольно уходили в армию. Офицеров, встречавшихся на улицах, восторженно качали на руках.

В Санкт-Петербурге каждый день проходили демонстрации в поддержку царя и союзников. Из окна французского посольства Палеолог наблюдал массовую процессию людей с флагами, иконами и возгласами "Да здравствует Франция!" Отмечая крепнущий антигерманский союз, Палеолог, с присущим ему галльским вниманием к внешним деталям, отмечает, что "флаги трех наций слились в одно целое. Состоящие из одинаковых цветов - синего, красного и белого, - они представляют собой живописное и впечатляющее свидетельство союзной коалиции".

В германское посольство, огромное гранитное здание, увенчанное двумя могучими скульптурами коней, ворвалась, как это и предсказывал граф Пурталес, разъяренная толпа. Однако вопреки тому, что предвидел посол, гнев толпы был направлен не против собственного правительства, но против Германии и самого германского посла. Захватив здание, толпа выбила окна, разодрала ковры и, поломав и разбив, выбросила на улицу не только мебель, фарфор, старинное стекло, но и принадлежавшую лично Пурталесу бесценную коллекцию мрамора времен Ренессанса и бронзу. Конные статуи на крыше были обвязаны веревками, сотни рук схватили и потянули их. Вздыбленные кони кайзера с грохотом упали на мостовую.

В эти первые дни войны патриотизм населения был тесно связан с уже укоренившейся ненавистью к немцам. "За веру, царя и Отечество" и "На защиту святой Руси" - эти призывы охватили казармы, фабрики, деревни.

Война была объявлена, но пока оставалась в России понятием, отвлеченным. Лишь огромные толпы мобилизованных у воинских присутствий, безоружные колонны будущих солдат, нестройно шагающих в казармы и на железнодорожные станции, бесконечные молебствия духовенства во всех храмах о победе постоянно напоминали о ней.

Царская семья собиралась в Москву, чтобы, как писали газеты, «по обычаю державных предков, искать укрепления духа в молитве у православных святынь московских».

Наголо бритый маленький надутый человек, представляющий республиканскую Францию при дворе российского самодержца, не знал покоя со дня объявления Германией войны России. Война в его стране не была еще юридически свершившейся, но Палеолог уже развил бурную деятельность в петербургских салонах и со своими осведомителями.

С утра он завтракал в Царском Селе у великого князя Павла Александровича и его морганатической супруги графини Гогенфельзен в присутствии члена Государственного совета Михаила Стаховича, насквозь пропитанных идеями трогательной дружбы с Францией. Господа французские симпатизеры без малейшей утайки отвечали на вопросы любознательного посла, характеризуя ему взгляды и правых, и левых в Государственной думе и в Государственном совете, и среди своих знакомых, и среди знакомых знакомых….

В четыре часа посол ехал на свидание со своим штатным осведомителем господином Б. из «прогрессивных кругов» и допрашивал его о том, как проходит в стране мобилизация, нет ли инцидентов в воинских присутствиях, как народ реагирует на войну. Он с удовлетворением узнавал, что никаких беспорядков нет, что лишь на редких фабриках и заводах продолжаются забастовки. Правда, для этого полиции пришлось пересажать всех известных ей большевиков и сослать их в Сибирь. Правда, еще не арестованные большевики продолжают утверждать, что война приведет к торжеству пролетариата. Но это в данный момент посла совершенно не заботило… Зато все либералы, радикалы, прогрессисты и даже такие крайние демократы, как меньшевики, — все объединились под патриотическими знаменами и приготовились воевать за интересы великой Франции до последней капли крови русского мужика…

Сегодня, направляясь на виллу «Александрия» для аудиенции, которую ему устроил Сазонов, а после этого во дворце Знаменки, где находился пока верховный главнокомандующий, посол хотел, как бы подвести итог своим наблюдениям и сообщить в Париж президенту и другу Пуанкаре о том, как блестяще он выполняет в Петербурге его поручение.

В сопровождении церемониймейстера господин посол прибыл на придворной яхте «Стрела» к причалу Петергофа. Его уже ожидала карета с адъютантом императора и скороходом в пышных одеждах XVIII века. Утомленный качкой, посол втиснулся в карету, и резвые кони понесли его к «Александрии».

Летний дворец русского царя утопал в цветах. Перед ним расстилалась гладь Финского залива.

Через несколько минут, показавшихся Палеологу часами — так он хотел скорее увидеть императора, — посла пригласили в кабинет царя.

Николай Романов был в походной форме. Он стоял у окна, потирал себе висок, словно мучимый мигренью.

Посол почтительно поклонился монарху и ждал, что его пригласят сесть. Но царь словно забыл о кожаных креслах, стоящих в кабинете, и продолжал стоять. Послу тоже пришлось стоять.

— Я хотел, — негромко заговорил Николай, — выразить вам свое удовлетворение позицией Франции. Показав себя столь верной союзницей, ваша страна дала миру незабвенный пример патриотизма и лояльности. Прошу вас, господин посол, передать правительству Франции и особенно моему другу президенту сердечную благодарность…

«Неужели это все, ради чего я качался на яхте и ждал в приемной?..» — недовольно думает посол, но с умилением старого дипломата льстивым голосом произнес ответную речь.

— Правительство республики будет очень тронуто благодарностью вашего величества, — начинает Палеолог, заведомо зная, что российский самодержец терпеть не может даже слово «республика». Но посол подчеркивает именно его и продолжает, искусно придавая голосу волнение, которого вовсе не испытывает. — Мое правительство заслужило ее тою быстротой и решительностью, с которыми выполнило союзнический долг, когда убедилось, что дело мира погублено…

Палеолог хорошо знает, что произносит лживые и пустые слова, поскольку Франция еще никакого своего союзнического долга не выполнила, а, наоборот, делала и делает все, чтобы заставить Россию осуществить тот план военных действий, который будет выгоден Франции и совсем не выгоден России.

— В роковой день, когда бессовестный враг объявил войну России, — патетически восклицает посол, — мое правительство не колебалось ни единого мгновения…

— Я знаю, знаю… Я всегда верил слову Франции… — перебивает посла Николай. Подбирая слова, царь медленно и задумчиво выражает надежду, что соединенной мощью Антанты через три-четыре месяца Срединные империи будут повержены.

Палеолог согласен с государем, но искусно переводит разговор на опасности, которые угрожают Франции. Немцы еще не начали наступление на Париж, они топчутся в Люксембурге и застряли у фортов Льежа в Бельгии, но посол не жалеет усилий, чтобы толкнуть не отмобилизованную русскую армию на крепости Восточной Пруссии и Торн, дабы оттянуть германские корпуса на восток.

— Милый посол, не волнуйтесь так, — отвечает на паническую тираду Палеолога Николай. — Как только закончится мобилизация, я дам приказ идти вперед. Мои войска рвутся в бой. Наступление будет вестись со всею возможной силой. Вы, впрочем, знаете, что великий князь Николай Николаевич обладает необычайной энергией…

Посол доволен. Он получил заверения самодержца, о которых сегодня же сообщит шифрованной телеграммой в Париж. Кроме того, он имеет основание говорить об этом во всех салонах. Результат неплохой, и Палеолог с удовольствием болтает еще о том о сем. Николаю беседа не доставляет особенного удовольствия, но он поддерживает ее, демонстрируя свои знания военной техники, наличного состава германской и австро-венгерской армий, позиций Турции и Италии…

Неожиданно Николай замолкает, нерешительно мнется и вдруг заключает посла в объятия.

— Господин посол, позвольте в вашем лице обнять мою дорогую и славную Францию.

Так же внезапно царь отпускает посла, и Палеологу становится ясно, что аудиенция окончена.

фронтовые сводки за август

4 августа 1914 Началась Восточно-Прусская операция.

5 августа 1914 Началась Галицийская битва.

7 августа 1914 Встречное сражение между русской и германской армиями у города Гумбиннен.

8 августа 1914 начинается сражение у Шарлеруа, - английские и французские воска отступают.

9 августа 1914 Сражения при Намюре и Монсе

10 августа 1914 Победа России при Франкенау в Восточной Пруссии. Началась Люблин-Холмская операция, наступление 4-й и 5-й русских армий Юго-Западного фронта против 1-й и 4-й австро-венгерских

11 августа 1914 Британские и бельгийские войска начинают отступление от Монса

13 августа 1914 Германия наносит поражение России в сражении при Танненбергe в Восточной Пруссии

17 августа 1914 Германия захватывает Амьен.

24 августа 1914 Сражение в Мазурских болотах, Восточная Пруссия. Германские части отпросили русские войска.

26 августа 1914 Львовское сражение. Русские войска занимают Львов, четвертый по величине город Австро-Венгрии.

31 августа 1914 продолжилось наступление французских и английских армий на реке Эна в Северной Франции.

Глава 2 Москва сентябрь 1914

Студент Головин Алексей Михайлович сдал экстерном последний экзамен за полный курс прикладной математики Московского Университета и на днях получил диплом об окончании этого самого учебного заведения. Собственно, в этом ни чего из ряда вон выходящего не было, за исключением одного обстоятельства, молодому человеку, окончившему Университет было девятнадцать лет и этот подающий большие надежды студент умудрился закончить учебу за три года вместо положенных пяти. Его преподаватели доценты и профессора не могли не нарадоваться на перспективного ученика, схватывающего любой учебный материал на лету, и предрекали в будущем блестящею научную карьеру.

Еще вчера сам юный вундеркинд был полон планов по своей научной карьере, и действительно задел его научной работы был достаточно внушительным, а главное перспективным.

И вот буквально полчаса назад все рухнуло. Нет в его научной карьере ничего не изменилось, изменилось желание вообще чем-либо заниматься, Молодой человек брел по улицам шумного города в подавленном состоянии, не замечая вокруг себя ни чего. В его душе поселилось отчаяние.

Его бесцеремонно выставили из дома профессора, его любимого учителя, а за что за то, что он посмел высказать негативно о войне. Нет он не был пацифистом, и всей душой желал победы русскому оружию, но он интуитивно чувствовал, что это война закончится для России большой бедой, что и высказал прилюдно. В результате чего был обвинен в трусости и чуть ли не в предательстве Отечеству. А главное его первая и пока единственная любовь Верочка дочка профессора, презрительно ему высказала, что пока за него льют свою кровь русские люди, он смеет рассуждать о поражении в войне России. И сделала презрительное замечание уж не германский ли шпион господин Головин.

Его отчаянию не было предела, позор и обида мешала сосредоточится и взять себя в руки, хотелось кричать, люди вы меня просто не поняли…

В кармане студенческого сюртука рука нащупало какое-то письмо, в голове всплыло как доцент Кислицын на выходе из дома сунул ему конверт. Алексей припомнил слова поддержки доцента, в запале пропущенные мимо ушей, что мол он верит в него и что мол Алексей еще докажет, что не трус и не предатель, а он его добрый знакомый ему в этом окажет услугу. Вот рекомендательное письмо на конверте адрес, по предъявлению сего письма ему помогут вступить в ряды защитников Отечества.

Так стоп, вдруг неожиданно, как с ним всегда и бывало, пришло прозрение и понимание, что он стал жертвой интриги. Вся картинка сложилась, ну какой же он дурак. Этот доцент давно и безнадежно ухаживал за Верочкой. И сегодня это он собственно спровоцировал его на откровенность по поводу войны.

Алексею с самого начало не нравился патриотический шапкозакидательский угар пронизавший российское общество. И он не однажды среди своих знакомых критически высказывался по этому поводу, а вот сегодня его как мальчишку подловили.

Ну что же, решение принято иду вступать в ряды защитников Отечества, все лучше, чем слыть трусом. Как говорится высоким штилем, одену форму императорской армии. Заявлюсь в дом к профессору, вот тогда посмотрим, что скажет Верочка. Но мой ответ будет однозначным, иду сложить голову за Россию, пусть эта ура патриотка…

Алексей не додумал что же такого скажет и сделает его вчерашняя любовь, ему стало легче от принятого решения, и он уже как-то неожиданно бодро пошагал по указанному адресу. Расставаясь на ходу со всеми своими мечтами, планами, мыслями, вчерашней своей гражданской жизни, он даже ощутил некое волнительное чувства скорых перемен.

Адресом, указанным на конверте оказалось присутственное место на Кутузовском, где на первом этаже разместилась комиссия по призыву. Штабс-капитан Ковальчук к кому следовало обратится, оказался невысоким толстячком, с пышными усами и неиссякаемой энергией. Кабинет, на двери которого висела табличка “Уполномоченный штабс-капитан Ковальчук”, по углам и стенам, был завален какими-то папками, что сильно сокращало жизненное пространство для хозяина кабинета. Не успев закрыть дверь в кабинет, Алексей практически у порога нос к носу столкнулся со штабс-капитаном, который удивительно для своей комплекции сноровисто выскочил из-за стола и буквально в несколько стремительных шагов оказался рядом с посетителем.

- Ну-с, молодой человек, с чем пожаловали?

Алексей молча протянул конверт. Живчик энергично вскрыл конверт и углубился в содержимое письма.

- М-да, и так голубчик, вы желаете стать добровольцем и так сказать грудью защищать Отечество? Ну что ж, ну что ж, похвально, похвально. Разрешите взглянуть на ваши документы.

Алексей так же молча вытащил из внутреннего кармана сюртука паспорт и диплом и протянул штабс-капитану.

Тот взяв протянутое, уже не спеша вернулся за стол и стал тщательно изучать поданные документы.

- Вам любезный, еще рановато в армию. Вам девятнадцать, а в армию призывают с двадцати одного годика, так вот-с, милейший Алексей Михайлович.

Наконец подал голос штабс-капитан, при этом задумчиво барабаня пальцами по столу, и глядя куда-то по верх головы посетителя.

- Но с другой стороны, если нельзя, но очень хочется, то почему бы и нет, так вам очень хочется?

Алексей не подавая голос, кивнул головой.

- Вижу, вижу, любезный, на вашем юном лице так и читается…

Что там прочитал хозяин кабинета на лице посетителя, так и осталось загадкой, так как штабс-капитан уже энергично что-то писал.

- в общем так-с, мой юный друг.

Закончив писать обратился он к Алексею.

- По указу его Императорского величества от 18 сентября сего года, предписано организовать школу прапорщиков для пополнения младшего офицерского состава и сейчас как раз идет набор в эту школу. Вот вам направление, ступайте по указанному адресу и становитесь юнкером этой замечательной школы, и не благодарите мой юный герой.

При этих словах он сунул Алексею его документы и очередной конверт, похлопал по плечу, развернулся и сел за стол, не обращая уже никакого внимания на посетителя.

Алексею только и оставалось не слышно ретироваться. Выйдя из кабинета он слегка ошарашенно от приема штабс-капитана, повертел конверт, прочитал адрес и двинулся в заданном направлении.

Вечером того же дня, смертельно уставший, от всех произошедших событий, круто изменивших судьбу Алексея, наконец добрался до дома. В школе отдав предписания в кадры, оставив там же паспорт, в замен получив на руки документ, утверждающий, что он является юнкером школы прапорщиков, расписался в журнале, с уведомлением о том, что ему надлежит явится первого октября по указанному адресу, а также пройдя собеседование со штабс-капитаном Ротмистровым, наконец отбыл домой, как оказалось у него еще была неделя мирной жизни.

Дома его встретили взволнованные долгим его отсутствием тетушки. Он был сирота, родителей ему заменили две его тетушки, младшие сестры отца и матери, которые с его рождения и занимались его воспитанием и души не чаяли в своём Алешеньке. Собственно, они и были его семьёй.

По иронии судьбы обеих тетушек звали одинаково, Мария Алексеевна, его и назвали в честь их отцов, а его дедов, и обе были вдовами не имеющие своих детей, по этой причине обе и отдали ему свою материнскую любовь.

Но на этом их одинаковость и заканчивалась, это были две противоположности, как чисто внешне, так и по характерам. Старшая, сестра отца, была внушительных размеров, строгая и властная. Вдова купца, с деловой хваткой, но в то же время набожная, установившая в доме строгие православные порядки. Она и вела все хозяйственные дела в семье. Младшая, сестра матери, была классической русской красавицей, но на фоне старшей выглядела миниатюрно. Вдова профессора, интеллигентка и дворянка, презиравшая всякое хамское мужичьё, как она выражалась, в пылу споров со старшей тетушкой. Друг с другом они постоянно были в чем ни будь да не согласны, но примиряла их, и даже объединяла неустанная забота об ихнем ненаглядном мальчике. Тем более что это ихнее сокровище постоянно попадало в какие ни будь неприятности, в силу своей непоседливости и любознательности.

И действительно с самого раннего детства, с Алексеем постоянно случались приключения на грани жизни и смерти. То из колыбели не понятно каким образом выпадет, то с крыши дома свалится, то в деревенском пруду тонуть начнет, то молнией ударит, то на скаку веткой с коня собьёт, то еще что чрезвычайное случится.

С раннего детства к нему отцом был приставлен дядька, старый вояка и бывший денщик отца, из казаков, для присмотра и сохранения чада, а также для воспитания мужского характера в сыне. Вот старый Михалыч постоянно его откуда ни будь и доставал, то из пруда, то из-под коня, а заодно всякие воинские казачьи науки мальцу преподавал, как наказал дядьке его отец. По началу тетушки были возмущены таким подходом к воспитанию ребенка, со стороны отца, но со временем, все устоялось, так как увидели, что старый вояка оберегает мальца и относится к нему со всем бережением, так Михалыч и стал неотъемлемой частью семьи.

Вот в таком душевном и любящем треугольнике тетушек и дядьки, он и воспитывался, впитывая в себя все то что давали эти три по-своему неординарных человека, душевную заботу, тягу к наукам и любовь.

Мария Алексеевна старшая привила веру православную и деловую хватку, Мария Алексеевна младшая раскрыла способности к языкам и физико-математическим наукам, а также в целом интерес к научному творчеству, Михалыч же, воспитал физически крепким телом и обучил пластунским казачьим боевым навыкам, в которые составной частью и входило умение выживать в критических условиях, на грани жизни и смерти.

От услышанной новости, что ихнее ненаглядное чадо поступило в школу прапорщиков, по началу впали в ступор. Первой опомнилась Мария Алексеевна старшая, слегка всплакнув, она тут же ринулась готовить мальчика, как она выразилась, на войну. Мария Алексеевна младшая сначала вцепившись ему в руку, потребовала, выкинуть эти глупости из головы иначе Россия потеряет великого ученого, но затем, поняв, что все бесполезно, ушла в гостиную, примостившись на диване, зарыдала в голос, с причитанием: “на кого же ты нас покидаешь”, как обыкновенная русская баба. Алексей же стоя по среди гостиной, просто растерялся от такой реакции младшей тетки, у которой ни разу в жизни не видел ни одной слезинки. Выручил как всегда старый Михалыч. Слегка приобняв за плечи, говоря:” Пошли Лексей, пущай Марья Лексевна порыдает, такое бабье дело провожать казака на войну”, повел его в свою комнату.

Алексей послушно шагнул следом за Михалычем, чувствуя, как в груди теснится ком: видеть плачущую Марию Алексеевну младшую было куда тяжелее, чем выслушивать упрёки или даже презрение Верочки. В комнате дядьки пахло кожей, конским потом и крепким табаком — запах, который с детства ассоциировался у него с надёжностью, с тем, что «всё будет по-правильному».

Михалыч усадил его на сундук у окна, сам сел напротив на табурет, снял фуражку, помял её в больших, загрубевших пальцах и тихо сказал:

— Ну, рассказывай. С чего вдруг такая горячка? Вчера ещё про интегралы да про ряды всякие толковал, а нынче — в юнкера.

Алексей хотел было ответить резко, мол, не горячка, а честь, но слова застряли. Вместо этого он выпалил всё подряд: про ссору в доме профессора, про язвительные слова Верочки, про то, как доцент Кислицын будто нарочно подтолкнул его к этим словам, и как потом, уже в кабинете штабс-капитана, вдруг стало ясно, что его просто ловко подставили.

— Подлость, Михалыч… чистая подлость. А если я не пойду, так и будут шептать: трус, предатель. А я не таков.

Старый казак слушал, не перебивая, только кивал иногда, да хмурил густые седые брови. Когда Алексей замолчал, он помолчал ещё немного, будто взвешивая каждое слово, а потом спокойно произнёс:

— Значит, не от страха идёшь, а от обиды да от нужды честь свою отстоять. Это по-нашему, по-казачьи. Но запомни, Лексей: честь не сапогом по грязи топтать, её делом доказывать. А война — она не про красивые слова, она про терпение, про расчёт, про то, чтоб своих не подвести.

Он встал, подошёл к сундуку, откинул крышку и достал оттуда старый, потемневший от времени ремень с латунной пряжкой.

— Вот, держи. Этот ремень ещё с турецкой кампании, отец твой на нём крест заслужил. Пусть будет при тебе. И ещё вот… — Михалыч протянул ему небольшой кожаный мешочек. — Соль, кремень, огниво, иголка с ниткой, кусочек воска. Мелочь, а в походе дороже золота. Научился ли ты, как огниво бить, чтоб искра сразу пошла?

Алексей кивнул, принимая вещи с почтительным трепетом.

— Научил ты, Михалыч. И как ветку на растопку ломать, и как костёр без дыма разводить, и как по следу читать…

— Хорошо, — кивнул дядька. — Значит, не всё зря. А теперь слушай дальше. В школе прапорщиков тебя будут учить по уставу, по науке, и это правильно. Но помни: устав — это про строй и про команду, а жизнь — она хитрее. Там, где устав молчит, казак своим умом живёт. И если когда-нибудь придётся выбирать между тем, чтоб красиво выглядеть перед начальством, и тем, чтоб спасти своих, — выбирай своих. Всегда.

В дверях тихонько появилась старшая Мария Алексеевна. На ней был тёмный платок, лицо строгое, но уже без слёз. В руках она держала свёрток.

— Я тут собрала тебе, Алёшенька… бельё чистое, носки шерстяные, сухари домашние, банку мёда. И ещё… — она достала из-за спины небольшую иконку Николая Чудотворца в серебряном окладе. — Пусть святой тебя хранит. И помни: дом твой здесь. Что бы ни случилось, мы тебя ждём.

Алексей поднялся, взял свёрток, потом прижал к груди иконку, и голос его дрогнул:

— Спасибо, тётушка… Я не подведу.

Она коротко кивнула, будто боясь снова расплакаться, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Михалыч снова сел рядом, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Неделя у тебя есть. Давай-ка завтра с утра пораньше выйдем за город, пройдемся по лесу, потренируемся, как ты помнишь старые уроки. Чтоб рука не забыла, а голова не зачерствела от книжной премудрости.

Алексей улыбнулся впервые за этот тяжёлый день — слабо, но искренне.

— С радостью, Михалыч. Хоть сейчас бы пошёл.

— Сейчас не надо, — мягко остановил его дядька. — Сейчас иди к младшей тётушке. Посиди с ней, скажи что-нибудь простое, доброе. Пусть увидит, что ты не чурбан бесчувственный, а всё тот же её Алёша, что книжки любил и над задачами голову ломал. А потом — спать. Сил наберись. Они тебе скоро ой как понадобятся.

Алексей постоял ещё минуту, вдыхая знакомый запах комнаты, словно стараясь удержать в памяти этот миг тишины и заботы, а потом вышел в коридор. В гостиной младшая Мария Алексеевна всё ещё сидела на диване, уткнувшись в платок, но когда он тихо позвал её по имени, она подняла покрасневшие глаза, протянула к нему руки, и он опустился перед ней на колени, прижался лбом к её ладони и прошептал:

— Простите меня, что заставил вас плакать. Но я должен. Не ради славы, не ради того, чтоб кому-то что-то доказать… а потому что иначе я сам себе перестану верить.

Она погладила его по волосам, как делала, когда он был маленьким и разбивал коленки, и тихо сказала:

— Ты всегда был упрямым, Алёша. Но и добрым. И умным. Пусть Бог хранит тебя, мой мальчик. И пусть эта война поскорее закончится, чтобы ты вернулся и снова сидел у камина с книгой, а не с винтовкой.

Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и остался сидеть рядом, пока сумерки не сгустились в комнате, а дом не наполнился тишиной, в которой слышалось только тихое дыхание любимых людей — тех, ради кого стоило идти вперёд, даже если впереди ждала неизвестность.

Ночь опустилась на город незаметно, будто кто-то тихо накинул на крыши тёмный шерстяной платок. В доме было тихо, только изредка поскрипывали половицы да потрескивала в гостиной остывающая печь. Алексей сидел в своей комнате у окна, прижимая к груди иконку, которую дала старшая тётушка. На столе лежал ремень с латунной пряжкой — тяжёлый, основательный, словно обещание: теперь всё будет всерьёз.

Он развернул мешочек, что вручил Михалыч, и по очереди разложил на столе его содержимое: кремень и огниво лежали рядом, как старые знакомые; иголка с ниткой поблескивала тонким стальным боком; кусочек воска казался совсем пустяковым, а между тем Алексей помнил, как Михалыч учил им пропитывать нитки, чтобы не гнили и не рвались в сырость; соль в мешочке пахла домом и дорогой одновременно. Алексей улыбнулся краем губ: старый казак ничего не делал наполовину. Даже эта «мелочь» была продумана до последней крупинки.

В соседней комнате тихо перешёптывались тётушки. Он не разбирал слов, но слышал интонации: старшая говорила твёрдо, почти по-деловому, младшая всхлипывала и тут же обрывала себя, стараясь говорить спокойнее. Алексею вдруг стало стыдно за то, что он принёс в их привычный, уютный мир эту внезапную бурю. Сколько раз они укладывали его спать, сколько раз вытирали слёзы после очередной беды, сколько раз Михалыч ворчал, что «этот мальчишка будто магнитом к неприятностям тянется». А теперь он сам, своими руками, шагнул туда, где неприятностей будет не на одну жизнь.

Он подошёл к книжному шкафу и провёл пальцами по корешкам: учебники по математике, труды по физике, несколько томов по философии — всё, что составляло его прежний мир. Ещё неделю назад он собирался писать статью, которую профессор обещал показать академикам. Ещё неделю назад будущее виделось как лестница из ступеней: защита, преподавание, исследования, может быть, даже собственная лаборатория. Теперь эти планы казались чем-то хрупким, словно сделанные из тонкого стекла, которое рассыпалось от одного резкого слова.

Алексей достал из ящика стола тетрадь, где были наброски его работы. Листы были исчерканы формулами, пометками, стрелками, связывающими идеи. Он долго смотрел на них, потом аккуратно сложил тетрадь и убрал в самый дальний ящик. Не потому, что отказывался от науки, а потому, что сейчас это было как будто не про него. Сейчас ему предстояло учиться другому: держать строй, слушать команду, видеть опасность раньше, чем она ударит. И, возможно, спасать тех, кто окажется рядом.

За окном прошуршали шаги — это вернулся Михалыч. Он ходил на рынок, договаривался насчёт сапог и шинели: «Не жди казённого, казак сам о себе думает». В прихожей он громко постучал сапогами, сбивая уличную грязь, и крикнул:

— Алёша, ты не спишь? Иди сюда, погляди, что принёс.

Алексей вышел в коридор. Михалыч стоял в свете лампы, расстёгивая тулуп, а рядом на лавке лежали аккуратно сложенные вещи: добротные сапоги из толстой кожи, шинель с подкладкой, шарф из грубой шерсти.

— Примерь, — коротко велел дядька. — Завтра с утра пойдём, как договаривались, а в этом по лесу не походишь. Да и потом пригодится.

Алексей накинул шинель — она пахла новой тканью и чем-то терпким, будто предчувствием дороги. Сапоги оказались впору, тяжёлые и надёжные. Он посмотрел на Михалыча, и в горле снова встал тот самый ком, который весь день мешал говорить.

— Спасибо, Михалыч… Я даже не знаю, как…

— Не надо благодарностей, — перебил его дядька, но голос у него был мягкий, без обычной строгости. — Это не подарок, это снаряжение. Казак без снаряжения — как книга без обложки: вроде и есть, а не держится. А теперь давай чаю попьём, да я тебе ещё кое-что расскажу. Не про устав, не про команды, а про то, как в лесу тишина говорит. Иногда она громче любого приказа.

Они сели у печи, и Михалыч стал рассказывать про старые походы, про то, как по одной сломанной ветке можно понять, кто прошёл — свой или чужой, как ветер шепчет, откуда ждать снега, как по звуку шагов отличить усталость от страха. Алексей слушал, кивал, запоминал каждое слово, и с каждым рассказом в нём будто что-то становилось твёрже, словно из растерянного юноши понемногу проступал тот, кем ему предстояло стать.

А за стеной, в гостиной, младшая тётушка всё ещё сидела у окна, глядя в темноту, будто надеялась разглядеть в ней хоть какой-то знак, что всё будет хорошо. Старшая тётушка накрыла её плечи пледом и тихо сказала:

— Он у нас крепкий, Марья. Не из тех, кто ломается. И дядька его не оставит без присмотра, хоть и далеко будет.

Младшая тётушка кивнула, не поворачиваясь, и прошептала:

— Пусть только вернётся. Хоть какой-нибудь, лишь бы вернулся.

И в эту минуту Алексей, сидя у тёплой печи рядом с Михалычем, вдруг понял: он идёт не только за своей честью. Он идёт, чтобы однажды снова открыть эту дверь, увидеть их обеих, услышать ворчание старшей и тихий голос младшей, почувствовать запах дома, который ни с чем не спутаешь. И ради этого стоило пройти через всё, что ждало впереди.

фронтовые сводки за сентябрь

1 сентября 1914 Союзники освобождают Реймс.

2 сентября 1914 В Тихоокеанском регионе, в германской Новой Гвинее, немецкие части сдаются британским войскам. Сражение на Эна. Союзники атакуют германские позиции. Пехота начинает рыть окопы.

4 сентября 1914 «Бегом к морю» назвали операцию, когда союзнические и германские войска пытались обойти друг друга с фланга. В результате Западный фронт протянулся от Северного моря через Бельгию и Францию до Швейцарии.

5 сентября 1914 Началась Августовская операция (первая) - наступательная операция в районе польского города Августов русских армий против немецкой армии.

14 сентября 1914 Русские войска переходят Карпаты и вторгаются в Венгрию. Город Дуала в германском Камеруне захвачен британскими и французскими войсками.

15 сентября 1914 Первое сражение за Варшаву - Варшавско-Ивангородская операция. Германские и австрийские войска атакуют русские позиции с юга, но вынуждены отступить.

18 сентября 1914 Турция закрывает Дарданеллы для прохода судов.

26 сентября 1914 Антверпен захвачен германскими войсками.

29 сентября 1914 На Западном фронте начинается первое сражение у Ипра, Бельгия, в ходе которого германские части пытаются прорвать оборону союзнических войск.

Глава 3 Москва Школа прапорщиков октябрь 1914 года

Первые дни учебы показались Алексею суетными и бестолковыми.

Будущим младшим командирам действующей армии преподавали азы военной науки в соответствии с реалиями современной войны: стрелковое дело, тактику, окопное дело, пулеметное дело, топографию, службу связи.

Также они изучали воинские уставы, основы армейского законоведения и административного права, проходили строевую и полевую подготовку.

Обычный распорядок дня в школе прапорщиков выглядел следующим образом:

в 6 утра подъем, подававшийся трубачом или горнистом; с 6 до 7 утра время для приведения себя в порядок, осмотра и утренней молитвы; в 7 часов утренний чай; с 8 утра и до 12 дня классные занятия по расписанию; в 12 часов завтрак; с 12.30 до 16.30 строевые занятия по расписанию; в 16.30 обед; с 17 до 18.30 личное время; с 18.30 до 20.00 приготовление заданий и прочитанных лекций к следующему дню; в 20.00 вечерний чай; в 20.30 вечерняя повестка и перекличка; в 21.00 вечерняя зоря и отбой.

По воскресеньям и во время православных праздников занятия не проводились, в эти дни юнкера из школ прапорщиков могли получить увольнение в город.

Школа помещалась в казармах 5-го гренадерского Киевского полка. Рядом, в казармах 6-го гренадерского Таврического полка, стояли 56-й и 55-й запасные батальоны, пополнявшие Гренадерский корпус.

Казармы были старые, еще Екатерининских времен. Но тесноты не было. Были спальни, отдельные классы для занятий. В полуподвальном этаже помещались столовая, кухня, склады и уборная.

Отопление было “амосовские печи”. В подвальном этаже стояли четыре огромные печи. От них в стенах были проведены трубы, по которым шел горячий воздух из этих печей. В каждой комнате были по одному, а иногда и больше, в зависимости от величины комнаты, так называемые “душники”, через которые в помещение проникал горячий воздух. Дров эти печи пожирали много, но в казармах было всегда очень тепло. Печи, были внизу, в подвальном этаже, в длинном коридоре. И днем, и ночью там всегда было темно.

Офицерский состав был из боевых офицеров. Большинство из них были инвалидами. Были и георгиевские кавалеры. Но инвалидность офицеров была такова, что не мешала им заниматься строем в условиях тыла. Например, капитан Сергеев был ранен в пятку правой ноги и не мог ступать на эту пятку. Штабс-капитан Манчуров ранен в кисть левой руки, но мог делать что-либо одной правой рукой. У поручика Львова. не сгибалась левая рука от ранения в локоть и т. д., все в таком же духе.

По выходу из спальной комнаты, как обычно неожиданно, Алексея достаточно чувствительно, хлопнули по спине.

- О чем задумались, камрад Головин? Снова Верочку вспомнили? Смотрите доложу по начальству, что юнкер Головин имеет сердечную рану и вас отчислят из школы по ранению и дадут инвалидность.

Ну кто бы это мог быть, конечно же Сашка Богуславский, балбес и балагур, приятель Алексея по Университету. С ним Алексей столкнулся еще в первый день в школе. Связывало их учеба в университете, верней несколько учеба сколько сдача экзаменов. Сашка тоже сдавал экзамены вне плана, а верней постоянно, что-то пересдавал, в чем Алексей ему постоянно помогал.

Как оказалось, этот неугомонный авантюрист, выбив себе направление в школу прапорщиков, заявился в университет, и на волне всеобщего патриотизма, умудрился за несколько дней сдать все свои долги и получить диплом, что было совершенно не вероятно, но только не для этого прохиндея.

Вот и сейчас он довольно улыбаясь, хитро щурился, явно замышляя очередную авантюру.

- а не согласится ли мой любезный друг в воскресение составить компанию мне и двум очаровательным барышням? Так сказать, мои барышни ваши финансы. Гарантирую мы вытащим вашу сердечную занозу, и будущий офицер императорской армии, будет полностью исцелен от сердечных ран, а значит готов к защите Родины.

Не успел Алексей ответить, как прозвучала труба на утреннее построение, в коридорах школы пошла суета, юнкера второпях надевали шинели подпоясывались ремнями и выбегали во двор на построения, Алексея захватило всеобщее движение, он только махнул рукой и побежал во двор.

Начинался новый день учебы в школе.

После построения полувзвод, юнкера Головина отправился в класс топографии, где на стенах были развешены различных масштабов и размеров карты, разместившись за столами, несколько десятков юнкеров, слушало вводный курс по топографии, зарисовывая и запоминая различные топографические обозначения.

В полдень после завтрака при построении на строевые занятия, Сашка, вновь появившись как черт из табакерки, в очередной раз хлопнув по спине, поинтересовался, какое будет решение на его замечательное предложение. И снова разговор прервали свистки отцов-командиров.

В строю Алексей часто впадал в какое‑то странное мечтательное состояние. Ему хотелось забыться, закрыть глаза, чтобы не видеть дурацкой муштры.

Трудно что‑либо делать, когда не веришь в пользу дела. Самое тяжелое наказание для человека – это заставить его выполнять не нужную никому работу. Витая в эмпиреях, он часто прослушивал предварительную и исполнительную команду, делая ошибок не меньше любого татарина.

Когда командуют «налево», он поворачивался «направо» и наоборот. Взводный несколько раз говорил ему перед лицом всего взвода:

– Если бы не был ты юнкером, я бы тебе всю ряшку исколотил. Чем ты слушаешь?

А сегодня он авторитетно изрек:

– Здесь тебе, брат, не университет. Здесь надо мозгами ворочать.

В университете, по его ослиному мнению, занимаются какими‑то пустячками, а в казарме, видите ли, вселенская премудрость изучается. И все военные думают так. Какой‑нибудь хлыщ в лакированных крагах, наверное, убежден, что уменье ходить с нагло выпяченной вперед грудью неизмеримо выше уменья обращаться с интегралами и дифференциалами, а умение обращаться со станком или сохой в его глазах уж и подавно ничего не стоит.

Ежедневно идут тактические занятия. Небо рассвирепело на кого‑то. Сутками хлещут проливные дожди. Занятия проходят по колено в воде, юнкера вязнут в липкой грязи. Иногда лежат, рассыпавшись цепью в глубоких лужах.

Это в юнкерах «закаляют», и воспитывают воинский дух. Строи юнкеров приходит с занятий продрогшими до костей и грязными, как землекопы. Затем юнкера часами чистят свои шинели и брюки, чтобы на завтра снова купаться в болотах.

