Империя цветов миндаля
Глава 1
1935 год. Весна. Лондон. Дагенхем.
Очередным трудовым вечером лавандовые дождевые облака застилали небо. Холодное лондонское солнце украшало отсветами серебристую рябь Темзы. В воздухе витал едкий запах машинных масел, который смешивался с парами металла. Уже давно завод Форд Мотор Компани был центром городской жизни в Дагенхеме, восточном Лондоне. Громадное предприятие, выдержанное в светлой гамме, обеспечивало работой множество жителей британского Детройта, как позже будут называть это место. Завод стоял у самой реки, смотря в туманную болотистую даль парадной витиеватой надписью "Ford". В помещении кипела работа. От гула и клокотания в огромном, необъятном цеху немного закладывало уши. Всё сливалось в единый звуковой поток: скрежет железа, шаги, разговоры, треск конвейера, рёв казённой техники. Весь завод напоминал в рабочие часы пчелиный улей, где роились труженики и всё вокруг окутывало жужжание.
Автомобиль спешно тянулся за тросом вдоль линии. Ближе к её концу стояли рабочие, отвечающие за установку колёс. Молодой смуглый парень лет пятнадцати устало поправлял растрёпанные тёмные волосы крепкой рукой. Ростом он был немногим больше пяти с половиной футов. Юноша отошёл на пару умеренных шагов, чтобы промокнуть сероватым полотенцем мокрую от трудового пота шею, не отводя серьёзного взгляда от конвейерной линии. Захватив с линии поменьше необходимые детали, рабочий подошёл к прибывшему на место авто. С особым усердием он принялся устанавливать на обод колеса барашковые зажимы, чтобы покрышка не ходила при накачке. После, подняв шину, парень вручную с силой установил её на обод и стал накачивать её до девяти атмосфер мощным черным насосом, взваливаясь на него всем своим весом. Выносливые руки юниора неизбежно начинали подрагивать от монотонных усилий, мышцы жгло, мозолистые пальцы немного краснели, на них оставался след от рукояти насоса. — "Ричард!" — громко и внезапно окликнул его рабочий, стоящий за ним и ожидающий следующей машины. Ричард оглянулся на рослого крепкого мужчину с гладко обритой головой, которую украшал рабочий картуз — "Твоя мать взяла справку?"
Окинув мужчину сосредоточенным взглядом, Ричард ещё пару мгновений ощупывал накаченную покрышку, проверяя исправность выполненной работы. После он вежливо сказал: "Взяла, и теперь уж подала в окружной совет". В голове парня маялись беспокойными насекомыми мысли о неясном своём будущем. Вот уже больше года он работал на крупнейшем предприятии в Дагенхеме, а жил меж тем в викторианских трущобах Ист-Энда. Муниципальные власти Лондона боролись с перенаселением в нищих рабочих районах и, чтобы расправиться с этой проблемой возвели коттеджный комплекс из красного кирпича, с садовыми территориями, балконами и ухоженными улочками для образцовых рабочих. Этот великолепный жилой массив назывался "Беконтри". Чтобы получить жильё в нём, нужно было взять с завода справку о доходах семьи, иметь прописку в Ист-Энде и репутацию благополучного домохозяйства, что в случае семьи безотцовщины Ричарда было затруднительно. Теперь заводчанин юниор с трепетом ждал рокового дня инспекции, когда специалист из окружного совета должен был без предупреждения проверить чистоплотность и благочестивость семьи Картер. Молчаливый Ричард не стал развивать беседу о бумагах дальше, лишь с учтивой благодарностью кивнул мужчине в картузе, немного стесняясь по-юношески внимания старших.
На соседней линии тянулись ленивые дискуссии, которые изо дня в день, из смены в смену повторялись измождёнными голосами рабочих. Каждый раз застиранные истины озвучивал новый заводской оратор. Хриплый голос красного от труда мистера Брауна раздался на пару линий и успокаивающе, как радио на кухне, провозглашал стабильно нехорошие вести: "Форд всё ещё держится против профсоюзов. Платит исправно, а всё-таки он скряга. И чем ему не угодили профсоюзы? Что ему, пусто будет если иная заводская вдова получит лишний шиллинг? Если сокращённый работник сможет снова куда-нибудь податься или опереться на плечо классового брата? Нет, всё-таки он ханжа этот Генри Форд".
Ричард молча слушал речь коллеги, которая натолкнула его на невольные рассуждения: "Ничего, что пока нет профсоюза. Работа есть, всего восемь часов в день и платят целых четыре фунта за неделю. Как хорошо, что есть завод, который кормит мою семью".
Дискуссия заводчан не утихала до конца смены. Когда наконец рабочий день был окончен, Ричард поспешил домой. Картер приближался к викторианским трущобам Степни по неровной дороге. Подходя к Ист-Энду, любой мог увидеть беспокойных женщин, которые спешили заложить последнее: утюги, кастрюли, свадебные платья и парадные туфли, изнашивая о неровные бугристые дороги последние башмаки, чтобы купить самые дешевые продукты. Запах на улице стоял затхлый, тяжёлый и сырой. Тёмно-серые сланцевые крыши низких домов почти сливались с цветом пористого кирпича, который когда-то, ещё при Виктории, был бледно жёлтым, но теперь почернел от уличной грязи и копоти. Где-то за углом, по широкому переулку проходили бунтующие мужчины в обшарпанных чёрных сапогах, грубых комбинезонах, затасканных, пожелтевших и тонких от беспощадной стирки майках. Они кричали: «Нам нужны наши шесть пенсов в час!», «Даёшь низкие цены на съём!», держа в руках заточенные колья, на которых выставлялись пустые истерзанные временем кошельки, засушенные головы рыб и засохшие корки хлеба. От оглушительного рокота и уличного запаха сырых заплесневелых стен у многих кружилась голова, но Ричард давно к этому привык. Он быстро подошел к своему жилищу, которое имело самую ужасающую планировку. Дом делил заднюю и две боковые стены с соседними помещениями, а это значило, что окна находились только в его передней части. Два маленьких узких окошка располагались справа от входной двери. Электричества и водопровода, конечно, не было, поэтому все дела Картеры старались завершать до темноты, чтобы не жечь лишние свечи. Мать Ричарда и Томаса, его младшего брата, —Хелен, стояла, скрючившись у узенького участка земли рядом с передней частью дома. Она старалась не водить полами черного платья во дороге, чтобы его снова не пришлось стирать. Её тёмно-каштановые волосы были убраны в тугой пучок и были частично укрыты платком. Она, вздыхая от усталости, пересаживала полевые цветы, выкопанные где-то подальше от Степни, чтобы показать инспекции умение ухаживать за садом, которое было одним из обязательных требований окружного совета. Хелен шепотом приговаривала: «Откуда саду взяться на этом тщедушном клочке земли? Его тут невозможно держать». Заметив сына, она взглянула на него строгими холодными глазами. Зайдя в дом, он повесил восьмиклинку на гвоздь, и бегло осмотрелся. На подержанном деревянном комоде, слегка покрытом шрамами царапин, лежала Библия, соседствующая с фарфоровым ангелочком, тетрадками Томаса и перьевой ручкой. Посередине комнаты, на скрипучем деревянном полу располагались раскладушки братьев, стоящие плотно друг к другу из-за тесноты. От раскладушки Хелен их отгораживал деревянный шкаф, в котором лежали все вещи, кроме белья, одеял и полотенец. Чёрная чугунная печка, встроенная в боковую стену, служила для готовки и отопления. На ней стояли тарелки, железный красный чайник и прочая посуда. В центре помещения находился деревянный стол с тремя стульями, на котором располагалось главное после комода и печки материальное сокровище Картеров — скромная швейная машинка, слегка отсвечивающая чёрным лаком. Хелен подрабатывала шитьём. Дом Картеров содержался в чистоте и порядке: на полу не лежала пыль, раскладушки были вычищены, печь протёрта, посуда вымыта, бельё постирано. От общей грязи в Степни оставался только запах сырости. Его было невозможно вывести, потому что влажный климат Лондона и уличный смог не щадили лёгкий пористый кирпич трущобных стен и безжалостно въедались в него, перманентно.
Не обнаружив в доме брата, Ричард вышел на узкое крыльцо к матери с спросил о нём. Хелен указала в сторону Сити, куда рекой стекались толпы бунтующих рабочих: «Найди его и прикажи, чтобы не шатался без дела». Юный мистер Картер пошел вдоль почерневших викторианских стен, гул становился всё ближе и громче, улицу захватывала суматоха бунта заводчан и квартиросъёмщиков. В толпе было трудно кого-нибудь найти, но зоркий и внимательный взгляд Ричарда поймал свою цель. Высокий бледный мальчишка лет двенадцати стоял в кругу своих сверстников. Томас был одет приличнее многих из них. Это выделяло его из всех, как признаки некоторой благополучности. Линия роста волос мальчика шла так, что посередине образовывала галочку, направленную вниз, ко лбу. В простонародье это называли «мысом вдовы». Однако, несмотря на мрачное название, на лице Томаса это смотрелось очень мило оттого, что в окантовке тёмных волос его бледное лицо по форме напоминало сердце. Он оросил горящим взглядом друзей, глубоко вздохнул перед тем, как начать свой рассказ и поднял руки, готовые широко жестикулировать. Все эти действия заняли у шустрого мальчугана пару мгновений. После, раздался его звонкий ещё детский голос: «А Капитан Кидд-то за пиратами сначала гонялся. Но потом сам грабить стал. А потом, ну, что потом? Кидда казнили в доках Уоппинга, не успел слинять, теперь его призрак ошивается у берегов реки и шастает по пабам. Говорят, он стащил сокровища с роскошного армянского судна или ещё откуда, перед судом он их закопал, но клад так и не нашли…И всё-таки, хорошо быть пиратом, богато, вольно, а если казнят, можно остаться в городе, пугать людей в пабах» — было заметно, что Томас пытался добавить в свой рассказ как можно больше крутых словечек, чтобы казаться матёрым и взрослым. Однако, истинная наивность мальчика всё же просачивалась в его речь фантазиями о пиратстве.
Ричард нахмурил широкие брови, твёрдо шагая, приблизился к брату и внезапно опустил тяжелую крепкую ладонь к нему на плечо: «О каких таких пабах помышляет мистер Картер-младший? А ну-ка быстро пойдём. У нас дел по горло» — Ричард произнёс эти слова так грозно, что друзья Томаса отшатнулись от неожиданности. Он кивнул головой в сторону дома. Том нехотя и неловко попрощался с друзьями. Немного отойдя, он обиженно взглянул на брата: «Ну зачем ты мной так помыкаешь при пацанах? Я вообще-то, очень сильный и независимый, а ты меня дискредитируешь! Теперь они точно будут дразнить меня пай-мальчиком до конца времён».
— Не гуди попусту, Томас, я устал. Говори по делу, выучил ты уроки или нет?
Ричард пристально смотрел на брата, думая: «И любит же Томми эту толкотню. Могут ведь и насмерть затоптать такого рассеянного». Старший Картер никогда не называл брата «Томми» вслух, эта форма прижилась только в его мыслях. Услышав об уроках, Том мимолётно закатил глаза, немного прикрыв их, потому что считал себя бунтарём, но в то же время не хотел, чтобы брат успел заметить это проявление дерзости.
Когда братья дошли до дома, Ричард схватил стул и приставил его к комоду, пронзая братишку суровым взором. Картер-младший с неохотой сел и стал ждать вопросов. Ричард угрожающе навис над ним, опираясь одной рукой на комод. Сначала он задавал Тому примеры для устного счета, которые младший решал слёту. Но после Ричард перешел к истории.
— Итак, как Британия получила части Африки… В каком году Британия захватила Капскую Колонию?
— В 1795.
— В результате Берлинской конференции каких годов Британия получила стратегически важные регионы?
— 1883-1884.
—Неправильно! 1884-1885! А кто руководил оккупацией Египта в 1882?
— Фредерик Робертс?
—Разумеется, нет, Томас. Это был Гарнет Уолси.
Ричард схватил перо для письма, замахнулся, направил его мягкий пушистый кончик на брата и стал беспощадно щекотать. Томас вихлялся на стуле, смеялся и жмурился от стеснения: «Ну не надо, Рич! Ха-ха, я уже не ребёнок, чтобы так со мной дурачиться!»
— Не ребёнок, значит! — Не меняя сурового тона и выражения лица, воскликнул Ричард — Если не ребёнок, бери ответственность за свою учебу и не вынуждай меня проверять твои уроки! — Ричард не переставал щекотать брата нежным наконечником пера, он сдерживал улыбку, стиснув зубы, и механически проворачивал перо в руке. Хохоча и жмурясь, Том не замечал, как брат убрал опорную руку с комода и стал потирать ей изможденную тяжелым физическим трудом спину, в которой иногда стреляла и ныла резкая боль. Сквозь зубы Ричард чуть-слышно вздохнул: «Тхсс», попутно наказывая Тома щекоткой за неправильные ответы.
Далее Ричард задал ещё несколько вопросов. На некоторые из них Том даже ответил верно. Когда вопросы кончились, старший стал повторять те факты и темы, которые брат плохо выучил. В завершение домашней работы Ричард вдруг пронзительно и печально произнёс: «Я бросил школу, Томас, чтобы ты смог учиться в ней. Не забывай об этом».
Следующим делом, которым братья занялись была уборка в шкафу. Вместе они стали перебирать все вещи. Они знали — желающих получить жильё в Беконтри много, а мест для них гораздо меньше. На этапе отбора могли придраться к любой мелочи. У Картеров было не так уж много вещей. Большинство из них считались тогда необходимыми, а потому кандидатов на выброс было очень мало. На самой верхней полке с принадлежностями для работы по дому, в коробке из-под истраченных ниток лежала горсть маленьких свинцовых солдатиков, с которых уже стала слезать краска. С этими солдатиками Томас играл, когда был маленьким.
Томас широко раскрыл любопытные глаза и остреньким взглядом окропил сначала игрушки, потом брата: «Надо же, солдатики! И мы их до сих пор не отдали?» — Сначала он рефлекторно и даже с интересом схватил коробку, рассматривая приметы детства, но потом решительно положил их на стол и заявил: «Если инспектор может придраться из-за любой чепухи, их нужно куда-нибудь сбыть. Я думаю, раздать — это вариант. Пусть бедные детишки играют» — сказал Томас, заранее вычеркнув себя из бедных детишек.
Брови Ричарда подлетели вверх от удивления. Он вздохнул, ненароком открывши рот, так озадаченно и даже настороженно, что суровый взгляд его сделался безобидным: «Ты серьёзно хочешь отдать солдатиков?»
Томас уверенно ответил: «На что нам их держать? Только собирают пыль. Мне уже не по возрасту играть с ними. Соседским детям это будет гораздо нужнее. Да, это, конечно, не роскошный дар, солдатик стоит пенс, но у некоторых ведь и лишнего пенса нет!» — Томас на миг вообразил себя благородным рыцарем или разбойником, который был готов раздавать бедным вещи и толкать общество к лучшему. Но вдруг в его сердце возникло гаденькое ощущение от фразы «Только собирают пыль». Мимолётно, но болезненно совесть уколола Тома за то, как низко он оценил сейчас реликвии детства. Однако в лице Картер-младший нисколько не изменился, он продолжил разбирать коробки и беззаботно болтать о чем-то, только Ричарду в глаза он смотрел уже украдкой. Он несколько раз открывал рот, чтобы сказать: «Ладно, они не просто собирают пыль, я погорячился» — Томасу всё же не давала покоя эта фраза, но он решил её не говорить, потому что чувство, побуждающее мальчика произнести её, казалось ему странным. Скоро к Томасу вернулась былая безмятежность и он вновь задумался о чём-то лёгком. Закончив прочие домашние дела, Ричард пошел в сторону порта, протискиваясь, сквозь людские волны, которые словно бились о улицу и шарканье их сапог создавало звук шипящей морской пены. Отовсюду раздавались лозунги: «Наши дети голодают!», «Даёшь профсоюзы». Над головой Ричарда пронёсся кол с сухой и стухшей головой рыбы. Отшатнувшись, парень наконец достиг безлюдного пространства. Рабочие из портов единой мощью шли на Сити, оставляя свои рабочие места и дома пустовать на время демонстрации. На мгновение могло показаться, что Ричард очутился в каком-то заброшенном рыбном городке за пределами Лондона. Всё было разнесено и недвижно, будто разорено мародёрами. Ричард стал стучаться в двери домов, оттуда выходили уставшие матери, которые остались дома с детьми. Каждому ребёнку Картер-старший раздал по паре-тройке солдатиков. Однако, когда остался один, самый побитый и обшарпанный свинцовый боец, весь погнутый, без одной ступни и с подбитой винтовкой. На шлеме и спине ещё виднелись остатки зелёной краски. Ричард бережно взял его двумя ладонями, будто не солдатика держал, а просачивающеюся сквозь пальцы воду для умывания. Отойдя немного в сторону, Ричард опёрся спиной на серую кирпичную стену и сосредоточенно смотрел на игрушку. «Это был любимый солдатик Томми» — вспоминал Картер. В его голове пронеслись моменты из детства брата. Ричард с упоением улыбался и воспроизводил в мыслях забытые сцены из прошлого. Он вспоминал, как маленький Томми, когда ему было около шести, ни с того ни с сего стал бояться воды и отказывался мыться. Как-то раз после купания Картер-младший сидел на раскладушке, завёрнутый в тряпки и ворчал: «Для чего насильно мыть? Я был мытый и так! И вообще, меня бесит вода на ресницах, она попадает в глаз и делает больно! А ещё, когда волосы мокрые и сквозняк — неприятно. А ещё вы могли меня утопить, и ты был бы без брата». Произнося эту речь, Томас играл в солдатиков и голосом полководца отдал войску приказ о запрете на принудительное купание. После, чтобы помочь Тому побороть страх воды, Ричард взял из библиотеки книжки о пиратах и отважных моряках, которые не страшились даже шторма и пальбы. С того момента мальчик не боялся купания и даже пытался иной раз занырнуть, но простор для заплыва был ничтожно мал. «И эта приключенческая пиратская блажь так и не вышла у него из головы» — думал Ричард, невольно улыбаясь — «Ну и хорошо».
Постояв с игрушкой минуту, Картер твёрдо решил: «Не отдам солдатика» — спрятал его в карман комбинезона и отправился домой. Преодолев толпу вновь, Ричард проверил, не выпал ли солдатик из кармана, не помялся ли, и, когда он удостоверился в сохранности маленького сокровища, мигом понёс его в дом. Крупная коробка из-под ниток теперь не годилась для его хранения, потому что она занимала слишком много места. Ричард переложил в эту коробку все швейные принадлежности матери, в маленькую положил солдатика и поставил её на шкаф, убедившись, что этого никто не заметил.
На следующий день, когда Ричард отработал очередную смену и вернулся к родным, инспектор в приличном черном костюме уверенно подошел к входной двери дома и угрожающе постучал. Хелен, вздохнув, открыла дверь. Ричард резко встал со стула, Томас подскочил с раскладушки. Инспектор окинул холодным расчетливым взглядом небольшое помещение. Медленным шагом он дошел до обеденного стола, раскрыл черный дипломат, достал оттуда белые перчатки и натянул их на руки. «Сад скромный, но приличный. Только небольшой» — пробормотал инспектор, слегка насупившись. Хелен грозно посмотрела на мужчину в костюме и сказала: «Содержать сад побольше в этих местах невозможно, его непременно затопчут бунтующие». «Это верно» — согласился инспектор. Немного погодя, он стал осматривать комод, в котором лежало бельё и одежда для сна членов семьи Картеров. Мать семейства поставила руки в боки и пронзила раздраженным взглядом инспектора. Хелен была очень волевой и независимой женщиной. Соседи называли её «Швея-Генеральша». Она воспитывалась в спартанских условиях и держала в строгости сыновей. От трудовой усталости на воспитание младшего сына у неё осталось меньше моральных сил, потому Томас был почти полностью поручен Ричарду. Когда её муж был жив, казалось, в ней ещё оставалась девичья нежность, но, потеряв супруга, Хелен совершенно огрубела. Иногда она тайно жалела, что не дала сыновьям материнской ласки, но от этой мысли ей помогало отделаться убеждение, что настоящий джентльмен должен воспитываться сурово и твёрдо. Сейчас она подавляла в себе волевой порыв осечь инспектора, ведь тот рассматривал их бельё. Однако она понимала, что это не его решение, а окружного совета. Самому инспектору эта часть осмотра также приносила неловкость. Ричард хотел сделать как можно более невозмутимый суровый вид и напряженно опустил большие бурые брови. Он скрестил руки и постепенно отвёл взгляд. Томас в этот момент мечтательно задумался о том, каким будет их новое жильё. Разумеется, ему тоже был неприятен этот обыск, но Том легко боролся с мыслями об инспекции: «Пройдёт всего пару минут, и он уйдёт, чего он в жизни не видел? Подумаешь, посмотрел на сорочки, кальсоны и рубашки там, что они теперь ему сниться будут? Даже не запомнит».
«Домашние вещи чисты» — заявил инспектор, положив белое полотенце обратно в комод.
Потом сотрудник совета стал искать следы грязи, тщательно оглядывая раскладушки, долго рассматривая каждый сантиметр, но так и не нашел. Мужчина также проверил, не шатаются ножки у стола и все ли ручки на месте у комода.
Проведя иной раз рукой по всем поверхностям и не обнаружив грязи, инспектор принялся рассматривать содержимое шкафа. Он обнаружил грубые вещи, швейные принадлежности Хелен, любимые приключенческие романы Томаса и учебники по термодинамике Ричарда.
«Термодинамика?» — инспектор с подозрением вскинул брови — «Смотрите, чтобы эти ваши штудии не отвлекали от работы на заводе и не привели к дурным мыслям».
Среди обыкновенных бытовых вещей сотрудник окружного совета, решивший поискать что-нибудь на шкафу, заметил помятого свинцового солдатика: «Что-то я не вижу здесь детей. Сломанная игрушка. Чудно, только мне интересно, зачем хранить сломанную вещь в доме, тем более, вещь, которая вам всем, господа, не по возрасту? И я бы так не придирался, если бы вы все не жили в маленькой комнате, которую можно быстро и легко убрать за пару часов. И, зная, что от порядка в доме зависит ваша будущая жизнь, вы не удосужились пересмотреть все эти полки и вынести хлам?»
Ричард поднял на него умные серьёзные глаза, шагнул вперед и ответил: «Это не хлам» — Ричард немного покраснел, понимая, что ему придётся рассказать о своём трепетном отношении к детской игрушке. И всё же теперь у него не было выбора — «Этот солдатик был любимой игрушкой Томаса…Мне стало жаль оставлять его, потому что это не бесполезный кусок металла за пенс для меня. Это память о детстве брата». Старший Картер видел в младшем братишке собственного ребёнка и также болезненно, как иной любящий родитель, переживал взросление воспитанника. Сердце Ричарда забилось сильнее, дыхание перехватило, а взгляд беспокойно заметался по комнате. В нос сильнее обычного ударил запах сырости. Парня охватила немыслимая тревога оттого, что ему пришлось так некстати обнажить свою душу и показать нежную сторону, которую джентльменам положено было прятать.
Бюрократ переменился в лице, даже посветлел и сделал в планшете жирную заметку: «Высокие моральные устои семьи».
Инспектор сдержанно произнёс: «Что ж, миссис Картер, признаться, я шел сюда с опаской. Но я вижу, что ваши дети воспитаны в духе христианской респектабельности и семейного долга. У Совета как вам нет претензий», и спешно ушел. Через пару минут, Хелен холодно, с ворчливым циничным тоном произнесла: «Ты неплохо придумал, Ричард». Смуглый парень с непониманием взглянул на мать. «Выкрутился» — продолжила Хелен — «Но вы оба, джентльмены, могли бы убраться на совесть, без халтуры. У нас не так-то много вещей».
Томас меж тем прекрасно понимал, что брат ничего не выдумывал. Он сверлил взглядом Ричарда и хотел объяснить: «Это нормально, я бы тоже захотел вернуть солдатика, если бы ты его не унёс. Я бы и сам раздал, и сам бы оставил этого бедолагу! Наверное… Зря я сказал, что они просто собирают пыль. Ты же знаешь, что я так не считаю, Рич…» — но не успел, Ричард вышел проветриться. Старший Картер, мимоходом подтягивая сползшие лямки джинсового комбинезона, отправился в сторону набережной, чтобы там посмотреть на Темзу и задуматься о произошедшем.
