Империя против Земли: Первый контакт

Глава 1

ГЛАВА 1. День, когда погасло радио

Канифоль чадила сладковатым, едким дымом, забивавшим ноздри. Паяльник с обгоревшим медным жалом мелко подрагивал в пальцах Артёма — сказывались четыре часа непрерывной возни над разобранным блоком управления тиристорного преобразователя. На шершавом деревянном верстаке, залитом застарелым машинным маслом и посыпанном крошками припоя, царил привычный, рабочий хаос: мотки медной проволоки в лаковой изоляции, россыпь вспухших электролитических конденсаторов, старенький стрелочный мультиметр Ц4353 в треснувшем карболитовом корпусе и остывшая кружка растворимого кофе, подернутая сизой радужной пленкой.

Сентябрьский ветер хлестал по железным воротам бокса, втягивая в приоткрытую щель запах прелой листвы, сырого бетона и близких очистных сооружений промышленной зоны.

— Тёма, хорош сопли жечь, — донеслось из смотровой ямы глуховатое эхо. Раздался резкий металлический щелчок: гаечный ключ на девятнадцать сорвался со слизанной гайки реактивной тяги. Следом последовал смачный, привычный мат. — Говорю тебе, у этой «девятки» правый лонжерон скоро сам во двор выйдет погулять. Металл слоится, как вафля. Тут варить не к чему, понимаешь? Проще на металлолом скинуть и забыть как страшный сон.

Из ямы показалась взъерошенная голова Кости Мальцева. Лицо друга было перечеркнуто полосой черной графитной смазки, серые рабочие перчатки промокли от тормозной жидкости. Он вылез на бетонный пол, вытирая руки грязным вафельным полотенцем, подошел к верстаку и щелкнул зажигалкой. Огонек осветил уставшие, красные от недосыпа глаза.

— До дипломной практики дотянет, — не отрывая взгляда от монтажной платы, ровно отозвался Артём. Тонкое жало паяльника коснулось медной дорожки, с шипением вплавляя вывод нового резистора. — Я ей завтра стабилизатор переберу, подвеску в круг подтяну. Мне до ноября колеса нужны позарез. На «Нижнекамскнефтехим» автобусы с утра битком, а у нас в лаборатории полимеров по три замера в день. Если препод по материаловедению завалит мой отчет по композитным смолам — плакала повышенная стипендия.

— Да сдашь ты свой отчет, ботаник, — усмехнулся Костя, глубоко затягиваясь сигаретой и пуская струю дыма в сторону потолочной балки. — Ты на кафедре единственный, кто диаграммы фазового равновесия без шпаргалки чертит. Тебя на завод с руками оторвут, еще и оклад технолога первой категории выбьют. Я вон лучше в автосервис к дяде Юре пойду. Гайки крутить надежнее. Люди бились, бьются и будут биться, пока асфальт мокрый. Железо — оно понятное. В нем души нет, зато физика честная.

Артём отложил паяльник на самодельную жестяную подставку, осторожно подул на свежую пайку. Блестящая капля олова застыла идеальным серебристым конусом.

— Честная, — согласился он, потирая ноющую шею. — Только усталость металла никто не отменял. Нагрузку дал сверх предела — кристаллическая решетка поплыла. И всё, микротрещина. А дальше вопрос времени, когда деталь разлетится в щепки.

В углу гаража старенький японский двухкассетник, подключенный к автомобильному аккумулятору через самодельный выпрямитель, тихо транслировал местную радиостанцию. Ведущий бодрым, слегка фальшивым голосом вещал про рекордный урожай сахарной свеклы в республике, потом запустил какую-то ритмичную попсу с плотным электронным битом. Музыка служила привычным фоном, метрономом спокойного осеннего вечера 2026 года. Никто не ждал беды от обычного четверга. Город жил монотонным ритмом заводских смен, шумом трамваев на проспекте Химиков и запахом нагретого на солнце резинового сырья.

Артём потянулся за мультиметром, чтобы прозвонить цепь питания, но стрелка прибора вдруг конвульсивно дернулась вправо, до упора ударившись об ограничитель шкалы.

В динамиках магнитолы музыка захлебнулась. Раздался сухой, щелкающий треск — словно кто-то разорвал полосу плотного брезента прямо над ухом.

— Чего это он? — Костя скосил глаза на магнитолу. — Кондер пробило?

— Нет, — нахмурился Артём, касаясь щупом заземляющего контура. — Это по входу пришло. Наводка дикая.

Звук в колонках изменился. Белый шум сменился утробным, модулированным свистом сверхвысокой частоты, от которого мгновенно заломило зубы и зазвенело в барабанных перепонках. Светодиодная лампа под потолком гаража мигнула, вспыхнула ядовито-синим накалом и с негромким хлопком лопнула, осыпав капот машины мелким стеклянным дождем.

Гараж погрузился в серый полумрак, освещаемый лишь полосой уличного света из приоткрытых ворот.

Артём инстинктивно выдернул шнур паяльника из удлинителя. В тишине было слышно, как тяжело и часто дышит Костя.

— Телефон глянь, — тихо сказал Артём.

Костя достал из кармана комбинезона потертый смартфон, нажал кнопку разблокировки. Экран загорелся привычным интерфейсом, но строка состояния была пустой: деления сотовой связи исчезли, значок передачи данных пропал, оставив лишь сухое системное уведомление: «Только экстренные вызовы. Поиск сети». Аппарат ощутимо нагревался в ладони — передатчик на пределе мощности опрашивал замолчавшие базовые станции, впустую высаживая аккумулятор. Артём вытащил свой аппарат: навигатор застыл на последней сохраненной точке карты, безвозвратно потеряв синхронизацию со спутниками ГЛОНАСС и GPS. Верхняя панель уведомлений показывала пульсирующий серый крестик.

Снаружи, со стороны проспекта, докатился странный, непривычный гул. Это не было похоже на аварию на трассе или хлопок на заводе. Город словно споткнулся на полном бегу. Сначала послышался многоголосый вой автомобильных сигнализаций, сработавших одновременно на сотнях машин по всей округе. Затем — скрежет тормозов, глухие удары сталкивающегося железа и, наконец, тишина. Тяжелая, ватная, неестественная тишина, в которой не было слышно ни шума трамвайных колес, ни привычного ровного гула ТЭЦ.

Артём шагнул к выходу и распахнул тяжелую створку ворот.

Над кирпичными боксами гаражного массива раскинулось высокое, выцветшее осеннее небо. Ни облачка. Но воздух казался наэлектризованным, пахнущим озоном, как перед сильнейшей майской грозой. Высоко над головой, там, где обычно тянулись тонкие белые инверсионные следы гражданских авиалайнеров, идущих на эшелонах, не было ничего, кроме пугающей, пустой синевы.

А потом радио в гараже ожило само по себе. Без электричества из сети, на одном остаточном заряде старой батареи, динамик зашипел и заговорил чужим, механическим голосом.

Это не был голос диктора или оператора МЧС. Звук рождался не мембраной динамика — казалось, он резонировал в самом воздухе, заставляя вибрировать тонкие листы оцинкованного железа на крышах боксов и чайную ложку в пустой кружке.

Звучание было плоским, синтетическим, лишенным малейших человеческих интонаций, с резким металлическим скрежетом на шипящих согласных. Язык был русским, грамматически выверенным до абсолюта, но фразы строились с леденящей, канцелярской чужеродностью имперской бюрократии:

«Вниманию населения изолированного сектора Неизведанных Регионов. Силами флота Первой Галактической Империи закончено первичное сканирование планетарной системы. Планета классифицирована как утраченная человеческая колония глубокого секторального базирования. Именем Галактического Императора данная территория объявляется возвращенной в состав Империи.

Местным администрациям и вооруженным формированиям предписывается: немедленно прекратить военные радиопередачи, заглушить стратегические реакторы, сложить оружие и обеспечить беспрепятственную высадку экспедиционных сил. Населению оставаться на местах и ожидать прибытия имперских комиссаров для проведения всеобщей переписи, налогообложения и интеграции человеческих ресурсов в структуры Нового Порядка.

Предупреждение: любые попытки сопротивления, перемещения боевой техники или сокрытия ресурсов будут расценены как мятеж против законной власти. Ответной мерой станет уничтожение очагов неповиновения силами орбитальной группировки. Сохраняйте спокойствие. Подчинение гарантирует безопасность и сохранение человеческого населения колонии».

Трансляция не прервалась. Она пошла по второму кругу, монотонно, секунда в секунду, без пауз на вздох. Одновременно с этим, далеко за гаражами, на центральной площади города у Дворца творчества, ожили мощные уличные громкоговорители гражданской обороны — старые «колокола», молчавшие со времен плановых проверок в начале двухтысячных. Они хрипели тем же самым текстом, сливаясь в чудовищный, сводящий с ума хор.

— Что это за херня?.. — осипшим голосом выдавил Костя. Он стоял в дверях гаража, судорожно сжимая в руке бесполезный ключ на девятнадцать, и смотрел на небо. — Учения? Хакеры сеть взломали? Военные чудят?

Артём не ответил. Он молча смотрел на свои руки. Мелкие волоски на предплечьях стояли дыбом от мощнейшего статического поля. На кончике металлической антенны радиоприемника плясал крошечный, едва заметный фиолетовый огонек коронного разряда — классические огни святого Эльма, возникающие только при колоссальной напряженности электрического поля в атмосфере.