Преподаватель по полевой тактике поручик Акишкин популярно объясняет:

– Попробуйте иначе построить боеспособную армию. Возьмите наших союзников: разве там миндальничают с нижним чином? А Германия? Там, братцы, построже нашего еще. Ручки свяжут и на стену повесят. Все равно как на дыбе вздергивают. Вы же не будете отрицать, что немцы – высококультурная нация. Значит, так нужно. С принципами гуманизма в армии делать нечего. Ступайте с ними во всякие общества «покровителей животных» и тому подобному.

Взводный на колке чучел каждому говорит:

– Как ты колешь!.. Ты забудь, что перед тобой соломенное чучело. Воображай, что немец, австрияк, альба турок неверный.

Вообрази – и коли благословись. Когда подбежишь вплотную, коли без сожаления в сердце, коли с остервенением. Врагу пощады давать нельзя.

Из этих поучений юнкер должен усвоить, что солдату жалость в кармане носить не полагается, что жалостью торгуют доктора, священники и женщины, что он есть только солдат, и никакой жалости ему проявлять к врагу нельзя.

И когда юнкер, выслушав мудрую тираду начальства, с криком «ура» бежит с ружьем наперевес к соломенному чучелу, взводный орет:

– Стервеней! Стервеней! Стервеней, мать твою за ногу!

После удачного штыкового удара он с удовлетворением отмечает:

– Так его, мерзавца! Будет знать наших!

Получивший похвалу юнкер отходит в сторону, тяжело дыша, проклиная в душе чучело и утомительную колку.

А взводный уже наставляет другого:

– Стервеней!.. Говорят тебе – стервеней! Надуйся! Надуйся, остервеней и тычь прямо под микитки!

Наконец приходит время обеда.

В личное время по завершению обеда, Алексею наконец удалось уединится в библиотеке и заняться расчётом одной идей. Увлекшись своими расчетами он, чуть не пропустил ужин или как здесь говорили вечерний чай.

И только после вечерней поверки друзья наконец договорили затеянный Сашкой утренний разговор. Договаривающие стороны пришли к соглашению, договорившись на ближайшее воскресение о встрече и условиях этой встречи.

Но встреча не состоялась. Обещанные Сашкой барышни не пришли, прождав час в кофе, неугомонный товарищ Алексея затащил на концерт‑бал в пользу раненых.

Три первых номера прошли благополучно. На четвертом вспыхнул грандиозный скандал.

На сцене появилась наряженная девица в костюме, состоявшем из смеси французского с нижегородским.

– Мелодекламация, – объявил, любезно улыбаясь, конферансье.

Аккомпаниатор дал звучный аккорд, и девица грянула известную «Песню маркитантки» Генриха Гейне.

В начале четвертого куплета опять в тех же патриотических передних рядах началось заметное движение.

Пятый куплет начать не дали.

Несколько человек, по‑видимому, приказчиков и лавочников, повскакивали с мест.

– Долой!..

– Это оскорбление!

– Мы не позволим!

– Немецкая песня! Долой!

В зале кто‑то громко свистнул в кулак, как разбойник из‑под моста.

Маркитантка с побледневшим под пудрой лицом юркнула за кулисы под яростное улюлюканье разнузданной публики.

К рампе засеменил на своих коротких ножках расторопный конферансье и многозначительно вытянул вверх палец.

– Почтеннейшая публика!

Крикуны утихли, но не сели.

– Господа! Мы вполне согласны с вами, что в великие нынешние дни, когда все силы государства нашего направлены на борьбу с немцами, в эти великие дни не следует выносить на сцену произведения немецких авторов. Но какой же Гейне немец?

Ведь Гейне же всего‑навсего – гамбургский еврей. Ведь он же и не жил в Германии вовсе, так как был изгнан из нее за политические взгляды.

Ведь Гейне же жил и умер в Париже, он и женат был на француженке. Господа!..

Центр зала ответил взрывом жидких аплодисментов.

Передние ряды были посрамлены и позорно спасовали. Честь Гейне была восстановлена.

Какой‑то толстяк во фраке добродушно махнул пухлой рукой и под смех публики крикнул конферансье.

– А, ну, коли так, то валяйте с богом: мы ничего… Послушаем, только чтобы без обману.

Обрадованный примирением конферансье послал уважаемой публике воздушный поцелуй и скрылся за кулисами.

На сцену опять грациозно выпорхнула злополучная маркитантка и закончила свой номер под дружные аплодисменты.

После концерта Алексей расстался с товарищем, поспешил к себе домой, необходимо было навестить тетушек, тем более до возвращения в школу оставалось не так много времени, которое было потрачено в пустую, благодаря этому оболтусу.

За домашним обедом младшая тетушка выложила университетские новости, она преподавала иностранные языки в московском Университете, и была в курсе всех событий, происходящих в его стенах.

В военную осень 1914 года антивоенные настроения не пользовались популярностью как в целом в российском обществе, так и в среде студентов Московского университета. Патриотический подъем в стране был настолько велик, что 9 октября состоялась уникальная для русских университетов начала двадцатого века сходка студенчества, поддержавшая действия правительства. Студенты выступили с речами в поддержку войны с Германией, а после этого начали шествие с портретами царя к дому московского градоначальника. Попытка группы студентов юридического факультета устроить в знак протеста свою антивоенную сходку была пресечена администрацией и студентами университета, на сей раз обошлось даже без вмешательства полиции. И это были студенты вуза, служившего последние 20 лет причиной постоянной головной боли Министерства народного просвещения, вуза, который долгое время считался оплотом либеральных и левых политических групп.

- Как это стало возможно?

Ораторствовала тетушка, и тут же находила ответ на заданный самой же риторический вопрос:

-Русским студентам и ученым еще до войны давали понять, что они являются конкурентами, а отчасти и врагами Германии, что естественным образом на взгляд российской общественности не прибавляло обаяния германской высшей школе и как следствие породило ответную неприязнь.

Алексей не очень слушал патриотические речи тетушки, но тем не менее, в нужных местах поддакивал, во всем с ней соглашаясь.

Видя, что все присутствующие за столом единодушны с ней в своем мнении, она вдохновленно продолжала:

- восьмого октября был обнародован указ императора Николая Второго о призыве студентов в армию в целях замещения офицерских должностей.

Поделилась она с присутствующими очередной новостью.

- Согласно действующему военному законодательству, на военную службу призывались лица не моложе 21 года, а для меня сделали исключение, как досрочно закончившему университет.

С умным видом и горделиво, вставил Алексей, свои пять копеек. Тетушка еще больше воодушевилась, видя, что ее поддерживают, не только делом в виде работы столовыми приборами, но и разговорным словом, продолжала свои патриотический монолог. А так как присутствующих было он да старшая Мария Алексеевна, а они только кивали головами, то ни что не мешало младшей тетушки в течении всего обеда кратко изложить все новости и поделится со всеми своим мнением, которое выражало естественно общее.

Так непринужденно под патриотические речи младшей тетушки прошёл семейный обед, проведя еще несколько часов в доме, он покинул его направляясь в школу прапорщиков.

Дорога до школы тянулась мучительно долго. Осенний ветер рвал полы шинели, швырял в лицо холодные капли дождя, будто нарочно хотел сбить с шага, заставить повернуть назад. Алексей шёл, ссутулившись, и старался не думать ни о патриотических речах тётушки, ни о криках в концертном зале, ни даже о Сашкиных авантюрах. Но мысли всё равно возвращались к одному: как странно переплелись в эти дни университетская учёба и военная муштра, книжная мудрость и грубая сила строя.

У ворот казармы дежурный унтер-офицер зычно окликнул: — Юнкер Головин! Почему вне строя? Бегом в расположение!

Алексей только крепче стиснул зубы и рванул вперёд, чувствуя, как тяжёлая мокрая шинель липнет к плечам. В казарме пахло сыростью, махоркой и горячим железом — в коридоре у «амосовских» печей сушили промокшие портянки. В полумраке подвального этажа тускло поблескивали чугунные дверцы, из щелей вырывались жаркие всполохи, и казалось, что сами стены дышат тяжёлым, усталым теплом.

В спальне было шумно: юнкера торопливо сбрасывали сырую форму, ругались вполголоса, стучали сапогами, пытаясь отогреть озябшие пальцы. Сашка Богуславский, как всегда, оказался в центре суеты — размахивал руками, рассказывал какую-то историю про конферансье и «немецкую песню», и половина комнаты хохотала, а другая хмуро отмалчивалась.

— А ты чего стоишь, как памятник? — окликнул он Алексея, заметив, что тот застыл у своей койки. — Давай, скидывай мокрое, а то завтра на плацу будешь кашлять и чихать, а взводный тебе за это такую «закалку» устроит, что век не забудешь.

Алексей молча стянул шинель, повесил её на спинку кровати — ткань тут же потяжелела от стекающей воды. Пальцы плохо слушались, будто чужие. Он чувствовал себя чужим и здесь, среди этих криков и смеха, и там, в университетских аудиториях, где всё решали формулы и логика.

— Ты не думай, — вдруг тихо сказал Сашка, уже без своей обычной бравады. — Тут все поначалу как рыбы, выброшенные на берег. А потом… потом либо привыкаешь, либо ломаешься. Но ты не из тех, кто ломается. Ты просто слишком много думаешь. А тут думать надо по команде.

Алексей хотел что-то ответить, но в этот момент в коридоре раздался резкий, знакомый свист — сигнал к построению перед вечерней поверкой. Юнкера снова сорвались с мест, захлопали дверцами шкафов, загремели ремнями.

— Ну, пошли, — выдохнул Сашка, натягивая фуражку. — Сейчас будет «стервеней», «под микитки» и прочие премудрости. Держи спину прямо, а голову… ну, хотя бы не слишком высоко. Тут не любят тех, кто смотрит поверх голов.

Они вышли в коридор, влились в общий поток, и Алексея снова подхватило это привычное, почти гипнотическое движение — шаг, поворот, выравнивание строя, щёлканье каблуков. Трубач взял первую ноту вечерней зори, и звук поплыл под сводами старого здания, заглушая и мысли, и сомнения, и даже тихий голос внутри, который всё ещё спрашивал: «Зачем?»

После поверки, когда наконец прозвучала команда «Отбой», казарма медленно погрузилась в полумрак. Только у дежурного столика тускло горела керосиновая лампа, отбрасывая неровные тени на стены. Алексей лежал на жёсткой койке, уставившись в тёмный потолок, и слушал, как за стеной потрескивают остывающие трубы, а в коридоре изредка раздаются тяжёлые шаги дневального.

Сон не шёл. Перед глазами мелькали обрывки дня: штыковая колка, крики взводного, сцена в концертном зале, тётушкин монолог. И среди всего этого — странное, упрямое чувство, будто он всё ещё стоит на перепутье. Университет дал ему язык для понимания мира, а армия требовала забыть этот язык и выучить новый — язык приказов, строя, «стервенения». И пока он не мог решить, какой из них важнее.

Где-то в темноте соседней койки Сашка тихо пробормотал: — Завтра опять в грязь… Ну ничего, зато потом горячий чай. Это уже что-то.

И Алексей, сам не зная почему, улыбнулся в темноту. В этом «что-то» было неожиданно много тепла — как от тех огромных печей внизу, которые, сколько бы дров ни пожирали, всё равно грели.

Утро выдалось особенно злым: дождь не просто лил — он хлестал по крышам и карнизам, будто хотел смести с города саму память о лете. Алексей проснулся раньше горниста — от холода. Тонкое одеяло едва спасало от сквозняка, который гулял между койками, шевелил скомканные шинели и выстуживал даже те уголки, куда ещё вчера добиралось тепло из труб.

Пока остальные юнкера ворочались, натягивая одеяла на уши, Алексей сел, опустил ноги на дощатый пол и тут же отдёрнул — доски были ледяными. Он машинально потёр ступни друг о друга, пытаясь вернуть ощущение тела, и потянулся за портянками. Те, что сушились у батареи, оказались чуть тёплыми — редкая удача. Другие юнкера, не успевшие повесить портянки поближе к трубе, ругались сквозь зубы, наматывая на ноги сыроватую ткань: к полудню она высохнет от тепла тела, но первые часы будут пыткой.

В умывальне было тесно и шумно. Над жестяными раковинами висел густой пар — вода из кранов шла едва тёплой, а в воздухе кружились хлопья мыльной пены. Кто-то плескался, фыркая, как загнанная лошадь, кто-то торопливо тёр щёки жёсткой мочалкой, оставляя на коже красные полосы. Алексей старался не смотреть на себя в мутное зеркало: лицо казалось чужим — бледным, заострившимся, с тёмными кругами под глазами. Он умылся, провёл ладонью по подбородку — щетина уже кололась, но бритвы у него не было: в суете сборов он забыл положить её в чемодан, а просить у кого-то не хотелось.

За утренним чаем в столовой пахло мокрым сукном, крепким чаем и подгоревшей кашей. На столах стояли тяжёлые фаянсовые кружки и миски, а на каждом столе — по чугунному подсвечнику с огарком: электричества хватало не везде, и в дальних углах зала царил полумрак. Алексей взял свою порцию, сел рядом с Сашкой и почти не заметил вкуса — каша была пресной, с комками, но горячей, и это было главное. Сашка, напротив, умудрялся и есть, и рассказывать одновременно:

— Ты знаешь, что сегодня на топографии будет проверка карт? Говорят, поручик Акишкин будет вызывать по одному и заставлять показывать маршруты по памяти. А я вчера даже не открывал тетрадь — всё думал про концерт. Ну, про тот самый, с маркитанткой…

Он заговорщицки подмигнул, будто речь шла не о военной службе, а о какой-то весёлой проделке.

— Не думай, что я такой легкомысленный, — добавил он, заметив, что Алексей хмурится. — Просто если думать про всё сразу, голова лопнет. Вот я и выбираю, о чём думать. Сейчас — про концерт. А про карты — когда вызовут.

Алексей хотел было возразить, но не стал. В этом была своя правда — не вся тяжесть мира должна ложиться на плечи одновременно.

На плацу дождь превратил утрамбованную землю в вязкую жижу. Сапоги увязали по щиколотку, и каждый шаг давался с усилием. Взводный, укрывшись под навесом, кричал так, будто хотел перекричать сам ливень:

— Левое плечо вперёд! Раз-два! Не волочить ноги, будто вы по мёду идёте! Вы солдаты или бабы с корзинами?

Юнкера шли, стараясь не смотреть друг на друга, чтобы не выдать усталость или раздражение. Алексей чувствовал, как вода пробирается через швы сапог, как холодная влага ползёт по ногам, и пытался сосредоточиться на ритме шага: раз-два, раз-два. Это помогало не думать.

После строевых занятий их отправили на тактические занятия — отрабатывать перебежки и залегание в цепи. Земля была рыхлой, пропитанной водой, и когда юнкера падали, грязь налипала на шинели тяжёлыми комьями. Алексей упал, уткнулся локтями в мокрую траву и на мгновение замер, слушая, как дождь стучит по козырьку фуражки. В этот миг мир сузился до нескольких метров: трава, грязь, капли, стекающие по лицу. И вдруг он вспомнил университетскую лабораторию, где всё было сухим, чистым и понятным: колбы, пробирки, формулы на доске. Там не было грязи, не было криков, не было необходимости «стервенеть». Там нужно было просто понять.

Когда прозвучала команда «Встать!», он поднялся, чувствуя, как к брюкам прилипли комья земли, как шинель потяжелела от воды. Он стряхнул грязь, но она тут же налипла снова.

В классе топографии было чуть теплее, чем на улице. Пахло мелом, старой бумагой и воском, которым натирали полы. На стенах висели карты, испещрённые пометками и стрелками. Поручик Акишкин ходил между рядами, заглядывая через плечо, и время от времени делал резкие замечания:

— Здесь не река, а ручей! Не размахивайте карандашом, как саблей! Точность — сестра дисциплины!

Алексей склонился над картой, водя карандашом по линиям, и вдруг поймал себя на том, что мысленно переводит военные обозначения на язык математики: вот эта линия — вектор движения, вот эти отметки — точки координат, а маршрут — функция, которую нужно оптимизировать. Он едва удержался от того, чтобы не записать рядом формулу — настолько естественным казалось ему такое прочтение.

Во время обеда в столовой разговоры шли вполголоса — не столько из-за устава, сколько из-за усталости. Кто-то молча доедал суп, кто-то тихо жаловался на сапоги, кто-то пытался шутить. Сашка сидел рядом с Алексеем и, казалось, впервые за день не стремился быть в центре внимания. Он ковырял ложкой в миске и вдруг сказал:

— Знаешь, иногда мне кажется, что мы здесь учимся не воевать, а терпеть. Терпеть холод, грязь, крики… А война — она потом, и, может быть, совсем не такая, как нам тут показывают.

Алексей не сразу нашёлся что ответить. Но потом тихо произнёс:

— Может, это и есть часть войны. Не только стрелять и наступать, но и выдерживать.

Сашка хмыкнул, будто оценил эти слова, и кивнул.

После обеда было личное время. Алексей отправился в библиотеку — туда, где было тихо и пахло старыми книгами. Он достал тетрадь и снова вернулся к своим расчётам. На полях он чертил схемы, пытаясь применить математические модели к тактическим задачам: распределение сил, оптимальные маршруты, углы обстрела. Это не было частью программы школы прапорщиков, но именно здесь, среди формул и цифр, он чувствовал себя живым.

Когда он вернулся в казарму перед вечерним чаем, в спальне уже вовсю шла привычная суета: кто-то чистил пуговицы, кто-то штопал прореху на брюках, кто-то переписывал конспекты. Сашка сидел на своей койке и пытался пришить пуговицу — получалось плохо, нить путалась, иголка выскальзывала из пальцев.

— Вот скажи, — пробормотал он, не глядя на Алексея, — зачем офицеру уметь пришивать пуговицы? Разве для этого мы учились?

— Чтобы не выглядеть оборванцем, — спокойно ответил Алексей, вешая на спинку кровати подсушенную за день шинель.

— А, ну да… — протянул Сашка. — Чтобы враг видел, что мы опрятные. Это, наверное, тоже тактика.

Они переглянулись и почти одновременно улыбнулись — коротко, устало, но искренне.

Вечерняя поверка прошла как обычно: выкрики фамилий, щёлканье каблуков, резкие команды. Трубач взял первую ноту вечерней зори, и звук поплыл под сводами старого здания, смешиваясь с шумом дождя за окнами.

Когда наконец прозвучала команда «Отбой», казарма медленно погрузилась в полумрак. У дежурного столика тускло горела керосиновая лампа, отбрасывая неровные тени на стены. Алексей лежал на жёсткой койке, уставившись в тёмный потолок, и слушал, как за стеной потрескивают остывающие трубы, а в коридоре изредка раздаются тяжёлые шаги дневального.

Сон не шёл. Но теперь в голове не метались обрывки мыслей — они как будто улеглись, выстроились в какой-то порядок. Он всё ещё стоял на перепутье, но уже не чувствовал себя потерянным. Университет дал ему язык понимания, армия — язык действия. И, возможно, однажды ему придётся соединить эти два языка в один — свой собственный.

Где-то в темноте соседней койки Сашка тихо пробормотал:

— Завтра опять в грязь… Но зато потом горячий чай. И, может быть, даже сухая шинель. Это уже что-то.

И Алексей снова улыбнулся в темноту. В этом «что-то» было неожиданно много тепла — как от тех огромных печей внизу, которые, сколько бы дров ни пожирали, всё равно грели.

фронтовые сводки за октябрь

4 октября 1914 В ходе сражения на Изере в Бельгии (Западный фронт) отражены попытки германских войск выйти к портам Ла-Манша

7 октября 1914 Началось Фландрское сражение 1914 года, боевые действия между германскими и англо-французскими войсками во Фландрии

16 октября 1914 Турецкие корабли обстреливают Одессу и Севастополь.

20 октября 1914 Россия объявляет войну Турции.

23 октября 1914 Франция и Великобритания объявляют войну Турции.

23 октября 1914 Морской бой у мыса Сарыч (Южное побережье Крыма) 5 ноября 1914 г. между германским линейным крейсером «Гебен» под командованием контр-адмирала В. Сушона и русской эскадрой из пяти линкоров под командованием адмирала А.А. Эбергарда.

29 октября 1914 Началась Лодзинская операция. Командование германской армии, сковывая атаками с фронта 2-ю и 5-ю русские армии, попыталось ударом в их фланг силами 9-й армии окружить и разбить русские войска в районе Лодзи. Русским силам удалось не только устоять от этого удара, но и отбросить противника.

Глава 4 Москва Школа прапорщиков ноябрь 1914 года

Однажды в середине ноября произошёл один случай: возвращались ночью два юнкера из уборной и почти на самой вершине лестницы услышали, что кто-то идет за ними. Оглянулись и в страхе обмерли. За ними, во всем белом, с косой на плече, шла, как ее изображают, смерть. Они в ужасе бросились в свои кровати, залезли под одеяло с головой. Лежат ни живы, ни мертвы.

Дневальный, стоявший у столика дежурного, также видел эту “смерть”. “Смерть” подошла к кровати одного юнкера и пропала. Юнкер, около кровати которого она стояла, заболел менингитом и утром был отправлен в госпиталь. Об этом происшествии быстро узнала вся школа.

Разговоры пошли самые разнообразные. Ночью дневальные не хотят стоять одни, приглашают приятелей. Вместо одного человека стоят всю ночь по 20 человек. Все же не так страшно! Возбуждены все страшно.

Доложили начальнику школы. Он посмеялся: “Как не стыдно! Какой-нибудь безобразник одевается “смертью” и ходит пугает вас всех”. Решили обыскать все закоулки, где может быть спрятан костюм “смерти”.

Назначили комиссию из двух офицеров и нескольких юнкеров. Обыскали все, где только возможно, но ничего не нашли. Школа волнуется.

Собрал начальник школы всех юнкеров, говорит: “Как вам не стыдно, словно бабы какие! Так вот что я вам скажу: если кто-нибудь увидит эту “смерть”, пусть скажет ей, чтобы она пришла ко мне, а я с ней поговорю как следует”.

После этого пришел он в комнату офицерской столовой и говорит: “Вот, черт возьми, сказал, чтобы привидение пришло ко мне. А ну как придет, что я с ним говорить буду? Ну его к черту, не хочу!”

Но по прошествии недели все успокоилось, “смерть” не являлась больше. Видевшие “смерть” клялись, что видели ее ясно и даже как блеснула коса на плече, когда она проходила по лестнице.

Алексея этот случай заставил задуматься о жизни и смерти. Вся его короткая жизнь каким-то не естественным образом была связана со смертью. Начина с матушки, скончавшейся во время родов. Гибель отца кадрового офицера на японской компании.

Как не оберегали тетушки своего ненаглядного мальчика, но судьба нашла своего героя. Пришла война и сын пошёл по стопам своего отца. Алексей как-то по тихонечко свыкся с мыслю, что в переди его ждет смерть, он не знал какая она будет, героическая или не очень, но то что ему суждено погибнуть на поле брани, как и его отцу он почти не сомневался.

То, что рассказывали преподаватели о боях в которых им пришлось поучаствовать, несколько обескураживало Алексея, он ярко представлял, как рота идет в штыковую на пулеметы, но не понимал, как можно так бездарно губить солдат и офицеров.

Однажды он показал свои расчеты преподавателю по тактике, вернее за него это сделал баламут Сашка, расчеты представляли собой, оборонительный бой, где команда из четырех пулеметов, установленных с обратной стороны холма, сдерживает наступление целого батальона противника, стреляя по навесной траектории.

Массовость применения пулеметов заставляет кроме отдельных примеров рассматривать и общие изменения тактических форм этого применения. Развитие пулеметов как вида вооружения и развитие тактических приемов их применения теснейшим образом связано с общим развитием тактики пехоты и кавалерии, чьей неотъемлемой принадлежностью они стали.

Тактика наступления, выработанная у воюющих сторон к началу войны, разбилась об огонь артиллерии и пулеметов. Тот же огонь, за первые месяцы войны выкосил в армиях основной кадровый костяк офицеров и обученных нижних чинов. Германская армия, признавая на словах, что «атаковать — значит продвигать огонь вперед», в начале войны посылала пехоту в атаку густыми цепями, желая совместить наибольшую плотность огня цепи и силу ее удара.

Поручик Лихнев будучи очевидцем и участником, так эмоционально описывал атаку германской пехоты на русском фронте: «Эту колонну косят пулеметы, ужасающие пулеметы, вырывающие буквально целый строй, — первая шеренга падает, выступает вторая и, отбивая такт кованным альпийскими гвоздями сапогом по лицам, по телам павших, наступает, как первая, и погибает. За ней третья, четвертая, а пулеметы трещат». В ходе Восточно-Прусской операции в сражении у Гумбинен 7 августа 1914 г. пехота 17-го германского корпуса не только остановлена сильным артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем двух русских дивизий, но и в панике отступила, понеся тяжелые потери. В ходе Галицийской битвы 13-я и 25-я австрийские пехотные дивизии, пытаясь 19 августа охватить фланг русского 19-го корпуса у Комарова, встречены мощным артиллерийским и пулеметным огнем и остановлены с тяжелыми потерями. Фронтальные атаки густыми цепями только способствовали успеху фронтального огня, который пулеметы обороны в основном вели в начале войны (хотя преимущества флангового и перекрестного огня уже признавались перед войной).

Но и русским частям пришлось почувствовать на себе огонь вражеских пулеметов. Тяжелые потери, например, понесли кавалергарды и конногвардейцы в конных и пеших атаках против германской бригады ландвера у деревни Каушен в Восточной Пруссии 6 августа 1914 г. В ходе наступления русского 22-го корпуса на Иоганнесбург, начальник 1-й Финляндской стрелковой бригады 24 августа 1914 г. попытался атакой захватить город после короткого артиллерийского обстрела полевой артиллерии его окраин и одной батареи врага. 4-й Финляндский стрелковый полк, ворвавшись, несмотря на вражеский артиллерийский обстрел, на окраину города, был встречен частями 1-й германской пехотной дивизии огнем из пулеметов, скрытых в домах, и вынужден был отойти. 1-й полк, пытаясь через высоту обойти противника, был также неожиданно встречен огнем пулеметов, сам охвачен с фланга и тоже отошел на исходное положение. Артиллерия, не имевшая связи с пехотой, подавить пулеметы противника не могла. Атака кончилась неудачей.

«Строевой устав пулеметных команд» 1912 года, опираясь на опыт Русско-японской войны, уже писал, что при отходе обороняющихся подразделений «часть пулеметов, жертвуя собою, остается на позиции до последней возможности и огнем с близких дистанций парализует порыв наступающего, облегчая отступление своих». И пулеметчики нередко жертвовали собой, прикрывая отходы не только подразделений, но и частей.

Готовясь к маневренной войне и стремясь «до последней крайности» избегать войны позиционной, войска почти не учили окапываться, а полевую оборону планировали строить как неглубокую линию опорных пунктов, фланкирующих подступы к соседним пунктам огнем. Русский «Устав полевой службы» 1912 года ставил основной целью обороны всеми силами и средствами расстроить противника огнем перед передним краем оборонительной позиции с целью последующего перехода в наступление. С началом войны пулемет стал главным исполнителем этой задачи. Оборона поначалу строилась как очаговая. Главная оборонительная позиция состояла из отдельных опорных пунктов, составленных из групповых стрелковых окопов, небольших полевых укреплений и приспособленных к обороне местных предметов. Опорные пункты занимались передовыми пехотными батальонами и ротами, в них устанавливались практически все пулеметы полков. Такая оборона не отличалась устойчивостью против массированных атак противника, поддержанных тяжелой артиллерией.

В своих расчетах Алексей проанализировал имеющеюся у него информацию, и на основании этого анализа рассчитал дистанции, направления, ведение корректировки огня, количество необходимых боеприпасов, различные варианты схем расположения пулеметов, учел запасные позиции, и отход команды.

Один из выводов который он сделал гласил, что окоп был и остался «основой» войны в обороне и базой для подготовки наступления. Основной закон всех сражений гласит: быть на решающем участке сильным, сильнее противника, а это выполнимо только тогда, когда технические приспособления дадут возможность удерживать длинные фронты слабыми и менее боеспособными войсками.

В общем у него получилась почти целая монография по прикладной математике ведения пулеметного огня со скрытых позиций.

Как не странно преподаватель тактики капитан Фомин Петр Александрович, человек в годах, и профессиональными знаниями предмета, служивший при каком-то штабе, а преподававший в школе, как он выражался, на добровольных началах, отнесся вполне серьёзно к его труду и целую неделю её изучал. Как-то в конце ноября под вечер он попросил зайти в класс тактики.

Состоявшийся короткий разговор, был доброжелательным и интересным.

- Ну-с, молодой человек вы одновременно удивили и порадовали меня. Я поинтересовался так сказать вышей биографией, и скажу откровенно заинтересовался вами, как перспективным офицером, и не просто офицером, а именно штабным офицером. Ежели судьба вам благоволит, и вы не погибните, так сказать, на полях сражений, и надумаете продолжить карьеру офицера русской армии, то я грешный могу поспособствовать, в сем деле. Посему вот вам мой домашний адрес.

С этими словами он передал юнкеру сложенный в двое лист бумаги.

- а что касаемо вашей работы, она знаете ли не лишена оригинальности, я ее передам своим знакомым офицерам, более сведущими в данной теме, вполне вероятно что-то из нее и возьмут полезное.

Капитан протянул руку, похвалил еще раз его работу и отпустил.

Алексей был несколько воодушевлен беседой, собственно он ее выполнил в свободное время, просто по тому, что соскучился по расчетам и формулам и не предполагал кому-то ее показывать, но как обычно бывает по завершению захотелось с кем ни будь поделится, он показал ее Сашке, а незабвенный товарищ взял и отнес ее капитану Федорову, и как обычно забыв его об этом предупредить.

Алексей вышел из класса, сжимая в пальцах сложенный листок с адресом капитана Фомина. Пальцы чуть подрагивали — не от холода, а от странного, непривычного чувства: будто он наконец-то сделал что-то настоящее, не просто «как положено», а по зову ума и сердца. В коридоре уже зажигали керосиновые лампы, и длинные тени ложились на выкрашенные в казенный серый стены, словно подчеркивая будничность момента — и тем сильнее оттеняя то, что только что произошло.

Сашка поджидал его у лестницы — как всегда, с хитрой ухмылкой и видом человека, который точно знает, что наделал дел, но ни капли не раскаивается.

— Ну что, герой, не убил он тебя за эту твою «монографию»? — прошептал он, дернув бровью.

Алексей только махнул рукой, пряча листок в карман мундира.

— Хуже. Похвалил. И адрес свой дал. Говорит, если выживу — поможет с дальнейшей службой.

Сашка присвистнул, но тут же посерьёзнел, увидев, как у товарища потемнели глаза.

— Ты это… не думай о «если выживу». Война ещё не завтра. А ты у нас голова светлая. Пусть используют.

Они спустились по той самой лестнице, где недавно видели «смерть». Теперь она казалась обыкновенной: скрипучей, узкой, пахнущей воском и старым деревом. Ни призраков, ни знамений — только скрип ступеней да приглушённые голоса в дальних коридорах. Но Алексей всё равно невольно замедлил шаг, будто прислушиваясь к тишине, которая теперь звучала иначе — словно в ней притаился отголосок чего-то большего, чем просто ночные страхи юнкеров.

В казарме уже готовились ко сну: кто-то тихо переговаривался, кто-то чистил пуговицы, кто-то, уткнувшись в подушку, шептал молитву. Алексей сел на край своей койки, достал из тумбочки тетрадь и карандаш. Мысли, разбуженные разговором с капитаном, не давали покоя. Он снова начал чертить схемы — теперь уже не ради упражнения, а чтобы удержать в голове то, что вдруг стало казаться важным: как распределить огонь, как связать позиции, как сделать так, чтобы даже горстка людей могла удержать участок фронта.

«Окоп — основа обороны, — шептал он себе, выводя линии на бумаге. — Но окопы должны быть не просто ямами в земле. Они должны быть системой. Связанной. Продуманной. С резервами, с путями отхода, с зонами перекрытия огня…»

Сашка сел рядом, оперся локтем о колено и долго смотрел, как бегут по листу линии и цифры.

— Знаешь, Алеша, — сказал он вдруг тихо, без привычной насмешки, — а ведь ты, может, и правда штабным станешь. Не потому, что хочешь, а потому, что иначе нельзя. Кому-то же надо думать за всех этих, кто в атаку бежит.

Алексей не ответил сразу. Он вспомнил слова поручика Лихнева про шеренги, которые наступают по телам павших, отбивая такт сапогами. Вспомнил цифры потерь, сухие строки донесений, схемы, где вместо людей — крестики и стрелки. И понял, что его расчёты — это не просто математика. Это попытка удержать жизнь там, где она особенно хрупка.

— Я не хочу, чтобы так было, — проговорил он наконец, не поднимая глаз от тетради. — Чтобы шеренга шла по телам. Чтобы атака была просто «продвижением огня». Я хочу, чтобы было иначе. Чтобы огонь работал на нас, а не против нас. Чтобы каждый выстрел имел смысл.

Сашка кивнул, будто понял что-то важное, и положил руку ему на плечо.

— Тогда пиши. Рисуй. Считай. Пусть твои схемы когда-нибудь спасут хоть одну шеренгу. Хоть одного парня.

Ночь опускалась на школу, укутывая её тишиной, в которой уже слышался отдалённый гул будущего — грохот артиллерии, лязг затворов, команды, выкрикиваемые над полем боя. Но здесь, в полутёмной казарме, среди скрипучих коек и старых сундуков, было тихо. И в этой тишине рождалась новая мысль — о том, что война — это не только мужество и самопожертвование. Это ещё и расчёт. И если у тебя есть ум, ты обязан пустить его в дело.

Алексей закрыл тетрадь, спрятал её под матрас и лёг, глядя в потолок, где плясали отсветы лампы. Он не знал, что ждёт его впереди. Не знал, сбудется ли предсказание, которое он сам себе когда-то прошептал: что погибнет, как отец. Но теперь он знал другое: до этого момента он будет делать всё, что в его силах, чтобы этот миг наступил как можно позже — и чтобы рядом с ним выжили другие.

На следующее утро в казарме царила непривычная тишина. Не было ни обычного гомона, ни шуток, ни перебрасывания сапогами через проход — будто все разом почувствовали: что-то переменилось. Алексей встал раньше обычного, умылся ледяной водой из жестяного рукомойника и, пока остальные ещё ворочались под одеялами, снова достал тетрадь. На чистом листе он вывел крупно: «Система обороны: принципы и варианты».

Сашка, протирая глаза, покосился на эти строки и хмыкнул:

— Опять считаешь? Да ты хоть позавтракай сперва, а то упадёшь в обморок на строевой.

— Успею, — отозвался Алексей, водя карандашом по бумаге. — Тут важно сейчас, пока в голове всё ясно. Смотри: если мы ставим пулемёт не просто в окоп, а в систему, где у него есть второй номер, запасная позиция, путь отхода и связь с соседним расчётом, то один расчёт может сдерживать вдвое больший участок. А если ещё и привязать это к рельефу…

Он быстро набросал схему: извилистые линии окопов, стрелки огня, точки, обозначающие пулемётные гнёзда, и пунктиры — пути отхода. Сашка наклонился ближе, щурясь, и вдруг кивнул:

— Знаешь, звучит… не как учебник. Как будто ты про живых людей пишешь. Не про «единицы личного состава», а про тех, кто там стоять будет.

Алексей на секунду замер, потом тихо сказал:

— Потому что я и пишу про них. Про того парня, который останется прикрывать отход. Про того, кто будет тащить ленту, когда руки уже не держат. Если я могу хоть немного уменьшить их риск — я должен это сделать.

В этот момент в дверях появился дневальный и зычно выкрикнул:

— Юнкер Головин! К дежурному офицеру! Срочно!

Сердце у Алексея ёкнуло, но он спокойно захлопнул тетрадь, сунул её под матрас и, расправив плечи, вышел из казармы. В коридоре пахло мастикой и холодным камнем; шаги гулко отдавались в тишине. У столика дежурного стоял капитан Фомин — в шинели, с фуражкой в руке, будто только что пришёл.

— А, вот и вы, Головин, — голос капитана звучал не строго, а как-то… деловито. — Есть у меня для вас поручение. Не строевое, а, скажем так, интеллектуальное. В штабе округа собирают сведения о тактике применения пулемётов, обобщают опыт первых месяцев войны. Мне поручили отобрать несколько перспективных наработок. Вашу работу я уже показал, и она вызвала интерес. Теперь просят разобрать один конкретный эпизод: неудачную атаку 22‑го корпуса на Иоганнесбург. Нужно показать, где и как пулемётный огонь противника решил исход боя, и предложить, как можно было бы организовать оборону или наступление иначе.

Капитан помолчал, глядя на Алексея внимательно, почти испытующе.

— Задача не учебная, а вполне реальная. Срок — три дня. Если справитесь, вашу схему могут использовать в методических материалах для штабов. Ну, или хотя бы заставят курсантов её разбирать.

Алексей почувствовал, как внутри что-то твёрдо встало на место. Не страх, не волнение — а готовность.

— Я справлюсь, господин капитан, — чётко ответил он. — Разрешите приступить?

Фомин чуть улыбнулся краешком губ:

— Приступайте. И… не прячьте голову в песок. Война — дело жестокое, но если есть ум, он должен служить не только храбрости, но и сбережению жизни. Это редкая добродетель в нашем деле.