Скоро были подписаны все необходимые документы и семью Картер пригласили к заселению в маленький, но уютный двухэтажный коттедж с тремя спальнями. Картеры прибыли в Дагенхем в самых приличный вещах, захватив с собой всё необходимое. По узким насыпным тропкам вдоль газонов и цветочных кустов ходили жильцы соседних усадеб, в воздухе витал аромат скошенной травы, утренняя роса испарялась под тёплыми лучами весеннего солнца. Коттедж Картеров был построен из качественного кирпича, около него располагалась просторная территория под сад. Крыша была покрыта качественной бурой черепицей. Войдя в дом, Томас быстро вбежал в гостиную. «Смотрите! О, Господи! Это нечто! Это надо видеть!» — кричал он, зазывая родных поспешить и взглянуть на новшества красивой жизни. В центре гостиной стоял кирпичный камин. Свет можно было по щелчку включать и выключать, чем и занялся Томас.
— Не балуйся — строго произнес Ричард.
Ричард глядел на озорника со скрытой мягкостью. Стены были покрыты пастельной, почти белой краской.
Хелен была поражена кухней, в которой на бетонном полу стояла встроенная в стену массивная угольная печь.
Картеры обратили внимание на ванную комнату, в которой стояла раковина, из крана лилась холодная вода. Все главные удобства водопровода и электричества, которые считались привилегиями богачей, теперь могли испытать и простые выходцы из лондонских трущоб.
«Эта огромная бадья для хранения угля?» — настороженно спросила Хелен. Ричард, ответил: «Нет, разумеется, это ванна…чтобы мыться в ней». «Мыться дома? Это немыслимо! Господь всемогущий...как чудны эти новшества».
Ричард встал в горделивую позу, облокотившись на стену, и окончательно поразил мать: «Здесь ещё есть постирочная с железным котлом для вещей, его можно нагревать и разводить в нем мыло. А также там установлены два крана, между прочим».
«Уу-ху!» — восторгался Томас, успевший шустро оглядеть весь дом — «Тут есть второй этаж! Второй. Этаж. И там три спальни!»
«Три?» — ошеломлённо вздохнула Хелен.
«У меня будет своя комната. Да-да-да! Наконец-то Рич перестанет давить на меня бочком во сне».
Ричард улыбнулся, снисходительно махнув головой, и на правах кормильца семейства чинно и властно вошел в свою собственную спальню. Стены были покрыты хорошей бежевой краской. Ричард с благоговением взглянул в большое окно, задумавшись: «Подкоплю, принесу домой шторы и радиоприёмник, пусть все знают, что здесь живёт благополучная семья». В дом нужно было также занести раскладушки, стол, стулья комод и шкаф.
Картер-старший был несказанно счастлив, прислушиваясь к весёлым воплям брата и удивлённым вздохам матери. Он чувствовал: «Я сделал что-то полезное, я подарил им хорошее жильё». За ужином брат и мать расщедрились на добрые слова и даже приобняли Ричарда. Он немного краснел, увиливал взглядом. Парень не привык к прямым проявлениям благодарности, поскольку это было не принято в их семье. Ричард одновременно хотел продлить короткие объятия и выскользнуть из них. Его ещё долго преследовало чувство, будто вековой лёд тронулся, его согревала тёплая неловкость, порождающая в нём в нём странную трепетную тревогу.
Этим утром мятежный консерватор Уинстон Черчилль окинул взглядом карту мира, на которой многочисленные колонии Короны были окрашены в нежно-розовый оттенок цианидистых цветов миндаля, что украшали промышленный Лондон каждую весну. Опальный политик наблюдал статичные острова, военные территории и величайшие порты. «Как всё это зыбко…» — горячим свинцом пронеслось в его голове — «Без этой розовой земли мы превратимся в беззащитный остров. Сейчас, когда у нас есть множество выходов в море, когда у нас в руках контроль над торговыми путями и наше слово имеет вес на любой конференции, консерваторы считают, что страна в безопасности…Настоящий консерватор должен делать всё для сохранения нашего великого имперского наследия. А они… Армией управляют люди, не способные внедрить новые методы ведения войны, пока нацистская Германия крепчает и модернизирует армию, пока Советы финансируют забастовки рабочих, а я уверен, что они это делают. Сколько тысяч, а может быть миллионов рабочих дней мы потеряли…какой удар по экономике мы пропустили! И эти сторонники социалистической революции вместе с бунтующими сепаратистами колоний разобьют нашу неподготовленную армию…От нашего величия останется только пепелище, вот с чем мы останемся! И когда колонии, следуя примеру граждан Королевства, станут отделяться от нас, когда мы утратим контроль на море, мы навсегда потеряем нашу империю».
Глава 2
Над Ист-Эндом навис желтоватый смог, веяло промышленной гарью. В вышине виднелись тени грохочущих кранов. С порта доносились запахи рыбы и протяжные вольные песни матросов: «Прощайте, прощайте, испанские дамы! Прощай, чёрный бархат испанских ночей, нам в Англию спущен приказ отправляться, но к вам возвратиться клянемся э-хей!» Томас Картер бежал сквозь узкие переулки, держа в руках кожаный портфель. На бегу он снял со школьной рубашки галстук и небрежно сунул его в карман, спеша скрыть приметы вынужденной правильности. Когда наконец Том настиг свою подругу, он шумно отдышался, опершись на усеянные ссадинами коленки: «Уилл!» — задорно воскликнул мальчик, подтягивая шорты — «Ты всё взяла?» На самом деле девочку звали Уиллоу, но друзья называли её «Уилл», и она была не против мальчишечьего позывного. Уиллоу в свои двенадцать работала прачкой в доме зажиточных людей. В её возрасте официально работать было нельзя, но тётушка горничная устроила сиротку Уилл в дом к своим нанимателям, как помощницу. Уиллоу была худой бледной и невысокой, как большинство бедных детей, но кое-что в ней казалось необычным и даже мистическим. В тёмных волосах юной девочки скользила мышиная седина. Носослёзная борозда гармонировала с еле заметными следами бессонницы, что придавало выражению лица особой загадочности. Взгляд её серых проникновенных глаз пронзал дворовых мальчишек как укоризненный взор учителей и родителей. Было в ней нечто очень зрелое и не просто зрелое, прожжённое. Эта черта заставляла беспризорных хулиганов и даже благополучных мальчиков из похожей среды, вроде Томаса, виться вокруг нее стайками маленьких рыбок. Взрослый надлом в душе ровесницы они считали воплощением крутости, а не потерянного детства.
— «Взяла. При мне зеркальце, ленточка, старый фартинг и три ржавых гвоздя» — гвозди Уилл выдрала из подгнивающего деревянного забора складным ножом. Ленточка была вплетена в её тёмно-серую косичку. Она почти никогда раньше не заплетала косичек.
— «А я взял фонарик, спички, мел и веревку» — сказал Том — «Уилл…Знаю, что это только для ритуала, но не думал, что тебе к лицу прическа паиньки!» — с улыбкой подметил он.
— Не одному тебе сегодня быть паинькой, шортики. Галстук глубоко упрятал, а, пай-мальчик?
— Я не пай-мальчик! Я необузданный, бесстрашный, дерзкий, бесшабашный, такой же, как и все наши. То, что я теперь живу в Беконтри ничего не меняет…
— Забудь, Томми.
— «Ладно» —с наивной улыбкой сказал он — «Сегодня этот день настал! Мы — мистический дуэт отважных охотников за привидениями! Кто, если не мы должен проверить на вшивость самые жуткие городские байки?»
— «Да-да…» — Уилл прервала восторженную речь друга и с азартом продолжила — «План такой: сначала мы вызываем утопленниц Темзы, потом — Капитана Кидда, потом Джека Прыгуна и Джека Потрошителя…Мы не должны терять ни минуты, у нас много работы сегодня» — Уилл мимолетно улыбнулась и указала рукой в сторону реки.
Дойдя до берега Темзы, дети несколько мгновений с едва уловимой опаской вглядывались в мутную воду. Уилл решительно расплела волосы и кинула ленту в реку. Это была девичья вещь, подношение для утопленниц. Томас подошел чуть ближе к берегу, храбрясь, и всё-таки, в глубине души побаивался. Он сжал руку подруги, и они стали хором напевать старую лодочную присказку: «Лондонский мост идёт ко дну…Ко дну, ко дну. Утянет девицу в глубину. Мою прекрасную леди! В речной грязи её постель…Постель, постель. Водоросли — её колыбель, моей прекрасной леди». С минуту они простояли, сверля взглядом Темзу в ожидании светящихся призрачных платьев, грустных бледных лиц, пузырьков на воде, хоть каких-нибудь знаков присутствия духов. Через некоторое время почти отчаявшиеся дети увидели долгожданный знак. Цепочка масляных пузырей показалась на поверхности.
«Уилл, ты тоже это видишь? Утопленница поднимается со дна! Это просто кошмар!» — Томас отшатнулся от берега, потянув за собой Уиллоу.
— «Тише, шортики, ты рано испугался» — девочка вырвала руку из объятий друга, подбежала ещё ближе к реке и навалилась животом на ограду, не боясь замарать ситцевое платье— «Обычные мелкие пузыри — это не страшно…может, жирный угорь».
Однако вдруг поведение Темзы показалось им странным. Мутная болотистая маслянистая вода бурлила, будто кипела, а пузыри становились всё больше. На самом деле ритуал был продуман до мелочей. Под илом скапливались болотные газы, особенно метан. Даже лёгкий предмет на мелководье мог повредить слой ила и высвободить наружу газы, которые и создавали видимость бурления на поверхности воды. Однако дети об этом, зачастую, не догадывались.
Уилл удивлённо вздохнула и всё-таки отошла от воды, вслед за Томасом: «Нет, это уже явно не угорь…А что это мы с тобой отошли? Если это утопленница, нам нужно смотреть в оба! Может, даже платье увидим, или волосы…всё же мы преподнесли ей ленту».
Томас приблизился к воде, с испугом и приключенческим азартом оглядывая поверхность через бинокль, образованный пальцами.
— «Смотри, Уилл! Смотри-смотри! Это её волосы…» — с придыханием и волнительным восторгом шептал Том, будто боясь спугнуть нежить. Волосами утопленницы он окрестил болотную тину, которая действительно походила на чью-то прическу издалека.
Уиллоу смотрела на радостного наивного Томаса и тайно завидовала его беззаботности.
— «Да, ты чертовски прав…» — Уилл уже не задумывалась об объяснении увиденного. Ей тоже хотелось по-настоящему удивляться и верить в чудо. Так что она предпочла довериться своим глазам, не выискивая подводных камней.
Платье и лицо утопленницыребята не увидели, но они всё равно остались довольны своей мистической шалостью.
Когда дети оказались в доках Уоппинга, вновь у реки, но теперь на неогороженном каменистом берегу. Рядом находился исторический паб, где отдыхали настоящие пираты, и где бывал сам капитан Кидд. «Проспект Уитби!» — увидев заведение издалека, Томас шустро подбежал к нему. Сквозь мутные старинные окна виднелся зал. Черная лакированная рама казалась мальчику похожей на решетку в мрачной темнице. Скоро в нему присоединилась и Уиллоу. Вместе они разглядывали кованые фонари, деревянные вывески и мутные силуэты посетителей.
Прикасаясь к окнам паба, Томми чувствовал себя ближе к пиратской эпохе, к её ужасам и приключениям. Он невольно представлял на месте людей, зашедших в это заведение, отважных морских волков. В мыслях мальчика пролетали сцены из романов о пиратах. Уилл прервала его размышления: «Мы будем вызывать Кидда или нет?»
«Разумеется!» — оживился Том. Дети тут же побежали к берегу.
Том спешно достал из портфеля веревку, а Уиллоу вынула из кармана платья старую медную монету. Девочка с важным, даже авторитетным видом протянула другу монетку, а тот отдал её веревку. В сероватых глазах девочки промелькнул огонёк игривого азарта. Уиллоу завязала веревку в петлю, так, чтобы она напоминала виселицу. Томас нашел грязную лужу, каких в доках Уоппинга было предостаточно, кинул туда старый медный фартинг и придавил каблуком черного ботинка. Уиллоу стала затягивать петлю туже и туже. «Её надо настолько туго затягивать?» — испуганно спросил Том, невольно представив в этой петле крохотного пирата. «Думаю, так эффект будет сильнее и Кидд точно придёт! А ты что это, боишься разгневать призрака?»
«Ничего я не боюсь!» — упрямо твердил Томас. Лёгкий испуг быстро улетучился, поскольку встреча с настоящим пиратом, даже мёртвым, казалась Томасу самой увлекательной авантюрой. Том и Уилл хором произнесли: «Капитан Кидд, покажи, что ты прячешь!»
Картер-младший стал с интересом осматривать берег, приговаривая: «А что, если Кидд действительно явился? Что, если он расскажет нам, где припрятал своё добро? Тогда мы с тобой будем богатеями и у нас будет огромный дом, даже больше, чем тот, который снял Рич! И эти сокровища, позволят нам стать кем угодно без заботы о деньгах. Только представь…мы могли бы объездить весь мир, проплыть все моря, у нас были бы заводы, пароходы…» — Томас сидел на корточках и увлеченно рассматривал гальку в поисках подсказки от покойника.
Уиллоу добродушно рассмеялась, а на лице её показалось выражение лёгкой иронии: «Даже если Кидд выползет из-под земли, отдаст нам все свои сундуки, и у нас будет огромный роскошный дом на каждом континенте, я не смогу стать домашней паинькой, как ты».
«Какая-то ты смурная, Уилл» — подметил Томас, почувствовав еле уловимый душевный щелбан.
«Какая есть…» —отрезала она, окинув взглядом Темзу—«Ладно, это неважно. Хочешь, покажу настоящее секретное место, а?»
Седоватая девчушка схватила друга под руку и утянула в узенький мрачный переулок, располагающийся между гниющих и сыреющих стен старинных домов. Томас предвкушал увидеть особенное жуткое место, а его глаза мечтательно искрились. Вокруг невыносимо несло чем-то илистым и затхлым. За зданием паба стояли старые, покрытые тиной сваи. Постепенно вечерело. В сумрачных тонах эти сваи казались ещё более зловещими.
Уиллоу незаметно подкралась к Тому со спины и прошептала на ухо — «Здесь вешали пиратов, шортики…А их тела висели до тех пор, пока три прилива не смывали их грехи…» — внезапно на одной из подгнивающих стен, залитой беспокойным светом газового фонаря, появилась тень туго затянутой виселицы. Глаза Томаса округлились, сердце забилось быстрее, дыхание сбилось. Его конечности слегка похолодели, пока в горле и груди нарастал жар страха. Том вышел вперед, ведь смелые мальчики не прячутся за девчонок, но мысленно всё же проговаривал молитву. Тень виселицы на желтоватом фоне лихорадочно подрагивала, будто беспокойный дух висельника бился в отчаянных попытках выбраться из петли и обрести покой.
«Бу!» — зловеще воскликнула девочка.
Томас невольно подскочил и увидел, что Уиллоу просто держала ритуальную веревку так, чтобы она отбрасывала большую тень на одну из кирпичных стен.
«Это нечестно, нечестно так пугать!» — сказал Томас. И всё же, это был приятный, ошеломительный испуг.
Дух Кидда в итоге не явился, так что детям пришлось отправиться в путь по улочкам Ист-Энда, чтобы найти идеальное место для вызова Джека-Прыгуна. По легенде, Джек-Прыгун — существо, похожее на чертика, прыгающее на невероятную высоту, будто на гигантских пружинах. Английским детям часто говорили, что он приходит и пугает за непослушание. Однако Томаса родные не запугивали городскими байками. Его, как правило, просто не пускали гулять в течение дня или пары дней, а для непоседы Томаса отсутствие прогулок с друзьями уже было настоящим кошмаром.
Том и Уиллоу, оглядываясь,зашли в темный переулок. Мальчик достал мел и принялся чертить круг. Уилл положила в этот круг три ржавых гвоздя. После дети встали спиной друг к другу и, зажмурившись, трижды прокричали: «Джампинг-Джек, покажи свой лик! Промелькни в ночи хотя бы на миг!».
Некоторое время Том и Уиллоу ждали знака. Вдруг, с крыши на крышу прыгнула кошка.
— Джампинг-Джек проявил себя! Ты это видела, видела?
Уиллоу с озорством взглянула друга и удовлетворённо кивнула.
Ехать до Уайтчепела было не так близко, ведь скоро охотникам за привидениями нужно было расходиться по домам. Они тайком забрались на заброшенный склад, в котором можно было запереться и скрыться от внешнего света. Уиллоу заперла дверь на крупный засов и прошла чуть вперед: «Ты идёшь?» — нетерпеливо спрашивала она. «Если мы попадёмся, нас выселят…» — неловко прошептал Том, смотря в озорные глаза Уилл, освященные карманным фонариком. Вдруг на её лице показалось лёгкое отчуждение: «Да тебя за всё выселят! Просто признай, что ты боишься лезть на склад. Раньше ты был смелее» — Уиллоу отошла чуть дальше в темноту. Укол совести на миг пронзил мальчика: «Рич расстроится, если узнает…» — но ещё больше в этот момент его терзала боязнь показаться неудачником в глазах крутой девчонки — «Подожди, Уилл! Я с тобой». В конце концов они сели на пол и начали ритуал. Уиллоу достала зеркальце, а Том спички. Как только спичка зажглась, фонарик пришлось выключить. Ребята трижды повторили: «Джек, возьми свой нож», пристально смотря в зеркальце. После Уиллоу решительно задула спичку. Вокруг воцарилась сумрачная тьма. По спинам ребят пробежал холодок. Вдруг раздался оглушительный стук в дверь и резкий грубый возглас: «А ну-ка отпирайте, живо! Шпана…Это здание закрыто не просто так, оно аварийное».
«Это Констебль, Уилл! Мы влипли» — Сердце Томаса будто подпрыгивало внутри, в голове роились страшные мысли: «Рич так много работал, чтобы мы смогли жить в Беконтри! Да что я за человек? Зачем я сюда попёрся?»
Уилл, по обыкновению, схватила Тома под руку и прошептала: «Тихо, шортики, не пойман — не выселен. Что-нибудь придумаем»
Стуки в дверь и крики Констебля стали настойчивее: «Я позову подмогу, и мы выбьем дверь, хулиганы!» Каждый удар в дверь, на которую полицейский, кажется, наваливался всем весом, отдавал в ушах. Теперь обычный патрульный пугал гораздо сильнее, чем Джек Потрошитель. В этот момент тёмное мрачное помещение казалось совершенно обычным и молниеносно теряло всякую таинственность. Мальчик боялся даже дышать и думал только об одном: «Хоть бы не поймали!»
За дверью послышался чей-то расторопный бег. Кажется, это был второй констебль. «Давай, поднажми» — этот крик напарника заставил полицейского бить по замку тяжелым подошвенным каблуком. Раздался треск ломающихся досок и пронзительный скрип ржавых петель. Полицейские выбили дверь. Она распахнулась молниеносно, так резко, что вековая пыль, лежавшая на полу и на самой двери, теперь вздымалась сероватым облаком. Свет от больших фонарей бил детям в глаза. Томас успел увидеть только силуэты полицейских прежде, чем зажмуриться. Боясь открыть глаза, младший Картер попытался закрыть собой Уиллоу, но споткнулся о собственный выпавший из рук фонарик и упал. Девочка коротко усмехнулась.
«Стоять! Руки держать так, чтобы мы их видели!» — скомандовал констебль. Томас напугано вскинул обе руки вверх над головой. Уиллоу же лениво приподняла их по локоть и цинично закатила глаза. Дети не успели оглянуться, как полицейские затащили их в участок и посадили в комнату ожидания. Стены в ней были выкрашены в грязно-жёлтый цвет. Вдоль стены стояли прикрученные к полу скамейки, а под самым потолком находилось узкое окно с решеткой. «О Боже! Я подвёл Рича…меня укроют…их с матерью выселят…Нет! Только не это…теперь, ведь, теперь меня будут судить. Об этом напишут в газетах и...» — Томас весь сжался, сам на себя не похожий.
— Брат убьёт тебя, да? — спросила Уиллоу.
— Причём здесь «убьёт»? — Томас издал какой-то тихий вопль отчаяния — Он бросил учёбу ради меня, ради нас с матерью и нашей хорошей жизни. А я разрушил всё, ради чего он бросил всё… — Томас уткнулся локтями в колени и упал лицом на ладони — Зачем ты меня на это подбила, Уилл, зачем? Но ведь я и сам должен был подумать. Я просто ужасный брат и просто ужасный человек. Я даже обязан был остановить тебя. Что будет с тобой теперь? — Невольно он размазывал по лицу вековую пыль заброшенного здания, оставшуюся у него на руках, но страх не давал ему подумать ни о чём другом.
Уиллоу нехотя улыбнулась и с цинизмом облокотилась спиной на жёлтую стену — Да ничего не будет, не расстреляют же, не повесят. Как-нибудь выживу. Тетка задаст мне трёпку, однозначно. Но, знаешь, я хотя бы смогу рассказать друзьям, что была в суде…Это хоть что-то, это лучше, чем ничего — голос Уиллоу звучал по-особенному отстранённо и тихо, будто доносился из-под тёмной водной глади. Наверняка она понимала, что преуменьшает последствия своей шалости — И не ужасный ты брат…вполне обычный. Просто нам с тобой не повезло попасться. По крайней мере, от того, что мы будем убиваться ничего не изменится.
Констебль спросил Томаса о том, где он живёт и кто сможет прийти за ним в участок для дальнейших разбирательств. Получив ответы, полицейский позвонил в участок Беконтри, оттуда был отправлен констебль на велосипеде, который доложил Ричарду о произошедшем. Ричард тотчас же остолбенел, он вдруг почувствовал, будто его сердце падает с большой высоты куда-то далёко в черную горечь. Его руки похолодели. Он пулей вылетел из дома, прихватив с собой кошелёк, и поехал на станцию District Line и оттуда ехал до Ист-Энда — Что теперь будет? — думал он — Может, это ошибка? Да, точно, ошибка. Томми не мог сделать этого, ведь он знает, что за это будет… — Ричард смотрел в окно. Вид открывался на глухую покрытую тенью стену тоннеля, которая казалась тогда одним движущимся чёрным пятном — В чём, собственно, состоит моя жизнь? Где я? И есть ли я вообще? Что если дома больше не будет, не будет респектабельности, хозяйства, благополучия? Что останется от меня?.. Механика? Да, пожалуй, но что мне делать с ней, если нет образования? Что я буду делать? Снова всё сначала? — Ричард внезапно взглянул на своё отражение в мутном стекле вагона — Да уж, и как мне не совестно? Томми, значит, в участке, а я о себе… Незачем думать о себе в такой час…как-то это мелочно — размышлял Ричард и стал специально, со всей внимательностью следить за ходом поезда, будто его мысли смогут ускорить его.
Выйдя из метро, Ричард бежал со всех ног, не жалея себя, не передыхая, чувству, как горят икроножные мышцы, как боль отдаёт в колени, а лёгкие наполняются обжигающе-прохладным воздухом. Скоро Картер-старший пересёк порог участка.
— Умоляю — устало и печально произнёс Ричард — мы — очень благополучная семья, инспектор совета высоко оценил наши моральные ценности…Это недоразумение, этот негодник будет наказан, лишен прогулок надолго! Прошу, не разрушайте нашу жизнь, этого больше не повторится…
Констебль демонстративно перебирал бумаги, постукивая стопку о стол ребром, чтобы выровнять — Бумажная работа так выматывает…и наше внимание занимают сущие пустяки, пока на улицах Лондона действительно совершаются настоящие преступления, если вы понимаете, о чём я…
Голова Ричарда стала тяжелеть, в глазах темнело от измождения и нервов. Картер-старший чувствовал, будто совершает нечто неправильное, грязное. Усмирив свою гордость, закрыв глаза на собственные принципы, Ричард достал кошелёк и выложил целую зарплату.
— Мальчишка свободен — ровным и равнодушным тоном сказал констебль.
— А как же Уилл? Как же она? — испугался Томас — Я не могу оставить её здесь, Рич… У неё очень строгая тётка, она её поколотит! — слово «поколотит» Томас даже не осмелился произнести громко, только прошептал.
— Боже, Томас, ты говоришь об этом так, будто тебя не били никогда… — съязвила девочка.
Томас промолчал.
— Да ну, я не верю… — Уиллоу перевела взгляд на Ричарда и уверенно, с гордостью сказала — В любом случае, не тратьте на меня деньги, вы об этом пожалеете, потому что именно я подбила вашего брата на это всё…Так что я здесь неспроста… Да мне и не страшно.