— Пошли в город, — коротко бросил Артём, срывая с крючка куртку. — Быстро.

Они шли по разбитому асфальту гаражного проезда, и с каждым шагом мозаика катастрофы складывалась в единую картину. Навстречу попадались мужики из соседних боксов. Кто-то ошалело крутил ручки карманных приемников, кто-то орал в замолчавшую рацию охранника, пытаясь связаться с диспетчерской. Возле синей иномарки сидел на корточках пожилой водитель, бессмысленно глядя на приборную панель, вспыхивающую всеми аварийными индикаторами разом. Внезапный импульс, ударивший по орбитальным спутникам и ретрансляторам, посеял хаос на дорогах: светофоры погасли, на перекрестках стояли заглохшие автомобили, водители растерянно хлопали капотами, не понимая, почему отказала электроника. Двигались только редкие старые карбюраторные грузовики да древняя классика, чихающая переобогащенной смесью.

Когда они вышли на улицу Вокзальную, навстречу хлынул людской поток.

Это еще не была паника в ее кровавом, животном проявлении, но это было начало великого, слепого ужаса. Люди выбегали из подъездов многоэтажек в домашней одежде, с детьми на руках, с собаками на поводках. У дверей супермаркетов мгновенно выросли стометровые, плотные очереди. Стеклянные двери одного из сетевых магазинов уже треснули под напором толпы: внутри звенели разбитые бутылки, люди гребли с полок спички, крупу, бутилированную воду, консервы. Банкоматы ослепли, превратившись в бесполезные серые тумбы, и у их экранов стояли растерянные женщины, прижимая к груди пластиковые карточки.

— Гляди! Экран работает! — Костя дернул Артёма за рукав, указывая на фасад торгового центра на перекрестке.

Огромный рекламный медиафасад, питавшийся, видимо, от подземной резервной подстанции или тяжелого дизель-генератора ТЦ, мигал бешеными вспышками. Реклама кроссовок исчезла. На экране возникло дрожащее, зернистое изображение центрального государственного телеканала. В углу горела плашка «Экстренный выпуск», но диктора в студии не было. Вместо него камера транслировала прямой сигнал с оптического телескопа высокого разрешения одной из высокогорных обсерваторий Кавказа или Алтая.

Толпа на перекрестке замерла. Замолчали плачущие дети, прекратилась ругань у разбитых дверей магазина. Сотни голов запрокинулись вверх, вперив взгляды в светящиеся светодиоды экрана.

На черном фоне космического пространства, прорезая тонкую голубую кромку земной термосферы, висели они.

Это не были круглые «летающие тарелки» из бульварной фантастики и не мерцающие огнями корабли исследователей. Это были гигантские, клиновидные, угловатые горы из мертвого светло-серого металла. Их обводы дышали неприкрытой, брутальной, утилитарной мощью промышленной бойни. На плоских верхних палубах громоздились террасы надстроек, похожие на ступенчатые пирамиды древних тиранов, увенчанные массивными спаренными сферами сенсорных куполов. По бортам зияли глубокие траншеи технических уровней, усеянные соплами вспомогательных дюз и спаренными батареями циклопических тяжелых орудий.

Они не двигались. Они просто висели на низкой околоземной орбите, заслоняя собой звезды и бросая колоссальные треугольные тени на материки внизу. По масштабу передаваемой телескопом сетки координат выходило, что головной корабль имел в длину не меньше полутора километров. И таких треугольников на экране было три. А за ними, на дальней дистанции, мерцали огнями десятки кораблей поменьше — угловатые крейсера сопровождения, выстроившиеся в идеальный боевой ордер блокады.

Внизу экрана бежала нервная строка сводки: «...Генеральная Ассамблея ООН созвана на экстренное заседание... Все спутники связи системы ГЛОНАСС, GPS и Starlink выведены из строя направленным воздействием неизвестной природы... Министерство обороны переведено в режим максимальной боевой готовности... В регионах вводится военное положение... Гражданам предписано оставаться в укрытиях...»

— Они огромные, — прошептал кто-то рядом в толпе. Голос принадлежал молодому парню в студенческой ветровке, ровеснику Артёма. Парень мелко дрожал, вцепившись пальцами в воротник. — Они же... они же нас просто раздавят. Чем их достать? Ракеты туда не долетят, они же в вакууме!..

Артём смотрел на экран с холодным, отстраненным прищуром техника, рассматривающего чужой сложный механизм. Внутри не было истерики — включился тот самый защитный барьер психики, который всегда помогал ему на сложных экзаменах или при авариях в лаборатории, когда проводка вспыхивала факелом.

Он подметил детали: корабли не использовали маскировку. Они висели нагло, открыто, на геостационаре прямо над ключевыми промышленными и военными узлами полушария. Это была не разведка. Это была классическая демонстрация превосходящей силы по учебнику военной стратегии — то, что у землян называлось «дипломатией канонерок», только возведенное в абсолют космической эры. Но Артём подметил и другое. Их было всего три. Три тяжелых клина на всю планету с восемью миллиардами жителей. Они явно не планировали затяжную войну — они рассчитывали, что аборигены сломаются от одного вида их брони.

Чужаки не собирались договариваться. Они выставили ультиматум, зная, что землянам нечем ответить на орбите.

— Пошли к военкомату, — тихо сказал Артём, повернувшись к Косте.

— Куда?! — опешил друг, уставившись на него дикими глазами. — Ты с дуба рухнул? С кем воевать, Тёма? Ты эти утюги видел?! Чем ты по ним стрелять собрался, из дедовского карабина?!

— Если эти утюги спустят десант вниз — стрелять придется тем, что дадут, — отрезал Артём. В его голосе прорезались незнакомые, жесткие нотки. — Пешком по земле они двухкилометровыми кораблями ходить не будут. Спустится пехота. А пехота, из какого бы дерьма она ни была сделана, сделана из материи. Значит, ее можно сломать.

Последовали четырнадцать суток удушающего, вязкого, сводящего с ума безвременья.

Две недели планета варилась в собственном соку. Правительства ведущих ядерных держав отказались капитулировать. Попытки наладить диалог на радиочастотах чужаков натыкались на одну и ту же зацикленную механическую запись ультиматума о возвращении заблудшей колонии в лоно Империи. На седьмой день тишины нервы у кого-то сдали: с подземных стартовых позиций в Сибири и из глубин северных морей стартовали тяжелые межконтинентальные баллистические ракеты. Человечество попыталось нанести комбинированный ядерный удар по орбитальной группировке оккупантов.

Результат Артём видел лично, дежуря в ночной смене добровольной дружины охраны заводского периметра.

Ракеты даже не успели выйти на боевой курс. Как только факелы маршевых двигателей преодолели плотные слои стратосферы, навстречу им с дежурных звеньев кораблей эскорта и патрульных истребителей охранения, круживших на низкой орбите, ударили расчетливые лазерные импульсы. Тонкие световые лучи перечеркнули ночное небо за доли секунды. Без ядерных грибов, без взрывной волны — корпуса баллистических ракет, неманевренные и беззащитные против точечного огня космической эскадры, были рассечены перегретыми импульсами еще на восходящей траектории. В черной вышине лишь на мгновение вспыхнули крошечные светящиеся точки распадающегося ракетного топлива, и всё стихло.

Империя продемонстрировала: космический щит планеты бесполезен против регулярного флота.

А в ночь на пятое октября начался штурм.

Артём сидел на бетонном парапете у заводской проходной, грея замерзшие пальцы о железную кружку с кипятком. На нем был надет старый отцовский бушлат цвета хаки и грубые рабочие ботинки. В кармане лежал синий военный билет с отметкой категории «В» — ограниченно годен по зрению (небольшая близорукость, вычеркнувшая его когда-то из списков срочного призыва). За последние две недели этот билет превратился в пропуск в новую, пугающую реальность.

Земля под ногами дрогнула. Это не было похоже на обычное землетрясение. Вибрация шла с высокой частотой, заставляя вибрировать стекла в оконных рамах цехов и мелкую щебенку на железнодорожных путях.

Затем за горизонтом, в стороне Чистополя и Казани, где располагались основные позиционные районы зенитно-ракетных полков и радиолокационные станции дальнего обнаружения, небо вспыхнуло багровым.

Сначала беззвучно. Огромный купол изумрудно-зеленого и кроваво-красного света взметнулся на высоту нескольких километров, окрасив низкие осенние тучи в цвет свежего мяса. И только через полторы минуты докатился звук.

Это был не гром. Это был адский, свистящий треск рвущегося пространства, переходящий в тяжелый, утробный гул, бьющий прямо по внутренним органам. Оккупанты методично выбивали военные базы, накрывая радары и командные пункты точечными плазменными ударами с орбиты. Воздух мгновенно наполнился странным, металлическим привкусом — смесью жженой изоляции, перегретого кремния и дикого, удушающего озона.

— Началось, — прохрипел рядом пожилой заводской вахтер, судорожно крестясь морщинистой рукой. — Господи помилуй... Господи спаси...

С неба, пробивая рваные облака, неслись звуки, от которых кровь стыла в жилах. Вой. Нечеловеческий, визжащий, металлический вой, похожий на рев пикирующего юнкерса времен Второй мировой, но усиленный в сотни раз и многократно отраженный от водной глади Камы.

Артём вскинул голову.