Когда Алексей вернулся в казарму, Сашка уже ждал его, сидя на краю койки и крутя в руках пуговицу.

— Ну, что там? Опять на гауптвахту? Или сразу в генералы? — попытался пошутить он, но в глазах читалось беспокойство.

— Нет, — Алексей сел рядом, достал тетрадь и раскрыл её на чистой странице. — Задание. Настоящее. Нужно разобрать бой под Иоганнесбургом и предложить, как следовало бы построить оборону и наступление, чтобы избежать тех потерь.

Сашка присвистнул, потом вдруг посерьёзнел и кивнул:

— Значит, вот оно. Твой расчёт теперь не просто бумажка. Ну что ж… тогда я буду твоим ординарцем. Принесу чаю, отгоню назойливых, а главное — не дам тебе забыть, что ты человек, а не штабная машина.

Они улыбнулись друг другу — впервые без насмешки, без поддёвки, а просто как товарищи, которым предстоит общее дело.

Следующие дни потянулись в лихорадочной работе. Алексей просиживал вечера над картами и донесениями, которые ему выдал капитан Фомин, чертил десятки вариантов схем, зачёркивал, переделывал, снова чертил. Он высчитывал углы обстрела, дистанции, плотность огня, соотносил это с рельефом местности, с возможностями связи и подвоза боеприпасов. Сашка, хоть и не понимал всех формул, помогал по-своему: приносил горячий чай, следил, чтобы Алексей хоть иногда отрывался от бумаг, и даже однажды, заметив, что друг совсем почернел от усталости, устроил ему короткую прогулку по двору под холодным ноябрьским ветром.

Однажды вечером, когда за окнами уже сгустилась темнота, а в классе тактики горела лишь одна лампа, Алексей наконец отложил карандаш и откинулся на спинку стула. Перед ним лежала аккуратная подборка схем и пояснений — не просто набор расчётов, а цельная система, где каждый элемент был связан с другим, где не оставалось «слепых зон», а каждый расчёт имел план действий на случай отхода или прорыва.

Он сложил листы, перевязал их бечёвкой и подписал: «Предложения по организации пулемётного огня и системы окопов на примере боя под Иоганнесбургом». Сердце билось ровно, но в груди было странное чувство — не торжества, а ответственности. Он знал: эти схемы могут кому-то спасти жизнь. Или, наоборот, если в них есть ошибка, стать причиной новых потерь. Поэтому он перечитал каждую строчку ещё раз, проверяя себя, как строгий учитель.

На следующее утро он направился к кабинету капитана Фомина. В коридоре было шумно — юнкера спешили на занятия, звенели шпоры, хлопали двери. Но Алексей шёл спокойно, с папкой под мышкой, чувствуя, как в нём крепнет уверенность: он сделал всё, что мог.

Капитан принял его сразу, молча взял папку, раскрыл её и долго, внимательно читал, изредка кивая или хмуря брови. Алексей стоял по стойке «смирно», но мысли его метались: «А вдруг не то? А вдруг слишком смело? А вдруг я не учёл чего-то важного?»

Наконец Фомин поднял глаза и посмотрел на Алексея не как на юнкера, а как на равного — пусть и очень молодого — офицера.

— Хорошо, — сказал он просто. — Очень хорошо. Здесь есть спорные моменты, но они не от незнания, а от смелости мысли. А смелость в расчётах — редкость. Я отправлю это в штаб. И… запомните, Головин: настоящий штабной офицер — это не тот, кто красиво пишет донесения. Это тот, кто умеет видеть поле боя не глазами, а умом. И вы, кажется, на это способны.

Алексей кивнул, стараясь не выдать волнения.

— Спасибо, господин капитан. Я постараюсь оправдать доверие.

Фомин чуть усмехнулся:

— Не надо «стараться оправдать». Просто продолжайте думать. И не позволяйте страху или чужой браваде заглушать ваш расчёт. В этой войне выживут не самые громкие, а самые внимательные.

Выйдя из кабинета, Алексей остановился у окна, глядя на серый двор, на падающий редкий снег, на фигуры юнкеров, спешащих на плац. В груди было непривычно легко — и в то же время тяжело от осознания, что теперь его мысли, его схемы, его расчёты станут частью чего-то большего. Они уйдут туда, где решается судьба батальонов и полков, где каждая ошибка стоит человеческих жизней.

Сашка нашёл его там же, у окна.

— Ну что, сдал? — спросил он, чуть запыхавшись. — И не тяни, рассказывай!

Алексей улыбнулся и протянул ему сложенный листок — тот самый, с домашним адресом капитана Фомина.

— Сдал. И знаешь, что самое странное? Мне теперь кажется, что это только начало.

Сашка хмыкнул, но в его глазах мелькнуло уважение.

— Тогда держись, штабной гений. А я буду рядом. Чтобы напоминать, что кроме схем есть ещё жизнь. И что не все решения принимаются на бумаге.

И они пошли по коридору, мимо той самой лестницы, мимо старых портретов и тусклых ламп, мимо шёпота и смеха, мимо страхов и надежд — два юнкера, которым предстояло стать частью большой и страшной истории, но которые пока просто шли вперёд, плечом к плечу, зная, что рядом есть тот, кто не даст упасть.

Дни шли, и в юнкерской школе жизнь понемногу возвращалась к привычному ритму: шаги на плацу, скрип сапог по гравию, резкие команды, запах мастики и холодного железа. Но для Алексея привычный распорядок теперь обрёл новый смысл — он смотрел на каждое занятие не как на рутину, а как на материал для расчётов.

На строевой подготовке он ловил себя на том, что мысленно делит шеренги на «единицы огня», прикидывает плотность строя и уязвимость флангов. На занятиях по полевой фортификации он не просто слушал про глубину окопа и крутизну бруствера — он тут же соотносил цифры с углами обстрела, высчитывал, насколько дальше будет поражаемая зона, если чуть изменить наклон стенки.

Однажды на уроке по материальной части пулемёта «Максим» преподаватель, старый фельдфебель с хриплым голосом и шрамом через всю щёку, заставил юнкеров разбирать и собирать оружие на время. Алексей справился быстрее многих, но не из‑за сноровки, а из‑за привычки раскладывать любое действие на последовательность операций. Пока другие торопились, он действовал размеренно, будто в голове у него была своя таблица временных затрат: «снять кожух — 12 секунд, залить воду — 8 секунд, подать ленту — 6 секунд».

— Что ты там бормочешь? — буркнул фельдфебель, заметив, как Алексей шевелит губами, отсчитывая ритм. — Считаю, господин фельдфебель, — спокойно ответил Алексей. — Если на перезарядку и устранение задержки уходит, скажем, 45 секунд, то при плотности огня противника в 600 выстрелов в минуту за это время по позиции выпустят ещё сто пуль. Значит, нужно либо сокращать время обслуживания, либо менять позицию до того, как противник пристреляется.

Фельдфебель прищурился, будто впервые увидел в юнкере не просто старательного ученика, а человека, который думает.

— Хитро, — проворчал он. — Только на войне считать некогда. Там стрелять надо.

— А я считаю, что если посчитать до, то стрелять придётся меньше, — тихо, но твёрдо возразил Алексей.

В классе тактики капитан Фомин, не забывая про работу Алексея, стал чаще вызывать его к доске. Не для того, чтобы проверять знание уставов, а чтобы разбирать реальные эпизоды.

— Вот смотри, — говорил Фомин, водя мелом по схеме, — у нас есть высота, склон обращён к противнику, внизу лощина. Где поставишь пулемёт?

Алексей не тянул руку, но капитан будто нарочно обращался именно к нему.

— На склоне, но не на гребне, — отвечал Алексей. — На гребне он будет виден, а здесь, чуть ниже, в складке местности, — он чертил линию, — можно вести огонь поверх гребня, по навесной траектории, и при этом оставаться скрытым. Если ещё сделать ложную позицию на гребне…

Фомин кивал, слушая не столько ответ, сколько ход мысли.

— Ложная позиция — это хорошо, — соглашался он. — Но учти: противник тоже не дурак. Он будет бить по гребню артиллерией, чтобы выманить огонь. Значит, у твоего расчёта должна быть не одна запасная позиция, а две, и пути отхода между ними — не по прямой, а ломаные, чтобы не простреливались.

— И связь, — добавил Алексей. — Хоть бы флажками, хоть бы посыльным, но связь с ротным и с соседними расчётами обязательна. Иначе, когда начнётся прорыв, расчёт будет стрелять туда, куда видит, а не туда, где нужнее.

— Вот это и есть штабное мышление, — кивнул Фомин. — Видеть не только свою позицию, но и весь участок.

Сашка, слушая эти разговоры, только качал головой:

— Ты скоро начнёшь и чай пить по уставу, — подшучивал он, но в голосе уже не было прежней насмешки. — Знаешь, Алеша, я вот смотрю на тебя и думаю: может, и правда кому-то надо всё это просчитывать. А я буду тем, кто напомнит, что мы не схемы чертим, а люди.

И он напоминал. То заставит Алексея выйти на двор, когда тот сидел над картами до полуночи, то подсунет кусок чёрного хлеба с маслом, то просто расскажет какую‑нибудь нелепую историю про дневального, который уснул стоя, и заставит друга хоть на минуту забыть про углы обстрела и плотность огня.

Как-то раз на занятиях по топографии юнкерам выдали карты местности и велели проложить маршрут роты с учётом возможных огневых точек противника. Алексей привычно начал с анализа рельефа: где будут «мёртвые зоны», где противник сможет устроить засаду, где выгоднее всего поставить пулемёт для фланкирующего огня. Он разложил лист, взял карандаш и начал наносить точки, соединяя их линиями, которые для постороннего глаза выглядели как паутина, а для него — как сеть безопасности.

Когда подошло время сдавать работу, преподаватель, бегло просмотрев листы, задержался над схемой Алексея.

— Это что за зигзаги? — спросил он, ткнув пальцем в ломаные линии.

— Пути отхода и манёвра, господин поручик, — пояснил Алексей. — Если противник прорвётся здесь, рота сможет отойти по этим направлениям, не попадая под перекрёстный огонь. А эти точки — возможные позиции для пулемётов, чтобы прикрыть отход.

Поручик нахмурился, потом вдруг усмехнулся:

— Знаешь, Головин, ты, кажется, единственный, кто думает не о том, как красиво пройти по карте, а о том, как по ней выжить. Это редкое качество.

Слова эти, сказанные без пафоса, прозвучали для Алексея дороже любой похвалы.

Вечерами, когда казарма затихала, Алексей снова доставал свою тетрадь. Теперь в ней появлялись не только схемы, но и короткие заметки: «связь — флажки и посыльные», «боекомплект — не менее двух лент на расчёт», «запасные позиции — две, с разными секторами обстрела». Он выписывал выдержки из уставов, сопоставлял их с рассказами офицеров, с донесениями, которые ему иногда давал Фомин, и пытался свести всё это в единую систему — не абстрактную, а такую, которую можно было бы применить прямо сейчас, на любом участке фронта.

Однажды Сашка, глядя, как Алексей в очередной раз чертит и перечёркивает линии, вдруг сказал:

— Знаешь, я ведь тоже хочу понять. Расскажи мне, как это всё работает. Не как в учебнике, а как ты видишь.

И Алексей рассказал. Про то, как один пулемёт, поставленный правильно, может сдержать целую роту. Про то, как рельеф местности становится союзником, если уметь его читать. Про то, как важно не только стрелять, но и вовремя отходить, чтобы потом снова ударить.

Сашка слушал, кивал, задавал вопросы — и впервые в их дружбе между шутками и подначиваниями появилось что-то новое: уважение к чужому труду и попытка понять то, что раньше казалось скучными цифрами и линиями.

А потом наступил день, когда в школу пришло известие: из штаба округа сообщили, что работу Алексея приняли к рассмотрению, а его схемы будут использованы в методических материалах для обучения юнкеров. Капитан Фомин, вызвав Алексея к себе, сказал просто:

— Вы сделали важное дело, Головин. Пусть эти схемы помогут другим не учиться на своих ошибках.

Алексей кивнул, стараясь не выдать волнения, но внутри у него всё пело от странного чувства: его расчёты, его мысли, его ночные труды теперь станут частью чего-то большего. Они будут учить других, помогать другим выживать.

Выйдя из кабинета, он остановился у окна, как и в прошлый раз, и посмотрел на двор. Снег уже лёг плотным слоем, укрыв гравий и следы сапог. Юнкера шли строем, чеканя шаг, и в этом ритме было что-то успокаивающее — будто мир всё ещё держится на порядке, на дисциплине, на умении делать своё дело.

Сашка догнал его уже у дверей казармы.

— Ну что, штабной гений, — усмехнулся он, хлопнув Алексея по плечу. — Теперь ты официально полезный.

— Я просто старался сделать так, чтобы меньше людей гибло зря, — тихо ответил Алексей.

— Вот поэтому ты и полезный, — серьёзно сказал Сашка. — Потому что думаешь не только о себе.

Они вошли в казарму, где пахло холодом, воском и старыми шинелями, и где впереди их ждали новые занятия, новые расчёты, новые разговоры о войне, которая становилась всё ближе и реальнее с каждым днём. Но теперь Алексей знал: он готов встретить её не только храбростью, но и умом — и сделать всё возможное, чтобы эта храбрость не стала напрасной.

фронтовые сводки за ноябрь

5 ноября 1914 На Восточном фронте германские войска прорывают оборону русских войск в районе Кутно.

6 ноября 1914 началось сражение на реке Бзура между австро-германскими и русскими войсками

10 ноября 1914 Британский военный флот обстреливает Зеебрюггe.

19 ноября 1914 Австрийские войска оккупируют Белград

22 ноября 1914 На Восточном фронте австрийские войска наносят поражение русской армии у Лимаковы, но прорвать оборону у Кракова им не удается

23 ноября 1914 На Восточном фронте германские войска захватывают Лодзь.

25 ноября 1914 Сражение у Фолклендских островов, Британский военный флот под командованием адмирала Фредерика Стерди уничтожает германскую эскадру.

Глава 5 Москва Школа прапорщиков декабрь 1914 года

Сани с огромным ватным «ванькой» на козлах махнули чуть не через всю Москву и вынесли на Крымский проспект. Юнкер Головин проводил взглядом проплывшую по левую руку заиндевелое здание «Спортинг-паласа».

Они проехали богатый доходный дом, принадлежавший бухарскому эмиру Сеид-Мир-Алим-хану, и много более скромный домик знаменитого скульптора Опекушина…

Миновали окружённую деревьями, похожую на аккуратный слоёный торт оранжерею Игеля – и знаменитый «колосс» архитектора Щуко, украшенный эркерами и помпезной лепкой…

Оставили позади богадельню купцов первой гильдии Садовникова и Герасимова с церковью во имя святого мученика Фирса и преподобного Саввы Псковского…

Конец декабря 1914 года выдался морозным и снежным. Последнее воскресенье уходящего года, юнкеры первой московской школы прапорщиков, получив увольнительные, разлетелись в разные концы столицы, каждый со своими планами, провести увольнение, набрав как можно больше впечатлений, что бы было, о чем вспомнить в следующею неделю казарменного бытия. Тем более все уже знали, что в ближайшие недели состоится выпуск из школы, а за ним маячила судьба фронтового офицера. А на войне как известно судьба младшего офицера короткая или смерть, или госпиталь. Хотя конечно каждый верил в сою судьбу, что его то пронесет мимо сей скорбной чаши. Но тем не менее по мере приближения завершения учебы, каждому хотелось в дни увольнений, набраться как можно больше впечатлений мирной жизни, что бы потом там было что вспомнить.

И сейчас два юнкера школы прапорщиков весело катили по заснеженной Москве, предвкушая целый день вольной жизни. Алексея ждали дома тетушки, как и Сашку родители, но им захотелось прокатится по Москве, без всякой цели, просто надоела казарменная жизнь, захотелось подышать свежим морозным воздухом, промчатся по улицам, по глазеть на прохожих, вспомнить свою гражданскую жизнь.

Покатили по Прохоровской, промелькнул знакомый домик с мансардой, Сашка толкнул локтем Алексея в бок.

- Лешка, давай заглянем к Верочке, пусть посмотрит на твой героический вид, не век же тебе обходить этот дом.

С того памятного дня, когда в этом доме с ним так бесцеремонно обошлись прошло уже более трех месяцев. Обида давно прошла, просто остался в душе не хороший осадок.

Алексей крутнул головой в сторону дома Верочки, махнул рукой и сказал: “а, давай”. Они развернули извозчика и покатили прямо к этому дому, беззаботно смеясь и пихая друг друга, словно гимназисты младших классов.

В доме куда нагрянули не званные гости, во всю шла подготовка к свадьбе, как оказалось, Верочка выходила замуж, за доцента Кислицина, свадьба должна состоятся на следующей неделе.

Об этом им сообщила впустившая их в дом горничная, которая закрыв за ними дверь тут же побежала доложить о прибывших гостях, хозяину дома профессору Нефедову Петру Николаевичу.

К ним спустился дородный господин, в домашнем халате поверх белой рубашки, держащий в руке газету.

- О, какие гости, весьма, весьма рад, что не забываете профессора, особенно вам дражайший Алексей Михайлович.

Говоря слова приветствия, профессор засунул газету под мышку и протянул для рукопожатия руку.

- Любушка, примите у гостей шинели, господа пройдёмте ко мне в кабинет.

В кабинете у профессора, как всегда был небольшой творческий беспорядок. Сколько вечеров провел Алексей в этом кабинете, за обсуждением его научной работы. Но войдя он вдруг почувствовал, что вот это все вместе с его прошлой жизнью, где-то там в далеком прошлом, а сегодняшний он, без пяти минут офицер русской армии, абсолютно лишний в этой уютной и мирной обстановке, среди шкафов с книгами, картин, висящих между шкафами, слегка промятого дивана, уютных кресел, и профессорского стола внушительных размеров.

- Ну-с, господа, присаживайтесь, а у нас как видите суета-с, домашние у меня все в заботах, все на нервах, Верочку замуж выдаем, событие-с, понимаете ли.

С этими словами профессор достал коньяк, рюмки, разлил и предложил тост:” За вас, защитников Отечества!”

Через полчаса господа юнкера, распрощались с профессором, и вышли на свежий, морозный воздух.

- Ну что душа моя, как твои ощущения?

Слегка лукаво сощурился Сашка.

- А вы знаете друг мой любезный Александр свет Григорьевич, мои ощущения таковы, что это уже все не наше, и задорно хлопнул товарища по плечу.

- Ну а что с Верочкой и сердечной занозой?

- а нет никакой занозы, а Верочке совет да любовь.

И они весело и бесшабашно рассмеялись, вдруг осознав, что все прошлые переживание безвозвратно канули в лету.

Дома Алексея ждал сюрприз, тетушки расстарались и пошили в военном ателье, ему новую парадную офицерскую форму. Пришлось примерять, чтобы не расстраивать его любимых тетушек. Форма сидела на нем как влитая. Вид у него в ней был бравого офицера, как будь то вырядившего на парад, по случаю тезоименитства Государя.

При виде Алексея в новенькой парадной форме, обе умиленно завздыхали, на такого красавца. Старшая Мария Алексеевка, как обычно в подобных случаях, чуть всплакнула, вытерла краешек глаза платочком, приобняла, чмокнула в лоб, и ушла на кухню руководить приготовлениями к воскресному обеду. Младшая Мария Алексеевна стала вертеть Алексея во все стороны, с одной стороны любуясь писанным красавцем, а с другой стараясь найти какие ни будь изъяны, с целью их ликвидации. Спас его как всегда старый Михалыч, под предлогом примерки и подгонки шашки отца, которая хранилась у него с незапамятных времен, к новой форме, он выцыганил Алексея из цепких рук младшей тетки, и увел его к себе в комнату.

За обедом Алексей рассказал тетушкам о посещении дома профессора Нефедова, обе стали его с интересом расспрашивать, но когда оказалась, что он уже не испытывает ни каких чувств к Верочке, обе успокоились, и беседа мирно перешла, на всякого рода бытовые проблемы как правило связанные с войной.

Так мирно и спокойно протекало для Алексея последнее воскресенье уходящего 1914 года.

После обеда Алексей ненадолго выскользнул во двор — хотелось побыть одному, подышать морозным воздухом, разложить по полочкам всё, что накипело за эти месяцы. Снег скрипел под сапогами, а небо, серое и тяжёлое, будто нависало над самой крышей, обещая ещё больше снега. Он остановился у старого сарая, где когда‑то мальчишкой прятался от тётушкиных поручений, и вдруг остро почувствовал, как тесно переплелись в нём два мира: тот, прежний, домашний, уютный, и новый — военный, строгий, суровый.

Михалыч вышел следом, накинув тулуп, молча встал рядом, протянул Алексею отцовскую шашку в ножнах.

— Примеришь ещё разок? А то мало ли, вдруг в деле не ляжет.

Алексей вынул клинок. Сталь тонко звякнула, поймав тусклый свет зимнего дня. Он провёл пальцем по лезвию — не для проверки остроты, а чтобы ощутить холодную твёрдость металла, словно это была какая‑то клятва.

— Хорошая сталь, — тихо сказал он.

— Отец твой ею гордился, — кивнул Михалыч. — И ты будь достоин. Не ради парадов, а ради дела.

Они постояли ещё немного, потом Михалыч кашлянул и добавил уже будничнее:

— А ты не горюй, что прошлое уходит. Оно никуда не денется. Просто теперь у тебя другая дорога. И форма эта… она не про красоту, она про ответственность.

Вернувшись в дом, Алексей застал тётушек за тихим спором: старшая хотела непременно положить в его будущий вещмешок иконку, младшая настаивала на шерстяных носках и запасном портянке. Спорили они не всерьёз, скорее чтобы скрыть волнение, и стоило ему появиться на пороге, как обе разом замолчали, а потом заговорили разом, перебивая друг друга, стараясь успеть сказать всё самое важное.

К вечеру город накрыло густым снегопадом. Улицы опустели, фонари зажглись раньше обычного, и их жёлтые круги дрожали в вихрях снежинок. Алексей стоял у окна, смотрел, как снег ложится на крыши, на заборы, на мостовую, стирая привычные очертания домов, будто сама Москва примеряла новый, зимний наряд. В голове крутились обрывки мыслей: о выпуске, о фронте, о том, что впереди неизвестность, и о том, как странно и горько осознавать, что вот этот тихий вечер, эти хлопочущие тётушки, этот дом — всё это скоро станет воспоминанием.

Сашка прислал записку: «Завтра с утра идём на манеж, там говорят, будут показывать новый пулемётный расчёт. Не проспи!» Алексей улыбнулся, сложил записку и сунул в карман мундира. Завтра будет завтра. А сегодня пусть будет просто вечер, когда можно посидеть у печки, послушать, как потрескивают дрова, и позволить себе не думать о будущем.

Он подошёл к старенькой этажерке, где среди потрёпанных книг лежала его студенческая тетрадь по прикладной математике — те самые формулы, которые он выводил, когда ещё не знал, что судьба приведёт его сюда, в юнкерскую школу. Пролистал несколько страниц, улыбнулся каким‑то своим мыслям и аккуратно закрыл тетрадь.

— Всё, хватит оглядываться, — прошептал он себе под нос.

И в этот момент старшая тётушка позвала его пить чай с вареньем. В комнате пахло выпечкой, деревом и чем‑то родным, почти забытым. Алексей сел за стол, взял чашку, почувствовал тепло в ладонях и вдруг понял, что этот вечер — не прощание, а тихая благодарность за всё, что было.

Так и досидели допоздна, рассказывая друг другу истории: тётушки вспоминали детство Алексея, Михалыч — старые армейские байки, а он сам изредка вставлял слово, слушая их голоса и запоминая каждую интонацию, каждый жест, чтобы потом, в окопах, в долгих переходах, в те минуты, когда станет особенно тяжело, доставать из памяти эти мгновения, как маленький, тёплый огонёк.

Когда наконец легли спать, снег всё ещё шёл, укутывая город в плотную белую тишину. Алексей лежал, глядя в темноту, и думал, что завтра начнётся новая глава. И пусть она будет трудной, пусть опасной — он готов. Потому что за его спиной остался этот дом, эти люди, эта мирная жизнь, которая дала ему силу идти вперёд.

Утро выдалось звонким и колючим — мороз будто нарочно цеплялся за каждый выступ, за каждую щепку забора, покрывая всё инеем. Алексей проснулся раньше обычного: в казарме привыкли вставать по барабану, и тело уже не давало себе поблажек. Он накинул шинель прямо поверх домашней рубахи, вышел во двор и глубоко вдохнул — воздух обжигал лёгкие, но в этом холоде была какая‑то отрезвляющая ясность.

Михалыч уже возился у сарая, проверял упряжь старой гнедой Зорьки. Увидев Алексея, кивнул, не прерывая дела:

— Не спится? Или служба уже в крови?

Алексей улыбнулся:

— И то, и другое, пожалуй.

— Тогда держи, — Михалыч протянул ему моток крепкой бечёвки и варежку из грубой шерсти. — Помоги подтянуть хомут. Руки привыкнут к делу — и голова встанет на место.

Они работали молча, только пар от дыхания висел в воздухе, да скрипел снег под сапогами. Алексей чувствовал, как с каждым движением уходит та неловкость, что копилась с вечера: не то чтобы он боялся будущего, но оно было слишком большим, слишком чужим. А тут — простые, понятные вещи: упряжь, лошадь, мороз, запах сена и кожи.

Когда закончили, Михалыч отряхнул руки и посмотрел на Алексея внимательно, без лишней мягкости:

— Ты парень крепкий. И головой, и сердцем. На фронте это дороже любой медали. Только помни: храбрость — это не когда не страшно. Это когда страшно, а ты всё равно делаешь своё дело.

Алексей кивнул, не отводя взгляда. Слова эти не были утешением — они были наставлением, и оттого ложились на душу твёрдо, как присяга.

Сашка примчался, как всегда, вихрем: ворвался во двор, хлопнув калиткой, и закричал ещё издали:

— Алёша, ну что, готов? Манеж не ждёт, там уже весь взвод собрался!

Тётушки выглянули из окна, замахали платками, наперебой кричали:

— Только не простудись! И шапку надень, не мальчишка уже!

Алексей засмеялся, натянул папаху, отдал им шутливый полупоклон и пошёл рядом с Сашкой, чувствуя, как в груди поднимается то самое, знакомое чувство — смесь азарта и ответственности, которое бывает только перед чем‑то важным.

Дорога до манежа шла через знакомые улицы, но сегодня они выглядели иначе: будто город, укутанный снегом, стал строже, собраннее. Прохожие торопились, кутаясь в шубы и пальто, извозчики покрикивали, лошади фыркали, и даже звон бубенцов казался каким‑то деловитым, не праздничным. Москва жила в ритме войны — не громко, не напоказ, но ощутимо, в каждом шаге, в каждом взгляде.

На манеже уже кипела работа. Юнкера стояли плотным полукругом, наблюдая, как унтер‑офицер показывает расчёт у пулемёта «Максим». Всё было доведено до автоматизма: кто подаёт ленту, кто держит прицел, кто страхует наводчика. Алексей смотрел, впитывая каждое движение, и ловил себя на мысли, что именно в этой слаженности — сила. Не в геройстве, не в порывах, а в том, чтобы каждый знал своё место и делал своё дело, когда придёт час.

После показательных занятий командир роты, капитан Воронов, собрал юнкеров в тесный круг. Лицо у него было усталое, но голос звучал твёрдо:

— Скоро выпуск. Скоро фронт. Там не будет вторых попыток. Там каждая ошибка стоит дорого. Но я верю, что вы справитесь. Потому что вы не просто выучили уставы — вы научились думать. А это самое ценное.

Он помолчал, оглядел каждого, будто стараясь запомнить лица, и добавил уже тише:

— И ещё одно. Не забывайте писать домой. Даже если кажется, что писать нечего. Для тех, кто ждёт, каждая строчка — как свет в окне.

Слова эти отозвались в Алексее особенно остро. Он вдруг вспомнил вчерашний вечер, тётушек, их хлопоты, их тихие тревоги. И понял, что должен написать им письмо — не после выпуска, не «когда будет время», а прямо сейчас, пока в душе ещё живёт эта мирная теплота.

После занятий Алексей и Сашка зашли в маленькую чайную неподалёку от манежа. В тёплом, пропахшем хлебом и чаем зале было шумно и уютно. Они сели у окна, заказали по стакану крепкого чая с лимоном и куском пирога, и какое‑то время молчали, слушая разговоры вокруг.

Сашка первым нарушил тишину:

— Знаешь, я всё думаю… Вот мы тут тренируемся, зубрим уставы, учимся стрелять. А там, на фронте, всё будет по‑другому.

Алексей кивнул:

— Будет. Но мы должны быть готовы. Не к картинкам из книжек, а к настоящей войне. К холоду, к усталости, к тому, что придётся принимать решения, когда страшно.

Сашка усмехнулся, но в улыбке не было веселья:

— Ты всегда так говоришь: «должны», «надо». А я иногда думаю: а вдруг я не смогу? Вдруг в решающий момент струшу?

Алексей посмотрел на друга прямо, без пафоса:

— Сможешь. Потому что рядом будут такие же, как мы. И потому что ты не один. Мы не одни.

Они посидели ещё немного, допили чай, и вышли на улицу, где снег уже начал подтаивать под редкими лучами солнца. Город шумел, жил, двигался вперёд, и в этом шуме было что‑то ободряющее: жизнь не останавливалась, даже когда над ней нависала тень войны.

До вечера оставалось ещё несколько часов, и Алексей решил, что успеет зайти в книжную лавку и купить небольшой блокнот — чтобы вести записи, делать пометки, а главное, чтобы писать письма. Тётушкам, друзьям, всем, кто будет ждать.

Когда он вернулся домой, в окнах горел тёплый свет, а из кухни доносился запах свежей выпечки. Тётушки снова захлопотали вокруг него, но теперь в их заботе было меньше тревоги и больше тихой гордости. Они словно старались показать, что верят в него, что знают: он справится.

Перед сном Алексей сел у лампы, достал новый блокнот и вывел на первой странице: «Для писем». Потом подумал и добавил ниже: «И для мыслей». Он не знал, что будет писать в эти страницы — приказы, воспоминания, стихи или просто слова, которые помогут не забыть, кто он и откуда. Но одно он знал точно: эти страницы станут его опорой там, куда он скоро отправится.

А за окном всё шёл снег, укрывая Москву белым покрывалом, словно стараясь уберечь её от грядущих бурь. И в этой тишине, в этом спокойном ритме падающих снежинок, было что‑то утешительное: как бы ни повернулась судьба, этот вечер, этот дом, эти люди останутся с ним навсегда — в памяти, в сердце, в тех самых письмах, которые он будет писать, чтобы не потерять связь с тем, что по‑настоящему дорого.

фронтовые сводки за декабрь

4 декабря 1914 Великобритания объявляет Египет своим протекторатом (18 декабря Хедив Аббас II лишается власти и его преемником становится принц Хусейн Кемель).

8 декабря 1914 Первый налет германской авиации на Англию (нанесен бомбовый удар по южному побережью).

9 декабря 1914 Началась Сарыкамышская операция: Турецкая армия безуспешно пыталась атаковать позиции русских войск на Кавказе.

21 декабря 1914 На Западном фронте Германия начинает использовать снаряды, наполненные газом.

26 декабря 1914 На Западном фронте тяжелые бои идут в районе канала Бассе и у Суасока на территории Франции

Глава 6 МОСКВА — КАРПАТЫ ЯНВАРЬ 1915 ГОДА

Десятого января состоялся выпуск из школы. Уровень знаний, обучавшихся в школах оценивался не по баллам, а по зачетной системе — «удовлетворительно» или «неудовлетворительно». Выпускные экзамены также не предусматривались. Общий вывод о профессиональной пригодности выпускников делали особые комиссии во главе с начальниками школ.

Окончившие школу прапорщиков «по 1-му разряду» получали право на этот низший офицерский чин. Выпускники «2-го разряда» направлялись в действующую армию в званиях фельдфебелей, и чин прапорщика они получали уже на фронте после 3—4 месяцев успешной службы. Неудовлетворительно окончившие школы прапорщики относились к 3-й категории выпускников. Они, как не соответствовавшие критериям офицерского звания, направлялись в войска для службы «нижними чинами» и не могли в дальнейшем поступать в военные учебные заведения.

Алексей выпускался по первому разряду. Благо ум, натренированный формулами и расчетами схватывал все на лету, а молодой организм быстро привыкший к строевой и полевой учебе позволили легко и успешно закончить школу.

На первый выпуск школы приезжал командующий войсками Московского военного округа генерал от артиллерии Мрозовский. Произвел выпуск, кто выпускались по первому разряду в прапорщики. Произведенные в прапорщики, разобрав вакансии, разъезжались по своим запасным батальонам. А оттуда с маршевыми ротами отправлялись на фронт.

От каждого взвода выпускаемых оставалось при школе, по выбору взводного офицера, по два прапорщика, которые были помощниками взводного офицера. Выбирались, конечно, лучшие. Они были очень хорошими помощниками. Оставались они в школе 4 месяца, а затем отправлялись в один из запасных батальонов.

Алексей отказавшись от вакансии в школе был отправлен на юго-западный фронт.

Когда прибыл в Бердичев, полк назначения уже грузился. Несмотря на позднее время, зал первого и второго классов был полон военными, преимущественно офицерами. Алексей подошёл представляется к командиру полка сидевшем за одним из столиков в зале первого класса, на этого полковника указал нижний чин, стоявший у входа в зал.

Тот не спеша прихлебывал чай из стакана с подстаканником и прикусывал сдобной булочкой, наблюдал за движением в зале. Полковник был полным, с крупными чертами лица и в больших толстых очках, которые придавали ему в некотором роде внушительность и важность. В нем не было ничего, притягивающего к себе или сразу располагающего в свою пользу, но тем не менее он производил впечатление человека умного. Новоиспеченный прапорщик подошел к нему и представился. Он пробормотал какую-то обычную в подобных случаях любезность, что-то вроде «очень рад», и сказал обратиться к адъютанту. Поклонившись, Алексей отправился искать последнего. Сухой прием командира неприятно поразил. Неужели у него не нашлось ни одного теплого слова, которым он мог бы приветствовать и ободрить молодого, неоперившегося офицера, попавшего со школы прапорщиков чуть не прямо в бой и не успевшего еще даже взглянуть на Божий мир?

Адъютант с большими русыми усами, опущенными книзу, как у Тараса Бульбы, показался вполне симпатичным и добрым человеком. Он выдал назначение во вторую роту. Усталый и разбитый от недавних сильных переживаний и бессонной ночи, Алексей вышел на платформу, чтобы найти свой эшелон.

Уже рассветало. Свежий, насыщенный утренний ветерок ударил в лицо. На товарной платформе было большое оживление. Слышались крики и понукания солдат, старавшихся загнать в вагоны фыркавших и хрипевших лошадей; с грохотом грузились повозки и походные кухни; изредка как-то суетливо, с шумом проходил, шипя и поражая слух резкими свистками, маневрировавший паровоз.

В это время подошёл эшелон с пленными австрийцами. Когда поезд остановился, Алексей подошел к первому попавшемуся вагону и начал по-немецки разговаривать с австрийцами. Но они плохо понимали. У большинства из них был очень изнуренный вид, хотя они не скрывали своей радости, что попали в плен. Это были в большинстве руссины, которые, как известно, симпатизировали русским и потому сдавались нашим войскам целыми десятками тысяч почти без всякого сопротивления. Едва поезд остановился, как тотчас вагоны окружили наши солдаты, которые с любопытством принялись рассматривать «австрияков». Тотчас завязалась своеобразная беседа. Нет ничего забавнее, когда русский солдат начинает говорить с пленными. Пленного он называет не иначе как «пан» и, объясняя ему что-нибудь, подкрепляет свои слова такими выразительными жестами и подмигиваниями, что тот быстро понимает, о чем идет речь, и отвечает, всеми силами стараясь, чтобы его поняли. Многие солдаты угощали пленных кто табаком, кто хлебом, чем последние были очень тронуты и, принимая подарки, в знак благодарности отдавали честь по-австрийски и говорили: «Русь карашо». У одного из конвойных, сопровождавших эшелон, я расспросил подробно, где и когда взяты в плен эти австрийцы. Оказалось, что в боях в Карпатах.

Оказалось, что батальон уже давно отправлен, поэтому прапорщик сел в первый попавшийся эшелон, отправляющийся в сторону фронта. В вагоне были исключительно одни офицеры разных полков, действовавших на Юго-Западном фронте. Большинство были оправившиеся после ранения и контузий и возвращавшиеся в свои части. Настроение у всех было бодрое и веселое. То там, то сям раздавался здоровый, заразительный смех. Здесь не было знакомых и незнакомых, все принадлежали к одной огромной и дружной военной семье, еще более сплотившейся под кровавым стягом войны. Слишком много впечатлений и переживаний дает война. С величайшим удовольствием Алексей вытянулся на мягком диване вагона 2-го класса и тотчас же заснул.

Проснулся Алексей тогда, когда поезд уже стоял у станции, где высаживался полк. Вся платформа была набита солдатами. На сером фоне этой массы рельефно выделялись голубыми пятнами отдельные группы пленных австрийцев, которых направляли в глубь России. Железнодорожные пути были забиты воинскими эшелонами и санитарными поездами. Много встречалось раненых со сверкающими белизной перевязками на руках и ногах.