— Видишь, Рич? Жизнь Уилл так тяжела! Она не может даже представить, что может быть иначе. Она даже не жалеет себя, она всё осознаёт… А вдруг её отправят в приют? Вдруг тётка откажется от неё? Я никогда её не увижу! Рич, пожалуйста, я готов на всё, я буду делать всё, что ты скажешь, только пожалуйста спаси её…
Ричарда пронзило внезапное чувство жалости. Он понял: «Неудивительно, что теперь эта девчонка в участке. Если ребёнка бить — дурь из него не выбьешь. Ещё и Томи толкнула на это. Ну, конечно, а чем ещё заниматься? Дома не посидишь, если так такая тётка, школа…ну а что школа неблагополучным детям? Вышел за ворота и правила не писаны, всё одно. Одно у них на уме — бунтарство, потому что другому не научены…Кто ж теперь виноват?»
Ричард тяжёлой рукой бросил на стол ещё несколько купюр, которые также составляли целую зарплату.
— Девчонка со мной — сурово отрезал он.
Когда все трое вышли на улицу, Томас ожидал услышать от брата нотации, лекции о том, как ему надо себя вести и изложение всех тех дел, которые ему придётся переделать, чтобы заслужить прошение. Но слышна была только звенящая и холодная тишина. Томасу становилось тошно от молчания брата, он то приближался к нему, то чуть отставал, тихо и невзначай шаркая ногами по земле, чтобы Ричард на него обернулся, чтобы сказал хотя бы не шуметь. Наконец, это стало невыносимо для Картера-младшего, и он выпалил: «Ну Рич...ну я не смогу спать, пока ты меня не простишь, ну прости-и-и. Ты понимаешь, вот и завтра целый день, и послезавтра и всю неделю у меня в голове не будет ни учёбы, ни сна, один ты и одни участки! Ну пожалуйста! Я уже в своей голове себя три раза осудил и посадил. Ну Рич...только не говори, что разочаровался во мне навсегда, я тогда домой не пойду, я так и лягу...под забором…» — завершая эту речь, Томас драматично шмыгнул носом и вытер нос рукавом.
Услышав преувеличения брата, Ричард невольно и по-доброму усмехнулся: «Ты серьёзно думаешь, что после одного крупного проступка я разочаруюсь в тебе навсегда и никогда не прощу? Такого ты мнения обо мне да? А что тебе говорить-то? Ну, зачем ты туда полез? Ладно Уиллоу... посмотри на себя! Зачем ты берешь пример с этой маленькой разбойницы? Ты же джентльмен! Должен был её остановить! А ты за ней повторяешь... Ну что это такое? Ей-то с кого брать пример? Видимо, не с кого. Но у тебя есть я, праль-но?»
Уиллоу глядела на них, открывши рот от изумления.
— Ты чего, Уилл? — спросил уже успокоившийся Томас.
— Я охотнее поверила бы в то, что вы оба — тайные лорды, чем в… это — В её дерзких блестящих глазах промелькнула искра какого-то незнакомого доверия, особого уюта, будто впервые в жизни она смогла как следует разглядеть ту сторону жизни, которая была скрыта от неё.
— Уиллоу, если что, наши двери открыты, ты можешь приходить к нам в гости на чай в дневное время, потому что одинокие вечерние визиты к юношам бьют по чести маленьких мисс, формальность. Но знай, я больше не стану тебя защищать и не пущу на порог, если ты ещё хоть раз подтолкнёшь Томаса к таким «шалостям» — твёрдо, но спокойно произнёс Ричард, после чего обратился уже к брату — Томас. Гляди, Уиллоу должна возвращаться домой по темноте. Но одной идти опасно. Мы же настоящие джентльмены, правда?..»
— Мы должны её проводить!
— Разумеется.
Они проводили Уиллоу до самой двери, а после и сами пошли домой. Уиллоу подбежала к ветхому трухлявому окну, облокотившись рукой на сырую кирпичную стену, и провожала их взглядом. Она впервые задумалась о своей жизни так серьёзно: «Почему? Что хорошего я им сделала? Почему Томас меня защищал? Почему Ричард не ударил? Маленькая мисс…как рафинированно, аж странно. «Не жалеет себя, тяжёлая жизнь», откуда такая преданность у этого желторотика? Да уж, может я не просто красивая, а очень красивая? Или я выгляжу жалко? Иначе я не могу это объяснить. Характер-то скверный, за что со мной так носиться? За какие такие заслуги? Чай… пригласили на чай. Меня?»
Уиллоу ещё долго думала об этом, долго старалась утрамбовать в сознании новое видение мира, но получалось пока с трудом.
Весной 1935 года в Кюсю, провинции города Куруме, где находился штаб двадцать четвертой пехотной бригады японской армии, мужчина с усами «щеточкой», в круглых очках с железной оправой и с наголо обритой головой выравнивал стопки рапортов и поправлял пуговицы, ожидая особого гостя в своём скромном кабинете. Это был закоренелый штабист Тодзё Хидэки. В воздухе витал запах дешевого армейского мыла и чернил. На деревянный стол падал свет от лампы со стеклянным зелёным абажуром. Из окна доносились мелодичные трели угуису, короткокрылой камышовки: «хо-хокэкё, хо-хокэкё».
Наконец, в дверь вошел немолодой мужчина с заметной серебристой сединой. Его уверенные вальяжные шаги глушил ворсистый бордовый ковёр. Тодзё, держа твёрдую педантичную осанку, поклонился. Его спина была ровна как лезвие ножа. «Кёкучё-Доно» — обратился он к генералу, начальнику бюро. Его звали Тэцудзан Нагата. Нагата был политическим отцом Тодзё и двигал его по службе как безбашенный инструмент для воплощения своих замыслов. Нагата, преодолевший долгий путь, нарушая устав, слегка расстегнул дорожный мундир, Тодзё налил ему чаю, и они ощутили себя по-особенному безопасно, безнаказанно. Теперь, когда мужчины были далеко от столицы и чужих глаз, они могли открыто говорить друг с другом, как заговорщик с заговорщиком.
— Господин-хозяин бюро, — начал Тодзё, механически повернувшись к стене, на которой висела карта Азии — Сейчас мы движемся не в ту сторону, не находите? Я имею ввиду, мы всё ещё принимаем американские ресурсы…нефть, металл. В магазинах то и дело я вижу американские продукты. Мы зависимы от Америки на восемьдесят процентов, увы. Америка расшатывает наш суверенитет, она стремится подавить нас…это удавка, петля. А Британия? Она своими нечистыми методами получила азиатские колонии, которые по праву силы должны принадлежать нам…Очевидно, вся Азия должна принадлежать нашему Императору — произнося словосочетание «нашему императору», Тодзё машинально поклонился в сторону Токио, совершая, кажется, самый естественный жест преданности. Однако, его худые холодные и грубые пальцы расстилались на груди около наград. Говоря об императоре, Тодзё будто невзначай указал на самого себя, сверкнув крысиными глазками.
Отхлебнув душистого чая, Нагата вскинул брови и ответил: «Да, пожалуй, это правда. Какие ещё мысли есть у вас на этот счёт?»
— Я думаю, нам может помочь только тотальная война и союз с Гитлером.
— С Гитлером? — усмехнулся Нагата — С этим истеричным плебеем театралом?
— Да, разумеется, я презираю его за происхождение и недостойное лидера несдержанное поведение. Но, несомненно, он превосходит нас в одном.
— В чём же?
— Он уже достиг нашей далёкой цели, Кёкучё-Доно. Ещё в прошлом году он очистил свою страну от радикалов из СА— Тодзё говорил о ночи длинных ножей 1934 года.
— В этом вы правы, но я всё же считаю Гитлера ненадёжным…Тем более, по расовой теории нацистов мы — японцы, всего лишь второй сорт людей, способный только копировать их «непревзойдённую культуру». Это, конечно, прозвучит фамильярно и прямолинейно, учитывая то, что мы с вами на посту…Но расовая теория Гитлера — это бред сумасшедшего, и сам он — сумасшедший эксцентрик.
— Может быть, но я почему-то уверен, что дружба с ним будет очень выгодной. Предположим, он разобьёт Британию, мы заберём её азиатские колонии, используем их ресурсы для укрепления армии и нарастим колониальную мощь. Тогда Гитлер переключится на Союз, и Америка останется без поддержки. Так как она привыкла продавать средства ведения войны, а не пускать их в ход, Великая Япония легко сможет разбить её. К тому же, порой я ловлю себя на мысли…будто мы с Гитлером чем-то похожи. Мы с вами тоже презираем гуманизм, считаем, что личность ничего не значит в масштабе государства…Да, пожалуй, наша Империя может оказаться гораздо ближе к Рейху, чем кажется.
— Мне нравится слушать ваши речи о величии Японии. И всё же, пока нам с вами нужно задуматься о зачистке страны от радикалов — Нагата расслабленно и беззаботно говорил о победе над радикалами. Он ещё не знал, что в августе того же года его насмерть зарежет один из них, а Тодзё, узнав о смерти ментора, из орудия тоталитаризма превратится в машину мести и теневого палача Японской Империи.
Глава 3
Прохладным воскресным утром четвертого октября 1936 года Ричард, одетый в парадный дымный пиджак, полосатую голубую рубашку и светло-серый шерстяной жилет, готовился пойти в библиотеку или посетить какую-нибудь лекцию. Размышляя над этим тяжелым выбором, Картер-старший достал из новенького кухонного шкафа бутылёк с густой эссенцией «капм-кофе», в которой кофейного экстракта было только четыре процента. Самыми яркими ингредиентами в составе были сахар и экстракт цикория, засечёт чего напиток приобретал мягкий и сладкий травянистый вкус. Ричард взял любимую синюю чашку с изображением маленького деревянного домика и добавил в неё ложку эссенции, после чего, услышав пронзительный свист чайника, схватил его и налил в кружку кипятка. Картер занимался домашними делами с особым тактом. Он видел родную и спокойную красоту в свисте чайника, треске камина и даже в нехитром приготовлении камп-кофе. В доме было тихо. Из окон, едва прикрытых светлыми шторами, пробивались персиковые полоски солнечного света. Алюминиевая тонкая ложечка позвякивала будто колокольчик, ударяясь о стенки чашки, а сладкая эссенция постепенно растворялась и окрашивала кипяток в цвет эспрессо. Ричард ощутил горячий пар, коснувшийся его подбородка, и отхлебнул бодрящий напиток, не спеша.
Внезапно тихую идиллию утра разрушили грохочущие напористые удары, которые кто-то беспардонно наносил чугунным дверным молотком, будто желая вырвать его или оставить трещину на двери. Предвещая возможные подозрения Ричарда, Томас крикнул ему сверху: «Я ничего не натворил, честно, Рич».
Ричард открыл дверь, желая прекратить этот яростный стук. В проёме стоял Бэзил, сын Мистера Брауна, работающий на том же заводе, что и Ричард, только в другом цеху. Он жил по соседству с Картерами и часто приходил к ним по вечерам, чтобы послушать радио. За его спиной расторопно прошла Хелен, направляющаяся в сад с вилами в руках. Женщина мимолётно, с каким-то еле уловимым презрением взглянула на незваного гостя. На тёмно-русом мальчишке был растянутый красный свитер с большой синей полоской посередине и потрёпанные рабочие джинсы. По воскресениям джентльмены должны были носить парадные пиджаки и аккуратные брюки, а потому, вдова сочла одежду Бэзила проявлением дурного тона, но ничего об этом не сказала, ведь давно привыкла к тому, что тот нарушает этикет. Она сделала парню отрывистое замечание по поводу навязчивого стука и молниеносно ушла в сад. Бэзил в этот момент влетел в дом Ричарда, с размаху ударив его в грудь помятой газетой The Daily Worker.
— Ты только посмотри, что удумали эти ублюдки!
Ричард удивлённо моргал, глядя на взбешенного Бэзила: «Кто?»
— Фашисты! Мосли и его дурни. Они собираются маршировать по Кейбл-стрит. Да это же сердце Ист-Энда! Там в каждом доме еврейские семьи. И знаешь, что? Скотленд-Ярд дал им добро. Снимай парадный пиджак, профессор, пойдём строить баррикады!
Ричард растерянно пробежался взглядом по строчкам статьи в помятой газете и, нахмурившись, сказал: «Но подожди, это незаконно — строить баррикады на пути у полиции».
— Я бы тебя и звать не стал, зануда, если бы нужны были просто кулаки. Безбашенных парней нам и так хватает. Нам нужен план, мозг! А ты нам что-нибудь дельное сообразишь.
Ричард отхлебнул остывающий кофе и стал задумчиво размышлять вслух: «С точки зрения закона фашисты, какими бы они ни были, имеют право на шествие, но с точки зрения морали они даже на существование права не имеют!»
— Ты такой философ аж зубы сводит! Пока ты тут взвешиваешь все за и против, в Ист-Энде еврейские дети в страхе заколачивают окна! Мосли обещал устроить настоящий погром.
Услышав о беззащитных детях, Ричард переменился в лице. Он посмотрел в сторону лестницы на второй этаж, где сейчас Томас нехотя делал уборку. Ричард с силой, почти злобно поставил кружку на стол. Содержимое частично выплеснулось в блюдце, но Картера это совсем не волновало.
— Ладно — тихо, но твёрдо произнёс Ричард — Я в деле. Грош цена нам с тобой и нашей правильной жизни здесь, если мы позволим фашистам топтать права людей. Каких, к черту, джентльменов мы вырастим? Какой пример эти уроды показывают подрастающему поколению? Кричат невразумительные бредни и протягивают к солнцу свои эти…руки! Жевать мне стекло, если я отсижусь дома. Жди меня у калитки, Бэзил, я сменю пиджак.
Ричард оделся по-будничному, натянул кепку потуже, руки укрыл рабочими перчатками, а шею и нижнюю часть лица — шерстяным шарфом. Наконец, накинув серое пальто и прихватив гаечный ключ, Ричард тайно покинул дом и отправился на Кейбл-стрит вместе с Бэзилом.
На метро парни стрелой домчались до Ист-Энда и вскоре оказались на месте. Улица была узкой и длинной. С двух сторон впритык друг к другу стояли четырехэтажные викторианские здания, пропитанные сыростью и измазанные уличной гарью. Серую брусчатку пересекали трамвайные рельсы. Дома пестрили вывесками на английском и идише, а внизу, на дороге уже собирались антифашисты. С узких переулков дул холодный воющий ветер. Толпа докеров-подростков, раздобывших где-то черный фургон Фордзон, парковала его посреди перекрёстка с Кристиан-стрит, на котором уже стоял один фургон. Увидев, что докеры собираются парковать машины параллельно, Ричард крикнул: «Стойте, парни! Их нужно парковать под углом, чёрт возьми! И вообще…с первым-то вы разобрались?» «Ты ещё кто? Ты откуда приблудился, щегол?» — спросил один из них. Бэзила, кажется, знал весь Ист-Энд, а потому его слову очень доверяли местные парни. «Остынь, он свой, я его притащил. У него котелок варит за десятерых. Делайте, как он говорит и дело будет в шляпе» — громко и уверенно заявил Бэзил. Парни в рабочей одежде вышли из машины: «Ну?» — они пытливо и подозрительно смотрели Картеру в глаза.
Ричард вздохнул и начал застенчиво объяснять свой план: «У этого Фордзона открытая рулевая тяга» — постепенно его голос становился уверенным, как у опытного лектора — «Если вы просто положите его на бок, полиция подцепит его тросом за заднюю ось и оттащит. Но если мы вывернем руль, забьем штырь в трапецию и уроним следующий фургон внахлест под углом сорок пять градусов…Они заклинят друг друга. Это физика. Так что ставьте второй фургон под углом, а я разберусь с рулевой трапецией. Мне нужен тяжелый молоток и увесистый лом».
— Ну-ну, если твоя физика не сработает, тебе крышка — сказал старший докер — Ладно, парни, делайте, как он сказал.
Скоро Бэзил достал где-то лом и притащил к первому фургону. Ричард сел в машину и резко, с силой вывернул руль до упора в сторону. После он уверенно вбил лом между сошкой рулевого механизма и передним мостом: «Передние колёса вывернуты намертво. Теперь фургон просто так не сдвинуть. Это будет такая морока…» — задумчиво пробурчал Рич, почесывая переносицу.
«Жаль, мне нельзя на передовую бунта…» — сказал Бэзил, искры азарта блеснули в его ореховых глазах — «Так хочется врезать этим ублюдкам. А что? Хотели тотальное насилие — пусть получат его прямо по морде!» — парень несколько раз ударил кулаками воздух.
— Простой дракой фашистов не развернуть…А следующему грузовику я заблокирую кардан…Мне нужен крупный булыжник.
Второй фургон уже был в правильном положении. Докеры достали большой булыжник, и Ричард вновь начал действовать. Он лежал на холодной дороге, ощущая, как тепло скапливается под его пальто из-за физического труда. Картер нашел карданный вал, крупную трубу, идущую к задним колёсам, и стал монотонно, но со знанием дела вбивать булыжник между валом и рамой машины: «У этого Фордзона заблокированы задние колёса. Его будет так же сложно сдвинуть с места, как и первый…» — говорил Ричард, а сам меж тем думал: «Боже, чем я занимаюсь? Ведь это — чьё-то имущество».
Постепенно собиралась толпа. Фашисты были уже близко. Издалека доносились чьи-то крики и, казалось, неразличимые лозунги.
Ловкие портовые работяги успели раздобыть третий фургон. Припарковали его в итоге так, что при падении он облокотился бы на кирпичную стену доходного дома.
— Отлично — сказал Ричард — Если все три упадут внахлест, баррикаду точно не смогут пробить.
Ричард, торопясь, прополз под передний бампер и гаечным ключом открутил сливную пробку масляного картера. Масло вскоре вылилось прямо на дорогу. Далее Ричард включил зажигание тумблерной кнопкой и завел фургон кривым стартером. Через пару минут Ричард удовлетворённо пробурчал: «Стучит…Поршни приварились к цилиндрам. Это многотонная консервная банка теперь, а не авто».
Портовые парни ушли на передовую бунта. В тумане виднелись далекие поднятые вверх фашистские руки. Постепенно во всех домах открывались окна, из которых доносились недовольные крики домохозяек, бросавших вниз тухлые овощи и выливающих содержимое ночных горшков. Улицу заполонила вонь, а шум накрывал со всех сторон. Копыта полицейских коней с оглушительным звоном лязгали о брусчатку, а наездники-констебли выкрикивали нецензурную брать, уворачиваясь от омерзительных бытовых снарядов. Подступала многотысячная толпа рабочих и чернорубашечников. Фашисты чинно шли, ударяя каблуками лакированных сапог о дорогу, как заведённые. Они хором кричали: «Жиды! Жиды! Мы должны избавиться от жидов!», «М. О. С. Л. И. Мы хотим Мосли!», «Фашизм может победить и победит в Британии».
Фашисты подходили к фургонам, наваливались на них, образуя мощный прилив человеческих волн. Первые два фургона опрокинулись внахлёст, а третий остался стоять, чуть наклонённым, опершись на кирпичную стену, как и рассчитывал Ричард. Это была финальная точка клина: «Видишь? Сработало» — гордо сказал Картер.
— А я и не сомневался.
Рич и Бэзил сидели в третьем фургоне, который был выше остальных, поваленных, и смотрели на массовую драку через выбитое лобовое стекло, от которого осталась только рама. Вдруг Браун заметил возню за несколько метров от них: «Портовых парней вяжут, черти! Я отобью их, а ты сторожи баррикаду».
— Стой! LCC вышвырнут вас! Ты подумал об отце?
— Наших вяжут прямо сейчас! Им нужны кулаки! — Браун небрежно вытер нос растянутым рукавом.
— Всё что угодно более действенно, чем два лишних кулака, Бэзил! То есть, толпа из десятков, сотен докеров не может отбиться от конной полиции, но вот к ним присоединишься ты! Это в корне меняет дело!
Но Брауна было уже не остановить. Он скрылся в гуще драки, оставив Ричарда одного в последнем фургоне. Толпа оглушительно ревела: «Раз, два, три, четыре, пять! Мосли будет не удрать!», «Они не пройдут!», «Мы возьмём Мосли живым или мёртвым». Полицейские кони истошно ржали и фыркали, спотыкаясь о хлам, разбросанный по дороге. Из их больших раздувающихся ноздрей струились полоски горячего пара. Полицейские на грузовиках пытались растащить баррикаду за бамперы, но колёса только зарывались в землю плугами, и застревали намертво. Констебли в огромных касках размахивали руками и пускали в ход накопленный за всю жизнь арсенал брани. В ушах Ричарда гудело от воплей, раздающихся со всех сторон. Картер продолжал смотреть на уличный бой в последнем фургоне, скрытый в тени и невидимый для толпы. Его сердце колотилось быстрее и быстрее. Он впервые видел массовую драку так близко. Реки чеканной толпы чернорубашечников надвигались с другого конца длинной улицы, со всё большей силой они толкали баррикаду, всё больше грузовиков пытались её растащить, но даже колонны людей в пылу борьбы не смогли стравиться с физической задачкой Ричарда. Только это сейчас его успокаивало. В голове Картера пронёсся лозунг: «Они не пройдут».
Внезапно в толпе Ричард заметил пожилого еврейского мужчину в тёплом выходном пиджаке, очках и черной шляпе. Он кутался в своё пальто, спасаясь от холода и, кажется, пытался попасть домой. Толпа была постоялицей Ист-Энда, и каждый день люди добирались домой из парков, кинотеатров и кафе сквозь потоки народной стихии. Это было для них обычным делом. Конечно, на Кейбл-стрит многие боялись фашистов, но некоторые могли ходить по улицам в такие беспокойные часы, сохраняя самообладание. Однако в этот раз у самой двери пожилой мужчина остановился навсегда. Констебль на быстром гнедом коне резко опустил длинную деревянную дубинку, мельком взглянув на жертву своей халатности. Тяжёлый удар пришелся по голове. Пожилой еврей упал на колени и свалился на серую брусчатку. От столкновения с дорогой чёрная шляпа отлетела на пару метров и была жестоко растоптана копытами другого полицейского коня. Равнодушная толпа перешагнула трагедию одного человека.
Ричард прильнул к раме и слегка вжался на неё грубой крепкой ладонью в рабочей перчатке. От шока он перестал дышать, и сам осознал это только потому, что не обнаружил тёплого пара у своего носа. Тогда он стал форсировать дыхание, но от этого ему стало только тревожнее. Голову оккупировали страшные мысли: «Нет…нет, этого не может быть. Этот пожилой мужчина ничего не сделал. За что? Полицейские должны использовать дубинки только ради защиты. Я знаю, они могут бить только по конечностям…по бедрам, плечам…Констебль не имел права бить по голове! Он не имел права даже замахиваться выше груди! Боже, по нему плачет виселица… Убийца в полицейской форме!» — ноги Картера стали ватными. Голова слегка закружилась, в глазах будто потемнело, а лёгкие раздувались от глубоких и быстрых вдохов. Ричарда бросило в холодный пот. Парень опустился на грязный пол разбитого грузовика и уткнулся лбом в собственное колено. Зажмурившись, он изо всех сил пытался стереть из памяти увиденное, чтобы вместо тяжелых мыслей пространство разума застилала темнота. Но в этой темноте он остался наедине со страшным осознанием произошедшего. В его голову сквозь сопротивление проникали зловещие картинки: похороны, черная рамка, чьи-то слёзы, чья-то потеря, которую уже не возместить. Внезапно Ричард заметил, что взмок от холодного пота и продрог на октябрьском ветру. Его всего колотило от обжигающей и леденящей боли. Картер вжался в собственные колени в тщетных попытках согреться и прекратить эту неприятную дрожь.
Раздался гулкий и резкий удар. Вероятно, один из антифашистов целился в кого-то кирпичом, но не попал. На крыше третьего грузовика осталась крупная глубокая вмятина. После этого удара последовало несколько совсем слабых, еле слышных. Накрапывал прохладный октябрьский дождь, который вскоре забарабанил с огромной силой. Ричард удивился тому, как отчетливо слышен шум воды и как стихла на его фоне толпа. «Разворот! Колонна, шагом марш на запад!» — скомандовал один из фашистов.
«Фашисты уходят! Они не прошли! Мы победили!» — толпа докеров разразилась ликованием. Послышались яростные рукоплескания и восторженный гул окончательно смешался со стуком проливного дождя.
Незадолго до того комиссар полиции сэр Филип Гейм вызвал Освальда Мосли в свой временный полевой штаб, где коротко и сухо поставил ультиматум: «Вы не пройдёте туда. Поворачивайте назад или я вас арестую».