Сквозь разрывы в серой пелене туч на бреющем полете пронеслись две черные точки. Аппараты шли на тяжелом околозвуке, выжимая предельные для плотной атмосферы тысячу с небольшим километров в час, и за ними тянулись короткие белесые шлейфы ионизированного воздуха.

Артём инстинктивно вжал голову в плечи: аппараты выглядели нелепо и пугающе антиаэродинамично. Ни привычного фюзеляжа, ни стреловидных плоскостей — две плоские вертикальные пластины в форме правильных шестиугольников, зажавшие между собой шарообразный кокпит. Никаких турбин, никаких винтов или видимых выхлопов керосина, но вой стоял такой, будто раскаленную пилу с размаху вогнали в рельс. Машины летели на репульсорах и сдвоенных ионных двигателях, заставляя воздух буквально звенеть от колоссального напряжения гравитационных полей. Металл дрожал, вибрируя в костях.

— Что это за гробы летающие?.. — прохрипел рядом вахтер.

Черные шестигранники резко, без малейшего намека на радиус нормального человеческого виража, заложили крен над заводскими трубами. Их не сносило набегающим потоком — машины словно цеплялись за невидимые рельсы в самом воздухе. Из-под круглого носа ведущего аппарата сорвались две тонкие алые иглы. Не трассеры, не ракеты — чистый, ослепительно яркий сгусток энергии, летящий быстрее звука.

Секунда — и на территории распределительной электроподстанции на окраине города взметнулся столб слепящего пламени. Трансформаторы разорвало изнутри: чудовищная температура плазмы мгновенно вскипятила масло и сожгла медные обмотки, выбросив в небо фонтан белых и изумрудных искр. Город окончательно погрузился во тьму — погасли редкие дежурные фонари, заглохли аварийные насосы.

А следом за быстрыми атмосферными патрулями из низких туч тяжело, неотвратимо, раздвигая воздух тупыми бронированными носами, начали вываливаться десантные транспорты.

Они шли низко. Огромные серые коробки десантных челноков с тремя вертикальными килями-стабилизаторами. От их гравитационных двигателей верхушки вековых сосен в пригородном лесу гнулись к земле, ломаясь с сухим пулеметным треском. Оккупационный экспедиционный корпус входил в атмосферу, начиная методичную зачистку узлов сопротивления. Их контингент был немногочислен для огромной планеты — всего несколько десятков тысяч штурмовиков на три разрушителя, но они были уверены, что дикари сложатся под первым же ударом.

Артём медленно поднялся с парапета. Чашка с остывшим кипятком выскользнула из пальцев и со звоном раскололась об асфальт.

Страх был. Он сидел где-то глубоко под ребрами — холодный, липкий ком, мешающий дышать полной грудью. Но поверх этого страха поднималось другое чувство. Злое, расчетливое, тяжелое бешенство человека, в чей дом ворвались без спроса и теперь методично крушат стены сапогами. Эти незваные гости со звезд сожгли его планы на жизнь, его диплом, его спокойную осень, его город. Они посчитали людей дикарями с окраины, заблудшей колонией, которую можно загнать в стойло тремя кораблями и забрать на рекрутчину и каторгу.

Он сунул руки в карманы бушлата, нащупал твердую корочку военного билета и пошагал прочь от проходной. Не в сторону дома, не в подвал, где уже выли от ужаса соседи.

Он шел на улицу Лесной, к двухэтажному кирпичному зданию городского объединенного военкомата.

Перед чугунными воротами военкомата было не протолкнуться.

В свете фар армейского грузовика «Урал», молотившего дизелем на холостых оборотах, колыхалась плотная толпа. Сотни мужчин — от безусых пацанов в спортивных куртках до седых мужиков в камуфляже с охотничьими билетами. Никто не кричал. Не было митинговых речей, не играли оркестры. Стоял тяжелый, глухой гул сотен голосов, перебиваемый сухими армейскими командами.

Офицер в полевой форме без знаков различия, с автоматом АК-74М на плече, стоял на кузове грузовика и охрипшим голосом орал в мегафон:

— Мужики, слушать сюда! Регулярные части держат рубеж под Казанью и на трассе М-7! Связи со штабом округа нет, спутники выбиты, работаем по проводной полевке! Формируются сводные стрелковые батальоны ополчения и территориальной обороны! Призывники первой и второй категорий — в левую дверь! Специалисты: связь, дизелисты, механики, инженеры — сразу в правое крыло, к майору Соколову! Оружие выдаем по факту формирования рот! Патронов мало, беречь каждый рожок!

Толпа качнулась вперед.

Артём протиснулся сквозь плечи угрюмых заводчан, подошел к ступенькам правого крыла. Под ногами хрустели окурки и мелкое стекло от выбитых звуковой волной оконных стекол. В ночном воздухе отчетливо пахло гарью от горящей подстанции и тем самым, новым запахом — гарью выжженного ионизированного воздуха, запахом чужой плазмы, пришедшей со звезд.

— Фамилия, специальность? — бросил сержант за шатким столом в коридоре, даже не поднимая глаз от раскрытой учетной книги. Керосиновая лампа коптила, бросая пляшущие тени на облупленные стены.

Артём положил на стол синий военный билет.

— Савельев Артём Игоревич. Политехнический. Материаловедение, электромеханика, высоковольтные цепи.

Сержант поднял воспаленные, налитые кровью глаза, цепко оглядел худощавую фигуру парня, его спокойное, бледное лицо и пальцы со следами свежих ожогов от паяльника.

— Стрелять умеешь, технарь?

— Научусь, — ответил Артём. Голос не дрогнул. — Главное — покажите, из чего их броню пробивать.

Сержант криво, нехорошо усмехнулся одним углом рта, быстро черкнул что-то химическим карандашом в журнале и кивнул на темный дверной проем в глубине коридора:

— Третья рота, парень. Заходи. Там покажут.

Артём шагнул в темноту казарменного коридора. За спиной, высоко в небе над ночным Поволжьем, снова завыли ионные двигатели чужих истребителей, возвещая начало первой ночи планетарной оккупации. Земля осталась одна. И война только начиналась.

Пояснения для первых глав (до расшифровки датападов):

Звездные разрушители «клинья», «утюги», «серые пирамиды».TIE-истребители «визгуны», «катушки», «шестигранники» (по звуку сдвоенного ионного рева и форме панелей).Штурмовики «белые», «панцирные», «пластиковые», «фаянс».Имперские офицеры «серые кители», «кепочники».Карабины E-11 / Бластеры «лучевики», «плазмометы», «термострелы».Тяжелые бластеры (E-Web) «станковые сварки», «лучевые пулеметы».Шагоходы (AT-ST) «двуногие», «цапли», «ходули», «скворечники».Пластоид (броня) «белая керамика», «космический пластик», «композит».

Глава 2

ГЛАВА 2. Белая кость

Сырая глина намертво въелась в протектор армейских берцев, превратив каждый шаг в тяжелую, выматывающую пытку. Холодный октябрьский туман полз низиной от русла Камы, цепляясь за пожухлый бурьян и смешиваясь с тяжелой, маслянистой гарью. На горизонте, за бетонным скелетом недостроенного мостового виадука, догорали резервуары товарной нефтебазы: ленивые языки багрового пламени лизали закопченное брюхо свинцовых туч, выбрасывая в небо толстые, жирные жгуты копоти.

Артём сидел на корточках на дне неглубокого, наспех вырытого стрелкового окопа, прислонившись спиной к влажной глиняной стенке. Его била мелкая, противная дрожь — то ли от промозглого ветра, пробиравшего сквозь влажную ткань куртки и тяжелый общевойсковой бронежилет, то ли от глухого, нарастающего ожидания неизвестности. На коленях лежал автомат — обычный, потертый по граням ствольной коробки АК-74М. Оружие пахло едкой заводской консервационной смазкой, которую Артём еще два часа назад судорожно стирал обрывком вафельного полотенца в кузове тентованного грузовика. В брезентовом подсумке на поясе глухо постукивали четыре снаряженных магазина, на боку висели две ребристые «лимонки» Ф-1, а во внутреннем кармане бушлата давила на ребра холодная жестяная банка сгущенки — сухой паек, до которого так и не дошли руки.

Вокруг, растянувшись вдоль насыпи объездной дороги почти на полкилометра, закапывалась в землю 3-я сводная рота городского ополчения.

Зрелище было мрачным и хаотичным. Рядом с необстрелянными пацанами-студентами и заводчанами, одетыми кто во что горазд — от охотничьего камуфляжа до рабочих курток поверх старых стальных касок СШ-68, — суетились кадровые мотострелки из разбитого под Казанью батальона. У кадровых лица были серыми, заросшими щетиной, с воспаленными от бессонницы глазами. Они не матерились попусту, не курили открыто и окапывались с яростным, механическим остервенением, зная цену каждому лишнему сантиметру выброшенной земли.

Чуть левее, в ложбине под бетонной опорой моста, сидел расчет беспилотной разведки. Два молодых парня в тактических очках и грязных мембранных куртках отчаянно возились возле массивного алюминиевого кейса. На коленях у оператора стоял планшет, рядом в траве лежали три ударных FPV-дрона на легких карбоновых рамах с примотанными изолентой кумулятивными выстрелами от гранатометов.

— Да глухо, я тебе говорю! Ноль! — срываясь на визг, кричал тот, что держал пульт управления. Его пальцы в стрелковых перчатках судорожно дергали стики. — Ни девятьсот пятнадцать, ни двойка, ни пять и восемь! Эфир забит к чертовой матери!