Взяв свой походный чемоданчик, он вышел на пути. В это время мимо проходил какой-то офицер полка с простоватым, но симпатичным лицом. Увидев Алексея, он остановился и, протягивая руку, дружелюбно проговорил:

— Здравствуйте! Позвольте представиться, поручик Пеньковский! Вы в какую роту назначены?

Узнав, что во вторую.

— A-а, к нам новое пополнение! Отлично, отлично! — и при этих словах он приветливо улыбнулся. — Ну что же, идите теперь отдохните, пока есть возможность. У вас больше вещей нет? Мы сейчас возьмем какого-нибудь молодца, и он поможет вам их донести до станции. Послушай, эй, земляк, тащи, брат, вещи его благородия! — обратился мой сослуживец к проходившему мимо солдатику и затем, подав руку, проговорил: — Ну, пока до свидания! Наш батальон стоит в деревне Сычи, в двух верстах отсюда.

Около станции наняв бричку и, расположившись в ней поудобнее, Алексей весело понукнул возницу:

— Погоняй! В Сычи!

Низенькие, но хорошо откормленные, добродушные лошадки резво побежали, пофыркивая и позванивая мелодичным колокольчиком, выговаривавшим «динь-линь, ди-линь, ди-линь». Ехали по широкой лесной дороге, по сторонам которой стояли тесной толпой высокие стройные ели. Солнце только что зашло. Сумерки торопливо сбегали на землю, сгущаясь в лесу и наполняя его таинственной темнотой. В зимнем воздухе, уже успевшем остыть от дневного солнышка, пахло смолой и хвоей. Изредка тишину прерывали раздававшиеся со стороны станции пыхтения и сопения паровозов и свистки, откликавшиеся продолжительным эхом.

Уже совсем стемнело, когда подъехали к огромному барскому дому с усадьбой. В нем разместились офицеры батальона. Так как все комнаты оказались занятыми, то пришлось переночевать на чердаке, не уступавшем, впрочем, по чистоте любой комнате, и приказав стоявшему вблизи и отдавшему честь солдатику снести туда вещи. Дом, погруженный в глубокое молчание, казался еще более мрачным благодаря закрытым ставням, сквозь щели которых в некоторых окнах пробивались узенькие полоски света.

На следующий день рано утром полк начал собираться в поход. Впервые увидев свою роту и свой третий взвод, куда был назначен. С шуточками и веселым смехом, покуривая махорку и пристраивая на себе неуклюжие вещевые мешки, солдаты выходили из-за деревьев сада, где они ночевали, и строились во дворе помещичьего дома. Когда рота построилась, из дома вышел ротный командир. И скомандовал:

— Смирно!

— Здорово, братцы, вторая рота! — весело воскликнул он.

В ответ послышалось бодрое:

— Здравия желаем, ваше благородие!

— У вас, кажется, еще нет денщика? — обратился ко мне поручик Пеньковский. — Ага, ну, сейчас… Тумаков! Это был взводный унтер. Дай-ка вот их благородию хорошего и надежного человека.

— Франц Романовский! Выходи! — вызвал тот.

К Алексею подошел совсем еще молодой на вид, безусый, с длинным носом солдатик действительной службы, как оказалось, литовец. По лицу и по манерам сразу можно было заключить, что он был тихий и скромный, поэтому вполне подходил в денщики. В это время вынесли знамя. Поручик Пеньковский скомандовал:

— Смирно! Под знамя слушай, на караул!

Оркестр заиграл встречный марш. Вскоре под звуки музыки полк потянулся по дороге вдоль деревни, провожаемый любопытными взглядами жителей, высыпавших из своих хат.

Поход был очень трудный. Иногда в день делали до тридцати верст. К концу дня солдаты обыкновенно еле волочили ноги, и немудрено, ведь им приходилось тащить на себе амуницию и снаряжение, которое, было достаточно увесистым.

На третий день после выступления из деревни Ракитовки часов в пять вечера полк подошёл к местечку Вишневец. Еще издали стало видно какие-то большие здания вроде замков, высившиеся наподобие островов среди моря зимних садов. Особенно резко выделялся своей белизной старинный замок князей Вишневецких.

Полк расположился по квартирам в деревне, находившейся в двух верстах от местечка Вишневец. Офицеры второй роты, остановились в чистенькой и уютной хате. Комната была очень чистенькая. В углу висели католические иконы, украшенные бумажными цветами. Стены были оклеены какими-то белыми обоями с синими разводами. На окнах стояли вазоны.

У одной стены стоял большой шкаф, сквозь стеклянные двери которого виднелась чайная и столовая посуда. Направо от двери у другой стены стояла кровать.

Хозяйка, бойкая, уже немолодая баба зажарила цыплят, и стала накрывать на стол, вскоре на столе появились большой синий чайник, закуска, кто-то достал из чемодана бутылку красного вина, и компания принялась всем этим угощаться, офицеры, на славу поужинали. После сытного ужина и небольшой дозы хорошего вина все завалились спать и тотчас боевые товарищи, и соседи по временному жилищу заснули крепким здоровым сном.

К Алексею же долго сон не приходил. Он чувствовал, как кипучий поток жизни устремлял его вперед, не давая времени ему опомниться. Впечатления чередовались одно за другим, нагромождаясь в его душе и наполняя ее то восторгом, то разочарованием, то ужасом, то печалью. Мысли ворочались в голове, мешая уснуть. Трудные переходы выматывали, вот и сейчас он уставший лежал и думал, что его ждет в переди. В свою смерть он не верил, он не мог себе представить, что его нет в этом мире. Он думал, да воина, да на ней убивают, и его как всякого то же могут убить, но эта мысль казалась ему не правдоподобной, он никак не мог себе уяснить, что такое смерть, так проворочавшись с такими мыслями в голове почти час, усталость все же взяла свое и он под храп и сопение соседей наконец то уснул.

На следующий день в восемь часов утра полк выступил из местечка Вишневец. Правда перед самым подъёмом, вдруг случился большой пе­реполох, началась частая стрельба. Все вскочили, как сумасшедшие, было не понятно, кто в кого стреляет. Никто не знает в чем дело, что делать и куда бежать. Но вскоре выяснилось, это наше сторожевое охранение роты открыло частую стрельбу по аэроплану противника. Когда разобрались, офицеры стали наводить порядок, строить походную колонну.

Идти было хорошо, солнышко ласково пригревало. Солдаты шли бодро, покуривая махорку и весело болтая.

— Глядите, ребята, австрияка ведут! — крикнул кто-то из роты.

Послышались хихиканья и замечания вроде «Ишь разукрашенный какой, будто петух!» или «Одначе они — эти самые австрияки — махонькие, наш брат куды крупнее»…

Действительно, мимо проходил низкого роста австрийский солдат-кавалерист в красных штанах и синего цвета куртке. Голову он сконфуженно опустил вниз и беспрестанно чего-то улыбался. Сзади ехал верхом сопровождавший его казак.

Когда прошли верст двадцать, до слуха стал доносится какой-то неясный, глухой звук, подобный раскатам далекого грома. Звук этот то трепетал в воздухе, то вдруг умолкал с тем, чтобы опять возобновиться. Сомнения не было, это доносилась орудийная канонада. С каким-то непонятным, приподнятым, но в то же время жутким чувством Алексей прислушивался к этим пока еще дальним звукам, похожим на рокот волн…

Шли, изредка останавливаясь на короткие привалы. На одном из таких привалов случился разговор между офицерами.

— Мы решительно не знаем, что делается на белом свете. Газет мы почти никогда не видим, а какие попадаются, то старые-престарые. Судить об общем стратегическом положении на фронте на основании того, что происходит на участке нашего полка, ну, самое большое, дивизии, нельзя, так как общий фронт раскинулся более чем на тысячу верст, между тем как дивизия наша занимает пять-шесть верст.

Говорил старший врач с умным симпатичным лицом.

— Я не знаю, как обстоят наши дела на германском или, как его называют, на Западном фронте, но на нашем, австрийском фронте, по-моему, блестяще, — с воодушевлением проговорил молодой доктор. И я готов держать пари на что угодно, что через несколько дней мы собьем австрийцев с линии обороны и погоним их до самого Кракова, а там уж и до Вены недалеко.

Все засмеялись последним словам молодого доктора.

— Если мы прогоним австрийцев до Кракова, возьмем Перемышль, то все-таки это далеко еще до конца… — скептически заметил не молодой уже прапорщик. — Вы забываете, доктор, нашего главного врага — Германию, которая никогда не допустит разгрома Австрии, так как это будет равносильно ее собственной гибели.

Беседа была прервана построением, Алексею после этого разговора, подумалось, что эта война быстро не закончится, слишком велики силы участвующие в ней.

Гром орудий становился все явственнее. Но люди уже не обращали на него никакого внимания.

Внезапно среди этих громовых перекатов слуха Алексея коснулся характерный звук аэроплана, очень похожий на звук летящего майского жука. Он с любопытством уставился на небо и после долгих усилий различил, наконец, в синеве небес аэроплан, который летел так высоко, что казался маленькой птичкой, затерявшейся в беспредельной лазури неба. Судя по форме, аэроплан был австрийский. Многие с любопытством следили за его полетом, пока он не скрылся вскоре с наших глаз.

Алексей услышал, как какой-то бывалый вояка делился с товарищами об этом чуде техники:

— Пули ён не боится, бывает, летит низко, чуть рукой не достать, по ём залпом кроют, а ён хоть бы что… Скинет штуки четыре бонбы, побьет лошадей али людей, зажгет деревню и подался вверх, а тут хочь стреляй, хочь не стреляй, все одно — улетит. Вот кабы наши еропланы ему пересекали бы дорогу, а то наших не видать. Може, у нас и нету этих самых еропланов. Известное дело, немец всякую штуку выдумает.

После этого монолога бывалого солдата, люди в строю злобно провожали взглядами вслед удаляющемуся неуязвимому воздушному врагу. Чем больше мы подвигались к фронту, тем слышнее становилась канонада. Изредка среди громовых раскатов резко выделялись отдельные мощные удары, от которых, казалось, содрогалась земля. Это рвались тяжелые снаряды — «чемоданы», как метко прозвали их солдаты еще в начале войны.

Близость фронта чувствовалось во всем. Часто попадались обозные повозки; то вперед, то назад сновали конные ординарцы, изредка встречались санитарные двуколки, покрытые со всех сторон брезентом, увозившие тяжелораненых в глубокий тыл.

— Господа офицеры, ко мне!

Офицеры батальона сгруппировались около подполковника Бубнова, рассматривая карту, на которой он обвел карандашом участки рот для обороны в случае, если противник сам перейдет в наступление. Твердым, спокойным голосом отдав все нужные указания и распоряжения, подполковник Бубнов приказал двигаться дальше. Батальон начал собираться, чтобы перейти на лежавший впереди хребет и там окопаться.

Наконец, забравшись на вершину холма и, взглянув вперед, застыли на месте. А впереди, на расстоянии версты, на гребне противоположной возвышенности виднелись темные массы каких-то людей, проектировавшихся на фоне белесоватого фона. Эти толпы, подобные тучам саранчи, занимали почти весь гребень и находились, казалось, тоже в оцепенении. Мы все молча смотрели вдаль на темные колонны и в первое мгновение думали, что это наши войска, не предполагая, чтобы австрийцы могли быть уже так близко. Но вдруг эти людские волны зловеще заколыхались, большие массы раздробились на мелкие группы, в разных направлениях задвигались какие-то точки, на гребне, таким образом, все зашевелилось, и через минуту отчетливо было видно, как выделялись длинные цепи и быстро задвигались в нашу сторону, делая перебежки.

Батальон лежали на откосе, обращенном в сторону противника, так что солдат было видно, как на ладони. Перед нами пролегала широкая с деревней Жуковом посредине лощина, отчасти закрывавшаяся нашему взору небольшим бугорком, лежавшим впереди нас в нескольких десятках шагов и вдававшимся в нее наподобие полуострова. Благодаря этому выступу была видна только часть деревни Жукова.

Первая полурота со штабс-капитаном Василевичем и поручиком Пеньковским залегла немного правее выступа. Оттуда то и дело слышались нервная ругань поручика Пеньковского и его громкие команды:

— Взвод, пли! Первое и второе отделения — двенадцать, третье и четвертое — четырнадцать!.. Взво-о-од… пли!

Один за другим раздавались дружные глухие залпы, и пули с громким шипением уносились навстречу врагу, который упорно лез в перед, хотя и был еще далеко. Алексей не отрывая бинокль от глаз видел, как австрийцы двигались из-за гребня сначала густыми колоннами, вероятно, по-батальонно, как потом рассыпались в цепь и бегом, уже цепью, устремлялись вниз по скату. Такими ничтожными они казались издали, и так их было много!.. Все равно как муравьи на своей куче копошатся, суетятся, куда-то бегут. Даже как-то не верилось, чтобы эти маленькие человечки, мелькавшие как точки, несли с собой смерть и разрушение. Вот первая цепь австрийцев словно провалилась сквозь землю, и вместо нее видна только чуть заметная темная узкая полоска. Присмотревшись в бинокль Алексей понял, что они заняли свои заранее приготовленные окопы.

В это время какой-то свистящий, довольно неприятный звук вроде протяжного «т-с-с-и-иу-у» или короткого «т-ци-уз-с-сть» поразил слух. Вдруг прапорщик услышал совсем близко от себя «в-з-з», как будто пролетела оса, и около него в землю что-то глухо ударилось, как камешек. Это были первые пули. «A-а, уже и пульки начинают посвистывать», — промелькнула мысль, при этом Алексей продолжал лихорадочно сжимать в руках бинокль и всматриваться вдаль. В воздухе опять послышался шипящий, но более сильный шум, словно с неба несся незримый метеор, и вслед за этим шагах в десяти от него поднялся клуб пыли в пересмешку со снегом, полетели кверху небольшие комья земли и одновременно раздался сухой короткий треск. Пошли рваться австрийские снаряды.

Многие снаряды, со свистом прорезывая воздух, впивались в землю и не разрываясь. В этих случаях мелькали злорадные мысли:” а-ха, не все обстоит благополучно у господ австрияков».

— Ой, братцы, я ранен! — вскрикнул солдатик, лежавший неподалеку.

С испуганным, перекосившимся от боли лицом он схватился обеими руками за левую ногу, на которой выше колена виднелось красное мокрое пятно. Какое-то неприятное чувство вдруг защемило.

— Ну, иди к фельдшеру, он тебя перевяжет, — проговорил Алексей и отвернулся в сторону.

Раненый с легким стоном попробовал встать на ноги, но не мог, тогда соседний солдат подхватил его под руку и медленно повел назад, на противоположный скат. Через несколько минут после этого ранило еще одного солдата, но на этот раз в бок, так что пришлось и его выносить на руках.

Гром орудий, взрывы снарядов, свист пуль — все это будоражило. Но как казалось, что главное было еще в впереди, именно там, где сойдутся грудь в грудь две силы…

В душе у Алексея все сильнее и сильнее возникал азарт, он как привязанный зверь, рвался вперед, и просил ротного командира послать его с полуротой на левый фланг помочь хоть чем-нибудь четвертому батальону который едва отбивался от наседавшего противника. Но штабс-капитан Василевич благоразумно сдерживал эти порывы, говоря, что придет еще и наш черед.

День уже близился к вечеру. Побагровевшее солнце, как огромный огненный шар, склонялось на запад, озаряя землю красноватыми лучами. Чистое, безоблачное небо слегка заалелось.

Все он не мог более сдерживать себя и закричал ротному командиру с болезненным выражением на лице, что уже пора наступать, иначе потом будет поздно. Но штабс-капитан Василевич только нетерпеливо махнул рукой. В это время правее какие-то зеленоватые цепи, согнувшись, начали перебегать по полю в сторону противника. Тотчас послышалось резкое и частое хлопанье австрийских ружей, и равномерно, то сливаясь вместе, то разделяясь, затрещали пулеметы. «Боже! Да ведь это наши, наши наступают!» — пронеслось у прапорщика в голове, и, забыв все на свете, даже не взглянув на ротного командира, он закричал лежавшим около солдатам:

— Братцы! Вон на тот бугорок за мной вперед!

Придерживая рукой ножны шашки, Алексей вбежал вместе с несколькими десятками солдат на горку. Затем подтянулась почти вся рота и впопыхах падая тесной кучей на совершенно обнаженном скате перед самым носом противника. Штабс-капитан Василевич куда-то подевался, из офицеров кроме Алексея не было никого. Как только русские солдаты показались на бугре, австрийцы, засевшие в деревне Жуков, сразу отреагировали, открыв ружейный огонь, в сторону русских, пули с пронзительным свистом, сливавшимся почти в один непрерывный звук, проносились над головами и вокруг, и с глухим стуком одна за другой ударялись об землю, вздымая маленькие облачка снежной пыли.

Австрийская артиллерия усилила огонь, и шрапнели гулко лопались вокруг нас. Осколки с визгом разлетались в разные стороны, с коротким стуком ударяясь в землю. Вот оторвалась от шрапнельного стакана дистанционная трубка и с низким, постепенно понижающимся звуком ф-р-р-р! пронеслась над головой Алексея и упала где-то сзади. По сравнению с этой страшной, могущественной силой, витавшей в зимнем морозном воздухе и приносившей с собой гром и разрушение, по сравнению с этими мощными раскатами орудий, от которых содрогалась земля, было чувство незащищенности и человек ощущал себя таким маленьким, таким жалким и ничтожным. Ужас близости смерти мало-помалу начал, как холодная струя, проникать в душу каждого. Солдаты лежали как пласты, не смея пошевельнуться.

Животный инстинкт самосохранения еще не овладел полностью душой Алексея, не пробудился в нем еще страх бесповоротности смерти, он конечно понимал умом и знал, что в не приятном посвистывании незримых пуль таится сама смерть, но физически его природа еще не воспринимала во всей полноте этих подчас мелодичных для слуха, но в то же время страшных по существу звуков. Нервы у него были еще совершенно свежие, не растрепанные войной, и потому в этот миг прапорщик Головин действительно не боялся жужжащих ос пуль, не визжащих звуков осколков и шрапнели. Даже и то, что эти металлические насекомые уже собирали свою смертельную жатву, только слегка будоражило его восприятие реальности.

В голове возникла мысль, нельзя здесь лежать перестреляют, назад не отступишь, будет тот же результат, только в перед, сейчас немедленно в перед. Подстегнутый этой мыслю и воодушевленный недавним наступлением соседних частей, а также понимая, что произошла какая-то заминка в течении боя, Алексей во все горло, чтобы голоса не заглушил гром канонады, закричал:

— Братцы! С Богом, вперед! — и сам рванулся вскакивая на ноги, призывно махая шашкой, и разгоняясь под уклон, на мгновение его посетило чувство свободного полета.

Сзади с боку с лева и с права понеслось, увеличиваясь в силе:

— Ура!

Это еще больше воодушевило прапорщика, что придало ему еще большее ускорение. До противника было не больше пятидесяти саженей, это расстояние преодолели на одном дыхании, перед ним стали возникать темные фигуры, выскакивающие из неглубокой траншей, он переметнулся одним прыжком через этот ровик и рубанул по впереди удирающей фигуре противника…

Но в следующее мгновение, земля перевернулась, затем перед глазами возник край какой-то ямы, комья грязно-серого снега вокруг, мелкую пожухлую травку по краям, покрытую наледью… и сильнейший разрыв совсем недалеко, метрах в пяти… А затем наступила Великая Темнота!..

Когда тьма рассеялась, Алексей не сразу понял, где он. В ушах стоял густой, тягучий звон, будто кто-то бил в огромный колокол прямо над самой головой. Воздух был плотным, пропитанным гарью, пороховой копотью и запахом сырой земли. Он попытался пошевелиться — и тут же острая, колючая боль пронзила левое плечо, отдаваясь в висках.

Он лежал ничком, уткнувшись лицом в мерзлую землю, припорошенную снегом. Кое-как перевернувшись на спину, он увидел над собой клочок бледно-серого неба, рассеченного тонкими, как проволока, прожилками дыма. Где-то совсем рядом, будто сквозь вату, слышались отрывистые крики, хлопки выстрелов, тяжелое дыхание и чьи-то стоны.

— Эй, братцы… — прохрипел он, но собственный голос показался ему чужим и слабым.

К нему, пригибаясь и скользя на обледеневшем склоне, подбежал Франц Романовский, его денщик. Лицо у солдата было перемазано сажей, глаза расширены, но в них читалась решимость.

— Ваше благородие! Живы, слава Богу! Лежите, не вставайте! — Франц опустился на колени рядом, торопливо ощупывая плечо Алексея, стараясь не причинить лишней боли.

Алексей с усилием сглотнул, пытаясь собрать мысли.

— Что… что там? Как рота? — проговорил он, стараясь не морщиться от боли.

Франц на мгновение отвел взгляд, словно подбирая слова, потом твердо ответил:

— Наши держатся, ваше благородие. Австрийцы откатились, когда мы пошли в штыки. Сейчас тут передышка, вроде как затишье перед новой волной. Вас осколком зацепило, не сильно, кажется, кость цела, но крови много. Надо к фельдшеру.

Алексей хотел было возразить, подняться, снова встать в строй, но стоило ему чуть пошевелиться, как перед глазами поплыли темные круги. Он стиснул зубы, сдерживая стон.

— Ладно… ладно, веди к фельдшеру, — прошептал он, чувствуя, как силы покидают его.

Франц осторожно помог ему приподняться, накинул на плечи свою шинель, чтобы хоть немного укрыть от ледяного ветра, и, поддерживая под здоровую руку, повел вниз по склону, туда, где за небольшим овражком, в укрытии между двумя поваленными деревьями, развернули походный перевязочный пункт.

По дороге они миновали нескольких солдат, которые, сидя на корточках или лежа прямо на снегу, перевязывали друг другу раны, кутались в шинели, дрожа от холода и пережитого ужаса. Кто-то тихо, без слез, всхлипывал, кто-то, напротив, пытался шутить, чтобы не сойти с ума от напряжения.

Фельдшер, невысокий, жилистый мужчина с усталыми, но внимательными глазами, быстро осмотрел рану, промыл ее, туго перевязал и коротко бросил:

— Жить будет. Плечо задето по касательной, кость не тронута, но пару дней полежать надо. А лучше бы в тыловой лазарет, да только сейчас не до того.

Алексей слабо улыбнулся:

— Не надо в тыл. Я тут… с ротой.

Фельдшер лишь покачал головой, но спорить не стал — он знал, что у молодых офицеров свои представления о долге.

Когда Алексей немного пришел в себя, к перевязочному пункту подошел поручик Пеньковский. Лицо его было усталым, в волосах застряли мелкие комья земли, шинель местами обгорела. Увидев Алексея, он облегченно вздохнул:

— Жив, значит! А я уж думал, что потерял тебя в этой каше. Ты, брат, сегодня чуть не геройство свое насовсем закончил.

Алексей попытался сесть ровнее, но боль тут же напомнила о себе.

— Ничего, товарищ поручик. Главное, что рота держится.

Пеньковский присел рядом, опершись локтем о колено, и тихо, чтобы не слышали посторонние, проговорил:

— Держится, да. Но австрийцы не дураки. Они сейчас перегруппируются, подтянут резервы, а может, и артиллерию. Нам бы хоть пару часов передышки, окопаться как следует, укрепить позиции. Штабс-капитан Василевич уже послал донесение в штаб, ждем подкрепления.

Алексей на мгновение прикрыл глаза, прислушиваясь к звукам боя, которые снова начали нарастать где-то правее, ближе к деревне Жуков.

— Тогда нельзя терять ни минуты, — проговорил он, с трудом поднимаясь на локте. — Дайте мне хоть чем-то помочь. Хоть патроны подносить, хоть донесения передавать. Не могу я тут лежать, когда ребята там…

Пеньковский внимательно посмотрел на него, потом медленно кивнул:

— Хорошо. Но без геройства. Будешь связным. Передашь распоряжения от штаба к первой полуроте. Это важно, и это ты сможешь сделать. А потом — хоть на носилки, хоть куда, но сначала дело.

И Алексей, превозмогая боль и слабость, поднялся, опираясь на плечо Франца. Впереди снова слышался нарастающий грохот, свист пуль и крики, но теперь он знал: он нужен своим, и пока он может стоять на ногах — он будет стоять.

Алексей шёл, опираясь на плечо Франца, и каждый шаг отдавался в плече острой, колющей болью — будто кто-то медленно вгонял в рану раскалённую иглу. Но он стискивал зубы и не стонал: не хотел, чтобы солдаты видели его слабость. В голове гудело, перед глазами то и дело вспыхивали мутные круги, а сквозь этот туман пробивались обрывки мыслей, одна тревожнее другой.

«Я ведь только вчера был в вагоне, вытянулся на диване и уснул, как дома, — мелькнуло у него. — А сегодня уже рублю шашкой, бегу под огнём, и вот теперь меня тащат, будто мешок с овсом… Как быстро всё перевернулось».

Он пытался удержать в памяти ту уютную картину: мягкий диван, смех офицеров, запах табака и горячего чая. Но она рассыпалась, уступая место другим образам — резким, грубым, безжалостным: перекошенное от боли лицо раненого солдата, клубы пыли и снега от разрыва снаряда, тёмные фигуры австрийцев, мелькающие в дыму. И этот свист — то тихий, похожий на жужжание осы, то пронзительный, разрывающий уши.

— Держитесь, ваше благородие, — тихо, почти шёпотом повторял Франц, будто боялся, что громкий голос спугнёт силы, едва теплившиеся в Алексее.

Алексей хотел ответить что-то бодрое, ободряющее, но вместо этого поймал себя на том, что думает совсем о другом: о тактике, о позициях, о том, чего не хватает их батальону, чтобы не просто держаться, а выстоять.

«Мы лежим на откосе, как на ладони, — проносилось в голове. — Любой наблюдатель с той стороны видит нас, считает, отмечает… А у них наверняка есть наблюдатели. И аэроплан был. Значит, они знают, где мы. Значит, будут бить прицельно. И будут бить по гребню, по самым заметным местам. Надо было окопаться левее, за тем выступом, который вдаётся в лощину. Там хоть какое-то прикрытие. А мы легли там, где приказали, и теперь платим за это».

Эта мысль жгла сильнее, чем рана. Он чувствовал себя виноватым не за то, что был ранен, а за то, что не сказал этого раньше, не настоял, не убедил штабс-капитана. Ведь он привык всё рассчитывать, взвешивать, видеть связи: если здесь так, то там будет этак. Математика учила его замечать закономерности, а война вдруг показала, что закономерности тут другие — и куда более жестокие.

Когда они добрались до перевязочного пункта, фельдшер снова коротко осмотрел рану, подправил повязку и буркнул:

— Лежать. Хоть час. Иначе кровь не остановится.

Но Алексей уже не слушал. Он смотрел туда, где за оврагом начинался пологий подъём, а дальше, на гребне, угадывались очертания окопов. Он видел, как там суетятся люди, как кто-то ползёт, прижимаясь к земле, как вспыхивают короткие огоньки выстрелов.

«Они пытаются закрепиться, — понял он. — Но если австрийцы подтянут артиллерию и ударят по гребню, там никого не останется. Надо предупредить. Надо, чтобы кто-то передал: пусть не скапливаются на гребне. Пусть используют складки местности, лощину, тот выступ. Пусть рассредоточатся…»

В этот момент подошёл поручик Пеньковский. Вид у него был усталый, но собранный.

— Ну что, герой, опять рвёшься в бой? — спросил он, но в голосе не было насмешки, только усталость и какая-то горькая теплота.

— Товарищ поручик… — Алексей приподнялся на локте, морщась от боли. — Я тут подумал… Австрийцы наверняка бьют по гребню. У них есть аэроплан, есть наблюдатели… Надо, чтобы наши не держались на самом гребне, а рассредоточились по лощине и за выступом. Иначе их сметут одним залпом.

Пеньковский нахмурился, помолчал, потом кивнул:

— Ты прав. Это я должен был сам сообразить. Сейчас отправлю донесение.

И Алексей вдруг почувствовал, как от этой короткой фразы, от этого простого «ты прав», у него будто прибавилось сил. Не столько физических, сколько душевных. Его мысль оказалась полезной. Его заметили. Его услышали.

— А теперь лежи, — строго добавил Пеньковский. — И не вздумай снова вскочить и повести роту в атаку. Ты нам нужен живым.

Когда поручик ушёл, Алексей откинулся на жёсткую шинель, подложенную вместо подушки, и закрыл глаза. Но перед внутренним взором снова вставали картины боя: цепи солдат, ползущие по снегу, вспышки разрывов, тёмные силуэты окопов. И он снова начал мысленно раскладывать всё по полочкам, как привык делать с формулами и уравнениями:

«Если австрийцы ударят артиллерией по гребню — значит, надо быть ниже. Если они пойдут в штыковую — значит, надо держать фланги, не дать обойти. Если у них есть резервы — значит, нельзя терять время, надо закрепляться сейчас, пока есть шанс. И главное — не скапливаться. Рассеяться, использовать местность, прятаться за складками земли. Земля теперь — лучший союзник».

Эти расчёты странным образом успокаивали его. Они возвращали ощущение контроля, которого так не хватало в хаосе боя. Даже боль казалась не такой невыносимой, когда он мог думать не о ней, а о том, как спасти своих.

Рядом тихо сел Франц.

— Вы лежите, ваше благородие. Я тут. Если что — сразу позову фельдшера. Или кого надо.

Алексей слабо улыбнулся:

— Спасибо, Франц. Ты… ты хороший человек.

Солдат смущённо пожал плечами:

— Да что вы… Я же присягу давал. Да и… вы не такой, как иные господа. Не кричите зря, не унижаете. Вот и хочется помочь.

Эти простые слова неожиданно тронули Алексея сильнее, чем любые похвалы. Он вдруг понял, что здесь, на войне, ценность человека измеряется не чинами и не дипломами, а тем, как он держится, как относится к другим, как ведёт себя в беде. И от этой мысли ему стало спокойнее.

Где-то совсем близко снова грохнул разрыв, и земля под ними слегка вздрогнула. Алексей не вздрогнул. Он просто крепче сжал зубы и прошептал:

— Сейчас… сейчас всё будет хорошо. Мы выстоим.

И в этот миг он впервые по-настоящему поверил, что так и будет.

фронтовые сводки за январь

6 января 1915 Первый налет германского дирижабля на Англию. Бомбардировке подвергаются морские порты в Восточной Англии.

10 января 1915 На Восточном фронте идет жестокое сражение между русскими и австро-венгерскими войсками в Карпатах бои длятся до середины апреля.

11 января 1915 В Северном море у Доггер-Банки английский Флот уничтожает германский крейсер «Блюхер».

12 января 1915 Начинается Августовская операция (вторая) — наступление 25 января — 13 февраля 1915 г. в районе Августова немецких армий против русской армии.

17 января 1915 Германия начинает использовать в войне подводные лодки. Нападению подвергается порт Гавр на северном побережье Франции.

21 января 1915 В Турецкой империи британские войска начинают продвижение вдоль реки Тигр в Месопотамии.

22 января 1915 В Египте турки отражают атаку союзных войск в направлении Суэцкого канала.

26 января 1915 На Восточном фронте в ходе зимнего сражения в Мазурии войска Германии и Австро-Венгрии вынуждают русскую армию отступать.

Глава 7 ГОСПИТАЛЬ РОВНО ФЕВРАЛЬ 1915 ГОДА

Потом появились новые ощущения: какой-то далекий шум и почему-то запах то ли хлорки, то ли дегтя, а может, и еще чего-то. Глаза открыть получилось только со второй попытки, но ясности это не принесло. Вокруг лишь расплывчатые двигающиеся тени. Далекий шум потихоньку стал превращаться в голос, говоривший кому-то: «Ну вот, вроде приходит в себя… а мы уже и не надеялись». Ощущения были схожи с теми, которые пережил когда-то после сотрясения мозга свалившись с крыши дома фамильной усадьбы. А тени в глазах — это, скорее всего, действие закапанного атропина. Только голова раскалывается от жуткой боли. А потом опять все исчезло…

Второе пробуждение было легче физически, но в бедную голову принесло очень странную информацию. Приоткрыв глаза, увидел сначала белое небо, которое по мере наведения резкости оказалось потолком. Чуть-чуть скосив глаза, что вызвало эффект карусели, типа голова остановилась, а глаза дальше поехали, увидел кого-то медицинского, идентифицировав по красному кресту на переднике. Владелица красного креста (это определялось по голосу) наклонилась над неподвижно лежащем раненым и достаточно приятным голосом изрекла: «Слава богу! Очнулся!» После чего исчезла из поля зрения, но скоро вернулась еще с одним служителем Эскулапа. Появившийся был худым, одетым в белый халат, дяденькой лет около пятидесяти, очень похожим на доктора Айболита из-за золотистого пенсне и козлиной бородки. Именно таким тот был нарисован в моей любимой в далеком детстве книжке с картинками. Он и оказался доктором Платоном Георгиевичем, и, по его словам, особо заинтересовался попавшим к нему контуженным близким разрывом австрийского снаряда прапорщиком, которого доставили на излечение без сознания и почти без признаков жизни…

Как только он закончил свою фразу, у Алексея опять все поплыло перед глазами.

Ответы на вопросы кто, где, когда, зазвучали прямо в голове:

«Прапорщик Головин Алексей Михайлович, младший офицер второй роты первого батальона двадцать третьего пехотного полка, при атаке на позиции австрияков в Карпатах, был тяжело ранен в обе ноги и получил сильнейшую контузию…»

«Вокруг идет война. Мы с союзниками по Антанте воюем против Германии, Австро-Венгрии и Турции. А именно сейчас мы, то есть я, прапорщик Головин, нахожусь в госпитале, куда попал после ранения и контузии…»

— Голубчик, вы меня хорошо слышите? Скажите что-нибудь в ответ, а если не можете, кивните головой или шевельните пальцами.

— Док… тор… я… вас… слы… шу… — Говорить было очень трудно, в горле пересохло и сильно першило.

— Мария Александровна, голубушка, дайте ему попить, — это он обращался уже к медсестре. «Сестре милосердия», — прошелестело в голове.

Мария Александровна, которой было от силы лет двадцать, судя по симпатичному личику и огромным серым глазищам, поднесла к губам что-то похожее на малюсенький чайничек, и в рот полилась прохладная и невероятно вкусная вода. Простая вода, но она была настолько вкусна, что хотелось пить, пить и пить без конца.

— Хватит, голубчик, хватит на первый раз. Раз вы пришли в себя, я приставлю к вам сиделку, но пить и есть много сразу не надо, будет только хуже. Я навещу вас завтра, а пока — отдыхайте, — с этими словами доктор вышел из палаты.

Следующие дни были как пунктирная линия, штрих мысль, пробел выпадение из сознания, а фон боль во всем теле от головы до пят в моменты осознания, аз есмь, то есть я существую потому что мне больно или мне все до барабана, так как я в пустоте…

Сглаживало состояние чья то влажная рука, ея легкое прикосновение, некий весенний ветерок уносящий тупую боль…

Ориентация в пространстве и во времени приходила медленно…

…Очнулся от негромкого разговора. Не открывая глаз, прислушался к диалогу.

Говорил тот самый доктор

— Мария Александровна, любезная, а вы в курсе что ухаживаете за героем?

— Платон Георгиевич так у меня вся палата сплошные герой, а за этим ран больным, вы сами сказали понаблюдать особо, что случай довольно нетривиальный, тяжелое ранение ног и двойная контузия.

— Голубушка, я несколько не о том, у нас на излечение конечно все герой, по факту, но в данном случае, вот вам газетка, с описанием подвига, конкретно вот этого вашего подопечного.

Зашуршала разворачиваемая газета, несколько минут продолжалась тишина, затем послышался вновь голос доктора.

— Ну что голубушка прониклись ответственностью?

— Ой, Платон Георгиевич, в газете так красочно все описано, неужели это тот самый прапорщик, героически взявший на штыки сотню австрийцев? А по виду и не скажешь, мальчишка, мальчишкой, ему бы еще за партой в гимназии сидеть.

— Ну милейшая Мария Александровна, судя по его документам, он вас постарше будет на пару месяцев, так что для героя, по крайней мере вашего романа он вопле созрел. И не смотрите на меня с таким осуждением, впрочем, газетку эту я вам не зря показал, а думается мне что в ближайшее время следует ожидать посещение высоко начальства к нашему герою, следовательно, вам дражайшая Мария Александровна, и вашим коллегам по отделению и конкретной палаты, надлежит привести все в порядок.

— Так, Платон Георгиевич, у нас и так вроде все в порядке, по крайней мере нареканий вроде нет.

— Мария Александровна, это конечно хорошо, но нужно сделать так что бы и у высокого начальства нареканий не было, вы меня поняли?

Уже с начальственными нотками в голосе сказал доктор.

— Да конечно, я все поняла, и мы постараемся навести порядок.

— Да уж постарайтесь, любезная, Мария Александровна.

Затем послышались удаляющие шаги.