Огорченный и униженный лидер фашистов приказал своим «офицерам» отступать, и скоро этот приказ разошелся по цепочке. Бледный черноволосый Мосли с гордым театральным видом вытянулся во весь рост, облокачиваясь на кожаное сидение своего кабриолета Роллс-ройс. Задрав руку, он пафосно скомандовал фашистам маршировать в сторону Гайд-парка. Это жалкое зрелище удалось увидеть Бэзилу, который пробежал пару кварталов вперед, желая отбить докеров.
Вечерело. Ричард и Бэзил возвращались в Беконтри на метро. В бардовом вагоне, который изнутри был отделан деревом, горели мигающие желтые лампочки. На длинных диванах, обитых жесткой шерстяной тканью с геометрическим узором, сидели работяги-бунтовщики. Некоторые ехали стоя, держась за фарфоровые свисающие поручни. Прямоугольные окна были ограждены тяжёлыми деревянными рамами, а над ними тянулась длинная полоса рекламы. Стеклянный взгляд Ричарда зацепился за плакат с изображением красного мыла Lifebuoy. Рабочие шутили, бранились, обсуждая победу над чернорубашечниками. Весь вагон был увлечен оживлённой беседой. Задорные возгласы антифашистов заглушали даже ритмичный грохочущий лязг колёс. Бэзил ходил по всему вагону, держась то за один поручень, то за другой. Он хвастался тем, что лично видел поражение Мосли. Он изображал его неестественное выражение лица, выпячивал подбородок и почесывал несуществующие усы: «О! Этот Мосли! Вы посмотрите! Выделывается, как последний павлин, а на деле мокрый трусливый индюк! А драпал-то, драпал! Аж колёса свистели, вот умора!»
Рабочие восклицали: «Туда его!», «Пошел он». А Ричард меж тем сидел в углу. Он молчал, прислушиваясь к визгу металла на поворотах. Картер концентрировался на этом шуме, чтобы выкинуть из головы глухой и тяжёлый удар дубинки.
«Ты чего в угол забился, гений?» — задорно спросил Бэзил. Покрытый ссадинами, он держался за поручень одной рукой, а второй уверенно подбоченился.
«Ничего,» — Ричард задумчиво и сурово уронил это тяжёлое слово, даже не глядя на соседа. Оно упало чёрной наковальней и на миг заставило возгласы стихнуть. Голос Ричарда казался инородным, опустошенным на фоне ликования толпы. Рабочих на мгновение посетило какое-то странное неопределимое чувство, но, не разбираясь в себе, они продолжили весело говорить о баррикадах и фашистах. Возможно, каждый из них когда-то так же обдумывал свой первый бунт, и таким же холодным тоном рассуждал сам с собой наедине, перебивая мыслями стук и лязг колёс. Только позже их раздумья оборачивались азартом и бунты легко входили в их жизнь колоннами. Всё-таки Ричард был слишком далёк от уличного бунта, чтобы впустить его в своё сердце. Это проводило невидимую, но четкую черту между ним и другими выходцами из Ист-Энда.
Скоро Ричард добрался домой, в весь копоти и машинном масле. Мать пронзила его взглядом хозяйки, которая готовится отчитать недобросовестного квартиранта. Ричард мгновенно почувствовал себя чужим в собственном доме. Его запястья сжимались в напряжении. Он молча вешал верхнюю одежду на крючки, улавливая боковым зрением неподвижную каменную фигуру матери. Картер не решался взглянуть ей в глаза, а она продолжала смотреть прямо на него, ожидая объяснений. В этом мучительном молчании Ричард прошел на кухню. Не обнаружив брата, Картер догадался, что он уже спит. Мать с силой поставила тарелку с остывшим супом на стол, чуть не разбив её: «Где ты был?» — Хелен всматривалась в лицо сына. Она замечала странный и пугающий шок в его отрешенном взгляде, видела настораживающую дрожь и от этого злилась на него ещё сильнее.
Ричард опустил взгляд в тарелку и тихо произнёс: «Я был на Кейбл-стрит…помогал останавливать фашистов».
Хелен с пренебрежением сказала: «Я думала, что вырастила достойного джентльмена, а вышел дебошир и хулиган…портовая крыса. Не таким я тебя растила. О жидах с Кейбл-стрит ты позаботился, но рискнул нашим жильём. О нас ты подумал? Благородный рыцарь, ничего не скажешь».
Ричард, привыкший к ледяному укору матери, не пытался ей перечить. Он знал, что её не переубедить, и просто ждал, когда она закончит жестокий выговор.
После ужина Хелен ходила по дому и выключала везде свет, готовясь ко сну. Комнаты одна за другой погружались в ночную темноту. Ричард украдкой прошел в гостиную, чтобы услышать по радио о последствиях уличного боя. Из радиоприёмника доносился монотонный голос диктора: «Говорит Лондон. Экстренный выпуск новостей Би-би-си. Сегодня на Кейбл-стрит произошли серьёзные нарушения общественного порядка. Радикально настроенные манифестанты возвели баррикаду из коммерческого транспорта и заблокировали путь колоннам фашистов, проводивших санкционированное шествие. Протестанты совершили нападение на сотрудников конной полиции. В целях предотвращения дальнейшего насилия комиссар полиции сэр Филип Гейм распорядился отменить марш и направить колонны в сторону Гайд-парка. В настоящий момент Кейбл-стрит находится под контролем Скотленд-Ярда. Сообщается о задержании ста пятидесяти человек и ранении нескольких констеблей. Среди гражданского населения серьёзно пострадавших нет».
Ричард предполагал, что антифашисты будут выставлены хулиганами, но настолько наглой лжи о гражданских жертвах он не ожидал. Картер тут же выключил радио и пошел спать. Всю следующую неделю он оглядывался на каждый шорох, опасаясь ареста, но всё же, когда заводчане в цеху обсуждали его баррикаду и размышляли о том, кто мог бы оказаться её автором, Ричард тайно гордился собой.
Глава 4
Ноябрьским воскресным утром 1936 года Томас, как всегда, едва заправив кровать, лениво потянулся и открыл новую часть любимой истории о пиратах, новинку — "Удачи капитала Блада". Вслушиваясь в шум проливного дождя и завывания ветра за окном, мальчик с ещё большим задором думал о том, что всё это холодное утро просидит в теплой постели за бестселлером, тем более, таким ожидаемым. Читать о враче, ставшем пиратом, Томас любил уже давно: он помнил арест Питера Блада за помощь раненому мятежнику, ссылку на Барбадос, дерзкий побег, череду побед и приключений, родную и жизнеутверждающую. Теперь он ожидал узнать об очередных триумфах благородного пирата, однако сейчас в привычной светлой истории стало все больше черных пятен, больше цинизма, иронии и незнакомой чужеватой желчи. Картер-младший закутался в одеяло, чтобы вернуть себе былой уют, чем окончательно разворошил кровать. Он вцепился в книгу, суматошно читал страницу за страницей, грубо шелестя ими в попытках узнать в этой истории свою родную диковатую сказку. Теперь он уже дошел до самого страшного момента, в котором Капитан Блад пытался выкупить из ужасающего рабства на Тортуге младшего брата своего друга, Натаниэля Хагторпа. Юноша был истощён, сломлен и очень тяжело болен. Французский плантатор согласился продать его за огромные деньги лишь потому, что знал — парень скоро умрёт и проку от него больше не будет. Бладу удалось освободить юношу, но почти сразу после обретения воли Натаниэль действительно погиб.
Томас с негодованием захлопнул книгу. Его сердце билось сильнее, в носу щипало и покалывало. Ком застыл в горле мальчика, а в его глазах на пару мгновений показались слёзы. Томас подскочил с постели, стал беспокойно наворачивать круги по комнате и размахивать руками, размышляя о прочитанном: "Да зачем он умер? Для чего это было? Что этим до нас хотел донести автор? Да, конечно, Блад снова добился своего, но нет! Это уже совсем другая история. Где же веселье? Где счастье, радость? Одна черная тоска. Нет! Так нельзя. Зачем такое добавлять в мою любимую вещь? В мою!" — подумал Томас — "Да ведь она и не моя вовсе...жаль. А была бы моя воля, я бы всё сделал не так. Сделал бы по-своему!" — мальчик успокоился и перестал суетиться — "А это мысль. Что мешает мне написать что-то своё? Кто мне запретит? О! Это будет вещь! И там всё обязательно хорошо закончится". Томас резво уселся за письменный стол, достал из ящика чистый, нетронутый блокнот и стал записывать туда без разбора все свои идеи — "Ну, что ж" — задумался он — "Теперь я — автор и должен сделать историю интересной не только для меня, но и для читателя. А моими первыми и самыми главными читателями будут, конечно, Уилл и Рич. Нужно, чтобы им всё очень понравилось. Что я добавлю для Уилл? Наверное, главной героиней будет крутая девчонка, похожая на неё. А для Рича я сделаю так, что наука будет играть важную роль в сюжете". Некоторое время Томас, не прекращая, писал. Мысли волнами синих чернил ложились на бумагу. Младший Картер строчил так быстро, что почерк его то вздымался, то проваливался, становился то аккуратным, то совершенно неразборчивым. Наконец, выбившись немного из сил, Томас оторвал руку от блокнота, встряхнул её и побежал вниз по лестнице, чтобы поделиться идеями с братом. Ричард тем временем уже успел сварить овсяную кашу и накрыть на стол. Горячий ароматный завтрак стоял на скатерти в голубую клеточку, на кухне слышалось знакомое журчание воды и невзначай лязгало железо — старший Картер тщательно мыл кастрюлю, он почти полностью покрыл её мыльной пеной и в полусне наслаждался успокаивающим процессом очищения. Ричард утомлённо улыбался, слегка потирал глаза запястьем, вслушиваясь в бодрый топот младшего брата.
— Овсянка на столе, сахар я добавил.
Томас, наконец, влетел на кухню как фурия и стал уплетать завтрак, параллельно болтая. — Ричард, я такое задумал! Такое придумал, это что-то с чем-то.
Ричард спокойно присел за стол, облокотился головой на руку и взглянул брату в глаза — что ты опять затеваешь, Томас? — он произнёс это шутя, но его тон оставался твердым. Ричард, был ещё без сил и очевидно оправлялся от изнурительной субботней смены. Темные синяки под глазами, казалось, уже давно не сходили с его лица. И всё же юноша изо всех сил старался проснуться, чтобы выслушать Томаса внимательно. Томас глубоко вздохнул, чтобы собраться с мыслями, самонадеянно и вместе с тем смущённо улыбнулся. Он весело пробарабанил пальцами по столу, будто сыграл на пианино несколько нот подряд, опустил глаза куда-то на пол, а после сделал в сторону брата неожиданный рывок, почти ложась торсом на стол — Я решил написать собственную книгу так, как этого хочу я. Чтобы в ней все было для меня родным — Томас смотрел Ричарду прямо в глаза с таким напором и азартом, что на миг ввел его в утреннее замешательство, которое бывает если резким движением вырвать человека из неги полусна. Томас добродушно улыбнулся и продолжил – О! Там будет всё самое крутое. Во-первых, главной героиней будет отважная пиратка Уиллсон, да, и она будет бороться со злобным охотником на пиратов по фамилии Киллигрю, да-да, как наш сборщик ренты! Хм, а что же ещё... Она захватит торговый корабль с его командой и займет место очаровательного капитана Томпсона, которого решит сделать своим главным напарником. И с помощью этой команды она будет искать легендарный блуждающий остров, чтобы забрать с него мистические сокровища...
Ричард немного оживился, отхлебнул бодрящий кофе и с увлечением сказал — Кстати о блуждающих островах. Ты наверняка знаешь о том, что летающие корабли, которые внезапно появляются над водой и бесследно исчезают — это просто оптическое явление. Мираж может появиться, когда из-за преломления света далёкие суда на горизонте многократно искажаются, принимая причудливые формы, а иногда и парящие в воздухе. Это...
— Фата-моргана? — с нетерпением спросил Томас.
— Именно. Так вот, с островами работает то же самое.
Томас сверкнул глазами и резко встал со стула — Точно! Спасибо за идею, Рич, я это добавлю!
Рич удивлённо вскинул брови — Серьёзно? Я думал, ты не любишь такое...ну...знаешь, когда волшебство разрушается о реальность. Это я рассказал потому, что к слову пришлось, для расширения кругозора.
— Никакого разрушения не будет, Рич, от этого история станет только сильнее, вот увидишь! Тем более, тебе это точно понравится. Так, что жди. А ещё там будет герой...Роберт! Он будет великим учёным, обгонит свое время, но необразованные люди посчитают его колдуном и решат казнить...повесить — Томас выдвинул вперёд руки и широко расставил пальцы, пытаясь удивить брата умением нагонять жуть.
Кажется, Ричард действительно испытал странное тревожное чувство, но вовсе не из-за экспрессии Томми. Его зрачки резко сузились, а лицо приняло беспокойное выражение — Томас — голос старшего звучал меланхолично и отстранённо — Не ожидал, что у тебя будет такой мрачный опус...то есть, в этом есть смысл. Во времена, когда "книжные" пираты бороздили моря, колдовство считалось преступлением против государства, фелонией, за него действительно вешали, в не сжигали, но..." — ладонь Ричарда незаметно для него самого легла на его крепкую шею. Когда он дотронулся до неё, тут же отнял руку, будто обжёгся. Теперь стеклянный и холодный взгляд старшего был обращен в пустоту.
Томас почувствовал это звенящее напряжение и тут же воскликнул — Но его, конечно, спасут Уиллоу и Томпсон. Они его вызволят и возьмут к себе в команду. И он не умрёт! Слышишь? Не делай такой грустный вид. Я должен был сразу сказать это! Он не умрёт! Я даже не думал его убивать! Он хороший, положительный, очень положительный, он будет счастлив! — Томас с ярким и наивным участием сверлил взглядом Ричарда и ждал, когда на его лице появится улыбка.
Ричард приподнял уголки губ и вдруг снова стал совершенно спокойным — Да понял я, понял, он будет жив и счастлив, это замечательно, а ты давай овсянку ешь, а то остынет — старший взял небольшую паузу и продолжил — если что, ты смело можешь показывать мне свои работы, я постараюсь выделять на это достаточно времени и буду читать всё вдумчиво.
— Спасибо, Рич, я знал, что тебе не всё равно! — весело ответил Томас и, наконец, положил в рот последнюю ложку овсянки.
После завтрака он принялся за работу. Ещё долго он почти не вставал из-за письменного стола, писал свой первый черновик старательно, придумывая события и сцены на ходу. В какой-то момент рука Картера-младшего, казалось, уже совсем отнялась от беспрерывного письма. Томас не жалел сил, он знал, что в этот день к ним в гости придёт Уиллоу и ему не терпелось показать ей свою рукопись.
Скоро послышались тяжелые удары в дверь — Бэзил как всегда — подумал Том. Браун также должен был явиться к Картерам. Снизу уже доносились разговоры, быстрые шаги, и Том незамедлительно присоединился к старшим. Бэзил успел удобно устроиться на диване, положив щиколотку одной ноги на колено другой. Ричард позвякивал чашками, вычищенными до блеска, и заваривал черный чай.
— Здорова, малец — вальяжно произнёс Бэзил, взглянув на Томаса — Смотри, сегодня я с гостинцами, а то всё вы меня кормите, а я вас нет — Браун достал корзинку, развернул полотенце и показал Тому печенье в виде звёздочек с разноцветными карамельными сердцевинами — Да-да, это песочное печенье с расплавленными леденцами. А ещё я добавил туда лимонную кислоту, да побольше, так кислее.
— Ты готовишь, Бэзил? — с изумлением спросил Томас.
— Приходится. Отец не выносит готовку.
Ричард, вернувшись с кухни, стал аккуратно расставлять чай с бергамотом на столе. На каждом чайном блюдце он оставил ложечку и положил по куску сахара.
— Как в ресторане! — улыбнулся Бэзил.
Парни болтали, ели, пили чай. Сейчас все они ощущали неприятный гнёт предвкушения новой рабочей недели, а потому беседа их была интенсивной и сумбурной. Юноши скакали с темы на тему. В какой-то момент речь зашла о накоплениях. Ричард рассказал, что копит на новую бытовую технику, Томас признался, что готов потратить накопления на какой-нибудь приключенческий журнал, а Бэзил стал вслух мечтать о мотоцикле: «Я уже договорился с владельцем потрепанного BSA…Кто бы что ни говорил, а BSA — это мощь. Это прозвучит сентиментально, но этот конкретный мотоцикл просто создан для меня. Когда я увидел его у знакомого, сразу решил, что этот мотоцикл должен называться женским именем. Я просто взглянул и понял, что это — Брунгильда. Этот низкий руль, этот дерзкий взгляд круглой фары…Брунгильда такая черная, лакированная. Поцарапанная, правда, кое-где, но ничего, я её приведу в порядок, я буду хорошо с ней обращаться, возиться буду» — Бэзил с озорством откусил печенье и мечтательно продолжил — «Жди меня, моя Брунгильда, скоро я тебя заберу».
— Мотоцикл — это так круто! — восхитился Томас.
Бэзил шутливо толкнул мальчишку локтем и, подмигнув, прошептал ему на ухо так, чтобы Ричард не услышал — Если хочешь, я прокачу тебя, малой.
Томас почувствовал себя избранным, будто его приняли в общество «взрослых бунтарей».
— Я всё слышу, Бэзил — строго произнёс Ричард, сложив руки на груди — Томас с тобой на мотоцикл не сядет. И вообще не сядет. Только через мой труп. Ты вообще знаешь, что у BSA слабые тормоза? А что насчет трехступенчатой коробки передач и цементации сталей? Ты знаешь, что это приводит к поломке зубьев шестерен? А быстрый износ шлицев сцепления? К тому же, если резко пинать кикстартер вместо плавного зацепления зубьев, первые два зуба на шестерне вечно ломаются под нагрузкой коленвала. В общем, на этот агрегат я Томаса не пущу, особенно с тобой.
— Почему это? Что со мной не так? Что-то не нравится? — Бэзил подбоченился и злобно посмотрел на Ричарда — Ну, скажи!
— Ты импульсивный, Бэзил, а байкер должен быть спокоен как скала, должен внимательно сечь всё — Ричард выдохнул с серьёзной мутной тоской — ты следи за торможением, и за дорогой следи.
Бэзил по-доброму усмехнулся — Ты нянчишься со мной, как с Томасом, что ли?
Ричард резко отвернулся и сурово, глухо пробурчал — Я не собираюсь соскребать тебя с асфальта, вот и всё.
В воздухе повисла угрюмая пауза.
Вдруг раздалась быстрая отрывистая череда негромких стуков.
— Уилл! Наверное, это она, я гляну и открою! — весело протараторил Том и побежал к двери. Он шустро распахнул её и радостно поприветствовал подругу — Уилл, Уилл! Я так долго тебя ждал, так долго, ты бы знала! У меня для тебя прекрасная новость. Я теперь, вроде как, — Томас резко сменил тон на более скромный — стал писателем.
Картер-младший потянул Уиллоу на диван у камина. В это время, переглянувшись, Ричард и Бэзил ушли на кухню и стали сидеть там, говоря о чём-то своём. В гостиной тихо потрескивали дрова, приятный жар огня создавал особое уютное настроение.
— Пойдём, я прочитаю тебе свою историю, а ты оценишь! — радостно произнёс Томас.
«У меня нет выбора, да?» — съязвила Уиллоу, ехидно ухмыльнувшись. Томас же с нетерпением достал блокнот и, глубоко вдохнув перед долгим рассказом, начал читать.
«Давным-давно, когда бравые пираты господствовали на море, мир потрясли разбои, грабежи. Скоро на пиратов открылась охота. В море и на земле пираты преследовались и отправлялись на виселицу в доках Уоппинга, под натиском грозного охотника на пиратов — Киллигрю. Он был невысок, ходил четко, его жестокий взгляд, монотонно как часы ходил во все стороны. Киллигрю оглядывал закоулки Уоппинга в поисках отважной и неуловимой пиратки: "Проныра-Уиллсон! Выходи, ты не сможешь вечно прятаться от правосудия". Уиллсон едва сдерживала смех, прячась за мешками с товаром. Однако скоро охотник разрушил её убежище длинной тростью.
— От меня не скрыться! Тебе суждено умереть, таков закон.
Уиллоу сбила Киллигрю с ног, а потом запрыгнула на другую гору мешков и по ней вбежала на пологую крышу пиратского паба, а с неё прыгнула на крышу повыше. Киллигрю яростно бросился за ней, достав шпагу — «Будь уверена в том, что восторжествует порядок, а это несовместимо с твоей жизнью». Скоро он оказался совсем близко к ней. Она хитро улыбнулась и со скрипом вынула шпагу — Никто не знает, сколько мне отмерено. Но если я всё ещё здесь, это для чего-нибудь нужно. Может, чтобы ты не смог выслужиться, Киллигрю!
Давние враги скрестили шпаги и со звоном ударяли их друг о друга. Бум! Бац! Бах! Когда, наконец, Уиллсон как следует утомила Киллигрю, она рывком бросилась в сторону отплывающего корабля. Судно было совсем близко к портовым домикам, так что Уиллсон легко смогла зацепиться рукой за мачту и тихо проскользнуть по ней на борт торгового судна. Киллигрю рванул за ней, но сил не хватило, и он с выражением скорбной печали упал в воду. Уиллсон надменно махнула ему рукой — Прощай, Киллигрю, может быть, повезёт в следующий раз…
С уст охотника сорвалось лишь бульканье. Киллигрю плохо умел плавать, а потому с большим трудом удерживал нос над поверхностью, не то, что рот. Конечно, он не утонул. Подкрепление, которого он ждал, догоняя Уиллсон, подоспело и его вытащили из воды. Однако, корабль уже уплыл.
На корабле Уиллсон времени не теряла. Снова спрятавшись, она оценила обстановку. Она увидела очаровательного капитана и его команду. Уиллсон отрезала шпагой один из канатов и схватилась за него, задавая ему направление. Первым делом она утянула за собой несколько моряков и привязала их к мачте. Они и моргнуть не успели, как оказались в плену пиратки Уиллсон. Но капитан Томпсон был не так прост. Он решил сразиться с отважной пираткой — Дерись со мной в честной борьбе, Проныра-Уиллсон, гроза морей!
— Надо же — надменно рассмеялась Уиллсон — Ты что выучил все мои «титулы»? Или только эти?
— Только эти — смущённо ответил Томпсон, глядя на красивую храбрую морскую разбойницу с выжженными на солнце темными волосами, которые от этого казались кое-где сероватыми. Он глядел на неё и понимал, что у неё самые необыкновенные глаза, серые как английские туманы холодных пустошей и дождливые летние вечера.
— Не бойся, я тебя просвещу — смеялась она, скользя шпагой по его шпаге — Я ещё и Уиллсон-Плутовка, Уиллсон-Бесовка, Уиллсон-Чертовка и сердец воровка.
После они прыгали со шпагами по всей палубе. Дерево скрипело, каждый шаг отдавал в такт завывания ветра. Вдруг Томпсон сделал резкий выпад и повалил девицу на палубу, и даже хотел подать ей руку, но та мгновенно вскочила, съязвив — А ты сильный соперник, дерёшься почти как пиратка.
— Ты тоже! Так они настороженно и в готовности напасть ходили кругами, глядя друг на друга. Никто так и не решался пронзить другого. Внезапно порыв ветра снёс с головы Томпсона треуголку. Уиллсон резко вытянула руку и, поймав шляпу, с размаху ударила капитана коленом в грудь. Когда уже тот был на лопатках, она гордо надела черную шляпу.
— Это было легко. Пусть не так легко, как обычно. Теперь я ваш капитан и вы будете повиноваться мне. Если кто забыл, как меня зовут, спросите у этого симпатяги. Он точно запомнил.
Томпсон почему-то не сильно расстроился от того, что Уиллсон захватила его корабль. Тем более, она назвала его симпатичным, что аннулировало всю горечь. Смотря в её озорные серые глаза, он чувствовал в ней родственную душу и не в силах был злиться на неё. Уиллсон расхаживала по палубе и произносила — Так уж вышло, что свой предыдущий корабль я угробила. Но это — неважно, наша с вами цель — Блуждающий туманный остров, на котором, по легенде, хранятся такие сокровища, что, если раздать каждому из вас по крупице от них, вы будете жить безбедно десятилетиями. Этот волшебный остров перемещается и его расположение нельзя угадать, не обладая смекалкой, силой воли и тайными знаниями...Вы должны помочь мне достать из темницы одного знающего человека...Роберта, его окрестили колдуном. Скоро его повесят, так что нам надо успеть вытащить его немедленно, до заката. Только он может подсказать нам, где искать остров.