— Прошивки меняй! На нестандартные прыгай, на L-диапазон уходи! — хрипел второй, тыча щупом анализатора спектра в раскрытый блок наземной станции.

Артём приподнялся над бруствером, наблюдая за ними. Инженерная привычка сработала сама собой, отодвигая липкий страх: на экране спектроанализатора не было привычных узких пиков радиопередач или скачущих полос помех от наземных станций РЭБ. Вся рабочая шкала частот — от длинных волн до гигагерцевых диапазонов — была залита сплошным, монолитным забором белого шума чудовищной амплитуды. Орбитальная группировка чужаков, ослепив планету уничтожением спутниковых группировок ГЛОНАСС и GPS, накрыла приземный слой сплошным высокочастотным заслоном. Это не было точечной глушилкой — это был плотный радиоэлектронный смог, выжигающий любые попытки поднять гражданские и полувоенные дроны в воздух.

Один из операторов в отчаянии щелкнул тумблером старта. Квадрокоптер взвыл четырьмя бесколлекторными моторами, сорвался с мокрой травы, поднялся на три метра — и тут же ослеп. Без спутниковых сигналов позиционирования и потеряв радиокоманду с пульта в буре наводок, дрон конвульсивно крутанулся вокруг своей оси, завалился на левый луч и с сухим хрустом ломающихся пластиковых винтов рухнул в жидкую грязь.

— Всё, приплыли, — оператор в ярости швырнул бесполезный пульт в кейс и опустил голову на колени. — Птицы сдохли. Мы слепые. Вообще слепые.

— Заткнись, боец! Лопату в зубы и рой! — рявкнул проходивший по траншее старшина с перебинтованным ухом. — Без соплей тошно! Глаза есть? Вот сиди и смотри в поле, пока башка на плечах!

Артём снова сполз на дно окопа, проверил ход затворной рамы автомата. Металл щелкнул сухо, привычно. В стволе был дослан патрон. Предохранитель стоял на одиночном огне. Он помнил наставления отца-охотника: в панике длинными очередями стреляют только покойники — патроны тают за секунды, а ствол уводит в молоко.

И тут воздух изменился.

Это началось не со звука. Сначала пропал ветер. Октавный шум догорающей нефтебазы словно отрезало невидимой стеклянной стеной. Затем в затылке возникло мерзкое, свербящее давление — зубы заломило, словно рядом включили мощнейшую установку токов высокой частоты. Мелкие капли дождя, висевшие на ржавой арматуре виадука, вдруг перестали падать вертикально, начав мелко дрожать и смещаться в сторону.

А следом пришел звук.

Низкий, утробный, дробящий кости гул накатил сверху, заставив вибрировать саму землю под ногами. Вода в залитых колеях закипела мелкими пузырями.

Низкие серые тучи над поймой реки разорвало в клочья. Без всякого свиста реактивных турбин, без вспышек форсажных камер и дымных шлейфов из облачной пелены вывалилась громада.

Это был десантный челнок. Колоссальная угловатая туша из матово-серого металла, напоминающая перевернутый бронированный саркофаг длиной в добрых тридцать метров. Над его корпусом возвышался гигантский центральный киль, а по бокам, словно крылья хищной птицы, опускались вниз под углом еще две массивные стабилизирующие плоскости. У аппарата не было привычных сопел или винтов. Под его плоским днищем воздух светился бледно-голубым, дрожащим маревом репульсорного поля. Земля под челноком просела: тонны раскисшей глины, сучьев и прошлогодней травы веером брызнули в стороны, раздуваемые колоссальным давлением гравитационной подушки.

Челнок завис в полукилометре от насыпи, метрах в трех над землей, и медленно, с тяжелым глухим шипением опустился на массивные гидроопоры.

Но прежде чем земляне успели сделать хоть вздох, небо над виадуком разорвало воем.

Из облаков на бреющем полете вынырнули две черные тени. Те самые патрульные «визгуны». Они не шли на сверхзвуке — в плотных слоях сырой атмосферы их скорость едва переваливала за тысячу километров в час, на грани околозвукового барьера. Но их полет не подчинялся законам земной аэродинамики: плоские шестиугольные панели-крылья казались неподвижными лезвиями, а репульсоры и сдвоенные ионные двигатели издавали свирепый, ревущий вой, заставлявший вибрировать кости в груди. Бетонный парапет виадука над головой Артёма мелко задрожал, и от него с сухим треском отвалился кусок штукатурки.

«Визгуны» резко, почти без радиуса виража, заложили плоский крен над позициями роты, не обращая внимания на набегающий поток воздуха, и ушли в сторону промзоны, оставив за собой густой запах паленого железа и озона. Они не стали тратить заряды. Они лишь обозначили сектор высадки.

На поле перед челноком с глухим гидравлическим стоном откинулась передняя аппарель.

Из темного трюма повалил белесый пар охладителей. И из этого тумана, чеканя шаг по металлическому настилу, вышли они.

Их было около сорока человек — усиленный пехотный взвод. Они двигались не перебежками, как привыкли воевать люди под огнем артиллерии, а выстраивались в безупречный, уверенный двухшереножный строй. Матово-белая сегментированная броня закрывала их тела почти целиком. Никаких знаков различия, никаких лиц. Гладкие шлемы с черными провалами окуляров напоминали стилизованные черепа с застывшей, безразличной ухмылкой. Белый пластоид сиял неестественной, стерильной чистотой на фоне осенней чавкающей российской грязи. В руках они держали короткие, массивные черные карабины с толстыми перфорированными кожухами стволов.

По флангам строя с тихим шипением выскользнули две узкие машины. Парящие над самой глиной аппараты — длинные, открытые гравициклы с вынесенными вперед рулями высоты. Наездники на них были в таких же белых шлемах, но с облегченными нагрудниками и в высоких кавалерийских перчатках. Машины лениво покачивались на высоте полуметра, огибая кочки и грязевые лужи без малейшего сопротивления.

Имперцы действовали по стандартному протоколу усмирения окраинных миров: психологическое подавление, стройная шеренга тяжелой пехоты, уверенность в несокрушимости личной брони перед примитивным оружием аборигенов.

— Мать честная... роботы, что ли?.. — послышался сдавленный, полный ужаса шепот пулеметчика в соседней ячейке.

— Ого-о-онь! — сорванным голосом взвизгнул ротный на правом фланге. — Огонь, мужики! Бей гадов!

Грохот десятков автоматов и пулеметов слился в единый трещащий гул.

Позиции ополчения вспыхнули частыми желтыми искрами. Пороховой дым пополз по мокрой траве, вытесняя запах сырости. Застучал станковый пулемет ПКМ — длинными, злыми очередями по двадцать патронов, взбивая фонтаны жирной глины перед идущей шеренгой.

Артём вжался прикладом в плечо, поймал в прорезь целика белую грудную пластину идущего в первой шеренге врага. Палец плавно выбрал спуск. Выстрел. Еще выстрел. Толчок в плечо, звон вылетевшей гильзы.

Баллистика столкновения земного свинца и космического композита оказалась далека от киношных представлений.

Пули калибра 5.45 миллиметра со стальным сердечником, имевшие скорость под девятьсот метров в секунду, не пробивали пластоидную кирасу навылет, но и не исчезали бесследно. При попадании пули на белой пластине вспыхивала серая искра: пуля сминалась, оставляя кратер, скалывая верхний слой композита, и уходила в рикошет со звоном разорванной струны.

Кинетический удар пятиграммового куска стали на такой скорости был огромен. Имперский пластоид великолепно распределял энергию по площади, спасая внутренние органы от гидродинамического удара, но закон сохранения импульса никто не отменял: попадания сбивали штурмовиков с шага, заставляли покачиваться. Один из них, поймав в грудь короткую очередь из пулемета, опустился на колено от тяжести свинцового града, но тут же поднялся снова, упрямо шагая вперед.

Шеренга не рассыпалась. Офицер в черном наплечнике коротко махнул рукой, и сорок стволов синхронно вскинулись к плечам.

Воздух разорвала серия резких, сухих щелчков, похожих на треск разрывающегося высоковольтного провода при коротком замыкании. А следом по брустверу земных окопов ударил сплошной, слепящий шквал алых плазменных болтов.

Это не были артиллерийские фугасы — пехотный плазменный карабин не сносил бетонные виадуки кусками. Но термическая мощь сгустка перегретого газа была чудовищной.

Первый же залп накрыл пулеметное гнездо слева от Артёма.

Алый луч ударил точно в глиняный бруствер перед пулеметом. Мокрая земля не разлетелась комьями — она мгновенно вскипела, вспучившись комком раскаленного добела шлака и плеснув брызгами жидкого стекла. Второй плазменный импульс пришелся прямо в стальную каску пулеметчика. Высокотемпературный болт прожег тонкую броню СШ-68 за сотую долю секунды: металл вокруг дыры оплавился пузырями, а подшлемник вспыхнул факелом. Человек рухнул на дно окопа с обугленным черепом, даже не успев вскрикнуть. В воздухе повисла удушающая, тошнотворная вонь сожженной заживо плоти, паленых волос и озона.

— А-а-а-а! Ноги! — истошно заверещал второй номер расчета, которого осыпало каплями расплавленного шлака. Горящие комья глины прожгли брезент штанов и вплавились в живое мясо бедра, дымясь и шипя.