Через неделю действительно заявилась делегация. К этому времени к Алексею окончательно вернулось сознание, он уже не впадал в забытье. Но вставать и передвигаться ему еще не разрешали, хотя костыли принесли, и они стояли в углу около кровати. Правая нога, прострелянная на вылет в бедро практически уже заживала и мало беспокоила Алексея, а вот левая по колено в гипсе приносила много неудобства, от пули, попавшей в голень кость сломалась, и ее пришлось собирать из нескольких осколков. Хорошо, что прапорщик в это время был в забытьи и ничего не помнил об операциях. Зато процесс сращивания кости шёл очень быстро, как и общее выздоровление организма, это заявил Платон Георгиевич после вчерашнего осмотра. По его утверждению сильнейшая контузия, возможно каким-то образом повлияла на его организм, так что у него открылись скрытые возможности, иначе усиленную регенерацию тканей он объяснить не может.

И действительно Алексей лежа в палате, тонко ощущал окружающие его запахи, он теперь с легкостью мог определить любого человека по присущему ему запаху. По мимо этого он обнаружил на днях что прекрасно видит и ночью, не так четко, как днем, но в почти полной темноте четко различает не только контуры предметов, но и видит, что это за предметы.

После утренних процедур, вокруг Алексея началась суета. Его переодели во все чистое, сменили постельное бельё, постригли и даже надушили какой-то гадостью, что очень сильно не понравилось прапорщику, так как в носу запершило, и он прочихался длиннющим залпом. Когда вся эта суета улеглась в палату заявилось куча народу. Несколько военных, пара гражданских чинов и с пяток дам с повязками красного креста на рукавах. В добавок ко всему в этой разношёрстной компании проявились журналисты и фотограф.

В начале военный, в чине полковника зачитал приказ о присвоение ему чина подпоручика, затем о награждении его офицерским Георгием четвертой степени, момент передачи награды был зафиксирован фотоаппаратом, затем передача цветов и мелких подарков, и наконец общая фотография, герой на госпитальной койке и цвет местного общества. После всей этой процедуры, занявшей не более получаса, делегация удалилась, и все местные старожилы наконец вздохнули спокойно.

Еще вчера милейшая Мария Александровна ему прочитала статью в газете о его подвиге, где говорилось о том, как геройский прапорщик под градом пуль и разрывов снарядов, когда человеку страшно поднять голову, смело поднял в атаку свою роту на стратегический населенный пункт, подхваченную батальоном, полком, дивизией, в результате враг был разбит, геройский прапорщик ранен и контужен, а армия пошла в наступление.

Хотя Алексей не очень понимал в чем собственно заключается его подвиг, но поразмыслив пришел к выводу, раз награждают, значит так надо, поэтому отнесся ко всему спокойно, без каких-либо эмоций. А вот повышение в чине его несколько порадовало, но опять же без лишних эмоций. И вообще в последнее время Алексей за собой стал замечать какое-то внутреннее спокойствие, переходящее иной раз в безразличие к окружающей его мирской суете.

Несмотря на предупредительность и внимательность со стороны всех, кто ухаживал и занимался ранеными, на комфортность и удобства, а также прекрасный уход, все-таки тоска, как ржавчина, разъедала потихонечку душу. Вид раненых, которые прибывали каждый день, их стоны, а иногда предсмертные крики и бред, действовали на нервы.

Как-то привезли тяжелораненого прапорщика артиллериста. Он лежал в отдельной комнате и кричал во все горло в продолжение почти целых суток, словно его медленно резали, его крики разносились по всему этажу. Бедняга мучился, вероятно, невыносимо. Ему сделали операцию, но она его не спасла, и он умер.

Алексей в последнее время валяясь в постели только и делал, что читал газеты, журналы, много спал, но всего этого ему казалось мало, его тянуло на воздух, на волю, и он наивно считал дни, когда поправится и поедет снова в полк.

На его постоянные вопросы, скоро ли он поправится, лечащий доктор Платон Георгиевич с самым серьезным видом отвечал, что недельки через две, а то и раньше, любил пошутить эскулап.

На следующий день после посещения делегации, Алексей используя костыли попытался самостоятельно встать с койки, и это немного получилось. Тело после контузии не хотело слушаться, загипсованная нога не придавала устойчивости. Поэтому попыток было несколько, а удачной оказалась только третья. Подъем в вертикальное положение как раз совпал с визитом Мария Александровны в палату. Было немного смешно видеть округлившиеся глазищи и приоткрытый от неожиданности красивый ротик, который выдав одновременно обеспокоенное и возмущенное:” ой, осторожно» и «как вам не стыдно».

Тут же кинулась удерживать, шатающееся чучело, в рубашке на выпуск и кальсонах с загипсованной ногой, от падения. Затем отобрав костыли, при этом Алексею пришлось ее обнять за плечи, она сунула их в угол и удерживая его тело, стала его укладывать, при этом каким-то образом умудрилась еще закинуть его загипсованную ногу на койку.

Но в самом завершении этого процесса, когда Алексей уже практически лежал, не удержалась и свалилась прямо ему в объятия да так, что их лица оказались в сантиметре друг от друга, и в этот момент Алексей ее поцеловал. Прикосновение их губ длилось мгновение. От неожиданности оба слегка обалдели, но в следующее мгновение, Мария Александровна резко встала и направилась к двери палаты.

От двери уже прозвучало возмущенное обещание наябедничать доктору на плохое поведение новоиспеченного подпоручика и нарушение этим самым подпоручиком всех предписаний доктора.

Когда появился доктор в сопровождении возмущенной сестры милосердия в дверях, Алексей снова стоял возле койки на костылях, решив немножко по вредничать и подразнить Марию Александровну, покачиваясь, и глупо улыбаясь, при этом пытаясь сохранить равновесие, которое никак не хотело сохраняться.

— Ну вот видите Платон Георгиевич, подпоручик никак не угомонится.

Еще более возмущенно подходя к Алексею жаловалась Мария Александровна, начиная повторно его укладывать. На этот раз процесс прошёл без эксцессов.

После того как стараниями медсестры, пациент наконец был уложен, доктор усевшись на стул рядом с койкой подпоручика, оглядел неугомонного пациента, и вдруг улыбнулся, и произнес:

— Ну-с, господин георгиевский кавалер, не лежится? Хочется быстрее вырваться на свободу, или хотите покрасоваться перед нашей Машенькой?

При этих словах медсестра слегка покраснела и фыркнула, пробурчав что-то вроде: «ну вот еще»

— А о последствиях своей контузии вы нам думать предоставляете? Поясню молодой человек: «Контузия от латинского слова contusio что означает ушиб, и представляет собой, особый вид общего поражения организма, который возникает при внезапном непрямом воздействии на всё тело, или на его обширные участки. Чаще всего возникает от взрывной воздушной волны при взрывах. Характерным признаком контузии является потеря сознания, вплоть до комы. В лёгких случаях сознание утрачивается на несколько минут, в тяжёлых, как в вашем случае любезный на несколько дней и даже месяцев. Последствия контузии разнообразны — от временной утраты слуха, зрения, речи с последующим частичным или полным их восстановлением, до тяжёлых нарушений психической деятельности.»

Он немного помолчал, а затем продолжил:

— После возвращения сознания отмечаются сильные головные боли, тошнота и рвота причем независимо от приёма пищи, головокружения, особенно при поворотах головы, амнезия, нарушения слуха и речи. Наиболее резкие нарушения слуха, вплоть до потери его, возможны при баротравме. Последствием тяжёлой контузии являются длительно остающаяся быстрая утомляемость, плохое самочувствие, повышенная раздражительность. Впрочем, насколько успел заметить, последнее вас не касается, но тем не менее, еще раз повторю — до тяжёлых нарушений психической деятельности.

— Вы меня хорошо понимаете, дражайший Алексей Михайлович? Вам покой нужен, это, во-первых, а во-вторых, вас еще наблюдать необходимо, неизвестно как на вас скажется, эта ваша контузия, и к каким последствиям приведет.

Прочитав короткую лекцию на актуальную тему доктор, по хмурился, а затем продолжил.

— Вот что голубушка, Мария Александровна, заберите-ка пока, костыли у нашего героя, а с завтрашнего дня, будите ему их приносить на полчаса и помогать нашему герою ходить.

На этом инцидент был исчерпан. Но Мария Александровна еще пару дней дулась на Алексея.

В один из первых дней своего пребывания в лазарете, когда сознание окончательно вернулось, Алексей познакомился с австрийским офицером, раненным в плечо и лежавшим в соседней палате, хотя он и считался военнопленным, но существовала практика, когда тяжелораненных пленных помещали в армейский госпиталь.

Он как-то забрел к соседям, поинтересовавшись, на немецком, а затем на французском, не угостит ли его кто папироской. Но так как ни тот ни другой язык никто толком не знал, то все в недоумении на него воззрились.

И он очень обрадовался, когда Алексей ему ответил на французском, он практически не знал русского, а просто пообщаться хоть с кем ни будь ему очень хотелось.

Молоденький, безусый, он очень понравился подпоручику своей открытой душой и честными убеждениями, пусть и не совпадавшими с убеждениями Алексея. Он часто приходил к Алексею, садился около него на кровать, и они мирно беседовали на французском или немецком языке о России, об Австрии, о своих армиях, о вооружении.

По мимо всего прочего для Алексея была интересна практика общения на этих языках. Единственный вопрос, в котором они резко расходились и старались доказать друг другу свою правоту, это причина вспыхнувшей войны, и кто ее развязал.

В таких разговорах Алексей не чувствовал к своему собеседнику ни малейшей злобы. И странно было подумать, что этот милый и симпатичный человек считался так еще недавно врагом, готовым размозжить голову во всякий удобный момент.

И вот этот офицер стал пытаться ухаживать за Марией Александровной, когда медсестра стала выгуливать Алексея, сначала по палате, а затем по коридору, он стал ей пытаться помогать, говоря при этом ей всякие комплименты, при этом просил подпоручика перевести ей его слова, она же сначала хмурилась и просила не мешать, а затем стала довольно благосклонно к этим комплиментам относится.

Алексей так же в начале, не придавал этому значения, но постепенно у него стало возникать ревность. И однажды он вдруг осознал, что он по-настоящему ревнует ее к этому австрияку.

Алексей лежал, уставившись в потолок, и сам себе не хотел признаваться: ревность грызла его изнутри, словно крыса — сухую корку. Австриец, этот безусый юнец с перебитым плечом, умудрялся даже в гипсовой повязке выглядеть галантным. Каждый раз, когда Мария Александровна проходила мимо его палаты, он приподнимался, насколько позволяла боль, и бросал ей что-то по-немецки — с улыбкой, от которой у Алексея неприятно сжималось в груди.

А Мария Александровна… Она теперь будто и не замечала, что делает ему больно. То кивнёт австрийцу, то улыбнётся в ответ на его нелепые комплименты, которые Алексей переводил, стискивая зубы. «Он ведь враг, — твердил себе подпоручик, — враг, и ничего больше». Но разум спорил с сердцем: разве враг может так искренне восхищаться тем, как падает свет на косы медсестры, как она поправляет повязку, как чуть хмурится, когда думает, что никто не смотрит?

Однажды вечером, когда сумерки легли на палаты, а в коридорах стало тише, Алексей решился. Он дождался, пока Мария Александровна закончит обход и заглянет к нему проверить температуру и повязки.

— Мария Александровна, — тихо, почти шёпотом начал он, когда она наклонилась поправить одеяло, — а скажите… вы ведь не всерьёз всё это принимаете? Эти его слова?

Она замерла на мгновение, потом выпрямилась, чуть нахмурилась, но в глазах мелькнуло что-то мягкое, почти сочувственное.

— Алексей Михайлович, ну что вы… Он ведь просто хочет хоть немного тепла. Там, за стенами, война, а здесь — тишина и человеческое слово. Разве можно в этом отказать?

— Можно, — буркнул Алексей, тут же пожалев о резкости. — То есть… я не про то. Просто… он ведь враг.

Мария Александровна присела на край стула у кровати, сложила руки на коленях — так, как делают люди, когда хотят сказать что-то важное, но не знают, с чего начать.

— Враг — это там, на позициях. А здесь, в этих стенах, мы все просто раненые. И он такой же мальчишка, как и вы. Ему страшно, больно, и он хочет верить, что мир не кончился. Разве это преступление — дать человеку немного надежды?

Алексей молчал, глядя в сторону. Слова медсестры били точно в самое уязвимое место — туда, где пряталась его собственная тоска по дому, по мирной жизни, по тем дням, когда он сидел за книгами, а не за бруствером окопа.

В ту же ночь ему приснился бой. Не тот, из газетной статьи, где он геройски поднимает роту в атаку, а настоящий — грязный, липкий от сырости и страха. Он снова слышал этот нарастающий гул, похожий на пчелиный рой, только рой этот нёс смерть. Видел, как рядом падает солдат, как земля вздымается фонтанами, как воздух становится густым от гари и пыли. И в какой-то момент он вдруг увидел не австрийских солдат, а таких же мальчишек — перепуганных, с белыми от ужаса глазами, сжимающих винтовки так, будто это последнее, что у них осталось.

Проснулся он в холодном поту, с пересохшим горлом, и долго лежал, прислушиваясь к тишине госпиталя. Где-то далеко, в другом крыле, тихо стонал раненый. Скрипнула дверь. Пахло йодом, карболкой и чем-то ещё — привычным, почти родным запахом госпитальной жизни.

На следующее утро австриец не появился в коридоре. Его палата была непривычно тихой. Когда Мария Александровна вернулась после осмотра, лицо её было бледным, а движения — резкими, будто она пыталась скрыть волнение за привычной деловитостью.

— Что случилось? — спросил Алексей, едва она подошла к его койке.

— У него поднялась температура… — она запнулась, подбирая слова. — Доктор говорит, что началось заражение. Очень сильное.

Алексей почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он хотел сказать что-то вроде «ну вот, а вы говорили про надежду», но слова застряли в горле. Вместо этого он тихо спросил:

— Он… выживет?

Мария Александровна покачала головой, и в этом движении было столько усталости, столько бессилия, что Алексею стало больно смотреть на неё.

— Не знаю. Платон Георгиевич делает всё, что может. Но рана была тяжёлой, да и сил у него почти не осталось.

Весь день Алексей лежал, глядя в окно, за которым медленно плыли серые облака. Он вспоминал их разговоры — о музыке, о книгах, о том, как оба мечтали когда-нибудь увидеть Париж. Теперь эти мечты казались хрупкими, как стекло, которое вот-вот разобьётся от первого же удара.

К вечеру австриец пришёл в себя ненадолго. Его принесли на носилках в общий коридор — так было легче следить за состоянием, да и воздух там был свежее. Алексей попросил Марию Александровну помочь ему сесть, чтобы видеть друга.

Когда австриец открыл глаза, он слабо улыбнулся и что-то прошептал по-немецки. Алексей наклонился ближе, чтобы расслышать.

— Скажи… скажи ей… что я благодарен. За всё. За доброту. За то, что не смотрела на меня как на врага.

Алексей перевёл, и Мария Александровна, не скрывая слёз, наклонилась и тихо сказала:

— Я всё поняла. И ты тоже будь молодцом. Держись.

Австриец снова закрыл глаза, и на этот раз его дыхание стало тише, ровнее. Казалось, он наконец-то нашёл покой.

А Алексей долго сидел, прижавшись затылком к спинке кровати, и думал о том, как странно устроена жизнь: здесь, в этом госпитале, где стены пропитаны болью и смертью, люди учатся видеть друг в друге не врагов, а просто людей. И как тяжело потом возвращаться туда, где снова придётся делить мир на «своих» и «чужих».

Через два дня австриец умер. Тихо, почти незаметно, во сне. Его похоронили на маленьком кладбище за госпиталем — без парадов и оркестров, но с тем уважением, которое заслужили все, кто прошёл через боль и не сломался.

Мария Александровна стояла у могилы, держа в руках простой букетик полевых цветов, собранных кем-то из сестёр. Алексей стоял чуть поодаль, опираясь на костыли, чувствуя, как в груди сжимается что-то горькое и тяжёлое.

— Он был хорошим человеком, — тихо сказала Мария Александровна, когда они возвращались в госпиталь.

— Да, — согласился Алексей. — И это самое страшное.

Они шли молча, и тишина между ними была не неловкой, а какой-то правильной — той, что приходит после большой потери. И в этой тишине Алексей вдруг понял, что его тоска по прежней жизни никуда не исчезла, но теперь к ней прибавилось что-то новое — понимание того, что даже на войне можно оставаться человеком. И что, возможно, именно это и есть самый главный подвиг.

фронтовые сводки за февраль

3 февраля 1915 На Западном фронте французская артиллерия проводит массированный обстрел германских позиций в Шампани, Франция.

4 февраля 1915 На Восточном фронте германские войска отбивают у русских войск город Мемель в Северо-Западной Германии

6 февраля 1915 Британские и Французские военно-морские соединения обстреливают турецкие укрепления на входе в Дарданеллы.

7 февраля 1915 началась первая Праснышская операция, одна из операций войск русского Северо-Западного фронта против германских войск в районе Прасныш

24 февраля 1915 На Западном фронте происходит сражение у деревушки Нев Шапель. В итоге британские и индийские войска захватывают этот населенный пункт в Северо-Восточной Франции.

Глава 8 ГОСПИТАЛЬ РОВНО — МОСКВА МАРТ 1915 ГОДА

Вначале марта неожиданно прибыла новая делегация, но на этот раз в лице тетушек во главе с подполковником Фоминым Петром Александровичем.

Как-то утром, только завершился обход, в палату, энергично вошли, а лучше сказать ворвались, дорогие тетушки, а за ними незабвенный преподаватель по тактике капитан Петр Александрович Фомин, правда уже в чине подполковника, а заключал процессию старый дядька Михалычь.

И в помещении тут же возник, некий вихрь, состоявший из ахов, вздохов, восклицаний, порывов, лобзаний, и всевозможной суеты. Для Алексея все это было привычно, но окружающих эти эмоциональные порывы по началу ввели в ступор, при чем как обычно эмоции исходили от младшей Марии Алексеевны, старшая же облобызав в лоб и смахнув слезу, тут же начала распоряжаться, причем распоряжалась она в основном подполковником и Михалычем.

Михалыч был послан к главному начальнику данного заведения, что бы тот явился пред светлы очи незамедлительно, подполковнику были даны указания подготовить какие-то документы.

Через несколько минут в палате, количество присутствующих увеличилось, добавилось местное начальство с медицинским персоналом.

Суету и гомон прекратил Платон Георгиевич, в течении минуты эскулап оглядывал происходящее в помещении его госпиталя, затем окончательно сориентировавшись в происходящем, он пригласил к себе в кабинет подполковника и тетушек.

С Алексеем остался Михалыч, который и поведал, все предысторию столь неожиданного появления такой представительной делегации.

Как оказалось, после того как Алексей отбыл в действующую армию, неиссякаемая энергия его тетушек, в плане неустанной опеки своего мальчика, привела их к знакомству с капитаном Петром Александровичем Фоминым, к тому времени получившему чин подполковника.

Неугомонные тетушки нашли в бумагах Алексея адрес подполковника, и не мало сомневаясь, как будут встречены, заявились по этому адресу, в итоге Петр Александрович Фомин стал постоянным гостем в ихнем доме, более того он стал чуть ли не столоваться у них.

Тем более как оказалось подполковник сам был вдовцом и жил одиноко, чем и не преминули воспользоваться его тетки. Петр Александрович был достаточно осведомлен и имел обширные связи в различных армейских штабах, по сему ему не составляло труда выяснять где находится и чем занимается его часть, а соответственно и прапорщик Головин.

Вот подполковник чуть ли не ежевечернее за ужином и докладывал интересующею теток информацию, за что те ему были благодарны. Так постепенно Фомин стал чуть ли не членом семьи, при этом усмехаясь в усы старый Михалыч, сделал предположение что вроде как у старшей Марии Алексеевны роман с подполковником, и все идет к тому что Петр Александрович вполне возможно сделает старшей предложение.

Из дальнейшего рассказа Михалыча выяснилось, что когда Алексей попал в госпиталь, о чем тетки были своевременно проинформированы, они тут же собрались ехать к нему и устраиваться в госпиталь чуть ли не сестрами милосердия. Но их порыв погасил подполковник, ознакомив их со статьей в газете о подвиге прапорщика, и предложив устроить перевод в московский госпиталь, а по мере выздоровления, перевести и на домашнее лечение с получением отпуска по ранению. Такая перспектива угомонила тетушек и те стали ждать, когда подполковник сделает перевод. Документы по переводу были оформлены несколько дней назад, и вот они всем составам явились в госпиталь, с целью доставки Алексея, на новое место прохождения лечения.

Через час в палату явились младшая тетушка и медсестра Мария Александровна, и новый вихрь суеты захватил окружающее пространство.

Алексею принесли одежду и стали его наряжать. Его вещи были собраны и упакованы, поэтому одели на него старую чужую гимнастерку, старое галифе с разрезом под гипс, такую же поношенную шинель с чужого плеча, Мария Александровна тут же нашила на шинель погоны, и еще через час он был готов к отправке.

Пока Михалыч, и тетушка выводили подпоручика во двор, где ожидали транспортные средства, в виде двух пролеток, Мария Александровна сбегала за своими вещами и рассевшись в экипажах, в первом он и Мария Александровна, во втором Михалыч с тетушкой, они двинулись в сторону железнодорожного вокзала.

Как оказалось, его медицинский ангел хранитель ехал в Москву вместе с ними. Об этом позаботился доктор Платон Георгиевич, который давно хотел отправить Марию Александровну на курсы фельдшеров, а тут появилась оказия в виде подполковника, который заверил доктора, что непременно устроит его протеже на эти курсы в Москве, а тетушки в свою очередь пообещали дать свой кров, девочке, что так самозабвенно ухаживала за их ненаглядным мальчиком.

На вокзале их встретили подполковник со старшей Марией Алексеевной, которые к их прибытию, успели оформить три купе для всей компании.

На перроне при посадке в вагон, среди серой массы военных Алексею вспомнилось как он буквально пару месяцев назад прибыл на войну, на этот самый вокзал, как они шли к фронту, и тот бой где его ранило. Под эти воспоминания он и погрузился в вагон поезда, поддерживаемый его ангелом хранителем. За всеми этими грустными мыслями о войне, он и не заметил, как они, под перестук колес, уже катили в сторону Москвы.

В дороге, под равномерное раскачивание, Алексей постепенно расслабился, он был рад смене обстановке, госпитальная жизнь, в провинциальном лазарете ему изрядно надоела, а путешествие по железной дороге, да еще в семейном окружении и в компании Марии Александровны положительно повлияло на настроение подпоручика.

Он у же привык к медсестре и то что она ехала с ними его очень радовало. Они оставаясь наедине, чему не мало способствовало, тактичное поведение тетушек, постоянно о чем-то разговаривали, делясь друг с другом различными воспоминаниями, мыслями, мечтами, единственно, о чем они не говорили так это о войне.

Правда однажды, Алексей не удержался и рассказал, как получил ранение, и честно признался, что не считает награду заслуженной. По его мнению каждый русский офицер на его месте поступил точно так же. На что Мария Александровна ему возразила, что в том бою было много офицеров, но поднял в атаку солдат именно он, поэтому и награжден он по заслугам.

Затем и Мария Александровна поведала ему свои переживания о первой смерти с которой она столкнулась будучи сестрой милосердия в госпитале.

Как тяжела была смерть совсем молодого прапорщика, она была ночной дежурной и всю ночь сидела подле бедняги, и ему грозила ежесекундная смерть. С правой стороны вздулась опухоль в кулак. Каждые пять минут он менял положение. Гладила его по руке… Казалось, немного забывался и спал с перерывами. Наутро бодро повезла его на операцию. Начало было недурно, но как-то щемящим предчувствием сжималось сердце. Артерии хирург Игнатенко перевязал, дал держать сестре и вдруг артерия перервалась, кровь хлынула рекой, и тут доктор проявил чудеса ловкости, мигом отшвырнул помощницу и одним движением зажал бьющий фонтан. Но легкие уже насытились кровью и всем слышен был роковой свист. Наркоз прекратили, но пульс стал падать, лицо посинело, остановившиеся стеклянные глаза не реагировали ни на свет, ни на прикосновение. Все попытки вызвать искусственное дыхание, опрокидывание головы вниз — ничто не помогало.

— В жизни не забуду этой первой смерти, что пришлось видеть.

Печально сказала собеседница.

— Два-три каких-то беспомощных выплёскивания губами, и все кончено. Человека не стало, какая мертвая тишина наступила, сестры плакали.

На глазах Марии Александровны появились слезы, а выражение лица стало не привычно печальным.

После этого разговора они долго сидели молча, вслушиваясь в перестук колес, и как-то само собой получилось, что Мария Александровна прижалась к Алексею, и он ее обнял за плечи, прижав еще сильнее к себе. В эти мгновения ни о чём не хотелось говорить, а хотелось этот миг душевной близости продлить как можно дольше.

К вечеру в купе Алексея собралась вся ихняя разношёрстная компания, причем вид у троицы, тетушек и подполковника был заговорщицкий. Пока все располагались, Михалыч организовал чаепитие.

За чаем выяснился план старших в отношении Алексея. Как оказалось, Петром Александровичем было предложено направить подпоручика в военное училище сдавать экстерном экзамены, что давало в будущем возможность сделать военную карьеру, так как после школы прапорщиков, выше чина штабс-капитана не получить и о карьере думать бесполезно.

Для тетушек, как и для Алексея это было не принципиально, так как у них в семье никто не помышлял, для него военную карьеру, но то что это давало ихнему мальчику еще два, три месяца не попадать на фронт, это их воодушевляло. Более того по окончанию сдачи экзаменов, подполковник пообещал тетушкам, что пристроит Алексея чуть ли не в ставку главнокомандующего, что тех еще больше воодушевило, лишь бы их мальчик был подальше от окопов, где пуля или снаряд не разбирают ни чинов, ни званий.

Поэтому оставалось только получить согласие самого Алексея. По началу он заартачился. Попытался даже воззвать к совести заговорщиков, заговорив о войне, о чести офицера, на что подполковником, было резонно замечено, что Алексей как раз является офицером русской армии, и где ему прикажут там и будет служить. На что Алексей ответил, словами Чадского из «Горе от Ума» Грибоедова.

Разгорелся жаркий спор, кто и где во время войны должен находится. Точку в споре поставила Мария Александровна. Как-то незаметно рука Алексея оказалась в ее ладошках, она поглаживая его руку мягко заметила, что нельзя обижать тетушек отказом. А подполковник додавил Алексея, сказав, что и Мария Александровна как раз в это время будет обучаться на курсах фельдшеров, а тетушки добавили, что и жить она будет у них, на что получено ее согласие, и даже Михалыч сказал своё слово, мол война войной, а жисть продолжается, при этом весело подмигнул.

Алексей понял, что это настоящий заговор, махнул рукой, и согласился сдавать экзамены, но при этом сказал, что непременно по окончанию экзаменов попадет на фронт, а в штабах и без него есть кому штаны протирать.

За этими планами, спорами и разговорами время в дороге для них пролетело совсем не заметно.

Поезд подходил к Москве, и в купе понемногу нарастало волнение — будто вместе с перестуком колёс приближалась новая, совсем иная жизнь. За окном тянулись пригороды: дымные силуэты заводов, низкие домики, редкие сады, ещё скованные мартовским холодом. Алексей смотрел на этот пейзаж и чувствовал, как внутри смешиваются тревога и странное облегчение. Фронт остался позади, пусть и не навсегда, как он сам себе клялся.

Мария Александровна сидела рядом, чуть наклонившись к окну, и лицо её, обычно серьёзное, сейчас было почти детским от предвкушения. Она то и дело поправляла платок, будто проверяя, всё ли на месте, и время от времени бросала на Алексея короткий, тёплый взгляд — и тут же отводила глаза, будто стесняясь этой внезапной близости.

Тетушки, напротив, суетились без устали: старшая Мария Алексеевна пересчитывала узлы и свёртки, будто боялась, что что-то потеряется в последние минуты пути; младшая то и дело вздыхала и приговаривала: «Ну вот, наконец-то дома, наконец-то наш мальчик будет под присмотром!» Подполковник Фомин, сохраняя военную выправку, тем не менее не скрывал улыбки — в ней читалось удовлетворение человека, который всё устроил как надо. Даже Михалыч, обычно сдержанный, посматривал по сторонам с довольным видом, будто сам приложил руку к этому маленькому семейному торжеству.

Когда поезд замедлился, в вагоне поднялся привычный вокзальный гомон: крики носильщиков, хлопанье дверей, чьи-то торопливые шаги. Алексей невольно напрягся — этот шум, эти голоса, эта суета вдруг напомнили ему тот самый день, когда он уезжал на фронт. Тогда он был полон решимости и юношеской веры в то, что всё будет правильно и справедливо. Сейчас он чувствовал себя старше, будто за эти месяцы успел прожить несколько жизней.

На перроне их уже ждали. Двое крепких носильщиков в форменных куртках стояли у края платформы, готовые подхватить багаж. Подполковник, выйдя первым, тут же взял всё в свои руки: быстро переговорил с носильщиками, распределил, кто и что понесёт, и уверенно повёл всю компанию к выходу. Тетушки, несмотря на свою привычную суету, теперь шли чуть тише, будто даже они почувствовали важность момента.

Город встретил их холодным ветром и запахом угля, снега и железа — запахом большого вокзала, который Алексей знал с детства. Но сейчас всё казалось немного другим: будто город тоже изменился, стал строже, собраннее, под стать военному времени.

Карета ждала у выхода. Старая, но добротная, с тёплыми меховыми полостями внутри. Алексей помог Марии Александровне подняться, а потом сел сам, стараясь не задеть гипс. Тетушки устроились напротив, подполковник сел рядом с кучером, чтобы по пути ещё раз всё проконтролировать, а Михалыч забрался на козлы, пообещав «присмотреть, чтоб не трясло лишнего».

Пока экипаж катился по московским улицам, Алексей смотрел в окно и пытался уловить знакомые очертания: вот поворот, за которым когда-то был книжный магазин, где он часами листал учебники; вот переулок, где жил его старый учитель математики; вот площадь, на которой в детстве он с друзьями запускал самодельных воздушных змеев. Всё это теперь казалось далёким, почти нереальным, словно из другой жизни.

В доме тетушек их встретили, как героев: служанка выбежала на крыльцо с полотенцем в руках, будто собиралась обтереть всех от дорожной пыли; кухарка уже грела самовар и суетилась у плиты, обещая горячий чай и пироги «с той самой начинкой, которую Алексей любил в детстве». Даже строгий кот, обычно не подпускавший к себе чужих, подошёл к Алексею, потерся о шинель и, будто признав в нём своего, уселся рядом.

После дороги, суеты и волнений все наконец-то расселись в гостиной. Самовар шипел, чашки звенели, воздух наполнялся запахом свежего хлеба и варенья. И в этой уютной, домашней суете Алексей вдруг почувствовал, как понемногу отпускает напряжение, сковывавшее его столько недель.

Подполковник, отпив чаю, достал из папки несколько листов бумаги:

— Вот расписание экзаменов, Алексей Михайлович. Училище пошло навстречу, учитывая обстоятельства. Первые испытания уже через десять дней. Времени немного, но вы человек способный — успеете подготовиться.

Алексей пробежал глазами по строчкам, кивнул, не споря. Он знал: спорить сейчас бесполезно. Да и не хотелось. Пусть будет так. Пусть эти недели станут передышкой — не для того, чтобы спрятаться, а чтобы собраться с силами.

Мария Александровна, сидевшая рядом, тихо сказала:

— Я буду приходить каждый день. Помогу, если нужно: с записями, с повторением, да хоть просто посижу рядом, чтобы не было одиноко.

И в этих простых словах было столько тепла, что Алексей вдруг понял: именно это сейчас ему и нужно — не громкие слова и не героические клятвы, а вот эта тихая, надёжная поддержка.

Старшая Мария Алексеевна, проследив за их взглядами, улыбнулась и тихо заметила:

— Ну вот и хорошо. Значит, всё у нас теперь будет по порядку.

А Михалыч, подмигнув, добавил:

— Война войной, а жизнь — она своё возьмёт. Главное, чтобы сердце не черствело.

И Алексей, глядя на этот маленький, но такой родной круг людей, вдруг поверил, что, может быть, и правда всё будет хорошо. Пусть ненадолго, пусть до следующего приказа, но сейчас — здесь — он дома.

Дни потекли размеренно, будто город нарочно приглушил свой привычный гул, чтобы не тревожить Алексея. В доме тетушек установился особый, почти заговорщицкий порядок: с утра старшая Мария Алексеевна лично следила, чтобы Алексей не перенапрягался — никаких резких движений, никаких «я сам», даже чашку чая ему подавали, словно он был не бравым подпоручиком, а хрупким фарфоровым изделием. Младшая тетушка тем временем брала на себя все хлопоты по хозяйству и, стоило только Алексею присесть у окна, тут же подкладывала ему под спину ещё одну подушку — «чтоб ровно сидел, чтоб спина не устала».

Утро начиналось одинаково: чай с вареньем, тёплый хлеб, короткая прогулка по двору — не для моциона, а скорее чтобы проветрить голову. Алексей, хоть и морщился от излишней опеки, в глубине души признавал: в этой заботе было что-то целительное, возвращавшее его к ощущению дома. Даже кот, которого все звали просто Барсик, будто взял на себя роль личного стража: устраивался у самых ног Алексея и, если тот слишком резко шевелился, издавал недовольное «мр-р», будто предупреждая: «Тише, не торопись».

Подготовка к экзаменам шла неспешно, но упорно. Алексей раскладывал перед собой уставы и конспекты, стараясь не думать о том, что эти бумаги — лишь временная передышка перед возвращением на фронт. Мария Александровна приходила каждый день, как и обещала. Она не пыталась учить его тактике или разбирать статьи устава — вместо этого она брала на себя самую будничную, но необходимую работу: переписывала его торопливые заметки в аккуратную тетрадь, подмечала, где строчки наезжают друг на друга, и тихо поправляла: «Так будет понятнее, когда станете повторять». Иногда она просто сидела рядом, листая какой-нибудь старый журнал или занимаясь штопкой, и в этой тишине Алексей чувствовал, как понемногу уходит та звенящая усталость, что поселилась в нём после госпиталя.

Подполковник Фомин появлялся нечасто, но всегда по делу. Он приносил свежие распоряжения, уточнял даты экзаменов, а заодно ненавязчиво напоминал, что время идёт и расслабляться нельзя. При этом он умел говорить строго, но без нажима: «Вы, Алексей Михайлович, не думайте, что это какая-то формальность. Училище пошло навстречу, но спрос будет по всей строгости. Зато, если пройдёте, у вас будет не просто чин — у вас будет право распоряжаться, а не только исполнять». И в этих словах Алексей слышал не угрозу, а обещание: шанс стать не просто солдатом, а командиром, который отвечает за других.

Однажды под вечер, когда сумерки уже легли на город, а в комнатах зажгли лампы, подполковник задержался дольше обычного. Он сел напротив Алексея, положил на стол папку и, чуть помолчав, сказал:

— Знаете, я ведь не ради карьеры для вас это затеял. Не ради чинов и не ради того, чтобы вы в штабе штаны протирали. Я видел, как вы вели людей в атаку. Видел, как не растерялись, когда всё пошло наперекосяк. Это редкость — не потерять голову в дыму и крике. А умение держать себя и вести других — это как раз то, чему учат в училище. Пусть хоть эти несколько недель будут не просто передышкой, а школой.

Алексей слушал, не перебивая. Слова подполковника не отменяли его собственного решения вернуться на фронт, но они придавали этому решению другой оттенок: не как бегство от опасности, а как возвращение уже с новым знанием.

В эти дни Москва жила своей особой, военной жизнью. По утрам по улицам шли маршевые роты, звенели шпоры, хлопали полы шинелей. В лавках и на рынках всё чаще слышались разговоры о фронтовых сводках, о нехватке товаров, о письмах, которые приходят с опозданием. Город будто сжался, стал собраннее, и даже привычные улицы казались теперь частью большого, напряжённого механизма, где у каждого — своё место и своя задача.

Но в доме тетушек этот большой мир будто немного отступал. Здесь пахло пирогами, горячим чаем и старыми книгами, которые младшая тетушка время от времени доставала с полок и предлагала Алексею: «Может, почитаете, чтобы голова отдохнула?» Алексей брал их скорее из вежливости, но иногда среди строк вдруг находил что-то, что странным образом откликалось в нём: не героические подвиги, а простые, человеческие истории о терпении, о верности, о том, как люди держатся друг за друга в тяжёлые времена.

Мария Александровна, заметив эту его тягу к простым историям, однажды принесла с собой небольшую книжку рассказов и положила её рядом с его тетрадями:

— Пусть будет тут. Если устанете от уставов, можно почитать что-то совсем другое. Там нет ни приказов, ни тактики, зато есть люди, которые тоже жили в непростое время и всё равно старались оставаться людьми.

И Алексей, к собственному удивлению, действительно иногда откладывал конспекты и открывал эту книжку. И в эти минуты он чувствовал, как понемногу возвращается способность дышать спокойно, без того острого, колючего напряжения, которое не отпускало его с самого фронта.