Так, корабль поплыл к другой стороне берега королевства. Но вдруг он попал в ужасный шторм, Уиллсон держалась храбро, но огромная волна чуть не утянула её за борт. Неожиданно отважный Томпсон подхватил её на руки и спас. И она крепко-крепко обняла его за это.
После шторма корабль продолжил путь. Уиллсон затеяла беседу —Как тебя звать?
— Томпсон.
— Ясно... Томпсон, как ты считаешь, как мне им приказать к себе обращаться? Какой из "титулов" мне больше идёт?
— Мне кажется, ты хитрая и беззаботная, такая лёгкая и хлёсткая одновременно. Думаю, Уиллсон-Плутовка лучший "титул".
Уиллсон воскликнула — Неправильно! Ты должен был сказать, что все "титулы" мне одинаково идут! Ты хочешь, чтобы я тебя уволила?
— Нет! ... Идут, идут, все идут!
— Да я пошутила. Куда же я тебя дену такого красивого? Ты мне сразу понравился — Она сказала это томным низким и тягучим голосом — Ты моя птичка — Уиллсон провела пальцем по подбородку Томпсона — Скажи «арр»!
Томпсон покраснел как помидор и произнёс — «арр» — с улыбкой.
Вот, постепенно на горизонте виднелась старая башня, охраняемая вдоль и поперёк. Именно в ней был закрыт осуждённый.
Бравые пираты вступили в ожесточенную схватку с охраной. Основную часть стражников взяли на себя Томпсон и Уиллсон. Так, получив незначительные ранения : царапины и ссадины, команда взобралась по закруглённой лестнице вверх и вызволила узника.
Смуглый осуждённый с мудрыми глазами гордо встал, кивнул, осуществив умеренный поклон — Спасибо, благородные путники. Теперь я смогу вернуться к жене и детям.
— Не так быстро! — сказала Уиллсон — мы не против, но вытащили тебя не просто так. Ты должен рассчитать точное расположение Блуждающего туманного острова.
— Легенды?
— Нет! Это не легенда. Кому, если вам, колдуну, не знать? Тем более, я видела его сама, видела, как он появился и исчез, когда я была ещё ребенком...с тех пор я странствую и ищу его все эти годы...
— Что ж — узник пожал плечами — Я у вас в долгу, если бы не вы, у меня бы даже не было шанса снова увидеть семью. Только я не колдун, а исследователь...
— Мне это всё равно. Колдун, не колдун, хоть кем назови, а ты точно должен знать об этих островах всё!
Так Роберт присоединился к команде. Вновь увидев мир: цветы, деревья, море, Роберт ахнул: "Размышляя о казни, я пытался вспомнить всё это так красочно, как смогу, чтобы почти ощутить настоящую жизнь, воспроизвести в голове семью, чтобы отдаленно почувствовать их присутствие и услышать их голоса...вспомнить шелест листвы и шум моря, но реальность незаменима, все эти думы в темнице — совсем не то...и всё не то, когда страшно оставить родных, оставить неизведанный мир, необъятный и неизвестный".
Роберт предупредил, что идти в море теперь небезопасно и нужно подождать. Кстати, у Роберта было много детей. Каждого из них он знал досконально, хранил память о каждой мелочи из жизни их семьи. Ни что, касающиеся его родных не ускользало от него. Кроме того, он до безумства любил красавицу-жену, которую называл своим ангелом.
Команда ещё долго ждала должной погоды. Только к утру пираты отправились в путь. Однако, пока они ждали, по их следам отправился корабль Киллигрю.
— Я убеждён в том, что — он высоко вскинул брови, не меняя серьёзного выражения лица — Чертовка-Уиллсон не сможет избегать казни вечно, ничто не вечно.
Вдруг, Киллигрю, гонимый порывом ветра, почти сравнялся с кораблём Уиллсон. По упавшей балке охотник с подчинёнными вошёл на борт.
И снова началась ожесточенная борьба. В очередной раз схлестнулись шпаги, и вновь храбрые пираты одерживали верх. Вдруг над головой Роберта пронеслась сабля, холодное железо чуть не лишило его жизни и в этот пограничный миг он понял, что осознал нечто волшебное, такое, о чем ему хотелось бы рассказать всему миру. Тогда к нему будто вернулись силы, и он на воле к победе отбился от нападающих, конечно, не без помощи Томпсона. Уиллсон же снова сражалась с Киллигрю. Храбрая пиратка шустро выбила у него из рук шпагу и повалила на лопатки, ловко связав его по руки и ноги. Всех охотников, включая пленного Киллигрю пираты кинули в трюм, а сами хотели было продолжать путь, как вдруг в тумане им явился остров.
— Ну, вот! Зря мы взяли тебя в команду, Роберт, остров сам нашел нас — ворчала Уиллсон.
— Так уж зря? — спросил Роберт — Ну, ну...
— Что ты хочешь этим сказать?
— Вы никогда не сможете высадиться на этот остров, потому что его нет. Это только мираж, иллюзия. Я осознал это, когда боролся за жизнь и взглянул на солнце. Ведь вода отражает всё иначе, а потоки воздуха немного искажают его. Морские ветры и воды заставляют далёкие суда и острова отражаться в неожиданных местах. Иногда кажется, что они парят в воздухе. На деле это — просто корабли и острова за много миль отсюда...
— Нет! — воскликнула Уиллсон — Нет! Не может этого быть!
Уиллсон направила корабль прямо на остров — Нет, я не верю... Я так долго к этому шла, я мечтала об этом всю жизнь... С детства... Нет, я вижу этот остров своими глазами! Мои глаза не могут обмануть меня...
Повисла гнетущая тишина. Корабль приближался к острову, но тот постепенно отдалялся, белел, растворялся в светлой дымке.
Уиллсон упала лбом на штурвал: «Я никогда не верила в чудеса...я никогда не верила сказкам. Но это я видела своими глазами. Это было то единственное светлое и таинственное, волшебное, во что я могла поверить...А теперь, как оказалось, того единственного волшебного, что было в моей жизни...и того нет? Столько денег, столько грабежей и ни одного волшебного острова даже в моих мечтах...вся земля теперь приземлённая» — голос Уиллсон звучал по-особенному грустно.
Томпсон приобнял её за плечи и ласково сказал — В этом есть кое-что волшебное, Уиллсон. Подумай, отправилась бы ты в странствия по морям, если бы не этот мираж? Стала бы пираткой? И, наконец, встретила бы всех нас? Даже если это не волшебная земля, а обычный маленький остров за тысячи миль, разве не чудесно, что именно он привел тебя в здесь и сейчас? В этом, кажется, тоже есть что-то особенное, возвышенное. Это — судьба.
Уиллсон крепко обняла Томпсона и краем глаза глядела в морскую спокойную даль. Там вдали не было ничего, остров уже совсем рассеялся. Теперь осталось только то, что было на корабле.
Команда была распущена. Роберт вернулся к семье, обнял жену, детей, все они плакали и смеялись от счастья. Томпсон и Уиллсон поженились и у них тоже была прекрасная семья. И пусть мир морских странствий был разрушен, частичка его породила их новую жизнь, земную».
Закончив свой рассказ, Томас прижал к себе блокнот, держал его крепко, не жалея подушечек пальцев, и пристально смотрел в глаза Уиллоу. Он искал в них одобрения, но не нашёл. С губ девочки сорвался шквалистый, но тихий, сдерживаемый смех.
— Шортики! Боже что это?
— Тебе не нравится? — голос Томаса переменился, он будто поблек и утратил звонкость.
Уиллоу утирала слёзы от смеха — Это же для совсем детей, да? — она села в уверенную основательную позу и продолжила — Ну, Роберта этого посадили за ум…
— Так действительно могло быть! — парировал Томас с особой беспомощностью.
— И почему эта Уиллсон в одиночку как по щелчку пальцев всех побеждает? Что за трюки с верёвками и канатами? Как она мгновенно всех связала?
— Она же опытная пиратка, к тому же, возможны допущения…
— И почему у тебя пиратка-то такая сопливая? Она вся из себя дерзкая, а на деле бросается на шею какому-то проходимцу!
— Он не проходимец, он смелый и сильный капитан! И очень добрый. А ещё красивый! — Томас продолжал отчаянное сопротивление, но Уиллоу не давала ему и шанса.
— Да где он смелый и сильный? Команду свою он не защитил, отдал ей. Какой из него лидер? И почему Уиллсон в него влюбилась? Потому что он симпатичный? Забавный? Этого недостаточно! И потом…Ради того, чтобы найти остров надо было обязательно этого конкретного Роберта вызволять? Столько мороки с ним было! А зачем?
Томас опешил. Он положил блокнот на колени и выставил лоб вперед — Ну как ты не понимаешь, Уилл? Это же именно он развеял миф, пролил свет на реальность!
— И почему эта Уиллсон распустила нюни в конце? Если бы я была на её месте, я бы рвала и метала, я была бы в ярости! А она плачется в плечо какому-то парню, тем более такому странному! Что он за капитан, если обнимает свою захватчицу?
— Но Уилл…всем нужны объятия…
— Птичка, скажи «арр»! «Птичка»! Почему не «Ты — мой морской гад»? Было бы и то лучше.
— Гад — это как-то грубо…
— А эта одержимость островом? Серьёзно? Это какой-то бред. Неужели всё её пиратство было только погоней за ним? Иначе мне непонятно, почему она ушла из странствий и стала жить «земной» жизнью! Подумаешь, остров рассеялся…пора повзрослеть — голос Уиллоу звучал так твёрдо и жестко, как натянутая струна.
Томас почувствовал, будто что-то внутри него переменилось, потерялось, исчезло. Он ощущал, будто невидимая тонкая бритва царапает его сердце. Мальчик был весь охвачен каким-то импульсом, вскочил с дивана и с горечью бросил блокнот в камин. Томас отвернулся от Уиллоу, чтобы та не увидела, что он совсем раскраснелся от стыда. Картер-младший старался не подать виду, скрыть обиду и боль. Он весь неестественно напряг мышцы и встал, как статуя лицом к лестнице. Дышать Томас старался так, чтобы Уиллоу не смогла понять всей его душевной печали.
Уиллоу не знала, встать ей, или продолжить сидеть, уйти или остаться, смолчать или утешить. Она не могла подобрать слов, ни одна связная мысль не шла к ней в голову, кроме осознания: она, кажется, испачкала чью-то наивность. Уиллоу медленно и нерешительно встала, выставила руку, чтобы положить её на плечо Тома, но тот отстранился — Ты права, Уилл — начал мальчик — Пора повзрослеть… — Уиллоу услышала знакомое тихое шмыгенье, но оно вдруг показалось ей чужим, подавленным, тайным. В нём отразилось так много горечи и стыда, будто грусть была крамольной, неправильной, и её следовало бы скрыть.
Этой закрытости Уиллоу никогда не замечала за Томасом. Он всегда был общительным, весёлым, шумным и живым, а теперь перед ней стоял мальчик, в котором будто что-то умерло.
— Нет — думала она — неужели из-за какой-то сказки он сломался? — Уиллоу долго смотрела в затылок Томасу и постепенно начинала понимать — Неужели он сломался из-за…меня?
Скоро Уиллоу ушла домой, так толком и не объяснившись с Томасом. Тот всю ночь не мог забыть её критики. Он вновь наворачивал круги, изредка поглядывая в окно. Вдруг снова какой-то порыв побудил его к действию, и он сел за письменный стол. Томас достал лист бумаги и стал выписывать собственные черты характера: «Что ж, я весёлый, добрый, смелый, верный друг… А ещё я неловкий, наивный, ведомый, эмоциональный и какой-то несерьёзный… — Томас пристально глядел на столбцы с плюсами и минусами — Да уж, юноша из меня не вау. То ли дело Рич… Он серьёзный, основательный, работящий…Он-то явно настоящий мужчина, а я? Ну какой из меня мужчина? Я какой-то…незрелый. Теперь понятно, почему Уилл со мной так строга…наверное, я ей надоел совсем со своими пиратами и… — В этот миг Томасу стало больно от этих мыслей — Всё! С этой минуты, с этой секунды я — новый мужчина! — мальчик взял перьевую ручку и грубо зачеркнул большую часть черт. Далее он выписал черты Ричарда и Уиллоу и стал стрелочками показывать, как он вставит их на место своих невыгодных — «Нет, наивным я не буду. Буду прожжённым, как Уилл. Неловким не буду, буду уставшим и серьёзным, как Рич. Ведомым не буду, стану независимым, как они оба».
С тяжестью приняв на себя эту роль, Томас стал грустно собирать все любимые приключенческие книги и журналы — Новый Томас читает только газеты про какой-нибудь фондовый рынок или криминал… — Томас с осторожностью положил в коробку любимые истории: «Ураган над Ямайкой», «Ласточки и амазонки», «Фортуна капитана Блада», вслед за ними отправилась и мрачная новинка — «Удачи капитана Блада». Сверху Томас разместил журналы «Adventure» с историями о диких землях, «The Rover», известный благодаря британскому Тарзану, Моргану Могучему, «The Wizard», повествующий о спортивных достижениях и военных подвигах и «TheSkipper», журнал о ковбоях и шпионах, его читали в основном из-за историй про Улыбающегося бродягу и Капитана Зума. Все эти невероятные миры, все тайны и испытания, отражённые в книгах и журналах, Томас, казалось, до конца решился оторвать от своего сердца.
Тем временем Уиллоу в полумраке, в секрете от тётки воровала из ящика дефицитные свечи. Ветхий деревянный пол слегка поскрипывал в ночной тишине. Раздался глухой неприятный визг несмазанного железа, благодаря которому открывался ящик. Было слышно, как тётка перевернулась на старом жестком матрасе. Уиллоу оцепенела. Дождавшись, когда тётка снова уляжется в стабильную позу, девочка стащила свечи и, крадучись, направилась в отделённый стенкой угол, который считала своей «комнатой». Она с опаской зажгла шипящую спичку и передала огонёк на фитиль кривой, видавшей виды свечи, от которой не осталось почти ничего. Прихватив старую мятую газету, за неимением приличной бумаги для черновиков, Уиллоу принялась писать. Почти не дыша, боясь издать малейший шорох, она переносила на сероватую газетную бумагу всё то, что рассказал ей Томас. Многое она не помнила дословно, но изо всех сил старалась напрячь память, чтобы достать из её «картотеки» все образы и смыслы, которые неумелая рука юного автора поместила в сожжённый блокнот. Почерк Уиллоу был просто чудовищным, а её ленивые руки не были привычны к письму. В школу она ходила через раз, а если и ходила, никогда не присутствовала там всем своим естеством, как настоящая уличная бунтарка. Однако в этот миг дерзкая Уиллоу была готова исписать тысячи газетных листов и потратить тысячи ночей, если бы это требовалось: «Какой обидчивый! Бросил работу в камин — а мне теперь ночь не спать из-за этого» — Уиллоу всё же сердилась на Томаса за этот странный шаг — «Неужели одного моего упрёка для него достаточно, чтобы кинуть свой труд в утиль?» — во время воссоздания сюжета Уиллоу стала замечать нарастающее напряжение, будто ей действительно больно, только она не понимала, отчего. В её душе нарастало страшное тревожное чувство: «А что, если его уже не вернуть? Что, если после этого он перестанет быть собой навсегда? Что, если это была не настоящая причина, а только последняя капля? Что если я годами подталкивала его к этому и теперь прежний он сломан? И у меня больше не будет…» — девочка долго пыталась понять, что именно в этой детской наивности она боится потерять, в её голове наступила звенящая пустота, которую прерывали лишь отголоски последнего разговора с Томасом. Ближе к утру Уиллоу дошла до финала. В этот миг она осознала, что некоторые строки ей не приходится вспоминать, они осели в её памяти очень прочно — «Это было то единственное светлое и таинственное, волшебное, во что я могла поверить...А теперь, как оказалось, того единственного волшебного, что было в моей жизни...и того нет? Столько денег, столько грабежей и ни одного волшебного острова даже в моих мечтах...вся земля теперь приземлённая» — Уиллоу внезапно подумала о том, что её «остров» рассеялся.
Когда девочка закончила писать, окончательно догорела свеча, фитилёк утонул в каплях растаявшего воска. Уже наступал пастельный блеклый рассвет. Уиллоу сложила в несколько раз газетные листы и поместила в сумку. Всё ещё очень тихо она прошла к ящику, чтобы вернуть на место догоревшую свечу — «Может, воск застынет, фитиль я поддену и будет не так заметно» — думала Уиллоу. Однако тётка всё же проснулась, услышала скрип — Ты что это лазаешь, где нельзя? — грубо крикнула она, подскочив с постели, своей здоровой рукой она толкнула племянницу в сторону и резко открыла ящик, тем самым разлила воск в свече — «Ах ты гадина…» — желчно и бесчувственно сказала она — «Будешь потом корячиться. Больше денег на свечи нет!» — женщина с наигранной язвительностью повернула голову вбок и сделала мерзкий издевательский, пограничный между весельем и уродливой насмешкой голос, который после резко сменился грубым и неотёсанным — «А ну, пшла вон! Глаза б мои тебя не видели! Чтоб тебя до вечера не было. Будешь зимними вечерами в темноте писать без света! Так тебе и надо, ослепни, мне-то что?» — Уиллоу собиралась, насупившись, она спешно нацепила старый чёрный картуз, который был ей очень велик. Тётка со всего маху швырнула в неё кастрюлю, которая ударилась об стену совсем рядом с головой девочки. Та даже не вздрогнула, даже не округлила глаза: «Обычное дело» — пронеслось в её голове — «Это даже не стоит моих мыслей» — Уиллоу юркнула за порог, после чего сердито показала кулак глухой, только что захлопнувшейся двери, тихо-тихо нашёптывая: «Будь ты проклята, стерва! Вот тебе, вот!»
Девочка отправилась к Картерам, которые тогда только начинали завтракать. Хелен ушла, чтобы снять мерки с соседки-заказчицы, Ричард уже был в дангари и в рабочей серой рубашке. Он немного торопился, поглядывал на часы и всё же заботливо положил Томасу больше каши, чем обычно и даже налил кофе, причем не камп-кофе, а настоящий, без цикория. Обычно такой кофе рабочие пили по случаю, но Картер-старший решил побаловать брата, который, как ему казалось, выглядел понуро: «Как там твой опус?» — с интересом спросил он. Томас тихо и потерянно произнёс: «Нужно всё переделать, убрал в долгий ящик» — теперь он решил говорить четко и строго, без лишних отступлений. Мальчик размышлял: «Пока у меня получается, из образа не вышел, может быть, останусь таким навсегда, и тогда Уилл меня признает, а Рич поймёт, какой я крутой». Ричард дипломатично ответил: «Что ж, книги требуют времени, когда напишешь — скажи» — старший обратил внимание на большую коробку под столом, наполненную книгами и журналами — «Зачем это ты их собрал?» — Ричард сел рядом и внимательно глядел на мальчика. Он заметил, что тот не смотрит ему в глаза, клюёт носом в тарелку, а его прежде звонкий голос совсем угас. Томас соврал: «Журналы я прочёл, перечитывал много раз, решил отдать. Книги я должен вернуть в библиотеку».
«Все сразу?» — подумал Ричард — «Не может быть. Что-то не то. И всё же, если он молчит, то молчит не просто так…» — старший Картер почувствовал, будто Томас становится тяжёлым и скрытным, как и он сам. «Может, это — взросление? Может так и должно быть? Дети становятся всё дальше…» — Ричард напряжённо опустил брови, размышляя об этом, после поставил на стол сахар — «Добавишь, если захочешь, я убегаю» — и поспешил на работу.
Томас остался совсем один. «Это плохо, наверное, что я наврал. Но что плохого случится с Ричем от этого? Нет, ему же только лучше, ему не придётся переживать обо мне и сюсюкаться со мной. У него есть свои проблемы и своя жизнь, наконец. Вот если бы я сказал, Рич бы сто процентов весь день думал об этом…Да, он бы точно долго не выкинул этого из головы. И разозлился бы на Уилл. А так он пошел на работу со спокойной душой…Всем лучше от того, что я смолчал» — Томас наивно полагал, что Ричард даже не догадывается о переломе в его душе — «К тому же, я скоро привыкну быть другим и забуду о том, кем был, и никогда не вспомню».
Чтобы отдать все книги, нужно было выйти пораньше. Томас взял огромную коробку и с трудом, держа её одной рукой, открыл дверь. За порогом стояла Уиллоу, неподвижно, как статуя.
«Ой!» — от неожиданности Томас отскочил — «Что ты здесь делаешь? Тем более, мы не должны быть здесь одни»
Уиллоу вскинула одну бровь и ехидно сказала — «Какая разница?» — увидев коробку с книгами, девочка спросила — «Куда это ты с ними собрался?»
— Сдам, больше они мне не нужны.
Томас попытался выйти из дома, но Уиллоу не давала ему этого сделать, загораживала проход руками и ногами — «Не нужны, значит. Ага-ага, ври больше» — девочка бесцеремонно вырвала из рук друга коробку и, чуть не сбив его с ног, вбежала в дом, а после и вверх по лестнице. К его комнате.
— Уилл, стой! Так нельзя!
Уиллоу даже не слушала его. Она вошла в комнату Томаса и стала расставлять книги по полкам. Томас вбежал за ней: «Уилл, я принял решение измениться, стать другим».
Уиллоу усмехнулась — Ты? Ты принял решение? Не смеши мой картуз, шортики, ты просто сдался! Как можно быть таким безвольным? С какого рожна ты должен сравнять себя с землёй только потому, что какая-то Уиллоу что-то сказала? А если я скажу, что жизнь — тлен, ты спрыгнешь с крыши?
Закончив раскладывать книги, девочка достала исписанные газетные листы — «Вот твоя история про пиратку. Я переписывала её всю ночь, всю ночь!»
Томас просветлел, он с трепетом взял листы и изумился: «Ты правда сделала это? Ты спасла эту историю, ты спасла моих пиратов! Но ведь история тебе не понравилась, она же детская, как ты говоришь».
Уиллоу подбоченилась и взглянула куда-то в сторону: «Ну, детская, да…А тебе самому сколько лет? Ты не обязан быть прожжённым и матёрым в свои тринадцать. Знаешь, иногда наивность — это даже хорошо, а детское — не значит менее ценное.
Насупившись, Уиллоу резко обняла Томаса, покраснела и ударила его в лоб поджатыми губами, пытаясь поцеловать, но так, чтобы он не обольщался — «Понял?» — раздражённо произнесла она.
Томас весь раскраснелся, сердце стучало быстро-быстро, а на душе стало совсем легко, будто вся печаль ушла. Мальчик почувствовал себя вправе быть настоящим. Он вцепился в подругу мертвой хваткой и восклицал: «Уилли, я всегда знал, что ты хорошая! Ты такая добрая! Ты такая милая! Пускай и колючая чуть-чуть».
Уиллоу пыталась немедленно прекратить это сюсюканье: «То, что я тебя обняла разок и всё такое не означает, что на мне и дальше можно виснуть. Всё. Хватит с тебя».
Томас отошел от неё к окну: «Мать скоро вернётся. Если она увидит тебя здесь, ой, что будет! Сколько всего она надумает…» — Томас быстро вывел её из дома, осыпая попутно благодарностями.
Уилл переступила порог, и они стали прощаться.
— Если тебе что-то будет нужно, я всё сделаю, я на всё готов, что угодно отдам — говорил Томас. Он был так признателен подруге за спасение истории, что не мог сдержаться. Его переполняла благодарность, и он хотел срочно сделать для Уиллоу что-нибудь хорошее.
— Ничего мне не надо — гордо отрезала Уиллоу, задрав нос. После она ловко запрыгнула на медленный грузовичок, какие часто разъезжали по Беконтри, зацепилась рукой за его кузов, свесив одну ногу над дорогой и так поехала — Давай! — свободной рукой она сняла картуз и широко помахала им Томасу.
Томас помахал ей в ответ. Теперь, когда ему не нужно было нести книги, он понял, что до выхода в школу осталось немного времени.
Мальчик подошел к зеркалу в своей комнате и стал укладывать волосы. Он решил изменить в себе что-то в знак новой светлой перемены в его душе. Каждый раз «мыс вдовы» не вписывался в прическу, делал её неаккуратной. Когда он делал левый пробор, мыс выбивался справа, когда правый — слева. Он попробовал сделать по центру, но получилось два тонких треугольника, которые выглядели просто смешно. Наконец, он решил зачесать их назад: «Я — прямо-таки граф» — гордо думал он. Глядя на свой лоб, Томас коснулся его и задумался: «Это невероятно. Прямо сегодня, прямо здесь меня поцеловала Уилл… Теперь я точно крутой и опытный, теперь я точно жизнь видел. Я — мужчина, я — джентльмен и просто красавчик».