— Назад! Отходи! — орал кто-то справа. — Они шьют все укрытия!

В рядах ополченцев вспыхнула паника — слепая, животная, сметающая остатки армейской дисциплины. Люди вскакивали из окопов и бежали по открытому полю к спасительной бетонной арке виадука.

Это было ошибкой.

Два наездника на гравициклах дали газ. Их машины с тонким писком сорвались с места, не касаясь раскисшей земли. Они скользили над бурьяном со скоростью спортивных мотоциклов, огибая воронки. Спаренные легкие излучатели под их носовыми обтекателями плевались короткими очередями. Выстрелы находили цели с безжалостной точностью: плазменный болт, пробивая спину бегущего, прожигал тканевый бронежилет и оставлял дымящуюся рану с обугленными, спекшимися краями, из которых не вытекало ни капли крови — температура мгновенно запаивала сосуды.

Артём не побежал. Его прижало к земле ледяным, сковывающим ужасом.

Вжавшись в дно канавы под самой бетонной опорой моста, он судорожно хватал ртом воздух. Земля вокруг шипела. Попадания алых лучей превратили откос насыпи в цепочку черных, запекшихся воронок, от которых поднимался едкий химический пар.

«Думай. Думай, тварь, ты же инженер», — билась в висках единственная упрямая мысль.

Он заставил себя приоткрыть глаза и посмотреть сквозь щель между бетонными блоками.

Один из белых солдат поднимался по откосу прямо к его укрытию. Двигался он методично, с холодным спокойствием полигонального стрелка. Ствол карабина опущен под углом, голова в глухом шлеме плавно поворачивается из стороны в сторону.

Артём всмотрелся в фигуру врага, и его наметанный технический взгляд сквозь адреналиновый туман выхватил детали, которых он не заметил на дистанции в сотню метров.

Белая броня не была монолитной. Она состояла из отдельных жестких сегментов: нагрудник, наплечники, набедренники, наручи. А между ними — в подмышках, на сгибах локтей, в паху и, главное, на шее — виднелась плотная, ребристая черная ткань поддоспешника. Ткань эластичная, позволяющая поворачивать голову и сгибать суставы.

Когда чужак сделал шаг вверх по скользкой глине, его нога чуть поехала назад. Он качнулся, компенсируя равновесие, и на секунду задрал голову, высматривая край насыпи.

Между нижним срезом белого шлема и жестким воротником нагрудника обнажилась полоска черной материи толщиной всего в три пальца.

«Там нет пластоида. Там только ткань и шея».

Артём медленно, затаив дыхание, поднял автомат. Ствол лег на мокрый обломок бетона. Палец на спусковом крючке перестал дрожать — навалилась странная, пугающая пустота. Дистанция — не больше пятнадцати метров.

Солдат в белом панцире почувствовал движение. Его шлем резко повернулся в сторону Артёма, черные провалы окуляров уставились прямо в лицо парня, а дуло карабина начало подниматься для выстрела.

Артём нажал на спуск.

Короткий, хлесткий выстрел АК-74М разорвал шипение горящей глины.

Пуля 5.45 со стальным сердечником вошла чужаку точно под подбородочный выступ шлема, пробив эластичный черный воротник под углом снизу вверх.

Звук получился мерзким — хруст шейных позвонков и сухой треск расколовшегося изнутри пластика. Голову врага с силой отбросило назад. Из-под черного уплотнителя брызнула густая, темная, абсолютно человеческая кровь. Белый солдат не закричал — он лишь захрипел, выронил оружие и рухнул на колени, а затем повалился лицом вперед, прямо в раскисшую российскую грязь, вымазывая безупречно чистый панцирь бурой жижей.

Он дернулся еще раз и затих.

Сердце колотилось в горле так, что перехватывало дыхание. Артём сидел неподвижно еще секунды три, не веря собственным глазам.

Не робот. Не бессмертный дух из глубин космоса. Под белой оболочкой была обычная плоть, которая ломалась от кинетического удара кусочка свинца и стали точно так же, как плоть любого землянина.

Сверху, с насыпи, донеслись крики на резком командном наречии и свист приближающегося гравицикла. Времени не было.

Артём выскочил из канавы, подлетел к неподвижному телу. Запах от трупа был странным: смесь озона, дорогой синтетики и металлического духа свежей крови. Он схватил лежащий в грязи чужой карабин. Оружие оказалось неожиданно тяжелым — килограмма четыре плотного, литого матового металла, холодного на ощупь, несмотря на бой. Никаких привычных переводчиков огня или затворных рукояток. Сбоку, в горизонтальном пазу, торчал ребристый цилиндрический магазин, а снизу рукояти виднелся плоский металлический торец источника питания.

Артём рванул ремень карабина через голову мертвеца, закинул трофей за спину, подобрал свой «калашников» и кубарем скатился по противоположному склону насыпи в глубокую дренажную трубу.

Сзади, над тем местом, где он только что лежал, воздух с треском вспороли два алых луча, выбив из бетонной опоры фонтан горячей каменной крошки.

Труба вывела его к заросшим ивняком железнодорожным путям. Вокруг, спотыкаясь, хрипя и волоча на себе раненых, отступали остатки роты. Из ста двадцати человек на ногах оставалось от силы сорок. У многих форма дымилась от ожогов, лица были черными от сажи.

— Живой, технарь? — чья-то тяжелая рука в окровавленной перчатке ухватила Артёма за воротник бушлата. Это был тот самый старшина с оторванным ухом. Лицо ветерана перекосило от бешенства и шока, но в глазах горел злой, упрямый огонь. Взгляд старшины упал на черный угловатый карабин, висевший за спиной Артёма. — Это... ты с них снял?

— Снял, — хрипло выдохнул Артём, вытирая рукавом грязь с лица.

Старшина на секунду замер, глядя на матовое дуло трофея, потом сплюнул кровью под ноги и толкнул парня вперед по путям:

— Бегом в депо! К ремонтным цехам! Там стены в четыре кирпича, там перегруппируемся! Шевели поршнями, студент! Война только началась!

Над верхушками берез, далеко позади, в серое небо снова взмыли два черных «визгуна», оглашая окрестности тяжелым, ревущим воем ионных моторов. Но Артём уже не слушал их вой. Пальцы его левой руки крепко сжимали ребристый приклад трофейного оружия, ощущая под тонким слоем грязи чужую, смертоносную и теперь вполне уязвимую мощь.

Глава 3

ГЛАВА 3. Анатомия плазмы

Планета не умирала - она истекала кровью кусками, ослепшая и оглохшая.

С высоты трехсот километров над уровнем моря, откуда серые клиновидные исполины вели наблюдение за планетарным шаром, Земля казалась прекрасной и беззащитной. Три тяжелых линейных корабля и два десятка вымпелов эскорта, распределившись по синхронным орбитам, делали то, для чего были спроектированы имперскими доктринами: методично потрошили инфраструктуру непокорного мира. Никаких сплошных ядерных ковров, никакого бездумного выжигания материков до состояния базальтового стекла. Захватчикам нужны были не радиоактивные пустоши, а заводы, нефтехимические комплексы, пресная вода и миллиарды чистокровных людей — ценнейший ресурс, который доктрина Высокой Человеческой Культуры предписывала не уничтожать под корень, а силой загнать в стойло Нового Порядка, переписать, обложить налогами и пустить на каторжные работы и рекрутчину во флот.

Уничтожению подлежало лишь то, что могло огрызнуться.

Имперские стратеги совершили классическую ошибку колониальных экспансий: они рассчитывали на парализующий ужас. Три Звездных разрушителя несли в своих десантных ангарах меньше тридцати тысяч штурмовиков в белом пластоиде на всю планету. Для восьмимиллиардного мира с тысячелетней историей войн это была капля в море. Оккупационный контингент должен был войти в парализованные страхом столицы, принять капитуляцию правительств и встать гарнизонами на готовые промышленные цепочки. Но капитуляции не случилось. И теперь эти тридцать тысяч отборных солдат оказались размазаны тонким слоем по ключевым континентальным узлам, вынужденные вступать в тяжелые позиционные бои за каждый мост и перекресток.

Над Москвой небо заволокло плотным саваном из горящего пластика и авиационного керосина. Центральные узлы правительственной спецсвязи, подземные командные пункты и позиции подмосковного кольца ПВО были вскрыты хирургическими ударами тяжелых лазеров кораблей эскорта в первые шестьдесят часов. Лучи колоссальной мощности пробивали бетонные перекрытия, вызывая взрывное кипение грунтовых вод и выжигая коммуникации. Но метрополитен выстоял — глубокие станции советской постройки стали домом для сотен тысяч людей, сидевших в темноте при свете керосинок под глухой аккомпанемент сотрясающих своды ударов.

В небе над Казанью с рассвета шел ожесточенный, изнурительный бой. Уцелевшие звенья тяжелых истребителей Су-35 и перехватчиков МиГ-31, взлетая с уцелевших прямых участков трассы М-7, сумели преподнести захватчикам первый ледяной душ. Оказалось, что черные шестигранные «визгуны» в плотной земной атмосфере вовсе не были неуязвимыми богами: лишенные защитных дефлекторных щитов и ограниченные околозвуковой скоростью в тысячу с небольшим километров в час, они вслепую нарывались на дальнобойные ракеты «воздух-воздух». Три черных аппарата рухнули в пригородные леса, раскуроченные тяжелыми боевыми частями Р-37М еще до того, как чужаки визуально засекли цели. Но за каждую сбитую машину люди платили жизнями лучших асов: орбитальные сенсоры не знали усталости, координируя налеты с холодной точностью бездушной машины.