Дни складывались в недели, и с каждым днём Алексей всё отчётливее понимал: эта передышка — не просто отсрочка, а время, когда нужно собрать себя заново. Не для того, чтобы спрятаться, а чтобы вернуться сильнее, собраннее, с ясной головой и спокойным сердцем. И пусть впереди снова будут приказы, окопы и тяжёлый труд войны, сейчас у него есть эти тихие вечера, эти разговоры, эта забота, которая не требует ничего взамен, а просто помогает держаться на ногах.

А город за окнами продолжал жить своей жизнью, и в этом контрасте между большой, суровой Москвой и маленьким, уютным домом тетушек Алексей находил ту самую опору, которая была ему сейчас нужнее всего.

Прошло ещё несколько дней, и в размеренный уклад дома тетушек всё настойчивее стала вторгаться медицинская реальность — она не требовала громких слов, но заявляла о себе в мелочах, в тех самых будничных деталях, которые и держат человека на ногах.

Однажды утром, когда Алексей, как обычно, вышел во двор на короткую прогулку, его вдруг резко скрутило от боли: гипс, казавшийся надёжной броней, теперь был источником постоянного, тягучего дискомфорта. Он побледнел, невольно схватился за край скамьи, и только твёрдая рука Марии Александровны удержала его от падения.

— Тихо, тихо, — шепнула она, не повышая голоса, будто боялась спугнуть его самообладание. — Не пытайтесь держаться. Просто стойте и дышите.

Она не стала звать на помощь криком, а действовала быстро и точно: усадила Алексея, расстегнула верхнюю пуговицу шинели, чтобы не давило на грудь, и тут же послала младшего слугу за грелкой и тёплым шерстяным платком. Пока ждали, она держала его руку, мерно считая про себя пульс и наблюдая за дыханием — так, как её учили на курсах сестёр милосердия: не паниковать, фиксировать показатели, не давать страху стать сильнее боли.

Через несколько минут пришла старшая Мария Алексеевна, уже в накинутом пальто, с тревожным, но собранным лицом.

— Платон Георгиевич говорил, что при долгом ношении гипса возможны отёки и нарушения кровообращения, — сказала она спокойно, будто перечисляла пункты списка покупок, а не говорила о здоровье племянника. — Надо осмотреть. И если нужно — срочно к врачу.

Мария Александровна кивнула, подтверждая: да, именно так и надо действовать. Она умела видеть в этих словах не истерику, а дисциплину — ту самую, что спасает жизни в переполненном госпитале.

Когда приехал доктор, он не стал разводить долгих речей. Осмотрев ногу, он нахмурился, постучал по гипсу костяшками пальцев, прислушался к звуку, потом осторожно прощупал края повязки.

— Гипс давит, — констатировал он без лишних эмоций. — Ткани отекают, и это не просто дискомфорт. Это риск ишемии, а там и до некроза недалеко. Надо менять повязку, возможно, немного ослабить фиксацию. И следить за температурой конечности — если пальцы посинеют или станут холодными, это тревожный знак.

Он тут же достал из саквояжа инструменты и начал аккуратно снимать старую повязку. Алексей стискивал зубы, но молчал: он привык к боли, но не хотел, чтобы женщины видели его слабость. Мария Александровна стояла рядом, готовая подать любое нужное средство — бинт, вату, йод. Её движения были выверенными, без суеты: она знала, где лежит каждый пузырёк, и подавала всё точно в тот момент, когда доктор протягивал руку.

— Вы хорошо подготовлены, — коротко отметил врач, не отрываясь от работы.

— В госпитале не учат красиво стоять, — тихо ответила она. — Учат быть нужной в ту самую секунду, когда это важнее всего.

Новый гипс накладывали уже не так туго. Доктор подробно объяснил, как следить за состоянием ноги: проверять цвет кожи на пальцах, следить, чтобы не было онемения, измерять окружность голени утром и вечером, записывать цифры в тетрадь.

— Вот здесь ведите учёт, — он протянул Марии Александровне небольшой блокнот и карандаш. — Цифры не лгут. Если видите, что отёк растёт, — сразу ко мне. Не ждите, пока станет хуже.

Старшая Мария Алексеевна тут же взяла блокнот и спрятала его в карман фартука, словно это был приказ, который нельзя потерять.

— Будет сделано, — твёрдо сказала она, и в этом «будет сделано» прозвучала та самая решимость, которая заставляет людей держаться даже в самые тяжёлые дни.

После ухода доктора в доме ненадолго повисла тишина — не пустая, а наполненная смыслом: все будто прислушивались к тому, как меняется жизнь, когда в неё входит строгий, но спасительный порядок.

Позже, когда Алексей уже лежал в своей комнате, а боль понемногу отступала под действием лекарств, Мария Александровна присела на край стула рядом с кроватью.

— Знаете, что самое трудное в медицине? — спросила она тихо, будто размышляя вслух. — Не операции, не ночные дежурства, не вид крови. Самое трудное — это замечать мелочи. Один лишний миллиметр повязки, один градус температуры, одна секунда задержки дыхания… Из таких мелочей складывается жизнь или смерть.

Алексей посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — не широко, а едва заметно, но искренне.

— А вы их замечаете. Все эти мелочи.

— Приходится, — пожала она плечами, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, тут же спрятанное за привычной скромностью.

С этого дня в доме появился ещё один негласный закон: утро начиналось не только с чая и хлеба, но и с осмотра. Мария Александровна аккуратно проверяла ногу, записывала цифры в блокнот, отмечала, как Алексей переносит нагрузку, и при малейшем сомнении советовалась с доктором. Тетушки, поначалу пытавшиеся всё делать сами, быстро поняли: здесь нужна не просто забота, а знание, и они с готовностью уступили эту роль той, кто умел видеть то, что скрыто от обычного взгляда.

Подполковник Фомин, заехав как-то днём, заметил эту новую, почти военную чёткость в распорядке дома и одобрительно кивнул.

— Порядок — это тоже сила, — сказал он, глядя на аккуратно заполненные страницы блокнота. — Если человек знает, что за ним следят не из жалости, а из умения, ему легче держаться.

И Алексей действительно держался. Не потому, что боль ушла — она никуда не делась, она просто стала частью его жизни, как фронтовые приказы, как холод окопов, как скрип вагонных колёс. Но теперь рядом были люди, которые не прятали от него правду, не делали вид, что ничего не происходит, а встречали каждую трудность спокойно и уверенно. И в этом спокойствии было больше надежды, чем в любых красивых обещаниях.

Дни шли, экзамены приближались, но теперь Алексей знал: он готовится не только к вопросам уставов и тактике. Он учится заново чувствовать своё тело, слушать его сигналы, доверять тем, кто рядом. И эта наука, возможно, была не менее важной, чем все остальные.

фронтовые сводки за март

5 марта 1915 В Турции британские и французские военно-морские соединения пытаются прорваться через Дарданеллы, но турецкие береговые батареи отражают атаку. В ходе сражения потоплены три главных корабля союзнической эскадры.

8 марта 1915 Германские дирижабли наносят бомбовый удар по Парижу.

9 марта 1915 На Восточном фронте русские войска захватывают Пшемысль (в польских землях на северо-востоке Австро-Венгрии).

26 марта 1915 Начало депортации армян из Турции, сопровождавшееся их массовым истреблением.

Глава 9 ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ МОСКВА АПРЕЛЬ 1915 ГОДА

«Что такое теперешнее офицерство, я не беру в счет офицеров мирного времени, которых страшно трудно отыскать и которые куда- то делись?..

Теперешнее, в настоящее время офицерство — прапорщи­ки или подпоручики, поручики из прапорщиков с душой и телом прапорщика. — Это какая-то волна, которая собирается в далекой Рос­сии, — в училищах, школах, затем оттуда она идет в запасные полки, здесь более сметливые пристраиваются в кадры, конечно, для этого нужно ладить с адъютантиком… отсюда волна идет на фронт, более, те кто особенно напирают на патриотизм по пути цепляются где-нибудь, как то в учебных полках дивизии и тому подобное, а волна идет и только останавливается в окопах, в боях, до этих пор дорога, известная каждому, но тут, на позиции, уже эта волна расплывается, и где судьба указала, там и придется быть либо убитым, раненым, попасть в плен или быть пропавшим без вести.

И кто же больше всего говорит о тяжести жизни на позициях, и в окопах, о боях, о длинных маршах. Все эти цеплялы, а кто больше всего придирается к фронтовым младшим офицерам, случайно или по делу попавшим с фронта в города, все те же офицеры мирно­го времени и военного времени, не нюхавшие порохового дыму, а щеголяющие в столицах в формах мирного времени…

Но больше всего возмущают эти чиновники, которых за военное время стало «как собак нерезаных». Не стесняясь, носят форму офи­церов, ремни, бинокли, полевые сумки, шпоры, это необходимейшие спутники ходящего в шпорах и говорящего о трудностях воен­но-походной жизни. Не мешало бы этому шатающемуся и пристроившемуся в разных учреждениях «Земства», «Красного креста» и подобных организациях, где-нибудь на Не­вском проспекте, приказать нацепить в дополнение противогаз…» — Так рассуждал подпоручик Головин следуя в пролетке в военное училище, имея на руках направление, полученное на днях от подполковника.

Подобные мысли навевал вчерашний загул в ресторане на Остоженке, с закадычным товарищем Сашкой Богуславским. Гипс с ноги сняли неделю на зад, и он находился на домашнем лечении, вот он и стал самостоятельно гулять, тихонечко ковыляя с палочкой по тротуарам второй столицы.

На днях подпоручик, от нечего делать, заглянул в школу прапорщиков, где был радушно встречен преподавателями школы, в среду которых и затесался любезный друг Сашка. Командовал он полуротой юнкеров и как понял Алексей был на хорошем счету у руководства школы.

Вот этот балбес и затащил его в ресторан, аргументируя тем что необходимо обмыть как звание, так и награду, добавив при этом, в своём всегдашнем дурашливом стиле, что геройский офицер просто обязан напоить своего верного товарища, а, он уж расстарается и организует подходящею компанию в виде двух барышень.

На что Алексей категорически отказался, в смысле отказался от кампании барышень, а посетить ресторан с Сашкой согласился.

Вот они вчера и посетили. Карманные деньги у Алексея были всегда, об этом всегда беспокоились тетушки, но гулять поехал на свои офицерские, полученные при выписке из госпиталя. Хорошо всё-таки когда сам зарабатываешь на жизнь, и не стыдно смотреть теткам в глаза что, мол пустил на ветер собственные средства, имею право.

Сашка притащил всё-таки двух барышень Катеньку и Олечку, и они вечером всей веселой компанией завалились в ресторан.

Это заведение отнюдь не пустовало, свободных мест не было, и если бы Сашка заранее не побеспокоился, то они не попали бы на сей праздник жизни.

По началу было все чинно и благородно, Сашка веселил всю компанию, как это он умел делать, рассказывая разные смешные истории, перемежая их с тостами и поднимая бокалы, за победу над супостатом, за русских героев, за своего товарища геройского офицера. При этом он умудрился так расписать подвиг Алексея, ссылаясь на то, что сей факт зафиксирован прессой, что поверившие этому балбесу барышни, округлили глаза и прониклись, какой чести они удостоились находясь в компании с подпоручиком. Алексей пытался отнекиваться, что мол было все вовсе не так, и что мол никакого особенного подвига он не совершил, а просто так сложились обстоятельства, но Сашка только поднял очередной тост за скромного героя, который вся компания и поддержала.

Постепенно ресторанный разгул набирал силу, звучала музыка, кавалеры приглашали дам на танец. Сашка периодически танцевал то с Олечкой, то с Катенькой, так как подпоручик сразу предупредил что танцевать не сможет в виду ранения, посему ему и приходилось в это время отвечать на дурацкие вопросы то одной то другой, о том, как там на войне и не страшно ли ему было, много ли он убил германцев, или не больно ли ему было, когда ранило в ногу, и все в таком духе.

Как раз в один из таких моментов к столику где они сидели, развязно и подошёл, какой-то напыщенный индюк в форме земгусара, от шумной компании за соседним столиком, имеющий вид задорного вояки, и нахально-пьяно попытался пригласить даму на танец, при этом бесцеремонно взяв ее за руку.

Дама выдернула руку из цепких пальцев ухажёра, сказав, что не имеет желания танцевать, и что не плохо было бы, с начало научится хорошим манерам, а уж затем приглашать дам на танец, при этом посмотрев на подпоручика, что мол вы сударь молчите.

Алексей будучи уже достаточно под шафе, и несколько уколотый взглядом осуждения милой барышни, естественно вскочил и не долго думая просто заехал ухажёру в ухо, а затем ткнув палкой в живот, добавил кулаком с верху в низ по затылку, когда этот невежа согнулся после удара в живот, от чего земгусар икнул и свалился на колени прямо перед дамой, и получилось так как будь то, он просил на коленях прощение у оскорбленной дамы, при этом выпученные глаза ухажёра, говорили об искренности раскаяния в содеянном.

Удовлетворившись произведенной экзекуцией, подпоручик кивнул головой даме и щелкнул каблуками, поцеловав при этом ручку даме, та от произведенных действий подпоручика, зарделась, смотря влюбленными глазами на героя.

Пока таким манером Алексей выкаблучивался, подскочили собутыльники поверженного наглеца, но тут же влез между ними и подпоручиком Сашка, прибежал метрдотель, получился скандал, который урегулировал его товарищ. Земгусара куда-то увели, да и вся компания за соседним столом быстро успокоилась, и вечер в ресторане продолжился. Правда барышни еще большим вниманием окружили Алексея, теперь уже как непосредственно ихнего защитника.

Но тем не менее, вечер закончился спокойно, хорошо подпившего подпоручика компания доставила домой, правда Алексей пытался проводить дам, но друг Сашка, категорически настоял с начало доставить раненого героя до дома, а затем он уж сам проводит дам.

Утром Алексей себя чувствовал при паршиво, и мысли посещали соответственные, в общем настроение было при поганое, не смотря на то что Михалыч с утра притащил огуречный рассол и старательно им отпаивал гуляку, при этом хитро щурясь.

Тетушки осуждающе смотрели, правда ни словом не обмолвившись о вчерашнем, когда наряжали мальчика в парадную форму. Но это молчаливое осуждение, еще больше действовало на нервы и настроение не улучшало.

Вот и катил он сейчас в училище, в подавленном состоянии, не имея желание ни с кем общаться, а необходимость и неизбежность официального представления его только тяготила.

Алексеевское военное училище в лице генерал-майора Николай Александровича Хамина человека за пятьдесят с умным и проницательным взглядом, встретило подпоручика, вполне доброжелательно, правда несколько иронично, на лице генерала читалось некое недоумение, и что-то вроде непонимания зачем это уважаемый подпоручик вам понадобилось экстерном сдавать экзамены в вверенном мне училище, уж не отлыниваете ли вы уважаемый таким образом от окопов на передовой…

После представления и вручения направления, генерал как-то задумчиво посмотрел на Алексея, будто пытаясь что-то вспомнить, а затем задал вопрос.

— Головин Михаил Петрович не ваш ли родитель подпоручик?

— Так точно ваше сиятельство, это мой батюшка.

Ответил Алексей.

— Ах, вот оно что, знавал я вашего родителя, первостатейной отваги был человек, познакомились мы на японской, и знаете ли молодой человек, даже в некотором роде сдружились, погиб он геройски, ну что же, рад поспособствовать сыну, боевому товарищу.

Алексей молчал, ожидая продолжения. Отца он практически не помнил, тот вечно отсутствовал в доме где рос Алексей, и собственно не мог поддержать разговор о собственном отце, тетки как-то не особо о нем распространялись, и практически никак не общаясь с отцом, он как-то не задумывался о своем родителе, и только сейчас он задал себе вопрос: «А почему собственно ему никто в доме ничего не рассказывал об отце, даже Михалыч, поставленный отцом к пригляду за ним, и то практически никогда о нем не упоминал.»

— Ну-с, молодой человек, продолжил генерал, экзамены у вас будут в июне, а выпуск в июле, ввиду вашего ранения, от полевых и строевых я вас освобождаю, а вот на лекциях вам нужно будет присутствовать.

Немного помедлив, он продолжил

— А сейчас поступаете в распоряжение штабс-капитана Коровина Сергея Дмитриевича, дежурный вас проводит.

Затем он позвонил в колокольчик, появился усатый фельдфебель, которому генерал дал указание проводить подпоручика к штабс-капитану Коровину и передать записку, которую тут же и написал.

После урегулирования всех учебных вопросов со штабс-капитаном Коровиным, Алексей отправился домой, с указанием штабс-капитана явиться завтра к 7—00 на построение, в расположение училища.

Подъезжая к дому у него было ощущение некоего дискомфорта, всё-таки явно был укор во взгляде генерала, что вот мол вы молодой человек от фронта уклоняетесь, хотя возможно это ему просто показалось, но ощущение недосказанности при разговоре с генералом присутствовало.

Дома его встретил переполох, Мария Александровна решила съехать от них. Не успел Алексей зайти в дом, как тут же к нему подбежала младшая тетушка, и в своей эмоциональной манере потребовала немедленно пойти к Марии Александровне и извинится за вчерашнее, при этом суя ему в руки какие-то бумажки.

— Значит так, вот тебе билеты в синима, что на Тверской, извинишься за свое дурное поведение, она вчера в вечеру видела, как ты лобызался с провожающими тебя девицами, пригласишь Машеньку, и что бы она не смела думать о переезде.

Сейчас только до него дошло, что же его так угнетало целый день, какой же он осел, вчера действительно прямо у дома на прощание обе девицы повисли у него на шее, он ели отвязался от них. Ну надо же так подставится, дубина стоеросовая, мысленно ругал себя Алексей.

Ох, как же стыдно то, и что говорить Марии Александровне, не оправдаешься ведь не чем. Он стоял столбняком по среди гостиной, не решаясь двинутся в комнату к сестре милосердия.

А будь что будет, наконец решился он, повинюсь в конце концов, и уговорю пойти со мной в синима, а тетушка молодец, догадалась купить билеты. Наконец он принял решение и решительно двинулся в комнату Марии Александровны.

Алексею пришлось включить все свое красноречие, он повинился, и в итоге было дано согласие посетить с провинившимся синима, но только что бы не расстраивать тетушек, а он пока что не прощен, и будет ли прощен неизвестно. Подпоручик был на все согласен, и в итоге они отправились смотреть фильму.

Алексей шёл рядом с Марией Александровной, стараясь держаться чуть впереди, чтобы заслонять её от порывистого ветра — тот рвал полы шинели и швырял в лицо колючие крупинки снега. В воздухе пахло мокрым камнем и дымом из печных труб; над городом нависла тяжёлая серая мгла, будто небо само не решалось, стоит ли разразиться метелью.

Мария Александровна молчала, и это молчание было для Алексея хуже любого упрёка. Он то и дело косился на её профиль — строгий, с чуть поджатыми губами, — и подбирал слова, но все они казались пустыми, мальчишескими, вроде тех, какими оправдываются перед классной дамой.

— Знаете, Мария Александровна, — наконец решился он, — я ведь и сам себя сегодня весь день ругаю. И не за то даже, что тетушки увидели… А за то, что сам себе показался каким-то… ненастоящим. Вчера в ресторане — смех, тосты, барышни… Сашка всё раздул, а я и не остановил вовремя. Будто не я был, а какой-то другой подпоручик, из водевиля.

Она чуть замедлила шаг, но не посмотрела на него, только плотнее запахнула шаль.

— Вы ведь не за этим со мной говорите, Алексей Петрович. Не за тем, чтобы оправдаться. Вы сами себе не нравитесь сегодня. А это, пожалуй, самое честное, что можно сказать.

Он остановился, будто споткнулся о эти слова, и тут же снова зашагал, стараясь не отставать.

— Так точно… То есть… Простите, я опять по-уставному. Просто… Мне стыдно, что из-за меня вы хотели уехать. Вы столько делаете, столько людей на ваших руках держится, а тут я со своим… безобразием.

— Не надо, — тихо сказала она. — Не надо про «столько людей». Я делаю то, что должна. И уезжать хотела не потому, что вы меня оскорбили. А потому, что… тяжело смотреть, как хорошие люди ломаются от собственной лёгкости. От того, что вдруг начинают верить, будто война — это пара тостов и пара историй.

Алексей сжал кулаки в карманах шинели.

— Я не верю. Правда. Я знаю, что такое окопы. Знаю, что такое, когда рядом падает снаряд и земля становится чужой, будто она уже не твоя, а чья-то чужая, мёртвая. Но когда возвращаешься сюда, в город, где всё как будто по-старому — рестораны, музыка, танцы, — вдруг и сам начинаешь думать, что, может, и правда всё не так страшно. Что можно просто жить, смеяться, не вспоминать…

— А потом вспоминаешь, — спокойно добавила она. — И становится ещё тяжелее.

Они подошли к зданию синематографа — над входом горели тусклые фонари, выхватывая из темноты афишу с крикливыми буквами и фотографией актрисы с огромными глазами. У дверей толпились люди, курили, смеялись, кто-то громко рассказывал анекдот. Алексей машинально придержал дверь, пропуская Марию Александровну вперёд, и на секунду замер, вдыхая тёплый, пахнущий лаком и пылью воздух вестибюля. Здесь всё было нарочно ярким, нарочно беззаботным — будто кто-то старательно пытался убедить публику, что мир остался прежним.

Внутри зал оказался полутёмным, ряды кресел уходили в глубину, теряясь в сумраке. Они сели на середине, и Алексей, покосившись на Марию Александровну, тихо спросил:

— Вам здесь… не слишком шумно? Не тяжело?

— Тяжело бывает не от шума, — ответила она, глядя прямо перед собой, где на полотне уже бежали первые титры. — Тяжело от тишины, когда знаешь, что за ней приходит.

На экране замелькали кадры: городской бульвар, коляска, дама в шляпке, потом вдруг — резкий переход: поезд, солдаты в вагонах, мелькающие деревья за окнами. Алексей смотрел, но почти не видел. Перед глазами всё ещё стоял тот самый миг в ресторане, когда он ударил земгусара — резкий, злой, почти бездумный. И следом — лицо генерала Хамина, его внимательный, будто просвечивающий насквозь взгляд, и вопрос про отца.

«Первостатейной отваги был человек…» — эхом прозвучали в голове слова генерала. И тут же — другое: почему никто дома не говорил об отце? Почему даже Михалыч, приставленный отцом к пригляду, никогда не вспоминал о нём? Алексей вдруг остро почувствовал, что между ним и тем миром, где жил его отец, пролегла какая-то глухая, непроходимая стена. И что он, Алексей, всё ещё стоит по эту сторону, не зная, как её перейти.

Фильм шёл своим чередом: на экране разворачивалась история про любовь, разлуку, случайную встречу на вокзале. Кто-то в зале тихо смеялся, кто-то вздыхал. Мария Александровна сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и только иногда чуть вздрагивала, когда на экране вспыхивал особенно яркий свет.

Когда погас последний кадр и зал начал наполняться шумом голосов, Алексей поднялся первым и снова придержал для неё проход, чувствуя, как неловко и одновременно правильно это — заботиться о ком-то, даже в такой мелочи.

— Спасибо, что пошли со мной, — тихо сказал он, когда они снова оказались на улице. Ветер утих, и в воздухе повисла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после метели. — И простите меня. Не только за вчерашнее. За то, что вообще… такой.

Мария Александровна чуть улыбнулась — впервые за весь вечер, и улыбка эта была не насмешливой, а скорее усталой и доброй.

— Вы не такой, каким хотите казаться, Алексей Петрович. И это уже хорошо. А остальное… Остальное приходит со временем.

Они шли обратно по пустынным улицам, и Алексей вдруг почувствовал, как понемногу отпускает та тяжесть, что давила на плечи весь день. Не до конца, не навсегда — но достаточно, чтобы снова начать дышать. Впереди его ждала новая жизнь в училище, лекции, построение в семь утра, штабс-капитан Коровин, экзамены в июне… И, возможно, самое главное — необходимость наконец-то перестать прятаться за весёлыми историями и научиться смотреть правде в глаза.

Они шли по Тверской, и Москва будто нарочно подкидывала Алексею приметы той самой жизни, от которой он пытался отмахнуться в ресторане. Мимо прогрохотал трамвай с деревянными скамьями и тусклым фонарём над площадкой — на борту красовалась реклама «Товарищества Эйнем»: «Шоколад для сил и бодрости». Алексей машинально отметил, как потёрты буквы: война съедала краску вместе с прочим достатком.

Чуть дальше, у булочной Филиппова, толпилась очередь: женщины в платках прижимали к груди карточки и перешёптывались, высчитывая, хватит ли на фунт чёрного. На углу стоял газетчик, надрываясь: «Последние известия с Юго-Западного! Брусиловский прорыв! Читайте, господа!» — и махал пачкой свежих листков, где жирным шрифтом кричали заголовки о боях под Луцком.

— Видите, Алексей Петрович, — тихо сказала Мария Александровна, кивнув на очередь, — город живёт не тостами. Он живёт ожиданием вестей и крошками хлеба.

Алексей кивнул, не зная, что ответить. Ему вдруг вспомнились окопы: там тоже считали — не фунты, а патроны, и ждали не газет, а подвоза сухарей. Но здесь, в Москве, эта же самая арифметика выглядела иначе — тише, но не менее беспощадно.

Они миновали Страстной монастырь: на ограде висели объявления о благотворительных вечерах в пользу раненых, а рядом — призыв «Жертвуйте на тёплые вещи для фронта». Под афишей синематографа кто-то приписал мелом: «А где тёплые вещи для Москвы?» — и эта строчка царапнула Алексея сильнее любой проповеди.

На Никитских воротах их догнал запах свежего типографского клея и газетной бумаги — там, у киоска, студент в помятом пальто торопливо листал свежий номер «Русских ведомостей», водя пальцем по сводкам. Алексей невольно замедлил шаг: в этих сухих колонках цифр и названий станций — Ковель, Луцк, Броды — пряталась та самая реальность, от которой он отмахнулся вчера.

— В университете, говорят, студенты собирают посылки, — заметила Мария Александровна, будто угадав его мысли. — А в Политехническом музее открыли выставку трофеев: германские каски, знамёна… Ходят смотреть, как на диковинку. Будто война — это музейный экспонат.

— А она не экспонат, — глухо отозвался Алексей. — Она… как этот ветер. Пробирается везде. Даже в тетушкину гостиную. Даже в синематограф.

Мария Александровна чуть улыбнулась — не весело, а так, словно признала в нём что-то взрослое, не мальчишеское:

— Вот и хорошо, что вы это понимаете.

Они свернули в тихий переулок, где дома стояли плотнее, будто прячась друг за друга. Здесь, в стороне от витрин и афиш, жизнь казалась чуть спокойнее, но и тут следы войны были на каждом шагу: на дверях мелом писали «Свободные комнаты для беженцев», у подъезда чинно стояла дама с жестяной кружкой — сбор на лазареты.

Когда они подошли к дому, Алексей вдруг остановился, будто натолкнувшись на невидимую стену:

— Мария Александровна… Я ведь не только за билетами извинялся. И не только чтобы тетушки не волновались. Просто… мне стыдно, что я так легко забыл, какой она бывает, эта жизнь. Не та, что в ресторане, а настоящая.

Она посмотрела на него долго, внимательно — так, как смотрят на человека, который наконец-то перестал прятаться:

— Стыд, Алексей Петрович, штука полезная. Если он не ломает, а учит. А вы, кажется, готовы учиться.

В прихожей их встретил Михалыч — в старом сюртуке, с седыми висками и привычным прищуром, будто знал всё наперёд. Он молча принял шинель Алексея, аккуратно расправил складки и тихо сказал:

— Генерал Хамин нынче в газетах упоминался. В комитете по снабжению армии заседает. Человек серьёзный. Не из тех, кто пустые слова говорит.

Алексей замер:

— Откуда вы знаете?

— Так ведь я не только сапоги чищу, — усмехнулся Михалыч. — И газеты читаю. Да и люди говорят. Генерал ваш, Николай Александрович, из старой закалки. Таких теперь мало.

Эти слова легли на душу странным, тяжёлым спокойствием. Алексей вдруг понял: генерал не просто пожалел раненого офицера. Он вспомнил отца. И, может быть, именно поэтому не стал корить, а просто… дал шанс.

— Ты теперь в училище, — продолжал Михалыч, поправляя пуговицу на мундире. — Там не про тосты расскажут. Там про другое.

Алексей молча кивнул. Ему уже не хотелось оправдываться, не хотелось объяснять. Хотелось просто стоять здесь, в этой прихожей, где пахнет воском и старым деревом, и чувствовать, что он наконец-то вернулся — не из ресторана, не из госпиталя, а из той пустоты, где человек теряет себя.

А за окнами Москва продолжала жить своей военной жизнью: звонили трамваи, кричали газетчики, шептались очереди, и где-то далеко, за сотни вёрст, гремели орудия — напоминая, что эта тишина в прихожей временная, и что впереди у Алексея не только экзамены и лекции, но и долг, который нельзя отложить ни на день.

фронтовые сводки за апрель

9 апреля 1915 На Западном фронте у городка Лангeмарк на Ипре германские войска впервые применяют отравляющие газы: начинается второе сражение у Ипра. В ходе наступательной операции германские войска прорывают фронт в Юго-Западной Бельгии и продвигаются вперед на 5 километров

12 апреля 1915 В Турции союзные войска высаживаются на Галлипольском полуострове.

13 апреля 1915 На Восточном фронте в ходе наступательных боев германские войска вторгаются в Курляндию и 27 апреля захватывают Литву.

18 апреля 1915 Германские подводные лодки внезапно нападают на американское судно «Галфлайт» и топят его

19 апреля 1915 На Восточном фронте в ходе наступательных операций австро-германские войска прорывают русский фронт в Галиции (Северо-западная Австро-Венгрия) — Горлицкий прорыв.

21 апреля 1915 На Западном фронте происходит второе сражение в Артуа. После отвлекающего маневра британских войск французским войскам удается прорвать фронт в Северо-Восточной Франции но продвижение вперед оказывается незначительным.

26 апреля 1915 На Западном фронте сражение у Оберс-Ридж. Неудачное наступление британских войск в Северо-Восточной Франции.

Глава 10 ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ МОСКВА МАЙ 1915 ГОДА

Училище размещалось в Красных казармах, рядом с 3-м Московским императора Александра Второго кадетским корпусом, в старинном двухэтажном здании с толстыми стенами, мрачными, пропускавшими мало света окнами, с большим коридором посредине, с асфальтовыми полами. Напротив, здания училища находился двухэтажный корпус, занятый под квартиры начальствующего состава. При училище находился сравнительно большой манеж, который был построен еще в 1846 году. Из зала пятой роты вела лестница в манеж, он имел гимнастический городок, на котором были подвешены и прикреплены различные приспособления для занятия физическими упражнениями канаты, шесты, лестница, турник, к нему прилегала довольно высокая деревянная горка.

Во время обучения в училище все юнкера, которые состояли на службе на казенном содержании, получали классные принадлежности, учебники, пищу, кровать, постельные принадлежности, оружие, белье, обувь и денежное жалованье, а также имущественное довольствие. Также с целью улучшения их пищевого рациона им выделялось дополнительно по 5 копеек в сутки на одного человека.

Подъем осуществлялся в 6.30 утра под барабан или по специальному рожку, до 7.00 часов утра туалет и заправка постелей, в 7.30 взводы выстраивались на утренний осмотр, производимый взводными командирами, после чего пополуротно шли в столовую пить чай (давалась кружка чаю, хороший кусок белого ситного хлеба и два куска сахару). После утреннего чая в 8.00 часов юнкера шли строем, а в дальнейшем самостоятельно расходились по классам. Занятия начинались в 8.30 и продолжались до 14.00 часов, с большой переменой в 11.00 часов, во время которой давался горячий завтрак, как правило котлета с черным хлебом, кружка чаю и два куска сахару. С 14.00 часов до 16.00 проводились строевые занятия в манеже или в примыкающем к училищу небольшом дворе. В 16.00 часа роты возвращались в свои помещения, снимали скатки, патронташи, ставили винтовки в пирамиды, мыли руки и строем шли на обед. Обед состоял из тарелки щей с мясом, второго блюда, котлеты или форшмака или что-то в этом духе, по праздничным дням и один раз среди недели давалось сладкое.

Каждая рота имела свои столы, и каждый юнкер сидел на своем постоянном месте. Портупей-юнкера занимали концы столов. Они были раздатчиками пищи. Обед заканчивался к 17.00 часам дня, после чего разрешалось полежать в течение полутора часов. С 18.30 до 20.00 каждый самостоятельно занимался в классе подготовкой к занятиям на следующий день. В 20.00 часов вечера роты выстраивались и шли на вечерний чай (кружка чаю с белым либо с черным хлебом), а затем пополуротно в своих помещениях выстраивались на вечернюю перекличку и молитву. В 21.00 — вечерняя заря (строевая церемония), юнкера строились к поверке, после чего читался приказ, отдавались распоряжения по училищу, приказание по роте и объявлялся наряд на следующий день. С 21.30 до 22.30 юнкера находились в своих помещениях или в читальне. В это время разрешалось заниматься и в классах подготовкой уроков. В 22.45 все ложились спать.

Уровень преподавания в училище значительно отличался от школы прапорщиков, здесь ощущалась традиция русской военной мысли, выраженная в сформировавшейся военной системе образования. Но военное время внесло свои коррективы, и первым делом эти коррективы были внесены в сроки обучения, которые сократились в шесть раз от двух лет до четырех месяцев. Что не могло не повлиять на качество обучения, так из программы мирного времени были удалены: долговременная фортификация, инструментальные съемки, военная история, военная география, химия, законоведение, судопроизводство. Но тем не менее старые военные кадры, преподававшие в училище, некоторым образом нивелировали ситуацию, делая программу обучения максимально насыщенной и преподавали математику, тактику, топографию, артиллерию, фортификацию практические навыки при решении задач на местности, ручное оружие и воинские уставы.

Алексей и сам не ожидал что его увлечет учеба в училище, и что ему будет интересно посещать занятия. А в связи с тем, что он был освобожден от строевых и полевых занятий, для него составили свой индивидуальный план обучения. По мимо общих лекций, его нагрузили индивидуальными занятиями, по тем же предметам, но более углублённое изучения, задаваемых тем. Более того когда выяснилось, что он закончил Московский Университет по курсу прикладная математика, ему дали задание заниматься с отстающими юнкерами по этой дисциплине. А так как в военное училище в военное время стали зачислять не только из кадетских училищ, но и младших чинов, отличившихся в боях как правило георгиевских кавалеров, то есть храбрых солдат, но с низким образовательным цензом.

С этими новыми юнкерами Алексею по началу, было трудно заниматься, они не могли выговорить правильно слово хоругвь говоря: херугва.

Их заставляли знать всех особ царствующего дома. А так же запоминать все военные чины от ефрейтора до главнокомандующего. И естественно было необходимо знать фамилии училищного начальства преподавателей, ротного, взводного. Для них плохо привыкших к интеллектуальной работе, это была тарабарская премудрость, но им приходилось преподносимые науки зубрить ежедневно.

Начиная с фамилий у начальства которые порой просто правильно выговорить для них не представлялось возможным, ну не привычные они для ихнего уха, трудные, а запомнить их правильно мука.

Так штабс-капитана фон-Таубе они называли «Вон Тумба». Поручика Зарембо-Ранцевича «Репа в ранце». Подпоручика фон-Финкельштейна «Вон Филька Шеин».

По началу общения со своими слушателями Алексей несколько раз разражался гомерическим хохотом, но это нисколько их не раздражало.

Со временем подпоручику даже стало нравится с ними заниматься. Как оказалось, они были очень смышлёные люди, просто Алексей приводил примеры и задачи в близких им предметах, в мешках с овсом, в лошадях, в том с чем они сталкивались в реальной жизни, и они тут же все схватывали на лету.

К нему они то же стали относится с неким пиететом и уважением, называя его за глаза «Голова». Это преподавание новым юнкерам, отнимало достаточно много времени, но и давало опыт общения с простыми солдатами. Поэтому пропадал он в училище с утра и до позднего вечера, буквально без выходных.

В середине мая Алексея вызвал к себе начальник училища, в кабинете у генерала находился бравого вида штабс-капитан.

— Знакомитесь подпоручик штабс-капитан Соколов Юрий Викторович.

Отрекомендовал генерал, Алексей представился, и они пожали друг другу руки.

— Пришло предписание, организовать выпуск по специализации полковая разведка и соответственно необходимо подготовить группу по выпуску офицеров, командиров охотников. Группа будет в составе взвода, руководить и обучать специфическим навыкам будет штабс-капитан, вы подпоручик назначаетесь ему в помощники. Вам все ясно, подпоручик?

— Слушаюсь, ваше превосходительство, разрешите задать вопрос?

— Задавайте.

— Каков мой статус, юнкер, преподаватель, и как быть с экзаменами?

— Экзамены сдадите, как и полагается, оформите в кадровой части, соответствующий статус преподавателя, со всеми вытекающими, так как с этой стороны ни каких вопросов не должно быть.

Немного подумав генерал продолжил.

— Вы Алексей Михайлович, как бы это сказать, нашли подход к нашему специфическому контингенту, поступившему в училище из войск, а так как данная группа в составе взвода, в основном будет состоять из них, было принято решение назначить вас помощником штабс-капитану. С вашей стороны возражение есть?