Кажется, Томас и Уиллоу оба понимали, что когда-то остров наивности мальчика рассеется, но только не сейчас.
1936. Ноябрь. Императорский дворец в Токио — Кокё.
Император Хирохито по своему обыкновению сидел за рабочим столом и рассматривал через микроскоп морских микроорганизмов. Биология была его страстью, и всё же сейчас его душа, кажется не лежала к ней. Император Сёва окинул взглядом кабинет: в глаза бросились дипломатические подарки, модели Британских кораблей: «Как судьбы наших империй похожи» — подумал Хирохито. На его овальном плавном лице сделалось меланхоличное выражение. Император поправил мундир и надел круглые очки — «Мы — островные жители с традициями, которые рьяно защищаем. В нашей крови культура защиты долга и чести. И мы — великая морская держава, как и они. Но Англо-японский союз расторгнут. Белые люди никогда не сочтут нас равными» — Хирохито пробежался взглядом по антикоминтерновскому пакту, подписанному с Фашистской Германией против СССР — «Чем Германия лучше? Она ещё и хуже. Они о нас ещё более скверного мнения. Второсортная раса подражателей — вот кто мы в глазах немцев» — Хирохито встал из-за стола и взглянул в окно — Армия требует войны с Китаем, а Британия защищает его, финансирует его. Что будет, когда случится неизбежное столкновение с Лондоном? На чью сторону встанет Германия: на сторону азиатов или своих братьев — арийцев, англосаксов? Как бы из этого ничего не вышло. Кажется, наша армия выбрала худшего союзника, вульгарного выскочку — Гитлера. Нет, Гитлер — это временно, точно временно» — эта мысль глухой стеной неприступной крепости закрыла императора от его собственного молчания, от тревожного ожидания, оцепенения — «И всё же, что я мог сделать, если они хотели этого? Может, мой долг — быть символом, который каждый волен трактовать по-своему? В праве ли я менять предначертанную судьбу великого народа одной своей волей?»
В 1937 году к антикоминтерновскому пакту присоединилась и Италия, именно тогда было положено начало военно-политическому блоку стран оси — Рим — Берлин — Токио.
Глава 5
Сентябрь 1938 года.
Гитлер шантажировал Запад, требуя отдать Судетскую область Чехословакии. Чехи были готовы сражаться до конца, но премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен искал способ обойти их волю и откупиться от Гитлера суверенитетом страны-союзницы. Однако конфликт обострялся. Стало очевидно — столкновение с Вермахтом неизбежно. Великобританию охватила массовая паника. Окопы рыли везде, где это было возможно, гражданам раздавали противогазы и всё королевство будто застыло в суетливом ожидании глобальной войны.
Ещё тёплый осенний ветер трепал волосы Бэзила, идущего к Ричарду с малой сапёрной лопатой в руке. Второй рукой он закрывал глаза от сентябрьского солнца, которое било в глаза утренними лучами. Вдаль тянулась вереница одинаковых буроватых кирпичных домиков с квадратными окнами, идеально ровными газона и живыми изгородями. И без того стройный и чинный мир Беконтри становился особенно причесанным в день сбора ренты. Каждая здешняя семья боялась жалоб чиновника, собирающего плату, поскольку каждый его существенный донос в окружной совет грозил выселением. В этот понедельник он педантично осматривал каждый участок и в своей привычной высокомерной манере искал поводы отчитать жильцов по мелочи. Бэзил слышал, как соседские детишки посмеиваются где-то в кустах за его спиной. Парень знал: «Опять трюк с монеткой». Дети часто привязывали тонкую леску к монете и оставляли её на дороге, в надежде на то, что сборщик ренты её заметит, нагнётся, чтобы поднять её и непременно разозлится, когда затейники дёрнут за леску и монетка ускользнёт. После первой такой шалости чиновник старался игнорировать монеты, лежащие на его пути, но детям было достаточно и его напыщенного молчания. Сейчас сборщик бросил циничный взгляд на монетку, поправил высокий ворот накрахмаленной белой рубашки и выровнял по плечам строгое, застёгнутое на все пуговицы длинное пальто. Бэзил добродушно улыбнулся. Он был счастлив, что, несмотря на Судетский кризис и всеобщую панику, безобидные дворовые шалости оставались неизменными, а детский смех не покидал Беконтри. Через пару шагов пришло время барабанить в соседскую дверь, пускай и более сдержанно, чем обычно. Сонный Ричард, уже одетый в рабочие штаны из грубой ткани и серую рубашку, встретил Бэзила и пригласил его в дом. Пузатый чайник шумно засвистел. Картер-старший принялся заваривать черный чай и кипятить молоко. Бэзил вошёл в удивительно тёмную гостиную и широкими шагами приблизился к зашторенному окну. С безобидным раздражением он крикнул Ричарду: «Что у тебя тут за полумрак? Солнечный свет бесплатный, а ты им не пользуешься». Он резким движением распахнул занавески и тут же прищурился от яркого света. Солнечные лучи болезненной полосой хлестнули по глазам парня. Тот машинально отскочил, споткнулся и грохнулся на пол, ударив спиной шкаф. От столкновения фамильный альбом Картеров, лежавший до этого на шкафу, упал прямо на колени Бэзилу. Из альбома выпала карточка и оказалась в паре шагов от юноши. Тот незамедлительно поднял её и стал листать альбом в попытках поскорее вернуть её на место. Вдруг его суматошный взгляд остановился на фотографии, как ему показалось в первую секунду, Ричарда в военной форме и молодой Хелен Картер, стоящей подле него. Снизу было подписано: «Ричард и Хелен. 1914 год».
— Святой Георгий! — воскликнул Бэзил — Ты! Нет, это не можешь быть ты. Ты тогда ещё не родился.
Мужчина на фотографии был точь-в-точь как Картер-старший. Черно-белая съёмка смогла хорошо передать смуглый тон его кожи, контрастировавший с бледностью Хелен. Его тёмные волосы были растрёпанными, нос — большим, орлиным, глаза — южными и чёрными, как сажа. Даже задумчивое выражение его лица, внимательный и вместе с тем холодный взгляд, основательная строгая поза — всё будто сигнализировало о том, что на фото тот же юный Ричард, что сейчас разливал на кухне чай и отмерял для каждой чашечки идеальный процент тёплого молока. Только надпись «1914 год» мгновенно доказывала обратное.
Услышав возгласы Бэзила, Ричард сразу понял, о чём он говорит и быстро прошел в гостиную.
«Что ты делаешь с нашим альбомом? Кто тебе разрешал его листать?» — твёрдо спрашивал Картер.
— Не нужен мне твой альбом. Я просто споткнулся, шкаф пошатнулся и альбом упал…карточка отскочила, ну я и хотел вернуть её на место.
— Тогда ладно — мягко сказал Картер, но всё же взял альбом из рук товарища и вежливо протянул руку, чтобы тот встал — На фото не я, а мой отец. Его тоже звали Ричард. Да, это удивительно, что мы с ним как близнецы, но всё же одно отличие есть. Я невысокий, ниже собственной матери, а он — настоящая громада, выше её на целую голову. Да уж, он-то вырос на нормальном мясе, а я — на картофельных очистках.
Бэзил ошеломлённо смотрел Ричарду в глаза, почти не моргая —Боже, это фото пугает, правда, будто это ты нацепил вещи покойника. Твоим домашним не жутко?
Ричард спокойно взял табуретку, встал на неё и положил альбом обратно на шкаф — Ну, Томас его совсем не помнит, а мать…матери жутко. Она жалеет, что назвала меня его именем, ой как жалеет, и говорила мне об этом не раз.
— А ты? — спросил Бэзил — Ты сам его помнишь?
— Смутно — ответил Ричард — Он умер, когда мне было три. Я точно помню, что его любимой книгой была «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла». И не потому, что главную героиню зовут Хелен. Это совпадение. Он любил перечитывать этот роман потому, что в нём говорится о новых устоях семьи, о том, что семья может быть не вынужденной тяготой, а выбором, о том, что женщина может быть умна и самостоятельна, и о том, что джентльменов можно воспитывать не только муштрой, но и заботой, уважением. Да, это хорошая книга. Мне она тоже нравится. Ещё помню, что он никогда на нас не срывался. Когда новорождённый Томас плакал по ночам, он часто вставал, чтобы его успокоить. И не считал, что это не его забота. И мать не упрекал. А бывало, я его задёргаю совсем с играми какими-то или сказками, или попрошу, чтобы он покатал меня на спине, он всё терпел. Никогда не кричал, не обзывал. И смотрел в глаза с таким уважением…И всегда был уставший, такой уставший, что на живого был не похож — голос Ричарда стал совсем глухим и прохладным, как осенний ветер — Он был Горноспасателем. Вытаскивал солдат-шахтёров на поверхность, когда они могли погибнуть из-за подземных газов. Бывало и так, что он придёт на помощь, а наши столкнулись с вражескими и друг друга лопатами перерезали…
— Ничего себе смутно…вполне четко для трёх лет. Ну у тебя и память — Бэзил не нашёл других слов. Он знал, что с утешениями опоздал на много лет, что развитие этой темы только погрузит Картера в печальные воспоминания и испортит ему настроение на весь день. Браун решил перейти с этой темы на комплимент. Только внутри себя он размышлял: «И всё это время я ничего не знал. Как так вышло? Знакомы много лет, а такие важные вещи я узнаю только сейчас».
Ричард помнил ещё кое-что об отце, то, что он решил Бэзилу не рассказывать. В голове Картера пронеслись страшные сцены из детства. Юноша невольно воспроизвёл в голове мучительные приступы снарядного шока, от которых его отец становился совершенно неузнаваем. Он падал на колени посреди крохотной комнатки и хватался за голову, суматошно щупал лицо, судорожно искал прищепки, зажимал ими нос, первой попавшейся тканью завязывал себе глаза и брал в рот железную трубу, которая представлялась ему загубником. Из трубы доносилось свистящее мычание, похожее на вздохи ужаса или плачь. Отец Ричарда обнимал руками матрас, который служил спальным местом для всей семьи до того, как были куплены раскладушки, и быстро ползал на четвереньках, таская его за собой. В такие моменты он душераздирающе кричал нечленораздельное «Оу! Ай!», имея в виду «All right». Так он успокаивал умирающих солдат, которые мерещились ему. Когда под рукой не оказывалось прищепок, ткани и трубы, ветеран хватался за горло, царапал шею, будто задыхался. Ему казалось, что в воздухе витали ядовитые газы, потому он припадал лицом к матрасу, укрывая таким образом нос, рот и глаза. Хелен, плача хватала его под руки и старалась поднять — Что ты делаешь? Задохнёшься!
Он говорил ей спокойным голосом — Не трогай меня, ползи отсюда, немец, я тебя не убью, и ты меня не убивай. Fass mich nicht an, kriech von hier weg, Deutscher, ich werde dich nicht töten, und du töte mich nicht.
Хелен каждый раз давала мужу всё, что могло заменить для него обмундирование, а потом садилась за стол, падала лицом себе на ладони и долго плакала. Ричард только дёргал её за рукав платья и повторял, стараясь четко выговаривать буквы: «Мама, что папой? Почему ты плачешь?» Она никогда не отвечала. В ушах ребенка раздавались звуки возни, отец невольно бил длинной железной трубой об пол, не переставая мычать. Матрас поскрипывал старыми пружинами.
Одной страшной холодной ночью отец Ричарда встал с постели, медленными шатающимися шагами бродил по комнате, послышались звуки возни. Кажется, он тащил куда-то предметы мебели. Скоро протяжно заскрипел деревянный стул — Зачем я ей такой нужен, Джонни? — шептал он, по-видимому, боевому товарищу, пришедшему к нему в страшном видении — детей у нас с Хелен нет, а если муж умер, можно и венчаться второй раз. Она молода, красива, проживёт как-нибудь и без меня. Мне стыдно, так стыдно. Я устал…И сам-то не знаю, хочу ли возвращаться такой безумный на её голову…не останавливай меня… —Мистер Картер мысленно пребывал в военном времени, его сознание перенеслось в те дни, когда Хелен терпеливо ждала его, а до рождения Ричарда оставалось несколько лет.
Ричард тормошил спящую мать — Просыпайся, просыпайся! — пугливо и печально повторял он, толкая её своей мягкой крошечной рукой. Стул рухнул на пол, но из-за небольшого веса громкого звука не было. Уставшая Хелен долго находилась в тисках сна и не могла продрать глаза, прийти в сознание. Ричард раскачивал её за плечо, подталкивал в разные стороны, вслушиваясь в тихий давящий шелест, и растормошил, наконец, но было уже поздно. Мистер Картер уже висел под потолком мёртвый. Большая тень его ног качалась по низу комнаты в синеватом свете луны, видневшейся из узкого окна. Хелен взвизгнула, подскочила с кровати и снова упала на пол — Ричард! Голубчик! — после этого она не смогла сдержать крик ужаса, он раздался, кажется, на всю улицу. Оглушительный вопль резал уши ребёнка. Из-за стены послышалось — Эй, ты, заткнись там! Имей совесть, бесстыжая, ты здесь не одна.
Хелен закрыла рот руками и стала плакать уже совсем тихо. Ричард пристально смотрел на отца, качал его ногу и говорил — Папа, слазь… Просыпайся — мальчик нашел железную трубу и протянул её отцу — Хочешь? — не получив ответа, ребёнок положил трубу в ладонь мистера Картера и с наивной осторожностью сказал — на.
Отец Ричарда так и висел, пока за ним не приехали надлежащие службы. В графе «Причина смерти» было указано «асфиксия», под пунктом «Анамнез» значилось «военный невроз, потеря рассудка». Когда Томас подрос, Ричарду было велено молчать. Младшему врали о том, что отец надышался газов и умер от болезни, вызванной ими, протекающей незаметно и вовремя не распознанной.
Оправившись от внезапно нахлынувших воспоминаний, Ричард вздрогнул, но в лице не переменился — Пойдём пить чай, Бэзил, нам надо скоро выдвигаться.
После недолгого чаепития в лучах утреннего солнца парни стали собираться. Ричард надел тяжелые грубые ботинки с металлическими носками, прихватил четырнадцать шиллингов и книжку ренты в синей обложке. Картер ожидал, что к нему вот-вот постучится сборщик. Так и произошло. Ричард открыл дверь и учтиво произнёс — Здравствуйте, мистер Киллигрю.
Чиновник сухо поздоровался в ответ и стал ездить взглядом по живой изгороди Картеров, будто проверяя зацепится ли он за неровности. Он смотрел из стороны в сторону. Убедившись, что придраться не к чему, Киллигрю официозно кашлянул и взял с Ричарда четырнадцать шиллингов. Сборщик несколько раз пересчитал деньги, положил их в большой саквояж на ремне через плечо, поставил специальным карандашом подпись в книжке ренты Картеров, а после достал собрание документов «ведомости сбора» и записал всю необходимую информацию в него. После этого чиновник гордо поднял нос и нехотя попрощался с Ричардом дежурной фразой: «У Совета к вам нет претензий». Бэзил в это время туго перешнуровывал свои сапоги для надёжности. Может, он даже использовал это как предлог, чтобы лишний раз не попадаться на глаза Киллигрю.
Прощаясь с Чиновником, Ричард заметил, что через пару участков стояла не слишком аккуратно подстриженная живая изгородь. Кратер пулей влетел в дом, стуча железными носками ботинок — Бэзил, срочно, иди сюда!
— Что такое? Я сегодня уже платил, и представь себе, на этот раз он почти не ворчал.
— Я не об этом, там сейчас на Гринов будет лишняя жалоба, может быть, и выселят! Бежим, пока он не подошел туда.
Парни пошли на задний двор и каждый взял огромные садовые ножницы. Стараясь не шуметь, что было трудно с тяжёлыми ботинками, юноши тайно добежали до участка соседей и стали спешно наводить на нём порядок. Ричард подстригал изгородь справа, а Бэзил слева. Браун причитал — Они там в спячке что ли? Неужели не могли подстричь сами свои кусты? Боже!
— Меньше слов — больше дела — тихо отвечал Ричард, его слова почти заглушало металлическое щёлканье ножниц.
Закончив с изгородью, парни перешли к газону. Они быстро подровняли траву, испачкав руки в её зелёном соке и стали расторопно ретироваться с чувством выполненного долга.
Как назло, Киллигрю их заметил — Куда это вы несётесь с такими зелёными руками, молодые люди? А ещё важнее, откуда?
— Куда? — с волнением спросил Ричард — Э, рыть траншеи. Нам очень нужно спешить по распоряжению управляющего заводом из-за воздушной тревоги.
— Да, сэр, нам очень надо спешить. Нас сам бригадир распределил. Время не ждёт, до свидания — поддакнул Бэзил.
Парни действительно очень спешили. Картер пробежался до своего двора, чтобы взять лопату, а Браун в это время подогнал к его дому BSA.
Подойдя к мотоциклу друга, Ричард с настороженностью оглядел его и сел на заднее сидение. Бэзил заводил BSA и бурчал себе под нос — Давай, моя Брунгильда, рычи — когда мотоцикл тронулся, издав желаемый рёв, Картер с опаской перекричал мотор — Ты давай особо не разгоняйся, мне жизнь дорога.
Добравшись до ближайшего парка в Дагенхеме, юноши присоединились к коллегам по заводу. Десятки мужчин в грязных шерстяных штанах и грубых рубашках рубили кирками и лопатами землю, углубляя порезы почвы всё сильнее и сильнее. Разгорячённые от тяжёлого труда рабочие с облегчением ловили всем телом холодный ветер, многие, не стесняясь, расстёгивали рубашки, скидывали их куда-то назад и оставались только в нательных майках. Так же поступил и Бэзил, когда почувствовал лёгкий жар, а Ричард был слишком скромен и решил, что, как бы ему ни было жарко, он не покажется на улице в нательной майке.
Юноши с тяжестью опускали орудия глубже в землю, взрывали её и бросали за спину, их артерии ритмично пульсировали, а руки и колени холодели от сырой осенней земли. Ричард машинально, монотонно копал и вошел в задумчивое полусонное состояние. В его голове пронеслась страшная мысль, траншея представилась ему могилой собственной юности.
Неравнодушные женщины несли рабочим чай в железных кружках, и они глотали горячую жидкость почти залпом, не отрываясь, чтобы утолить жажду. Бэзил откинулся немного назад, опираясь на локоть, и стал пить чай — Какая красота…
Ричард уселся, обняв рукой колено, и нагнувшись слегка вперед — Да, — он отхлебнул немного и невзначай завел беседу о войне, смотря вглубь траншеи — Я уверен на все сто процентов, что мы будем служить вместе, и нас распределят механиками. Я знаю, что нам дадут оружие, но по возможности не стану его использовать…Всё же это не моя прямая обязанность — убивать.
Бэзил расслабленно приподнялся с локтя и стал опираться на ладонь — Фашистов жалко?
— Не фашистов, а их старых больных матерей, которых удар хватит от похоронки, их детей…их жён, которые овдовеют, быть может, из-за меня. Мой отец не убивал, санитары на фронте не убивают. Так почему механик должен? Бэз, я просто не смогу отнять чью-то жизнь.
Бэзил залпом опрокинул кружку чая — Кто дал, кто отнял…На войне это неважно, друг. Солдат убивает потому, что не может иначе, а война случается потому, что не может не случиться. Вот представь: ты отпустил немца, он убежал, а на следующий день он убьёт меня. Да, Рич, это не исключено. Или ребёнка какого-то, или раненого в госпитале добьёт. Кого ты выберешь? Если так размышлять, недолго и с ума сойти. Надо быть проще…
— Может быть, ты и прав…
Увидев, что Ричард совсем вспотел от изнурительной работы, Бэзил снял плоскую кепку и стал махать ей в сторону друга. Ричард взглянул ему в глаза и спокойно произнёс — Спасибо…
До конца раскопок парни думали о том, какие маленькие, но очень важные вещи им нужно успеть сделать до фронта. Придумали только две: первое — запечатлеть всех соседей, друзей, знакомых и самих себя на общей фотографии, поскольку никто из них не был уверен, что после фронта они смогут встретиться полным составом, и второе — попробовать знакомиться с девушками. До этого юноши обычно общались меж собой и других парней, боясь подступаться к девчонкам из-за неопытности.
— А сборщика в кадр позовём? — спросил Бэзил.
— Почему бы и нет? Он столько лет держит нас в железном кулаке, мы к нему совсем привыкли…
Друзья сели на мотоцикл и поехали в фотоателье, чтобы договориться с фотографом, параллельно с этим юноши махали соседям, просили присоединиться к маленькому событию и рассказать о нём остальным. Групповой снимок был запланирован на семь утра. По дороге обратно юноши собирались встретиться с чиновником, который уже заканчивал свой обход. Маршрут Киллигрю, не меняющийся много лет, каждый знал наизусть, а потому парни точно понимали, где в это время он должен был проходить.
Чиновник с важным видом шел вдоль улицы, поправляя ремень саквояжа. Услышав за спиной рёв мотора, он обернулся, подогнул руку под прямым углом и, насупившись, взглянул на Ричарда и Бэзила сверху вниз. Парни могли легко разглядеть его большие ноздри с необычно заострёнными краями. Они поздоровались. Чиновник не выходил за рамки приличия, но в его сухом тоне чувствовался циничный укор. Он всё ещё был немного раздражён из-за надувательства с участком Гринов, о котором, он, конечно, догадался. Однако Киллигрю смолчал и жалоб писать не стал. Его возмущало только одно: «Они действительно считают, что меня так просто обмануть? Как самонадеянно».
— Мистер Киллигрю — начал Бэзил — нам с Ричардом уже по восемнадцать, ну, вы сами понимаете, Мюнхен, новости. До войны осталось всего ничего, нас скоро призовут…Мы решили сделать памятный снимок. Фотограф придёт завтра в семь утра к палисаднику, пока свет хороший и до смены есть время.
Киллигрю на секунду замер, а его брови слегка взлетели вверх, но чиновник тут же взял под контроль выражение лица — Я правильно понимаю, молодые люди, что вы хотите пригласить меня в кадр? Какое отношение это имеет к моим обязанностям?
— Прямое, сэр, — задумчиво произнёс Ричард — Без вас Беконтри — не Беконтри. Каждый раз вы штампуете наши книжки ренты, и мы чуть ли не с линейками стрижём наши изгороди. Это уже почти традиция. Признак того, что в Беконтри всё, как всегда, с дисциплиной, по правилам, как надо.
Чиновник бросил пытливый взгляд на парней поочерёдно и сказал — Я — человек занятой, но, может быть, — он достал из саквояжа обтянутую коричневой кожей книжечку — в моём расписании найдётся место и для этого — Киллигрю поставил галочку в графе «вторник: начало дня» и кивнул — завтра в семь я смогу выкроить время.
После этого чиновник ушел и настало время для сложнейшей задачи — знакомства с девушками. Бэзил заприметил компанию девчонок с приталенных пальто и ярких платьях.
Браун самоуверенно подбоченился и сказал Картеру — Сейчас я покажу класс. Учись, пока я живой. Ричард пристроился за стеной дома и стал наблюдать. Бэзил, демонстративно откинувшись немного назад и выпячивая грудь колесом, вальяжной походкой направился к дамам. Они уже смотрели на него, едва сдерживая улыбки. Юноша воспринял это как хороший знак и, облокотившись ладонью на кирпичную стену, с выдохом стал говорить —Привет, девчонки — его голос звучал неестественно низко и был больше похож на рык, нежели на человеческую речь. Урчащий пафосный голос Брауна будто щекотал уши и от этого девушкам приходилось закрывать себе рты, чтобы не рассмеяться. Бэзил подумал: «недотроги, значит» — и решил их раскрепостить — Вы такие красивые, боюсь, ваша красота даже затмевает мою брутальность — Бэзил усилил рычание и с размаху запустил руку в волосы, зачесывая их назад клешнёй пальцев — Я знаю, что я крутой, но вы тоже ничего такие, так что не стесняйтесь, все свои…
В этот миг терпение дам дало трещину, и они рассмеялись, уже не сдерживаясь.
Бэзил такого совсем не ожидал, пытаясь сохранить брутальный вид, он демонстративно махнул рукой и произнёс: «Ай, всё короче, не доросли вы ещё до кокетства» — хотя девушки были его же возраста — «У парней это…раньше! Всё».
С досадой Бэзил подошел к Ричарду и стал причитать — И что им не понравилась? Чего это они рассмеялись?
Ричард добродушно улыбнулся, похлопав друга по плечу — Без обид, Бэз, но смех — нормальная реакция на человека с голосом мотоцикла… Что это за моторный рёв?