Подобная картина разворачивалась по всей планете. В Северной Америке пылали базы Норфолка и Сан-Диего, превращенные в руины. В Европе заглохли энергетические кольца: без спутниковой синхронизации энергосистемы распались на изолированные очаги. В Азии миллионные армии, лишенные центрального управления, окапывались в предгорьях и устьях рек, готовясь к партизанской герилье.

Мир распался на тысячи изолированных ячеек, каждая из которых выживала сама по себе, не зная, существует ли еще соседний город.

В цехе ремонта грузовых локомотивов на окраине Нижнекамска о масштабах планетарной катастрофы не думали. Здесь хватало своего ада, ограниченного закопченными кирпичными стенами, запахом креозота и вонью гниющего мяса.

Дождь за выбитыми окнами под крышей усилился, превращаясь в липкую, ледяную крупу. Вода протекала сквозь щели в кровле, с глухим стуком разбиваясь о ржавые металлические кожухи разобранных дизелей. Единственная фара маневрового тепловоза, запитанная от трещащего в подвале аварийного генератора, тускло освещала ряды брезентовых носилок.

— Морфин кончился, старшина! Слышишь ты меня, глухой черт?! Кончился! — голос батальонного фельдшера срывался на бабий фальцет.

Старик стоял на коленях в луже бурой жижи, вцепившись окровавленными руками в край носилок. На брезенте хрипел ополченец — парень лет девятнадцати, которому при дневном отходе под виадуком срезало бок алым лучом. Рана выглядела противоестественно: никакой крови, лишь обугленная до черноты дыра в пояснице размером с суповую тарелку. Края плоти спеклись в твердый, глянцевитый шлак, сквозь который проглядывали остекленевшие, растрескавшиеся ребра. Парень уже не кричал — он тихо, монотонно выл на одной ноте, скребя ногтями по бетону, пока из его открытого рта толчками выходила густая пена.

— Промедол коли, что осталось! — рявкнул старшина, не оборачиваясь.

У самого старшины повязка на голове промокла темным, щека опухла от близкого разрыва, а взгляд был мутным и тяжелым, как чугунная болванка.

— Нечего колоть! Физраствора две банки, бинты кончились! Чем я их жечь буду, мазутом твоим?! — фельдшер швырнул на пол пустой ампульный шприц-тюбик и сел прямо в грязь, закрыв лицо ладонями.

Артём стоял у кирпичной колонны, сжимая в закоченевших пальцах саперную лопатку. Его не подпустили ни к раненым, ни к оружию. Когда час назад он попытался подойти к столу в диспетчерской, где офицеры при свете керосинки пытались набросать карандашом схему круговой обороны депо, старшина просто толкнул его кулаком в грудь:

- Пошел вон отсюда, студент. Под ногами не путайся. Замкомвзвода убит, ротного нет, а ты мне тут со своими умными речами лезешь. Лопату взял — и пошел к южным воротам. Будешь со стариками шпалы таскать и вход баррикадировать. Понял меня? Шагом марш, пока по шее не схлопотал.

Трофейный черный карабин старшина лично сорвал с плеча Артёма и бросил на верстак в инструменталке, пригрозив расстрелом любому, кто «сунет свои поганые культяпки к космической взрывчатке».

Артём не стал спорить. Он покорно потащился к воротам, чувствуя, как от тяжелых, пропитанных ядовитым креозотом деревянных шпал ноет сорванная спина, а через промокшие берцы ледяная сырость добирается до костей. Студенческая спесь, остатки наивного юношеского романтизма вылетели из головы окончательно. Здесь никого не волновало, что он без пяти минут инженер-материаловед и знает наизусть формулы расчета прочности композитов. Здесь он был просто лишним ртом с винтовкой, которую толком не умел чистить, и дрожащими коленями.

Всё изменилось в половине второго ночи, когда в инструментальной кладовой депо раздался сухой электрический треск, истошный матерный вопль и запах паленого мяса.

Артём бросил лопату и вместе с тремя бойцами рванул на звук в глубь цеха.

В инструменталке стоял сизый, удушливый чад, пахнущий горелой изоляцией и озоном. На полу возле массивного дубового верстака катался деповской оружейник Михалыч. Старик прижимал к животу правую руку, с которой капала сукровица: кожа на ладони и пальцах свернулась чулком, обнажив багровое, дымящееся мясо. На полу валялся тяжелый слесарный зубило и расколотый пополам молоток.

Рядом, тяжело дыша, стоял старшина с побелевшим лицом. В руке он сжимал дымящиеся пассатижи.

На верстаке лежал разобранный трофей. Михалыч, повинуясь привычной слесарной логике «если не крутится — долбани кувалдой», попытался вскрыть герметичную крышку плоского блока в рукояти тем самым зубилом. Зубило соскользнуло, замкнуло скрытую под тонким слоем композита шину питания — и дуговой разряд чудовищной плотности буквально сварил металл инструмента, окатив мастера волной высокотемпературной плазмы.

- Сука... блядь... руку спалил... руку! — выл Михалыч, катаясь по мазутным тряпкам.

- Я ж говорил — не лезь! — орал старшина, но в его голосе слышался неподдельный ужас. На верстаке из раскрытого паза карабина мерцал неровный, пульсирующий фиолетовый огонек. Корпус оружия начал глухо, утробно гудеть, и частота этого гула нарастала с каждой секундой. От металла повалил едкий, ядовито-белый дымок.

- Назад все! — закричал кто-то из ополченцев. - Сейчас рванет! Бегом из цеха!

Толпа мужиков шарахнулась к выходу, сбивая друг друга с ног. Паника, тлевшая весь вечер, готова была вспыхнуть в любую секунду.

Артём протолкался вперед, перешагнул через стонущего оружейника и вперился взглядом в гудящий карабин.

Его мозг сработал быстрее страха. Вспышка дуги — значит, короткое замыкание. Белый дым - вскипает диэлектрик или хладагент. Гул — контур пытается сбросить избыточную энергию в аварийный радиатор, но если замкнута шина, тепловой разгон разорвет накопитель к чертовой матери за полминуты. А учитывая емкость, которую он успел оценить днем, взрыв этого карманного реактора снесет не просто верстак - обрушит перекрытия половины депо.

- Отойди, сука, сгоришь! — гаркнул старшина, пытаясь схватить Артёма за воротник.

Артём с силой отмахнулся, сбив руку сержанта:

- Заткнись! Стой где стоишь!

Он схватил со стены сухую деревянную рейку от разбитого ящика. Никакого металла. Подскочив к верстаку, он прицелился и со всего маха ударил торцом рейки по той самой круглой потайной защелке на торце рукояти, которую нащупал еще днем.

Удар. Второй.

Дерево треснуло, но кнопка поддалась. Внутри карабина щелкнул подпружиненный фиксатор. Артём поддел рейкой плоский серый брусок батареи, с силой выталкивая его из паза.

Энергоячейка со свистом вылетела из рукояти, пролетела по столу и с глухим стуком упала в стоящее рядом железное ведро с отработанным моторным маслом.

Масло мгновенно зашипело, вспенилось, выбросив столб жирного черного дыма, но цепь была разорвана. Фиолетовое свечение в карабине погасло. Гул оборвался на высокой, визгливой ноте.

В инструменталке воцарилась тишина. Нарушаемая лишь тяжелым дыханием Артёма и подвыванием обожженного Михалыча, которого двое бойцов уже волокли в сторону лазарета.

Старшина медленно опустил руки. Его грудь тяжело вздымалась под расстегнутым ватником. Он перевел взгляд с дымящегося ведра на Артёма, стоявшего над верстаком с обломком деревянной рейки в дрожащих пальцах.

- Ты... — старшина сглотнул ком в горле, вытер со лба холодный пот. — Откуда знал, куда бить?

- Глаза есть, — хрипло отозвался Артём. В горле першило от ядовитого белого дыма. — Если бы он эту банку ломом пробил — нас бы сейчас со стен соскребали. Это вам не граната с запалом УЗРГМ. Тут внутри энергия целого заводского трансформатора спрессована. С ней кувалдой нельзя.

Старшина долго смотрел на парня. В его воспаленных глазах боролись остатки армейской спеси и холодное понимание того, что этот сопливый студент только что спас три десятка жизней. Наконец сержант тяжело вздохнул, подошел к ведру, заглянул внутрь:

- Доставай ее оттуда.

- Что? - не понял Артём.

- Доставай, говорю, - старшина сплюнул под ноги. - Раз понимаешь, как эта пакость устроена - разбирайся. Только без фокусов. Если еще раз задымит - лично тебе эту железку в глотку утрамбую. Понял меня?

- Понял, - Артём перевел дух. Руки наконец перестали трястись.

Через двадцать минут инструменталка превратилась в осажденную лабораторию.

Старшина выставил у дверей двоих автоматчиков, приказав никого не впускать. На верстак притащили всё, что удалось наскрести по деповским закоулкам: ящик со старыми радиодеталями, чудом уцелевший переносной осциллограф С1-65 с круглым зеленым экраном, мотки медного провода в лаковой изоляции и коробку с паяльными принадлежностями.

К верстаку подтянулись двое операторов дронов — те самые парни, что днем в отчаянии бросили свои пульты в грязь. Старшего звали Денис, он до войны работал системным администратором на заводе синтетического каучука; второго, худого пацана в грязной тактической панаме, звали Ромой.

— Чего ты задумал, технарь? — Денис с опаской косился на вынутую из масла батарею, которую Артём методично оттирал сухой ветошью. — Мы птиц поднять не можем. Ты понимаешь, что такое широкополосная глушилка? Они выжгли диапазон от мегагерца до десяти гигагерц! Там мощность в антеннах такая, что на входных каскадах наших приемников транзисторы кипят. Хоть ты три батареи туда прикрути — управления нет!

— А нам радио не нужно, — Артём положил брусок батареи на кусок сухого текстолита. Он достал свой мультиметр, осторожно заменив сгоревший днем предохранитель тонкой волосинкой медного провода. — У штабных в кунге катушки с полевым кабелем связи есть?

— Ну есть, — буркнул Рома. — П-274, «полевка». Тяжелая, зараза. Сталь с медью в виниле.

— «Полевка» не пойдет, тяжелая, птица не потянет, — отрезал Артём. — Я про оптику спрашиваю. Михалыч говорил, связисты для узла управления линию тянули. Тонкая жила, стеклянная.

Денис нахмурился, почесал затылок:

— Была бухта. Пятикилометровая бобина полевого волоконно-оптического кабеля, легкого, в полимерной оплетке. Только толку-то? Как ты дрон по оптике рулить собрался? На нем радиоприемник распаян намертво!

— Выпаяем, — Артём включил в розетку стоваттный паяльник. — Выкинем радиомодуль к чертям. У вас в ЗИПе к наземной станции есть оптические медиаконвертеры? Те, что сигнал из витой пары в свет перегоняют?

Денис замер. Глаза его медленно расширились:

— Есть... Два промышленных свитча с SFP-портами. Мы их для стационарного ретранслятора берегли.

— Вот и отлично, — Артём щелкнул тумблером осциллографа. Зеленый луч на трубке побежал ровной горизонтальной линией. — Преобразуем протокол управления дроном в световой поток. Картинку с камеры погоним обратно по той же жиле на другой длине волны. Катушку с кабелем вешаем под раму дрона — провод должен сматываться в воздухе с борта, без натяжения. Никакого эфира. Ноль милливатт излучения. Их глушилки для нас — пустой звук.

— Стой, — Рома нервно дернул Артёма за рукав. — А питание? Наш квадрик на этой катушке просядет по весу. Родные литий-полимерные батареи на морозе дохнут за шесть минут. Мы даже до их позиций не долетим!

— А вот для этого нам нужна их батарейка, — Артём осторожно прижал щупы тестера к зачищенным контактам на торце имперской ячейки.

И тут реальность нанесла свой первый жестокий удар.

Земная физика не желала сдаваться перед инопланетным хай-теком.

Стрелка прибора взметнулась, но вместо стабильных цифр экран осциллографа, куда Артём через делитель напряжения вывел сигнал, показал чудовищный частокол высокочастотных выбросов. Это не был обычный постоянный ток от гальванического элемента. Внутри имперского накопителя стоял микроскопический твердотельный контроллер, который выдавал энергию пакетами — импульсами наносекундной длительности с напряжением под сто шестьдесят вольт.

— Что за дрянь?.. — пробормотал Артём, подкручивая ручку развертки. — Скважность плавает. Оно не отдает ток просто так. Оно опрашивает нагрузку!

— В смысле опрашивает? — подался вперед Денис.

— В прямом! Как зарядка от смартфона с быстрым протоколом. Если на выходе нет родного имперского чипа оружия — батарея уходит в защиту и выдает короткие проверочные импульсы, чтобы не закоротить.

Артём в ярости закусил губу. Чужая цивилизация не была глупой: имперские инженеры прекрасно знали, что оружие может попасть в руки дикарей или повстанцев, и встроили в элементы питания цифровую блокировку.

— И что теперь? — помрачнел старшина, стоявший в дверях. — Всё? Кина не будет?

— Будет, — сквозь зубы процедил Артём. В нем проснулось бешенство материаловеда. — Мы не будем взламывать их протокол. Мы его обманем. Мы снимем сигнал не с выходных клемм, а врежемся напрямую в силовой контур за контроллером.

Он взял тонкую граверную насадку, аккуратно надпилил край композитного корпуса батареи. Запахло жженым фторопластом. Внутри показалась шина толщиной в лезвие ножа, отливающая странным синеватым металлом.

Артём припаял к ней медный провод, собрал на текстолитовой пластинке примитивный стабилизатор на трех советских тиристорах КУ202Н и тяжелом проволочном реостате, чтобы сбить напряжение до стандартных двадцати четырех вольт, нужных для моторов дрона.

— Подключай, — скомандовал он Роме. — Только плату держи на весу.

Рома дрожащими руками соединил разъемы полетного контроллера с самодельной схемой.

Артём замкнул тумблер.

Секунду ничего не происходило. Затем на плате дрона вспыхнули зеленые светодиоды, гироскопы тихо пискнули, инициализируя систему.

— Есть! — выдохнул Денис. — Питание пошло!

А еще через полсекунды раздался резкий, звонкий хлопок.

Из центрального процессора дрона вырвался сноп ослепительных белых искр. Пластиковый корпус микросхемы треснул, вспучился пузырем и выбросил струю удушливого сизого дыма. Медные дорожки на плате вспыхнули и испарились за долю секунды. Схема Артёма не выдержала броска тока: тиристор пробило, и импульс чудовищной мощности спалил нежную земную электронику намертво.

— Твою мать! — взвизгнул Рома, роняя обугленную плату на верстак. — Ты что наделал, урод?! Это был последний контроллер с кастомной прошивкой! У нас больше нет плат, ты понимаешь?! Всё, сгорело!

Денис с побелевшим лицом схватил Артёма за грудки, впечатав спиной в станину токарного станка:

— Ты, ботаник недоделанный! Я эти платы из Казани под бомбами на себе тащил! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?! Мы теперь вообще без глаз остались!

— Отставить! — старшина шагнул вперед, с размаху врезав Денису прикладом автомата по рукам. Оператор зашипел от боли, отпустив воротник Артёма. — Руки убрали, оба! Еще раз кто вякнет — лично к стенке поставлю за саботаж!

Артём стоял, тяжело дыша, глядя на дымящиеся останки квадрокоптера. В носу стоял горький привкус сгоревшего кремния. Лицо горело от стыда и беспомощности.

Он ошибся. Грубо, тупо, как первокурсник на лабораторной. Земные полупроводники не были рассчитаны на работу с токами такой переходной характеристики. Он попытался прикрутить нанотехнологии звездной империи к деталям от советского телевизора «Рубин» — и получил закономерный итог. Гору пепла.

— Есть еще одна рама, — тихо, глядя в пол, сказал Денис. Руки парня мелко дрожали. — Старая, учебно-тренировочная. Моторы послабее, рама треснутая. Но контроллер там древний, аналоговый. Без наворотов.

Артём вытер пот со лба, оставив на щеке широкую полосу черной копоти:

— Тащи.

— Если ты и ее спалишь...

— Не спалю, — Артём поднял глаза. В них больше не было азарта. Была только тяжелая, холодная злость. — Мы не будем сажать питание напрямую. Соберем буфер. Снимем заряд через мощную балластную лампу на промежуточный свинцовый аккумулятор от тепловоза, а уже от него запитаем дрон. Потеряем в весе, потеряем во времени. Но моторы будут крутиться. Тащите железо.

К четырем часам утра они закончили.

Это было чудовище Франкенштейна. Старая рама с моторами была укреплена алюминиевыми шинами на заклепках. Под брюхом висела самодельная жестяная кассета, из которой торчал тяжелый конец тончайшего оптического волокна — прозрачной, почти невидимой нити толщиной в человеческий волос. Питание шло от небольшого автомобильного аккумулятора, на который через пылающую багровым накалом самодельную нихромовую спираль непрерывно сбрасывал энергию имперский накопитель. Спираль грелась так, что от нее можно было прикуривать, воздух вокруг дрожал от жара, но схема работала.

К нижней подвеске изолентой и кабельными стяжками примотали выстрел ПГ-7ВЛ — полуторакилограммовый кумулятивный заряд с самодельным контактным взрывателем из двух перекрещенных медных пластин на носу.

Денис сидел за пультом в углу цеха. Экран монитора светился ровным, чистым светом. Картинка с камеры была идеальной.

— Вижу двор, — шепотом сказал оператор. — Задержки нет. Вообще нет.

И в эту секунду ночь за стенами депо разорвалась грохотом.

Это началось без предварительного свиста мин или гула тяжелых моторов.

С южной стороны станции, там, где железнодорожные пути уходили в сторону разрушенного моста, ночную тьму вспороли две ослепительно-алые молнии.

Звук был сухим, оглушительным щелчком, переходящим в раскатистый треск. Первый плазменный болт ударил точно в массивные деревянные ворота депо, заваленные изнутри шпалами. Полуметровые дубовые брусья не разнесло как фугасом — их прожгло насквозь с чудовищным шипением: смолистое дерево мгновенно занялось яростным белым пламенем, брызнув снопами горящей щепы, а стальные скобы потекли оплавленными каплями. Воздушная волна выбила остатки стекол под потолком, осыпав цех градом осколков.

Второй луч вошел в угол кирпичной кладки. Силикатный кирпич в месте попадания мгновенно вскипел, превратившись в остекленевшую раковину, источающую едкий пар, а полуметровый кусок штукатурки обрушился внутрь, завалив ящики с инструментом.

— Тревога! — истошно заорал часовой на эстакаде, и его крик тут же оборвался короткой очередью.

— К бою! Все к окнам! — старшина выскочил из инструменталки, срывая с плеча автомат.

Артём выбежал следом, сжимая в руках свой АК-74М. Сердце колотилось в горле так, что перехватывало дыхание. В воздухе мгновенно повис знакомый, сводящий с ума запах паленого камня, горящей солярки и озона.

Сквозь пробитый проем ворот было видно железнодорожное полотно.

Там, в мокром сером тумане, двигались тени.

Это были разведчики. Две длинные, хищные машины — те самые гравициклы, которые днем ополченцы окрестили «утюгами». Они не крались. Они шли на бреющем полете со скоростью под восемьдесят километров в час, летя над самыми шпалами на высоте колена за счет репульсорной подушки. Звука двигателей почти не было слышно за шумом дождя — лишь тонкий, комариный визг гироскопов и шипение разрезаемого мокрого воздуха.

Наездники в обтекаемых белых шлемах лежали на рулях, ведя непрерывный, методичный огонь из носовых спаренных излучателей. Алые иглы плазмы хлестали по окнам депо с пугающей кучностью, скалывая кирпичи, выжигая подоконники и загоняя защитников в глубь цеха.

А позади машин, перебежками от стрелочного перевода к стрелочному переводу, двигались четверо пеших штурмовиков в тяжелых белых кирасах.

— Пулемет! Где «Корд», мать вашу?! — орал старшина, перекатываясь за колесную пару тепловоза.

На открытой железнодорожной платформе у входа ожил крупнокалиберный пулемет. Седой контрактник с перебинтованной шеей вдавил гашетку.

Тяф! Тяф! Тяф!

Тяжелые пули 12.7 мм вспороли ночной туман. Первый же выстрел выбил фонтан щебня перед ведущим гравициклом. Но пилот врага не стал ждать. Чужая машина с нечеловеческой реакцией заложила крен вправо под углом в шестьдесят градусов, обогнув очередь по воздуху, словно привязанная к невидимому рельсу.

Ответный плазменный луч штурмовиков ударил прямо в щиток пулемета.

Земная броневая сталь толщиной в восемь миллиметров вспучилась и потекла, раскалившись добела. Термический удар был таков, что пулеметчика буквально сдуло с платформы: его синтетическая разгрузка мгновенно вспыхнула, а крик затих через секунду, когда вторичный ожог и болевой шок вырубили сознание.

— Они к стрелке идут! — крикнул боец рядом с Артёмом, лихорадочно выпуская рожок за рожком в темноту. Пули 5.45 бессильно щелкали по матовым бортам несущихся гравициклов, рикошетя в мокрую траву. — Они нас запереть хотят!

Один из гравициклов резко сбросил скорость, разворачиваясь носом к пролому в воротах депо. Его спаренные излучатели начали приподниматься — прямо на резервный дизель-генератор, питавший лазарет. Если генератор сгорит, раненые в темноте останутся без шансов.

— Денис! — диким голосом заорал Артём, повернувшись в глубь цеха. — Птицу! Пускай птицу, твою мать!

Из темного проема инструменталки с визгом выметнулся дрон.

Он шел тяжело, покачиваясь под весом полуторакилограммовой гранаты и катушки оптоволокна, висящей на брюхе. Но звук его моторов потонул в грохоте стрельбы. За кормой квадрокоптера, едва заметная в свете пожара, разматывалась тончайшая, призрачная паутинка стеклянной нити, ложась на мокрый пол цеха и вытягиваясь в ночную сырость.

Денис сидел на полу, вжавшись спиной в верстак, с застывшим, перекошенным лицом. Его пальцы на стиках пульта двигались плавно, миллиметр за миллиметром:

— Держу... Скорость тридцать... Высота два метра...

Артём высунулся из-за обломка стены, вскинув автомат. Дистанция до зависшего у ворот гравицикла была не больше сорока метров. Наездник в белом шлеме не смотрел вверх — его сенсоры были настроены на тепловые сигнатуры людей в укрытиях. Пилот наводил бортовые орудия на дизель, его палец уже ложился на гашетку.

Дрон вынырнул из дымовой завесы над разбитыми воротами сверху, из слепой зоны шлема чужака.

Денис не стал целиться в бронированный нос машины. Он помнил слова Артёма про слабость сочленений:

— Лови, сука!..

Квадрокоптер камнем рухнул вниз, целясь точно в открытое пространство между рулевой колонкой и грудью пилота — прямо в выступающий блок силовой батареи аппарата.

Удар.

Контактные пластины на носу гранаты сомкнулись.

Кумулятивная струя выстрела ПГ-7ВЛ, сформированная взрывом октогена, ударила со скоростью девять километров в секунду и температурой в три тысячи градусов. Металлическая игла чудовищной плотности прошила наездника в белой кирасе насквозь, вошла в энергоблок гравицикла и мгновенно детонировала чужую силовую ячейку.

Взрыв был не огненным — он был ослепительно, мертвенно-голубым.

Воздушная волна вымела щебень из-под путей на двадцать метров вокруг. Обломки белого композита и разорванного гравицикла со свистом шрапнели ударили по кирпичным стенам депо. Грохот детонации заставил замолчать автоматы с обеих сторон.

Второй гравицикл, шедший следом, на полной скорости влетел в облако взрыва. Машину закрутило, сорвало со стабилизаторов, и она с чудовищным скрежетом впечаталась в стрелочный перевод, высекая снопы искр. Пилота выбросило из седла; он кубарем прокатился по насыпи, с хрустом врезавшись в чугунный рельс.

— Вперед! Зажимай их! — взревел старшина, первым перемахнув через горящие обломки ворот.

Ополченцы хлынули наружу. В темноте завязалась короткая, яростная рукопашная схватка. Выжившие четверо пеших штурмовиков, потеряв огневую поддержку машин, попытались отступить к насыпи, огрызаясь короткими алыми импульсами. Но дистанция сократилась до упора: земные бойцы брали числом и яростью. Их сбивали с ног прикладами, валили в грязь, били ножами в незащищенные подмышки и пробивали визоры шлемов выстрелами в упор.

Один из «белых», тяжело раненный в бедро, успел вскинуть карабин в сторону выбежавшего на пути Артёма.

Артём не стал целиться. Он просто нажал на спуск своего АК-74М, всадив в белую фигуру весь остаток магазина — двадцать патронов подряд. Пули колотили по кирасе, отбрасывая врага назад, пока одна из них не нашла стык между наплечником и воротником. Чужак дернулся, выронил оружие и рухнул в лужу, захлебываясь собственной кровью.

Через минуту всё было кончено.

Над путями висела тяжелая, удушающая вонь. Пахло горелым порохом, паленой резиной, сожженным до костей мясом и тем самым едким озоном от разорванной голубой батареи.

Победа не была красивой. На насыпи лежали шестеро ополченцев. Двое — разорванные взрывом гравицикла, остальные — с черными, обугленными ранами в телах. Пулеметчик на платформе был мертв: его лицо превратилось в сплошную корку спекшейся крови и копоти. В лазарете от перегрузки всё же сгорел аварийный генератор, и теперь фельдшер перевязывал раненых на ощупь, при тусклом свете карманного фонарика.

Депо выстояло, но цена этой ночи была непомерной.

Артём сидел на мокром рельсе возле разбитого второго гравицикла. Автомат лежал рядом в грязи. Руки парня были черными от нагара, ладони саднили от ожогов, а в ушах стоял непрекращающийся, давящий звон.

К нему подошел Денис. В руках оператор держал обрывок тонкой стеклянной нити — конец оптоволоконного кабеля, уцелевший после взрыва дрона. Лицо парня было серым, губы дрожали.

— Птица в хлам, — тихо сказал Денис. — И кабель перебило взрывом. Больше летать не на чем.

— Соберем, — не поднимая головы, глухо отозвался Артём. Голос звучал чужой, севший, словно он не спал неделю. — Из этого второго гравицикла снимем ячейку. Она целая, я смотрел. И оптику снимем.

К ним подошел старшина. Он молча протянул Артёму трофейный карабин — тот самый, который они чуть не взорвали в инструменталке. Оружие было закопченным, но целым.

— Держи, технарь. Твое по праву.

Артём поднял глаза на сержанта.

— Михалыч как?

— Живой, — старшина сплюнул бурую слюну в гравий. — Кисть фельдшер забинтовал, спать уложил. Жить будет. Если эти твари с утра тяжелые пушки не подтянут.

Он помолчал, глядя на лежащие на путях белые тела оккупантов, с которых бойцы уже деловито срезали подсумки с батареями и снимали уцелевшие элементы брони.

— Они вернутся, парень. Днем придут. Не на мопедах своих — на больших машинах. С пехотой.

— Пусть приходят, — Артём медленно поднялся с рельса, перекинул ремень трофейного излучателя через плечо. Пальцы легли на холодный, матовый металл рукояти. Внутри не было ни гордости за удачный бой, ни радости. Была лишь тяжелая, свинцовая уверенность человека, который понял правила игры. — У них технологии. А у нас — земля. И железо. Пошли в цех, старшина. Надо оптику перепаивать. До рассвета два часа осталось.