— Никак нет, ваше превосходительство.

Бодро заявил Алексей.

— Да и еще подпоручик, как у вас со здоровьем?

Поинтересовался генерал.

— На прошлой неделе прошёл медицинское освидетельствование, согласно вашему распоряжению, полностью годен, хоть сейчас могу в окопы, ваше превосходительство.

Доложился Алексей.

— Рад слышать подпоручик, но в окопы пока не своевременно, вы любезный пока здесь нужны, да-с.

Генерал задумчиво помолчал. Алексей понял его задумчивость. На днях порученец генерала унтер-офицер Ванька Сидоров по дружбе ему сообщил, что мол есть мнение, предложить подпоручику сдавать экзамены уже в мае, принять их как бы тот не сдал, в прочем ни у кого не было сомнения что Алексей их и так сдаст, и наконец избавится от навязанного им подпоручика, который непонятно в каком качестве прибывает в училище. Поэтому собственно он и был послан на медицинскую комиссию. Впрочем, новость его никак не задела. В окопы так в окопы, тогда подумалось ему, чуть раньше чуть позже какая разница.

М-да, значит мнение начальство поменялось, нашли значит место под солнцем, усмехнулся про себя Алексей. Впрочем, он сам заинтересовался назначением, поэтому стоял в ожидание продолжения.

После небольшой паузы уверенным голосом генерал сказал:

— Ну что же господа, приказ отдан, приступайте к его выполнению.

Отдав честь генералу они вышли из кабинета.

Юрий Викторович оказался боевым офицером, воевавшим на западном фронте и командовавший ротой охотников. Он, как и Алексей был тяжелого ранен, и после излечения в госпитале, медицинская комиссия признала его ограниченно годным, поэтому и был направлен в училище, готовить офицеров, командиров охотников.

С новым назначением для Алексея прибавилось забот, он практически переехал жить в училище. Их взвод разместили в расположение пятой роты, но они имели особый статус, не подчиняясь на прямую командиру этой роты, и занимались по своей программе. Во взвод были собраны все те, кто прибыл с фронта с чинами до фельдфебеля, но с пробелами в образовании. Опытные воины, но без значительного опыта в обучении, как говорится с тремя классами образования в церковной приходской школе.

Начальство решило не слишком сильно утомлять юнкеров этого взвода теорией, дать необходимый минимум теоретических знаний, достаточный для младшего офицера в условиях войны, а акцент перенести на практические занятия в полевых условиях. Планировалось в конце мая перевести взвод в полевой лагерь.

Штабс-капитан занимался организацией всего процесса подготовки юнкеров своего взвода, вплоть до переезда в полевой лагерь, всю бумажную работу по оформлению всего, и вся взвалил на Алексея, при этом подпоручик продолжал преподавать теоретические курсы, теперь уже по различным предметам, входившим в программу обучения. Так с утра взвод занимался теоретическими курсами, присутствуя на лекциях, а после обеда выходил на строевую подготовку, перемежая с полевой подготовкой, где отрабатывались навыки владения рукопашного штыкового боя, вот здесь уже руководили унтер-офицеры, назначенные из тех же юнкеров.

Так в учебной суете пролетела неделя, и в последнее воскресенье мая Алексея отпустили навестить родных, перед отправкой в летние лагеря.

В доме царило некое умиротворение, после пронесшейся бури, дело в том, что Мария Александровна уже две недели как съехала, даже не попрощавшись с Алексеем. Как оказалось, у нее случился роман с каким-то преподавателем с курсов фельдшеров. Это ему поведала младшая из тетушек, сразу после прибытия Алексея. Он не успев еще раздеться и снять шинель, погода стояла достаточно прохладная для этого времени года, был сразу вовлечен в эмоциональные переживания младшей Марии Алексеевны. В общем не оправдала она надежд теток, правда тетушка при этом не уточнила каких именно надежд. Зато отношения старшей тетки и подполковника продвинулись достаточно далеко, и уже обсуждалась тема переезда подполковника к ним в дом.

Впрочем, первая новость оставила Алексея равнодушным, легкая влюбленность в Марию Александровну прошла, он был ей благодарен за ее заботы о нем, но не более того. А вторая новость его повеселила, он был рад за старшую Марию Алексеевну.

За домашним обедом где присутствовали все и в том числе подполковник, эта умиротворенность царила во всем, в непринужденной беседе, во вкусное еде, в веселых рассказах подполковника, всем было по-домашнему хорошо. Вечером младшая тетушка утащила Алексея в театр, намекнув Алексею что не плохо бы оставить Марию Алексеевну с подполковником на едине и не мешать им общаться.

Алексей не сразу привык к этой домашней тишине — после казарменной суеты, где каждый шаг и вздох подчинён распорядку, любой шорох казался событием, а здесь даже тиканье старинных напольных часов звучало почти торжественно. Младшая тётушка, едва они вышли на улицу, тут же заговорила о пустяках — о том, как в этом сезоне все дамы будто сговорились носить шляпки с перьями, о том, что в кондитерской на углу теперь подают пирожное «Наполеон» с настоящей ванилью, не с эссенцией. Алексей слушал вполуха, улыбаясь её оживлённости: она явно старалась отвлечь его от тяжёлых мыслей, а заодно и устроить всё так, чтобы в доме у старшей тётушки воцарилась нужная ей тишина.

Театр оказался почти полон, но не той шумной, праздничной полнотой, к какой Алексей привык по мирным временам, а сдержанной, будто люди боялись слишком громко радоваться. В фойе попадались офицеры в погонах, заметно уставшие, с тем особенным, жёстким спокойствием, какое бывает у тех, кто знает цену каждому дню. Кто-то из них кивал Алексею, кто-то едва заметно приподнимал фуражку в знак приветствия — здесь, в городе, его уже узнавали как преподавателя из училища, и это странное чувство — быть не просто юнкером, а человеком, от которого что-то зависит, — по-прежнему отзывалось в нём лёгкой неловкостью.

Пьеса была из старых, проверенных: комедия с запутанными интригами, где всё в конце концов устраивалось к общему удовольствию. Алексей следил за сценой, но мысли то и дело уводили его в сторону: он вспоминал утренние занятия, как вчера один из юнкеров, бывший фельдфебель, вдруг схватывал сложную схему манёвра, стоило только объяснить её на примере переправы обоза через реку. «Это как с лошадьми, ваше благородие, — сказал он тогда, почесав затылок, — если знаешь, где брод, то и полк проведёшь». И в этих простых словах было столько практической мудрости, что любая академическая лекция казалась рядом с ними излишне громоздкой.

После спектакля они с тётушкой зашли в небольшую чайную неподалёку. За окнами уже сгущались сумерки, и город зажигался редкими, бережливыми огнями — электричество экономили, да и не везде оно теперь горело исправно. В чайной пахло свежим хлебом и корицей, и этот запах странным образом возвращал Алексея к ощущению дома, к тем временам, когда он ещё учился в университете и забегал сюда после лекций, чтобы согреться и прочесть пару страниц из учебника, пока чай не остыл.

Тётушка, разливая из фарфорового чайника, вдруг тихо сказала: — Ты изменился, Алёша. Раньше ты всё думал вслух, а теперь будто держишь всё внутри. Это война так делает? Алексей улыбнулся, подбирая слова: — Не война, тётушка. Просто теперь за каждое слово отвечаешь не только перед собой. У меня там, в училище, двадцать человек, и каждый из них — уже не мальчишка, а солдат, который завтра может оказаться в бою. И если я что-то объясню не так, это может стоить им жизни.

Тётушка кивнула, не настаивая на продолжении, и они посидели немного в тишине, слушая, как за окном проезжает редкий экипаж и как где-то вдалеке мерно отбивает время городской колокол.

Когда они вернулись, дом уже спал, только в гостиной ещё горел ночник, и в полумраке угадывался силуэт подполковника, задержавшегося, чтобы допить остывший чай и просмотреть газету. Он кивнул Алексею, не поднимая голоса, чтобы не разбудить домашних, и в этом молчаливом согласии было что-то надёжное, почти семейное.

На следующее утро Алексей проснулся задолго до подъёма, будто казарменный распорядок уже въелся в кровь. Он собрал вещи, проверил, всё ли на месте: тетрадь с конспектами, несколько карандашей, запасной портсигар, который ему подарили юнкера после того, как он помог им разобраться с топографической съёмкой. На столе лежала записка от младшей тётушки: «Не забывай есть горячее. И не геройствуй понапрасну». Алексей улыбнулся и спрятал записку в карман шинели.

Путь до училища занял чуть больше времени, чем обычно: трамвай ходил редко, и часть дороги пришлось пройти пешком. Город просыпался медленно, будто берег силы. На улицах встречались женщины в платках, торопливо шагавшие к рынкам, мальчишки-газетчики, выкрикивавшие заголовки, и редкие патрули, привычно проверяющие документы. Москва жила, но жила теперь по-другому — бережливо, насторожённо, с ощущением, что впереди ещё много работы.

У ворот училища его уже ждал штабс-капитан Соколов, в накинутой на плечи шинели, с полевой сумкой через плечо. — Ну что, подпоручик, — сказал он, едва завидев Алексея, — пора собираться. Лагерь ждёт, а у нас ещё половина снаряжения не проверена. Да и взвод надо построить, чтобы каждый знал своё место. Сегодня начнём с малого: проверим винтовки, посмотрим, кто как держит строй, а потом выйдем за город, отработаем движение цепью. Погода пока позволяет, а там, глядишь, и дождь пойдёт.

Алексей кивнул, чувствуя, как привычная усталость сменяется тем самым собранным напряжением, которое всегда приходило перед серьёзной работой. — Сделаем, Юрий Викторович. Только дайте пять минут — надо заглянуть в канцелярию, забрать распоряжения по довольствию. Да и юнкерам надо сказать, чтобы не забывали тёплые вещи. В поле ночи холодные.

Соколов усмехнулся: — Это ты верно. Холод там такой, что даже бывалые зябнут. Ну, иди, распоряжайся. А я пока с унтер-офицерами переговорю. Через час чтобы все были готовы к выходу.

В канцелярии пахло чернилами и старой бумагой. Дежурный писарь, не поднимая головы, протянул Алексею стопку бумаг: — Вот, ваше благородие, накладные на снаряжение, списки довольствия, приказ по лагерю. Подпишите, где галочки. Да, и ещё: из штаба прислали указание — в лагере усилить наблюдение, выставить дополнительные посты. Время такое, что лишний дозор не помешает.

Алексей быстро пробежал глазами документы, поставил подписи там, где требовалось, и, сунув бумаги в папку, вышел обратно во двор. Солнце уже поднялось выше, и его лучи косо падали на стены Красных казарм, высвечивая старую кирпичную кладку и тёмные пятна сырости в углах. Всё здесь было привычным, почти родным, и в то же время чужим — потому что теперь каждый день казался подготовкой к чему-то большему.

Во дворе уже строился взвод. Юнкера, вчерашние солдаты, стояли в неровном строю, кто-то поправлял ремень, кто-то тихо переговаривался с соседом. Увидев Алексея, они распрямились, стараясь выглядеть собраннее. Один из них, тот самый фельдфебель, что так ловко разбирался в манёврах, шагнул вперёд и негромко сказал: — Мы готовы, ваше благородие. Только скажите, куда и как.

Алексей посмотрел на них — на этих людей, у которых за плечами были бои, ранения, потери, и которые теперь учились быть офицерами. И вдруг понял, что именно в этом и состоит его задача: не просто научить их уставам и схемам, а помочь сохранить ту самую солдатскую смекалку, которая спасала их раньше, и соединить её с дисциплиной, без которой в бою не выжить.

— Сейчас мы идём в лагерь, — сказал он спокойно, но так, чтобы услышали все. — Там будет тяжело, будет холодно, будет мокро. Но каждый из вас уже доказал, что умеет держаться. Теперь нужно научиться держаться вместе. Так что слушайте приказы, не теряйте друг друга из виду и помните: офицер — это не тот, кто громче кричит, а тот, кто первым идёт вперёд и последним уходит назад.

Строй замер на мгновение, а потом кто-то негромко хмыкнул, будто проверяя, всерьёз ли это сказано, и тут же затих. И в этой тишине Алексей услышал то самое уважение, которое не приказывают, а зарабатывают.

Штабс-капитан, стоявший чуть в стороне, одобрительно кивнул: — Хорошо сказано, подпоручик. Теперь — в путь.

Дорога до лагеря заняла почти два часа: шли в пешем строю, с полной выкладкой — винтовки на ремне, подсумки набиты патронами, на плечах скатки, за спиной вещевые мешки. Штабс‑капитан Соколов шёл впереди, время от времени останавливаясь, чтобы проверить, как держится строй, не растянулся ли хвост колонны, не отстают ли самые уставшие. Алексей замыкал движение, прислушиваясь к шагам, к тяжёлому дыханию, к редким коротким репликам, которыми перебрасывались юнкера.

— Не тяните ногу, не тяните! — негромко, но твёрдо повторял он, проходя вдоль строя. — Держите темп. В бою никто ждать не будет.

Один из юнкеров, бывший фельдфебель, поправил ремень и, чуть усмехнувшись, бросил вполголоса: — В окопе, ваше благородие, и пяти шагов без команды не сделаешь, а тут вон — целый марш. — Именно поэтому и идём, — спокойно ответил Алексей. — Чтобы в окопе вы могли сделать эти пять шагов, когда потребуется. И не один раз.

Лагерь разбили за городом, в низине у пересохшего ручья, среди редких берёз и низких кустов. Место выбрали не случайно: с одной стороны прикрывали невысокие холмы, с другой открывался хороший обзор на поле, по которому в случае тревоги предстояло отходить. Сразу по прибытии начали ставить палатки, натягивать тенты, устраивать кухню и место для чистки оружия. Но прежде всего — выставили охранение. По приказу Соколова на ближних высотках тут же заняли позиции дозорные, а по периметру лагеря расставили посты.

— Здесь не училище, здесь фронт дышит рядом, — говорил штабс‑капитан, обходя позиции. — Даже если до передовой сто вёрст, дисциплина должна быть как на передовой. Иначе не выживем.

Первые дни в лагере были посвящены привыканию к полевым условиям и отработке базовых навыков, без которых в современной войне офицер не мог считаться готовым. Алексей с утра до вечера крутился между группами, помогая штабс‑капитану и унтер‑офицерам. Программа была жёсткой и предельно практической: никакой отвлечённой теории, только то, что могло спасти жизнь в бою.

Утро начиналось с осмотра оружия и снаряжения: каждый юнкер должен был уметь разобрать и собрать винтовку Мосина вслепую, проверить затвор, прочистить ствол, убедиться, что патроны не подмокли, а ремни не перетёрлись. Потом — короткая строевая подготовка, но не ради парадной красоты, а чтобы научиться держать строй при движении под огнём, не терять соседей, вовремя реагировать на команды.

После завтрака — тактические занятия. Соколов раскладывал на земле куски брезента, камни, ветки, обозначая позиции противника, окопы, проволочные заграждения. Он заставлял юнкеров снова и снова проигрывать одни и те же ситуации: как поднять взвод в атаку, как обойти укреплённую точку, как отходить под огнём, прикрывая друг друга, как организовать связь между отделениями, если нет телефонов и даже посыльных.

— Современная война — это не красивые манёвры на карте, — говорил он, стоя над импровизированной схемой. — Это грязь, холод, усталость и секунды, когда нужно принять решение. И если вы будете думать, что успеете всё рассчитать, вас убьют раньше, чем вы достанете карандаш.

Алексей вёл занятия по топографии и ориентированию. Он учил читать карту так, чтобы за минуту понять, где можно пройти, а где — верная смерть: где болото, где овраг, где склон, по которому не подняться под огнём. Юнкера учились определять расстояние на глаз, засекать ориентиры, наносить на карту свои позиции и позиции противника. Для этого использовали компасы, простые угломерные приспособления, а иногда и просто палку и собственный шаг.

— В поле карта — ваш лучший друг, — объяснял Алексей. — Но она не спасёт, если вы не умеете её читать. А если умеете — она спасёт десятки жизней.

Особое внимание уделяли рукопашному и штыковому бою. В училище для этого был гимнастический городок и манеж, здесь же приходилось обходиться подручными средствами. Унтер‑офицеры, назначенные инструкторами, гоняли юнкеров до седьмого пота: отрабатывали выпады, уколы, защиту от удара прикладом, работу в тесноте, когда негде развернуться. Алексей замечал, что бывшие солдаты схватывают эти движения быстрее, чем те, кто пришёл из кадетских корпусов: для них это было продолжением того, что они уже делали в бою, только теперь — по уставу, чётко и слаженно.

— Штык — это не украшение, — повторял инструктор, старый фельдфебель с тремя Георгиевскими крестами. — Это последний довод. И он должен быть точным, как выстрел.

Во второй половине дня занимались полевой фортификацией. Юнкера копали ячейки, учились устраивать простейшие укрытия из подручных материалов, маскировать позиции, натягивать колючую проволоку и ставить заграждения так, чтобы противник не мог пройти, не выдав себя. Алексей следил, чтобы каждый понимал: хорошая ячейка — это не просто яма, а система, которая позволяет выжить под артиллерийским огнём и вести огонь по противнику.

— Вы должны уметь превратить любой овраг, любую канаву в позицию, — говорил он. — Потому что в бою никто не даст вам готовых окопов.

Вечерами, когда становилось прохладно, устраивали разбор дня. Соколов собирал юнкеров вокруг костра (но так, чтобы огонь не был виден издалека), и они вместе разбирали ошибки, обсуждали, что получилось, а что — нет. Иногда штабс‑капитан рассказывал короткие истории из своего боевого опыта: как однажды рота держалась в полуразрушенной деревне двое суток, потому что правильно выбрали позицию; как связного убили на полпути, и пришлось передавать приказы голосом, перебегая от ячейки к ячейке; как артиллерия накрыла свои же окопы из‑за ошибки в координатах.

Эти рассказы действовали сильнее любых лекций: в них не было пафоса, только суровая правда войны, которую каждый из юнкеров мог завтра встретить лицом к лицу.

Однажды вечером, когда все разошлись по палаткам, Алексей и Соколов сидели у небольшого костра, прикрытого с одной стороны плащ‑палаткой, чтобы свет не выдавал их позицию. Штабс‑капитан курил, глядя в темноту, и вдруг тихо сказал:

— Знаешь, Алексей Михайлович, самое трудное — не научить их стрелять или копать окопы. Самое трудное — научить их не терять голову, когда рядом рвутся снаряды и падают товарищи. Офицер должен стоять, даже если хочется бежать. И должен заставить стоять других.

Алексей кивнул. Он и сам думал об этом каждый день, глядя, как юнкера, ещё недавно уверенные в себе опытные солдаты, вдруг замирали от резкого хлопка вдалеке, как напрягались от каждого незнакомого звука.

— Мы делаем всё, что можем, — тихо ответил он. — Остальное — время и бой.

На исходе первой недели в лагере провели ночные учения. Юнкеров подняли в полночь, без сигнала горна, тихо, чтобы не выдать себя. Задача была простой на бумаге, но сложной на деле: скрытно выдвинуться к условной позиции противника, занять рубеж, организовать наблюдение и дождаться рассвета, не обнаружив себя. Алексей шёл вместе с одной из групп, прислушиваясь к каждому шороху, к скрипу ремня, к случайному слову. Он напоминал:

— Тишина — ваше главное оружие сейчас. Если противник услышит — он ударит первым.

Когда рассвело, оказалось, что одна группа всё‑таки выдала себя: кто‑то зацепился за ветку, раздался короткий треск, и условный «противник» тут же «открыл огонь». Разбор ошибки занял почти час: учили, как двигаться цепью, как держать дистанцию, как использовать складки местности, как подавать сигналы жестами, а не голосом.

К концу недели Алексей начал замечать, как меняется его взвод. Исчезала неловкость, появлялась слаженность. Бывшие солдаты, привыкшие полагаться только на себя, начинали действовать как единое целое. Они уже не спорили с приказами, а старались понять, зачем они даны. И в этом Алексей видел главную победу.

В субботу, перед обедом, Соколов собрал всех вместе и сказал:

— Сегодня у нас не учения, а экзамен. Не письменный, не на бумаге. Экзамен на то, сможете ли вы выжить и выполнить задачу. Сейчас мы выдвинемся к старому карьеру, там отработаем штурм укреплённой позиции. Действовать будем по всем правилам: разведка, наблюдение, манёвр, атака. И помните: здесь нет «почти правильно». Здесь есть «сделано» и «не сделано».

Юнкера переглянулись, но в их взглядах уже не было растерянности. Только сосредоточенность и готовность. Алексей посмотрел на них и вдруг почувствовал ту самую ответственность, о которой говорил генерал: за каждое слово, за каждый приказ, за каждую минуту обучения. И он знал, что сделает всё, чтобы эти люди вернулись с войны живыми — или хотя бы погибли как воины, а не как мальчишки, не знавшие, что делать.

— По местам, господа юнкера! — скомандовал Соколов. — Время не ждёт.

фронтовые сводки за май

2 мая 1915 На Западном фронте сражение под Фестюбером (до 25 мая). Неудачное наступление британских и канадских войск в Севера-Восточной Франции.

10 мая 1915 Италия объявляет войну Австро-Венгрии и захватывает часть ее территории. Произошло сражение на реке Изонцо.

19 мая 1915 Первый налет боевых дирижаблей на Лондон.

21 мая 1915 На Восточном фронте южный фланг русских войск развалился после того как германские части снова взяли Пшемысль.

Глава 11 ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ МОСКВА ИЮНЬ 1915 ГОДА

Летние лагерные сборы, военного училища, проходили в Серебряном Бору, недалеко от села Покровское-Стрешнева, имение княгини Глебовой-Юрьевой-Стрешневой, это место было специально подготовлено и использовалось с этой целью уже несколько десятков лет.

Для юнкеров еще в начале века, вместо старых низких бараков с земляными полами были построены новые высокие бараки с деревянными полами. Кроме того, был расширен навес для столовой и построены новая большая чайная и парикмахерская, перестроены читальная и приемная. Помимо вышеперечисленного, еще имелись походные палатки, площадка с гимнастическими снарядами, сооружения для полевой гимнастики и блиндажи для практических занятий по фортификации. На сборах проводились инструментальные пешие и верховые съемки, стрельбы, а также выставлялись караулы у штандарта и денежного ящика.

Этот учебный лагерь, предназначенный для летних лагерей, не совсем соответствовал поставленным учебным задачам обучения взвода, поэтому штабс-капитан подобрал и согласовал с начальством, место в пяти верстах северо-восточней от основного лагеря, где местность вполне подходила. Была не большая речушка, вполне подходящая для тренировки преодоления водных преград. С одного берега поле, с противоположного лес, грунтовая дорога, выходящая из леса и вьющаяся по полю, небольшой мостик перекинутый через реку. Сел и деревень в ближайшей округе не наблюдалось.

Учебный лагерь разбили в излучине реки, поставив несколько походных палаток в виде квадрата по одной на каждое отделение, в центре установили штабную и офицерскую палатки, на берегу речушки сделали навес и установили столы для приема пищи, не далеко от них установили палатку для кухни, а рядом с ней и саму походную кухню, чуть подальше палатку для лазарета. Со стороны дороги проходящей, менее чем в версте от лагеря установили пост с караульным.

Когда Алексей прибыл с основным составом взвода, а также с небольшим обозом, доставивший различный инвентарь и всякую другую армейскую амуницию, лагерь уже был практически готов.

Неугомонный штабс-капитан встретил подпоручика без лишних эмоций, нагрузив его тут же текущей работой, приказав оформлять планы учебной работы, отдельно для каждого отделения. Эти планы были уже в общем предварительно оговорены, оставалось их детализировать и оформить на бумаге.

Через пару часов, Алексей доложил о готовности, тот внимательно просмотрел бумаги, сделал несколько мелких замечаний, но в целом одобрил. После чего собрал всех унтеров в штабной палатке и довел до сведения кто чем будет заниматься. Затем всех присутствующих пригласил на вечернее чаепитие, вызвав ординарца приказал принести всем чаю с бутербродами, и предложил всем рассаживаться.

Алексей в недоумении сел рядом со штабс-капитанам, ожидая продолжения, то что его начальник решил почаевничать с нижними чинами не вписывалось в общепринятое поведение в офицерской среде, подпоручик конечно не был кадровым офицером, но за то время как он им стал, он четко уяснил общепринятое правило, никогда не держать себя с нижними чинами за пани брата, и держаться от них на расстоянии.

— Господа, угощайтесь, не удивляйтесь, я просто хочу с вами поговорить в неофициальной обстановке, от том чем мы занимаемся, и услышать ваше мнение.

За столом все молчали.

— Итак господа, я предварительно с каждым из вас беседовал, и приблизительно знаю, кто где и как воевал, но я хочу услышать кто что думает о разведке, о поиске, об охоте на германца непосредственно на фронте, и как этому учить наших свами юнкеров, кто начнет?

— Так ваш бродь, мы того, не очень, малость конечно приходилось сталкиваться, на войне всем понемногу приходится заниматься, но так что бы сурьезно энтим делом, не мы не занимались, а-уж как учить, нам не ведомо.

Ответил за всех Степаныч, с грозной фамилией и соответствующим именем Емельян Пугачов.

— Степаныч, во-первых, за чаем обращайся ко мне Юрий Викторович, во-вторых вот как раз ты, насколько я знаю, захватил целый наряд германцев, да еще с пулеметом, за что и Георгия получил, или я ошибаюсь?

Весело прищурился штабс-капитан на унтера.

— Тэк ваш бродь, извиняйте Юрий Викторович.

Поправился унтер, при этом своей большущей ручищей погладил себя по голове.

— случай такой вышел, по зиме дело было, германец значит, на нас пошёл, и как водится по первой снарядами нас глушить стал, да сильно так, ну меня в траншее и присыпало, да аккуратно так, сначала досочками, что траншею укрепляли, а уж сверху землицей, ну и оглушило меня, так что дух вон, коды очухался, сумерки ужо были, лежу малость не в себе и тесно что-то, но ничего не давит, а это так получилось, щит деревянный рухнул на другой край траншеи, а я под ним, ну а с верху землица, как шалашик получился. Полежал я так малость, чувствую замерзать стал, нет думаю надо выбираться, иначе околею. Уперся, значит, спиной в доски, ну и подниматься стал, в общем вылез из завала значит, токмо разогнулся, смотрю, а рядом два германца рты поразявили и глаза выпучили, я еще коды в завале лежал голоса слышал, но глухо не разберешь, вот, встал, значит, а тут энти, да близко, вот как до вас, руку протянуть, ну и они росточком то поменьше меня были, ну я не долго думая по башкам их кулаком и огрел.

Степаныч сжал свой кулачище, и слегка им тряхнул, и дальше продолжил

— а они хлипкие какие-то оказались, враз на коленочки попадали и головами в землю уперлись. Осмотрелся, а на бруствере пулемет ихний стоит. В общем спеленал я их ихними же ремнями, сверху на них пулемет положил, получились салазки из германцев, ну эти салазки с пулеметом и доволок до наших, они во второй траншей были отступили значит туда. Правда, коды тащил они очухались стали ногами мешаться, пятками за землю цепляется, ну я их пару раз ногой пихнул они и угомонились. В общем притащил, начальству доложился, оно и обрадовалось, потом как оказалось меня специально в охоту отправили за контрольным пленным, это я уже потом узнал, когда награду получал. Вот все так и получилось.

Пригладив волосы своей ручищей, закончил унтер, после чего замолчал.

— А почему германцы не закричали, когда пришли в себя?

После не продолжительной паузы задал вопрос штабс-капитан.

— Так, я им в рот ихний шарф запихал, один на двоих, и еще им головы друг другу примотал, значит, чтоб тащить удобней было.

— Вот видишь ты одно из правил при захвате контрольного пленного выполнил, немым его сделал, а говоришь ничего не знаешь.

Развеселился штабс-капитан, при этом все заулыбались.

— Ну что братцы, скажу я вам, наша работа и состоит из жесткого выполнения, определенного количества правил, плюс ряда специфических навыков, вот этому мы и будем учить наших подопечных, вам понятно?

Все закивали головами.

— Ну что на этом и закончим чаепитие. Идите командуйте отбой.

Уже командирским голосом приказал штабс-капитан.

Утром подпоручик встал за полчаса до общей побудки, штабс-капитан уже бодрствовал. Он в форме выбритый и подтянутый сидел за столом в офицерской палатке и что-то весело напевая делал записи в своем блокноте.

— Юрий Викторович разрешите обратится?

Полуофициально спросил Алексей начальника.

— Без церемоний, подпоручик, задавайте ваш вопрос.

— А можно и мне вместе со всеми участвовать в полевых занятиях, хочу так же специфические навыки приобрести.

Штабс-капитан пристально посмотрел на Алексея и сказал

— Ну что же похвальное желание, подпоручик, мы с вами вот как поступим.

Он немного подумал и продолжил

— Так как вас от ваших обязанностей никто не освободит, я для вас разработаю индивидуальную программу занятий, вы согласны?

— Согласен, господин штабс-капитан.

Обрадовался Алексей

— Ну вот и славно подпоручик, а сейчас ступайте принимайте утренние процедуры и не опаздывайте на построение.

Пошутило начальство.

Алексей задорно кивнул и побежал умываться.

Вечером того же дня за чаем штабс-капитан с Алексеем обсудили план индивидуальных занятий, подготовленный начальником. Подпоручик был доволен, так как штабс-капитан учел все, и время необходимое для работы с документами, и занятия с юнкерами по теоретическим курсам, и полевые занятия, а также были включены занятия по работе с различными предметами, ножом, малой саперной лопаткой и так далее, эти занятие собирался проводить непосредственно сам штабс-капитан.

А наследующий день этот план стал осуществляется. Алексей вечером падал на кровать без задних ног, проваливался в сон, как ему казалось на краткий миг, а на утро повторялось все заново. В таком режиме пролетел месяц.

В конце июня его вызвали из лагеря в училище для сдачи экзаменов. Успеваемость оценивалась по 12-балльной системе: 12 баллов — отлично, 11 — очень хорошо, 10 — весьма хорошо, 9 и 8 — хорошо, 7 и 6 — удовлетворительно, 5 и 4 — посредственно, 3 и 2 — дурно, 1 — весьма дурно. Письменных испытаний не было, но юнкера были обязаны записывать лекции по тактике, артиллерии и фортификации. Тетради с записями неоднократно проверялись преподавателями и имели большое значение при выводе балла по данному предмету. Алексей еще перед отправкой в летние лагеря подготовил конспекты лекций, так что проблем со сдачей экзаменов у него не случилось, училищное начальство им было довольно. В течении трех дней он с успехом все сдал, получив двенадцать балов по всем предметам.

По окончанию экзаменов его пригласил в кабинет генерал, там уже присутствовал Юрий Викторович, как оказалось его вызвали в училище по вопросу сдачи экзаменов всего взвода охотников.

— Итак господа, через неделю будут экзамены юнкеров вашего взвода. Прошу дать отчет штабс-капитан, насколько подготовлены ваши подопечные.

Штабс-капитан откашлялся и отчитался

— Ваше высокоблагородие, юнкера моего взвода, как командиры батальонных и полковых команд охотников, с практической точки зрения можно оценить на оценку семь, то есть удовлетворительно, они вполне могут подготовить и осуществить поиск контрольных пленных. Что касаемо теоретических курсов, то им нужно давать большую скидку, так как изначальный уровень знаний у них был очень низкий, подпоручик занимался с ними в течении последнего месяца, и немного подтянул, где-то к оценке пять посредственно, я наблюдал как работал с ними подпоручик, к нему претензий нет, вряд ли кто-то еще смог бы их лучше подготовить.

Генерал выслушал короткий доклад и резюмировал

— Ну что же, согласен с вами штабс-капитан, но этого в принципе достаточно, поэтому принято решение, экзамены принимать и оценивать будете вы с подпоручиком, через неделю жду вас с оформленными документами, все господа вы, свободны, ах да подпоручик поздравляю вас с отличной сдачей экзаменов, в связи с этим я вам даю два дня увольнительных, все оформите в канцелярии, все ступайте.

Алексей со штабс-капитаном отдали честь и вышли из кабинета. Они отошли несколько шагов от генеральского кабинета, и штабс-капитан протянув руку поздравил.

— Ну что же, подпоручик поздравляю вас с успешной сдачей экзаменов. Отдыхайте, в понедельник жду вас в лагере, у нас с вами дела еще не закончены.

Достаточно сухо, в тон генералу сказал штабс-капитан.

— Юрий Викторович, разрешите пригласить вас ко мне домой, отобедать, не отказывайте, я вас познакомлю, со своими домашними, гарантирую будет очень вкусно.

Несколько неожиданно для самого себя пригласил Алексей. Штабс-капитан удивленно посмотрел на подпоручика, немного подумал и так же неожиданно согласился.

После того как бумажные дела были улажены, они со штабс-капитаном взяли пролетку и отправились домой к Алексею, по дороге обсуждая как будут проводить экзаменовку во вверенном им взводе.

Дома Алексея ждали, он еще третьего дня заезжал повидаться, и предупредить что будет сдавать экзамены, и сможет появится только в пятницу к обеду.

По прибытию Алексей представил гостя домашним, был уже накрыт праздничный стол на четыре персоны, старшая тетушка тут же ушла распорядится, что бы накрыли на пятую персону, и через полчаса все сидели уже за празднично накрытым столом.

За столом царила непринужденная атмосфера, после выпитых тостов, за успешную сдачу экзаменов, за победу, за офицеров и конечно за присутствующих дам, все раскрепостились и уже не стеснялись нового человека.

Штабс-капитан во всю ухаживал за младшей Марией Алексеевной, подполковник как всегда рассказывал смешные истории, старшая Мария Алексеевна ему внимала, а Алексей просто радовался этой домашней атмосфере.

К концу обеда младшая тетушка, вдруг вспомнив, сказала, что вечером они с Алексеем идут в театр, у нее билеты, на что тот стал отнекиваться, он мол ни как сегодня не может, он обещал встретится вечером с Сашкой. За столом пронеслась небольшая буря из эмоций, тетки припомнили ему последнею встречу с этим балбесом и чем все это закончилось. Но Алексей стоял на своем, что он мол не может обидеть единственного друга. Его неожиданно выручил штабс-капитан, предложив в качестве сопровождения тетушке в театр, себя. Младшая Мария Алексеевна вдруг так же неожиданно согласилась и на этом инцидент был исчерпан.

После театра штабс-капитан проводил младшую Марию Алексеевну до дома, и, вернувшись в гостиную, где Алексей уже разливал по чашкам крепкий чай, сел напротив, чуть устало откинувшись на спинку кресла.

— Ну вот, подпоручик, теперь я понимаю, отчего вы так рвались к своему Сашке, — усмехнулся Юрий Викторович, принимая чашку. — С такими защитницами и впрямь не до дружеских посиделок.

Алексей смущённо улыбнулся:

— Да они, право, как наседки. Но я им благодарен, без них бы я, наверное, и не выжил в первые месяцы службы — столько всего навалилось.

Штабс-капитан кивнул, отхлебнул чаю и вдруг стал серьёзным:

— А насчёт Сашки… Вы мне про него толком так и не рассказали. Кто он такой, что ради него вы готовы были отказаться от театра?

Алексей на мгновение задумался, подбирая слова — не хотелось выдавать чужую тайну, но и лгать перед человеком, которому доверял, было неловко.

— Александр… он из тех, кого в училище не считают «настоящими» юнкерами. Не из дворян, не из военной семьи. Его отец — мастер на оружейном заводе, сам он до училища работал слесарем. В строю он не так ловок, как другие, зато руки у него золотые. Если у кого-то ломается снаряжение, если надо что-то подогнать, подточить, починить — все бегут к нему. А ещё он пишет стихи. Не для славы, а просто чтобы не сойти с ума от всей этой муштры.

Юрий Викторович чуть приподнял бровь:

— Стихи? Любопытно. И что же, вы с ним сошлись на почве поэзии?

— Нет, скорее на почве того, что оба чувствовали себя чужими. Он — потому что не вписывался в этот мир мундиров и парадов, я — потому что слишком поздно в него попал. Мы с ним часто уходили за пределы плаца, бродили по окраинам Москвы, говорили о том, что будет после войны, о том, какой должна быть настоящая служба… Не о наградах, а о долге.

Штабс-капитан помолчал, глядя в чашку, будто взвешивая услышанное.

— Долг — слово хорошее, — наконец произнёс он. — Но в нашем деле оно быстро проверяется делом. Вы говорите, он мастер? Это ценно. На фронте руки, которые могут починить винтовку или собрать пулемёт из обломков, порой важнее, чем умение красиво маршировать.

Алексей кивнул:

— Именно. И он не трус. Когда на строевых учениях все кричали «ура» по команде, он молчал, и многие считали его равнодушным. А потом, во время ночных учений, когда мы отрабатывали выход из окружения, он первым заметил засаду — не по уставу, а по звуку, по тому, как странно шелестела трава. Он тогда тихо шепнул мне, и мы успели уйти, пока остальные ещё не поняли, что происходит.

— Вот это уже ближе к делу, — одобрительно кивнул штабс-капитан. — Инстинкт, наблюдательность, умение действовать без команды — именно этому мы и пытаемся научить наших юнкеров. Может, и ему нашлось бы место в нашем взводе охотников.

— Я ему предлагал, — вздохнул Алексей. — Но он отказался. Говорит, что не создан для войны, что его место — у станка, а не в окопе.

— Бывает, — спокойно ответил Юрий Викторович. — Не каждый рождён для фронта, но каждый может быть полезен. Возможно, однажды он сам поймёт, что его руки нужны там, где рвутся снаряды, а не только в мастерской.

В этот момент в гостиную вошла старшая тётушка с подносом, на котором дымился пирог с яблоками.

— Вы, господа, совсем про еду забыли, — мягко укорила она. — А пирог-то стынет.

Они улыбнулись, и разговор перешёл на более лёгкие темы — о погоде, о московских новостях, о том, как быстро меняется город. Но Алексей чувствовал, что слова штабс-капитана запали ему в душу. Он вдруг понял, что в подготовке юнкеров нельзя полагаться только на устав и строевую выучку. Нужно видеть в каждом человеке его сильные стороны — будь то крепкие руки, острый слух или просто умение оставаться спокойным в хаосе.

На следующее утро, когда они с Юрием Викторовичем уже садились в пролётку, чтобы вернуться в лагерь, штабс-капитан вдруг сказал:

— Подпоручик, возьмите с собой этого вашего Сашку на одно занятие. Пусть посмотрит, как мы работаем. Не для того, чтобы уговаривать его вступить в отряд, а чтобы он понял: война — это не только штыки и барабаны. Это ещё и умение видеть, слышать, чинить, выживать. Пусть увидит, чему мы учим, и решит сам.

Алексей удивлённо посмотрел на него:

— Спасибо, Юрий Викторович. Я думаю, ему это будет полезно.

— Не благодарите, — чуть улыбнулся штабс-капитан. — Просто иногда человеку нужно показать дверь, а войти или нет — он решает сам.

Дорога до лагеря шла через окраины Москвы — мимо новых доходных домов, мимо старых деревянных изб, которые ещё цеплялись за землю среди наступающего каменного города. По обочинам тянулись телеги с сеном, мальчишки бежали за пролетками, выкрикивая что-то весёлое, а вдалеке, над крышами, уже поднимался утренний дым из труб. Алексей смотрел на этот привычный, родной пейзаж и чувствовал, как внутри разгорается новое понимание: служба — это не просто выполнение приказов, это ответственность за тех, кто рядом, за тех, чьи сильные стороны ты должен разглядеть и использовать во благо общего дела.

Когда они приехали в лагерь, солнце уже стояло высоко, и юнкера, выстроенные на плацу, ждали начала занятий. Штабс-капитан, сойдя с пролётки, расправил плечи и громко скомандовал:

— Взвод, смирно! Сегодня у нас особый день. Мы будем отрабатывать не просто приёмы, а умение видеть врага там, где его не видно. Подпоручик, приступайте к распределению отделений по участкам местности. И помните: каждый из них — не просто номер в строю, а человек со своими сильными сторонами. Найдите их и используйте.

Алексей отдал честь, чувствуя, как в груди поднимается волна решимости. Он знал: впереди их ждёт не просто экзамен, а настоящая проверка — и для юнкеров, и для него самого.

Алексей вернулся в лагерь с твёрдым намерением не просто гонять юнкеров по уставу, а разглядеть в каждом то, что поможет выжить и победить. Штабс‑капитан, будто читая его мысли, с самого утра собрал взвод на опушке леса — не на плацу, где каждый шаг выверен, а там, где земля неровная, корни цепляют сапог, а ветки хлещут по лицу.

— Здесь, господа, враг не ждёт, пока вы красиво поднимете ногу и поставите её по уставу, — резко, но без крика произнёс Юрий Викторович, обводя взглядом вытянувшиеся в шеренгу лица. — Здесь он прячется за деревом, ползёт по траве, смотрит из темноты. И ваша задача — не маршировать, а видеть, слышать, чувствовать.

Он сделал паузу, давая словам осесть, и продолжил уже спокойнее:

— Сегодня у нас занятие по скрытному передвижению и наблюдению. Первое правило: тишина — ваше оружие. Второе: глаза должны работать раньше рук. Третье: если вы заметили врага, но он вас — нет, вы уже наполовину победили.

Юнкера переглянулись: такой тон был непривычен. Обычно занятия начинались с команд: «Смирно!», «Шагом марш!», а тут — разговор, почти как с равными. Но в этом и была сила штабс‑капитана: он не унижал, не кричал, а заставлял думать.

Штабс‑капитан разделил взвод на тройки и поставил задачу: пройти двести саженей по лесу так, чтобы ни одна ветка не хрустнула, ни один камень не звякнул о каблук. При этом каждые пятьдесят саженей нужно было остановиться, присесть, осмотреться и отметить для себя три детали: что изменилось в пейзаже, какой звук появился или пропал, где может быть укрытие.

Алексей шёл рядом с одной из троек, стараясь не мешать, но быть рядом, если понадобится совет. Он видел, как юнкер Петров, обычно самый шумный на плацу, вдруг стал двигаться по-другому — медленно, осторожно, словно прислушиваясь к самой земле. А юнкер Семёнов, наоборот, всё ещё ступал слишком твёрдо, и каждый его шаг выдавал его за версту.

— Стоп, — тихо, но твёрдо остановил тройку Алексей, когда Семёнов наступил на сухую ветку, и та громко треснула. — Ты слышишь этот звук? Для тебя он — ошибка. Для врага — сигнал. Представь, что за тем деревом стоит германский наблюдатель. Он услышал треск, повернул голову, заметил движение. Ты уже мёртв.

Семёнов побледнел, не от страха, а от осознания. Он кивнул, опустил голову, потом снова поднял взгляд — уже сосредоточенный.

— Ещё раз, — сказал Алексей. — Теперь представь, что ты не просто идёшь, а чувствуешь землю под сапогом. Она должна стать твоим союзником, а не врагом.

И Семёнов пошёл снова — медленнее, мягче, перекатываясь с пятки на носок, проверяя каждый сантиметр перед тем, как перенести вес. На этот раз ветка не хрустнула.

Тем временем штабс‑капитан работал с другой группой — учил их читать следы. На влажной земле после утреннего дождя остались отпечатки сапог, копыт, колёс.

— Следы — это язык, — объяснял он, наклоняясь и проводя пальцем по чёткому отпечатку каблука. — Они рассказывают, кто здесь прошёл, сколько их было, куда они шли, спешили ли, устали ли. Вот этот след глубже — значит, человек нёс что-то тяжёлое. А вот эти шаги короче и чаще — он торопился. А если следы вдруг обрываются у куста… что это значит?

— Значит, он спрятался, — выпалил один из юнкеров.

— Или лёг на землю, — поправил штабс‑капитан. — Или ушёл по воде, чтобы скрыть следы. Учитесь видеть не только то, что перед глазами, но и то, чего нет. Отсутствие следа — тоже след.

После полудня занятия сменились: теперь юнкерам предстояло научиться маскировке. Им выдали куски мешковины, ветки, траву — всё, что можно было найти в лесу, — и приказали сделать из этого укрытие, которое не будет заметно с двадцати шагов. Кто-то пытался просто накинуть мешковину на себя, кто-то строил что-то вроде шалаша, но штабс‑капитан безжалостно указывал на ошибки.

— Вы думаете, что маскировка — это просто спрятаться, — говорил он, снимая с одного из юнкеров неудачно наброшенную ткань. — Нет. Маскировка — это стать частью пейзажа. Если вокруг сухая трава, вы должны быть сухой травой. Если камни — вы камень. Если тень — вы тень.

Алексей наблюдал, как юнкера, сначала неловкие и неуверенные, постепенно начинали понимать. Они брали ветки, привязывали их к ремням, накидывали на плечи пучки травы, смешивали цвета, прятали блестящие пуговицы и пряжки. Один из них, юнкер Козлов, даже догадался измазать лицо землёй — не густо, а так, чтобы убрать блеск кожи, сделать черты менее заметными. Штабс‑капитан одобрительно кивнул:

— Вот это уже ближе к делу. На фронте лицо — самое заметное. Оно выдаёт вас быстрее всего.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, штабс‑капитан устроил последнее испытание: ночной поиск. Юнкерам предстояло пройти по заранее размеченному маршруту, найти три спрятанных предмета (пустую гильзу, сложенный лист бумаги с отметкой, маленький флажок) и вернуться, не выдав себя ни звуком, ни светом. Фонари были запрещены, полагаться можно было только на слух, осязание и интуицию.

Алексей, помня об обещании штабс‑капитана, включил в группу и Сашку — того самого друга, мастера на все руки. Сашка шёл не как военный, а как человек, привыкший работать в темноте: он не торопился, ощупывал землю ногой, прежде чем перенести вес, прислушивался к каждому шороху. И именно он первым нашёл спрятанную гильзу — не потому что был тренированным разведчиком, а потому что умел быть внимательным к мелочам.

Когда группа вернулась, штабс‑капитан встретил их у костра, где уже кипел чайник и пахло горячим чаем.

— Ну что, господа, как ощущения? — спросил он, разливая чай по жестяным кружкам.

— Тяжело, — признался один из юнкеров. — Я всё время думал, что вот-вот что-то хрустнет, и я провалюсь.

— Это хорошо, — спокойно ответил штабс‑капитан. — Страх — это не слабость. Это сигнал. Он говорит: «Будь осторожнее». Главное — не дать ему парализовать вас. Научитесь использовать страх, чтобы стать внимательнее.

Сашка, державший в руках кружку, вдруг тихо произнёс:

— Знаете, в мастерской мы тоже так работаем. В темноте, на ощупь, когда нужно подкрутить винтик, который не видно. Ты не думаешь о страхе, ты думаешь о том, как сделать правильно.

Штабс‑капитан посмотрел на него внимательно, будто заново оценивая.

— Именно так, — согласился он. — Война — это тоже мастерская. Только цена ошибки здесь выше. Но принципы те же: внимание, терпение, умение видеть детали.

Алексей улыбнулся, глядя на Сашку. Он понял, что штабс‑капитан был прав: иногда нужно просто показать дверь. И Сашка, сам того не замечая, уже шагнул на порог.

На следующее утро, когда юнкера снова выстроились на плацу, в их взглядах было что-то новое — не просто готовность выполнять команды, а понимание, что от каждого из них зависит не только собственная жизнь, но и жизнь товарищей. Штабс‑капитан, стоя перед строем, произнёс:

— Через неделю у вас экзамены. Вы будете выполнять те же задачи, но уже под наблюдением комиссии. Но помните: экзамен — это не главное. Главное — то, что вы узнали за эти дни. То, что вы сможете применить там, где нет ни плаца, ни строгих команд, ни удобных условий. Там, где всё решает секунда и правильный выбор.

Он помолчал, затем добавил уже мягче:

— И ещё одно. Не бойтесь ошибаться здесь. Бойтесь ошибиться там. Поэтому тренируйтесь, задавайте вопросы, просите помощи. Лучше упасть на учебном поле, чем на настоящем.

Алексей стоял рядом, чувствуя, как в груди поднимается гордость — не за себя, а за этих ребят, которые за считанные дни научились видеть мир по-новому. Он знал: впереди их ждёт не просто экзамен, а настоящая проверка. И теперь он был уверен: они готовы.

фронтовые сводки за июнь

10 июня 1915 На Восточном фронте, на северо-востоке Австро-Венгрии, гeрманские и австрийские войска отбивают у русской армии город Лемберг (современный украинский г. Львов).

10 июня 1915 Первое сражение на Исонцо. Итальянские войска пытаются захватить удерживаемые австрийцами плацдармы на Исонцо (пограничная река в Севера-Восточной Италии).

13 июня 1915 Началась Алашкертская операция в районе Алашкерта (Восточная Турция) между турецкой армией и русским Кавказским корпусом.

19 июня 1915 Между русской бригадой крейсеров и отрядом германских кораблей произошел Готландский бой — морской бой у шведского острова Готланд.

Глава 12 МОСКВА ИЮЛЬ 1915 ГОДА

Сделав всё то последнее, что нужно было сделать перед отъездом, Алексей тепло, но твёрдо попрощался с тётушками — в их глазах читалась тревога, а в каждом движении сквозила попытка удержать его хоть на ещё один день. Он категорически отказался от того, чтобы кто‑то из домашних провожал его до вокзала: ему хотелось уйти одному, без лишних слёз и напутствий, сохранить в памяти не горестную сцену расставания, а светлый образ родного дома. Выйдя из дома, он не оглянулся — словно боялся, что один взгляд назад лишит его решимости.

На крыльце ещё витал запах свежеиспечённого хлеба и сухих трав, развешанных в сенях, — тот самый, привычный с детства, который всегда напоминал о покое и уюте. Но теперь этот запах казался Алексею почти чужим, будто принадлежал какой‑то другой жизни, от которой он уже решительно отходил. Уложив в походный чемодан самое необходимое — смену белья, несколько писем, маленький серебряный образок, подаренный тётушкой ещё в день его поступления в училище, — он наконец сам уселся в бричку. Извозчик, угрюмый мужчина с обветренным лицом, хрипло понукнул лошадь, и они тронулись.

Подпоручик тотчас же почувствовал то особое чувство, которое охватывает человека при отъезде: смесь лёгкой грусти и необъяснимой радости, словно с каждым поворотом колёс отпадает ненужная тяжесть. Ему казалось, что кончен срок той мирной жизни, которую судьба подарила ему как временную передышку, и теперь впереди ждало нечто настоящее, требующее всей его воли и мужества. Он ощущал внезапную лёгкость, будто сбросил с плеч груз долгих сомнений, и в груди разгоралось предвкушение начала чего‑то нового, пусть и опасного. Его совершенно не пугало то, что он едет на войну: напротив, в этом виделась некая ясность, которой так не хватало в мирные дни.

Постепенно он успокоился и стал глядеть вокруг бодрее, как бы новыми глазами. «Прощай, Москва, и всё, что пережито в ней», — мысленно произнёс он, будто скрепляя эту границу между прошлым и будущим. Было слегка душновато, и даже то, что недавно прошёл летний ливень, не сильно избавляло от этой тягучей, обволакивающей духоты. В переулках было пусто, лишь изредка мелькали прохожие, торопившиеся укрыться от зноя. Булыжник мостовой блестел, как железный, отражая тусклое солнце, пробивавшееся сквозь редкие облака. Дома стояли мокрыми, омытыми дождём, и в этом их строгом, чуть печальном облике Алексею виделась какая‑то особая, почти торжественная красота.

Извозчик вёл лошадь с неспешностью, свойственной старым московским извозчикам: он знал город как свои пять пальцев и не торопился, понимая, что спешка здесь неуместна. Они проехали Кремль — его башни и стены, потемневшие от времени, казались Алексею не просто архитектурным ансамблем, а живым свидетелем веков, молчаливым стражем истории. Потом свернули на Покровку, где вдоль тротуаров тянулись ряды старых домов, каждый из которых хранил свою маленькую тайну. А затем снова нырнули в переулки, где в садах наливались соком яблоки и вишни, и воздух был напоён их сладким, чуть терпким ароматом.

Был летний вечер, влажный и густой, и запах воздуха после короткого ливня слегка кружил голову, пробуждая в памяти давно забытые мгновения детства. Алексею вдруг вспомнилось, как в такие же вечера он мальчишкой бегал по этим самым переулкам, не думая ни о войнах, ни о долге, ни о чести, — просто радовался каждому дню, каждой мелочи. Но теперь эти воспоминания не тяготили, а, наоборот, придавали сил: он чувствовал, что несёт в себе не только свою судьбу, но и ту невидимую нить, которая связывает его с прошлым, с родными, с самой землёй, по которой он шёл.

Но вот наконец доехали. Алексей двинулся за носильщиком по людному вокзалу, где гул голосов, скрип тележек и резкие свистки смешивались в единый, беспокойный хор. Толпа текла, как река, увлекая его вперёд, к перрону, а затем к третьему пути, где уже стоял длинный и тяжёлый поезд, готовый отправиться на Минск. Вагоны, выкрашенные в тёмно‑зелёный цвет, казались ему почти живыми существами, готовыми поглотить сотни судеб и унести их в неизвестность.

И из всей огромной, в основном серой солдатской толпы, осаждавшей поезд, из‑за всех носильщиков, с грохотом и предупреждающими покрикиваниями кативших тележки с вещами, он мгновенно выделил её. Она одиноко стояла вдали и казалась совершенно особым существом — не только во всей этой толпе, но и, как ему казалось, во всём мире. В её фигуре было что‑то хрупкое и в то же время несгибаемое, словно она воплощала собой ту самую нежность, которую нужно защищать любой ценой.

Уже пробил первый звонок, и на этот раз слегка опоздал он, а не Катенька. Она трогательно приехала раньше него, она его ждала и теперь кинулась к нему с той самой нежной заботливостью, которая так покорила его с первой встречи:

— Милый, занимай скорее место! Сейчас второй звонок!

Прозвучал второй звонок, резкий и властный, словно подталкивая всех к неизбежному. Катенька с трогательным видом стояла на платформе, снизу глядя на него, стоявшего в дверях первого класса вагона. В этот миг для Алексея не существовало никого, кроме неё.

Всё в ней было прелестно: её милое, хорошенькое личико, прикрываемое небольшой вуалькой, которая лишь подчёркивала нежность черт; её небольшая фигурка, казавшаяся ещё изящнее в строгом тёмно‑сером летнем костюме; её вверх поднятые сияющие глаза, в которых читались и любовь, и тревога, и надежда; её грациозный жест милой ручки, откинувшей вуаль, чтобы он мог лучше видеть её лицо; её голубая шляпка, в изгибах которой была некоторая изящная задорность, словно даже в этот грустный момент она хотела подарить ему улыбку. И даже материя её костюма, которую Алексей с обожанием различал в мельчайших деталях, казалась ему воплощением той самой мирной, хрупкой красоты, которую он обязан был сберечь.

Он стоял в офицерской гимнастёрке, на дорогу он надел высокие офицерские сапоги и свою фронтовую форму, пуговицы которой были начищены Михалычем до блеска, так что они отражали свет вокзальных фонарей, словно маленькие солнца. Погоны отсвечивали двумя звёздочками на каждом, подчёркивая его новый статус. На груди с достоинством висел Георгиевский крест — награда, полученная за храбрость в одном из первых боёв, о котором он редко говорил, но которую ценил превыше всего. Вид у него был бравого фронтового офицера, но в глубине души он оставался тем самым юношей, который ещё недавно мечтал о подвигах, не зная, какой ценой они даются.

А Катенька смотрела на него непритворно любящим и грустным взглядом, в котором смешались все чувства, которые невозможно выразить словами. Третий звонок прозвучал так неожиданно и резко, что ударил по сердцу, словно сигнал к последнему, самому трудному испытанию. Алексей ринулся с площадки вагона как безумный, и так же безумно кинулась к нему навстречу она. На мгновение он припал к её губам, ощущая всю горечь и сладость этого прощального поцелуя, а затем, собрав всю волю в кулак, вскочил назад, в вагон.

Едва он успел разглядеть её надрывный голос, донёсшийся сквозь шум вокзала и свист ветра:

— Милый, возвращайся живым, помни обо мне.

Развернувшись на площадке тамбура, он замахал ей фуражкой, а она подхватила рукой юбку, колышущуюся от движения воздуха, разгоняемого набирающим скорость поездом, и медленно поплыла вместе с платформой назад, всё ещё не спуская с него умоляюще тоскливого взгляда. Она плыла всё быстрее, пока не превратилась в маленькую фигурку, почти слившуюся с сумерками, но её образ оставался перед его глазами, словно выжженный в памяти.

Ветер сильно трепал волосы высунувшегося из окна своего купе Алексея, а паровоз набирал скорость всё быстрей. Вагоны поезда, покачиваясь, уносили его в даль фронтовой неизвестности, и с каждым стуком колёс мирная жизнь оставалась позади, уступая место суровой реальности войны.

Давно наступили долгие летние сумерки, тёмные от дождевых туч, которые медленно плыли по небу, словно предвещая грядущие испытания. Тяжёлый вагон грохотал, мерно покачиваясь на стыках рельсов, а кондуктора шли по коридору, проверяя билеты и тихо переговариваясь между собой. Но подпоручик всё ещё стоял возле дребезжащего окна, прижимаясь лбом к холодному стеклу, чувствуя вкус Катиных губ и весь пылая острым огнём последнего мига разлуки.

Перед его внутренним взором стоял образ милой Катеньки, такой живой и настоящей, что ему казалось, будто она где‑то рядом, стоит только протянуть руку. «Кто она, что она такое? Любовь, страсть, душа?» — снова и снова спрашивал он себя, пытаясь найти ответ в мелькающих за окном пейзажах, в шуме поезда, в собственном сердце. Вот этот вкус её губ, прощального поцелуя, — это всё она, Катенька, его любовь, его страсть, его душа. И именно ради неё, ради этого света, который она зажгла в его сердце, он должен был вернуться.

На Алексея нахлынули воспоминания о тех кратких мгновениях их безумной страсти, о последних трёх неделях отпуска, который он получил по окончании экзаменов в военном училище. Эти дни пролетели как одно мгновение, оставив после себя не только радость, но и горькое осознание того, как мало времени отведено для счастья.

С Катенькой у них закружилось как‑то сразу, с первой встречи, словно сама судьба подстроила это знакомство. Встреча произошла в конце июня, и познакомил их Сашка — этот прохиндей и любитель авантюр, который на этот раз превзошёл самого себя. Он просто взял и пригласил дам на свой день рождения, даже не удосужившись заранее сообщить об этом Алексею. Просто поставил его перед фактом, когда подпоручик в назначенное время и в указанном месте появился, совершенно не подозревая о сюрпризе.

За день до этого Сашка разыскал Алексея в училище, когда тот, сидя за столом, заваленным учебниками и конспектами, готовился к последнему экзамену. Сашка ворвался в комнату, как вихрь, и, толком ничего не объяснив, просто взял с него слово, что на следующий день вечером, часам к пяти пополудни, тот обязательно прибудет в сквер у Большого театра. Добившись своего, он тут же испарился, хитро подмигнув на прощание и пообещав, что Алексей не пожалеет.

И на этот раз Сашка не обманул: Алексей действительно не пожалел, более того — он был искренне благодарен этому бесшабашному другу за то, что тот познакомил его с Катенькой.

Екатерина Васильевна Берг была почти на десять лет старше Алексея. Будучи уже вдовой, о чём немного позже ему по секрету поведал Сашка, она выглядела совсем юной девушкой — или, по крайней мере, именно такой она показалась Алексею при первой встрече. В ней было что‑то такое, что стирало границы возраста: лёгкость движений, искренний смех, умение радоваться мелочам.

Она была какая‑то воздушная, словно сотканная из солнечных лучей и шёпота ветра. При первом знакомстве она грациозно протянула ему ручку, и Алексей, немного растерявшись, неловко приложился губами к её руке в тонкой летней тёмно‑синей перчатке, благоухающей приятными запахами духов. Этот едва уловимый аромат навсегда врезался в его память, став для него символом той самой встречи, с которой всё началось.

Она слегка кокетливо о чём‑то спросила Алексея, но тот поначалу никак не отреагировал: он был в замешательстве от нахлынувших на него чувств, словно в самое сердце попала стрела Купидона, как выразился потом Сашка.

— Дружище, очнись! Екатерина Васильевна тебя спрашивает, — не выдержал тот.

— А, простите… — несколько смущённо наклонил голову Алексей.

— Просто запах ваших духов мне немного вскружил голову, — нашёлся он с комплиментом, впрочем, это было недалеко от истины.

Она со вниманием посмотрела на него и повторила вопрос:

— Не обиделись ли тётушки на то, что вы предпочли их компанию в такой день?

Алексей недоумённо посмотрел на неё, не понимая, откуда она знает о его тётушках.

— Ах, мой друг, не смотрите на меня таким взглядом, будто увидели прорицательницу. Просто я хорошо знаю Марию Алексеевну, можно сказать, мы с ней деловые партнёры, — при этих словах она мило улыбнулась и, элегантно взяв Алексея под руку, повела его по аллее сквера.

В этот июньский вечер они практически не отрывались друг от друга: то держались за руки, как маленькие дети, гуляя по парку, то обнимались, танцуя в ресторации, а затем целовались до бесконечности у небольшого с виду, но уютного внутри особнячка Катеньки. Они забыли об окружающих, о времени, о приличиях — для них в тот момент существовали только они сами и этот удивительный миг, когда весь мир словно замер, чтобы дать им возможность быть вместе. Алексей даже не мог вспомнить, когда и куда делся Сашка со своей дамой: они внимали только друг другу, и между ними по началу проскочила та самая искра, которая мгновенно разожгла пламя страсти.

Двое суток, что подпоручик получил как увольнительные, они практически не расставались. Алексей только на следующее утро заскочил на пару часов домой, чтобы предупредить тётушек, что с ним всё хорошо, а затем снова умчался к Катеньке, чувствуя, что каждая минута вдали от неё становится невыносимой.

Следующая неделя в летнем лагере стала для подпоручика сплошным мучением: он считал часы до новой встречи, и каждый день казался ему вечностью. Но за эту неделю все планы были выполнены. Юнкера отдельного учебного взвода прошли полевые экзаменации, показав неплохие результаты, а затем Алексей, хоть и несколько сумбурно, провёл экзамены по теоретическим курсам. Как и было обусловлено училищным начальством, он сумел вытянуть своих подопечных на средний балл, которого хватило для того, чтобы выпустить юнкеров этого отдельного взвода с присвоением званий прапорщиков и отправкой новоиспечённых младших офицеров в войска. Начальство было весьма довольно, и это немного смягчало ту внутреннюю усталость, которая накапливалась от постоянной ответственности.

В училище он получил все соответствующие документы об окончании, а также расчёт с последующим направлением в войска. Особенно порадовал трёхнедельный отпуск — местное начальство расстаралось, в благодарность за его педагогическую практику. По завершении всех бумажных оформлений Алексей с лёгким сердцем покинул стены этого учебного заведения, чувствуя, что выполнил свой долг и теперь имеет право на несколько недель покоя и счастья. С чувством выполненного долга он взял извозчика и направился к себе домой.

По дороге, почти уже доехав до дома, он вдруг переменил своё решение. Сердце подсказывало ему, что сейчас ему нужно не в пустой, пусть и родной дом, а туда, где его ждут, где его любят. Назвав извозчику новый адрес, он направился в особняк к Катеньке, зная, что именно там начинается его настоящая жизнь.

Теперь же поезд, перестукивая колёсами, словно переговариваясь сам с собой и не обращая ни на кого никакого внимания, уверенно набирал скорость и двигался к своей цели. Вагоны, покачиваясь, уносили Алексея от мирной жизни всё дальше, стирая границы между вчера и завтра.

«Вот и прошёл год войны», — вдруг подумалось подпоручику, и эта мысль легла на сердце тяжёлым, но необходимым грузом. Сколько ещё впереди? Что ожидает его? Он вполне себе представлял, что может ждать офицера в окопах: в лучшем случае — госпиталь, в худшем — смерть. Но теперь, вспоминая Катеньку, её улыбку, её голос, её взгляд, он понимал, что у него есть то, ради чего стоит не только сражаться, но и выжить.

Поезд мчался сквозь сгущавшиеся сумерки, и Алексей всё так же стоял у окна, не в силах оторваться от мелькавшего за стеклом пейзажа. Поля, перелески, редкие деревни с тёмными крышами — всё сливалось в одну непрерывную ленту, будто сама Россия провожала его на фронт, молча и величаво. В воздухе ещё держался запах дождя, но к нему примешивался и другой, непривычный, тревожный запах — запах железной дороги: угольной гари, горячего масла, раскалённого металла. Этот запах был знаком каждому, кто хоть раз уезжал из дома надолго, — он словно ставил печать на пороге новой, уже не мирной жизни.

Алексей машинально провёл пальцами по холодному стеклу, и на нём остался лёгкий след — как будто он хотел удержать хоть что‑то из того, что оставалось позади. В кармане гимнастёрки лежал маленький серебряный образок, тот самый, что подарила тётушка. Он достал его на мгновение, сжал в ладони, ощущая знакомые выемки и неровности, и снова спрятал — как оберег, который должен был напоминать ему, что где‑то есть дом, куда он обязан вернуться.

В коридоре вагона время от времени проходили кондукторы, их шаги гулко отдавались в полупустых купе, а тихий разговор смешивался с мерным стуком колёс. Иногда мимо проходили офицеры — кто‑то в полной форме, кто‑то уже в накинутых шинелях, с усталыми, сосредоточенными лицами. Они кивали друг другу сдержанно, без лишних слов: в этом молчаливом признании чужого долга было что‑то особенно русское, суровое и благородное. Один из них, пожилой штабс‑капитан с седыми висками и глубокими морщинами у глаз, задержался возле двери купе Алексея и негромко, будто самому себе, произнёс:

— Первый раз на фронт?

Алексей чуть помедлил, затем кивнул.

— Да, господин штабс‑капитан.

Штабс‑капитан чуть наклонил голову, словно принимая этот ответ как нечто само собой разумеющееся.

— Не пугайтесь этой тишины, — сказал он тихо. — На фронте тишина страшнее любого крика. А самое главное — не теряйте головы от первого боя. Он всегда самый страшный, потому что ты ещё не знаешь, как с ним жить. А потом привыкаешь… не к страху, нет, к тому, что страх — это часть работы. И ещё: берегите людей. Офицер, который не бережёт своих солдат, — не офицер, а просто начальник.

Он чуть коснулся пальцами козырька фуражки — не то в полувоенном приветствии, не то в молчаливом благословении — и пошёл дальше по коридору, растворяясь в полумраке вагона. Алексей остался стоять, обдумывая эти слова. В них не было ни пафоса, ни красивых фраз — только суровая, выстраданная правда, которую можно услышать лишь от тех, кто уже прошёл через огонь.

Поезд тем временем миновал несколько станций — небольших, провинциальных, где на перронах толпились женщины и дети, провожавшие мужей и отцов. На одной из таких станций поезд остановился ненадолго, и Алексей увидел, как молодая женщина, крепко прижимая к себе мальчика лет пяти, смотрела на вагоны с такой отчаянной надеждой, будто могла силой своего взгляда удержать мужа на месте. Рядом стояли старушки в тёмных платках, перешёптываясь и крестясь, а мальчишки бегали вдоль состава, выкрикивая что‑то весёлое, не понимая всей тяжести момента. Это была та самая Россия, которую Алексей знал по книгам и рассказам стариков: терпеливая, упрямая, готовая вынести любую беду, лишь бы сохранить самое дорогое.

Когда поезд снова тронулся, Алексей вернулся в своё купе и сел на жёсткую полку, прислонившись спиной к деревянной обшивке. В воздухе пахло пылью, лаком и старым деревом — запахом, который был знаком каждому пассажиру российских железных дорог начала века. На столике лежал его походный чемодан, а сверху — аккуратно сложенная шинель. Он машинально проверил застёжки, убедился, что все документы на месте, и вдруг поймал себя на мысли, что эти простые, почти механические действия помогают ему собраться с духом.

За окном окончательно стемнело, и теперь в темноте мелькали лишь редкие огоньки деревень, похожие на звёзды, упавшие на землю. Алексей закрыл глаза, но перед внутренним взором снова возникла Катенька — её улыбка, её взгляд, её голос, шепчущий: «Милый, возвращайся живым, помни обо мне». Эти слова звучали в его голове, как молитва, как обещание, которое он должен был сдержать.

«Я вернусь, — прошептал он тихо, будто она могла его услышать. — Обязательно вернусь».

И в этот момент он почувствовал, что готов ко всему, что ждёт его впереди. Не потому, что не боялся, а потому, что знал, ради чего стоит сражаться и ради чего нужно выжить. Ради тех, кто остался дома, кто верил в него и ждал. Ради этой хрупкой, но такой сильной любви, которая давала силы идти вперёд, даже когда казалось, что дальше идти невозможно.

Поезд мерно покачивался, и в купе становилось всё темнее — лишь тусклый свет керосинового фонаря под потолком выхватывал из сумрака отдельные детали: жёсткую полку, деревянный столик с облупившейся краской, латунную табличку с номером вагона, потёртую от бесчисленных прикосновений. Алексей машинально потрогал её пальцем — на металле остался лёгкий след, будто сама табличка хотела удержать его в этом зыбком островке покоя.

Он расстегнул верхнюю пуговицу гимнастёрки — в вагоне было душно, воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахами угля, машинного масла и человеческой усталости. Где‑то в тамбуре тихо переговаривались солдаты, изредка слышался сдержанный смех, потом снова наступала тишина, нарушаемая только стуком колёс. Этот стук, ровный и неотступный, словно отсчитывал не версты, а мгновения его прежней жизни, уходящие в прошлое.

Алексей достал из кармана серебряный образок, снова сжал его в ладони, ощущая знакомые выемки и неровности. Тётушка, провожая его, шепнула: «Держи его поближе к сердцу, сынок, пусть он тебя хранит». И теперь эти слова звучали в памяти особенно ясно, сплетаясь с голосом Катеньки: «Возвращайся живым…» Он бережно убрал образок обратно, будто прятал не металл, а саму надежду.

В углу купе стояла его шинель, аккуратно сложенная, но даже в этом порядке чувствовалась какая‑то военная строгость, почти суровость. Он провёл рукой по грубой ткани — она пахла домом: чуть уловимым запахом лаванды, которой тётушки перекладывали бельё, и одновременно — запахом службы, холодным и терпким, как морозное утро на плацу. Этот странный сплав запахов будто соединял два мира: тот, который он оставлял позади, и тот, в который ехал.

За окном давно стемнело, и лишь изредка мелькали огоньки деревень — маленькие, робкие, словно кто‑то зажигал свечи в тёмной комнате. Иногда поезд замедлял ход, подходил к небольшой станции, и тогда из темноты выступали силуэты людей: женщины в тёмных платках, дети, прижавшиеся к матерям, старики, стоявшие чуть поодаль, с суровыми, терпеливыми лицами. На одной из станций к вагону подбежал мальчишка лет десяти в залатанной рубахе, протянул через окно краюху хлеба, завернутую в чистую тряпицу: «На, барин, в дорогу!» Алексей хотел было отказаться, но что‑то в этом жесте — простом, безыскусном — заставило его взять хлеб и тихо поблагодарить. Мальчик улыбнулся, кивнул, будто сделал своё дело, и тут же исчез в темноте перрона. Алексей положил хлеб на столик, не решаясь отломить кусок: он казался ему не просто едой, а чем‑то вроде благословения, которое нельзя растратить по пустякам.

Когда поезд снова тронулся, Алексей достал из чемодана небольшую тетрадь в потрёпанном переплёте — он вёл её ещё с училища, записывая туда не столько события, сколько мысли, которые приходили в голову по вечерам, когда в казарме становилось тихо и можно было остаться наедине с собой. Листая страницы, он узнавал свой неровный почерк, торопливые строчки, выцветшие от времени. На одном из листов он нашёл запись, сделанную в тот день, когда узнал о направлении на фронт: «Страшно. Но стыдно бояться». Он улыбнулся этой юношеской прямоте, в которой было столько искренности и столько незнания того, что ждёт впереди.

Рядом на полке лежал конверт с письмами от тётушек — они писали ему каждую неделю, рассказывая о пустяках, которые вдруг становились важными: о том, как расцвела сирень в саду, о том, что кошка окотилась, о том, что соседский мальчик наконец выучил таблицу умножения. Эти письма были для него чем‑то вроде якоря, который не давал ему оторваться от земли и улететь в ту страшную пустоту, что ждала впереди. Он достал одно из них, перечитал несколько строк, и на душе стало спокойнее — будто тётушки каким‑то чудом оказались рядом, шептали ему привычные слова, напоминая, что он не один.

В коридоре снова прошёл кондуктор — его шаги гулко отдавались в полупустом вагоне, а фонарь в руке отбрасывал причудливые тени на стены. Он заглянул в купе, кивнул Алексею, словно проверяя, всё ли в порядке, и пошёл дальше. В этом простом движении было что‑то успокаивающее: поезд жил своей жизнью, и в этом ритме было своё, особое утешение.

Алексей закрыл глаза, прислушиваясь к мерному стуку колёс, к скрипу деревянных полок, к тихому дыханию вагона. И вдруг почувствовал, как усталость, накопившаяся за эти дни сборов и прощаний, понемногу отпускает его, уступая место чему‑то новому — не то чтобы спокойствию, но какой‑то внутренней собранности, готовности принять то, что должно случиться. Он знал, что впереди его ждёт не только опасность, но и испытание, которое проверит его на прочность, заставит понять, чего он стоит на самом деле. И в этот момент он вдруг отчётливо осознал: он едет не просто на войну, он едет защищать не только страну, но и тот маленький мир, который остался позади — тётушек, их тихий дом, сад с сиренью, письма, хлеб, протянутый мальчишкой, и, конечно, Катеньку, её улыбку, её голос, её слова: «Возвращайся живым».

«Я вернусь», — снова прошептал он, и на этот раз в этих словах не было ни пафоса, ни клятвы, а только простая, твёрдая уверенность, которая рождается не из храбрости, а из любви. И поезд, словно услышав эту мысль, продолжал мчаться вперёд, унося его всё дальше от прошлого и всё ближе к будущему, которое он ещё не знал, но был готов встретить.