— Я думал, я как тигр…Ну, знаешь, рычащий и опасный, но могу и помурчать…Девочкам же такое нравится.
— Бэзил, откуда ты это взял? — рассмеялся Ричард.
— Да ладно тебе! Раз такой умный, покажи, как надо, вон там девчонка как раз идёт одна — Браун указал на неё рукой.
Ричард глубоко вздохнул, впустив в лёгкие холодный сентябрьский воздух. Фигура девушки в длинном чёрном пальто с заострёнными плечами уходила по серому влажному тротуару в лиловые сумерки. Ричард медленно шел за ней, собираясь с мыслями — «Так, что же я ей скажу? Скажу, например, что у неё красивое пальто. Нет, это комплимент не ей, а тому, кто это пальто скроил. Скажу, что она стройная. Нет, сразу с внешности — как-то поверхностно» — Ричард продолжал идти за девушкой в лавандовой полутьме. Он изучал её взглядом и заметил, что незнакомка шагает так, что одной ногой перекрывает другую, ходит как по канату, плечи держит ровно, спину — прямо, а руки легонько покачиваются от локтя — «Скажу, что у неё грациозная походка, да, но что дальше? Ну, скажу, она скажет — спасибо. И? Дальше что? Нужен повод продолжить разговор. Например» — Ричард смотрел на её большую сумку, забитую вещами так, что её почти распирало — «Скажу, что я не могу пройти мимо девушки с тяжёлой сумкой и, что это будет правильно — помочь ей. Но, может быть, это покажется ей подозрительным? Незнакомый парень протягивает руку и просит понести сумку, что, если я — грабитель?» — череду мыслей Ричарда прервал пронзительный крик девушки.
— Что вы делаете? Вы меня преследуете?
— Что? Нет!
— Как же! Вы ходите за мной и не сворачиваете. Знайте, я обращусь в участок, если вы не прекратите это!
— Постойте, не надо в участок! Я…просто не знал, как к вам подступиться! — Ричард побагровел до корней волос — Я вас напугал? Извините! Пожалуйста!
Незнакомка спокойно, но громко, так, чтобы было слышно на расстоянии, сказала — Ладно, прощаю, но я советую вам больше так не делать. Любую девушку это испугает.
Ричард согласился с ней, и они распрощались. Бэзил вышел к другу из-за угла и разразился звонким смехом, с силой хлопая себя по бёдрам — Это что за Ричард Картер — гроза района? Даже девушки разбегаются в страхе!
Ричард холодным потерянным взглядом сверлил асфальт, хватаясь за голову — Боже, как неловко! Я напугал девушку…
— Не бери в голову, она же сказала, что прощает, она всё поняла. Не думай об этом. Мы оба сегодня неловкие…
— Да, — со всей серьёзностью произнёс Ричард — и в этом мы едины.
Скоро парни разошлись по домам. Переступив порог, Ричард увидел брата, сидящего на диване в гостиной с газетой в руках. Томас уже изрядно подрос и был совсем юноша: высокий, статный, плечистый. Его голос уже сломался, стал бархатистым, но не утратил мягкости — Как ты, Рич? — спросил он, с едва уловимой тоской отложив газету. Картер-старший коротко рассказал о грядущем визите фотографа и всей важности памятного снимка.
— Как же Уиллоу? — возмутился Томас — Она — моя будущая жена! А жить мы будем вместе, то есть здесь. Значит, она тоже из Беконтри, только LCC об этом ещё не знает — Томас стал расхаживать по гостиной, невольно двигая ногами ковёр — Рич, я не могу допустить, чтобы её не было на этом фото! Но как же мы её предупредим? Поедем на метро!
— Подожди, Томас, — начал Ричард — школа Уиллоу далеко отсюда, если в семь утра она окажется здесь, на занятия точно не успеет.
— А у неё завтра нет занятий, её школу закрыли на некоторое время и теперь там пункт выдачи противогазов.
В этот миг в голове Картера-старшего пронеслось: «Война уже у порога» — Что ж, — сказал он — значит, поедем на метро.
Томас метнулся на второй этаж, выпрыгивая из пижамы, чтобы побыстрее одеться. Он быстро надел солидные коричневые брюки на подтяжках, белую рубашку, и, застегивая её, выбежал по лестнице вниз — Ты знаешь, Рич, шорты я не ношу, но у Уиллоу теперь другой объект для шуток — подтяжки. Она то и дело подшучивает надо мной — Томас немного нахмурился, уже зашнуровывая осенние кожаные ботинки — И я ей говорю: «Может, мне их не носить? Я вообще нормально выгляжу?», а она мне сказала, чтобы носил. Знаешь, почему? — Томас улыбался, завязывая шнурки бантиком — Она мне сказала, что я в них забавный…
Ричард добродушно улыбался, устало потирая плечо.
Скоро братья оказались в метро и добрались до Ист-Энда. Тёмную улицу освещали редкие газовые фонари, и дрожащий свет падал на старые здания. За душевной беседой юноши дошли до дома Уиллоу. Остановившись под её окном, Томас крикнул — Уилли, Уилли! Это мы! — парень рассказал о завтрашнем снимке — Я не могу представить что-то настолько важное без тебя…
Из окна показалась юная Уиллоу. Её длинные волосы полностью посерели с годами и стали цвета мокрого асфальта, за исключением редких совсем серебристых прядей — Ой, да приду я, не боись.
Томас озарился особенно светлой улыбкой, а его влюблённый взгляд загорелся — когда у меня кончатся занятия, пойдёшь со мной в кафе? Плата с меня!
— Ну, раз покормишь меня, куда мне ещё деваться? — Уиллоу красил её хитрый прищур и озорной блеск серых глаз.
Ричард чувствовал, что между ними вот-вот начнётся кокетство, подмигнул Томасу и дипломатично отошел на несколько метров, даже отвернулся.
Уиллоу уловила во взгляде Томаса неприкрытое ожидание нежности и, демонстративно закатив глаза, послала ему воздушный поцелуй. Юноша подпрыгнул и хлопнул в ладоши, подняв руки над головой — Поймал! — убедившись в том, что брат не смотрит, он обтёр руками лицо. После Томас поцеловал свою ладонь и подбросил поцелуй к распахнутому окну. Уиллоу расслабленно схватила воздушный поцелуй вытянутой рукой и сжала пальцами — Поймала — развернув ладонь к себе, она сделала наигранно хищный взгляд и съела его за один укус.
— Уилли, ты такая флиртушка! — воскликнул Томас.
Она уверенно кивнула и произнесла — А-то как же?
Ричард развернулся. Братья попрощались с Уиллоу и снова направились к метро.
Когда юноши вернулись домой, было уже довольно поздно. Картеры собрались за долгожданным ужином, после которого стали завершать все дневные дела и готовиться ко сну. Хелен монотонно прострачивала бардовую ткань на чёрной швейной машинке. Конечно, за трапезой сыновья рассказали ей о запланированных снимках, но особенной реакции от неё не последовало. Только обычный суровый вид вдовы сменился на совершенно печальный, будто высушенный жизнью. Она склонила голову над машинкой, в ушах стояло её лёгкое ритмичное жужжание. Кажется, Хелен Картер была меньше всех рада памятному событию. Она вся побледнела и стала до боли тихая, сама не своя.
Ричард хорошо понимал мать. Он смотрел на неё со всей внимательностью и думал: «Стоит ли что-нибудь говорить? Нет, кажется, нам двоим очевидно, что и мы, и наши беседы ничего не изменят и не утешат нас. Матери нужно отвлечься…Что ж, лучшее, что я могу сделать — дать ей побыть одной. Ей не помогут мои обещания, надежды…всё это не даёт никаких гарантий, не создаёт даже ощущения надёжности. Это только дежурные фразы, которые произносят все, но на деле от них не менее нервно. Как может солдат быть уверенным в том, что он вернётся? И в том, что вернётся прежним…Конечно, не может. Тогда зачем обещать?»
Наутро Картеры надели лучшие вещи: Ричард был в выглаженной синей рубашке и сероватом джинсовом комбинезоне, ему нужно было спешить на смену после снимков, и переодеться в рабочую форму он бы не успел. Потому юноше пришлось надеть парадный дангари вместо строгого костюма. Томас остановил свой выбор на бурых тёплых брюках с модными подтяжками, полосующими рубашку молочного цвета, Хелен была в чёрном как смоль платье, непышном, строгом и элегантном. Том увидел в окно беззаботно идущую по улице Уиллоу и метнулся к ней, чтобы о чём-нибудь поговорить с глазу на глаз. Ричард и Хелен стояли в прихожей, каждый поправлял одежду и причёску с особой педантичностью. Однако в один миг утреннюю тишину разбил удар о комод — Хелен резко облокотилась руками на его деревянную поверхность и низко опустила голову — Я не могу. Я не могу туда пойти, потому что не могу даже думать о поводе этого мероприятия. Понимаешь? — глухо и безжизненно начала она — Ты думаешь, так просто — осознавать это? Что твой сын идёт на войну? — женщина развернулась, чуть не смахнув с комода фарфоровые фигурки, и с остервенением взглянула на Ричарда — Нет, ты не пойдёшь на войну! Мы тебе сделаем какое-нибудь увечье, несовместимое с фронтом! — голос вдовы сорвался на отчаянный крик, женщина бросилась на сына, схватила его за плечи и стала трясти — Я готова отрубить тебе ноги, чтобы ты негоден был! — после, ощутив, что, несмотря на её бурный эмоциональный всплеск, Картер-старший стоял совсем непоколебимо и терпеливо, она обняла его и горько заплакала, уткнувшись в его плечо.
— Ну, что ты в самом деле? — опешил Ричард, укрыв руками спину матери в особенном чувстве тёплой родственной любви и тревожной отстранённости — Не надо так радикально… Я знаю, что это тяжело. Но, пойми, если каждый отсидится, кто вас защитит? Никто. И все мы будем жить в мире, который создаст Гитлер! Нет, мы не должны оставлять за собой такой мир! Я не могу откреститься от своего долга. Мне не позволит совесть.
— Ясно, — Хелен вдруг снова стала скованной и холодной, железной — Я уважаю твои принципы, но всё равно… — миссис Картер медленно и монотонно, как заведённая, подошла к комоду, достала из ящика пудру и четкими быстрыми движениями наносила её пуховкой на лицо — В кадр я встану, но, когда придёт время, провожать тебя на фронт я не буду…не смогу.
Скоро Картеры и Уиллоу дошли до палисадника. Народ постепенно собирался. Никто из них не ожидал, что к семи утра явится так много людей. Фотограф широкими жестами показывал, куда и кому вставать, чтобы уместить в кадр целую толпу. Стоял невиданный для Беконтри шум, смеялись и громко болтали дети, рабочие перекрикивали гул, чтобы обсудить грядущую смену, матери молодых людей, достигших совершеннолетия, тяжело вздыхали. Ричард нашёл глазами Бэзила и встал справа от него. Парни столкнулись локтями в знак приветствия. Томас и Уиллоу также встали со стороны Картера-старшего. Хелен встала с правого края, чуть поодаль от сыновей. В середине толпы стоял Киллигрю, случилось так, что его окружали дети, которые ещё недавно подшучивали над ним и боялись его. Они посматривали на чиновника с наивным азартом, будто осмелились встать рядом с опасным горделивым хищником. Он пристально глядел в камеру со неизменно серьёзным, официозным выражением лица. Ричард стоял совсем смирно, в его прямой ровной позе чувствовалось необычное для нынешней суматохи спокойствие. Томас добродушно улыбался и крепко сжимал ладонь Уиллоу так, чтобы их замок из рук точно попал в кадр. Уиллоу, как обычно, ехидно прищурила глаза и приподняла уголки губ. От её улыбки веяло каким-то очаровательным девичьим коварством. Бэзил подбоченился, широко расправил плечи и слегка поднял подбородок, чтобы выглядеть более брутально. Его отец, мистер Браун, поправлял плоскую кепку. Наконец, фотограф попросил всех замереть. Он приблизился к громоздкой камере на деревянной треноге и забрался головой под чёрное сукно. Прозвучал громкий металлический хлопок, утро озарила ярко-белая магниевая вспышка и послышалось шипение горящего порошка. В воздухе повисло густое облако едкого белого дыма.
После этого каждый мог прийти через некоторое время и заплатить за проявленную фотографию. Именно так и поступил позже Картер-старший. Он с трепетом вложил это фото в тот самый альбом и подписал: «Беконтри. 1938». «Да, — размышлял он — это наши последние беззаботные дни. Надо же, все эти годы мы боялись вовремя не подстричь газон, угодить в участок за какую-нибудь глупость или случайный проступок, быть выселенными. Этот железный кулак LCC отвлекал от всего, что происходило за пределами Беконтри, не позволял отрываться от бытовых проблем, благочестия, дисциплины и респектабельности. И что бы не происходило, казалось, здесь всё правильно, всё чинно и мирно: одинаковые домики, сады, выстриженные ровно-ровно живые изгороди, четкий распорядок и запах свежескошенной травы. Теперь и здесь траншеи…Война у порога, и она не пощадит наш комплекс, наш маленький мир».
Глава 6
Ноябрь 1939 года.
Война шла уже пару месяцев, небо над страной некоторое время оставалось мирным, но всем было очевидно, что это ненадолго. Гитлер медлил с прямым нападением на Британию только потому, что прекрасно знал — тогда он будет противоречить сам себе. До этих пор он восхищался королевством, его культурой и флотом, говорил о том, что британцы и немцы — арийцы. Потому в его планах Германия правила сушей, а Британия — морями. Только сами Британцы оставались на стороне здравого смысла. Гитлер тайно жалел, что создал положительный образ Британии в глазах своего народа. Теперь на неё было не так просто напасть. Жители королевства чувствовали это странное напряжение, будто в стакан войны было брошено достаточно монеток, чтобы плёнка поверхностного натяжения перестала сдерживать напор ненависти и всё выплеснулось наружу, но пока противостояние оставалось внутри системы, на бумаге. Начались массовые призывы, страна готовилась держать удар.
Ричард, уже одетый в привычную рабочую форму, спешно причесывал подстриженные тёмно-каштановые волосы, он лёгким движением провёл четкий боковой пробор спицей гребня. Юноша готовился нести документы в призывную комиссию. После того, как Картер-старший привел себя в порядок, он стал перебирать все необходимые бумаги. Их, как и у остальных призывников, у него была целая стопка. Он перебирал документы, переставлял их так, чтобы они лежали в нужном порядке, разделяли их по сферам, которых они касаются. Через некоторое время Ричард взглянул на часы — нужно было выдвигаться. Он резко повернулся к двери и направился к ней, не заметив, что один лист из стопки документов упал и от сквозняка двинулся по полу в сторону гостиной.
Парень шел в сторону автобусной остановки, но тревожное чувство постепенно нарастало в его душе. Он перебирал бумаги и мысленно отмечал галочками каждую присутствующую. Пройдя несколько сотен метров и стоя уже прямо на остановке, Ричард осознал, что одного листа не хватает. Он тут же бросился бежать в сторону дома — «Нет, только не этот лист! Томми не должен его увидеть» — пронеслось в его голове — «Он имеет право знать, но зачем ему это? Что даст ему этот факт, кроме тревоги?» — Картер-старший бежал, не жалея ног, сердце будто тряслось от холода внутри — «Что он подумает о нас? Что мы лгали? Что мы не считали его вправе это знать? Ограничили его? О чем он подумает?» — Ричард тяжело дышал, он нёсся к дому изо всех сил, — «Ладно. Может быть, он вышел во двор и не заметит? Но я теряю время, я же опоздаю на призывной пункт. Что за ужасное утро?»
Добравшись до дома, Ричард распахнул дверь и самое страшное опасение подтвердилось. Томас стоял посреди гостиной и держал в руках злосчастный документ. Это была справка о наследственности. В ней значилось: «Отец — Ричард Картер. Причина смерти: асфиксия. Анамнез: военный невроз, потеря рассудка». Томас знал, что асфиксия — смерть от удушья, и быстро осознал, причём здесь военный невроз. На секунду его поразил шок. Он взглянул на запыхавшегося брата, неподвижно стоящего в дверном проёме, ему в спину бил тусклый солнечный свет, потоки ветра трепали волосы и делали прическу менее аккуратной. Картер-старший медленно закрыл дверь, не отводя взгляд от брата и тяжело дышал. Он не знал, с чего начать, ему казалось, что его не слушается собственный голос, даже собственные мысли в этот миг он не мог привести в порядок. Они роились в каком-то страшном хаосе, перемешанном с чувством вины и осязанием невовремя раскрытой тайны. Ричард чувствовал, будто его поймали с поличным за чем-то кошмарным.
— Томас… — дрожащим голосом произнёс Картер-старший, медленно подходя к брату.
Тот спокойно взял из ватных рук Ричарда стопку бумаг, вложил в неё найденный документ и мягко начал — Не нужно ничего объяснять. Тебе не за что извиняться. Вы с матерью правильно поступили, что не сказали мне. Мне же от этого и лучше. Представь, если бы я с самого детства знал об этом…О! Разве это было бы детство? Мне нужно было бы молчать, и от ноши этой тайны мне было бы тошно. Зачем ребёнку знать такие вещи? А если бы я проболтался? Нас бы все избегали, говорили бы о преступлении против Бога, над нами бы издевались в школе, мы лишились бы льгот! И случилось бы ещё очень много чего. Это разумно — не доверить ребёнку такую ответственность. Я бы точно проболтался, Рич. А потом было как-то неловко, поздно. Я понимаю — Томас положил руку на плечо старшего брата, которого уже немного перерос — Да, этого не нужно было знать ребёнку, но мне уже шестнадцать. Меня уже не нужно так старательно оберегать. И я счастлив, что теперь этой тайны больше нет, хоть я о ней и не знал. Я счастлив потому, что тебе больше не придётся жить с этим. Тебе же легче? Тебе наверняка было тяжело молчать всё это время.
Ричард ощутил особенную лёгкость, будто груз тайны растворился. За эти годы юноша привык держать при себе все мысли и воспоминания об этой трагедии, молчать. Он совершенно позабыл, каково это жить без всякой тайны, без внутренней дистанции и недосказанности. То, что за всё это время Картер-старший приноровился не замечать, сейчас исчезло, и у него на душе стало совсем спокойно.
Томас крепко обнял брата и сказал — Ты подарил мне спокойное и счастливое детство, самое счастливое. Ничто не встанет между нами: ни тайна, ни война… Ты навсегда останешься для меня самым лучшим братом, слышишь? Ничто этого не изменит!
Ричард оцепенел, его взволнованный взгляд всё ещё был направлен в бесконечность, но внутри уже не было неприятной чёрной тревоги. Картер-старший нерешительно поднял руки, обнял брата и улыбнулся, глядя ему за спину — Конечно, ничто этого не изменит…Ты так повзрослел, Томас, я тебя помню совсем младенцем, помню, как впервые увидел тебя в белом свёртке, ты был такой крошечный… А теперь вымахал совсем, выше меня стал…Ещё помню, как ты боялся воды, и я стал читать тебе истории о пиратах. Помню, как ты пытался высказывать нам своё недовольство от имени игрушечных солдатиков. Как только вошел в этот дом и играл с выключателем. Ты был такой наивный и непосредственный, а теперь такой зрелый, основательный юноша…
Скоро Ричарда и Бэзила отправили на базу Бовингтон, где развернулся лагерь RAOC . База представляла из себя казарменный городок, представляющий из себя множество дугообразных бараков из гофрированного железа, покрашенного дешевой серой краской — это были бараки Ниссена.
Земля в городке была глинистая и тусклая. Неподалёку от казарм находился тёмный лес. Тёмным в сознании рядовых он был потому, что солдаты проходили в нём ночные учения, практически без света.
Новобранцев построили у бараков, парни стояли смирно, боялись шелохнуться при сержанте. Высокий крепкий мужчина с крупными скулами, тонкими губами и мечущимися светло-серыми глазами расхаживал вдоль строя, широко и ровно выдерживая шаг.
— Я — сержант Гудман, но для вас — сержант-инструктор. Помните, Рай-О-Си — элитные королевские войска. Ваше обучение будет длиться в четыре раза дольше, чем у обычных солдат. И, несмотря на элитарность наших войск, учения — не курорт. Не ждите щадящих условий, сопляки — Гудман останавливал свой цепкий как орлиные когти взгляд на каждом новобранце, но на некоторых он смотрел с особым остервенением. Он был военным до мозга костей и выпустил в бой так много солдат, что с лёгкостью мог понять по глазам, кто будет выводить его из себя одним своим существованием. Таким он укоризненно окрестил Ричарда.
Новобранцам предстояло первое ночное учение в лесу. Сержант сопровождал их в самую чащу, где в кромешной тьме стояли грузовики и танки, которые нужно было чинить наощупь. Ричард и Бэзил работали в паре. Их ноги в шнурованных армейских сапогах давили подгнивающие мокрые осенние листья, от чего слышался тихий похрустывающий шелест. Ноябрьская ночь была темна и холодна.
— Проверьте зажигание. Все, живо! — раздался жесткий диафрагменный крик сержанта.
Картер и Браун оказались рядом с Bedford OY. Бэзил уверенно открыл створки капота и навалился грудью на радиатор, чтобы сохранить тепло рук, и прошептал товарищу: «Холодно-то как!» — пальцы юноши обжигающе холодели от прикосновений к холодному металлу — «Придется трогать высоковольтные провода…меня не шандарахнет?» — продолжил Бэзил так тихо, чтобы сержант не услышал.
Ричард отодвинул его и произнёс — «Я беру это на себя, ты пока не уверен. Я махну руками так, чтобы ты увидел, и тогда попробуешь завести».
— Ты-то хоть точно знаешь как?
— Да, всё будет нормально — сказал Ричард ровным невозмутимым тоном. Он знал, что прикасаться к высоковольтным проводам, идущим от распределителя зажигания к свечам зажигания — далеко не самое безопасное занятие, учитывая то, что Бэзил должен был крутить стартер по его сигналу, это и должно было запустить ток. Если бы Бэзил ошибся и в темноте принял бы другое движение за сигнал, Ричарда, вероятнее всего, ударило бы током, вплоть до судороги руки. Картер пальцами проверял, плотно ли сидят прорезиненные наконечники и нет ли трещин в изоляции.
Ричард стал махать руками, чтобы Бэзил попробовал завести машину. Браун постарался это сделать, но машина не поддавалась — Глохнет! Мотор чихает! — увидев, что сержант отошел на приличное расстояние, Бэзил позволил себе произнести это звучно, так, чтобы чихи мотора не заглушали его голос.
Ричард взял ледяной ключ и открутил им гайки крепления карбюратора. Пальцы немели, но Картер не замечал этого, он вглядывался в темноту и пытался привыкнуть к ней окончательно. Юноша нашел крышку поплавковой камеры, пальцами достал латунный поплавок, проверив, не залип ли он, Ричард стал продувать ртом жиклеры, похожие на болты, продырявленные насквозь. На его губах началось лёгкое покалывание от прикосновения к остывшему металлу, после чего выпрямил спину и потёр поясницу. Вдруг, Гудман вышел к нему из темноты.
— Рядовой Картер! Разминаемся? Что, карбюратор уже почищен, хочешь сказать? — Сержант не жалел голосовые связки. После его крика в ушах солдат оставалось неприятное звенящее чувство, будто крик всё ещё звучит, только между ними и этим звуком толща воды.
— Так точно, сэр, карбюратор почищен, сэр — сказал Ричард, выдержав секундную паузу. Ему нужно было мгновение, чтобы попытаться осознать, в чём всё-таки причина того, что сержант выбирает терзать собственные связки, даже если повода для этого нет и конкретную фразу не обязательно должны услышать все в лесу. Однако, Картер так этого и не понял.
Сержант подошел ближе к Ричарду и с грубой иронией спросил — Что, всё знаешь заранее? Учебка не нужна, можно сразу в бой?
— Никак нет, сэр, учебка нужна сэр…
— Представь, двигатель захлёбывается на холостых оборотах, рядовой. Каково базовое уставное положение винта качества смеси для запуска в полевых условиях?
Ричарда удивил этот внезапный вопрос: «В учебниках тридцать пятого было…нет, какой ещё тридцать пятый? Bedford OY уже изменили. Тогда…» — Картер изучающе взглянул на застланное тенью лицо сержанта, разглядел еле различимые блики в его глазах и задумчивым тоном ответил — Четвёртый оборот регулировочного винта, сэр.
— Что готовился, что ли? Думаешь, если подготовился заранее, будешь в почёте?
— Никак нет, сэр…
— Молчать! — Гудман гордо зашагал в сторону солдат, которые слишком громко переговаривались — Вы хотите умереть? Учтите, вас уже триста раз услышали бы и убили бы в реальном бою!
Когда сержант отошел достаточно далеко, Бэзил спрыгнул с водительского сидения на заваленную листьями и ветками землю — Боже мой, что это за ужас…А меня он не заметил вообще…Ну, вот, у темноты есть и плюсы. Возможно, в следующий раз он не заметит уже тебя — улыбнулся Бэзил, по-братски хлопнув друга по спине — Ладно, давай я займусь клапанами и насосом.
Ричард отошел в сторону, растирая руки, поднося их к губам и обдавая их горячим дыханием. Мелкое покалывание морозца постепенно сходило. Бэзил в это время бодро снял крышку головки блока цилиндров, с помощью тонких металлических пластин, щупов, он измерял зазоры между клапанами и коромыслами, затягивая контргайки вслепую, держа в голове, сколько оборотов ключа сделано. После Браун принялся за проверку топливного насоса. Он быстро нащупал рычажок ручной подкачки, чтобы понять, идёт ли бензин по медным трубам — Идёт! — воскликнул он настолько тихо, насколько у него хватило сдержанности — Сейчас будет полный порядок.
Починку Bedford OY солдаты пережили не без труда, однако завести его они всё же смогли. Значит, это уже был успех. Однако, скоро рядовых застигли врасплох учебные взрывпакеты, тандерфлэш. Сержант брал длинные картонные трубки, наполненные смесью чёрного пороха и магния, зажигал их, после чего бросал прямо под ноги солдат. Шокированные рядовые в ужасе отшатывались от тренировочных снарядов, шипящих и искрящихся, освещая лес, погруженный в кромешную тьму. Рядовые, уже успевшие отвыкнуть от света, щурились.
— Ложитесь на землю, живо! Вам, что не дороги ваши чёртовы жизни? Носы в глину, живо! Живо!
Ричард и Бэзил, как и остальные новобранцы, упали на сырую глинистую землю всем телом, они, кажется, уже не замечали, как продрогли и устали. Их лица сами без всякой брезгливости, без сопротивления обухом ложились в грязь. Взрывы были оглушительными, резкими и безжалостно били по барабанным перепонкам. После них в ушах солдат оставался тонкий противный свистящий отзвук. Ричард и Бэзил невовремя подняли головы, как и многие другие, после череды мощных взрывов прогремел последний, запоздалый. Юноши увидели розоватую магниевую вспышку, по земле стелились густые облака едкого дыма. От запаха жжёного металла и горелой серы щипало в носу, а перед глазами новобранцев долго стояли зелёные круги. Картер и Бэзил быстро вскочили и скользящими от масла замёрзшими руками продолжили хлопотать под капотом, только уже другой машины.
Скоро ночное учение подошло к концу и измождённые новобранцы, испачканные в глине и машинном масле, поплелись к баракам. Усталыми глазами рядовые смотрели на то, как в голубой туманной дымке рдело восходящее солнце, словом, на небо, которое им загораживали зелёные круги.
Прийдя в бараки, солдаты наскоро привели себя в порядок и переоделись. Теперь оставалось только посушить одежду, а самое главное — сапоги. Пол из неотёсанного дерева скрипел от быстрых шагов новобранцев, они потоком рассекали свободное пространство, приближаясь к заветной печке-буржуйке, единственной на весь барак. Те, что не успели занять места в первых рядах должны были выждать своей очереди на просушку. В воздухе витал особенный запах сырости, какой бывает только в железных бараках. Иной раз солдатам казалось, что они в консервной банке, об этом они шутили между собой. Наконец, подошла очередь Ричарда и Бэзила. Они почувствовали приятный жар чёрной печки, обдавший их волной. На мгновение закрыв глаза, Ричард представил, будто это тёплый летний ветер в Беконтри. Однако, после он быстро сосредоточился на сушке сапог.
— Ты знаешь, Рич, — начал Бэзил, держа сапоги поближе к печи — отец рассказывал мне, что те, у кого были дырки в сапогах, или те, кто не успевал их просушить до отбоя, воровали их! У отца сапоги воровали постоянно и прибегали даже к самым гнусным методам. За порчу сапог или их потерю грозила гауптвахта! Так что отец тоже постоянно воровал сапоги… — Бэзил взглянул на сонного друга, положил ему руку на плечо и самым суровым драматическим тоном сказал — нам надо куда-то их деть, но так, чтобы их точно не смогли выкрасть! Отец учил меня, что класть сапоги под наволочку — надёжно.
— Сапоги? Под наволочку? — изумился Ричард — какая прелесть… Может, как-то по-другому? Просто, знаешь, ложиться лицом на то, в чём мы месили грязь…я как-то не привык, думаю и ты тоже. С нас достаточно и глины на сегодня.
— Да, ты прав, я бы тоже по возможности лежал на обычной подушке. Но есть ещё способ: когда отец служил, многие надевали сапоги на ножки коек.
Ричард окинул взглядом кровати с железными ножками, которые казались довольно острыми — Ты не думаешь, что именно от этого в сапогах были дырки? Под весом двух солдат железные ножки прорезали подошвы насквозь, я уверен. И если мы сделаем так, пусть, не на первый раз, но хотя бы на второй — точно оставим в сапогах дырки.
— Тогда я не знаю. Был ещё какой-то способ, но я уже не помню… — зевнул Бэзил.
Юноши скоро досушили вещи и обувь, а после вышли из круга, собравшегося вокруг буржуйки. Сложив одежду, они подошли к железной койке у левой стены. Картер окончательно развязал длинные шнурки сапог и произнёс — Наша койка слева, значит правую руку будет удобнее свесить…Я о том, что можно привязать сапоги к нашим правым рукам, очень плотно, так их не украдут… Где-то я слышал об этом, вот, вспомнил.
— Точно, это был тот самый способ, Рич!
Парни привязали сапоги к запястьям друг друга, поскольку самостоятельно не могли справиться с этим без ужасного неудобства. После они заняли койку: Ричард лёг на верхний ярус, а Бэзил — на нижний. Браун осознанно выбрал низ, потому что с нижнего яруса было проще и быстрее вставать, а также юноша чувствовал себя ближе к коллективу. Внизу часто травили анекдоты, напевали присказки и рассказывали байки. Ричард же был готов каждый день миновать лестницу в полусне, лишь бы чувствовать себя чуть более обособленно от незнакомых рядовых.
Так, Браун некоторое время с важным видом расхаживал по скрипучему старому полу и шутил так, что остальные смеялись в голос. Ричард, кажется, совсем не замечал того, что происходило внизу. Он невольно погрузился в раздумья, будто мысли о ночном учении и новой обстановке выдернули его из реальности. Бэзил внезапно забрался к другу по вертикальной лестнице и устроился рядом с ним на верхнем ярусе — Ну что это такое? У тебя что…чувство юмора уснуло? Я так острю, острю, а самый братский друг — ноль внимания!
Ричард растерянно взглянул на него и произнёс — Извини, Бэз, я просто задумался…
— О чём же?
— Гудман недолюбливает меня…или мне кажется?
— Конечно, недолюбливает! Я даже объясню, почему — с лёгкостью и добродушным задором начал Браун — Ты — сложный, Рич. Очень сложный…в армии не любят таких, без обид. Просто твоё нутро противоречит самой природе муштры. Армия делает всё, чтобы боец был такой…собирательный. Чтобы все были как один, легко роднились друг с другом, чтобы все следовали одним и тем же правилам и сильно ни о чём не задумывались. Ни о чём, кроме того, что входит в их обязанности. Но это не потому, что от нас что-то прям скрывают или хотят сделать нас «стадом», армия глушит личность, чтобы солдат концентрировался на задаче и был настолько уставшим, что у него просто не осталось бы сил на думные думы. В экстренной ситуации солдат должен чётко следовать указаниям без мыслей о том, будет ли это правильно или нет, и есть ли варианты получше? Без этого не будет дисциплины. Солдата просто три раза убьют, пока он будет думать. И человек, который думает только о задаче, не переживает всё подряд очень глубоко, с большей вероятностью вернётся с войны и сможет легко оправиться. Потому, что такие люди лёгкие, простые. А ты… сложный, тяжёлый. Ты весь в каких-то тревогах, заморочках, на тебя посмотришь, и видно, что ты недоверчивый, нелюдимый, что делишь всех на своих и чужих, что ты себе на уме. К тебе ещё и придраться трудно. Конечно, это его злит! И неважно, что он тебя не знает…зато он знал десятки похожих на тебя.
Бэзил поднял над макушкой Ричарда руку, к которой не были привязаны сапоги, крепко схватился пальцами за его голову и стал быстро раскачивать её во все стороны: влево, вправо, вверх, вниз — Ну, сейчас я вытрясу у тебя из головы все тяжёлые думы…
Ричард тихо, коротко рассмеялся — Спасибо, Бэз…ты такой мудрый…
Бэзил удивился такой похвале, округлил глаза, вскинул ровные каштановые брови и стал спускаться вниз — Конечно, я — мудрый! Я гений, гений, гений — Браун произносил слово «гений» одновременно с прыжками на более низкие перекладины лестницы — их вышло три. Когда Бэзил спустился на пол, он гордо закончил — Гений бытия!
— Так, гений бытия, — улыбнулся Картер — пора на боковую!
Бэзил с улыбкой укрылся дымчатым одеялом, свесив из-под него не только руку, но и ногу, а Ричард закутался в колючее шерстяное одеяло и ещё два жёстких как тонкие ковры пледа. Картер завернулся в них так, чтобы торчала только голова и рука с сапогами от запястья. Скоро весь барак погрузился в долгожданный сон: тихо поскрипывали койки, шуршали колючие пледы и храпели рядовые.
На следующее утро новобранцам предстояло выслушать лекцию об устройстве двигателей в грузовиках Bedford OY. Именно их рядовые проходили в начале. Гудман расхаживал вдоль стены и чётко, громко, с силой ударяя подошвами о деревянный пол, говорил — Компоновка. Значит, шестицилиндровый, водяного охлаждения. Газораспределительный механизм, он же ГРМ: верхнеклапанный типа OHV. Клапаны располагаются в головке блока, но распределительный вал находится внизу, в блоке цилиндров, он приводит клапаны через толкатели и коромысла. Блок цилиндров и головка блока отливаются из прочного серого чугуна…
Бэзил, не выспавшийся после вчерашней ночи в тёмном лесу, не смог удержать голову в вертикальном положении. Перед глазами всё расплылось, лоб сам собой упал на деревянный стол, будто неведомая сила тянула его вниз и Браун был не в силах ей сопротивляться. Ричард легонько тормошил его локтем — Не спи — тихо шипел он, двигая его рукой уже сильнее — Бэз, проснись!
Заметив спящего, Гудман взял демонстративно долгую паузу. Он стиснул зубы, от чего его челюсть стала казаться какой-то прямоугольной, сверкнул глазами и стал медленно, стуча сапогами по полу, приближаться к концу комнаты, где находился стол Ричарда и Бэзила. Картер до последнего пытался разбудить друга, но ничего не вышло. Сержант уже выбрал цель интенсивной муштры. Он приблизился к Бэзилу, резко развернулся, стукнул кулаком по столу прямо рядом с головой юноши — Рядовой Браун! Спим? Отдыхаем, да? За такое полагается три часа дисциплинарного марша. Марша по плацу в полном обмундировании и с тяжёлым ранцем, это тебе известно? — Сержант с особым усердием чеканил каждый звук, а тон у него был по-армейски деловитый — Встать!
Ошеломлённый Бэзил подскочил со стула. Сержант продолжил — В начало комнаты! — после Гудман крикнул кому-то подготовить ранец для Бэзила.
Браун в этот момент поплёлся к передней стене и там ждал последующих приказов. Гудман горделиво ухмыльнулся и крикнул так, чтобы слышали все — Упал, отжался! И будешь отжиматься до тех пор, пока не расскажешь нам то, что я не договорил.
Браун с трудом поборол гнев и усталость. Он принялся отжиматься, а Гудман стал задавать вопросы — Топливная система! Какая она?
— Карбюраторная… — отрезал Бэзил. Запястья болели от резкой нагрузка, голова кружилась, а локти подрагивали от непривычки.
— Ну, дальше — Гудман развернулся спиной к залу и смотрел прямо на Брауна — Сколько карбюраторов там используются? И каких?
— Один. Один однокамерный карбюратор…
— Ну? Какого потока? — кричал сержант.
— Нисходящего?
Ричард почувствовал — «Сейчас! Сейчас момент уйдёт!» — он улизнул с лекции, пока Гудман не смотрел, и быстро, с колотящимся сердцем, миновал дверь учебного барака и проскользнул в конюшню. Картер крался тихо, чуть дыша, обеими руками он хватал сено и сухую скошенную траву. Когда он набрал достаточно, рванул в каптёрку. Это было небольшое помещение для хранения вещей. Именно там уже лежал ранец, подготовленный для Бэзила. Скорее всего, он был окончательно собран, пока Картер был на конюшне. Ричард выпотрошил его. Дрожащими руками он доставал тяжёлые шерстяные одеяла, железные колья для возведения палаток, запасные сапоги, набивал ранец соломой и сухой травой сверху донизу. «Чёрт, только бы Гудман меня не хватился, только бы не хватился!» — Ричард знал, на какой риск идёт, но не мог поступить иначе — «Пусть хоть с лёгким ранцем бежит, и то лучше…» — думал Ричард. В нос било ноябрьским холодом, солома неприятно тёрлась о пальцы. Сверху Картер прикрыл новое наполнение ранца уставным брезентом. Вещи, которые ранее хранились в нём, Ричард распихал по разным местам и надеялся, что никто не обнаружит следов его хитрости.
После Картер тихо, осторожно приблизился к Бараку. Гудман живо ходил по залу и, вдруг, снова отвернулся к Бэзилу, которого всё ещё допрашивал по теме. Ричард быстро шмыгнул внутрь и сел за стол. Внутри него всё будто мёрзло от страха, руки всё ещё дрожали, брови были необычно вскинуты, только глаза оставались, кажется, спокойными — «Боже, как мне это удалось?» — удивлялся Картер — «Неужели он не заметил?»
Вот, Бэзила уже отправили переодеваться в полное боевое снаряжение. Он начищал пуговицы мундира цвета хаки, тёр до блеска сапоги, обмотки накрутил ровно, поскольку знал, что за любой недочёт наказание продлят. Переодевшись в уставную форму, поправив идеально сидящие брюки и надев фуражку, Бэзил готовился принять ранец. Сержант пошел с ним в каптёрку. Браун надел тот самый ранец, в котором, кажется, должно было лежать понемногу от всего армейского быта. Однако, юноша не почувствовал тяжести — «Неужели это я так хорошо размялся? Или про вес ранца всё врут? Нет, не может быть. Всё чепуха…Может ранец не тот? Повезло…» — Бэзил старался не показывать облегчения. Выйдя на плац, который располагался посреди лагеря и представлял из себя огромное ровное пространство, покрытое укатанным чёрным гудроном. По краям не было ничего — ни кустов, ни деревьев. Только громкоговорители и флагшток.
Бэзил маршировал по плацу со скрытым удовольствием — «Вот-вот, только и жди, что я сломаюсь! Меня не сломить, я тигр! К тому же везучий» — с гордостью размышлял Бэзил — «Вот возьму и не буду причитать. Буду в хорошем настроении несмотря ни на что, и он поймёт, что не на того напал!» — юноша убеждал себя в том, что ему совсем не обидно. Поглядывая в разные стороны, Бэзил увидел, как Ричард и остальные выдвигаются в сторону мастерских — «А я ещё три часа буду тут…да уж…» — думал он. Картер с пониманием взглянул на друга издалека, коротко улыбнулся, кивнув, и добродушно помахал ему рукой. Бэзил всё понял — «Так это он облегчил ранец? Точно он! Ну и Картер, ну и Рич!»
Сержант ожидал, что Бэзил выбьется из сил, но этого не произошло. Будучи опытным военным, сержант изумился такому необычному исходу. Он почувствовал неладное, что-то заподозрил. Однако, не мог понять, что именно пошло не так.
Весь день он думал об этом, искал доказательства своим подозрениям, но к вечеру так ничего и не нашёл. Он даже предположить не мог, что дело было в самом ранце потому, что не мог припомнить ни одного случая его опустошения за все годы своей службы. Может, эти случаи были, но такие же незаметные, как и в этот раз. Гудману не давало покоя чувство, будто Бэзил слишком легко отделался. Не придумав нового повода для придирки, он прибёг к самому классическому методу — ночному наряду вне очереди. Ночной наряд не был наказанием по определению, можно было принудить солдата к ночному мытью полов и чистке картошки, даже если он не совершал проступков. Однако, чаще это использовалось в качестве дополнительного наказания.
Сержант объявил об этом перед отбоем — Рядовой Браун. Я вам назначаю ночной наряд вне очереди. Значит, до шести утра полы в столовой должны быть помыты идеально, а мешки картошки к завтраку должны быть очищены.
Браун округлил глаза. Юноша непроизвольно вздохнул, в готовности что-нибудь выпалить, но промолчал, сдерживая себя изо всех сил.
— Какие-то вопросы? — грубым голосом протараторил Гудман.
— Никак нет, сэр…
Скоро барак погрузился в сон, но Ричард не смыкал глаз. Он был весь в напряжении от этой несправедливости. Свесив ноги с койки, он провожал Бэзила взглядом. Тот обернулся и печальным жалобным тоном произнёс — Я смогу это вынести, не так уж я и устал… Я на лекции выспался, а ты спи давай. И спасибо, ну, ты знаешь, о чём я, это было по-братски — Браун с улыбкой снял воображаемую шляпу и проследовал на кухню.
Ричард смог беспокойно пролежать в постели не дольше двадцати минут. Он осматривал барак, представлял как тихо прокрадётся на кухню и поможет другу с работой. Однако сам ощущал ужасную тягу к сну, его веки закрывались, руки тяжелели — «Нет, Бэзил устал сильнее» — Картер твердил себе это каждый раз, когда глаза сами смыкались на несколько мгновений. Преодолев утомление, Ричард слез вниз по лестнице, миновал десятки коек и прошёл к кухне. Там Бэзил уже уснул, положив голову на большой изрезанный ножами деревянный стол из массивных досок. От постоянного мытья он даже немного выцвел, побелел. Пол в помещении был бетонным, стены покрывала белая плитка. Рядом со столом стояли оцинкованные глубокие чаны для холодной воды. В руке Бэзила остался грязный нож с деревянной рукоятью, на столе была картофелина, от которой вилась спиралькой несрезанная шкурка. Полностью очищенная картошка тоже была, она наполняла целый тазик. Ричард забрал нож у спящего друга и принялся долго чистить картошку. Он раз за разом доставал из огромных джутовых мешков клубни и круговыми плавными движениями срезал с картофелин кожуру, превращая её в очистки.
Так прошло пару часов. Бэзил всё ещё крепко спал, а Ричард уже очистил всю картошку. Устало потирая глаза, Картер приступил к уборке. Он взял ведро, налил в него холодной воды и развёл в нём мыло. Ричард почувствовал, как от прохлады и усталости по его рукам пробежали мурашки. Он непроизвольно вздрогнул, после чего потёр ладонями плечи, чтобы согреться, прихватил жёсткую щётку и прошел в столовую. Это было просторное помещение с высокими потолками, длинными деревянными столами и скамьями. Ричард встал на колени и принялся тереть пол мыльной щеткой. «Как с этим можно работать?» — думал Картер — «Ничто не заставит эти неотёсанные доски выглядеть опрятно» — Ричард подмечал, что даже после очищения пол выглядел убого, его чистый вид сам по себе напоминал грязь. Доски становились серыми, будто пыльными, из-за того, что после мытья долго не могли просохнуть. Влага впитывалась в волокна необработанного дерева, и оно сырело неделями. В щелях скапливалась въедливая грязь, которую было очень трудно отмыть. Ричард старался как мог, его руки подрагивали от силы, которую он прикладывал, наживая всем весом на щётку. Он водил её по полу, наблюдая, как он понемногу очищается. Картер провёл на коленях так много времени, что они стали болеть и даже слегка занемели. По полу шел сквозняк. Ричард этого не замечал, о вспоминал слова Бэзила о концентрации на задаче: «Теперь я не замечаю усталости и напряжения, всё это будто отдельно от меня. Будто вся работа выполняется сама, а я только механизм, только станок. Это и есть концентрация?» — Ричард, уже почти засыпая, непроизвольно представил, что его руки сделаны из железа — «Да, именно об этом говорил Бэзил. Армия учит не чувствовать, а только действовать…это правда легче» — рассуждал он.
К утру работа была выполнена. Ричард подошел к спящему другу и немного растормошил его за плечо — Бэз, скоро подъём.
— А? — Браун устало потер глаза и изумился — Что ты тут делаешь? — сощурив глаза спросонья, Бэзил взглянул на щетку в руках Ричарда — Ты что…отпахал мой ночной наряд? Боже! Спасибо! Ты снова выручаешь! Но, правда, мне уже как-то неловко. Это была моя работа… Ты меня уже дважды за эти сутки спас, я твой должник!
— Какой ещё должник, Бэз? Между друзьями не может быть долгов, только долг. Мы же с тобой братья навек, а это значит, что протягивать друг другу руку помощи должны при любой возможности. Это так называемый кодекс чести…
— Какие мы важные…У нас целый кодекс есть! — Браун добродушно рассмеялся от серьёзности речи друга.
— Конечно — устало улыбнулся Ричард.
Так, в рутине и взаимовыручке прошли армейские учения. Настала весна 1940 года. Рядовым дали короткое увольнение перед отправкой и предписали следовать эшелоном в Ливерпуль, откуда те должны были отплыть в Египет на огромном лайнере. По пути в Ливерпуль, поезд ненадолго остановился в Лондоне, на вокзале Юстон. В тот день Томас, Уиллоу и мистер Браун пришли проводить Ричарда и Бэзила на службу. Люди толпились на перронах, гвалт стал невыносимый. Когда поезда шумно останавливались у платформ, солдаты высовывались из окон, а им на шеи бросались их жёны, возлюбленные, дети, сёстры матери. Отцы, братья и товарищи крепко жали им руки и трясли. Увидев Ричарда, Томас и Уиллоу подбежали к поезду, Томас вытянулся и приобнял брата, похлопывая его по спине. Картер-старший ответил ему тем же — Нам выдали пробковые шлемы и противомоскитные сетки, Томас — говорил он, светло и меланхолично улыбаясь — Кажется, мы едем туда, где промышляли пираты… — Рядовые не знали точно, где будут служить, это была военная тайна, но лёгкие шлемы для защиты от солнца и противомоскитные сетки давали солдатам понять , что их направили в жаркие края.
Ричард и Томас хотели запомнить друг друга такими, какими они были в этот миг. Они стояли почти неподвижно. Их души будто переворачивались внутри от ужасающего осознания — возможно, они прощаются навсегда.
— Томас… — дрожащим глухим голосом произнёс Ричард. В его глазах показалась искра щемящей боли, горькой тоски — Томас, Уиллоу… берегите себя. Берегите себя все, и пусть мать тоже бережется…
— Да, да, конечно — торопливо произнёс Том, чувствуя, что поезд вот-вот уйдёт — Рич, я буду молиться за тебя несколько раз в день! Я буду часто тебе писать!
Ричард приподнял уголки губ, но его глаза щурились от подступающих слёз, которые, он, конечно, сумел подавить — Я тоже, Томас… Я тоже буду вам писать, и тоже буду молиться.
Уиллоу чувствовала себя странно. Ричард был ей знаком и знаком давно, но она держалась отстранённо. Она хотела оставить этот прощальный момент для них с Томасом. Девушка сказала только — Без тебя здесь будет уже не то, возвращайся.
Мистер Браун дал сыну наставления и несколько раз с уважением встряхивал его руку.
— Рич! — Том схватил брата за ладонь, пытаясь удержать неумолимо уходящее время — Братья навсегда?
— Братья навсегда — Картер-старший склонил голову, чтобы спрятать неловкость и страшную горечь тенью козырька полевой пилотки. Вдруг, поезд тронулся. Ричард резко вскинул голову, окинув испуганным взглядом Томаса и Уиллоу. Он успел только тихо выпалить — Прощайте…
Томас, Уиллоу и мистер Браун долго махали вслед поезду. Ричард и Бэзил не упускали их из виду до тех пор, пока это было возможно. Но даже когда они миновали несколько станций и уехали далеко, Ричард всё глядел в окно. «Почему я не назвал его Томми или хотя бы Том? Почему опять Томас? Может, это был последний раз, когда я мог назвать его Томми вслух…В первом же письме я обращусь к нему так, да» — размышлял Ричард, разглядывая туманные поля за окном.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге