Империя. Небо

Введение

Двенадцатый век от Рождества Христова, золотая эпоха крестовых походов и истовых битв за святую землю, заканчивался бесславно - падением небесного града Иерусалим и изгнанием из него последних христиан.

В историческом времени зачинался век тринадцатый – куда более динамичный и жестокий, чем предыдущий.

В старом западном мире, на высоких берегах Босфора, после длительного периода внутренних междоусобиц, медленно догорал последний осколок древнего античного мира - Византийская империя.

Непродолжительная эра царствовавшей в Константинополе династии Комнинов, завершилась публичной и мучительной казнью последнего ее представителя - императора Андроника. На смену ей пришел аристократический род с звучным названием Ангелов. На византийском престоле воцарился басилевс Исаак II, которого, впрочем, спустя короткое времени, пленил и ослепил в темнице его младший брат Алексей III. Но и его правление стало недолгим.

Сын свергнутого басилевса (прим. – по-византийски монарх) Исаака, Алексей IV бежал в Европу, надеясь привлечь на свою сторону войска крестоносцев, чтобы с их помощью вернуть византийскую корону. Примерно в это же время папой Римским Иннокентием IIIуже был объявлен очередной, четвертый по счету, крестовый поход для освобождения святой земли Палестины, но для его осуществления папскому престолу катастрофически не хватало денег.

Один из знатных предводителей крестоносцев, маркграф (прим. – военный губернатор немецкий провинции) Бонифаций Монферратский согласился помочь Алексею IV, но запросил за это баснословную сумму, а также помощь Византии в продолжении Крестового похода. Алексею IV ничего не оставалось, как согласится на эти кабальные условия.

В июне 1203 г. прибывшее морем разношерстное войско крестоносцев осадило Константинополь. После ожесточенного, но короткого сопротивления, царствующий на тот момент басилевс Алексей III сбежал во Фракию (прим. современная территория Балкан), а на византийском престоле воцарились одновременно сразу два правителя: отец Исаак II, освобождённый из темницы, и его сын - молодой Алексей IV, но положение обоих было шатким. В государственной казне не было и малой толики средств, обещанной для оплаты крестоносцам, а те не покидали предместья Константинополя без получения окончательного расчета. Жители византийской столицы, доведенные до отчаяния, предельными налогами и насилием со стороны католиков-чужеземцев, готовились к бунту.

В то же время, на востоке бескрайней степи Евразии, там, где, раньше сменяя друг друга, кочевали малолюдные племена кочевников, да одинокий ветер перегонял с места на место желтые шары перекати-поля, подобно утренней заре, зарождалась история новой, доселе невиданной в своем могуществе империи.

Темуджин из небогатого рода Борджигинов родился в середине 12 века (прим. – по разным источникам 1 155 г. или 1 162 г.) в урочище Делюн-Болдок на берегу реки Онон на территории, которая сейчас называется внутренней Монголией.

Детство и юность его прошла в трудностях и невзгодах. Отец Есугей был отравлен, когда Темуджину не исполнилось и 10 лет. Его любимая жена Борте была похищена враждебным племенем меркитов и возвращена только после длительного плена. Анду (прим. – по монг. лучший друг, кровный брат) Джамуху Темуджину пришлось казнить из-за военного конфликта монголов и киданей.

Несмотря на это, обладая талантами не только беспощадного воина, но и мудрого организатора, Темуджин быстро сплотил вокруг монгольского ядра соседние племена и скоро покорил окрестные народы.

Молодое государство постоянно росло, включая в себя новые и новые территории, и на курултае монгол 1206 г. Темуджина торжественно провозгласили Чингисханом (прим. - с тюркского «ханом океана», беспредельным, могучим как океан.).

Но амбиции Чингисхана распространялись далеко за пределы ареала обитания монгольского этноса. Всего за несколько десятилетий он создал монолитную «серебряную» империю, которая впоследствии вторгнется в китайские земли империи Цзинь, забайкальские степи, пустыни Хорезма, и даже в цветущую долину Ганга. А потом еще дальше за границы привычной ойкумены.

Ведомые Чингисханом, а также его сыновьями и военачальниками, монгольские тумены (прим. – военный отряд в десять тысяч воинов) выжгут древние города и наведут беспредельный ужас на легендарные государства. Огнем и мечом установят новый закон Евразии – монгольскую Ясу.

Старая византийская империя умирала на скалистых берегах Средиземного моря. Новая монгольская империя зарождалась в недрах Великой степи и требовательно заявляла свои права на мировое господство.

Пролог 1. Январь 1204 г. Константинополь.

- Вставайте император. Быстрее. Нас предали.

Молодой басилевс Алексей IV Ангел проснулся мгновенно, в правую кисть метнулась резная рукоять лежащей рядом короткой спаты (прим. – византийский клинок). С другой стороны, испуганно встрепенулась и прижалась к нему, в поисках мужней защиты, белокурая славянская невеста Евфимия, старшая дочь черниговского князя Глеба.

Протовестиарий (прим. – начальник императорской гардеробной, церемониймейстер) Дуке Мурзуфлу, а это был точно он, поскольку никому более не разрешалось входить в императорские покои, отшатнулся в испуге, но тут же придвинулся снова, привычно насупил густые брови и горячо зашептал:

— Это измена! Ваш дядя Алексей III инкогнито вернулся из фракийской провинции и тайно сговорился с Бонифацием Монферратским. Нам надо спешить – они скоро будут здесь.

«Крестоносцы нас предали! Что еще ждать от этих еретиков. Я знал, что это случится еще в Швабии, когда сестра Ирина – жена короля Филиппа познакомила с деверем -маркграфом Бонифацием. Это был только вопрос времени» - пронеслось в голове Алексея.

- Доспехи мне быстро! – император был уже на ногах – Я же отправил тебя Дуке договорится с крестоносцами, чтобы ввести их отряды в город и занять Большой басилейский дворец. Мы должны были подавить восстание черни!

- Да, маркграф подтвердил мне, что так и будет. Но доверенный источник сообщил мне, что в Константинополе видели Алексея III. Они решились свергнуть вас, мой базилевс и вернуть на трон вашего дядю. – настойчиво убеждал басилея в своей версии протовестиарий.

- Нужно закрыть главные ворота дворца. – приказал молодой император. - Им будет не так просто забраться на крутые каменные стены. И немедленно пошли гонцов к акулуфу (прим. - начальнику) варяжской стражи в Галатскую башню. Пусть срочно поднимают отряд и к рассвету будут здесь. Мы должны продержаться до их прихода.

Сквозь узорчатые окна Влахернского дворца, располагавшегося в самой высокой точке Константинополя, ярко пробивался щербатый месяц, освещая вековые стены, густо покрытые золотом и серебром. Мозаичные фрески, устроенные в специальных нишах, рассказывали о былых сражениях и прошедшем величии Византийской империи. Смиренный лик Григория Чудотворца с иконы, висящей на дальней стене покоев, строго и укоризненно смотрел на пустые мирские заботы. Вдалеке внизу о глухие скалы буйно бились волны крутоизогнутого залива Золотой рог.

- Все приказанное тобой будет исполнено немедленно. – быстро ответил Дуке – А, вашему августейшеству следует немедленно спустится вниз в особую потайную комнату. Так будет безопаснее и для вас, и для вашей невесты.

- Ты прав, мой верный Дуке. Один ты остался при мне. В тот момент, когда я звал крестоносцев вернуть мне престол, у меня не было другого выбора. Но я знал, что рано или поздно они предадут меня. И придут за мной. – сказал Алексей решаясь. – Ну не будем же медлить. С богом! И распорядись сообщить мне, когда варяжская дружина будет здесь.

Как только молодой император перешагнул порог спальни и вышел в длинную темную анфиладу, Дуке сделал знак ладонью евнуху, незаметно прятавшемуся за тяжелой занавесью. Приняв сигнал протовестиария, тот гулко заухал на мотив придворного павлина.

Внезапно басилевс почувствовал, что его руки оказались крепко схвачены и вывернуты глубоко за спину. Потеряв равновесие, Алексей упал вперед плашмя, так, что его клинок отлетел далеко в сторону. Басилевс оказался придавлен к мраморному полу двумя дюжими экскувиторами (прим. – византийские гвардейцы). Еще четверо воинов нависали рядом наготове с обнаженными, блестящими в лунных лучах клинками. В императорских покоях тонко закричала его испуганная невеста.

- Теперь ты мой пленник, басилевс. – громко и торжественно продекламировал Дуке Мурзуфлу. - Бывший басилевс.

- Так это все была ложь. – холодный пот пробил Алексея – Нет никакого Алексея III в Константинополе. Изменник это ты?

— Теперь это тебе очевидно. – ответил довольный протовестиарий – И тебе изменили не только я, но и твои верные экскувиторы. Я купил их за твое же золото и совсем недорого надо сказать. И с твоим деверем Бонифацием мне проще будет договориться, когда я сам стану басилевсом Византии. А тебя ослеплю как Алексей III поступил с твоим отцом. Или оскоплю – я еще не решил.

Алексей забился на полу в припадке бешенства, пытаясь вырваться из захвата и бросится на протовестиария, но державшие его гвардейцы ожидали этого и снова придавили его к полу, да так что позвонки Алексея жалобно хрустнули, а боль от вывернутых в плечах суставах прокатилась волной по всему телу.

- Заключите его в кандалы и бросьте в самый глубокий подвал монастыря Святого Георгия на Принкипосе (прим. – остров на Принцевых островах). – довольный реакции Алексея тонко засмеялся Дуке Мурзуфлу и дождавшись, когда гвардейцы уволокли молодого императора, неторопливо двинулся в Хрисотликлиний (прим. - тронный зал).

Бывший протовестиарий поднялся по широким ступеням к золотому престолу и торопливо уселся на царском троне. Хитро устроенная система огромных жемчужин, висящих на золотой цепи между колоннами, преломляла лунный свет, так что самой глубокой ночью было светло как пасмурным днем. Дуке трепетно поднял и водрузил на голову корону басилевса. Взял в руки древний скипетр. Дело было сделано.

…

Проржавевшие уключины весел быстроходного дромона (прим. – византийский корабль) императорской гвардии редко поскрипывали. Ветер был январский, пронизывающий насквозь, и чтобы продвинуть корабль против морского течения и при этом согреться, жилистым гребцам приходилось приложить изрядные усилия. С низкого неба мелко сыпало мокрой неприятной взвесью, переходящей из дождя в снег и обратно.

Принцевы острова приближались нехотя, неторопливо увеличиваясь в размерах. Вот мимо проплыл красноватый от цвета добываемой меди остров Проти. За ним медленно следовал остров Антигони с возвышающейся на холме древней церковью Иоанна Крестителя, заложенной еще при императрице Феодоре. Возле острова Халки им встретилась утлая рыбацкая лодка, которая, остерегаясь любой власти, поспешила убраться с курса дромона.

— Вот и твой остров Принкипос. – невесело, в такт январской погоде глухо промолвил почтенный годами комит (прим. - начальник) императорской гвардии, который лично сопровождал знатного пленника в последнее заточение – Не печалься, молодой басилевс. Не ты первый – не ты последний. Принцевы острова на то так и называются, что здесь издревле заточали константинопольских принцев. А ты по молодости принц и есть.

- Скажи мне комит - что с моим отцом? Император Исаак IIжив? – впервые с момента пленения, заговорил свергнутый император Алексей.

Комит лишь многозначительно промолчал в ответ.

В это же время вдалеке, над центром Константинополя в районе Большого дворца и собора Святой Софии поднялись высоко в небо столбы черного дыма, которые становились все гуще и мрачнее. Казалось огонь на глазах разбегается по всей широте древнего города и сюда, в открытое море долетает запах полыхающего пожара. Гребцы на драмоне, как по команде, отложили свои длинные весла, и всё вокруг замерло в недоуменном ожидании. Корабль медленно и плавно качался без воли человека на зимних холодных волнах Пропонтиса (прим. – Мраморное море). Взгляды людей, находящихся на палубе, были направлены в сторону городского пожарища.

Внезапно из-за мыса ближайшего острова Халки, выскочила и стала быстро приближаться к драмону ладья варяжской стражи. Было видно, как гребцы на ладье ритмично налегают на длинные весла, под резвый темп задаваемый могучим акулуфом, стоящим на носу судна.

Спустя короткое время, ладья варягов поравнялась с высоким бортом драмона византийской гвардии

- Что вам нужно? – заревел, перекрикивая звук волн комит экскувиторов и не дождавшись ответа добавил – По приказанию нового басилевса византийской империи Дуке Мурзуфлу мы перевозим его личного пленника Алексея Ангела на Прокопос. Вы не смеете мешать нам исполнять августейшее поручение.

- Алексей то нам и нужен. – прозвучал ответ акулуфа с ладьи и косматые славянские воины, в алых шерстяных плащах, вооруженные длинными мечами и секирами, деловито полезли через борт драмона.

Всего несколько мгновений и все было кончено. На палубе гвардейского драмона в живых, кроме дюжины варягов, остались только басилевс Алексей и обескураженный комит. Оба стояли на коленях, ожидая дальнейшей судьбы.

- Снимите с молодого императора кандалы. Меня зовут Ахилл, я акулуф варяжской стражи. – сказал перебравшийся на борт драмона последним громадный славянский воин – Я вижу ты узнал меня, комит. Сколько стоило твое предательство?

- Я служу императору. – пробормотал начальник императорских гвардейцев.

- Всегда и любому из них. Вы, экскувиторы, как продажные девки - всегда легко меняли своих хозяев. Андроника на Исаака, того на Алексея, а теперь на Дуку. – усмехнулся в черную бороду Ахилл и продолжил – Тебе не понять нас, северных варягов. Мы восприняли преданность с молоком матерей и передаем ее от отца к сыну. Где у тебя ключи от кандалов?

Дрожащими, то ли от страха, то ли от холода, руками начальник императорской гвардии не с первого раза расстегнул бронзовые оковы на запястьях Алексея и тот долгожданно растер затекшие кисти.

- Ахилл! Я рад тебя видеть! – воскликнул Алексей, обнимая могучего акулуфа – Как ты нашел меня? И что происходит в городе? Там пожар?

- Все кончено молодой басилевс. Крестоносцы вторглись внутрь городской стены. Горит весь центр Константинополя. Остатки моей стражи из последних сил защищают Галатскую башню, но и она не устоит долго. Город пал, и империя пала. – тяжело вздохнул варяжский воевода.

Алексей Ангел задохнулся от этих ужасных известий. Его правая рука непроизвольно устремилась в сторону родного города словно пытаясь спасти его от страшной напасти.

- Что с моим отцом? Что с Евфимией? Ты видел их? – спросил пылающий жаром молодой басилевс.

- Мои лазутчики доложили, что ваш отец император Исаак IIпредательски убит. Задушен в Большом дворце по личному приказанию Дуке Мурзуфлу. – ответил с печалью Ахилл. - Что с вашей невестой мне не ведомо, но Влахернский дворец уже захвачен крестоносцами. Нам нельзя возвращаться. Мы никого уже не спасем.

- Нет. Нам нужно в город. – закричал Алексей в смятении. – Быстрее поворачивай судно, Ахилл. Мы должны успеть.

- Мы уже никого не спасем. Империя пала, мой молодой басилевс. – и аколуф подал сигнал своим воинам, которые бережно подхватили Алексея, не давая сопротивляться, и перенесли его на варяжскую ладью.

Вытащив из кожаных ножен узорчатый славянский кинжал, Ахилл бесстрастно перерезал горло беспомощному комиту коротким движением руки и ногой спихнул мертвое тело за борт в черную воду.

- Давно мы дома не были. Правь ладью к родным берегам. – закричал аколуф кормчему и запел, задавая ритм гребцам:

Всяк кто в силе бери топор.

Всяк кто может бери копье

Битва закончит наш смертный спор

Кто прав, кто не прав решит воронье.

Ватага на веслах одобрительно подхватила:

Вперед живые, вперед на смерть

Все что сгорает пусть пламя жрет

Чтобы в агонии замереть

Под грудой изрубленных вражьих тел.

Пролог 2. Осень 1225 г. Предгорья Улытау.

Старый жеребец - вожак стада диких джегетаев, дикой помеси лошади и осла, вдруг перестал щипать пожухлую осеннюю траву и недоуменно поднял тяжелую голову. Острое чутье и богатый опыт подсказали ему грядущую опасность, но это были не степные волки или белые лисицы-корсаки. Не тот тяжелый запах крови, а что-то другое. Казалось так, будто кислый пот смешивался с запахом степного пожара.

Внезапно вылетевшая из-за гранитного валуна стрела с птичьим оперением метко ударила в пегий бок пасущейся рядом юной самке. Та удивленно зашаталась, ее ноги подкосились, и она послушно легла на землю, словно захотела отдохнуть. Пачкая густую шерсть, струйкой побежала молодая алая кровь.

Небо вокруг запестрело стрелами, но и бывалый вожак не стал ждать. Он дернулся с места, уводя все стадо за собой, наверх по гранитным камням горного кряжа. Только пара жеребцов, не сразу сориентировавшись, остались стоять на месте и быстро нашли свою смерть.

Преследуя джегетаев, на низкорослых, коренастых лошадях, небольшой отряд монгол, во главе с Джучи, первым сыном Чингисхана, устремился вверх по отвесным кручам. Загонная охота на джегетаев, или куланов, как еще их называли местные жители Улытау, была любимым развлечением степняков.

Постепенно острые стрелы монгол настигали резвых джегетаев, ручные соколы пикировали с неба, заставляя пригибать лошадиные спины, и стадо стало редеть. Все больше куланов оставалось лежать на острых камнях, пока наконец вожак не ощутил, что рядом с ним больше никого нет. Только верховые преследователи дышали в спину острым запахом и стрелы били по камням все ближе, высекая искры.

Впрочем, и не все монголы выдержали ритм дикой скачки. Вслед за ханом Джучи поспевали только его сыновья Бату и Тука-Тимур. Даже старший сын от первой и любимой жены Сартак-хатун, неутомимый Орда-Ичен, отстал и потерялся из виду.

И вот одна из стрел выпущенных Джучи настигла вожака в заднее правое бедро и тот потеряв шаткое равновесие, захрипел и упал, дергаясь и пытаясь встать, а после затих.

Всадники подъехали ближе и спешились. Разгорячённый погоней, Джучи распахнул толстый стеганный халат, подставив грудь свежему осеннему ветру. Вид с этой горной террасы открывался превосходный. Закатное солнце разукрасило окрестности южно-алым, так что казалось горы и степь тлеют огнем вдали.

Хан был доволен охотой, добычей, простором до самого горизонта. Все это принадлежало ему, хозяину улуса, по праву сына Чингиса. Он снял с пояса и открыл кожаный бурдюк с кислым кумысом. Затянулся и терпкий алкоголь мгновенно ударил в голову. Джучи быстро захмелел. Сыновья смирно стояли рядом, ожидая.

…

Сколько же лет прошло с тех пор, как он впервые увидел этот пустынный край – не, так и много, не больше десяти, но сколько всего случилось с тех пор.

Чингисхан стремился покорить всю землю вокруг, расширяя империю, и его сыновья слепо следовали его могучей воле, а особенно старался старший Джучи, которому предстояло наследовать власть Великого хана.

- Пока я жива - ты всегда будешь первым наследником отца. - его мать Борте и любимая жена Темуджина говорила ему, но она была совсем не права.

После объединения всех монгольских племен в 1218 году граница империи «войлочных шатров» Чингиса подошла к древнему Хорезму, которым правил шах Джелал ад-Дин.

Чингис милосердно предложил заключить хорезмшаху мирный договор: «Я — хан земель восходящего солнца, а ты — султан земель заходящего солнца. Давай заключим твердое соглашение о дружбе и мире».

Но гордый и жесткий тюрк Джелал Ад-Дин сам был успешным завоевателем и вместо ответа убил послов, что являлось самым страшным преступлением по монгольскому закону Ясе. Этот поступок требовал кровавого отмщения, и война стала неизбежной.

Чингис сам возглавил самую крупную часть армии вторжения, вторую по составу доверил Джучи, как старшему сыну, ну а на третью, вспомогательную назначил братьев Чагатая и Угедея. Тогда-то видимо братья и сговорились, как отстранить Джучи от ханской власти.

Поход туменов Джучи был успешен и стремителен. Пока остальные силы тратили бессмысленное время в долгих осадах хорезмских крепостей, а потом в беспощадном уничтожении тысяч жителей, превращая благословенные оазисы в безлюдные пустыни, слава Джучи летела впереди него и древние города мирно покорялись перед ним. Особенно после Сыгнака.

Тумен Джучи достиг стен Сыгнака осенью 1219 года. По приказанию военачальника воинам было наказано щадить местное население, стараясь лишний раз не прибегать к насилию, словно он знал, что впоследствии эти земли отойдут к нему во владение.

Богатый местный купец по имени Хасан Ходжа сам пришел к нему с щедрыми дарами, бил челом и предложил договориться о бескровной сдаче город. Джучи снисходительно кивнул головой

На следующий день, голову убитого и растерзанного жителями купца выставили на базарной площади. И тогда рассвирепевший Джучи приказал стереть город с лица земли. Через семь дней от города и его жителей не осталось и памяти.

Следующий по пути богатый торговый город Джент встретил тумены Джучи открытыми воротами и жареными баранами. И старший сын Чингиса полюбил этот город, находящимся в оазисе полноводной реки Жандарьи.

А потом, когда его младшие братья Угедей и Чагатай не смогли справиться с осадой неприступного Ургенча, отец призвал Джучи им на помощь.

Город, озлобленный многодневной, но неумелой осадой, отказался сдаваться превосходящим силам, и Чингисхан приказал уничтожить его. Джучи, скрепя сердцем, выполнил приказ отца.

Вместо израсходованных осадой ядр для камнеметных машин, изготовленных китайскими мастерами, монголы сушили куски тутовых деревьев и разрушали ими древние стены. Потом семь дней горели кварталы и дворцы, поджигаемые сосудами с нефтью, пока не осталось чему гореть. Тех, кто выжил, дрожащих, обожжённых и оборванных, выгнали в голую степь. Ремесленников, женщин и детей дотошно отобрали, проверяя зубы и волосы, чтобы потом выстроить в бесконечные караваны и отправить в монгольские земли. Только каждый третий из рабов доходил по суровой степи до назначенного им места.

Остальных, мужчин, больных и стариков, одного за одним, методично изрубили монгольские багатуры. Никто даже не пытался бежать, понимая бессмысленность такой попытки. Над древней землей стоял людской вой и свист сабель, а потом она покраснела.

Остывающие руины Ургенча затопила Амударья через прорванные монголами плотины, а гордый Джелал Ад-Дин постыдно бежал из города в родные ему горы Курдистана. Славное было время.

И после этого отец, верно оценив его заслуги, даровал Джучи всю область легендарного Хорезма. Война для Джучи была закончена, и он обрел мир в своей душе.

…

- Отец, нам надо бы поторопиться – скоро стемнеет, а скалы здесь крутые и опасные. – выдержав изрядную паузу сказал Бату.

- Вечно этот мальчишка торопится. В мать пошел и ее отца хунгиратского нойона Ильчи. – пробормотал Джучи, вырванный из прекрасных воспоминаний, и далее возвысил голос - Этот край мой. Я здесь хан. Никто не смеет торопить меня. Даже отец мой Чингис, а не то, что мои юные отпрыски.

- Говорят, что великий Чингисхан очень болен и призывает Вас к себе на совет, почтенный хан. – склонив голову еще ниже, тихо ответил Бату. Он давно искал повод для этого разговора.

— Ты ничего не понимаешь. Это все подлый замысел моих братьев Угедея и Чагатая. Мало им того, что меня, первенца Чингиса, лишили титула наследника и отдали его пьянице Угедею. Им не дает покоя моя кровь. Они хотят всю выпить ее, чтобы ни я, ни мои сыновья не претендовали на монгольский трон. А отец стар и слушает их обоих. – мгновенно распаляясь, прорычал Джучи. – Я не поеду к Чингису на поклон. И к Угедею не поеду. И к Чагатаю. Пусть сами едут ко мне.

- Но говорят, что Чингис отправил большое войско, чтобы привести вас силой на совет. – едва слышно произнес Бату, но Джучи услышал его.

— Это мой улус, щенок. Я здесь хан. Пусть присылает хоть десять туменов – все они останутся лежать в этой степи, а из черепов мы построим холм, как под Ургенчем. А после мы с Ордой-Иченом, настоящим сыном, дойдем до самой столицы и докажем кто настоящий наследник, если отец будет жив к тому времени.

Бату тоже смотрел на закатывающееся солнце и курящуюся степь. Еще неделю назад к нему прибыл посланец от Елюй Чуцая, ближайшего советника и личного секретаря Чингиса. Тайно проник в юрту Бату и, разбудил его среди ночи. Назвавшись Хонгором, он на словах передал, что отряд кешиков – личной гвардии Чингиса выдвинулся из Карокорума и скрытно, но быстро, двигается в сторону Улытау.

- Его превосходительство Елюй Чуцая просил передать тебе, в случае если Джучи не приедет сам на совет, пощады не будет ни ему, ни его родне, ни всему улусу. Решай сам Бату-хан на какой ты стороне. — сказал таинственный посланник и пока Бату, растерянно таращил глаза, растворился в ночи, точно и не живой человек был, а деймон ночи.

Вожак стада, старый джегетай про которого все забыли, собрав последние силы, внезапно привстал на передние ноги и дернулся в сторону хана Джучи. Первенец Чингисхана отшатнулся и, потеряв равновесие, чуть не упал со скалы вниз, балансируя на самом ее краю.

- Стреляйте в него. Убейте его. – забыв про все, что только что говорил, испуганно закричал Джучи.

Тука-Тимур мгновенно взметнул лук и натянул тетиву, но Бату легким движением руки остановил его.

- Отец, одумайся и присягни Угедею. Это наш единственный шанс. – словно не замечая опасности от раненого джегетая, произнес Бату своему отцу,

- Тука, стреляй. – закричал хан, но было поздно. Джегетай вцепился в рукав ватного халата и резко дернул, так что Джучи, падая, налетел головой на черный валун. Малахай откатился в сторону и кровь из разбитого черепа забрызгала гранитные камни. Могучий в скорой смерти куман на этом не остановился и еще сильнее вцепился в руку Джучи, прогрызая ее насквозь, и волоча хана по камням, словно отмщая за утерянную семью.

Подождав немного, когда джегетай обессилел в своей злобе, Бату подошел ближе и вонзил до рукоятки острый хорезмский кинжал сзади в загривок мула. Два трупа, хан и лошадь лежали вместе на горной площадке.

- Ты слышал Тука-Тимур? Отец, умирая, назвал меня наследником улуса. – Бату повернул голову к брату с легким прищуром, оценивая опасность угрозы.

- Я все слышал брат Бату. Ты теперь Хан — тихо произнес Тука-Тимур и опустился, признавая это, на одно колено.

Бату чуть улыбнулся и снова взглянул на дальние горы, но солнце уже село за ними.

- Надо спускаться и привести в Джент тело отца Джучи. И организовать похороны, достойные великого хана, которые не видела здешняя степь. – сказал Бату. – И еще ты поедешь в Каракорум с вестью к его превосходительству Елюю Чуцая.

Немногословный Тука-Тимур снял малахай и почтительно склонил голову.

Глава 1. Греческая колония Матарха (бывшая Тмутаракань). Апрель 1235 г.

Голова болела нещадно, словно затянутая в раскаленные железные обручи, в горле сушила засуха, как жарким августовским днем в южной степи. Всеволод тяжело разлепил мутные глаза и лениво отмахнулся от разбудившей его назойливой мухи, потом охая поднялся с лежанки и, тяжело ступая, добрался наконец до потемневшего от времени дубового стола. В рассохшейся деревянной чарке, стоящей на столе, оставалось на дне еще на пару глотков теплого и сильно выдохшегося кваса.

Это с кем же они так вчера набрались. Был Ярый, Федор, еще кто-то. Песни пели, потом взяли еще у селян неразбавленного и слегка перебродившего. А дальше, как в морском тумане. Ничего не помню. Саднят скула и правая бровь, да и костяшки на правом кулаке содраны – подрались они что ли с кем-то.

В горницу вошла тетка Евдотья, в давно выцветшем домашнем сарафане и таком же, видавшем виды, платке-повойнике, и с порога, не здороваясь, стала надсадно кричать, да так что ее немолодое лицо побагровело:

- Ты на что наш род Ангелов позоришь, ирод. Про тебя весь город судачит. Меня не уважаешь, так память батьки и матери покойных не тронь. Креста святого на тебе нет, паскуда.

«Ну раз до усопших родителей дошло значит действительно натворили изрядного» – подумал Сева, как его называли все близкие люди, а вслух спросил. – Не ори ты так, тетка Евдотья, без тебя голова раскалывается. Скажи толком - что случилось-то?

- А ты поди до воеводы Ахилла да его и спроси – как раз тебя к себе зовет. – чуть успокоилась тетка – Он тебе разъяснит, что случилось, так что быстро дойдет. Немедля кличет.

С одной стороны, Сева рад был сбежать из духоты дома и от гневных криков громкой тетки, с другой стороны раз воевода Ахилл зовет к себе, то значит дело действительно плохо и придется давать ответ. Только непонятно на какой вопрос. Всеволод одним глотком допил из чарки остатки кваса, натянул походя разношенные лапти и в чем был выкатился на крыльцо мазанки.

С полого холма, на котором расположился дом, открывался чудный вид. На многие километры вширь разбегался простор Сурожского (прим. – Азовского) моря, по которому белыми точками виднелись паруса рыбацких лодок. Лишь далеко впереди, на горизонте, вырисовывалась неясным Таврида. В хорошую погоду и Корчев (прим. - Керчь) видно бывает. Справа пока темнеют, а скоро зацветут зелеными лозами ряды бесконечных виноградных плантаций. Влево, петляя сквозь поля, уходила ниткой пыльная дорога, которая вела в сторону Атамани (прим. – Тамань) и далее к берегам негостеприимного Понтийского (прим. – Черному) моря.

День был весенний, прозрачный и ясный. Голова медленно отпускала и Севе сразу захотелось искупаться. Он даже спустился к морю по узкой каменистой тропе и намочил голову, зачерпывая холодную воду широкими ладонями, но нырнуть не решился.

Всеволод, не торопясь, откладывая неминуемую расправу, двинулся в сторону дома воеводы, который был вовсе не тем княжьим теремом, как на берестяных картинках, а обычной избой, только чуть побогаче и с высоким резным крыльцом. Впрочем, и избы в Тьмутаракани в нынешние времена были строением не дешевым, а потому редким.

Толи дело раньше. Рассказывают был здесь богатый древний город, принадлежащий Хазарскому каганату. Место, где пересекались торговые пути греков, персов, варягов. Разбив воинственных хазар, легендарный князь Мстислав Храбрый обманом занял приморскую крепость с неприступными стенами и основал здесь свое славянское княжество Тьмутаракань. Народу здесь было тьма-тьмущая, поэтому так место и назвали, а за ним и портовый город. Правда говорили, что и гадов, земноводных и летучих, в перевозимых иноземных купцами съестных товарах было немало.

Но потом хоть и далекая, но могучая Византия постепенно прибрала к рукам торговлю и вытеснила славянских купцов, а за ними и князей, но местная дружина осталась здесь сторожить нужные всем торговые пути. А Тьмутаракань стали называть на греческий манер Матархом.

Так было до прихода монгол. Те, покорив государство гордых алан и перевалив через горы Кавказа, прокатились степным пожаром до реки Калки, разбив там русско-половецкое войско, а на обратном пути сожгли все прибрежные города Понтийского и Сурожского морей. Всеволод, хоть и был мал, но смутно помнил эти времена.

Лишь долгое десятилетие спустя город стал медленно оживать, на месте пепелищ появились новые дома, отстроили торговый порт и постепенно стали возвращаться люди.

За этими думами, не встретив никого по дороге, только злой голодный пес обругал его из-за плетня, Сева дошел до резной избы Ахилла, нехотя взошел на широкое крыльцо и мягко, просительно постучал костяшкой по входной двери.

- Кто там? Заходи. – зычно прозвучало изнутри терема, и Сева громоздко протиснулся внутрь через темнеющий проем горенки.

Воевода Воислав, которого все называли по прозвищу Ахилл, стоял у окна, вглядываясь в голубую даль, как будто мечтая о чем-то минувшем, и его задумчивое выражение лица вовсе не соответствовало матерому облику.

Был он громаден и кряжист, как старый могучий дуб. Выбритую наголо, кроме небольшого пучка волос за ухом, голову украшала окладистая седая борода, а морщинистый лоб наискось пересекал глубокий сабельный шрам. В последнее время Ахилл ощутимо прибавил в весе, погрузнел, но встретиться с ним в драке, или, упаси, бог в сече до сих пор не хотел бы ни один из ночных тятей, живущих в окрестностях Матарха.

Воевода медленно повернулся и в свою очередь оглядел внезапно поскромневшего Всеволода. Перед ним стоял крепкий высокий парень с короткими курчавыми волосами, прямым носом, высокими скулами и длинными руками словно предназначенными для рукопашных схваток. Одет был молодец в поношенную холстяную рубаху, перепоясанную кожаным поясом, и свободные порты. Обут в пыльные, мохнатые лапти

Ахилл молча взял с подоконника дорогой византийский кувшин и без размаха метнул, так что Сева едва успел уклониться, только цветными осколками окатило.

- Ты чего как новгородский ушкуйник ходишь. Не дружинник, а черт расписной. – рыкнул воевода. – Голову не бреешь как принято по-варяжски! Выгоню тебя из матархской дружины, пойдешь в море рыбачить или к селянам виноградничать.

Всеволод не ответил, пережидая грозный припадок воеводы.

- Эх разбаловал я вас. Ну, ничего, вы еще у меня попляшете! — сказал Ахилл и перешел к делу. – Ты чего вчера шельмец, возле дома моего ошивался, камни в окна кидал. Думал я не узнаю – кто это! К дочери моей клинья свои подбиваешь? Я тебе расскажу, как к незамужним девкам без отцового благословения лезть.

Сева виновато молчал, смотря вниз на недавно выметенный пол, и воевода продолжил:

- К Ясении моей приходил? Признавайся! – спросил Ахилл и тут за дверью в соседнюю комнату скрипнула половица и легкий девичий шаг улетел в отдаление – Тебя спрашиваю!

- Может я посвататься хотел. – гулко перебил Всеволод. – Имею право.

- Ага. Ночью. Право. Весь город перебудил, так жениться невтерпёж было. – тут внезапно воевода усмехнулся в седую бороду. – Узнаю отца твоего в эти годы. Тот тоже совсем не ангел был, хотя и Ангелом звался.

- А тебя за что дядька, Ахиллом прозвали. – переводя тему на безопасную, спросил Слава, хотя слышал эту историю уже бесчисленное количество раз.

- Был я знатный воевода в варяжской страже в Константинополе, за что славный басилевс Исаак даровал мне звание непобедимого героя Ахиллеса, «не-вскормленного грудью» (прим. – перевод имени Ахиллес с греческого). – ответил воевода. – А тебя твой отец Алексей хотел воспитать витязем всевластным. Оттого и назвал Всеволодом. Только не вышло ничего у него, по-видимому. Хорошо Ангел не дожил до такого позора – сгинул на Калке.

Глава 2. Степь в окрестностях Каракорума. Апрель 1235 г.

Небо было холодное, низкое и хмурое. Свинцовыми тучами оно перекатывалось над длинными стелящимися холмами, словно придавливая их к земле. Показывая мужское первенство верховного духа вечного синего неба Тенгри над матерью земли Этуген.

Уже наступало время молодой травы и серый монотонный пейзаж все чаще перемежался легкими зелеными островками. Еще случались ранние заморозки и редкие кустарники покрывались белым, но днем на солнце весна полноценно вступала в свои права. Еще немного и загорится степь разнотравьем – начнется благодатное время для пастбищ, и покровитель скотоводства Дзягачи-тенгери выгонит отощавшие за зиму табуны, стада и отары на приволье предгорья.

— Вот зачем интересно великий хан Чингис основал свою столицу в такой глуши? – вопрос был скорее риторический, поскольку за долгое время пути братья по отцу Орда-Ичен и Бату обсудили его неоднократно.

- Наш дед Темуджин – Бату позволил себе по-семейному использовать исконное имя Чингисхана – родился и вырос еще дальше на самом краю степи. Отец рассказывал, что, когда дед искал место для столицы своей империи он осмотрелся с холма вниз и долина Орхона напомнила ему родину. Такие же черные камни и тонкая нить реки. Так он и определил место для столицы Империи - Карокорума. К старости дед становился сентиментален.

- Что не мешало ему разорять города по всему свету и насыпать до небес горы черепов в бесконечных походах. – добавил Орда-Ичен.

- И мне кажется Чингисхан не очень любил Каракорум. Слишком шумно и людно для него. – продолжил Бату. – Дед ценил место в седле важнее удобства, а натянутая тетива звучала для него куда громче звона радостных кимвал (прим. - древний музыкальный инструмент в виде двух металлических тарелок). «Самая большая радость для мужчины — это побеждать врагов, гнать их перед собой, отнимать у них имущество, видеть, как плачут их близкие, ездить на их лошадях, сжимать в своих объятиях их дочерей и жен.» – так по его велению деда написано на его могиле.

- Ну наш дядя Угедей-хан пошел дальше и решил возвеличить свое имя в веках. «И дух Тенгри подсказал ему место среди черных гор, чтобы здесь он построил столицу, не имеющую себе равных во всей степи и за ее пределами». — сказал Орда.

- Пьяницы обычно набожны. – и оба брата тихо рассмеялись и снова между ними установилось ровное молчание, вызванное неторопливой монотонностью многомесячного конного перехода.

Их младший брат Тука-Тимур, который одновременно являлся и нукером-телохранителем Бату, ехал чуть поодаль, а небольшой отряд, собранный из лучших багатуров улуса еще дальше, так что никто не мог услышать крамолу этой шутки.

Из Джента, ставки улуса Джучи, находящегося в истоках изумрудной Сырдарьи, они выдвинулись еще в последний месяц зимней луны, когда ветра особенно свирепствуют на просторах степи, чтобы прибыть к назначенному на позднюю весну дню Великого курултая, который впервые проводился в столице монгольской империи Карокоруме.

Старший брат Орда-Ичен настаивал взять с собой в путь тумен полного состава, чтобы въехать в новую столицу серебряной империи чинно и с почестями, но Бату резонно возразил, что в степи сейчас безопасно и никто не осмелится напасть на внуков Чингисхана. А в случае, если их любимый дядя – хан Чагатай, хранитель Ясы - захочет их убить, то и полный тумен не спасет.

- Поедем быстро и налегке. Вспомним былые годы, как мы ездили с отцом Джучи охотиться в горы на джегетаев. - предложил Бату, и Орда легко согласился.

Орда всегда соглашался с братом, хоть и был старше того на 4 года. Ему уже исполнилось тридцать, но он, в силу своей природной простоты, с детства признавал верховодство хитрого, решительного Бату, который спас их в тот момент, когда дед Чингис прогневался на своего сына и их отца Джучи.

- Ты знаешь - я много был в походах с ханом Угедеем в землях китайской империи Цзинь, и он сильно изменился за это время. Если Чингисхан до конца жизни оставался багатуром, то Угедей со временем стал правителем. - поведал Бату своему брату.

- И как? - спросил Орда-Ичен. - Хорошо это или плохо?

- Смотря для чего. Для империи хорошо, поскольку правитель мыслит не великими походами, но движением времени. Для самого Угедея - скорее плохо, поскольку он отдалился от земли в своем новом дворце Тумэн-Амгалан (прим. – монг. «Десять тысяч лет мира»), да говорят еще и пьет безбожно. Хорошо хоть к нашему роду Джучи он относится без излишней вражды. Я постарался проявить ему свою верность в северном Китае. – ответил Бату.

- Не то, что черный хан Чагатай. – произнес Орда, всматриваясь в небо. – Дух неба Тенгри его разбери.

- И, в продолжении намерений деда, хан Угедей, уставший от этой вечной войны, смерти и грязи решил постоянно жить в столице, в центре империи, вдалеке от вечно бунтующих окраин. – продолжил разговор Бату. - Чжурчженей, корейцев, диких тюрков с бесом Джелал Ад-Дином или бешеных индусов верхом на боевых слонах. Да и климат здесь суше и привычнее для него, чем на юге. Не забывай, что Угедей, как и все первые сыновья Чингиса, вырос в дикой монгольской степи.

- Ну, слава богу войны Дайчин-тэнгэри, хорезмшах Джелал Ад-Дин давно странствует в царстве теней. – ответил старший брат. - После того, как войска Чингиса изгнали его отовсюду, как собаку Джелал Ад-Дина убили на горной дороге случайные разбойники.

- Да, но это было много позже того, как Угедей решил отстроить свою столицу в Каракоруме. Юг всегда кишит врагами, как джунгли Инда дикими обезьянами или вьючные верблюды кусачими блохами. – поучительно сказал Бату. - Эти племена стремятся объединиться и восстать против нас, а север спокоен, пустынен и дик. Живущие там кочевья малочисленны или давно покорены – оттуда можно не опасаться угрозы. Да и наши предки Борджингины (прим. - монгольский род из которого произошел Чингисхан) жили в монгольских степях – надо было почтить их память.

- Ты всегда был умен брат Бату. А за время цзиньского похода, кажется, стал еще умнее. – признал Орда-Ичен. – Зная это, наш отец Джучи и завещал тебе улус, хотя я старше и должен был ему наследовать первым. Но я не в обиде, поскольку ты не обделишь наделом меня и моих сыновей.

- Наше время еще настанет Орда. Благодаря нашим старшим родственникам, храни их Тенгри, нам достался пустой улус с бескрайними пустынями и дикими ветрами. – с горечью сказал Бату. - Империя, из-за первородства отца, должна была перейти к нам, а нас бросили на самый край земли, но мы с тобой расширим этот край до тех пределов, которые и не изведаны пока. За край небесного свода, туда, где бывал только мой покровитель - Лу-тэнгэри (прим. – монг. бог грома).

И в доказательство этому вдалеке из свинцовых туч внезапной стрелой осенила багровое небо яркая молния, и несколькими мгновениями позже загустевший воздух разрезал тугой раскат грома. На горизонте показались первые полосы сильного ливня.

- Сейчас дождь начнется. Надо переждать подле тех скал. – И Бату легко ударил носком кожаного гутала (прим. – монгольский сапог) по крупу своей коренастой лошади и та, с места, стремительно рванула вперед.

Вороные жеребцы братьев Орда-Ичена и Тука-Тимуру чуть запоздали со стартом, но быстро догнали летящего вперед Бату.

Они были еще молоды, но уже злы и опытны. И небо было за них.

Глава 3. Греческая колония Матарха (бывшая Тмутаракань). Апрель 1235 г.

«…якоже и мы оставляемъ должникомъ нашимъ;

и не введи насъ во искушеніе,

но избави насъ отъ лукаваго.» - достойно закончил молитву господню степенный протоирей.

«Мiр всем» - прогудел бочкообразный дьякон из недр алтаря, и собравшаяся на литургию паства дружным хором ответил «И духови твоему».

В лучах утреннего солнца, тонкими линиями, рассекавшими прозрачный воздух над алтарем храма пресвятой Богородицы, клубились невесомые частицы благости и блаженства. Праздничный запах ладана приятно и тягуче перетекал по всему храму.

Всеволод, на третьем часу утренней литургии, переступая размял затекшие ноги и отвлекся - начал высматривать то, ради чего он сегодня и пришёл в церковь. Вернее, ту.

В левой, женской половине храма было теснее, чем в правой мужской, но он уже углядел знакомый цветной византийский платок и выбивающийся их под него белый локон, который служил для него путеводным ориентиром. При этом его взгляд непроизвольно то и дело скашивался на могучую спину стоящего впереди отца Ясении дядьки Ахилла.

Вот наконец закончилось и причастие, настоятель монастыря – отец Феодосий произнес отпуст (прим. - заключительную молитву). Осталось выслушать обыденную проповедь о праведном укрощении мирских пороков и возобладании вышнего духовного над нижним грешным. Особым разнообразием она у отца-настоятеля как правило не отличалась.

Но вместо проповеди к амвону, легко раздвигая паству перед собой, выдвинулся воевода Ахилл, а следом за ним незнакомый парень в запыленном сером кафтане, серых же льняных портах и дорогих расписных сапогах, богато украшенных заморским жемчугом.

- Дорогие братья и сестры! С праздником вас! – громко, на весь храм провозгласил Ахилл. – С воскресением Христовым!

Паства охотно откликнулась «Спаси господи!», но неожиданно получилось не слитно, а вразнобой.

- Прибыл к нам в город посланник, гонец от князя новгородского Ярослава Всеволодовича. – сказал воевода. - Звать его Кириллом. Хочет обратиться к нам. Давайте выслушаем дорогого гостя.

Кирилл вышел вперед, откашлялся и молодым высоким голосом начал:

- Здравствия и процветания вам от земли Новгородской! Все мы знаем и чтим великую историю вашего княжества Тьмутаракани, историю монастыря этого и храма пресвятой Богородицы, основанного Никоном Великим, пришедшим сюда с берегов Борисфена (прим. – славянское название Днепра) из Киево-Печерской лавры.

Было видно, что посланник князя Ярослава заведомо хорошо подготовился к своей речи.

- То были времена славные, и Русь Киевская была могуча, так что басилевс Царьграда счастлив был иметь в невестах славянскую княжну, а в личной страже своей верных славян. Но, Господь наказал нас за гордыню, наслав на нашу землю полчища диких степняков. Много славных витязей полегло на реке Калке под копытами монгольской конницы. Еще больше достойных славян было уведено ими в позорное рабство. Русь тогда была слаба, а монгол силен и хитер. Но сейчас все меняется – князь новгородский Ярослав Всеволодович призывает к себе воинов со всех краев славянской земли, чтобы дать отпор литвинам и меченосцам-католикам. Вот и я прибыл в ваш древний город с такой просьбой. Готовы ли вы направить дружину вашу для спасения земли русской от иноверцев.

Гонец закончил свою недлинную речь и вновь вступил воевода, слегка поклонившийся гостю:

- Вы все слышали, братья и сестры. Приглушение сие нам в честь великую. Но я вам не князь, а воевода – решать нужно соборно всем вместе.

Люди в храме, озадаченные неожиданной новостью, сначала примолкли, но потом раздались голоса, сначала робкие, а потом все громче:

- Где Великий Новгород, а где мы! Когда они нам помогали!

- Дружину отправим! А нас кто защищать будет!

- Не дам сыновей на погибель в чужую землю гнать!

Отец Феодосий прервал нарастающий ор, возвысив голос:

- Мы здесь с вами, братья и сестры, не на базаре собрались, а в храме святом. И мыслить должны о том, чтобы душу святую сберечь и до бога святого в целости донести. Сначала Новгород займут рыцари-латины, потом Чернигов с Киевом, а потом и до нас доберутся. Наша честь православная для того и есть, чтобы веру защитить!

- В общем так! – сказал внушительно воевода, разом оборвав жаркие споры. – Пойду в Новгород я, ибо стар уже, но опытен, и возьму с собой малую дружину, числом в два десятка воинов. Пойдем на легком струге, чтобы к лету, самое позднее на Ивана Купалу, быть в назначенном месте. Отбор воинов я проведу лично сегодня после полудня на торжище.

Настоятель торжественно благословил воеводу Ахилла и всех собравшихся и уже начала выстраиваться очередь для крестоцелования. Воскресная литургия подошла к концу.

Всеволод, который стоял в притворе (прим. – западная часть) храма, почти у главного входа, вышел на крыльцо одним из первых и успел притаиться за широко распахнутыми деревянными дверьми. Далее народ пошел густо и увидев знакомый платок, Сева выдернул из толпы за рукав ситцевого сарафана Ясению, увлек за собой, так что ее мать ничего не заметила, а Ахилл еще и не вышел из храма вовсе. Девушка не слишком сопротивлялась и лишь посмотрела на Всеволода с легкой укоризной.

- Отстань ты. Куда ты тащишь меня. Репьев нацепляю. – тихо заругалась Ясения, когда они обогнули угол храма и влетели в заросли бурьяна – Отпусти меня! Закричу сейчас!

Сева попытался привлечь ее к себе и обнять гибкий девичий стан, но она с удивительной легкостью ускользала, будто была не живым человеком, а духом бесплотным.

- Дура, ты Яська! Я же люблю тебя. Жениться на тебе хочу. Сватьев заслать! – жарко зашептал Всеволод.

- Ага дружков твоих. Федьку с Ярославом! – прыснула будущая невеста, озарившись румянцем. – Всем сватьям сватья. Хоть в Царьград, хоть в засад.

Сева мгновенно насупился. Был он уже больше десяти лет как он сирота круглый. Батька его Алексей сгинул в замятне битвы при Калке, которая хоть и называлась великой, а по сути, позорной. Мать вскоре после увели в полон те же монголы, когда жгли портовый Матарх и его богатые окрестности. Только он, Всеволод, да тетка Евдокия успели в глубоком погребе пересидеть. Зуб у него был крепкий на степняков, теперь еще и невеста прямо из рук ускользает. Сева снова попытался приобнять Ясению, но та была непреклонна.

- Ахилл мне крестный. Они с батькой моим еще в стольном Царьграде в варяжской страже служили. Сам сказывал. Он мне не откажет. – пустил в ход последний козырь Слава. И проиграл.

- В чем другом может и не откажет. А про меня и думать забудь. Хочет он, чтобы я за Александра, сына Ярослава Всеволодовича вышла. Для того в Великий Новгород и собирается. - синие глаза девицы сверкали озорным лукавством. - Княжной глядишь буду.

- Тьфу ты. – сплюнул Слава с досады в дикую крапиву и бессильно прекратил борьбу. Где он, сирота и голытьба, и где молодой князь Александр, будущий владыка Новгородский, а то и всея Руси.

— Нашел. Вот, вы где прячетесь! – пробасил внезапно показавшийся из-за угла Ахилл – А ну ка, подь сюды оба.

И Сева, во избежание скорой и позорной расправы, предпочел за лучшее, одним махом перемахнуть через высокий плетень и раствориться в ближайшем переулке.

Глава 4. Каракорум. Апрель 1235 г.

Первый советник великого хана Чингиса, а после его смерти не менее великого хана Угедея, его превосходительство Елюй Чуцая, несмотря на многие свои таланты, имел внешность вполне непримечательную, можно сказать заурядную, может быть за исключением разве что ухоженной черной бороды. За нее то он и заслужил свое прозвище Урт Салах (прим. – монг. «длинная борода»).

Стараясь не привлекать излишнего внимания, в обычной одежде китайского сановника средней руки, Елюй Чуцая вышел из неприметно двери, расположенной с тыльной стороны дворца Великого хана Угедея Тумэн-Амгалан. Столичный Каракорум изо дня в день неумолимо разрастался в размерах до самых необъятных пределов, все больше становилось людей, повозок, живности, шума, что было хорошо для государства, но изрядно портило воздух. С этим приходилось мириться.

Пройдя по узким улочкам китайского квартала, миновав по пути, построенные благодаря его усилиям, многоярусную пагоду Бао-та и школу Тайсюэ (прим. – конфуцианская академия) советник вошел через центральный вход в летний императорский парк. Здесь в укромном чайном домике, расположенном сразу за живописным голубым озером, его встретил главный церемониймейстер с наследственным именем Ча Цянь (прим. – по-китайски «перед чаем», буквальный перевод «тот, кто готовит чай»). После серии взаимных поклонов, Ча Цянь проводил его превосходительство в дальнюю комнату, способствующую конфиденциальному уединению и пышно декорированную яркими цветами и восточной живописью. Там его превосходительство уже ждали двое гостей.

Первым встал и поприветствовал сановника царевич Хонгор. Высокий монгол, одновременно гибкий как лоза и твердый как бамбук, он унаследовал от своего отца Хабуту-Хасара (с монг. – Хасар-лучник) – младшего брата Чингиса, легендарную меткость стрельбы из лука. Хонгор, хоть и владел небольшим западным улусам, при императорском дворе не появлялся с раннего детства, и спокойной жизни мелкого правителя предпочел авантюрную стезю. Елюй Чуцая чтил Хонгора как самого верного и преданного нукера.

Чуть запоздав, поднялся и второй. Он не был похож на коренного монгола или другого кочевого народа в изобилии, населявшего степь. Черты лица его скорее свидетельствовали о далеком западном происхождении. О преклонном возрасте, а также об тяжелом жизненном опыте, говорили за него белые, как летнее облако, волосы и следы глубоких морщин, вертикально пересекающих высокий лоб.

Его превосходительство молча поприветствовал обоих гостей приложив правую руку к сердцу и коротким кивком головы разрешил им сесть, после чего и сам опустился на мягкие бархатные подушки, с достоинством приняв позу Будды. Замолчал, закрыв глаза и чувствуя тишину. Где-то рядом громко ревела певчая цикада.

Спустя недолгое время, удовольствовавшись короткой, но глубокой медитацией, его превосходительство сделал пас рукой Ча Цянь, разрешая тому начать гунфа-ча (прим. – китайская чайная церемония).

Сначала церемониймейстер взял в руки чаху (прим. – китайский чайник) из бледно-красной меди и промыл его насквозь горячей водой, потом бережно высыпал внутрь горсть зеленого чая. Потом добавил в чайник еще чистой воды. Листочки начали просыпаться. По традиции Ча Цянь еще три раза залил чайник, каждый раз увеличивая время заваривания и, наконец, удовлетворившись цветом, медленно разлил густо-зеленый чай по фарфоровым голубым пиалам.

Церемониймейстер бережно поставил чайник на деревянную чабань (прим. - китайская чайная доска) и подождал немного, ожидая дальнейших приказаний от его превосходительства. Не дождавшись их, почтенный Ча Цянь степенно удалился. Можно было начинать разговор.

«Испил вина, но дорога длинна, мечтаю только о чае.

От полдневного солнца…»

- продекламировал вслух Елюй Чуцая, наслаждаясь первым, самым чувственным глотком.

«От мысли о чае жажда сильнее вдвойне.

В дверь постучусь — в крестьянском дому напиться позволят мне».

- закончил знакомую строфу европеец.

- Ты, как всегда, изыскан и начитан, друг мой. Откуда ты знаешь стихи Су-Си (прим. – китайский поэт 11 века)? Впрочем, можешь не отвечать. Пусть это останется твоей тайной. — сказал Елюй Чуцая и обратился с царевичу. – Какие новости у тебя Хонгор? О чем щебечут наши верные птички при императорском дворе?

- Для начала Великого Курултая все почти в сборе. Сегодня в Каракорум прибыли Мунке и Хулагу - сыновья покойного великого нойона Толуя. Остановились они, как и предполагалось, в своем дворце. Дети хана Джучи Бату и Орда-Ичен тоже уже недалеко. Ожидаем их со дня на день. – ответил нукер.

- Слава Будде Амитахбе! – советник Елюй Чуцая исповедовал по очереди то буддизм, то конфуцианство. И то, и другое было дозволено при дворе Великого хана. – Как здоровье глубокоуважаемого хана Чагатая – хранителя нашего закона Ясы?

- Довольно хорошо для его возраста. Черный хан весьма умерен в еде и выпивке. – ответил Хонгар.

- В отличии от хана Угедея, к сожалению. – дополнил фразу его превосходительство и снова пригубил пиалу. Елюй Чуцая не понимал, как можно пить этот кислый кумыс, который так любил Угедей, отдающий грязной кобылицей и дурманящий мозг, вместо душистого бодрящего чая. – Зато у Чагатая есть другие, не менее страшные пороки – неумеренная гордыня и бешеный гнев.

Его превосходительство замолчал, наслаждаясь тишиной, потом продолжил.

- Мои верные соратники. Вы знаете сколько усилий приложили мы для создания великой монгольской империи. Мы те ступицы в колесе государства, которые позволяют ему не развалиться по дороге, а ехать дальше в благополучии и благоденствии. Покорив китайскую империю Цзинь, мы перенесли на монгольскую землю принципы ее управления. Все здесь теперь считается и записывается, тем самым умножаясь и процветая. Мы сделали много и время бы нам отдохнуть, но… - в этом месте Елюй пристально посмотрел на собеседников. – нам есть еще, что хорошего привнести в этот новый мир.

- Мы во внимании. – ответил европеец за обоих.

- На начинающемся скоро курултае, хан Угедей предложит к обсуждения пути дальнейшего завоевания дальних стран, ибо все ближние уже покорены монгольскими туменами. Хан Чагатай от всей своей черной души ненавидит ислам, и он считает, что основные силы империи должны быть направлены на истребление мусульман арабского халифата. При этом их земли он планирует присоединить к своему улусу, а столицу перенести в древний и богатый Багдад.

— Это разумно. – сказал Хонгор.

- Да, но при этом сам черный хан Чагатай безмерно усилится. И он с его сыновьями будет претендовать на титул великого хана после смерти Угедея. Черный хан и ранее претендовал на верховную власть империи, но нашими с Толуем усилиями удалось посадить на трон третьего сына Чингиса - Угедея.

- Чагатай слишком резок и жесток. Он вырежет все пространство вдоль шелкового пути вплоть до Константинополя. – скупо промолвил европеец, думая о чем-то своем. – Земля будет надолго мертва после его правления.

- Своему младшему брату Толую черный хан уже отомстил – восприми и перероди Будда его душу, а наш черед придет сразу за смертью Великого хана Угедея. Которая благодаря его обильным и вредным увлечениям уже не за горами. И ладно бы наша смерть – это не великая утрата. Повторюсь, мы только ступицы в колеснице. Но черный хан разрушит все то, что мы создавали эти долгие годы. Империя придет в упадок и в монгольских улусах воцариться хаос. Что может быть ужаснее этого. – задал риторический вопрос Елюй Чуцая.

- Можно поступить так же, как ты приказал поступить с шейхом Джелал Ад-Дином. – предложил царевич Хонгор.

- Ты убил его на горной тропе скрываясь под личиной бродяги. Я помню это и чту твою отвагу, мой верный нукер. Но одно дело убить разбитого и одинокого странника, пусть он и был могучим шахом Хорезма. И совсем другое – великого монгольского хана, наследного хранителя Ясы, да еще и в столице империи Каракоруме. Я долго думал об этом. Мы не должны делать резкого.

Его превосходительство Елюй Чуцая замолчал и прислушался, потом закрыл глаза. Откуда-то донеслась певучая трель южного кузнечика, потом перестала. Мысли его превосходительства оторвались от земли и полетели далеко.

Богатое воображение сановника нарисовало горы, покрытые снегом – он безмерно любил белый тихий свет, бесконечное молчание, бескрайний порядок. Снег нельзя было описать стихами. Елюй Чуцая был неплохим поэтом, но в мире не было подходящих иероглифов, чтобы выразить это чувство. Можно ли быть чище чем снег, белее чем снег, тише чем снег. Разве сравниться любовь к женщине или покорение мира с ним?!

Вздымается тысяча гор — а птицы над ними летать перестали, Лежат десять тысяч дорог — но только следов на них больше не видно,

(прим. стихи «Снег над рекой» китайского поэта 9 века Лю Цзунъюань)

После долгого молчания Елюй Чуцая открыл глаза, сам налил себе и своим собеседникам уже слегка остывшего чая и сказал:

- У меня есть план, как не позволить Чагатаю захватить власть, но вы должны помочь мне, мои друзья.

Оба гостя одновременно склонили свои головы в согласии.

Глава 5. Греческая колония Матарха (бывшая Тмутаракань). Апрель 1235 г.

- Да постой ты! Стой, кому говорю. – Сева слегка хлопнул княжьего гонца по крепкому плечу, одновременно разворачивая того лицом к себе, и протянул свою широкую ладонь. – Здрав будь, меня Всеволодом кличут. Ангелов сын.

Новгородский гонец, щурясь против слепящего солнца, легко хлопнул свою кисть в крепкое рукопожатие Севы:

- И ты здрав будь. Кирилл я. Из Новгорода Великого прибыл.

Какое-то время хлопцы мерялись силой рук, кто первый дрогнет, но обоим быстро надоело, ибо проигравшего сразу не нашлось.

- Слышал я, твой рассказ в храме, что князь новгородский Ярослав на службу призывает. Расскажи мне, что и как? – попросил Сева. По большей части интересовало его, во-первых, жалование, а во-вторых, услышать подробности про суженого Ясении – молодого князя Александра. Или, наоборот.

Кирилл остановился, примерился. Время перед сбором на городской площади еще было.

- Чего на солнце греться. Да вот хотя бы сюда давай присядем. – предложил Кирилл тенистую завалинку у ближайшей, заросшей тонкими плетьми, пока не распустившегося винограда, избы и начал свой рассказ.

- Ярослав, сын Всеволода Большое гнездо, уже с десяток лет как княжит в Новгороде Великом на севере земли русской. Слышал небось про него. Кто не слышал. Сами новгородцы после того, как шурин его Михаил отказался, предложили Ярославу свой стол. Было мирно все, пока три года назад папа Римский Григорий не благословил рыцарский орден меченосцев на покорение земли славянской. Латины, недолго сумняшеся, вторглись в пределы княжества и тайком напали на Тесов город, захватив ближнего княжеского боярина Кирилла Сикинича. В ответ, по началу весны в прошлом году Ярослав Всеволодович собрал большое войско и двинулся походом в Ливонию на город Юрьев. Вместе с ним направился и его сын Александр, в скорем будущем великий витязь.

Сева непроизвольно икнул. Кирилл удивился этому, но продолжил:

- Дойдя же до города Юрьева, Ярослав Всеволодович с умыслом повелел обирать местных жителей, чем вызвал гнев у рыцарей-меченосцев, запершихся в укрепленном замке. Ибо выманить их хотел. Те, дождавшись подкрепления, вышли из крепости для учинения сражения. Только не учли они, что лед на речке Омовже тонок по весне. Молодой князь Александр предложил там западню устроить – латины и попались. Половина рыцарей под воду ушла без возврата – потом вниз по течению длинные мечи, да латы тяжелые собирали. А вторую часть меченосцев гнала княжья рать вплоть до Медвежьей головы, города Оденпсе по-ихнему, да те укрылись в крепости. Ярослав Всеволодович милостиво выдвинул епископу тамошнему свои требования заплатить выкуп богатый, да освободить Кирилла Сикинича, а еще часть исконных земель славянских передать псковичанам. Тем и победил.

- А кто же такой этот Кирилл Сикинич? – задал вопрос Сева.

- Да вот он я! – широко расхохотался гонец. - Перед тобой стою.

В голове у Севы мгновенно закружилось еще множество вопросов, но Кирилл не дал продолжить:

— Это другой совсем сказ и долгий к тому же. В следующий раз расскажу. Идти надо – вон уже кличут нас.

Действительно по улице бежали, да озорным колесом ходили, оборванные и босые, но веселые приморские мальчишки, словно зайчики солнечные, зазывая горожан тотчас на площадь.

На широком торжище деревянные прилавки, убранные в сторону, образовали большой круг в центре которого возвышался воевода Ахилл. Кирилл, протиснувшись сквозь многолюдную толпу, вышел и встал к нему рядом. Сева остался ждать вместе с остальными зрителями.

Погодя немного пока все соберутся, воевода смахнул рукавом со лба навернувшийся на солнце едкий пот и звучно огласил, так чтобы всем в округе слышно было:

- Горожане! Все здесь? Время дорого - тянуть не будем. Зачем все здесь собрались известно. Кто хочет со мной идти в Новгород Великий малой дружиной, да латинов-меченосцев воевать выходи вперед.

В середину круга вышло с полсотни молодцев, разных ростом, весом и сложением, но смутно похожих друг на друга приморской крепостью и боевитой силой. Были здесь чернявые аланы, горбоносые греки, косматые нарты, да и русых славян хватало. Матарха был городом купеческим, здесь смешивались разные народы, и никто не видел особой разницы между ними.

Встали хлопцы в длинную шеренгу, в центре затесался и Сева, который, благодаря росту, заметно выделялся среди окружающих. Увидев своего крестника, Ахилл нервно глянул, так что глаз задергался, но промолчал.

- Бойцы. – крикнул воевода. - Вставай по парам на бои кулачные!

Против Севы вышел стройный, быстрый алан по имени Астемир в горском хæдоне (прим. – осетинская нательная рубашка) подпоясанной узким кожаным поясом. Всеволод часто видел его раньше в порту, но близко знаком не был. Бойцы скинули рубахи, оставшись в одних портах, и двинулись по кругу примериваясь и выцеливая. Первым проявил себя алан и, пользуясь превосходством в скорости и реакции, пару раз засадил противнику в бровь и в скулу. Всеволод, выждав, приноровился и обхватил Астемира за пояс. Бросил через себя, как учил его отец, по-гречески. Но алан вцепился и не отпустил Севу, так что оба покатились по вытоптанной траве. Ахилл записал ничью в этой паре стилусом на берестяной грамоте.

Жаркий весенний день продолжался. То тут, то там, слышались звуки кулачных ударов и глухих падений, пыль стояла столбом, трещали порты, кости и позвонки. Сева выиграл еще несколько раз, но воевода, сильно обидевшись за вчерашнее, упорно игнорировал его победы.

- Хватит. - закричал Ахилл и шеренга выстроилась обратно, уже изрядно оборванная и помятая. – Воды испить и продолжим на мечах.

Сестра Астемира, темноволосая Эка в красном запашном платье и в шелковом платке, закрывающем волосы, поднесла брату деревянный ковш с прохладным нартоном (прим. – осетинский напиток), тот отпил половину и передал чарку Севе со славами:

- Испей, брат. Тебе нужно. Сильно любит тебя воевода! Чаще всех вызывает на поединки. Видать очень в свою дружину взять хочет.

- Твои бы слова да богу в уши. – пытался отдышаться Всеволод, изрядно вспотевший на жарком весеннем солнце.

Потом наступило время рубки на деревянных мечах. Сева в поисках успеха раз за разом обреченно атаковал соперников, как учили его отец и сам воевода, мощно наносил удары слева и справа, кружил и маневрировал так, что в глазах темнело. Все было тщетно.

- Довольно. – наконец возгласил Ахилл – Сейчас посчитаю и оглашу итог. Все честь по чести. Волей своей и по достигнутым результатам в малую дружину первым включаю Ярослава Медного.

Друг Севы с рыжими как медь волосами довольно сощурился.

Далее по списку шли имена, в том числе назвали и алана Астемира, а вот про Всеволода как будто забыли. Время тянулось медленно, список подходил к концу.

- И последним называю… - тут вмешался Кирилл Сикинич. Приблизившись близко, он прошептал воеводе, так что тот скривился, как от зубной боли – Последним называю Всеволода Ангела.

Глава 6. Каракорум. Май 1235 г.

Их бескрайнее, как сама великая степь, путешествие медленно приближалось к концу. На подходе к Каракоруму все чаще встречались длинные верблюжьи караваны, тянущие на себе тяжкую поклажу цветастых шелков и выдубленной кожи, засушенных фруктов и овощей, красного золота и редких драгоценностей. Все то, что в поте лица производилось и добывалось в разных краях света стекалось по Великому шелковому пути в столицу серебряной империи, чтобы отторговаться здесь и неспешно направится далее по заранее установленному маршруту. В древний Хорезм, южный Китай или арабский халифат.

Эта дорога была всегда. Еще в самом начале новой эры легендарный император У-ди китайского государства Западный Хань отправил первый верблюжий караван с шелком и бронзовыми зеркалами вдоль Огненных гор (прим. – горная гряда в Китае) в Парфию (прим. – древнее государство к югу от Каспийского моря), чтобы обменять их на прекрасных жеребцов, разводимых местными жителями. Парфяне легко согласились на взаимовыгодный торг.

В первой половине тысячелетия шелковый путь активно ветвился и удлинялся, разделился на северный и южный, пока не достиг берегов западного (прим. - Средиземного) моря и стал Великим. Шли годы и караваны, и на берегах Красного моря пророк Мухаммед основал исламское государство, которое вскоре не на жизнь, а на смерть схлестнулась с царственной Византией за жизненные пространства Ближнего Востока.

Война между амбициозными арабами и могучими византийцами распространилась далеко за пределы Аравийского полуострова, торговля на Великом шелковом пути стала опасной и невыгодной. Сам Путь, разорванный войной на части, медленно увядал.

Так было до воцарения Чингисхана в степи и вне ее. В объединенном азиатском ареале трансазиатская дорога обрела второе невиданное доселе дыхание, а вскоре и свой центр, свою столицу - Каракорум.

«Кто владеет торговлей, тот владеем миром. А кто владеет дорогой тот владеет торговлей» - как-то давно уже сказал молодой китайский чиновник Елюй Чуцая Великому хану Чингису и тот поверил. И не прогадал.

Бату-хан, уж на что бывалый и опытный воин-путешественник, и тот дивился царящему здесь на ближних подходах к Каракоруму многолюдию. То тут то там были разбиты стойбища из тех караванов, которые не успели до ночи добраться до города, или наоборот недавно выдвинулись из него. Слышалась громкая ругань, пахло костром и поджаренным мясом, тишину вечера разрывали громкие стоны верблюдов и ржание лошадей.

Наконец на закате, в лучах заходящего солнца показались монументально-глинобитные стены величественного Каракорума.

- Хан Угедей все-таки достроил свою столицу. – сказал Бату. – В прошлый раз, когда я был здесь стены еще только, начинали закладывать.

- А теперь империи никакой враг не страшен. – дополнил брата Орда-Ичен.

- Тука. – позвал Бату нукера и тот мгновенно оказался рядом. – Отправь самого быстрого гонца к хану Угедею. Пусть передаст наше глубочайшее почтение и то, что его любимые племянники на подходе. И попроси, чтобы не закрывали северные ворота столицы не дождавшись нас. Не хочется еще одну ночь провести без надежной крыши в степи.

Нукер выслушал приказание и быстро направился к следующему в отдалении от них отряду. Сразу же после один из багатуров верхом на чалой лошади, молнией пронесся по направлению к городу.

Уже в глубоких сумерках отряд достиг северных городских ворот, где обычно шел конный торг – на площадке, предназначенном для него, рабы из покоренных монголами земель уныло очищали последствия лошадиной торговли.

Возле городских ворот их ждал верхом сам начальник стражи, достопочтенный нойон Кетбуга, в окружении нескольких легко вооруженных кешиков, а также, к удивлению, Бату, уже знакомый нукер его превосходительства Хонгор.

- Мир и богатство вашему городу, да восславиться он в веках и обойдут грозы его стороной. – спешившись сказал Бату-хан. – Пусть небесный Тенгри никогда не забудет осенить благодатью Каракорум.

- И вам мир, достопочтимые внуки великого Чингисхана, сыновья хана Джучи. Как прошла ваша дорога? Была ли она спокойной и безопасной? Добро пожаловать в новую столицу великой империи. – начальник стражи готов был продолжить, но Хонгор оборвал его речь. Что было примечательно.

- Многоуважаемые Орда-Ичен и Бату. Первый советник Угедей-хана, его превосходительство Елюй Чуцая попросил меня лично встретить вас и немедленно препроводить в его дворец. Где он будет ждать вас с большим нетерпением.

Р переглянулись - хоть они и устали с дороги, отказываться от приглашения главного сановника империи было не принято.

- Отведи наш отряд до родового дворца Джучи, Тука-Тимур. – решил Бату. – Мы рады принять предложение его превосходительства и готовы следовать к уважаемому Елюй Чуцая незамедлительно.

Глава 7. Таврида. Май 1235.

Боевая ладья, наполненная под высокие края съестными припасами, с гордым змеем на носу и с деревянными щитами в ряд, вывешенными вдоль бортов, под одобрительные крики провожающих резво выскочила из портовой гавани Матарха. На удаляющемся берегу Всеволод разглядел цветастый платок тетки Евдотьи и рядом с ней белокурый лепесток волос Ясении, выбившийся из-под льняной косынки.

Отец давно говорил Всеволоду, что даже когда человек вдалеке от патриса (прим. – по-византийски родина), часть его остается дома и от отсутствия этой доли становится грустно на душе. В малом возрасте Сева не понимал этого, а сейчас на ладье отчетливо ощутил это одновременно и светлое, и меланхоличное чувство.

Петлять, ловя нужное течение не стали и курс взяли прямо на город Корчев через пролив, разделяющий Сурожское и Понтийское моря. Ретивые гребцы удало горланили песни и весело взмахивали веслами, так что волны кудряво вспенивались. Ветер был попутный и над ладьей развернули ярко-красный парус, символизирующий воинскую удаль, с желтыми полосами под цвет восходящего солнца.

На возвышенности позади медленно удалялся городской знак Матарха – великий валун с надписью славянской вязью «В год 6576 (1068) индикта 6 Глеб князь мерил море по льду от Тмутаракани до Корчева — десять тысяч и четыре тысячи сажен». Как смог легендарный князь Глеб Святославович сделать это вычисление до сих пор велись жаркие споры, возможно просто по льду зимой отсчитал, но точность отдаления Тавриды от материка никем сомнению не подвергалась.

В Корчеве приставать к земле не стали, чтобы засветло достичь Сурожа (прим. - Судак). Под дуновенье попутного теплого ветра ладья весело летела над голубыми волнами и в три дневных перехода преодолела весь южный берег Тавриды.

Всеволод, который монотонной греблей заработал вздувшиеся мозоли, восторженно глядел на проплывающий мимо высокий берег. Здесь отвесной стеной возвышались горы, перед которыми ярким костром разбегались весенние травы. Душисто цвели чабрец и мелисса, фиолетовым всполохом жгла луга лаванда, сиреневыми столбиками бередил душу шалфей.

- Вот бы бросить всю эту мирскую заботу и забраться на ту самую высокую гору Святого Петра (прим. – Ай-Петри), где православный крест в небо воздымается. Сесть на самом краю отвесной скалы и, свесив ноги, наблюдать синь широкую до бескрайности. Может и самого апостола с ключами от рая оттуда видно. – вслух, размышлял Сева.

А воеводе Ахиллу, облокотившемуся на деревянный ладейный борт, вспомнились молодые годы, когда они, вот так же варяжской дружиной из Царьграда под эгидой Исаака II, ходили воевать болгар. Там то в городце Рожесте византийский басилевс выпорол за крики местного юродивого, хотя советовали ему не трогать божьего человека. А на следующий день, громом среди ясного неба, застало их известие о свержении басилевса его братом Алексеем. Вот и не верь после этого в грозного бога и его неотвратимое возмщение.

Много было походов, много историй и дальних странствий, а этот может быть и последний самый.

Кирилл Сикинич же старался ни о чем не думать. Просто смотрел на расстилающуюся синевой водную гладь – у него хватало предстоящих забот по прибытии в Корсунь (прим. – Херсонес).

Если море возле южного берега Тавриды от Корчева до Ялиты (прим. – греческое название Ялты) было просто оживлено, то гавань торговой столицы острова кишела судами всех типов, размеров и народов. Широкие, ярко разукрашенные греческие дромоны скользили мимо скромных славянских ладей. Реже, но попадались воинственные драккары викингов и богатые убранством ганзейские когги. Зато непривычно много было расписных венецианских галер.

Воевода Ахилл тяжело вздохнул - раньше, чтобы проплыть по заливу Золотой рогу, соединявшему Внутреннее (прим. – византийское название средиземного моря) и Понтийское моря константинопольская таможня требовала такую лютую пошлину, что западные латины семь раз думали, чтобы торговать в Корсуни. Сейчас после падения Царьграда, хваткие венецианцы захватили торговую брешь и уже не выпускали ее из рук.

В Корсуни, по совету, оно же приказу, Кирилла, воевода распорядился сделать дневную остановку – поклониться древним православным святыням и получить благословение местного митрополита перед дальнейшим странствием. До сих пор плыли они по землям давно изведанным и освоенным еще прежними греками. Далее им предстояло свернуть на север чтобы проплыть мимо западного берега Тавриды и против течения Борисфена углубится в дикие степные просторы.

В портовой гавани Корсуни ладья дружины, суша весла по волнам докатилась до берега и ткнулась ростром (прим. – таран но носу ладьи) в каменную кладку многолюдной набережной. Стоящий на носу Ярослав лихо перепрыгнул на землю и крепким узлом примотал шварт (прим. – канат для швартовки) к каменному палу (прим. – вертикальная опора) на портовом причале.

В то время, как Ахилл пошел искать портового мастера, чтобы проторговаться до хрипа, но заплатить тому за дневную стоянку, Кирилл, взял с собой Всеволода, и через высокие ворота в городской стене двинулся вверх в сторону городской площади. Монголы и здесь побывали в прошлый свой приход десять лет назад, но их нашествие было не столь ощутимо – большинство двухэтажных каменных домов и базилик уцелело, только покрылось темной копотью от пожаров.

Всеволод, широко раскрыв глаза, наивно дивился на высокую греческую архитектуру. И отец его Ангел, и воевода не раз рассказывали ему про величие Царьграда и других византийских городов, но сам он и поверить не мог, что бывает такое великолепие.

- Всеволод, ты не зевай здесь. Народ портовый ушлый – раз и кошеля хватишься. – обычно усмехнулся Кирилл и матюгнулся на следующую за ними ватагу мальчишек, да так забористо, что те моментально испарились из виду. – Корсунь город древний, еще греками основанный. Да не цареградскими, а дальними заморскими. Посконными.

По длинной тенистой улочке они наконец поднялись в покатую гору и достигли торговой площади Корсуни, называемой Агорой, по периметру окруженной семи православными храмами, построенных под тысячу лет назад. В центре площади возвышались «царицынские палаты» - дворец местного префекта. Туда путники и направились.

Глава 8. Каракорум. Май 1235 г.

Даже глубокой ночью, в свете висящей ярким фонарем, полной луны столица серебряной империи навзничь поражала воображение.

Путники верхом, потому что пешим шагом они бы добрались только к утренней заре, последовательно пересекли латинский квартал, застроенный строгими каменными зданиями и наполненный ремесленными мастерскими, китайский квартал чиновников с многоэтажными пагодами и торговыми лавками, арабский квартал с исламскими минаретами и витиеватыми башнями.

Далее следовало открытое пространство, неожиданно заполненное кочевыми юртами, словно они вновь оказались в дикой степи, и наконец впереди расположился целый район гонгдианов (прим. – по-китайски дворец) придворных секретарей с террасными крышами, мощеными красной черепицы, в стиле типичном для северного Китая империи Цзинь.

Возле парадного входа в дворец его превосходительства, который старательно ничем не выделялся среди стоящих рядом построек, их никто не встречал и нукер Хонгор, привычно открыв тяжелую дверь, пропустил внутрь, в царящую в коридоре полутьму братьев Бату и Орда-Ичена, а следом и нойона Кетбугу.

- Все в сборе. - нукер провел гостей длинной анфиладой в ярко освещенную горящими факелами просторную комнату, которая оказалась китайским квуном (прим. – зал для восточных единоборств).

Посередине зала, раздетые по пояс, находились два опытных бойца, почти старика, приготовившихся к схватке. Стоящий слева монгольский багатур был хорошо знаком всем вошедшим. Это был давний друг и соратник Чингисхана, легендарный Субэдей с длинными седыми волосами, заплетенными в конский хвост. Ему уже шел седьмой десяток лет, что для степняков считалось глубокой старостью, но он был на удивление жилист и крепок.

Стоящий справа европеец был лишь немногим моложе противника. Бату несколько раз видел его рядом с первым чиновником империи Елюй Чуцая на дворцовых приемах, но лично знаком не был.

Его превосходительство привычно сидел в конце квуна на возвышении в позе лотоса и расчесывал ладонью черную бороду, словно бы в предвкушении захватывающего зрелища. Рядом с ним расположились на парчовых подушках двоюродный брат Бату и Орды – сын великого нойона Толуя Мунке.

Хонгор сделал знак вошедшим остановиться и в этот момент бойцы сошлись в поединке. В руках у Субэдея была точная копия монгольской сабли, выточенная из векового дуба, европеец орудовал же буковым аналогом византийской спаты. Напор Субэдея, сорвавшегося с места, напоминал внезапно взметнувшийся снежный вихрь. Несмотря на свои почтенные лета, он атаковал градом ударов одновременно с разных сторон. Византиец отступал, успевая отражать атаки только в самый последний момент. В воздухе веяло потом смертоносной агрессии.

Наконец легендарный багатур, подсек своего соперника и навис над ним с клинком, прислоненным к горлу европейца, демонстрируя победу. Византиец успел упереть свою короткую спату в подбрюшье Субэдея, показывая ничью. Пауза затянулась. Наконец оба противника дружелюбно засмеялись, и монгол подал руку поверженному европейцу, как старому товарищу. Елюй Чуцая громко зааплодировал, гулко стуча рукой по колену по монгольской традиции.

- Ты привычно могуч почтенный Субэдей. – сказал его превосходительство, церемонно кланяясь. – А ты, как всегда искусен Архангел. И хитер.

Появившиеся дворцовые слуги накинули на плечи бойцов шелковые халаты и все находящиеся в комнате заняли места на подушках за низким столом во главе которого расположился Елюй Чуцая. Справа от него было место почтенного Субэдея, и далее удобно разместился Мунке. С другой стороны, заняли свои места Кетбуга, Бату и Орда. Архангел сел по торцу стола напротив, а Хонгор исчез в тени возле двери.

- Вероятно, вновь прибывшие в наш город из дальнего улуса путники голодны. Накройте на стол. – всплеснув рукавом китайского халата, расписанного райскими птицами, распорядился сановник.

Вышколенные слуги его превосходительства, как будто только того и ждали, и принесли на стол блюда с жареной бараниной, рассыпчатым бурым рисом и кувшинами сладковатого кумыса. Для его превосходительства Елюй Чуцая принесли специальный фарфоровый чайник с зеленым чаем и голубую пиалу. Субэдей, как самый старший и почтенный из присутствующих, исполнил короткую хвалу духу Тенгри, и все жадно принялись за еду. После того, как сидевшие за столом удовлетворили голод и запили его кобыльим молоком, его превосходительство приступил к делу.

- Я собрал вас здесь мои друзья и соратники, чтобы обсудить нашу общую позицию на грядущем Курултае. Итак. Все мы, по разным причинам, но заинтересованы, чтобы обратить следующий великий поход на запад. Дальний запад Великой степи. То, что называется Булгарией, Русью и Европой. Путь туда не близок и не очевиден – предстоящие пространства огромны, но их уже преодолевал один раз и весьма успешно великий багатур Субэдей.

Военачальник почтенно склонил седую голову, подтверждая сказанное, и сановник продолжил.

- Я поясню для чего это нужно каждому из нас. Буду говорить как есть, без обиняков. Сыновьями Джучи необходимо расширить свой улус и усилится, иначе их земли займут хищные южные родственники - наследники хана Чагатая. Мунке тоже необходимо проявить себя в походе, поскольку позиции сыновей Толуя очень шаткие, а их улус во внутренней Монголии не слишком богат. Завоевание западных земель принесет большие прибыли и уважение всем участвующим в походе. Уважаемый Субэдей на старости лет все не угомонится – ему нужны новые завоевания, чтобы войти в историю еще ярче. У Архангела есть личные причины, которые я бы не хотел называть. – перевел дух Елюй Чуцая. – Кто еще?

Присутствовавшие многозначительно промолчали. Елюй Чуцая освежил рот зеленым чаем из пиалы и снова заговорил.

- Ах да, почтенный Кетбуга, как я мог забыть о тебе – ты всегда был верен хану Джучи даже ценой струн своей кюйши (прим. – монгольский музыкальный инструмент, аналог лютни). Эта история не слишком распространена вне императорского двора – возможно кто-то из вас еще не слышал ее. Когда Джучи-хан умер на охоте, никто не хотел доносить эту печальную новость до отца Чингисхана. По монгольской традиции гонцу, приносящему плохие новости, должны были влить в глотку жидкий свинец. Тогда нойон Кетбуга, будучи великим сказителем, сочинил и исполнил при Темуджине свой печальный кюй (прим. – монг. песня) под названием «Хромой кулан». Чингисхан понял, что его первенец мертв, но поскольку песня была без слов, пришлось влить раскаленный металл в любимую кюйши Кетбуги. На ней из пяти струн осталось тогда только две.

- Я сохранил на память эту лютню. – вздохнул с тяжелым воспоминанием Кетбуга.

Елюй Чуцая опять замолчал словно бы поминая усопшего Джучи и потом продолжил.

- И наконец я. Я верю в заветы нашего учителя Чингиса. Монгольская империя слишком велика и разнообразна, чтобы объединить ее в один большой улус. Ей должен править не один, но многие. Дети и внуки Чингисхана. Алтын уруг. Нам нужен союз противников усиления единоличной власти Чагатая. Есть ли возражения у собравшихся? – снова спросил сановник присутствующих. – Если нет, то тогда приступим к нашему плану.

Хорошо обученные слуги незаметно убрали грязную посуду с длинного стола, и Архангел расстелил на нем широкую, рельефную карту, охватывающую пространство от берегов Западного до границ Восточного океанов.

Потом европеец взял в руки, переданную ему слугой, длинную указку и стал водить ей по разложенной карте показывая предполагаемое движение монгольских войск.

- Мы не пойдем в этот раз через земли арабского халифата, чтобы не тратить силы в упорных стычках и тем самым не играть на руку хранителю Ясы. Наши тумены пройдут здесь и здесь. Зимовать придется южнее Рифейских гор возле Хазарского (прим. – тюркское название Каспийского) моря. После мы вторгнемся через «ворота народов» и покорим горные племена башкорт, чтобы потом развернуть конницу на приречных просторах Булгарии. Далее нас ждет трудная переправа через великую реку Итиль (прим. – тюркское название Волги), которая местами шире самой Хуанхэ.

Указка двигалась все дальше и дальше на запад.

Глава 9. Корсунь. Май 1235.

Уходя в дом портового мастера, воевода строго настрого запретил молодым дружинникам покидать ладью без его разрешения. Разочарованные хлопцы, часть из которых и не были в таких богатых городах, как Корсунь, начали нехотя устраиваться на деревянной палубе – кто вздремнуть лег в теньке, кто поправить кожаные ремни на щитах, кто востро заточить саблю оселком (прим. – брусок для заточки лезвий). Ярослав с заговорщицким видом подобрался и присел рядом с аланом Астемиром, напевавшим негромко длинную колхидскую песню.

- Астемир, брат. Слушай меня. Знаю я здесь одну таверну греческую. В том году с батей сюда плавали. Еда там пальчики оближешь, а девочки прям огнь огненный. На любой вкус. Воеводы долго не будет – составишь мне компанию? – предложил громким уговаривающим шепотом Медный

- Так Ахилл вроде запретил отлучаться, брат. Придет, а нас нет – беда будет. – ответил Астемир другу и вернулся к своему занятию – он перенатягивал кожаную тетиву на своем рожном луке, периодически проверяя ее указательным пальцем на звук.

- Не страшись, Аста. Мы быстро обернемся. В два конца – одна нога здесь – другая там. Ахилл долго торговаться с мастером будет, а пока мы с тобой посидим, отметим прибытие. – уговаривал Ярослав.

Астемир, подумав, одобрительно кивнул, и хлопцы, с заговорщицким видом один за другим незаметно перемахнули через борт ладьи, чтобы раствориться в ближайшем переулке. На узких улицах Корсуни вымощенных булыжником, ушлые торговцы вовсю предлагали свои товары, гудели ремесленные мастерские, портовые девки зазывали прохожих за своими услугами.

Ярослав помнил куда идти и скоро они вошли в таверну, через рассохшуюся на южном солнце деревянную дверь. Внутри было прохладно. Вдоль дальней стены, под овальными нишами, расположился ряд скамей с примыкающими к ним столами. По дневному времени было немноголюдно, только в самом конце помещения за столом кемарил сильно выпивший ганзийский купец, да еще один крепкий мореходец, то ли грек, а то ли славянин, не торопясь, словно не хотя, выпивал что-то не слишком крепкое, подливая себе из глиняного кувшина, да закусывал копченой барабулой.

- Тетка. – громко позвал Медный – Подь сюды. Неси нам скорей хлеба ковригу, щей наваристых, мяса жареного, да кувшин тавридского неразбавленного.

Вышедшая из пристроенной кухни немолодая гречанка-повариха громко фыркнула «Вроде всех племянников своих знаю», но заказ приняла и отправилась готовить.

- Эх рано пришли. – вздохнул Ярослав, оглядываясь – Веселье только к вечеру похоже будет. Столько не высидим.

Пока ждали обеда, малоприметный мореход, заметно качаясь словно от скуки, подошел к хлопцам и грузно бухнулся на соседнюю скамью, так что та жалостливо заскрипела.

- Никифором меня кличут родные бродники (прим. - славянское население побережья Азовского моря, нижнего Дона и Днестра). – протянул он костистую ладонь. – Характер у меня ровный, потому и прозвище у меня Плоскиня. Давайте угощу вас хлопцы, а то с нашими ценами не сильно вам разгуляться. А вы расскажете пока - куда путь держите?

Деньгами юноши были не богаты, так что легко согласились на предложение. Вино потекло полноводной рекой, так что тетка Аглая только и успевала таскать наполненные до горлышка кувшины из кухни. Время тоже текло незаметно.

- Скучно сидим, братцы. – сказал Никифор, когда все подходящие темы, от винной торговли до веселых портовых девок, были исполнены. – Может в тавли сыграем по маленькой.

Игра была знакома, похожа чем-то на персидские шахматы. Воевода Ахилл рассказывал, что ее на Русь завезли еще первые викинги и называлась она у них трудновыговариваемо – хнефатафл. В Матархе Ярослав считался одним их лучших в этом деле. Только Ахилл мог его обыграть, но того сейчас рядом не было.- Давай-ка, дядя, сыграем. Ты, брат Астемир, отдохни пока. – уверенно ответил Медный. -Хлебни еще пряного.Откуда-то появилась малая доска для тавли размером в 7 рядов по вертикали и горизонтали, на ней выстроились фигурки из черной и белой кости. Ярославу выпало играть белыми, и он поставил шашку-басилевса в самом центре площадки окружив ее бравыми пехотинцами. Воины Никифора широко расположились по краям доски.Медный начал на удивление удачно и легко загнал своего белого короля сначала в проходной ряд огласив «Raichi», а потом уверенно довел того в правый дальний угол, что ознаменовало безоговорочную победу.Никифор Плоскиня сконфуженно признал свое поражение и с видимым расстройством кинул на стол пару мелких медяков.- Не знал я что в Матархе так люто играют. – провозгласил он. - Требую отыгрыша. Повысим ставку?Ярослав, как принято победившему, продолжал играть белыми и выиграл еще три раза подряд, значительно увеличив свои призовые и тем самым удвоив те деньги, которые мать ему завязала дома в кожаный кошель. - Еще раз. – мелко дрожа, выдавил из себя корифей и подлил Медному в чарку красного вина.В этот раз играл Плоскиня расчетливее и постепенно зажал белого басилевса в окружение своими пешками, так что тот и пошевелиться не мог.- Пал император. – довольно усмехнулся бродник, роняя белого короля на стол, и дополнил всем знакомой пословицей. – Отлетел как Ангел от латинов.Озабоченный Астемир потянул было Ярослава за рукав холщовой рубахи и сказал негромко:- Пора идти брат, пока в выигрыше мы. Воевода скоро схватится. - Подожди ты. Сейчас я тебе по серьезному покажу, как в Тьмутаракани играют. - вырвал рукав захмелевший товарищ и заново, непослушными от вина пальцами, начал расставлять фигуры на доске.Спустя еще пару часов Никифор довольно вытянулся на скамье, выгнул спину сытым котом и словно бы протрезвел:- Пора и честь знать хлопцы. Мое правило какое. Сегодня повезло, завтра не свезло. Сегодня я – завтра вы. Пойду я покемарю пару часиков перед закатом. А пока требую расчета. С вас две дюжины номисм (прим. – золотая византийская монета), или солида по-гречески. Готов принять в любой из возможных валют, хоть рубли, хоть гривны, хоть ганзейские талеры.У воеводы Ахилла жалование в год было в половину от проигранной суммы. Хмель у Ярослава мгновенно выветрился, голова стала прозрачной и холодной, как море в осенний день. Никифор понял его по-своему и переливно свистнул. В таверну, из задней комнаты ввалилось трое могучих головорезов. По шрамам и татуировкам похоже это были бывалые морские тати. Один заслонил своим телом проем входной двери, так что тягловым быком не сдвинешь, еще двое нависли тучей над столом.- Так как рассчитываться будем? – расслабленно произнес Никифор, переваливая в пальцах ганзейский медяк. – Деньгами наживными или животом православным.Астемир попытался было приподняться, но один из бывалых ушкуйников умело завернул тому руку за спину и пригвоздил молодого алана лицом к столу. Никифор взял спелое яблоко из тарелки и угрожающе раздавил его в могучем кулаке, так что пена брызнула по всем сторонам. Потом корифей также молча достал потертый византийский клинок и воткнул его острием в столешницу в вершке от лица Астемира.- Мы в Великий Новгород плывем. Дружиной малой на службу к князю Ярославу Всеволодовичу наниматься. Как заработаем там – будем возвращаться на родину в Матарх. Все выигранное тобой отдам на обратном пути, да еще и с пеней за время. – тихо предложил броднику Медный. – Дай срок только поболе. Пощади живота нашего, бога ради.- Долго же я тебя ждать буду. А, давай по-другому. Я тебе долг прощу – а ты мне взамен окажешь услугу. По моему выбору. Договор? Иначе… - Никифор кивнул на грозных ушкуйников.- Договор. – промямлил Ярослав и вложил свою ладонь в руку корифея.Никифор резко дернулся вперед через дубовый стол, так что Медный не успел отстраниться, и другой рукой сорвал с того нательный крест.- А это в залог останется верности твоему слову. Теперь договор.

Глава 10. Каракорум. Май 1235.

Неприметный человек, одетый во все скрывающе черное, тайно перемещался по просторным улицам императорского квартала Карокорума, предпочитая тенистые места и лишь изредка преодолевая открытые участки, освещенные лунным светом. По дороге ему попались несколько конных патрулей кешиков нойона Кетбуги, встречи с которыми он умело избежал, прячась в темных дверных проемах.

Чем ближе Хонгор приближался к дворцу Чагатая, тем опаснее было идти по земле, и оценив безопасное расстояние, нукер без сомнения в несколько гибких прыжков взлетел по ярусам китайской пагоды и двинулся дальше уже поверху. Путь он знал отлично.

Вскоре, Хонгор, осторожно перемещаясь по черепичным крышам, подобрался вплотную к стене Голубого дворца хранителя Ясы хана Чагатая. Высокие стены дворцовой стены были облицованы гладкими изразцовыми плитками небесного цвета, так что вскарабкаться по ним снизу не представлялось возможным, даже при всей природной пластичности воина.

Нукер несколько раз шумно вдохнул и выдохнул примериваясь, а потом сиганул, распластавшись через пространство, и уцепился за самый край небесной стены, легко подтянулся и без шума спустился внутрь дворцового двора. Он несколько раз моргнул, чтобы глаза привыкли к окружающей полутьме, и наконец огляделся.

Голубой дворец на территорию которого попал Хонгор был величественен и при этом совсем не похож на резиденции других сыновей Чингисхана. При строительстве его за образцы были взяты лучшие дворцы Хорезма, из каждого из которых, приказано было привести по камню, что было символично для жестокого завоевателя. Сам голубой дворец находится на возвышении. Справа к нему прилегал малый Бустансарай (прим. – монг. Дворцовый цветник), где жили многочисленные жены и наложницы Чагатая. К цветнику то Хонгор и направился.

Поздней ночью, ближе к рассвету, Бустансарай спал ровным и глубоким сном, и только одно окно, расположенное на втором ярусе над небольшим резным балконом, призывно мигало тусклым светом восковой свечи. Нукер, продолжая двигаться бесшумно, одним прыжком забрался на террасу к горящему окну и призывно постучал по стеклу тайным мотивом.

Бархатная занавеска внутри мгновенно отдернулась, как будто с той стороны только его и ждали. Щеколда с тяжелым скрипом, который резко прозвучал в царящей тишине, сдвинулась, створки окна радостно распахнулись и Хонгор мгновенно забрался внутрь комнаты через подоконник.Младшая жена Чагатая тонкая Тоген-хатун с черными как крыло ворона длинными волосами бросилась в объятья Хонгора и жарким поцелуем влепилась ему в губы, так что от порыва ветра пламя свечи задрожало и погасло. Одета она была в шелковую ночную рубашку. Поцелуй продолжался некоторое время, выждав которое нукер мягко отстранил свою любовницу.

- Как давно тебя не было мин (прим. – монг. мой) Хонгор. В одиночестве я совсем извела себя от отчаяния. Не знала, как провести время без тебя. – тихо произнесла Тоген головой прильнув к груди высокого Хонгора. – И мне, кажется, моя старшая сестра Есулун-хатун в чем-то меня подозревает. Смотрит на меня недоверчиво. Но мне все равно, потому что мое сердце занято только тобой.

- Я был очень далеко, мин хатун (прим. – монг. госпожа или жена правителя), но я всегда помнил о тебе. Посмотри, что я привез. – и Хонгор достал из-за пазухи искусное золотое ожерелье работы арабских мастеров, тускло отсвечивающее в свете полной луны. Он приложил драгоценность к груди девушки и, приобняв ее, застегнул застежку на спине. – Во всем мире не найдешь ты подобной изящной красоты.

- Я не могу больше терпеть здесь, мой господин. Здесь все либо змеи, либо жабы. И главный змей мой муж черный хан Чагатай. Хотя он скорее дракон. Славянская рабыня мне нагадала, что он скоро убьёт меня. – по щеке девушки пробежала тонкая слеза. - Давай убежим вместе отсюда. Ты рассказывал, что мир такой большой.

- Я обещал тебе хатун, и мы уйдем отсюда. Подожди немного душа моя. Скоро мы будем жить совсем в другом месте. В сказочном Багдаде или даже в западной Ромеи. Нас никогда не найдут нукеры твоего мужа, будь он хоть трижды братом великого хана Угедея. – произнес Хонгор.

- Мой муж замыслил злое против земель арабов. Я подслушала, что он хочет истребить все на своем пути до Черной земли (прим. - Египет) и никого не пожалеть. – трепетно сказала Тоген. - Ни женщин, ни детей, никого. Он черный человек с черной душой.

- Мы скоро сбежим с тобой – совсем немного времени тебе осталось терпеть твоего мужа, но нам надо приготовиться, ибо путь туда трудный и далекий. – ответил нукер, ласково поглаживая черные волосы хатун. - Ты узнала, что я просил у тебя, Тоген?

- Да мин Хонгор, ради тебя я готова на все. Даже на смерть. Я тайком, чтобы она ничего не заподозрила, расспросила Есулун, как самую старшую жену хана. Сокровища Чагатая хранятся в тайном подвале Голубого дворца. Туда не просто пробраться, ибо стерегут ее преданные мужу безмолвные кешики. – произнесла девушка. - Сам Чагатай каждый день приходит туда на час до заката, чтобы удовлетвориться видом своего всесилия и насытить разум чтением Ясы.

«Вот оно» - молнией пронеслось в глазах у Хонгора, но он заставил сердце биться ровно и более он никак не выдал свое волнение.

- Мы должны попасть туда в хранилище, мин хатун и в тот же день мы сможем бежать. Так быстро, что и северный ветер нас не нагонит. А небесный дух Тенгри сохранит нашу тайну в Великой степи.

Нукер снова привлек к себе девушку и время остановилось для их страсти.

- Расскажи мне еще про страны, в которых мы побываем, мой Хонгор. – попросила Тоген после того, как жаркое кипение любви успокоилось. - Я должна знать об этом, как можно больше, чтобы в мечтах пережить эти медленные дни.

- Далеко на юге живет особенный народ. Солнце там яркое и жгучее, как самая яростная огонь-трава (прим. – растение «ясенец», которое имеет свойство самовозгорания). В высоких зеленых деревьях, прямых как копье, там живут полчища мохнатых обезьян. Люди там не ездят на верблюдах или лошадях, ибо почитают их слишком низкими. Они по плетеной лестнице забираются на слонов – холмоподобных животных с длинным носом, называемым хоботом, подобных которым нет во всем свете, чтобы каждый день сверху вниз смотреть на красное солнце, умирающее в южном море. – рассказывал Хонгор.

- Продолжай. – мягко попросила хатун всем телом.

Ночь перетекла в рассвет и карие глаза Тоген-хатун смежились. Ей приснилось бескрайнее синие море, которого она раньше никогда не видела, и странное существо с длинном носом. Существо топало и страшно ревело, вставая на задние ноги. Потом подошло к берегу моря и зачерпнуло хоботом воду, выпрямилось и раздало бьющийся фонтан ярких брызгов.Когда Тоген проснулась Хонгора уже не было рядом, только теплый ветер колыхал тонкую голубую занавеску на фоне пробивающегося через открытое окно утреннего солнца.

Глава 11. Низовья Борисфена. Май 1235.

Широкий лиман, в слиянии двух южных рек Борисфена и Буга, был необъятен в своем просторе. Вода в нем была спокойна и лишь слегка солоновата, не то, что в беспокойном Понтийском море. Редкая волна с грязно-серым гребешком набегала на далекие песчаные берега, окаймлявшие водную гладь густо зелеными камышами и прибрежным кустарником.

С каждым погожим днем ладья дружины воеводы Ахилла на веслах поднималась вверх по широкому Борисфену и тем самым удалялась от мест цивилизованных в самую что не на есть глухую степь. И доказательством этому было то, что все меньше становилось поселений по берегам, пока те совсем не исчезли. Вскоре проплыли они мимо останков старого славянского города Олешье - такого же форпоста Руси на юге, как и родная Тьмутаракань. Только если их родной город смог прийти в себя после нашествия монгол, возродится и наполнится людьми, то Ольшье, соседствуя с беспокойными половцами, так и чернело обгорелыми остовами домов и прежних церквей по зеленому берегу Борисфена.

Воевода Ахилл на корме трижды горько перекрестился, наблюдая зрелище разрушенного славянского города, а потом подозвал Кирилла Сикинича в сторону ростра, чтобы переговорить тайком.

- Что сказал тебе префект? – скупой воевода не любил тратить слов зря.

- Сказал, что времена на юге от Киева сейчас неспокойные. – ответил Кирилл. – Лютуют степняки и грабят набегами православных.

- А когда времена спокойными были. – усмехнулся Ахилл и цепко всмотрелся вдаль, будто выглядывая угрозу. – Испокон веков на Диком поле (прим. – историческая область приазовских и причерноморских степей) так и жили христиане в постоянной тревоге. Сначала хазары здесь кочевали, за ними печенеги, теперь вот половцы. И не сказать кто из них злее будет.

- Я-то надеялся, что смута в Киеве утихнет за мое отсутствие, да куда там. – продолжил Сикинич - Воюют князья не на жизнь, а на смерть. Черниговский князь Михаил собрал сызнова рать и идет войной на Киев. Хочет выгнать оттуда князя Владимира Рюриковича и посадить на престол Изяслава, внука половецкого хана Котяна.

- Эх. Горит Русь-матушка. - Ахилл еще больше помрачнел. – Полыхает. Дробится щепками.

- Еще не все. Князь Михаил не один воюют – с родными половцами сговорился. Большая сеча под Киевом ожидается вскоре, когда войска союзников подойдут. – дополнил свой рассказ Кирилл. - И здесь на реке все может случится. Надо ухо востро держать.

- А у твоего князя Ярослава Новгородского какой интерес? – спросил воевода.

- В том его смысл, чтобы мир на земле был, да торговля процветала. У него и от латинов-меченосцев хватает угроз. Только сговорился с ними, а как опять нагрянут. С южными князьями и славян на исконной земле скоро вовсе не останется. Пустошь будет. Заходи – да забирай земли православные. – ответил Кирилл.

Ладья шла вверх по течению Борисфена стараясь избежать стремнины, где было самое быстрое течение, но и не приближаясь к берегам, опасаясь возможного нападения со стороны половецкой конницы. Дни проходили в ровном, отрепетированном тысячами взмахов движении весел, такой же длинной заунывной песне и только под вечер, когда порядком вымотанная и вспотевшая на майском солнце дружина взывала к воеводе, ладья приставала на ночлег к песчаному берегу.

В этот раз, воевода, посоветовавшись с Кириллом, выбрал пустынный безлюдный остров в разливе в сотню саженей в длину и в полста в ширину. Берег был пологий, дикий и без видимых следов человека. Деревьев здесь росло не много, были только густые заросли ивняка в которых изредка кричала незнакомая птица.

Ярослав с Астемиром до сих пор расплачивались перед воеводой за свое корсуньское опоздание и были отправлены на сбор высохшего плавняка, выброшенного на берег недавним половодьем. Скучающий Сева потянулся вслед за друзьями. Совсем не так он видел этот поход из Матарха. Дни были скучны до однообразия речных берегов, ладони окаменели от гребли, а опорная точка протерла ощутимые вмятины на жесткой ладейной скамье.

Птица монотонно ухала в ночи, словно бы сама просилась на позднюю трапезу. Друзья переглянулись – сухие и вяленые припасы взятые из дома по мере приближения к Киеву подходили к концу, то, что удалось прикупить в Корсуни было давно съедено, так что никто в матархской дружине не отказался бы от свежей дичи.

Бросили на пальцах – кому идти – как всегда самым удачливым оказался Всеволод потому, что по семейному прозвищу Ангел. Лук у него был короткий, не чета половецким или монгольским, но для охоты и этого должно было хватить. Сева, стараясь не шуметь, двинулся в заросли ивняка, цепляясь и царапаясь до крови о упругие ветки.

Сиплое уханье приближалось, становилось гульче и громче. Сева, стараясь не вспугнуть добычу, заранее натянул тугую тетиву и приготовился ждать.

«Хорошо бы – глухарь или тетерев. С них мяса больше и жирнее.» - думал Всеволод, подкрадываясь по сыпучему светлому песку.

Вдруг что-то тяжелое прыгнуло ему сзади на спину, так что он, от неожиданности, не удержался и покатился вперед. По усвоенной с детства привычке в падении Сева успел развернуться и увидеть лицо, нападавшего на него война в мохнатой шапке.

Дальше раздумывать было некогда, и Всеволод выпустил короткую стрелу, которая жадно впилась в грудь атакующего степняка. Тот, неожиданно почти улыбнулся и грохнулся сверху на Севу точно желая обнять дорогого друга. Потом нападавший замер, разливаясь красным.

Понимая, что вряд ли половец пришел один, Всеволод рывком вывернулся из-под мертвого тела и вовремя. Сразу с двух сторон на него, беззвучно летели еще две свирепые тени.

«Живым хотят взять и дружину не потревожить раньше времени» - Сева успел увернуться, так что нападавшие столкнулись и частично переплелись между собой в воздухе, запутавшись.

- Братцы, тревога. – заорал Ангел, так как никогда в жизни до этого, и бросился через заросли ивняка в ту сторону, где должна была стоять ладья, но второпях перепутал и выскочил на противоположный берег.

Издалека уже слышались крики драки, а после сабельного боя, зычно раздавал команды опомнившийся раньше всех воевода Ахилл. Сева резво припустил по песчаному берегу на громкие звуки, стараясь поспеть к вспыхнувшей схватке. Но не успел и только увидел корму дружинной ладьи, отчаливающей от берега под градом коротких половецких стрел.

Всеволод, не раздумывая, как был в одежде бросился в прохладную борисфенскую воду стараясь вплавь догнать ладью, но речное течение разительно отличалось от морского, так что Сева не сразу приноровился, а когда подстроился было уже поздно, и ладья с каждым взмахом весел удалялась от него.

Глава 12. Каракорум. Май 1235.

- Расскажи мне как ты жил прежде, до нашей встречи, Архангел. Я знаю жизнь китайскую, киданьскую, кипчакускую и монгольскую. Понаслышке знаю хорезмскую и арабскую. Но я совсем не знаю жизни западных людей Византии и Ромеи. – Елюй Чуцая любил проводить время за любезным и в то же время познавательным разговором.

— Это было совсем давно, мой господин. И я нажил после уже столько седых волос, что ту прежнюю жизнь и забыл вовсе. – отвечал Алексей Архангел - бывший басилей Византии, а ныне слуга и советник высшего монгольского сановника. - Даже и звали меня там по-другому.

- И речи монгольской ты выучился так, что уже почти и не слышно твоего варварского акцента. – сказал его превосходительство на языке южного Китая империи Сун.

- С этим я так и не смог справится. – ответил Архангел, слегка картавя, на том же диалекте.

- Не зря я выкупил тебя у старины Субэдея. - сказал Елюй Чуцая. - Хоть цена была велика, но это того стоило

- Не зря я пришел к почтенному Субэдея, тогда в день битвы монгол со славянскими князьями на реке Калке. – произнес Алексей.

- Напомни зачем ты это сделал. – попросил его превосходительство.

- Я родился очень давно и далеко отсюда. Я вырос при дворе Константинопольского басилевса и знал все премудрости той жизни. – начал свой рассказ Архангел. - Когда латинские крестоносцы убили моего отца и невесту, а меня самого лишили имени и титула, заставив скитаться в варварских землях я поклялся отомстить. И я каждый день в своей жизни я иду этой дорогой, приближая день мщения.

- И сколько лет прошло с тем самых пор? – уточнил Елюй Чуцая.

- Более трех десятков, ваше превосходительство. – ответил Алексей. - Но я помню, как вчера, тот самый день, когда мой дворец полыхал в огне и когда моя невеста кричала, а я уплывал на варяжской ладье и не мог ничего сделать с этим.

- Если кто-то сделал тебе плохо, не кидайся в бой и не спеши мстить, просто сядь на берегу реки и жди пока труп обидчика проплывет мимо. - произнес первый сановник империи. – Так сказал великий мудрец Лао-Цзы.

- Я много учился у вашего народа, но этой премудростью так и не овладел. Если ждать всю жизнь, то можно и не дождаться. – возразил Архангел.

- Почему ты выбрал нас, монгол, в качестве своих союзников, а не, допустим, арабов или тюрков? – продолжил спрашивать Елюй Чуцая.

- Я долго изучал разные способы, чтобы вернуться к себе на родину. Оценивал те и другие возможности. Примерял как одежду разные варианты. Иные народы, те же арабы, такие же как латины. Они захватят власть, все заново разрушат и захотят править сами. Монголы же другие. Вы уважаете свое слово. – ответил размышлением на вопрос Алексей. - Я подумал мы сможем договориться, и я верну себе мой город. Мою жизнь.

- Весьма необычная речь для славянского пленника. Как ты сумел убедить Субэдея тогда десять лет назад? – заинтересовался его превосходительство.

- Принеси человеку то, что ему нужно больше всего и он отдаст тебе самое ценное, что у него есть. – пояснил бывший басилевса. - Я принес Субэдею, то, что он любит свыше жизни. Победу его безупречных туменов над славянским союзом.

- И предал своих родовых князей. – укорил Алексея его превосходительство.

- Славянские князья всегда были для нас, греков, варварами. – ответил Алексей. – Они мнили себя ровней нам, древним басилевсам великой империи. Мы поддерживали их в этой мысли, даже крестили их по нашему обычаю, но при этом всегда презирали диких северян.

- Ты ведь долго жил среди них после изгнания. И даже завел семью. – возразил Елюй Чуцая.

— Это значило для меня ничтожно мало, мой господин, по сравнению с тем, что я потерял в Константинополе. – ответил Алексей.

- Допустим ты верен нам, Архангел. – сказал первый сановник. - Каков твой план?

- Мы пройдем как нож сквозь верблюжье масло, ваше превосходительство. Мои лазутчики доносят, что славянские князья сейчас усталы и раздроблены. Все даже хуже, чем десять лет назад. Они увлечены тем, что перетягивают друг у друг престолы. То киевский, то черниговский, то галицкий. И мы им поможем еще более истощить свои силы в междоусобной замятне. И те же половцы им не помогут, а побегут на запад под нашими копытами. – ответил Алексей.

- Нашими? – уточнил его превосходительство.

- Я верен вам, учитель Елюй. – склонил голову Алексей.

- А потом? – спросил сановник. - Зачем нашим туменам эти бесплодные лесные земли? На них же нельзя кочевать. Пасти отары. Что нам с ними делать?

- А потом мы двинемся еще дальше и вторгнемся в баснословно богатые земли латин-католиков, которые разграбили все золото Иерусалима и Константинополя и хранят сокровища в своих каменных замках. Они не устоят перед монгольскими туменами и не выдержат долгой осады хитрым китайским оружием. И все эти земли и богатства будет вашими. – предложил Архангел.

- Твоя месть не знает предела. Она простирается на весь континент от моря до моря. – констатировал его превосходительство.

- И даже дальше, если сможет. – с горечью подтвердил Алексей. - Они украли у меня жизнь. И должны ответить за это.

- Я понял тебя и принял к сердцу твой замысел. А чего же ты хочешь взамен? – спросил Елюй Чуцая. – Не будет ли цена слишком высока?

- Быть префектом совсем маленькой части великой монгольской империи. – честно ответил Алексей. - Вернутся в мой родной город на берегу моря на белом коне с вороной гривой и в лавровом венке на голове.

— Это будет совсем не большая плата за твои заслуги, мой верный Архангел. Осталось лишь убедить хана Угедея на Великом Курултае в верности твоего плана. И это будет непросто зная упрямство хранителя Ясы и старшего сына Чингиса Чагатая. – сказал его превосходительство.

- Ты сам предложил нам путь убеждения. И мы с Хонгором сделаем все, чтобы его воплотить. – ответил бывший басилевс.

- Месть Чагатая будет ничуть не меньше твоей. – предостерег Урт Салах. – А может быть и гораздо больше.

- И мы направим ее в то русло, какое будет выгодно нам. – предложил Алексей.

- Как ты сказал называлась твоя страна? – спросил Елюй Чуцая.

- Византия, учитель. А город Константинополь. – глаза Архангела затянула поволока, как будто он мысленно вернулся в те времена.

- Хочу сказать тебе, что если жители твоей страны также коварны, как и ты, то они не слишком уступают южным китайцам империи Сун. – сказал Елюй Чуцая поглаживая черную густую бороду. - Да будет так.

Глава 13. Киев. Апрель 1223.

Вид на Борисфен отсюда, с высокой горки раздавался воздушный, вольготный. Широкая река еще не утихла после весеннего разлива и бурлила серыми волнами, но уже отпускала свои объятия с веселого киевского Подола, как метко прозвали нижний ремесленно-торговый район в противовес верхнему княжескому.

Празднично гудели колокола со звонницы Святой Софии ласково переговариваясь с самой первой в Киеве Десятинной церковью, заложенной еще при Владимире Красно Солнышко, и Успенским собором почтенной Киево-Печерской лавры. Мстислав Романович уже десять лет как княжил на великом престоле Киевского княжества, был практически главным управителем Святой Руси, а никак не мог привыкнуть-наглядеться на бескрайние заборисфенские просторы. Настолько они радовали глаз после уютного, но тесного Смоленска, или еще пуще после скромного размерами Белгорода. Редкая птица здесь долетит до середины реки, а если и долетит, то захлебнется в небе бездонным криком.

- Ну что братья – княже! - обратился наконец он к собравшимся. – Хан Котян Сутоевич принес нам дюже дурную весть. Наступает на наш край доселе неизведанное зло. Татарские отряды аж из-за Хвалынского (прим. – славянское название Каспийского моря) моря и Рифейских гор. Сообщили мне давеча, что покорены уже народы аланов и аваров, половцев стронули с их земли и те гонят свои кибитки в нашу сторону. Пожгли греческие колонии по берегам Русского (прим. – славянское название Черного моря) моря.

- И сколько же их? Что говорят наши доглядчики? – нетерпеливо вступил галицкий князь Мстислав по прозвищу Удатный, то есть удачливый.

- Две тьмы (прим. – слав. десять тысяч) всего. – ответил, слегка шепелявя, присутствующий на княжеском собрании чернявый, бойкий несмотря на уже почтенный возраст хан Котян.

- Так, что же ты их испугался, тесть любезный. – рассмеялся Удатный в ответ на просьбу отца своей жены, половецкой княжны Марии. – Вас то вон половцев о степи во сколько раз больше гуляет. Стоило только сбор великокняжеский созывать из-за пустяков таких.

- Кланяться к вам пришел, вы как братья мне, друзья славянские. Сколько лет уже по-соседски живем. Помогать соседям надо. И ваш бог Исус об этом говорит. И одни мы справимся, да вместе ладнее будет. Хорошо бы помогли вы нам. - возразил Котян.

- Правду говорит хан половецкий. Не чужие они, половцы. Прижились они к нас, притерпелись. -Мстислав Романович, как праправнук Владимира Мономаха, а также на правах Великого кнаязя взял дело в свои руки. – Кто еще готов в походе поучаствовать? Говорите смело – здесь стеснивых нет.

Однако князья черниговские и волынские до поры отмалчивались – памятны были им еще совсем недавние усобицы, чтобы ложить своих людей за степняков, а еще хуже за князя Киевского. Каждый сам себе князь, сиречь голова. Да и не забыты были случаи, когда половцы легко меняли сторону в зависимости от того, куда ветер дул. Сегодня за одного, завтра за другого. Как деревянный птицеверт (прим. – слав. флюгер) на княжьем тереме.

Золотая палата княжеского терема погрузилась в неловкое молчание, которое прервал Даниил Волынский:

- А скажи-ка хан Котян. Как все же дело с аланами обстояло. Много разного про это люди говорят. Не было ли так, что вы с ними заодно против монгол выступили, да развернулись раньше времени?

- Брешут все, князь Даниил. Сговорились с аланами вместе стоять против монгол, да не успели мы к битве. Пока собирали да созывали мы курени, аланы дюже горячие не выдержали, да выступили без нас. Вот их монголы и размолотили, как зерно на току. – ответил половецкий хан.

- Тьфу ты. Изверги. – слышно пробормотал Мстислав Удатливый, только не понятно в чью сторону относился эпитет. То ли к монголам, то ли к половцам. То ли вообще к гордым аланам. – Решать надо, чего здесь рассиживаться.

В Золотую палату спешно вбежал сотник почтенных лет, тяжело бухнулся на колени перед киевским князем, тот подозвал его и сотник, что-то жарко зашептал на ухо Мстиславу Романовичу.

- Ишь как. – удивился князь – Ну зови.

Сотник быстрым шагом вышел из палаты и почти сразу вернулся с тремя незнакомыми степняками. Были они смутно похожи на привычных уже половцев, но чуть отличались выправкой и независимым выражением лиц, а особенно глубоко посаженных глаз.

- Послы монгольские пожаловали. - ропотом понеслось по стоявшим у стен князьям и боярам. – Только их и ждали.

Вышедший вперед монгольский посланник в запыленном дорожном халате, как после долгой верховой езды, поклонился в полтуловища собранию и не снимая малахая, гордо и скоро начал говорить на непонятном языке. Что-то было общего с диалектом того наречия, на котором разговаривали восточные кыпчаки, но даже сам хан Котян не мог понять содержание речи, кроме отдельных слов.

- Так не пойдет, мил человек. – остановил речь посла Мстислав Романович. – Приведите толмача скоро.

Еще одна волна ропота прошла по зале, кто-то выбежал вон из палаты, но переводчик так и не находилось. Монгольские послы, перетоптываясь, стали проявлять признаки нетерпения. Им было душно в дорожной одежде в погожий весенний день.

Наконец от стены, потеснив в сторону статного воеводу Ахилла Тмутараканского, вышел высокий, средних лет воин с глубокими морщинами на высоком лбу.

- Позволь, княже, молвить. Разумею я немного на языке тюрков, а он похож на этот. – произнес воин.

— Вот и ладно – будешь толмачом. – звонко хлопнул его по плечу Мстислав Удатный, так что тот закачался. – Хорошо переведешь - в дружину к себе возьму. Как зовут тебя?

- Алексеем Ангелом кличут. – отозвался воин. – Воин я дружины Тмутараканской, под предводительством славного Воислава Цареградского.

- Ничего. С Ахиллом мы как-нибудь да договоримся. – ответил галицкий князь. – У меня служба побогаче будет.

- Мы пришли сюда с миром, великий хан русский. – обрадовавший появлению толмача затараторил посол на монгольском. – От великого Чингиса, правящего империей далеко на Востоке, там, где встает заря, и от верного багатура его Субэдея, не терпящего поражений, принесли мы тебе почтение и всяческие почести.

Алексей Ангел задумался, потом переспросил что-то у посла – тот довольно закивал.

- Княже Мстислав Романович. Говорит посол, что пришли они издалека.

— Это мы знаем. По делу говори. – вмешался Мстислав Удатный.

- Пришли они издалека. – Ангел задумался и чуть погодя продолжил. – Говорят, что сила их огромная и те тьмы, которые через Кавказ перевалили, это начало только. А дальше не будет им числа, лавой конной они идут и сметут все на своем пути.

- Нам нечего с вами делить, русы. – снова заговорил посол по-монгольски. – Мы вашей земли не трогали, ни городов ваших, ни сёл ваших; не на вас пришли, но пришли по воле Тенгри на холопов и конюхов своих половцев. Вы возьмите с нами мир; коли побегут к вам, – гоните от себя и забирайте их имение; мы слышали, что и вам они наделали много зла; мы их и за это бьём.

- Хотят они дань с нас, русов, иметь. – переводил Алексей. – Ясак по-ихнему. Пересчитают они всех людей, живущих на землях, и хотят, чтобы платили за них по гривне. А иначе пожгут города, всех мужчин побьют, а женщин и детей в полон заберут.

Посол, прислушавшись, одобрительно закивал головой и продолжил свою речь перед изумленным собранием:

- Да, да. Нечего делить нам с вами, заключим договор о взаимном уважении и ударим по рукам, а потом кумысу крепкого изопьём в честь дружбы вечной. Не враги мы друг другу.

- Стой толмач. Далее и не переводить можешь. - Мстислав Удатный рывком поднялся со скамьи во весь свой немалый рост. – Стыдно нам русским князьям такие речи слушать.

Мстислав Романович был стар и не хотел воевать. Хватило ему в жизни усобиц, да и стол Великого князя был добыт не за просто так, но злая, уверенная речь послов не давала ему другого выхода. Он решил попробовать последний шанс:

- Хан Котян Сутоевич. Просвети. Тебе ведом сей язык. Правду ли перевел толмач?

- Точно перевел все. Хороший толмач. – подтвердил Хан Котян, хотя и не слова не знал на монгольском наречии. – Все правильно понял. Я так и говорил. Сначала монголы за нами придут, а завтра до вас доберутся. Сосед за соседом.

- Решено братья, княже! – опять влез Удатный так, что Мстислав Романович скривился. – Кличьте рати свой с земель. Ждем всех, и черниговских, и галицких, и волынских. К Пасхе, чтобы все были. Кто не явится ко времени – пеняйте на себя. Сбор будет на Борисфене подле острова Хортица. Черных клобуков (прим. – прославянские степные кочевники) мы тоже предупредим. Хан Котян Сутоевич – успеешь собрать кошевых со своих курений?

Хан Котян послушно закивал головой:

- Две тьмы соберу. Нет, три тьмы лучше. К концу месяца. Гривой своего самого дорогого коня клянусь. Лучших воинов соберу.

- Так и решим. – сказал Мстислав Удатный. После вытащил из ножен длинный узорный меч и одним ударом снес голову монгольскому послу, так что мохнатый малахай под дальнюю лавку закатился.

Глава 14. Киев. Май 1223.

С княжеского двора расходились в настроении приподнятом. Перешептывались - такую плотную, да слитную русскую силу соберем, что век уже не собирали со времен походов Владимира Мономаха. Все между княжествами воевали, да своих били, а сейчас повод появился встать как один под православные хоругви и с молитвенными песнопениями двинуться в степной крестовый поход за победой над язычниками во славу Христову.

Правда северяне, новгородцы, да псковитяне далеко и не успеют вовремя присоединиться к союзу, да и без них справимся. Еще и половецкая конница дюже поможет. Не подведет, ибо на их земли монголы пришли – им и степи защищать.

А то, что монгольских послов убили и трупы их цепным волкодавам бросили обгладывать, так им супостатам и надо. Будут поносить русскую землю, и ясак требовать. Славяне сами испокон веков дань вокруг собирали, даже и до Царьграда доходили с походами, а здесь степняки. Тьфу.

Довольный Хан Котян ехал верхом на пегой кобыле по Киеву, в окружении охраны из дюжины собственных кошевых (прим. кош – половецкое семейство, кошевой – глава коша). Лицо его светился улыбкой на солнце, что начищенный медный пятак. Своей цели он достиг – не в одиночку придется биться с сильными вражескими туменами, а в союзе хоть и с врагами, но переменными. Да и вся жизнь степная — это сплошная перемена. Нужно будет - хоть до самого Дуная можем откочевать. Кто-то дернул его за кожаный сапог, отвлекая от праздных раздумий. Оказался толмач русов Алексей Ангел, и это тоже хану понравилось. Котян Сутоевич дернул кожаный повод, чтобы остановить кобылу и заговорил:

— Ай, молодец. Язык монгольский как хорошо знаешь, не то, что мои кошевые. Откуда знаешь его, говори?

- Вырос я далеко за морем в Царь-городе. В гимназии там учился многим наукам и языкам.– ответил с достоинством Алексей. — Вот и пригодилось сегодня славянским князьям да тебе на пользу.

- Ай да толмач. Идем ко мне служить. – предложил хан Котян с радостным великодушием. - Сбрую дам новую кожаную, коня дам быстрого, как ветер, кибитку дам лучшую. Платить золотом так буду, что тебе и не снилось.

- Не могу Котян Сутоевич. Обещал Мстиславу Удатному, что ему служить буду теперь. – сказал Алексей. – Не оценит боюсь он моей перемены.

Народ вокруг них, остановившихся группой прямо посредине, бурлил на тесной городской улице, опоясанной прижимистыми бревенчатыми заборами. Впрочем, хорошо вооруженных половцев, узнавали и отчетливо опасались, поэтому видимого неудовольствия никто не проявлял. Только бабка юродивая принялась бранится со скуки, но и ее быстро прогнали веселые кошевые.

- Так что ты хочешь от меня за услугу свою? – спросил половецкий хан снова. – Скажи только, и я распоряжусь - все будет у тебя завтра же. Хочешь блюдо драгоценное, байковый халат или кувшин? Или половецкую княжну в жены?

- Жена есть у меня, хан Котян. – ответил Ангел, низко кланяясь признавая безмерную щедрость половецкого хана. – В дальней Тьмутаракани осталась с сыном.

- Вторая будет еще лучше первой. – улыбнулся Хан Котян. – Зря отказываешься – знаешь какие жены из половчанок.

- Нужна будет мне от тебя услуга, только чуть позже. Даже не услуга, а мелочь сущая. Придет к тебя в стойбище под Хортицей верный мой человек. Никифором Плоскиней назовется. Прими его, да не казни сразу – выслушай от меня послание. А дальше поступай как захочешь. По рукам? – предложил Алексей.

- Кошем своим клянусь. – рассмеялся Сутоевич, радуясь еще больше, что так дешево отделался. – И кошелем тоже.

Удовлетворенный ответом Алексей Ангел растворился в людском водовороте.

Глава 15. Курган Черная могила на реке Калка. 31 мая 1223.

- Дай воды напиться. – приказал Мстислав Удатный своему сотнику и тот, оскальзываясь вниз по глиняному берегу реки Калки, спустился к реке и вскоре вскарабкался вверх с полным шеломом мутной жижи. Князь принял шелом, скривился, но отпил, ибо в горле царила адская засуха, потом односложно выругался.

- Эти степняки еще трусливей твоих половцев. – повернулся, сидевший рядом на коне, князь Мстислав Черниговский к Хану Котяну. – Сколько мы уже гоним их? Вторую неделю или более. Со счета сбились. Так и до Тьмутаракани дойдем скоро, а там и за Кавказ переберемся.

Славянские князья и половецкий хан, встав на высоком берегу Калки, обозревали пространство за рекой, где в жарком мареве расплывчатым пятном маячили вдалеке тумены монгольских войск.

- Стар я стал. Война да погоня дело молодое. – в сердцах произнес Мстислав Киевский – Прикажу своей дружине разбить здесь лагерь пока. А завтра посмотрим.

— Вот и строй крепость, старый. Жди покойно осады. - усмехнулся Мстислав Удатный – А удача смелость, да напор любит. Что скажете князья Черниговский и Волынский, вдарим вместе по монголам. А половцы впереди пойдут, землю нам примнут для атаки.

Май выдался жаркий, засушливый. Дни проходили без облачка на небе, так что всем уже надоела эта бесплодная весенняя компания. Мелкие реки почти полностью пересохли, земля под ногами трескалась и крошилась. Воды было в обрез, а чистой так и не было вовсе, так что кони шатались от бессильной жажды, не то, что люди.

Готовились к скорой победе и богатым трофеям, а время проходило в почти бескровных стычках арьергарда с конными разъездами монголов. Быстрые кешики из тайных засад обильно осыпали наступающие половецкие курени залпами стрелами и тут же исчезали без следа, так что ищи ветра в поле. Славянские князья уже от безделья стали грызться между собой, что говорить о ратях, собранных со всех сторон земли русской. Смоляне бранились с галичанами, черниговские исторически делили правду с киевскими стольными, так что доходило до жестоких драк. Половцы, или кипчаки как они сами себя называли, держались своими кошами, наособицу, но и у них чувствовалось растущее недовольство. Всем хотелось домой – на родные нивы и привычные пастбища.

Пару дней назад приходили опять послы монгольские, говорил непонятное, да переводить было некому – толмач Ангел, ранее прибывший к удатной дружине, пропал куда-то. Отпустили послов с миром в этот раз, ибо никто не мог понять дерзость они несут, али еще чего.

- Ну вот и решено. Сотник, труби сбор, выступаем. – распорядился Мстислав Удатный. –Хан Котян! Ты сам во главе своих половцев пойдешь?

- Да куда мне в мои-то годы. Отправлю лучшего своего кошевого Уруна. Он моложе и быстрее меня будет. – ответил Сутоевич, под благородным предлогом уклонившись от участия в грядущей битве.

- Помолимся господу богу нашему и потом покажем язычникам, где раки на реке Калке зимуют. – удалой Мстислав Удатный презрительно посмотрел на остающегося устраивать лагерь Мстислава Киевского.

По команде, конные лавы половцев, покинули свои лагеря, окруженные кибитками, и стали постепенно сваливаться с высокого берега в степную реку, взбаламучивая копытами ее теплую воду. Калка от жары тоже пересохла, так что доходила до бедер конных половцев.

Подождав, пока все половцы пересекут переправу, вслед за ними двинулись славянские рати. Конных в них было по-менее, все больше ополченцев вооруженных топорами и даже вилами. Ратников было так много, что от золота хоругвей на ярком солнце в глазах слепило.

Внезапно, нарушая определенный порядок, двинулись в грядущую сечу войска молодого князя Даниила Волынского, тоже любившего по своей дерзости проявить отвагу. Мстислав Удатный яростно глянул на своего сотника и галицкие войска тут же устремились за реку на бескрайнее поле за Калкой.

Пыль за атакующей конницей стояла столбом, застилая горизонт, но все же с горы видно было, как половцы врубились конным строем в оборонявшиеся монгольские построения и тут же обратились, как волна откатывается от берега. Словно ожидая подхода славянских ратей, половцы раз за разом безрезультатно набрасывались на стройные монгольские ряды. Слышны были раздольные гиканья половцев и в ответ четкие, но непонятные славянскому уху, команды монгольских темников (прим. – военачальник).

Постепенно, в монгольских войсках наметилось перестроение и сквозь первые ряды пехотинцев, ощетинившихся длинными копьями и тем самым сдерживающих атаки половцев, на простор сечевого поля выскочили конные отряды легкой монгольской кавалерии.

Половцы вместо того, чтобы сдержать атакующий напор противника, мгновенно, как по команде, повернули вспять и столкнулись с стремящимися вперед славянскими ополченцами, так что кони врубались в людей создавая сильную смуту и круговороты.

А вслед за отступающими половцами в создавшуюся людскую кашу влетели с гиканьем контратакующие монголы. Небо почернело от стрел, которые, не разбирая, впивались в конных и пеших ратников. Ополчение поворотилось и сначала медленно, а потом все быстрее побежало назад, стараясь достичь реки, и укрыться за ней на горе в лагере Мстислава Киевского.

- Поворачивай. – закричал Мстислав Удатный своей дружине, и чувствуя, что его никто не слушает, сам подал пример увлекаясь из центра во фланг сечи и обратно к реке Калке.

Нужно было выстроить правильно отряд и принять бой в организованном порядке, но было уже поздно. Монгольские кешики, воспользовавшись бегством половцев, налетали и рубили в беззащитные спины славянских воинов, да так легко, как будто острый кинжал вспарывал ветхую от времени ткань.

- Назад. – безуспешно орал князь, пытаясь перекричать рев и звон бушующей битвы.

Монголы, преодолев приречное пространство и форсировав Калку, стали слета вкатываться вверх по глинистому берегу, где их встречали рати Мстислава Киевского и еще не до конца успевшая переправиться дружина Мстислава Черниговского.

Навстречу Мстиславу Удатному попался малый, но хорошо обученный отряд Ахилла, пытавший остановить бегство ополченцев. На какое- то время получилось охолонить врага, сам Мстислав Удатный даже разрубил сгоряча двоих набежавших нукеров, но монгольская конница обошла дружину с флангов взяв ее в железные клещи и, видя численное превосходство преследующих, князь рванул коня далее. В памяти осталась фигура Ахилла, отбивавшегося дюжим мечом сразу от троих конных.

Мстиславу удалось уйти от погони и уже при свете полной луны в степи, усталый и одинокий, он увидел медленно приближающихся степняков. Вечная удача изменила ему, любимая лошадь пала от монгольской стрелы, и он пеший поднял саблю, готовясь к последнему сражению. Растер ладонью пыль и пот на лбу под тяжелым шеломом. Сплюнул в ладонь и трижды перекрестился.

- Ну же. Идите на меня. – Мстислав боялся монгольского плена пуще быстрой смерти.

- Подожди князь. Умереть всегда успеешь. – шепелявый голос показался смутно знакомым.

- Чьих будете? – хрипло спросил Удатный.

- Тестя не узнал. Богатым буду, очень богатым. – в темноте наконец проявилось лицо Хана Котяна. - А я тебя по всей степи ищу. Отчаялся уже. Даниил Волынский едва на ладье спасся, а ты все бродишь кругом по степи. Пить хочешь?

Князь Мстислав благодарно принял бурдюк, в котором оказалось кислое молодое вино, опустошил его в несколько глубоких глотков и шумно перевел дух:

- Как остальные-то. Много выжило? А князья Киевские да Черниговские как? Отбились? Спаслись в крепости?

- Заперли их монголы за плохо построенным валом. Теперь будут их не торопясь выманивать, да жаждой и голодом морить. – ответил хан Котян зятю. - Кончились те князья славянские. Новые будут.

Глава 16. Курган Черная могила на реке Калка. 3 июня 1223.

- Живе будете, славяне! Не стреляйте - переговорщик я.

По вытоптанному конницей полю, со стороны монгольского стана, к земляному валу с укрепившими его на скорую руку бревнами и досками, выстроенному дружинниками князя Михаила Киевского, приближался высокий пеший человек.

- Стой, где стоишь. А то стрелу в глаз получишь. – огрызнулись со стороны новопостроенной крепости. Обещание стрелы было обманом, потом как в кожаных колчанах их за три дня осады не осталось совсем. Как и воды во всем лагере. Когда собирали из попавшихся под руку материалов вал, то о доступе к Калке не подумали, а потом и поздно стало. Грызть вяленые припасы на сухую было решительно невыносимо.

- Никифор я. Плоскиня. Из бродников заборисфенских. Договариваться пришел. – закричал посол с расстояния.

- Пропустите его. – распорядился Мстислав Киевский. – Хуже уже не будет.

Наспех сооруженные ворота распахнулись и пропустили переговорщика внутрь. Зрелище ему предстало страшное. Повсюду в лагере валялись незахороненные трупы, над которыми витали полчища жирных мух. От жары стоял дикий смрад. Раненные бредили от боли и жажды и рады были быстрее отдать богу душу. Над всем этим, высоко чертили небо стервятники в ожидании легкой добычи. И это был только третий день осады.

Княжеский шатер, находящийся в центре лагеря, был тоже потрепан и пробит несколькими монгольскими стрелами, застрявшими в холстяной ткани. Внутри было мрачно, темно и душно.

- Говори Никифор, что хотел? Можешь не торопиться – времени у нас много. – сказал, расположившийся на походном троне у дальней стены шатра киевский князь Мстислав Старый.

Рядом, кто на чем, сидели черниговский князь Мстислав Святославич с сыном и еще несколько князей помельче. Цвет земли русской собрался нынче на Черной могиле.

- Пришел я к вам не сам по себе, а от темника Субэдея, правой руки великого Чингисхана. Пришел предложить славянам мир и помощь. Жаль мне смотреть на вас и на вашу судьбу, братья православные.

- А ты не нас жалей, а себя. – зло ответил Мстислав Черниговский. – Мы то здесь еще на солнышке попечемся, а тебя дивного ногами вверх на воротах подвесим. Долго ли провисишь так. Одному богу известно.

Никифор Плоскиня смиренно сложил руки на груди, мол на все Его воля.

- Подожди Святославович. – оборвал его Мстислав Киевский. – Дай договорить послу. Убить всегда успеем. Я на то и старый, что слушать всегда любил. Может и здесь умение это выручит.

- Темник Субэдей дарует вам милость великую и предлагает вам сдачу почетную. Нечего нам здесь время терять. Половцы враги монголам, а не славяне. Выходите из ворот всей ратью оставшейся, да и будьте свободны на все три стороны, окромя монгольской. Только принесите свои мольбы за послов в Киеве убиенных. Это самое тяжкое преступление по закону монгольскому Ясе - убить послов, или обмануть доверившегося по-другому. – сказал бродник.

Князья переглянулись – предложение было слишком заманчиво, чтобы оказалось правдой. Но и просто отказаться от него не могли. Долго без воды на майском степном солнце не проживешь.

- Зачем монголам ваши лесные земли да реки. Им любы степи. Потому и подрались они с половцами, а к вам послов отправили с предложением мира добрососедского. – продолжал переговорщик.

- Чушь это. – возмутился Мстислав Черниговский – Сам я слышал, как толмач переводил, что монголы дань требовали. А Хан Котян половецкий подтвердил.

- Много ли веры толмачу тому, да хану половецкому. Попросите привести их да допросить. Может и по-другому сейчас расскажут. – ответил Никифор.

- Пропал Алексей Ангел из Тмутаракани. И Хан Котян сгинул в сече. Сейчас уже и не спросишь. – ответил Мстислав Старый. – Жаль ты тогда к нам не пришел. Все бы по-нашему пояснил, без перевода. Глядишь по-другому бы сложилось.

- Ну поздно-то лучше, чем никогда. Вот он я - и мир вам предлагаю. Насчет ясака темник Субэдей хочет лично договориться с князем киевским. Но пообещал, что большим не будет. Сносным. – весело подмигнул Плоскиня. – Соглашайтесь!

- Поклянёшься, чем, что живот нам ваш хан оставит? – спросил Мстислав Черниговский. – А то перестреляют черти монгольские, как только за вал выйдем?

- Да хоть и на евангелие Христовом принесу клятву. – ответил Никифор и широко перекрестился – Всем сдавшимся обещаю от багатура Субэдея сохранить в целости кровь вашу. Не пролить не капли. Дал он мне такое право.

- А что нам еще остается? – задал всем находящимся в шатре вопрос Мстислав Черниговский. – Сами то мы можем еще в осаде посидеть, вдруг и половцы прискачут нас высвобождать, да вот малых детей да раненых жалко. И мертвых похоронить надо. Грех это для православных без могилы оставлять.

- Говорил тебе не бери сына. – ответил ему Мстислав Киевский. – Да полно уже разглагольствовать. Вот тебе Никифор мое согласие. Передай хану Субэдею – сдаемся на милость победителей.

Глава 17. Курган Черная могила на реке Калка. 3 июня 1223.

В ранних июньских сумерках из ворот новоявленной крепости потянулась печальная процессия. Впереди ехали на потрепанных и понурых скакунах два князя – два Мстислава. Киевский и Черниговский. Вслед за ними двигались младшие киевские князи - Александр Дубровицкий и Андрей Туровский. Начала выходить скорбная дружина неся на носилках стонущих раненых. Кто-то едва слышно молился.

Со стороны монгольского стана не торопясь, понимая, что поверженному врагу некуда деться, выдвинулись конные кешики с луками на перевес. Темник монгол Теша, кинул команду, и монгольская конница выстроилась в две цепи, беря колонну медленно бредущих славян в узкий коридор.

Как и договорились ранее, оружие осталось только у князей. Остальные дружинники бросили мечи и сабли в кучу внутри земляного вала и сейчас были беззащитны. Они сгибали плечи ожидая ударов со стороны монгол, но те были бесстрастно незыблемы.

Наконец голова процессии достигла монгольский ставки, где ее уже ждал сам Субэдей, а рядом с ним, чуть позади стояли уже знакомые толмач Алексей Ангел и бродник Никифор Плоскиня.

- Ты как здесь? – удивленно спросил Мстислав Киевский переводчика. – Полонили тебя? Давно?

Ангел не ответил, зато гортанно заговорил Субэдей.

- Мы монголы предлагали вам мир! Но вы отвергли его, убив наших послов. По нашему закону Ясе за это полагается смерть. Вы доверились половцам, но и они предали вас. Вот честная цена вашей дружбе.

Над степью царило молчание, лишь ветер мягко шевелил травы и волосы. Перевод Ангела звучал глухо и тихо, как приговор.

- Скажи ему Ангел, что не хотели мы убивать послов. Погорячились мы – с кем не бывает. Молим о пощаде. – ответил Мстислав Черниговский.

- Не думаю, что это поможет. - ответил спокойно Ангел. – Для монголов закон Ясы, как для нас христиан Святое писание.

- Ты же сам там был – помнишь, как послы нас оскорбили. Сделай что-нибудь. – попросил Мстислав Киевский.

Ангел начал переводить Субэдею:

- Неразумные вожди русов были самоуверенны и думали, что легко побьют твое войско. Потому и убили послов. О чем сожалеют и просят о пощаде.

- А теперь они не столь самоуверенны? – спросил темник Субэдей. – После того как мы заполнили Калку телами их воинов.

Алексей промолчал и Субэдей продолжил:

- Мы выиграли уже много битв на пути сюда. Я выиграл. Мы били грузин и идельгизидов (прим. – тюркская династия на территории современного Азербайджана), взяли осадой Ардебиль (прим. – древний город на берегу Каспийского моря). Мои тумены были усталы, и мы не хотели сражаться с вами. Просили лишь отдать наших врагов половцев. Стоило ли оно того? Чего вы добились?

- Здесь в этих землях каждый князь воюет сам за себя, многоуважаемый Субэдей. – ответил толмач. – И отвечает тоже.

- И при этом войск у врага было в три раза больше и будь они все заодно у нас не было бы и шанса. – обратился багатур к толмачу. - По Ясе лжецы тоже подлежат смерти, но я пощажу тебя и даже награжу за службу. Если бы ты не принес предложение от половецкого хана, возможно бы мне, а не им сейчас бы пришлось готовиться к смерти.

- Я всего лишь передал тебе послание от хана Котяна. Это очень мало для твоей награды. – Алексей Ангел низко поклонился.

- С предложением его предательства против моего обещания после битвы повернуть свои тумены и не двигаться дальше в половецкие земли. Недорогая цена для победы. – полководец Субэдей был очень доволен.

Низкие свинцовые тучи наползали с юга. Скоро должен был начаться июньский ливень. Славянские князья молча ждали своей судьбы, не понимая ни слова в диалоге Субэдея и Ангела.

- Осмотрите пленных. – распорядился Субэдей. – Раненых добейте, тех кто будет сопротивляться тоже. Остальных напоите и выстройте в колонны. Путь до Монголии не близок.

- Никифор. Напомни хану, что он обещал нас в живых оставить. – взмолил Мстислав Киевский. - Такой был уговор. Ты же на евангелии клялся.

- Что говорит этот варвар? – спросил Субэдей у Ангела.

- Он очень хочет жить. – ответил толмач. – Молит сохранить живот ему и его людям.

— Это недостойно для мужчины, особенно если он багатур-каган. Мужчина должен уметь признать чужую победу и при этом умереть с честью. Если нет, то он не мужчина. Я покорил сто народов и выиграл сто битв. Я видел смерти столько сколько не увидеть смертному. Судьбе надо смотреть в глаза и не роптать. – сказал строго Субэдей. – Что посулили им за сдачу в плен?

- Никифор пообещал князьям, что они не прольют крови. – ответил Ангел.

- Ну что же. Это будет большая щедрость с моей стороны. Будем же благодарными Тенгри в честь этой победы и окончания Западного похода. – сказал полководец. – Вяжите их и накрывайте столы для празднования.

Несколько дюжих багатуров под руки подхватили слабо сопротивляющихся князей и поволокли их в сторону ханского шатра.

- Ангел. Ангел. – в отчаянии кричал Мстислав Черниговский. – Что они хотят с нами сделать?

- По монгольской традиции, смерть без пролития крови считается почетной. Багатур Субэдей не нарушит своего слова. – ответил Алексей.

Возле ханского шатра связанных князей кинули на землю, сверху накрыли свежевыструганными досками, так что кости лежащих под ними захрипели.

- Будем же пировать над телами наших врагов во славу духа неба Тенгри и великого Чингисхана. – закричал Субэдей, вознося слова к небу и первый вступая на помост. За ним взошли остальные багатуры.

Скоро пошел дождь, который через доски стекал по мертвым лицам раздавленных князей.

Глава 18. Каракорум. Июнь 1235.

Прошел уже месяц после того, как сыновья и внуки Чингисхана, входящие в Алтын уруг, собрались в столицу монгольской империи Каракорум решать ее дальнейшую судьбу, а сам курултай так и начинался. Великий хан Угедей вместо того, чтобы заняться государственными делами, проводил это время в широких пирах и загонной охоте.

Большой дворец Угедея Тумэн-Амгалан был отлично приспособлен для первого, а для второго существовали обширные охотничьи угодья к югу от столицы со специально завезенными разнообразными животными и дивными птицами со всех концов великой империи.

Сегодня был день праздного удовлетворения после удачно проведенной охоты, так что хан Угедей, развалив свое необъятное от чревоугодия тело на парчовых подушках, отдыхал посреди тронного зала в компании своего первого сановника Елюй Чуцая, под сенью огромного серебряного древа.

- Скажи мне Елюй. Что мне лучше выпить сегодня? Что угодно моей душе? – спросил хан небрежно. – Ты лучше всех знаешь мои прихоти.

Первый сановник зажмурился и на память продекламировал:

«Как много в мире гадости и смрада

Прикрыл свой нос я рукавом халата

И лишь вино все тоже, что и прежде

Ничуть не потеряло аромата.»

- Кто написал это? Хорошие слова. Запомни их для меня. – попросил Угедей.

- Китайский багатур Синь Цицзи, мой хан. – ответил его превосходительство.

- И чтобы немедля привели этого багатура ко мне. Я щедро вознагражу его и сделаю придворным поэтом. – щедро распорядился великий хан.

- Он был темником в одном из дальних княжеств китайских империи Южная Сун. Его отравили три десятка лет назад, мой повелитель, когда он ехал на прием к своему императору. - скорбно сказал Елюй.

- Тогда распорядись вылить кувшин лучшего вина на его почетную могилу. Достойный багатур и поэт заслужил это. – сказал повелевающе Угедей.

Его превосходительство Елюй Чуцая незаметно для хана взмахнул рукой и из бронзовой трубы стоящего на дереве крылатого ангела раздался мелодичный звук, призывающий к началу праздничного винопития.

Само серебряное дерево было весьма искусно устроено парижским мастером Гильомом Буше. Стояло оно на четырех могучих серебряных львах. Кумыс, мед, рисовое пиво и вино подымались по металлическому стволу до его вершины и лились сквозь отверстый зев двух вызолоченных драконов в большие хрустальные сосуды.

- Не ты ли говорил мне Елюй, что в воздержанности главная добродетель? – удивил хан, своей памятью.

- Я, Великий хан. Но все в мире относительно. – ответил первый сановник. – Сегодня так, а завтра наоборот. Бедняку полезно воздержание, а хану чревоугодие. Так распорядились боги.

- Не юли, Елюй. – захмелевшей улыбкой ответил Угедей. – Иначе прикажу объявить охоту на тебя в следующий раз, как на вчерашнюю лань.

- И кто же будет читать тебе стихи, мой господин. – ответил сановник. – Только о тебе моя забота. Если хочешь ты пить – пей, если захочешь иного, только скажи.

- А что мне еще хотеть? – удивился Угедей. – Весь этот мир мой. Все женщины мне жены, все мужчины или верные багатуры, или покорные рабы. Нет никого, кто бы рискнул противоречить мне и, чтобы он остался жив в следующую минуту.

- Все так мой повелитель. – ответил сановник, почтительно сгибаясь в земном поклоне. – Наверное есть только одно, что не в силах человеческих, даже таких беспредельных как твои.

- Что же это? – нахмурился великий хан.

- Сделать бывшее не бывшим, а мертвых сделать живыми. Это по силам только духам неба. – ответил его превосходительство.

- Да ты прав Елюй. Где вы, мои братья - старший Джучи и малый Толуй. В каких небесных обителях гостите вы сейчас. – мгновенно пригорюнился пьяный Угедей. – Как мы охотились раньше. Как мы в детстве на дворе отца играли с вами в ножички.

Елюй Чуцая поспешил наполнить резной ханский кубок сладким медом и Угедей тяжело выпил его.

- Младший Чагатай никогда не любил старшего Джучи. Завидовал страшно. И все почему. Он всегда сам хотел быть первенцем Чингиса и править серебряной империей. Нашептывал постоянно отцу, что Джу не его сын, а зачат во время плена нашей матери Борте у меркитов. У Чингиса болело сердце, когда он вспоминал эту старую историю. – рассказал Угедей. – Может поэтому и умер рано.

- А так ли это было на самом деле? – спросил сановник осторожно.

- Я мал еще был, но уже тогда рабыни по углам шептались. Прадед Чингиса Хабул-хан давным-давно покорил племя меркитов, но после его смерти они освободились от рабства и затаили кровную месть на наш род Борджигинов. Да еще дед Есугей не подвел - увел у меркитов уже сосватанную бабку Оэлун. Те и решили отомстить той же монетой. Пока Темуджин был в дальних кочевьях, меркитский бек Чильгир выкрал нашу мать Бортэ и насильно взял ее в жены. Темуджин не смирился и со своим андой (прим. – кровный брат) Джамухой собрал войско, только на это ушло много времени. Больше года даже. Когда отец отбил мать – та была уже брюхатой. Чингис распорядился убивать тех, кто передавал эту историю, но нельзя убить сами слухи.

- А что же меркиты? – спросил Елюй Чуцая.

- Отец сделался беспощадным именно тогда. Сердце закаменело. Он приказал вырезать всех меркитов, кто был выше колеса телеги. Только немногие дети схоронились у родственников в других племенах в степи. – ответил Угедей.

— Очень скорбная история, мой хан. – его превосходительство почтительно замолчал.

- Черный Чага, мой старший брат, всегда презрительно называл Джу ханом меркитского плена. Как они дрались в детстве, чуть до убийства не доходило. Только сам Чингис мог их растащить. И оба мне старшие братья. Один жив, а другой странствует в царстве теней. Я всегда любил Джу больше. Он был добрее черного Чагатая. – допил свою чашу Угедей и вылил остатки на мраморный пол в память о брате.

- Однако именно Чагатая великий Чингисхан назначил хранителем Ясы. – возразил Елюй.

— Это еще одна история. Ты был тогда при дворе? – спросил Угедей протягивая Елюю пустой кубок. Тот незамедлительно наполнил его крепким кумысом и вернул хану.

- На малом совете перед хорезмским походом, решено было выбрать наследника империи, на случай если с отцом что-нибудь случится. Все шло к тому, что первенец Джучи и будет назван наследником. Однако Чагу будто пчела ужалила. Он начал кричать при всех, что Джучи не сын Чингиса вовсе, а меркитский ублюдок. Джучи тоже вскипел и, не обращая внимания на запрет отца, набросился на Чагатая. В итоге я оттаскивал Джу, а Толуй Чагу. Отец пришел в такое негодование, что немедля выгнал всех из дворца. На ханском дворе потом неделю муха боялась пролететь.

- Я слышал об этом. Но сам не присутствовал. – сказал Елюй.

- Куда уж тебе. – махнул рукой Угедей. – Наливай еще, да больше лей. В память о моих покойных братьях Джучи и Толуе.

Великий хан опрокинул очередной кубок и продолжил заплетающимся голосом.

- Через неделю отец призвал меня и самого младшего сына Толуя. Сказал, что если старшие братья не могут ладить между собой, то, как они будут править империей. Наследником он назвал меня – не было и права отказаться. А Толуй был назначен регентом, чтобы помочь мне воцариться после смерти отца. Джучи, конечно, обиделся по-черному и сразу уехал в свой улус. А Чагатаю досталось быть хранителем Ясы, чтобы его духи живым на небо забрали. Джу так и не простил меня. – Угедей осоловело покосился на Елюя. – Так что ты хотел сказать?

- Мастер, сделавший серебряное дерево, рассказал мне по секрету, что на западе в дальнем царстве есть шаманы, которые могут вызывать к жизни мертвых людей. Рассказывают про одного, который сумел и друга своего воскресить, и сам после смерти ожил. – ответил его превосходительство.

- Призови его немедля. – возбудился Угедей. - Чтобы завтра были здесь. Надо срочно оживить Джу и Толуя.

- Этот народ живет очень далеко, возле западного моря. Он еще не подчиняется монголам, мой хан. – объяснил Елюй Чуцая.

- Надо, чтобы завтра. – порывался встать Угедей, потом тяжело осел на смятую подушку - Чтобы завтра подчинялся. Завтра чтобы. Скажи Субэдею.

Великий хан вздрогнул всем телом и пьяно захрапел. Убедившись, что сон Угедея крепок, Елюй Чуцая бесшумно вышел из тронного зала.

Глава 19. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

Уставший Всеволода под жарким и неумолимым солнцем третий день шел правым берегом Борисфена в надежде догнать ладью воеводы Ахилла. Не должны же бросить его родные дружинники - дождутся в тихой спокойной заводи, обнимут, накормят. На это только и была надежда.

По пути встречались ему изредка кострища от недавно и давно покинутых половецких стойбищ. Один раз на горизонте он увидел несколько конных и, не разбираясь в местных кочевниках, предпочел пересидеть, не высовываясь, в небольшом укромном овраге.

Есть было решительно нечего. В кармане кафтана завалялось несколько старых сухарей, размокших во время плавания, но их хватило только до вечера первого дня. Отчаявшийся Всеволод кинжалом, который чудом не выскользнул в реке, вырубил себе небольшую крепкую острогу из орешника, надеясь на удачную рыбалку.

К вечеру, найдя тихий и глубокий омут с блестящей на солнце рыбой, Сева попробовал было набить добычи, но то ли умение он истратил за время, пройденное с отрочества, то ли речные повадки отличались от привычных морских, но улова не получилось. Только зря намок в воде и время потратил. Вечерами холодало, поэтому ночь Всеволод провел с дрожащими от холода зубами.

Степь уже вовсю весело колосилась в преддверии неизбежного лета. Разбегалась мелкими сиреневыми цветами сон-трава. Колосились колокольчики и шалфей. Ранние летние травы рассыпали свои цветы, которые Сева от сводившего живот голода пробовал было жевать, но горько сплевывал и оттого становилось только хуже.

В воздухе чувствовалось приближение чего-то необычного, тревожного. Небо быстро начало темнеть и стало ясно - наступает гроза. Уже первые порывы ветра донеслись издалека с небосвода, подхватили по земле шары перекати-поля. Вся живность степи, птицы и пресмыкающиеся, пришла в движение в поисках убежища от непогоды.

Всеволод тоже мгновенно поддался общему инстинкту самосохранения. С одной стороны промокнуть ему было не привыкать, но с другой – оказаться в голом поле без крыши над головой под стрелами деда Перуна так себе перспектива.

Увидев далеко впереди одинокий раскидистый дуб, Сева споро припустил по направлению к нему. Бегал он с отрочества быстро, так что успел влететь под покров богатой кроны за мгновения до того, как первые капли упали на землю.

Всеволод перевел дыхание и осмотрелся. Вокруг приютившего его дерева на некотором отдалении расположился ряд ровных каменных столбов, которые оказались рукотворными изваяниями размером от совсем небольших с аршин до нескольких саженей в высоту. Встречались здесь и старые скифские памятники витязей с плоскими лицами, свисающими усами и по-боевому заплетенными косами. И половецкие женские образы со скрещенными руками, держащими плачущего младенца или бьющуюся птицу. И даже присутствовала старуха в угрюмом платке, высеченная прямыми жесткими рубцами из черного, как смоль известняка.

Сева осознал, что пережидать грозу он собрался в не самом подходящем для этого месте – древнем капище живущих здесь испокон веков степняков. Сколько из здесь было торя дорогу с востока на запад. Скифы, сарматы, гунны проходили здесь, сменяя эпоху за эпохой, и каждый народ оставлял свое в память о предках, почивших в этом диком краю.

Внезапно черное небо рассекла перуновым трезубцем яркая молния, устремившаяся прямиком в одинокое дерево и поразившая его точно в верхушку, да так что та затрещала и загорелась. За зарницей рокотом накатил тугой гул, больно заполнивший перепонки. С вспыхнувшего дуба взвилась и закружила в разреженном воздухе стая мертвенно черных ворон.

С пронзительным карканьем птицы делало круг за кругом наверху все убыстряя свой полёт, так что в голове Севы тоже завертелось и он, теряя сознание, осел, припав к ребристой коре священного дерева.

Очнулся он уже в голубоватых сумерках, и не сразу осознал, где находится. Всеволод приподнялся на локтях и щурясь пригляделся. Вместо каменных изваяний, которые половцы называли баба (прим. – тюрк. дед, старик), мерещились смутно знакомые колышущиеся фигуры.

Парень поднялся и подошел ближе к образам, чуть остерегаясь. Первым попался ему навстречу его отец, только сильно постаревший за прошедшие годы. Он был в длинном кафтане непонятного кроя вышитым цветными искусными птицами. Длинные седые волосы были заплетены на затылке в тугой пучок. Морщины на лбу стали еще глубже и были похожи на сабельные шрамы.

Сева, закричав от радости, бросился вперед, чтобы обнять давно потерянного родителя, но непонятная сила отбросила его назад, да так что в голове зазвенело. Алексей Ангел, будто не замечая сына, с указкой в руках водил по чему-то невидимому и плоскому. Он говорил, но голоса его слышно не было.

Всеволод в который раз уже за длинный день встал на ноги, и чуть хромая на правое, ушибленное при падении колено пошел дальше по мистическому кругу.

А вот мать его совсем не изменилась. Как была молодой красавицей, со светлыми вьющимися волосами, так и осталась. В последний раз видел ее Сева в Матархе, когда она закрывала плотную створку погреба над ним, а совсем рядом свистели монгольские стрелы. После схлынувшего нашествия ее не нашли – видимо полонили дикие степняки, да увели с собой славянскую рабыню.

— Вот и свиделись, мама. – горькая слеза пробежала по щеке Севы, но обнять смеющуюся фигуру он не попытался. Только смотрел с кривой, перекосившей грязное лицо улыбкой.

Далее стоял пожилой, богато одетый мужчина с драгоценной короной на голове и императорским жезлом в правой руке. Был он не зряч и на высоких скулах его виднелись следы от ослепляющего ожога. Дед был гневлив, он что-то отчетливо кричал и грозил скипетром в пустоту. Всеволод его не узнал.

Зато узнал бабку по матери, старую Матрену, которая всегда привечала смазливого и хулиганистого юнца. Приносила ему золотой петушок или горбушку, щедро посыпанную солью. Умерла она давно, еще до монгольского набега, но в памяти застыла именно такой.

Сева умиленно смотрел на нее, вспоминая ее странное оканье, да вечные пословицы- скороговорки. Упокоена она была на зеленых склонах покатой горы вблизи Матарха.

Всеволод был даже и заинтригован, что он увидит следом, столь невероятным казалось ему это капище живых и почивших родственников. Может кого еще ему предстоит узнать.

Дальше ждал его воевода Ахилл. Был он точь-в-точь как несколько дней назад на ладье, только в кольчуге его меж плотных металлических чешуек, застряла половецкая стрела с серым оперением, да щеку пересек свежий шрам. Воевода тяжело отбивался от невидимых нападавших, которых похоже было несколько. Не слыша, по движению губ можно было разобрать старинный варяжский рык. Сзади полоснула его сабля и Ахилл завалился навзничь вперед.

Сева закричал, бросаясь на помощь, и проснулся.

Глава 20. Каракорум. Июнь 1235.

Центральный базар в Каракоруме находился внутри Сарацинского квартала и торговали на нем абсолютно всем без исключения, но преимущественно тем, что привозилось купцами из сердца арабского востока – далекого Багдада. Здесь всегда, и днем, и ночью, бередил воображение плотный аромат южных специй, горы которых возвышались из переполненных джутовых тюков, расположенных у покатых глиняных прилавков. Зира, куркума, шафран благоухали так, что слышно было на несколько кварталов вокруг. Торговля шла бойко, азартно, и редкий прохожий мог протиснуться между узких рядов, ничего не прикупив себе по дороге.

Несмотря на всю нарочитую строгость нукеров Чагатая, блюдущего законы Ясы и отвечающего за порядок в империи, центральный базар был чуть ли не единственным местом в Карокоруме, где царил веселый хаос и людное разноголосие.

С частой периодичностью Чагатай приходил к брату Угедею с предложением сравнять с землей этой проклятое место, как прибежище злых и непокорных духов, но великий хан неизменно переводил свой взгляд на первого сановника Елюй Чуцая. Его превосходительство скромно бороздил пальцем в своих записных свитках и приводил неопровержимые цифры доходов, получаемых за счет бурлящей торговли. Хранитель Ясы Чагатай, вздымал руки к потолку тронного зала в бессильной злости, проклинал в сердцах первого сановника и уходил ни с чем.

Сегодня на базаре было полнолюднее обычного – по всему столичному Карокоруму пронесся слух, что давеча в город пришел большой караван из Багдада, так что со всех сторон на торговую площадь хлынули потоки будущих покупателей и обычных зевак.

Нукер Хонгор расположился чуть в стороне от царившего хаоса, облокотясь локтем на пыльный бесхозный прилавок и лузгая в кулак жареные семечки. Этой вредной привычке он был обязан западному походу, когда во главе с Субэдеем они покорили кавказские и славянские племена вплоть до самого Борисфена. Столько лет, прошло, а злая привычка осталась.

Хонгор светился абсолютной безмятежностью, словно бы его совсем не интересовали торговые пустяки, но при этом он внимательно наискось оглядывал проходящих мимо поджидая кого-то.

Это была женщина, очевидно славянка с длинными волосами, которые выбивались из-под бокке (прим. – высокая монгольская шапка), отороченной соболиным мехом. Китайская расписная вышивка на традиционном халате, свидетельствовала о ее придворном статусе, возможно рабыни-служанки при одной из младших жен хана. В руках она держала плетеную корзину, со дна которой под только что купленными товарами и свертками соблазнительно выглядывал угол узорного кошеля.

Рядом с приценивающейся к покупкам женщиной цепкий взгляд Хонгора мгновено выхватил нескольких базарных беспризорников, которые старались неприметно следовать за ней. Впрочем, им, можно было особо и не таиться - мало ли кто бродит в царящей суматохе восточного базара. Хонгор резко оттолкнулся от прилавка, так что тот покачнулся, и тоже двинулся сквозь толпу вслед за беспечной служанкой и юркими карманниками.

Он успел нагнать их ровно в тот момент, когда рука одного из мальчишек просунулась сверху в полную корзину в поисках легкой добычи. Хонгор незаметно сжал руку парня в районе локтя, несильно, но болезненно защемив тому нерв. Вор тонко вскрикнул и не нашел ничего лучшего, как броситься в толпу, теряясь. Вслед за ним в рассыпную бросились и остальные его сотоварищи.

От внезапного вскрика, женщина испуганно вздрогнула, обернулась и озабоченно полезла проверять в свою корзину наличие кошеля. Того естественно не было на месте. Она стала отчаянно и беспомощно смотреть по сторонам и в ноги прохожим, пытаясь обнаружить несчастную пропажу.

- Ты чуть не потеряла его. – Хонгор галантно протянул кошель, украшенный арабской вязью, растерянной служанке.

- Да, это мой. Вернее, принадлежит моей хозяйки. Благодарю вас багатур. – ответила служанка, склоняясь в низком поклоне – Я уже и не знала, что мне делать? Если бы я пришла к своей госпоже с этой пропажей она бы точно выпорола меня. А скорее бы это сделала ее старшая сестра.

- Помни - на восточном базаре бывает не безопасно. Позволь мне проводить тебя. – деловито предложил Хонгор. – Помогать слабым долг достойного багатура, так написано в законе Ясы.

- Я безмерно благодарная вам, достопочтимый хун (прим. - монг.мужчина). Но я должна предупредить, что я всего лишь бедная рабыня. Ваша высокая честь может быть оскорблена особым вниманием ко мне. – скромно ответила женщина, стеснительно пряча свой взгляд.

- Я думаю моя честь переживет эту мелкую неприятность. Да и мое присутствие отпугнет возможных посягателей на твой драгоценный покой. – ответил беззаботно Хонгор. – Как зовут тебя служанка?

- Марфой, достопочтимый багатур. – и женщина снова склонилась в нерешительном поклоне.

- Я помогу тебе Марфа доставить в целости твои покупки до дома твоей милейшей госпожи. Как ты сказала ее зовут? – спросил нукер у рабыни.

- Тоген-хатун. Это жена самого хана Чагатая, верховного хранителя Ясы и младшая сестра строгой Есулун-хатун. – сказала Марфа с трепетом.

- Так мы направляемся в Голубой дворец. А почему же Тоген-хатун направила свою рабыню за покупками, а не попросила своего мужа. Хану Чагатаю бы все принесли скоро и даром. – удивился Хонгор.

- Хранитель Ясы не терпит восточной торговли и запретил во дворце даже говорить об этом. Поэтому Тоген-хатун направила меня тайно купить специй и пряностей, которые она так любит. – раскрыла секрет своей госпожи служанка.

За этим незатейливым разговором, они выбрались из шумной базарной толпы и двинулись вверх по мостовой, мощенной ровным булыжником в сторону района придворных дворцов.

- Только хочу предупредить - вам нельзя будет подходить близко к Голубому дворцу. Если нас увидят вместе, то меня накажут, а вам, почтенный хун, могут отрубить правую руку. Или даже голову. – предупредила нукера Марфа.

- И рука и голова мне еще пригодятся. Давай сделаем так. Передай твоей госпоже подарок в честь моего почтения к ее великому мужу. Возьми этот мешочек с багдадским барбарисом, такой не найдешь на местном рынке, и передай его Тоген-хатун. – Хонгор вынул из-за пазухи небольшой сверток и положил сверху в корзину Марфы.

- Моя благодарность вам безмерна, достопочтимый багатур. - сказал рабыня и поспешила удалится вперед по знакомой улице.

А в это время неудачливый малолетний воришка, растирая ушибленный локоть, подошел к слепому нищему, сидящему прямо на мостовой в дальнем углу базара, кинул ему в шапку мелкий медяк и присел рядом на корточки что-то нашептывая тому на ухо.

Попрошайка выслушал юного вора внимательно и подождав, когда мальчишка отойдет, собрал свои пожитки и двинулся переулком в сторону арабского квартала.

…

- Где ты была так долго? – требовательно топнула ножкой в изящном монгольском сапоге покрасневшая от нетерпения Тоген-хатун. – Ты купила все что я тебя просила? Надеюсь, никто не увидел тебя на базаре?

- Все купила, моя госпожа, но... – запнулась Марфа, не зная как лучше объяснить случившееся.

- Что, но? Говори немедля? – пуще разгневалась юная Тоген. – Я так и знала, что тебя увидят доглядчики моего мужа. Ух, не избежать тебе порки.

- Не совсем так. Мне помогли донести покупки до голубого дворца. – Марфа не хотела говорить про пропажу кошелька и думала, как можно без этой части рассказать про помощь незнакомого багатура.

- Кто помог? Зачем? – младшая жена Чагатая, удивленно вскинула тонкие брови. – Ты сама не можешь донести корзину без чужой помощи? Тогда какая из тебя служанка?

- Один монгольский багатур помог мне, чтобы обезопасить ваши покупки от базарных воришек. – нашла наконец выход служанка.

- Как его звали? Опиши мне его? – заинтересовалась Тоген-хатун.

- Он не назвал своего имени, но это был настоящий монгол. Высокий, статный, с черными волосами и коротко стриженной бородой. – обрисовала сопровождавшего ее нукера Марфа.

— Это мог быть Хонгор. Точно он. – пробормотала про себя Тоген-хатун. – Багатур что-то говорил тебе про меня?

- Он передал вам в дар багдадский барбарис в знак почтения к вашему мужу, моя госпожа. – безропотно доложила служанка своей хозяйке.

- Где он, этот подарок? – тут же взвилась молодая хатун.

Марфа вынула со дна корзины маленький сверток и Тоген-хатун не дожидаясь вырвала его из рук рабыни:

- Ты можешь быть свободна сегодня. Ступай. – приказала Тоген. - Хотя нет – возможно то понадобишься еще, но позже.

Оставшись одна, младшая жена Чагатая нетерпеливо разорвала рисовую бумагу, обнаружив внутри вместе с душистыми пряностями записку с иероглифами написанными по киданьски (прим. кидани - кочевые древнемонгольские племена):

«Моя любимая, хатун. Вот и настал день, когда ты сможешь быть свободной. Мы сможем быть. Но нам нужны будут деньги для побега. Вечером ты должна оказаться вместе с твоим мужем в его тайной сокровищнице и подсыпать ему в питие сон-травы. Я тоже буду там с тобой, но позже. Не могу дождаться нашей встречи. Твой Хонгор.»

Тоген-хатун закружилась в радостном предвкушении. Наконец-то она вырвется из голубую клетки этого черного старика, который даже не замечает ее красоты, и сможет разделить счастье с любимым. И пусть для этого нужно совершить малое преступление - ради светлого будущего она была готова на все.

Младшая жена Чагатая выбежала в анфиладу цветника и быстро направилась в сторону покоев ее сестры Есулун. Подойдя к двери, Тоген скромно постучала и не дождавшись ответа вошла внутрь.

Старшей жене Чагатая Есулун-хатун не здоровилось. Она зеленая лежала на постели в тяжелом изнеможении. Крупный пот выступал на ее постаревшем лице. Толи вчера она переела жареной конины, толи просто женское здоровье с возрастом стало давать сбои, но голова у нее кружилась, а желудок был тяжел, как поклажа старого верблюда.

А ей сегодня нужно было еще прислуживать любимому мужу на его вечерней трапезе. Это было установлено сложившимся укладом, а Чагатай так любил порядок, что сразу свирепел, когда что-то отклонялось от его степенного хода. Мог и выпороть легко, что не раз бывало с другими женами.

- Что тебе надо, младшая сестра. Ты не видишь, что я больна. – раздражительно сказала Есулун-хатун при виде радостной Тоген. – Я никого не хочу видеть.

- Я пришла помочь тебе, моя госпожа. Славянская рабыня принесла мне травы, которые помогают от любой хвори. Говорят и мужское здоровье улучшают. Выпей завар вместе с достопочтимым мужем Чагатаем. - Тоген-хатун еще не придумала предлог как оказаться вечером в хранилище, но задачу можно было решать по частям.

- Какое еще мужское здоровье. Мне нужно вечером быть на трапезе, а я встать не могу. – возмутилась Есулун и попыталась подняться, но тут же без сил повалилась обратно.

- Если хочешь я могу прислуживать вечером нашему мужу вместо тебя. – легкое озарение коснулось Тоген. – Я знаю правила придворного этикета и Чагатай будет доволен мной. То есть нами.

- Ты? Прислуживать? – удивилась Есулун, поскольку раньше ее сестра не проявляла желания бывать на дворцовых трапезе. – Может быть ты и права. Ты сможешь заменить меня сегодня.

- Да, да, конечно. – обрадовалась юная Тоген. – Все будет хорошо, и ты сможешь спокойно болеть и не волноваться, моя сестра.

- Только приведи себя в порядок, выглядишь как немытая рабыня. Собери волосы на хорезмский манер, Чагатай любит это. И одень твое лучшее платье. Лучше то, серое, которое я тебе подарила. – научала старшая жена.

- Не беспокойся моя сестра. Наш муж будет доволен мной. – ответила легкая Тоген.

Есулун-хатун еще раз подозрительно взглянула на свою радующуюся сестру – не хочет ли она отбить у нее высокий статус любимой жены Чагатая. Потом махнула рукой, что уж сейчас делать в этой безвыходной ситуации. Лучше рискнуть так, чем вызвать на себя гнев хранителя Ясы.

- И запомни - Чагатай на дух не переносит кумыс. И не говори при нем про ислам и мусульман – он их тоже не выносит. Наливай ему, что он попросит, но только подходи справа и держи голову почтительно. Все поняла? – уточнила Есулун.

Тоген-хатун быстро утвердительно закивала и, не дожидаясь следующих поучений, выбежала из покоев, а ее старшая сестра болезненно отвалилась на шелковые подушки.

Глава 21. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

Это был тягучий кошмар. Мрачный, тянущийся морок. Всеволод выплывал из него долго, но как только ему удавалось приблизиться к краю, в ответ его захлёстывало еще более высокой и плотной волной. Белые облака в голубых небесах колыхались точно бунчуки (прим. – древко с привязанным хвостом коня) на ветру. Перед глазами появилась громадная черная птица. Голоса вокруг шептали неразборчиво. Вот все остановилось вокруг. Накатила давящая тишина. Кто-то громко заорал рядом. Сева попытался увидеть кто, но повернуться почему-то не получилось. В ушах било кровью и ухало по совиному. Чернота надвинулась и закрыла собой небо и все вокруг.

Нос отчаянно чесался, так что Всеволод больно чихнул и снова проснулся. Он попытался растереть лицо, но не смог. Руки в предплечьях были жестко связаны за спиной крепкой веревкой и, судя по тупой колющей немоте, уже достаточно давно.

Ощущения говорили, что, Сева лежал на спине. Щекотка медленно, но, верно, ползла по лицу. Открыть глаза получилось не сразу. Черствая пленка от запекшейся крови с болезненным усилием поддалась – и в поле зрения обнаружилось коричневое, расползающееся вширь пятно. Зрение постепенно возвращалось. Пятно оказалась кожаным пологом, сотканным из выдубленных овечьих шкур.

Всеволод мутно приподнял голову – муха жирная, бриллиантово-зеленая, нехотя поднялась над его лицом, сделала неторопливый круг, чтобы снова опуститься на заросший жесткой щетиной подбородок.

Тело глухо болело, как после суровой морской качки. Затылок гудел, точно серебряное блюдо после удара восточного гонга. Во рту стояла сушь вселенская, на губах наросла толстым слоем соляная короста и страшно хотелось пить.

- Пить. – Всеволод тихо застонал и даже удивился тому насколько это было не слышно. – Пить. – Кажется сейчас получилось чуть громче.

Никто не отзывался. Где-то за пределом полога щебетали весенние птицы, слышалась непонятная человеческая речь, легко свища завывал южный ветер, Муха, жужжа продолжала свой неторопливый бег.

Севе не с первого раза удалось перекатиться на бок, поджав под себя колени, встать на ноги. Сразу же сильно заштормило, так что он чуть не упал. Потом его вырвало тугой желчью, да с такой болью, что он снова с трудом удержался на ногах. И сразу стало легче.

Всеволод огляделся вокруг - он находился внутри половецкой юрты, состоявшей из жердей, вертикально вкопанных в землю и обтянутых серым войлоком. Крышу образовывал верхний ряд планок соединенный с нижним с помощью конопляных веревок. Сверху планки были стянуты, оставив узкое отверстие в самом центре крыши для дымохода. На земляном полу были в кучу накиданы вытертые шкуры, в углу лежал давно выцветший ковер. Возле дальней стены виднелись бесформенные тюки с неизвестным содержанием.

Внезапно в полумраке юрты зажглись два уголька.

Осторожно ступая, Сева приблизился к ним, потом еще, но все никак не мог разглядеть – что же это такое, точно угольная чернота окружала два немигающих глаза. Всеволод всматривался все сильнее и сильнее и в сумраке из тьмы выглянул остов ворона.

Сева инстинктивно зажмурился, ожидая что ворон сейчас вцепится когтями и расцарапает лицо. Он рефлекторно постарался защитить глаза, но все оставалось мертвым вокруг. Ворон, тот самый, паривший в недавнем сне был всего лишь безжизненным чучелом.

Что-то зашевелилось в тюках у дальней стены. Раздался стон. Всеволод вознамерился на плохо слушающихся ногах подойти, но тут полог юрты отвалился и внутрь вошел человек в странном шлеме с пикой на макушке. Голову человека прикрывала блестящая металлическая маска с изображенными на ней восточным лицом с пышными благородными усами.

- Кто ты и что делал на древнем капище? – немедля начал допрос, вошедший на чистом славянском наречии. – Молись, чтобы ты не разбудил древних духов.

- Не сули казнить. Всеволод я из Матарха. От дружины отбился. На ладье они уплыли по Борисфену, а меня оставили. – захрипел, медленно выговаривая слова Сева. – Пить дай. Пить хочу очень.

- Потерпишь. – строго возразил воин. – Что за дружина? Чья? Куда плыли?

- Дружина воеводы Ахилла из Матарха. В Киев-град хотели, а потом в Новгород Великий. – ответил Всеволод.

- Ишь ты жив еще старик. – удивился про себя человек в маске. – Надо будет сообщить в ставку. А в Новгород после Киева зачем?

- Собирает тамошний князь Ярослав Всеволодович рать, чтобы латинов воевать. – в рифму получилось у Севы.

- Складно гуторишь. – сказал медноликий воин. – Есть, что еще сказать? Али отпустить тебя с миром?

- Отпустить, ибо нет греха на мне. Вот те крест. – ответил парень. – Только, что духов смерти потревожил, так это не специально. По незнанию.

- Несущественно. – ответила маска. – На том свете за все ответишь.

- Дайте же пить, ироды. – попросил еще раз Сева, падая от бессилия на колени. – И развяжите меня, наконец.

Допросивший Всеволода воин, громко крикнул на незнакомом гортанном языке и в душную юрту ввалились сразу два степняка – половца в мохнатых не по погоде малахаях.

- Я узнал все, что хотел. – сказала маска. – Напоите его и можете делать с ним что хотите. Лучше убить, наверное. Впрочем, это на усмотрение Котяна.

Сева попытался дернуться, но со связанными руками это получилось плохо, и он был легко схвачен ловкими половцами.

- Напоить обязательно или сразу можно того? – спросил один их них. – Зачем воду переводить на покойника.

- Напоите. Чай не чужие. Свои – православные. – ответил человек в маске, предпринимая попытку выйти из юрты.

- Дядька Ахилл. Не помог я тебе. – заголосил в отчаянии Всеволод. - Отправляюсь к отцу моему Алексею Ангелу и матушке покойной. Прости Господи за все и даруй царствие небесное.

- Стойте. – вдруг обернулся воин. – Как ты сказал? Ангел?

Сева с помутненным взором попытался плюнуть в сторону маски, но слюны во рту не было.

- Оставьте его пока. Не убивайте. Может пригодится. – сказал воин и половцы кинули Севу обратно на земляной пол, так что свет у него в его ясных глазах мигнул и снова потух.

Будучи без сознания, Всеволод уже не видел, как человек в маске написал стилусом на клочке бересты короткую записку и привязал ее к тонкой ноге чучела ворона, потом недолго поворожил над ним и птица вдруг ожила, повела головой влево и вправо, словно разминая затекшие члены, расправила широкие крылья и вылетела через открытый полог юрты.

- Надо же. Снова Ахилл и Ангел. – пробормотала маска. – Все как раньше. Все как встарь.

Глава 22. Каракорум. Июнь 1235.

Красавица Тоген-хатун долго вертелась у старинного китайского зеркала наряжаясь - ведь сегодня был день, когда решалась ее судьба. Долго выбирала наряд, перебрала весь гардероб и наконец определилась. Накинула на себя легкий, нежного персикового цвета дээл (прим. – монг. длинный халат со стоячим воротом), который перепоясала широким шелково-красным кушаком. Сапоги-гуталы подобрала в тон кушаку темно-бордовые, а шапку-бокку наоборот светлую, почти алую, как утренняя заря. Губы подвела карминовой палочкой, привезенной из черной земли (прим. – Египет). Охрой подкрасила щеки для томного румянца.

Оглядела свое отражение еще раз, потом еще и осталась крайне довольна. Вид получился летний, как солнечный луч почти невесомый, да и сама она была легкая и стройная, как степная березка в озерном краю. Чагатаю должна понравится.

Со стороны Голубого дворца прибежал запыхавшийся слуга и бесцеремонно постучал в кованую бронзой дверь «цветника»:

- Хан Чагатай просил сообщить, что тотчас ожидает свою старшую жену Есулун-хатун к вечерней трапезе.

Тоген-хатун сама, не дожидаясь медлительного пожилого евнуха, со скрипом отворила маленькое окошко во входных вратах и капризно произнесла:

- Передай хану Чагатаю, что Есулун-хатун занемогла и не сможет сегодня прислуживать на вечере. Вместо себя она пришлет свою самую любимую сестру Тоген. Подожди там пока - я сейчас выйду.

Отсчитав для себя десять мигов для степенности, а потом еще десять, чтобы успокоиться, Тоген разрешительно кивнула евнуху, так что бокка съехала на нос и чуть не упала.

Наконец тяжелые двери «цветника» были отворены и Тоген-хатун плавно паря по воздуху на китайский манер, мелко засеменила вверх по холму в сторону Голубого, переливающегося лазурью в закатном солнце, дворца в сопровождении юного слуги.

Она не замечала пения райских птиц и жужжания опыляющих пышные цветы мохнатых насекомых, не чувствовала шевелящего волосы теплого вечернего бриза. Все в ней напряглось и сжалось в ее маленький кулак. У нее был единственный шанс в этой жизни, и она не могла упустить его.

Высокие резные створки деревянных ворот ханского дворца надвинулись и нависли над ней, потом услужливо, без скрипа распахнулись вовнутрь. Тоген просеменила в мраморную прохладу. В Голубом дворце она бывала может быть всего несколько раз в жизни, и никогда в статусе старшей жены.

Здесь изредка проводили пышные приемы почтенных гостей, в том числе и самого Великого хана Угедея, на которые из «цветника» для церемониала приводили всех жен, но чаще Чагатай не любил пышность и излишества, предпочитая проводить время в строгом уединении за чтением книги Ясы или других древних рукописей.

Тоген-хатун плыла из зала в зал, не замечая окружающей ее хорезмской роскоши. Ей важно было не ошибиться, не растеряться и не потерять ни капли равновесия, чтобы всю себя в целости донести до ее строгого мужа.

Наконец они добрались до главного зала из матового черного камня, где ее уже ждали, так что она даже забеспокоилась - не слишком ли долги были ее сборы.

Сам Чагатай грозно сидел во главе длинного дубового стола в халате из антрацитового хлопка. Седые длинные волосы его были коротко выстрижены по бокам на старо-монгольский манер. Кивком головы он пригласил Тоген-хатун подойти.

Та вначале смешалась, красный румянец проскользнул по ее щекам, и она коротко посеменила вперед к ее мужу, покорно склонив голову.

- Ты не Есулун. – наконец Чагатай соизволил взглянуть на одну из сотни своих жен – Как зовут тебя?

- Тоген-хатун, мой хан. Я младшая сестра почтенной Есулун. – ответила еле слышно девушка. – Она передала через меня свои извинения в связи со своей болезнью, не позволившей ей быть здесь сегодня.

Чагатай медленно рассмотрел хатун, начиная с изящных стоп в расшитых бисером гуталах, по широким бедрам и осиной талии, и вверх до макушки головы с шелковистыми волосами цветам вороньего крыла, увенчанными фигурной боккой. Хану Тоген понравилась.

- Я не видел тебя раньше? – спросил Чагатай. - Где ты была?

- Ждала в «цветнике», когда мой хан обратит на меня свое великое внимание. – робко говорила девушка.

- Ты умеешь прислуживать, петь, танцевать? – поинтересовался хан.

- Я умею все что потребуется, чтобы доставить тебе удовольствие, мой муж. – голова девушки склонилась еще ниже.

Легкая истома внезапно прокатилась по телу старого Чагатая. Кажется он уже много лет не чувствовал того влечения, которым одарила его юная Тоген. Мурашки заплясали у него на плечах и шее, в районе сердца стало теплее.

- Подойди ко мне и сядь рядом. Не бойся. – спросил хан, смягчившимся голосом. – Я не так страшен, как про меня говорят.

Тоген-хатун легко скользнула за стол и опустилась на мягкую подушку рядом с ханом.

- Пожалуй я выпью кумыса сегодня. – сказал Чагатай и Тоген изумленного взглянула на него через плечо. Хранитель Ясы считался непримиримым противником алкоголя. – Может себе позволить такой почтенный багатур, как я, расслабиться в присутствии красивой жены.

- Ты можешь все, что тебе захочется, уважаемый муж. – сказала Тоген и торопливо наполнила кубок из глиняного кувшина, да так что несколько белых капель осталось на столешнице черного дерева.

Девушка тревожно замерла, ожидая неминуемого гнева черного хана, но тот лишь покровительственно улыбнулся и весело смахнул капли рукавом своего халата.

- Я не хочу сегодня есть. Только пить и слушать. Спой мне лучше. У тебя должен быть звонкий голос. – хан откинулся спиной на подушки. – Спой мне песню про белого лебедя и черного коршуна.

«На озере глубоком два лебедушки белых

Сели, прилетели из страны далекой

Вернулись в родную землю, поклонились ей.»

- начала длинную мелодичную песню Тоген, сопровождая мелодию плавным движениями широких рукавов шелкового халата, а Чагатай прикрыл глаза и увидел в грёзе свою старую просмоленную юрту и мать Борте, укачивающую его маленького, тихо шепчущую колыбельную.

«Слетел тут с неба коршун черный

Да схватил молодую лебедушку

Да прямо за выю длинную.»

Тоген стала петь тише, пока совсем не замолчала.

Черный коршун уснул.

Глава 23. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

Всеволода наконец напоили и даже накормили, да так, что он обессиленно упал на мягкие шкуры и захрапел молодецким сытым сном. Дремал он до позднего вечера и когда проснулся в открытый проем юрты ласково вползали прохладные приборисфенские сумерки. Сева потянулся всем молодецким телом, и обнаружил, что путы на его руках ощутимо ослабли за время заточения, и никто не догадался их проверить. Можно было с болезненным усилием попытаться избавиться от них, что он и сделал. Освободиться получилось только со второго раза.

Не зря отец учил его в детстве тренировать не только силу мышц, но и гибкость суставов. Пригодилось. Где он сейчас, Алексей Ангел? В райских ли кущах пьет нектар с гуриями иль в холодном аду скитается вместе с монголами-демонами.

- Эй, хлопец. Ты слышишь меня? – раздался глухой голос из груды тюков у дальней стены юрты. – Да ты. Тебе говорю.

- Слышу. Ты кто? – ответил осторожно Всеволод, ибо больше никого в юрте и не было.

- Княже я Киевский. Владимир. – ответил голос из дальнего угла. – Освободи меня.

- Брешешь. – удивился столь наглому вранью Сева. – Если ты князь киевский, то я тогда царевич цареградский.

- Да не вру я – вот те крест. Владимир. Сын Рюрика Ростиславовича. Помоги мне освободиться. Расскажу потом все. – распорядился князь. – Времени мало.

Всеволод, неторопливо остерегаясь, приблизился к пыльным тюкам и обнаружил там усача средних лет одетого в богатый, местами порванный кафтан и широкие кожаные порты. Сапоги на ногах у него отсутствовали, да и вообще вид был весьма убогий и побитый.

Всеволод не торопился развязывать собеседника и уселся рядом на мягкий тюк с тряпьем:

- Рассказывай, дядька, что приключилось. Как ты сюда из стольного града попал?

- Долго рассказывать. Развяжи меня да бежать надо. Не ровен час – прихвостни Котяна вернутся. Мало нам не покажется. – ответил громким шепотом князь.

- А ты вкратце поведай. Быстрее начнешь – быстрее бежим. – возразил Сева.

- Убедил. – коротко произнес Владимир. – После того как моего брата двоюродного Мстислава Старого монголы на Калке раздавили, позвали меня киевляне княжить в столице. Сам я признаться ели ноги унес после той битвы. Предали нас тогда половцы, как всегда, предавали.

- Да не было такого. - возмутился Всеволод. – За нас они сражались. За славян.

- Помолчи, ибо молод еще. Княжил я в Киеве мирно с десяток лет, да случилась потом великая беда. Через небо прошла звезда-полынь, а как упала она, так произошло землетрясение, да такое что церковь Пресвятой Богородицы в Лавре на четыре части раскололась, да местами в преисподнюю провалилась. Дьявольский знак это был. Начались опять княжеские усобицы на Руси. С одной стороны черниговцы, с другой киевляне, с третьей галичане, а все остальные между. – скороговоркой произнес князь.

Всеволод слушал заинтересованно. Особенно про звезду, которая с неба упала.

- Много я к миру принуждал да объединял славян. Даже и латинян-доминиканцев выгнал из стольного Киева, чтобы господу нашему православному угодить. На венгров не раз ходили, а все одно. Сын Мстислава, мой племянник Изяслав, сговорился вместе с Михаилом Черниговским, да и пошел в степь просить подмоги у хана Котяна. Разбили они мои рати у Торческой крепости. А меня с женой в полон взяли. Откупиться я хотел, да думает пока Котян, что со мной делать. – закончил рассказ Владимир.

- А выкуп большой предлагал? – спросил заинтригованный Сева.

- Богатый. – ответил князь скупо.

- Ну раз не приняли выкуп значит иные виды на тебя имеют. – сказал Всеволод и принялся распутывать веревки на руках Владимира. – Даже если брешешь ты, то брешешь убедительно. Тогда бежим, ибо нечего здесь смерть ждать.

- Надо жену еще мою освободить, Марину. – воспрял духом освобожденный от пут великий князь.

- Святое дело. – улыбнулся Сева, довольный неожиданному соратнику. – Не оставлять же супружницу супостатам.

Всеволод быстро выглянул за полог юрты – темная безлунная ночь опустилась на степь, только крупные звезды просительно выглядывали с небосклона. Большая колесница торила дорогу для малой (прим. – в Византии созвездии Большой и Малой медведицы). Красновато тлел в вышине величественный Марс. Хорошо, что дядька Ахилл научил его в детстве ориентироваться по небесам, чтобы дорогу найти.

Широкий половецкий лагерь спал с громким воинственным храпом, только несколько костров горели в разных его частях, освещая пламенем лица уставших за день до полудремы дозорных.

- Как мы найдем ее? – спросил Всеволод князя. – Жену твою.

- Ищем ханскую юрту. Или там ее держат, или найдем того, кто знает да возьмем его за горло. Живо скажет, где искать. – ответил Владимир, прихвативший попавшуюся кстати половецкую изогнутую саблю.

Товарищи коротко перебегали по темным участкам стойбища, минуя спящие кибитки и наконец добрались до той, над которой развивался бунчук хана Котяна. Они подкрались с задней стороны шатра и затаились, прислушиваясь.

Изнутри доносился легкий шорох, как горох по полу катали, потом послышался шум возни, кто-то вскрикнул тонким женским голосом.

- Марина это. – зашипел Владимир и одним взмахом половецкой сабли вспорол толстую войлочную стену юрты.

Внутри, в полутьме, обнаружились двое. Мужчина навалился на девушку, лежащую на ковре, с весьма определенной целью, придушив ее так, что та почти потеряла сознание. Нарядное платье было задрано, обнажая светлые девичьи ноги.

Князь одним прыжком подскочил к месту событий и неожиданным рывком поставил на ноги неудавшегося насильника, чтобы потом с хрустом впечатать крепким кулаком тому в горбатый нос. Соперник легко отлетел в дальний угол, где и остался лежать, а Владимир присел на корточки и начал тормошить за плечи жену.

- Как ты, жено? Не повредил он тебе? – волнуясь зашептал князь.

Сева увидел рядом на низком столике глиняный кувшин и, пользуясь возможностью, начал мелко плескать теплой водой на лицо Марины для скорейшего оживления.

- Все хорошо, муж мой. Я знала, что ты спасешь меня. – ответила молодая княжна, медленно приходящая в чувство.

Всеволод отвлекся от супружеской пары, осматривая внутреннее убранство юрты. Посредине находился каменный очаг, сложенный на трех больших «отцовских» камнях, в котором тлели угли, оставшиеся от вечерней трапезы. Едва красные они тускло освещали противоположную почетную сторону шатра с богато украшенным алтарем в котором в ряд стояли несколько золотых каменных баб размером с локоть каждая. Рядом с ними выделялась серебристым отблеском уже знакомая металлическая маска. Сева сообразил, кто был насильником, но у противоположной стены юрты он уже никого не обнаружил.

Всеволод быстро завертел головой и едва успел увернуться от просвистевшего рядом с ухом длинного тесака, так что тёмная кудрявая прядь с головы упала. Следующим ударом клинка враг намеревался начисто снести голову князя, но Сева успел бросится и перехватить руку с ударом. Клинок выскочил из рук и глухо отлетел в сторону алтаря.

Борцовская схватка перешел в нижний партер, и бойцы покатились по ворсистому ковру, снесли едва теплый очаг, так что на них веером посыпались тлеющие угли. Неожиданно умелый к борьбе соперник оказался сверху и принялся душить Севу обоими руками. Парень пытался вырваться и вцепиться большими пальцами в глаза нападавшего, но силы его медленно уходили.

Вдруг противник перестал бороться и обмяк. Всеволод, тяжело дыша, сбросил безжизненное тело с себя и обнаружил стоящего рядом князя Владимира, который и оглушил половца рукоятью сабли.

- Вернул тебе должок, братец. – сказал князь, протягивая руку, чтобы поднять Севу. – Ну теперь порешим насильника и бежать отсюда.

Князь замахнулся половецкой саблей, чтобы пронзить поверженного соперника насквозь, но Всеволод миротворчески удержал руку.

- Стой, княже. Пощадил он меня. Ты правильно сказал – долг платежом красен. – произнес Сева. – Тем более не степняк он, а свой православный. Заберем его с собой – глядишь поможет выбраться из половецкого лагеря. Тут ночью черт ногу сломит.

- Тьфу ты. Такого православного на крепкую дыбу бы хорошо в жаркий день. – ответил раздосадовано князь и в сердцах пнул поверженного врага. – Твоя взяла – пусть живет, но сам тогда его потащишь. У меня своя дорогая поклажа.

Глава 24. Каракорум. Июнь 1235. Голубой дворец.

Юная Тоген-хатун безмолвно ждала, когда ее почтенный муж проснется, стараясь не шевелиться и даже почти не дышать. Она одиноко смотрела по сторонам оглядывая жутко-черный, до безупречной зеркальности, зал. Ей стало так не по себе, что противная дрожь пробралась через все ее молодое тело. В зарешеченном тусклом окне, расположенном высоко в стене напротив, медленно и неумолимо темнело.

Спустя недолгое время хранитель Ясы заворочался на мягких подушках, по-старчески несколько раз тяжело всхрапнул и этим разбудив себя, медленно раскрыл строгие черные глаза.

- Долго я спал? – спросил он свою жену.

- Совсем недолго, мой почтенный муж. – ответила торопливо Тоген-хатун. – Звезды только начали всходить на синий небосвод.

— Это хорошо. – улыбнулся Чагатай жесткими губами. – Будет еще время перед ночным сном усладить и без того приятный вечер чтением. Ты хочешь увидеть мою сокровищницу – самую тайную в нашей империи? Отвечай!

- Я не смею, Великий хан, даже просить об этом. – скромничала Тоген.

- Я хранитель Ясы и я разрешаю тебе сопроводить меня в бухэ (прим. – по-монгольски сокровищница) Голубого дворца. – властно ответил хан и громко выкрикнул, призывая своих нукеров.

- Можем ли мы взять с собой кумыс или зеленый чай мой муж? Вечер может быть долгим. – робко предложила Тоген, вспомнив о задании, полученном от любимого Хонгора.

- Да, конечно. Бери с собой, что хочешь. – отмахнулся хан, от Тоген, как от мухи. – Не трать наше время на такие мелочи.

В сопровождении двух дюжих нукеров, хан Чагатай и Тоген-хатун двинулись по темному лабиринту коридоров, расположенных в подвале дворца, тускло освещенных чадящими на стенах масляными лампами. Дважды они останавливались, чтобы один их молчаливых багатуров особым движением потайных устройств отключал устроенные в каменных стенах и потолке ловушки.

Рослая тень мужчины, незаметной украдкой следовала за ними, одновременно запоминая путь и зеркально повторяя действия по обходу хитроумно устроенных капканов.

Наконец процессия достигла массивных, полностью железных, как только их петли держали, дверей. Чагатай шепнул на ухо что-то одному из нукеров и тот послушно закрутил по делениям вправо и влево массивное кованное колесо отпирающего механизма.

- По моему приказу это устройство создали и установили в хранилище лучшие мастера, которых удалось сыскать во всем Китае. Только я знаю комбинацию от этой двери, которую сейчас сказал Ахмету. — прокомментировал действия своего нукера Чагатай.

- И он никому не расскажет его? – наивно спросила девушка.

- Во-первых мои нукеры немы. Я распорядился им самим в знак преданности отрезать болтливые языки, и они верно послушались меня. – ответил черный хан. - А, во-вторых, я меняю пароль от дверей бухэ каждый день перед уходом. Умелые мастера предусмотрели для меня такую возможность. А потом они упокоились с миром, чтобы сохранить с собой в земле эту драгоценную тайну.

- И какой же пароль сегодня, почтенный муж? – уточнила смиренно девушка.

— Это главный секрет всей монгольской империи. – рассмеялся глухо Чагатай, так как будто закашлялся. - Но тебе я скажу хатун. Вправо на час мыши, влево на час собаки, вправо на час лошади. (прим. - монгольские обозначения времени).

Железная дверь с жутким скрежетом отворилась и перед Тоген предстала сокровищница хана Чагатая. Она ожидала увидеть здесь кованые сундуки, забитые золотом и драгоценностями, но длинная высокая зала была заполнена до потолка полками со свитками и древними манускриптами.

— Вот мои сокровища. – распростер широко руки хан, словно стараясь объять внутреннее пространство. – Ни у кого в империи, а может быть и во всем мире, нет такой обширной библиотеки. Пойдем – я покажу тебе мою главную жемчужину.

Дверь за ними плотно закрылась, и они прошествовали через всю длинную залу в самый конец, где на высоком столе лежали переплетённые стальные пластины, покрытые мелким узорчатым письмом.

— Это и есть Великая Яса Чингисхана, моего отца. – тожественным голосом произнес Чагатай. – Преклонимся же перед священной книгой империи.

Чагатай и Тоген встали на колени и замолчали, при этом девушку одолевали глубокие сомнения. Она думала, что в сокровищнице хранятся несметные богатства, которые позволят им с милым Хонгором бежать далеко на самый край света и прожить красивую беззаботную жизнь на берегу Великого Западного моря. А здесь в бухэ были всего лишь пыльные и бесполезные свитки.

- Ты умеешь читать по-уйгурски? – оборвал молчание Чагатай.

- Да, великий хан. Я обучена читать на языках киданей и уйгуров. – ответила послушно Тоген.

— Это хорошо. Тогда мои глаза смогут насладиться твоей красотой, а мой слух будет услаждаться твоим голосом. – сказал хранитель Ясы и откинулся на стоящую рядом глубокую тахту.

Тоген-хатун подошла к столу, поставила рядом с Ясой кувшин с кумысом, незаметно всыпав в него горсть сон-травы, и затем провела рукой по завиткам букв, выгравированным на жесткой холодной стали. Неужели вот этот артефакт позволил создать и возвысить великую серебряную империю. Тоген была девушкой несколько легкомысленной, но весьма неглупой – иначе было не прожить долго при дворе черного хана.

- Читай с открытой страницы. – приказал повелительно Чагатай.

- Наказывается народам империи любить друг друга, не прелюбодействовать, не красть, не лжесвидетельствовать, не быть предателем, почитать старших и нищих, за нарушение — смертная казнь. – прочитала она ровным мелодичным голосом.

- Любить друг друга это хорошо. – пробормотал похотливо старик и приблизился к стоящей молодой жене, так что она почувствовала его тяжелое дыхание.

- Человека, подавившегося пищей, протаскивать под ставкой и немедленно убивать, равным образом предавать смерти, кто ступил ногой на порог ставки воеводы. – продолжила она, в то время как рука Чагатая принялась развязывать сзади ее кушак.

- Не отвлекайся. Читай дальше. – голос хранителя Ясы дрожал ей в затылок.

- Если нет уже средств от питья, то должно в месяц напиваться три раза; если перейдет за три раза — виноват; если в месяц напиваться два раза — это лучше; если один раз — еще похвальнее, а если совсем не пьет, то, что может быть лучше этого? Но где же найти такое средство, а если найдут, то оно достойно всякого почтения. – прочитала она и внезапно мысль о переданной ей Хонгором сон-траве молнией промелькнула в ее голове. – У нас же есть кумыс, почтенный муж. Выпьем во славу Чингисхана и его великих сыновей.

- К дьяволу кумыс. – рыкнул Чагатай и взмахом руки скинул на пол драгоценный кувшин. – Ты будешь покрыта мной черная кобылица.

Внезапно входные двери в сокровищницу заскрипели и начали медленно открываться.

Глава 25. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

Предрассветная ночь загустела до густой чернильной темноты. Усталый половецкий лагерь видел последние предутренние сны в легкой прохладе накатывающегося приречного тумана.

Уставший Всеволод, матерясь шепотом, тяжело на спине тащил своего грузного пленника, так что тот все норовил выскользнуть из рук и загрохотать наземь в чуткой до дрожи тишине.

Киевскому князю приходилось много легче с его маловесомой супругой, и он постоянно озирался назад за спину, будто хотел бы уже поскорей избавиться от нежданного попутчика. То ли от половецкого татя, то ли от Всеволода, а может и вместе от их обоих.

Божьим чудом никого не потревожив, товарищи по неволе очутились на дальнем краю стойбища, так что впереди до горизонта простиралась перед ними только голая дикая степь.

- Пешком далеко не уйдем. Коней взять надо. – сказал тихо князь Владимир и взмокший Всеволод, обрадованный передышкой, послушно привалил массивного татя на голую землю.

- Опасно ведь. Вдруг лошади заржут ненароком, весь лагерь перебудят. – прошептал в ответ Сева, стараясь отдышаться после носки тяжелой поклажи. – Тогда точно конец нам выйдет.

- Я жену не брошу степнякам на поругание, а споро в степи не спрячешься. Чище смерть тогда принять в бою. – произнес сипло князь и в это время где-то на другом конце спящего лагеря, глухо пропел первый утренний петух. – Времени мало. Рассвет скоро.

Оставив медленно приходящую в себя княжну Марину и связанного пленника в укроме возле крайней юрты, князь Владимир и Всеволод украдкой направились через весь лагерь подыскивая пару годных для быстрой погони коней.

Вскоре их цель обнаружилась. Подле дряхлой, видавшей виды, кибитки похрапывали стоя четыре пегих коротконогих лошади. Князь, бывало знавший привычки парнокопытных, стараясь не шуметь, на цыпочках подобрался ближе и стал отвязывать ту молодую кобылу, что стояла крайней слева. Всеволод тихо ждал своей очереди, озираясь заодно по сторонам в поисках опасности.

Хитрый половецкий узел не сразу, но поддался, и князь Владимир мягко потянул ближнюю лошадь за мягкий кожаный повод. Пегая кобыла все никак не могла проснуться и, двигаясь по направлению, который задавал князь, тихо причмокивала в полудреме. Сева переместился ближе, заняв освободившееся место князя, и тоже, как можно тише, принялся распутывать от дубовой жерди веревку из конского волосы, сковывающую следующую лошадь. Всеволод потянул привязь, и та легко соскользнула, но одновременно при этом бойкая жеребенка раскрыла широко посаженные зеленые глаза и удивленно посмотрел на происходящее вокруг.

- Тише, тише милая. – успокоительно пробормотал Сева, пытаясь ласково погладить лошадь по гладкой мохнатой щеке, но жеребенка не выслушала его, взбрыкнулась вырывая жесткую веревку из рук и оглушительно заржала, разбудив и соседних лошадей и похоже всю эту часть большого лагеря.

Из ближайшей юрты, послышалась хриплая сочная ругань. Кто-то, только что разбуженный, уже начал расшвыривать кожаный полог и грузно выбираться наружу.

- Хватай повод. – крикнул князь Всеволоду, взлетая на свою кобылу, но было уже поздно. Жеребенка, предназначавшаяся Севе, ускользнула всем телом и рванулась молнией в сторону, а развязывать следующую лошадь не было времени.

В первого выскочившего на звук из юрты сонного половца князь метнул кинжал, да так, что удивленный оказавшемуся в своей груди острому лезвию, кочевник обрюзгше рухнул обратно внутрь бурлящего шатра на короткое время преградив выход наружу остальным.

- Бежим. – коротко кинул Владимир напарнику и припустил свою лошадь галопом в ту сторону лагеря, где остались его жена и пленник. Сева, не раздумывая, стремглав бросился следом.

Наперерез князю из ближайшего шатра выскочили еще двое и один из них уже натягивал тетиву кривого половецкого лука, но Всеволод, бежавший рядом, по ходу подхватил малую кибитку за гнилую ось и повалил ее на нападавших, смяв их.

- Силен. – одобрил оглянувшийся мельком князь.

Они достигли того места, где были сохранены княжна Марина и безымянный пленник, когда весь половецкий лагерь уже гудел как потревоженный голодным медведем пчелиный улей.

- Жено. На коня быстро. – приказал кратко Владимир Рюрикович. – Сева держись за стремя, побежишь следом.

- Так не уйдем, князь. – вздохнул легко Сева. – Зазря только пропадем вместе.

- А как тогда? – изумился сверху всадник.

- Бери жену и скачи, а я здесь останусь. Прикрою ваш побег. – ответил спокойно Всеволод, словно все заботы остались у него далеко позади. – Ты уж поставь там свечку за меня в Святой Софии. Был, мол, такой парень.

- Сам смотри – твоя жизнь. – ответил искренне князь Владимир и протянул правую руку Севе. – Нет большей чести для православного, чем душу отдать за князя своего. Буду помнить тебя.

Разъяв рукопожатия, Сева подсадил за хрупкую талию княжну на круп лошади за Владимиром, и киевский князь мгновенно припустил кобылу, так что вскоре за ними остался лишь вьющийся пыльный след.

- Ну а мы попробуем продать свою жизнь подороже. – беззаботно обратился Сева к так и не пришедшему в сознание пленнику. – Оправдать, так сказать, княжеское доверие.

Хлипкий молодой половец в мохнатом малахае выскочил из-за угла ближайшей юрты и угодил как раз под острие Севиной сабли. Та жирно чавкнула кровью.

- Всяк кто в силе бери топор. – пропел парень ту варяжскую песню, которую с детства слышал от воеводы Ахилла. - Всяк кто может бери копье.

Следующий кочевник был опытней и осмотрительней предыдущего и завязал сабельный бой, но через несколько звенящих ударов отскочил на безопасное расстояние.

- Не торопись рус. – с сильным акцентом сказал усатый степняк, ожидая скорой подмоги. – Подожди чуть.

Всеволод в безвыходной ситуации, сам не понимая зачем с усилием подхватил связанного пленника и метнулся к стоящей рядом юрте. Там на его счастье никого не оказалось, и они сквозь тяжелый полог провались в спасительную темноту.

- Ну хоть так еще немного поживем. – сказал сам себе Всеволод, оглядываясь.

Судя по мельтешащему топоту и громкой ругани снаружи, разбуженные половцы прибывали быстро к месту событий, но пока почему-то не решались штурмовать последнюю Севину обитель.

- Эй, рус! Знаешь кто с тобой говорит. – раздался властный старческий голос.

- Не разумею. – ответил Всеволод, вращая, разминая кисть, рукоятку сабли. - Важный кто-то?

- Я Котян Сутоевич. Великий хан всея половецкой степи. – продолжил уверенный голос. – Отдай мне твоего пленника Никифора, и я сохраню тебе жалкую жизнь.

- Очень приятно, хан. – ответил весело Всеволод. – А пленного просто так я не отдам. Сами попробуйте его забрать, а то как-то нечестно будет.

Глава 26. Каракорум. Июнь 1235.

Пока тяжелые двери хранилища, с пугающим скрежетом медленно откатывалась в сторону, две пары глаз вопрошающе смотрели на нее. Девушка с затаенной надеждой птицы, схваченной хищным ястребом, но внезапно в последний момент вывернувшейся из острых когтей и воспарившей в свободное небо. Чагатай кипел яростью человека, которому долгая судьба подарила редкое мгновение любовных чувств, но обманула в последний момент и обрушила вниз с высокой скалы на самое дно пропасти.

Врата застыли, полуоткрывшись, и внутрь сокровищницы упало обезглавленное тело, по одежде которого можно было угадать одного из нукеров черного хана. Потом в плохо освещенном проеме появилась темная фигура с коротким окровавленным палашом.

- Хон... – неожиданно для себя тонко вскрикнула юная Тоген и тут же осеклась под резким взглядом мужа.

- Я Чагатай, сын Чингисхана и хранитель Ясы. Кто ты и по какому праву тревожишь меня в моих покоях? – голос черного хана дрожал, толи от гнева, то от накатившего сердечного приступа, сопутствующего преклонному возрасту.

Хонгор сделал несколько быстрых шагов вглубь залы, моргая, чтобы его глаза привыкли к яркому освещению. Он был в черной маске, закрывающей лицо, которую он решил пока не снимать. Багатур ожидал увидеть Чагатая спящим, и сейчас ему требовалось время, чтобы решить, что делать дальше.

- О, великий хан. – склонил голову почтительно Хонгор, при этом его глаза смотрели вперед все также настороженно. - Я всего лишь простой разбойник и мне вовсе не нужны проблемы с таким уважаемым человеком, как ты.

- Простой разбойник, говоришь – проскрежетал зубами Чагатай. – Простой разбойник не справился бы с моими нукерами, каждый из которых стоит сотни бывалых багатуров. И не смог бы открыть хитрый китайский замок. Говори правду или я распоряжусь пытать тебя китайской казнью тысячи порезов, пока ты все не расскажешь.

- Я говорю только правду, мой хан. – багатур сейчас беспокоился не столько о достоверности своей версии, сколько о том, чтобы довести свою миссию до конца, несмотря ни на что. – Раз уж я случайно оказался здесь в твоем хранилище, позволь мне взглянуть на хранимую тобой великую Ясу Чингисхана.

- Да кто такой, Тенгри тебя побери. – возмутился в сердцах черный хан. – Позволить проходимцу прикасаться к высочайшей святыне?!

- О, Чагатай. Ты забываешь одну очень важную вещь. – говорил Хонгор, медленно приближаясь к месту, где рядом с Ясой стояла окаменевшая Тоген.

- Какую же? – заинтересовался второй сын Чингисхана.

- У меня в руках острая сабля и я, как ты уже убедился, достаточно хорошо умею с ней обращаться. Даже если ты каким-то образом вызовешь сейчас свою личную гвардию, то они прибудут много позже того, как твой почтенный труп начнет остывать на этом холодном полу. – за разговором Хонгор приблизился и был уже совсем рядом.

- Ты понимаешь, что не уйдешь далеко. Тебя поймают и с долгими мучениями скормят голодным личинкам, по древнему персидскому обычаю. – Чагатай не привык уступать и придумывал все новые казни для супостата. – Это обещаю тебя я, хранитель Ясы, а мое слово имперский закон.

- Возможно, возможно. – Хонгор был в шаге от дрожавшей Тоген. – Но как это поможет сейчас тебе и спасет твою красивую жену?

Багатур цепко схватил Тоген за талию и привлек ее к себе, а потом сдернул с постамента переплетные стальные страницы Ясы.

- Выбирай, черный хан, что дороже тебе. Юная жизнь или старая книга? – сказал Хонгор Чагатаю, а потом на ухо девушке прошептал. – Все хорошо, любимая. Все идет по плану. Мы скоро спасемся.

Разгневанный Чагатай угрожающе двинулся вперед, так что пятившемуся багатуру пришлось выставить вперед свой короткий палаш и упереть острие в солнечное сплетение хранителя Ясы.

- Предупреждаю - ни шагу дальше. Иначе мне придется убить тебя, чего бы я очень не хотел делать. – на этот раз сказал правду багатур.

- Ты же понимаешь, что тебя будут искать все нукеры империи? И во всех ее бескрайних пределах. – сказал в бессильной ярости черный хан. – Верни книгу Ясы и твоя смерть будет легкой. Я даю тебе свое слово.

- Я бы не хотел пока умирать, великий хан. – Хонгор медленно шаг за шагом спиной приближался к открытой двери, так что Тоген оставалась между ним и Чагатаем.

- Кто тебя прислал? – ярился хан. – Я узнаю и выжгу его народ дотла. О нем не останется ни памяти, ни имени.

- Имя мне легион. – Хонгору оставалось совсем немного для двери.

- Тоген, а ты ведь узнала его? – мелькнула мысль в глазах Чагатая. – Ты знаешь этого человека? Отвечай своему мужу.

- Вероятно, твоя жена ошиблась – успел прервать ответ девушки Хонгор. – Откуда такой уважаемой хатун знать обычного вора.

- Ошиблась, говоришь. – страшно ухмыльнулся Чагатай – Ошиблась.

Хонгор на секунду застыл, оценивая, что делать дальше.

- Вы умрете вместе. – сделал довольный вывод Великий Хан. – За величайшее святотатство в истории империи. На главной площади Каракорума я буду пытать вас месяцами, водой и мясом, пока вы сами не попросите своей смерти.

Багатур понял, что дальнейшие колебания бесполезны и также как шел, спиной, преодолел проем двери. Влекомая Тоген, вышла за ним, случайно наступив на порог. Ее муж мимолетно отметил про себя, что по закону Ясы только за это уже полагается смертная казнь.

Черный хан тоже попытался выйти из святилища, но острый палаш так сильно уперся в его грудь, что на шелковом халате выступили красные пятна крови.

- Я распылю твою плоть на весь простор империи. – стучал желтыми зубами в бессилии Чагатай. – Твоя семья будет бояться вспоминать о тебе. Хотя нет – некому будет вспоминать, ибо я прикажу вырезать всю твою семью.

- Умерь свой пыл, великий хан. И я оставлю тебе жизнь. – ответил тихо Хонгор, отпуская от себя девушку – Тоген, любимая. Быстро поверни вон то колесо.

- Как повернуть? – спросила недоуменно Тоген.

- Все равно как. – попросил багатур. – Только скорее.

Юная хатун послушно завертела тугое колесо, и массивная дверь хранилища стала медленно закрываться. Понявший замысел похитителя, Чагатай сделал последнее усилие, чтобы выбраться, но проем был уже слишком узок для этого.

- Я разорву вас… - но конец фразы Чагатая был уже не слышан, из-за того, что дверь окончательно запечатала подземную сокровищницу.

Глава 27. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

Пламя, пламя, гори веселей!

Все, что сгорает, пусть пламя жрет,

Дома, деревья, коней, людей,

Своих врагов! Веселись, народ!

Всеволод, от скуки, в который раз громко пропел последний куплет боевой варяжской песни и стал ждать, что же будет дальше. Находясь внутри юрты точного времени определить было невозможно, но судя по ощущениям, минул уж как минимум полдень – спертый воздух внутри шатра постепенно стал душным и липким. Долгожданный штурм его последней обители так и не начинался

В полумраке юрты Сева к своему счастью обнаружил кувшин наполовину заполненной мутной, заплесневелой водой и деревянный сундук на самом дне которого была сложена нехитрая снедь – несколько прошлогодних полосок вяленой конины. Видимо эту юрту кочевники использовали редко и потом не обновляли скудные запасы. Всеволод попробовал было прожевать остатки казы (прим. – колбаса из конины), но тут же брезгливо выплюнул. Конина отчаянно сушила горло, а, умудренный недавним опытом, Сева больше всего боялся остаться без воды.

Связанный пленник по имени Никифор, наконец, стал подавать легкие признаки жизни и словно нехотя зашевелился.

- Где я? – произнес он одними губами, так что Севе пришлось присесть на корточки рядом, чтобы разобрать слова.

- Крепко же тебя князь приложил. – ответил Всеволод. – Нечего к замужним приставать.

- Ты кто? – пытался сфокусировать на говорящем разбегающийся взгляд пленник.

- Всеволод. Ангелов сын. – ответил кратко Сева. – Знакомились уже.

- Припоминаю. – сказал с трудом Никифор. – А почему я связанный? Развяжи меня.

- Как же. Еще и саблю дать тебе? – ухмыльнулся Всеволод. – Не надо было на княжну лезть.

Кажется, картина окружающего мира, наконец, стала возвращаться к Никифору, так что глаза у него прояснились и стали привычно жесткими.

— Это ты меня пленил? – спросил он.

- Может и так. – ответил Всеволод и потом добавил. – Ну еще князь киевский Владимир помог.

- А сейчас он где? – забеспокоился вдруг пленник.

- Княжну свою забрал, вскочил на коня и ищи ветра в поле. – ответил Сева и продолжил, предвосхищая следующий вопрос – А мы с тобой прячемся в юрте, окруженные твоими близкими друзьями и ждем, как все решится. Только они пока не рвутся тебя вызволять почему-то.

- Ясно почему. – ответил разумно Никифор. – Я в отличие от тебя им живым нужен. Учти это – убьешь меня и тебе тоже конец выйдет.

- Да мне похоже и так и так не жить. – ответил обреченно Всеволод. – Видимо судьба наша такая Ангелова. Не для спокойно долгой жизни мы созданы.

— Это точно. – вздохнул гулко Никифор. – Ты обречен.

- Давай споем что-ли. Скучно так помирать. – предложил весело Всеволод. - Ты про топор песню знаешь?

- Ангелов ты значит. Алексея сын. – задумчиво произнес пленник. – А я ведь давно знавал твоего отца. И воеводу Ахилла хорошо знал.

— Вот так да. – удивился неожиданной новости Сева. – Расскажи про батю покойного. Когда он на Калке сгинул, я совсем малым был. Почти ничего про него не помню. А из воеводы лишнего слова не вытянешь.

- А кто тебе сказал, что Алексей умер? – ответил Никифор.

- Жив что-ли? – опешил Всеволод. – Поклянись святой девой Марией и сыном ее Иисусом Христом.

- Развяжи – перекрещусь. – предложил охотно пленник.

- Ладно, без этого обойдемся. – ответил Сева и легко пнул Никифора под ребра. – Не томи, рассказывай скорее. Не ровен час, половцы атакуют. А мне перед смертью знать хочется про судьбу моего родителя.

- Жив Алексей был, когда я его в последний раз видел. У монгола он. Может и вернется в скором будущем. – ответил печально пленник.

- Эй, рус. – некстати оборвал речь Никифора, глухой возглас снаружи, из-за пределов юрты. – Это хан Котян. Ты слышишь меня, рус?

- Слышу, хан. – с досадой ответил Сева.

- Долго еще ты там будешь сидеть внутри? Жарко, наверное, тебе. – продолжил говорить половецкий хан. – Отпусти Никифора и свободный будешь. Лошадь дам тебе хорошую. Воды дам. Скачи куда хочешь. Степь большая – ловить не буду.

- Хоть прямиком на тот свет. – ответил громко Сева, чтобы слышно было через кожаный полог. – Знаю я вас половцев. Слов много, а цена им копейка в базарный день.

- Ну как знаешь. – сказал спокойно Котян. – Мы-то здесь никуда не торопимся. Лагерь хороший разбили. Хоть до осени здесь будем тебя ждать.

- А друга твоего не жалко? – спросил с вызовом Всеволод. – Первым же без воды помрет.

- Помрет – откачаем. Не откачаем, так ваши шаманы отпоют. – беззаботно ответил хан. – А тебя за то самыми хилыми конями разорвем, чтобы подольше мучился, а то, что останется степным волкам, скормим. Любят они мертвечину. Думай!

- Ну что Никифор – продолжим наш разговор? – спросил Сева своего пленник, но за это время от духоты тот снова впал в туманное забытие.

Всеволод безрезультатно похлопал Никифора по щекам, потом несколько раз беззлобно пнул, но пленник так и не приходил в себя. А переводить драгоценную воду, которой осталось на самом дне глиняного кувшина, совсем не хотелось.

— Вот и поговорили. – вздохнул расстроившийся Сева и прилег на голую землю рядом.

Наконец на степь наступили легкие сумерки и раскаленный доселе ветер принес толику освежающей прохлады. Всеволод передумал все мысли, вспомнил всех родственников живых и почивших и тоже постепенно стал задремывать. Снились ему молодые Алексей и Ахилл на варяжском струге на фоне величественного города. Сева все пытался вспомнить его название, но не мог.

Его разбудили громкие крики снаружи юрты, послышались ржание коней и звуки сабельного боя. Всеволод спросоня заозирался в полумраке в поисках оружия и не с первого раза нащупал рукоять половецкой сабли.

- Ну вот и все. – Сева тяжело поднялся на затекших, негнущихся ногах и встал в боевую варяжскую стойку. – Спаси господи неразумного сына твоего и даруй ему царствие свое.

Полог кожаной юрты распахнулся и внутрь проник луч лунного света и с ним поток свежего воздуха.

- Вылезай быстрее, чего застыл. – услышал Сева, знакомый голос князя киевского Владимира. – Или ты не меня ждал?

Глава 28. Каракорум. Июнь 1235.

Массивная дверь медленно и неумолимо закрылась и Чагатай, отлично зная ее сложное внутреннее устройство и полную звуконепроницаемость, благодаря прослойке юртовым войлоком, стал медленно остывать от уже бессмысленного гнева. Стены тайного хранилища были тоже абсолютно неприступны к взлому из-за глубоких металлических вставок. Окон наружу библиотека не имела.

Чагатай оказался в безвыходной ловушке, которую сам и устроил. Никто на свете не знал кода от внешней двери, а без него проще было снести Голубой дворец целиком, чем проникнуть в хранилище Ясы. Которой, впрочем, теперь внутри тоже не было.

Говорят, в восточном море, в загадочной стране Ниппон (прим. – Япония) живут безупречные воины, которые настолько почитают свою честь, что в случае утраты ее готовы зарезать сами себя мечом. Называется сей обряд сэппуку. Вот и сейчас с утратой главного своего сокровища – Чагатай оказался в подобном положении.

Внезапно вспомнив об этой восточной традиции, черный хан в огорчении даже на мгновение засомневался и стал искать меч для самозарезания, но оружия в хранилище не оказалось. Только бесчисленные пергаменты и пыльные рукописи, но как они могли помочь ему сейчас?

Абсолютная тишина нагнетала и без того крайнее напряжение, и усталый Чагатай тяжело рухнул на шелковые подушки в полном изнеможении. Чтобы собраться и найти выход, ему нужно было вернуть столь привычную злость, знаменитую черную ярость, которая позволила свалить с престола его старшего брата Джучи. И которая позволила избавиться от брата младшего Толуя.

Кто же замыслил столь хитрое против него и так, что умысел этот ускользнул от тумена его хитрых ищеек. Кто был этот могущественный чародей, поскольку представить, что столь безупречные козни мог сотворить обычный человек, было решительно невозможно.

Вечным и главным противником монгол был до сих пор тюркский хан Джелал-Ад-Дин, или как его еще называли Менкубурны в связи с родимым пятном на щеке. Среди народов Хорезма он славился как «лев среди львов» и он единственный кто сумел нанести поражение Чингисхану под Парваном. Но хорезмшах давно мертв, иначе с его неукротимым нравом, он бы еще не раз попытался отвоевать занятые монголами территории у улуса Чагатая. Семилетний сын его тоже был умерщвлен по приказу Чингиса. Мстителей из рода Джелал-Ад-Дин у монголов не осталось.

Возможно, кто-то из исламских шахов, зная непримиримую ненависть Чагатая к этой религии, решил лишить черного хана авторитета среди монгола и подорвать его могущество. Например, это могли быть шейхи черной земли (прим. – Египта), куда еще не дотянулись западные походы монгол. Или воины загадочной секты ассасинов в высоких горах Памира, про которых ходили легенды о их неуязвимости и даже невидимости. Учитывая проявленные навыки похитителя Ясы, это вполне мог быть один из их воинов.

Тогда почему он не убил самого Чагатая? Вопрос не имел разгадки. Пока не имел.

С внешними врагами было понятно, а как быть с внутренними.

Это не мог быть брат Угедей. Великий хан слишком прост и вечно пьян для такого сложного замысла, да и зачем ему нужна честь Чагатая. Угедея устраивает все что сопутствует его царствованию. Обильная еда, любые женщины, вечное безделье. Если только его не надоумил его хитрый лис Елюй. Тот мог устроить такую хитрость, но вопрос тот же. Зачем? Поводов для мести у него как будто не было.

А вот у его племянников – сыновей Джучи и Толуя они были.

У сыновей Джучи даже более явные. Всей серебряной империи было известно, что благодаря Чагатаю их отец, а потом и они сами были лишены монгольского трона. Да и сейчас Орда-Ичен и Бату хоть изредка, но ловили косые взгляды, подозревавших в их скверном происхождении.

С Толуем было сложнее. Открыто никто не смел, упрекнуть Чагатая в смерти самого младшего из сыновей Чингисхана, но подобные слухи ходили. И черный хан не особо спорил с ними – такая репутация хорошо служила ему защитой от злых козней, хотя в этот раз и не уберегла.

Младший брат Толуй в детстве был воспитан Угедеем и поэтому всегда поддерживал его. Формально второй сын Чингиса, а может и первый, с учетом вопроса об отцовстве Джучи, Чагатай был обойден отцом престолом в пользу Угедея. И Толуй, назначенный регентом после смерти Чингиса, несмотря на длинные уговоры Чагатая, безропотно передал ему титул великого хана.

Упорный Чагатай не оставлял своих попыток взойти на имперский престол и такой случай вскоре представился. Одна из подкупленных рабынь во дворце Угедея стала подмешивать в вино великого хана яд Гу (прим. – легендарный китайский яд). Добавляла совсем понемногу, но с постоянством, чтобы никто не заподозрил, что это могло быть убийством.

Великий хан Угедей стал плохо себя чувствовать, но списывал это на извечное похмелье. Лучшие доктора империи, несмотря на все старания, не могли помочь ему восстановить жизненные силы. И вот настал решающий день.

Доза в чаше была предельной и Угедей уже пригубил ее, но регент Толуй его опередил. Младший брат предложил провести обряд выкупа души Великого хана у духов, но те согласились только на обмен. В счет жизни Угедея духи были готовы принять другую душу – родственную. Толуй принял смертельный кубок из слабеющих рук Угедея, поднял чашу над головой, произнес очистительную молитву и выпил. Умер регент через два дня в страшных мучениях. Подкупленную рабыню, как назло, принесли в жертву на богатой могиле Толуя.

В мыслях Чагатай увлекся. С исповедуемыми им жизненными принципами на небе его с радостью ждало немало и близких родственников, и далеких противников. Такова цена власти, а особенно, такой как у Великого хана.

Что-то привлекло его внимание, но он еще не понял что. Коснулось его волос мимолетно, будто легкий мотылек или бабочка. Как будто сквозняк прозвенел в тусклой тишине. Но такого не могло быть. Он задумался.

Китайский мастер говорил, что в хранилище всегда будет воздух пригодный для человеческого дыхания и сохранения хрупких манускриптов, но тогда, много лет назад, Чагатай не придал этому никакого значения. При закрытой напрочь двери атмосфера внутри хранилища не душила его – возможно, здесь могли быть и иные ходы ведущие наружу.

Чагатай взял в руки ближайшую к нему свечу, и медленно шаг за шагом стал обследовать матовые стенные панели. Наконец в одном месте ему показалось, что огонек свечи вильнул в сторону и чуть не погас. Черный хан стал ощупывать стыки и обнаружил крошечный, невидимый взгляду зазор. Ломая желтые ногти, Чагатай бешено стал отдирать каменную плитку от стены, и та поддалась на удивление быстро – крепивший ее раствор высох от времени.

За панелью обнаружилось узкое темное отверстие, в вышине которого глухо завывал ветер.

Мгновенно вскипев от злости, не сомневаясь, Чагатай полез через лаз, обдирая в кровь плечи и отчаянно чихая от скопившейся внутри многолетней пыли.

Когда на поверхность рядом со стеной «цветника» выбрался черный от пыли, оцарапанный старик солнце уже взошло в полуденный зенит.

Глава 29. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

- А потом мы влетели всей дружиной с ходу на котяновское стойбище. Прямо по середине вихрем прошлись – кибитки да юрты разметали во все стороны. Такую смуту лютую навели, любо дорого. – Ярослав Медный захлебываясь рассказывал Всеволоду. – Я увлекся, дай думаю сейчас еще пару половцев в отместку за дядьку Ахилла положу. Так великий князь меня за шкирку и за собой. Спасать говорит надо Севу, если жив еще.

- Все так и было. – подтвердил угрюмо Астемир.

- С самого утра прискакал в Торческ Владимир Рюрикович с женой. – продолжил сказ Ярослав. - Перебудил всех караульных. Те пьяные с вечера еще были и ворота открывать не шибко бежали, так князь затрещин раздал столько, что живо его признали и в крепость пустили. Жену свою только оставил монахиням на попечение, воды испил, да и говорит – созывай воевода отряд. Будем спасителя моего вызволять.

- Крикнули мы дружину… - начал говорить алан, но Ярослав перебил его:

- После того, как дядька Ахилл помер, меня воеводой дружина выкликнула. Как услышал я, что спасителя княжеского Всеволодом зовут, сразу понял, что про тебя речь. Дружину нашу по коням, да еще пару черных клобуков взяли в проводники.

- А Ахилла убили получается? – тихо спросил Сева.

- Как ты от нас отбился на острове – осторожнее мы стали плыть. Держали ухо востро. Но и половцы тоже не лыком шиты. Следили скрытно и поймали нас внезапно на перекате, когда мы ладью волоком через камни переваливали. Ахилл крикнул всем – тащите мол скорее, а я прикрывать буду. Отбиться то он отбился, да и мы подоспели в конце, но ранило его сильно в самую брюшину. – сказал Ярослав и показал на себе место удара в районе правее пупка.

- Много крови потерял фыд (прим. – отец по-осетински). – дополнил друга Астемир. - Бледный был что смерть, сразу видно – не жилец сего света.

- Встретили мы следующим днем вверх по течению знахарку местную. Ту ведунью даже половцы боялись и стороной обходили. Там у нее в хижине воеводу Ахилла и оставили. Зачем хорошего человека мучить. – сказал Ярослав. – Он в забытие все тебя вспоминал и про дерево какое-то высокое бредил.

— Значит его душу я видел тогда. – насупился еще пуще Всеволод.

- А здесь в Торческе, мы на постой остановились. Только Кирилл Сикинич ждать не стал – дальше к Великому Новгороду степью ушел. После того как рать Владимир Рюриковича половцы порубили – совсем здесь обезлюдело. Взрослые клобуки почти все на сече полегли, только малые дети да седые старики остались. – сказал Медный и провел рукой по ярким на солнце волосам. – Зато дивчины попадаются, ухх какие.

- Опять ты за свое. – осек его строго Астемир. – Побойся бога, брат. Кому война, а тебе мад (прим. – мать по-осетински). Тревожно здесь.

Всеволод, который совсем недавно прибыл вместе с князем и дружиной, в Торческую крепость, огляделся вокруг. Деревянный частокол был высок и крепок, звонница церкви пригоже высилась на пригорке. По сравнению с теми испытаниями, что случились с ним недавно в дикой степи был здесь истинный рай на земле.

- Ты не смотри, что здесь тихо да покойно. – продолжил Астемир. – Войск у Владимир совсем мало осталось. Всех удалых перебили кочевые. А с юга половцы рыщут, будут за князем идти пока не достанут, да и нам отомстить кровно захотят. С севера на реке князь Изяслав на им занятом киевском престоле, половцами же посаженный. Ему живой Владимир Рюрикович как баранья кость в горле.

- В общем, попали мы меж двух жерновов. Вверх по Борисфену после вчерашнего сражения нет нам дороги, только сидеть здесь, девок щупать, да ждать своей новой участи. – довольно объявил Ярослав. – Да ты не горюй, Сева. Попроси еще медовухи у великого князя. Ты же его спаситель. Не должен отказать. Отпразднуем как следует твое возвращение.

- Смотри, кажется к нам. – отметил Астемир мальчишку-оборванца, резво бегущего в их направлении по склону. – Вроде Митька это, местный.

- Хлопцы, хлопцы. – затараторил запыхавшийся с бегу пацан. – Идемте быстрее, кличут вас.

- Погоди ты. Какие мы тебе хлопцы. – важно подбоченился Ярослав. – Дружинники мы. Доложи все честь по чести.

- Князь Владимир Рюрикович вас кличет в свой терем. – сказал Митька. – Всех троих зовет немедля.

- Ну если великий князь, то другое дело. – подобрался Медный и подмигнул товарищам. – Беги обратно. Скажи, что скоро будем.

Киевский князь озабоченно мерял главную палату торческого терема от стены к стене широкими шагами в такой степени задумчивости, что не сразу и заметил вошедшую троицу. Те нерешительно остановились у дальней стены подле входа.

- Великий князь. – тихо произнес Ярослав, на правах старшего, привлекая к себе внимание. – Звал ты нас.

- Да братцы, звал. Отдохнуть успели? – и не выслушав ответа Владимир продолжил. – Будет у меня для вас скорое задание.

- Готовы мы. – глухо отозвался Всеволод. – Что делать требуется?

- Нет у меня больше войска. – взгоревал Владимир. – И доверенных не осталось совсем. Сами все знаете уже. Вокруг враги и мы здесь, как на острове. Если ждать будем затопит нас, как в Ноев потоп.

- Знаем князь. – ответил Сева.

- А если знаете, то, чего здесь сидите. – буркнул зло Владимир, но потом немного смягчился. – Надо нам подмогу звать против Изяслава, да его степняков. За этим вас и кликнул. Поедете на север.

- Куда на север. – удивился Ярослав. – В Киев?

- Там только и ждут нас. Уже и виселица, и дыба готовы. – огрызнулся князь такой мысли. – Дальше поедете, много дальше на север. В Новгород Великий. Сами же говорили, что по призыву тамошнего князя Ярослава Всеволодовича в путь двинулись из своей Тьмутаракани. Вот до него и поскачете втроем.

- А остальные. – спросил Астемир.

- При мне будут. – ответил решительно князь. – Мне здесь каждая сабля в помощь.

- Что передать князю Ярославу? – спросил Сева.

— Вот грамоту возьмите от меня к нему. – князь тяжело вздохнул и протянул Севе перевязанный свиток, окаймленный княжеской печатью. – Не скрываю от вас ничего, ибо участь моя горька. В грамоте сей написано, что я князь Владимир, сын Рюрика, призываю князя новгородского Ярослава в помощь мне для борьбы с врагами моими во славу божию. А взамен смиренно прошу его занять великий престол Киевский.

Владимир трижды перекрестился на лик спасителя, висящего в красном углу палаты, его примеру последовали дружинники.

- Самому мне тяжко такое предлагать, да нет у меня другого выхода. – ответил князь, на незаданный вопрос. – Лучше так, чем в полону или на погосте. Берите коней свежих, провизии в избытке, и чтобы к утру духа вашего здесь не было. С богом!

Глава 30. Каракорум. Июнь 1235.

- Куда ты смотришь, нойон. Когда такое происходит в столице! – мрачный Чагатай, с длинной свежей царапиной, пролегавшей от глаза до подбородка через всю левую щеку, смотрел исподлобья. – Чего ты молчишь? Отвечай!

Почтенный нойон Кетбуга, он же начальник городской стражи, поднятый сегодня с постели ни свет ни заря, и не понимавший причину устроенного ему неожиданного разноса, взирал на черного хана с хмурым недоумением.

- Город, вверенный мне Великим ханом Угедеем, находится в полном порядке, о нарушении которого мне ничего не известно. – достойно ответствовал нойон, слегка склоняя голову. – Я не понимаю, о чем ты говоришь, хранитель Ясы? Не мог бы ты мне пояснить подробнее?

- Ты издеваешься надо мной. – сипло всхрипел Чагатай, но вовремя опомнился, ибо нельзя было никому говорить про похищение священной книги монгол. – Скажи мне нойон Кетбуга – возможно знаком тебе пришлый багатур имя которого начинается с Хон?

- Приставка Хон в монгольских именах широко распространена в нашем городе. Только в одной моей городской страже сразу несколько нукеров именуются так. Во-первых, Хондак из рода сулдус. Во-вторых, Хонсар из рода ушин. … - начал перечислять, вспоминая Кетбуга загибая пальцы.

- Ты мне будешь всех хонхотанов (прим. – монгольских род) перечислять в империи? – опять зашипел Чагатай, угрожающе хрустя костяшками пальцев. – Есть ли у тебя на примете злоумышленники под таким именем.

- Мне такой не известен. – спокойно ответил нойон. – Но я попрошу немедля поднять стражу и изловить его. Если ты прикажешь.

- Не нужно поднимать волнение в столице. – холодно ответил черный хан, после некоторых раздумий. – Пока будь свободен, но не удаляйся далеко, чтобы я мог позвать тебя в любой момент. Дело государственной важности.

- Возможно мне стоит знать, что же все-таки случилось? – спросил любознательно нойон, но, понявший его бесполезность, Чагатай лишь досадливо отмахнулся.

После того, как Кетбуга неторопливо, с достоинством покинул залу, черный хан вопросительно посмотрел на стоящего неприметно у дальней стены берка (прим. – начальник) тайной стражи империи, хорезмийца Ильхана. Тот мгновенно приблизился и опустился на подушки рядом с Чагатаем.

- Похоже этот дурак Кетбуга, здесь ни причем, иначе он бы давно сбежал из города, а не стоял бы спокойно передо мной всего лишь на конский волосок от смерти. – сказал Чагатай своему доверенному берке.

-– Возможно это только хитрая уловка с его стороны, хранитель Ясы. - ответил вкрадчиво Ильхан, но по виду вскипевшего Чагатая понял, что ошибся.

- Не называй меня так, пока книга Ясы не найдется. – с холодным бешенством выразил возмущение черный хан. – Сроку даю тебе до заката солнца. Иначе завтра будешь гнить по частям в ближайшем колодце.

- Все будет сделано, почтенный хан. – сказал берка склоняясь в поклоне еще ниже, почти касаясь лбом мраморного пола.

- Раз понятно, то рассказывай. Какие слухи ходят по городу? – спросил Чагатай, отпивая травяного чая из синей керамической пиалы. – Не иначе дух Тенгри прогневался на меня за то, что я выпил кумыса вчера. Иначе за что мне такое наказание?

- Говорят, что его превосходительство Елюй Чуцая встречался тайно в своем дворце с Субэдеем и внуками Чингиса, сыновьями Джучи и Толуя. – ответил доверительно берка.

— Вот! – вскричал Чагатай, простирая указательный перст к высокому потолку. – Я так и думал, что они все сговорились. Немедленно высылай твоих самых верных кешиков, чтобы привели их сюда. Племянников, сановника, полководца. Всех.

- Ты знаешь мою искреннюю ненависть к Елюй Чуцая, но так вы можете скомпрометировать самого себя. – ответил с сомнением Ильхан. – Ибо если кто-то еще кроме меня узнает, что книга Ясы похищена…

- Я услышал тебя. – ответил черный хан, мгновенно успокаиваясь. – Ты прав - никто пока не должен знать об этом. Я и тебе рассказал только потому, что уверен в твоей преданности.

- Я сделаю все, чтобы оправдать твое доверие. – ответил Ильхан почтительно прикладывая правую руку к сердцу.

- Так как же быть? – задумался вслух Чагатай. – Как найти то, о пропаже чего нельзя говорить?

- Мои городские крысы рассказали мне недавно про случай на рынке. – вкрадчиво произнес берка.

- Говори. – ответил Чагатай, понимая, что Ильхан уже все просчитал про себя и не стал бы рассказывать хозяину о пустяках, не относящихся к делу.

- Так вот. Рыночная шелуха попробовала снять пенку с одной богатой рабыни. – начал издалека рассказ Ильхан.

- Я всегда говорил Угедею, что городской рынок — это рассадник зла и давно уже требуется его закрыть. – вмешался нетерпеливо Чагатай. – Каждый раз этот демон Елюй Чуцая мне мешает.

- Так вот шелуха попыталась украсть кошель у одной служанки. – продолжил рассказ Ильхан. – Вмешался багатур, имя, которого мне пока неизвестно. Он распугал шелуху, а сам проводил доверчивую рабыню до дворца.

- А шелухой были, вероятно, твои прикормленные крысята? – спросил Чагатай у своего берка.

- Вы, как всегда, проницательны, хранитель... - ответил Ильхан, но осекся. – Великий хан, но не в этом дело.

- А в чем же? – задался вопросом второй сны Чингисхана.

- Шелуха проследила за багатуром и рабыней. – сказал тихо берка. – Они расстались совсем недалеко от ворот Голубого дворца.

- Подробности? – вскипел Чагатай так, что пиала с чаем отлетела и разбилась мелкими осколками о дальнюю стену.

— Это была рабыня твоей младшей жены, Тоген-хатун. – торжественно закончил рассказ Ильхан. – Сначала я не придал этой истории большого значения, но сейчас складывая все части в целое, мне кажется это может быть ключом к разгадке.

- Немедля притащить сюда эту рабыню. – распорядился холодно Чагатай.

- Она уже здесь, ждет в соседней зале. – ответил Ильхан и сделал знак.

Высокие двери распахнулись и по приказу берка в главную залу голубого дворца ввели растрепанную и растерянную Марфу, руки которой были больно заломлены назад стоящими за ней вооруженными кешиками.

- Отпустите ее. – досадливо приказал Ильхан. – Не нужно насилия. Она и сама все расскажет нам. Правда, Марфа? Ведь так тебя зовут?

- Имя у нее не монгольское. – спросил Чагатай. – Кто она и откуда?

- Я все уже узнал о ней, почтенный хан. Она рабыня и происходит из славянских земель у-рус. – ответил берка.

Глава 31. Низовья Борисфена. Июнь 1235.

Маленький отряд выехал из южных ворот Торческой крепости затемно. Путь до Великого Новгорода на север предстоял неблизкий, ибо прямая и обустроенная вековой торговлей речная дорога по Борисфену через Киев и Чернигов для них была закрыта.

Вчера вечером князь Владимир, с помощью ближних советники из почтенных клобуков, до хрипоты спорили над картой, нанесенной щедрыми метками на светлом пергаменте, и только к моменту, когда крупные южные звезды обильно высыпали на черный небосвод пришли наконец к решению – обходить опасные города с востока через Путивль и Новгород-Северский, чтобы по берегам реки Десны выйти прямиком к древнему Смоленску. А там была уже нахоженная издревле дорога на Новгород Великий, именовавшаяся «из варягов в греки». Точнее, наоборот, в их случае.

Напутствуя собирающихся в путь дружинников, Владимир Рюрикович крепко обнял каждого, поблагодарив за короткую, но деятельную службу. Всеволода великий князь выделил отдельно, отозвав с собой в сторону.

- Хотел я тебя наградить за спасение моего живота и главное жены моей. Теперь считай по гроб жизни тебе обязан. Нет для тебя у меня достойного подарка под стать твоему подвигу, так возьми вот от меня на память за твою доблесть. – сказал князь и протянул Севе дорогой серебряный шелом. Навершие его было украшено образом Господа Вседержителя, а с налобной пластины гордо взирал сам Михаил-Архангел. – Не потеряй его и не продай, даже если будешь в нужде. Он был взят мной как трофей много лет назад от смелого противника за заключение мира. Теперь он твой. За живот взял, за живот отдал.

Всеволод с почтением взял в руки драгоценный подарок, а глаза стоявшего невдалеке Ярослава, ощутимо блеснули толи от нахлынувшей зависти, толи отблеском серебристого металла.

Для того, чтобы дружинники не сбились со сложного степного пути в сопровождающие князь им выделил бывалого черного клобука с непривычным для славянского уха именем Сатмаз. Был клобук загорелый как черт, с вислыми усами и затылком, выбритым наголо. Только морщинистый лоб Сатмаза украшал длинный выгоревший до бела чуб.

Дружинники отъехали совсем недалеко от Торческой крепости, когда едущий впереди клобук предостерегающе поднял правую руку. Отряд послушно остановился. Проводник спрыгнул с лошади, сорвал сухую травинку ковыля, нехотя покусал ее и потом нагнулся низко, почти до земли, прислушиваясь.

- Сатмаз. – спросил его нетерпеливо Ярослав. - Или как там тебя?

Клобук недовольно отмахнулся и снова стал слушать. Спустя некоторое время он поднялся, отряхнул ладони от пыли и сплюнул остатки стебля на высушенную солнцем землю.

- Услышал чего? – вопрошающе возмутился Медный.

- Степь. – коротко отрезал Сатмаз.

- Слушай, так дело не пойдет. – мгновенно вскипел Ярослав. – У нас поручение от князя срочное. Ехать надо, а не пыль глотать.

Сатмаз еще раз меланхолично сплюнул и не торопясь двинулся к ближайшим дерезнякам (прим. – степные кустарники), сразу за которыми начинался неглубокий овраг. Там он пробыл некоторое время, потом кусты зашевелились и клобук вернулся с добычей – вел за ухо ободранного ветками мальчишку Митьку.

- Я уже давно услышал, что нас кто-то преследует. – сказал Сатмаз. – Хотел убедиться, что он один.

- Ты что здесь делаешь? – удивился Всеволод появлению нежданного гостя. – Да еще в такую рань.

- Не прогоняйте, дядьку. – запросил Митька складывая руки в мольбе. – И этому скажите, чтобы меня отпустил. Ухо оторвет.

Сатмаз стоял невозмутимо, что византийская статуя «Святого воина». Беспечный взгляд его спокойно обозревал безбрежную степь.

- Так что ты здесь забыл? – повторил вопрос Ярослав. – Так далеко зайцев ловишь?

- Услышал я вчера у князя, что вы малым кругом в Великий Новгород собрались. – начал держать ответ Митька.

- Подслушивал значит? – возмутился Астемир. – Недостойное дело для джигита.

- Простите Христа ради. Не со зла я. – продолжил мальчишка. – Родных у меня не осталось. Батьку с мамкой половцы полонили. Если осадят Торческ, то первому с голоду помирать. Вот и решил с вами до богатого Новгорода увязаться. Там глядишь и приживусь у купцов каких.

- И зачем нам такие попутчики? – произнес брезгливо Ярослав. – Кати-ка ты обратно в крепость пока недалеко еще. А то подохнешь один в степи.

- Погоди Ярый. – прервал его Сева, прочувствовав сиротскую нить истории Митьки – Глядишь, малец и пригодится. Хвороста натаскать, воды набрать. Караул опять же стоять может. Пусть с нами будет до Смоленска, а там поглядим.

- Без лошади что-ли. – удивился Медный предложению. – Это так мы и к снегу не доберемся.

- Пусть за мной садится. – предложил добродушный Астемир. – Я легкий. Он легкий. Доедем как-нибудь.

- Меняться будем. – предложил миролюбиво Сева. – Не бросать же юнца.

- Раз предложили, то вам и ответ за мальца нести. Я лично ему места не дам. – подвел итог Ярослав. - На том и порешим.

Дальше ехали без остановок до тех пор, пока в степи не начало темнеть. Опытный Сатмаз долго приглядывался, словно ему что-то не нравилось, и наконец выбрал знакомое место возле бойкого ручья для ночного привала. Костер путники решили не разводить, чтобы не привлекать излишнего внимания от степняков, а может от кого и похуже.

- Сатмаз. – спросил негромко Сева. – А почему вас черными клобуками называют? Не слышал я раньше такого названия.

Их проводник, закутавшись в теплый плащ, долго ничего не отвечал, так что Сева подумал, что тот уже заснул.

- Дед мне сказывал, что наши богатыри раньше носили черные папахи, издали точь-в-точь как клобуки у монахов. – прервал хрупкую тишину Сатмаз. – Отсюда и пошло название – черные клобуки. Может и не поэтому. Как сейчас узнаешь. Легенда такая.

- А как раньше назывался твой народ? – заинтересовался Астемир.

- По-всякому. – меланхолично ответил проводник. - Кто-то называл нас печенегами, кто-то торками, кто-то черкесами или берендеями. У нас много названий. Мы как степной котел – всех перемешали.

- У нас в южных горах тоже раньше было племя каракалпаков (прим. - «черные колпаки»). – сказал, припоминая знакомо название, алан Астемир.

- И так нас тоже называли. – сказал Сатмаз, заворачиваясь еще глубже в плащ.

- Говорят клобуки и не народ вовсе. – шепотом сказал Митька. – Так сборище…

Фразу он не закончил, поскольку из-под плаща Сатмаза вылетел мелкий плоский камешек, попавший аккурат в мальчишечий лоб, так что мгновенно на этом месте начала надуваться лиловая шишка.

- Союз добрых богатырей, живущих по всей степи. – опасливо поправился Митька. – Половцы как наступали к Борисфену, разные народы перед собой гнали по степи. И черкесов и берендеев и других многих. Пришли сеи народы к киевским князям и предложили защищать южную границу от кочевых врагов. За это князья пожаловали им земли, довольствие и часть от добычи. Так верно?

Сатмаз удовлетворенно хмыкнул.

- Ты откуда Митька таких слов умных нахватался. – удивился Ярослав.

- Так и батька мой был знатный книгочей. Учил меня чтению и грамоте по Псалтырю. Пока не пропал. – продолжил рассказ отрок. - А еще тех черных клобуков, которые не хотят служить, а свободу любят пуще жизни называют казаками.

- Поздно уже. Завтра подниму с рассветом. – громко произнес Сатмаз. – Не жалуйтесь и пощады не ждите.

Разговор сразу потух как свеча на ветру, взрослые заворочались и захрапели, а мальчишка, устроившись рядом с Севой, чтобы теплее было, счастливо лежал на спине и смотрел на далекие звезды.

Глава 32. Каракорум. Июнь 1235.

- Нам не следует больше встречаться с тобой. – высокий мужчина был закутан в серый плащ благородной ткани по самые густые брови, так что лица его не было видно. – Ищейки черного ищут повсюду. Переворошили полгорода и не собираются успокаиваться, пока не найдут похитителя. И похищенное.

- Я оставил послание, где обычно, но никто на него не ответил. – второй собеседник прятался в тени арки. – Я ждал день и ночь. Поэтому и пошел на крайние меры.

- Сейчас это опасней обычного. – ответил, оглядываясь первый. – Везде идут облавы. Хорошо, что Угедей-хан устал от пьянства и охоты. Скоро он должен назначить дату открытия курултая. Вещь у тебя?

- Да, но возникли некоторые затруднения, Ангел. – сказал второй. – Задание оказалось сложнее обычного.

- Не произноси имен. Что случилось во дворце? – коротко попросил Алексей. – Как тебе удалось выбраться?

- У хатун не получилось усыпить черного. – ответил Хазар. – Я забрал книгу и девушку, но он увидел меня. Я запер его в библиотеке. Понадеялся, что навсегда.

- Однако же он смог выбраться. – сказал Ангел. – И сейчас свирепствует даже больше обычного. Ты надежно спрятал книгу?

- Да. – подтвердил Хонгор. – Если хочешь спрятать травинку сделай это в степи. Если коня, то в табуне. Если хочешь спрятать …

- Я понял тебя. – Алексей одобрительно подмигнул. - А что с хатун?

- Пока ничего. – ответил нукер. – Она находится в укромном месте.

- Хатун знает кто ты и видела твое лицо. Это может стать проблемой, если ее схватят. Берка Ильхан весьма хорош в своем деле. – предостерег Ангел собеседника.

- Она совсем не заслуживает смерти. – философски ответил Хонгор. – Но и жизни тоже не заслуживает. Маленький цветок на бескрайнем поле. Ветер поднимется, и ее лепестки опадут, как и не было.

- Хатун должна исчезнуть, чтобы через нее не нашли тебя. А через тебя нас. И ты тоже должен исчезнуть на время. – напутствовал Алексей.

- Я все сделаю как надо. – вздохнул Хонгор. – Хоть мне это и не по душе.

- Странно сохранить душу в твоем ремесле. – удивился Ангел.

- Странно жить без души. – ответил нукер.

- Вещь может скоро понадобиться. Как мне ее найти? – спросил вкрадчиво византиец.

- Третий зал, правый ряд, пятая полка сверху. Переплет коричневый. Никто не будет искать ее там. – охотно пояснил похититель.

Рядом с ними проехали верхом два нукера из городской стражи, и собеседники ненадолго замолчали. Вдали слышался шум разбитного базара, где-то старый муэдзин с минарета зазывал правоверных на вечерний намаз.

- Мне будет не хватать столицы. – вздохнул с огорчением Хонгор.

- На все воля божья. – смиренно ответил бывший басилевс.

- Я никогда не спрашивал тебя. Какой он – ваш бог? – спросил нукер.

- Он жестокий. Очень жестокий. Он как волк в овечьей шкуре. Говорит о мире, но выжигает одни народы с помощью других. Он строит новые храмы и разрушает старые. Его почитают за любовь, но имени этого не слышно за стонами, гибнущих во славу его. – поведал Алексей. - Впрочем, все боги одинаковы.

- Ну не все боги говорят о любви. – возразил Хонгор.

- Не все. – согласился Алексей. – Когда душа моя поднимется на небеса - я спрошу у него об этом.

- И он ничего не ответит тебе. – сказал нукер.

- Прощаемся. – подвел итог разговору Ангел и протянул руку.

- Передай от меня высокое почтение его превосходительству. – сказал Хонгор, отвечая на рукопожатие.

- Постарайся выбраться из города живым. – сказал Алексей. - Ты хорошо сделал свое дело.

- Иногда то, что мы делаем зависит не только от наших желаний или страхов. Скорее это происходит из самого нашего бытия. – сказав это Хонгор направился в сторону ближайшего проулка. Алексей заметил, что вслед за нукером двинулся базарный мальчишка и чуть пожалел его.

Сам Ангел спокойно, без лишней суеты прошел через латинский квартал, постоял у лавки венецианского купца, торговавшего золотыми безделушками, потом направился в сторону базара, вдоволь потолкался там и, только убедившись в отсутствие слежки, двинулся в сторону района китайских пагод.

Глава 33. Средняя полоса Руси. Июль 1235.

Гордый Борисфен в этих краях превратился из широкого степного властелина в задумчивого бородатого бога Святобора. Ухватистого старика, бережно хранящего окружающий его лес. Здесь еще все стояло нетронутым и густо веяло прежними богами, могучими и грозящими, так что христианству только предстояло робко присваивать себе эти дремучие земли. По берегам реки, на угорах (прим. – холм) встречались изредка святые березовые рощи, которые стоило обходить далекой стороной. Поймаешь в такой дубраве вдруг зверя или птицу подобьешь, да даже и ветку сломаешь, а жена Святобора – богиня охоты Девана спросит с тебя втридорога. Так что и охотиться больше не захочется.

По утрам на берега Борисфена с центра реки наползал клубящийся, седой, как борода Святобора, туман. Он одновременно зачаровывал и предавал покоем сказки берега, обильно заросшие камышом и осокой.

Прошлое казалось незримым и небывалым. Словно и не было совсем недавно в жизни путников свирепых половцев с гремучими стрелами, смертельной опасности и междоусобной распри. Здешние земли застыли в хрупком чарующем равновесии, но в спокойствии этом за короткое время расцвели и остепенились рядными частоколами и высокими теремами с редкими клубами печного дыма. В рассветном покое редких городов звенели, ярясь петухи, переливались мычанием тучные коровы, изредка лаяли прирученные издревле волкодавы.

На жарком юге все еще продолжали грызться князья за Киев или Чернигов, Волынь или Галицию. Клобуки бились со степняками, кипело убийственными страстями дикое поле, а здесь в лесном тумане древней реки это казалось лишь далеким мороком. Дунь на него и рассеется как дым над водой.

Умудренные опасностями жизни, спутники сначала осторожно сторонились обжитых мест. Пропитание само находилось в щедрых к дичи приречных лесах. Утки, гуси, бекасы и другая живность, летучая и плавучая, была наивна, непривычна к человеку и потому легко подпускала к себе.

Азартные дружинники затеяли было соревнование, кто из них лучший охотник, которое безоговорочно выиграл клобук Сатмаз. Белку он бил, не глядя – на лету, что уж говорить о более крупной дичи. Астемир даже обиделся вначале такому умению, но вскоре остыл.

Сатмаз оказался на удивление вовсе не таким свирепым, как вначале. По вечерам на привалах он весело балагурил наряду со всеми, и переливчато, в такт реке, пел широкие южные песни. Алан Астемир попросил клобука научить его понравившимся словам и вскоре они вместе уже глубоко распевно голосили:

…Над нами на небе одна луна. Под нами тропа на земле одна. На этой тропе есть кровавый след И мертвые есть, а трусливых нет.

Митька, заведомо отказавшийся участвовать в состязаниях звероловов, соорудил себе из ивняка длинное удилище, привязал к нему крепкую, конского волоса нить с бронзовым замысловатым крючком, раздобыл где-то жирных червей и благодаря ловкому умению споро натаскал из глубокого омута разной рыбешки. На его крючок попались и блестящий бочковатый карп, и пронзительная серебристая щука, и костистый с ровным ершиком на спине окунь.

Вначале, выросший на морском берегу, Ярослав презрительно отказался от речной рыбы, пахнущей болотной тиной, но потом после того, как Сатмаз, промыв добычу в проточной воде, добавив соли и пряностей, сварил в котле душистую ушицу, и он не выдержал.

- Эх, чарку бы сейчас. – сыто произнес Всеволод, лежа на спине и беззаботно рассматривая голубое небо с бегущими по нему редкими белыми облаками. – Выпей, брат, медка и жизнь будет легка.

- И сладка. – добавил Ярослав и замечтал. – Да девку гарную к чарке то. Чтобы рыжая, да крутобедрая была.

- Тебе под стать. – хохотнул Сева.

- Будет скоро по пути город. Рогачевым назван. – сказал рассудительно Сатмаз. – Только ты Ярослав будь осторожнее. Коровы там рогастые говорят.

- Так торопимся же мы. – хотел было возмутиться Медный предложению, но быстро передумал. – Если малый город, да мельком заглянуть, то можно, наверное. Продержится лишний денек князь Владимир Рюрикович. Зато потом нагоним.

- А скоро город сей будет, дядька Сатмаз? – спросил любопытный Митька.

- Два дня считай, может три ходу. – меланхолично ответил клобук. – Давно я в этих местах не был. Верно, лет 15 как. До Калкинской сечи еще. Раньше торговля бойкая была по Борисфену. Купцами речка кишела, что твоей рыбой. Это сейчас редко купеческая ладья попадется. Разгрызлись князья и путь варяжский разгрызли.

- А то все мясо, да рыба. Надоело уже одно и тоже. – прихотливо сказал Митька. – Может тыквы раздобудем в Рогачеве, али брюква глядишь поспела уже. Молоко опять же парное, если коровы хорошие. Да и спать под открытым небом такое себе удовольствие. Того и гляди скоро дожди пойдут, мокнуть будем.

- Так не надо было тебе с Торческа сбегать. – ответил Сева на прихоти мальца. – Там и брюква, и крыша над головой, и сеновалы мягкие.

- Сравнил. Так-то Торческ, а то Великий Новгород. – возразил Митька. – Наймусь к ганзейским купцам. Я смышленый, не смотри, что мал. Мал да удал – это про меня. Разбогатею скоро, свою торговую артель заведу, в цех нужный вступлю. Ладью выстругают для меня длинную, терем поставлю в два этажа, а то и в три. Заживу как в сытый кот в сливочном масле.

- Глади только, чтобы жена сварливая не попалась. А то с детьми вместе всю спину прогрызут насквозь до самого хребта. – продолжил мысль Сева. – Как бы не пришлось от них обратно на юг сбежать. Прости, да прими родной град Торческ.

- А теща да тесть за тобой. – рассмеялся Астемир. – До самого Матарха гнать, а то и до Царьграда. Только весла сверкать будут.

- Да ну вас. – отмахнулся Митька. – Всю сказку испортили.

- В город пойду я один. – прервал общий смех Ярослав.

- Да как же так. – возмутился и без того обиженный в лучших мечтах Митька. – А мы? А я?

- А вы рядом в дубраве переждете. Если вдруг, что со мной случится, то послание князя в Великий Новгород все равно нужно будет доставить. – отрезал Медный.

- Ярослав прав. – подтвердил Сева и Сатмаз одобрительно качнул головой. – Всем идти опасно. Кто-то должен остаться.

- Люди добрые, да что же это делается. – дрожащим голосом взмолил Митька. – Как за водой, так Митька, как по дрова, так он же, а как в город то без него. Если вы не хотите, то хоть меня пусть рыжий возьмет.

- Цыц, щенок. Кому сказал. – осек Ярослав. – Спорить он еще будет. Сказал один пойду и точка. Кто против, может в Торческ возвращаться или в Рогачеве остаться. Тоже, наверное, богатый город.

- Да ладно тебе. – попросил Сева, по-дружески – Возьми мальца. Пусть развлечется.

Ярослав недовольно сощурился, но наконец сдержанно кивнул.

Митька обрадовался, прошелся колесом да так, что чуть не пролетел под обрывистый склон ведущий к медленной реке.

Глава 34. Каракорум. Июль 1235. День открытия Курултая.

Большой тронный зал дворца Великого хана «Тумэн-Амгалан» был переполнен. Вдоль стен плотно стояли придворные чиновники, облаченные по китайской моде в праздничные шелковые халаты «паошань», разукрашенные золотыми журавлями и красными драконами. Лица особо приближенные к двору выделялись высокими черными шляпами «футоу» с горизонтальными деревянными полями. Говорят, что император династии Сун Чжао Куанъинь придумал «футоу», чтобы у его министров не было соблазна перешептываться в его присутствии. Хоть мода и прижилась у придворной знати, но шепоту она мешала не сильно. Отдельные тихие голоса сливались в общий гул, который поднимался и клубился вверху под высоким потолком зала, так что собрание напоминало пчелиный улей.

Ближе к центру зала расположились монгольские нукеры и багатуры из знатных родов в традиционных монгольских костюмах с блестящими нагрудными пластинами «куяк». В целях соблюдения миропорядка в зал запрещено было проносить боевое оружие, которое придворные кешики изымали на входе, так что багатурам пришлось ограничиться ритуальными затупленными саблями. От безделья воины переминались с ноги на ногу, часто крутили куцые бороды и презрительно хмурили густые брови на стоявших за их спинами гражданских.

В середине собрания в два ряда, оставив только узкий проход, выстеленный бордовой ковровой дорожкой, выстроились ханские жены в изящных халатах всех цветов и оттенков тканей империи. Те, что помладше держались ближе к главным дверям, где было к тому прохладнее. Старшие стояли возле ханского трона, сохраняя безразличное выражение лиц. Рядом с знаменитым серебряным деревом расположились две жены Угедея, люто ненавидящие друг друга - Буракчин и Туракина. Обе хатун синхронно обмахивали себя китайскими бумажными веерами и утирали обильный пот, струящийся со лба, мокрыми насквозь пибо (прим. – китайский шелковый платок).

Благородная публика начала собираться во большом дворце с самого раннего утра, так что к обеду летняя жара успела насквозь пропитать воздух звенящей духотой. Периодически, кому-то становилось плохо, и придворные слуги споро выносили бессознательное тело из тронного зала на свежий воздух.

Наконец после полудня на курултае стали появляться главные действующие лица.

Сначала в зал вошли и выстроились в караул лучшие воины империи, ханские «кешики» во главе с почтенным нойоном Кетбугой. Вид они имели отъявленно свирепый и угрожающий. Как главный распорядитель курултая, нойон Кетбуга прошел во главу зала, к высокому, пышно украшенному помосту на котором располагалось два трона – большой, принадлежавший Великому хану Угедея и малый – предназначенный для хранителя Ясы Чагатая.

Большой трон был узорчато высечен из слоновой кости и богато украшен красным золотом и драгоценными камнями. Малый престол был вырезан из двухсотлетнего дуба, с вставками чистого серебра и крупного жемчуга. Рядом с ним стоял деревянный лаух (прим. – арабская подставка для книг), предназначенный для возложения книги Ясы во время курултая.

После Кетбуги во главу зала, на помост прошествовали и встали за большим троном сыновья покойного Толуя - Хулагу и Мунке. По зрителям пробежала и стихла рябь шепота.

Потом в главный вход вошли наследники улуса Джучи – царевичи Бату и Орда-Ичен. Внешне они были спокойны и только порывистость движений выдавала легкое волнение.

В черном как крыло ворона хорезмском халате медленно и неудержимо, как смерть, по залу прошествовал Чагатай в сопровождении своего наследника Байдара. Зрители застыли в почтенном ужасе. Хранитель Ясы взошел на помост, вскользь осмотрел зал и тяжело опустился на малый трон. Байдар встал сзади вместе с остальными принцами.

Как только Чагатай занял свое место, тронный зал оглушили китайские церемониальные трубы, сопровождаемые вторящим им звоном медных кимвалов. Казалось их звук вытеснил из закрытого пространства весь оставшийся воздух.

В большой тронный зал вступили его превосходительство Елюй Чуцая, рассыпая перед собой лепестки белых роз, и гордой походкой, прямой как палка, седой и легендарный Субэдей.

И сразу вслед за ним по ковровой дорожке широко зашагал, разрывая пространство тучный хан Угедей в монгольском наряде, вышитом с орнаментом слепящего золота. Он весело швырял в толпу медяки, и та шумно загомонила превознося его. Лицо Чагатая скривилось от брезгливой злобы. Шествие Угедея сопровождал душистый запах вина, смешивавшийся с ароматом роз и звоном монет.

Великий хан, тяжело опираясь на руку услужливого Елюй Чуцая, взобрался на помост, обнял, приподняв, каждого из царевичей, болезненно встряхнул за руку Чагатая, обернулся к толпе и в приветственном взмахе поднял руки. Зал мгновенно возликовал в ответ. Ряд впечатлительных хатун ускользнули в обморок, толи от восторга, толи от чадящей духоты. Храбрые багатуры весело трясли ритуальными саблями. Степенные чиновники бросали в воздух шляпы – «футоу». Царило общее ликование.

Угедей торжественно и грузно занял большой трон с трудом уместившись на нем. Его превосходительство Елюй Чуцая бесплотной тенью очутился позади.

Великий курултай начался.

- Алтын уруг. Семья моя. Брат мой и племянники. Друзья и соратники. Я позвал вас, и вы беспрекословно явились со всех концов нашей бескрайней земли по моему зову. Хвала Высокому небу Тенгри и матери степи Этуген за это. Мой отец и мы сделали очень много для процветания нашей империи. Черепа врагов наших громоздятся в множестве высоких пирамид от западного до восточного морей. Оставшихся неприятелей мы изгнали так далеко, что туда не долетит стрела самого лучшего лука. – голос Угедея с ревом гремел среди безмолвствовавшей залы. – Но мы должны сделать еще больше во славу наших великих предков. Почтим память родителя моего, отца всех монголов Великого Чингисхана, братьев моих Джучи и Толуя, пусть им благоволят духи в загробном мире.

Переполненный до краев курултай снова восторжествовал, но Елюй Чуцая остановил гомон взмахом руки.

- Сначала к наградам достойных. Ибо это главная честь для хана – поощрение заслуживших. – сказал Угедей и протянул руку к Елюю. Тот вложил в нее длинный свиток. – Властью данной мне небом и отцом моим повелеваю. Крестьянские дворы всех округов завоеванной китайской провинции Чжунъюани пожаловать ханам императорского рода и членам императорской семьи, выделив для Бату – в округе Пинъянфу; для Чагатая – в округе Тайюаньфу; для Гуюка – в округе Даминфу; для Буралдая – в округе Синчжоу; для Кулькана – в округе Хэцзяньфу. Кто придумал только эти названия. Прикажу, пожалуй, казнить их.

Награжденные принцы с почтением склонили благородные головы. Чагатай остался черен и бездвижен. Довольный Угедей, с трудом справившийся со сложными китайскими топонимами продолжил:

- Итак семья моя, друзья мои, верные багатуры и нукеры. Все ли удовлетворены моим решением? Если так, то на этом и закончим сегодня! Теперь время пировать.

Чагатай поднялся со своего места, голос его был тих и хрипл, но толпа мгновенно замолкла.

- О, Великий Хан. Брат мой Угедей. Награды — это хорошо, но разве ради этого мы собрались здесь. – черный хан внимательно обозрел зал, как будто пронзая всех своим взглядом. – Мы собрались здесь, чтобы определить, куда дальше двинется наша могучая империя. Где еще остались наши враги точащие свои гнилые зубы в бессильной злости. Будет ли это восток со злобной страной Корё. Или север с белыми бесплодными землями, где редко светит солнце. Может это запад, там, где деревья такие большие, что заслоняют небо и совсем нет степи.

Угедей, надеявшийся уже вырваться из душного зала в привычную атмосферу пьяного веселья, скривился, но промолчал, глубоко откинувшись на спинку большого трона.

- А может быть нашей империи лучше будет покорить богатый золотом и пряностями исламский халифат и черные земли. Мы должны решить это. – продолжил Чагатай. – И кто поведет наши тумены вперед. Будет ли это сам Великий хан или он доверит эту честь мне? Или может у нас подросли достойные царевичи. Мы должны решить и эти вопросы. Для этого мы и собрались здесь в самом сердце нашей бескрайней империи.

Угедей встал на ноги во весь свой могучий рост и весомо положил крупную руку на плечо брата.

- Мы обязательно решим это, хранитель Ясы. Но не сегодня. У нас еще много времени впереди.

Глава 35. Средняя полоса Руси. Июль 1235.

Из города Ярослав и Митька вернулись уже при поздних сумерках, когда полная июльская луна обильно серебрила темные борисфенские воды. Обычно веселый Ярослав был на удивление задумчив. Митька же сверкал в ночи ярко-багровым фонарем под правым глазом и сливой распухшего носа.

На расспросы товарищей Медный отвечать отказался категорически, сославшись на усталость, и ушел спать в стороне, завернувшись в теплый плащ, а Митька был более словоохотлив и, устроившись возле потрескивающего костра, рассказал свою печальную историю.

На площади сразу после городских ворот Рогачева, Ярослав спросил у почтенного летами стражника, где находится лучший рогачевский трактир. Привратник, вырванный из полуденной дремы, в ответ на вопрос взглянул недоуменно и только кивком лысоватой головы указал направление вдоль по проулку, между покосившихся от времени щербатых теремов и изб.

- Слушай Митька. Пойду я узнаю свежие новости. А ты жди меня ближе к закату на этом самом месте. Все понял? – спросил Ярослав голосом, не терпящим возражения. – Вот тебе целая копейка – купи еды себе или сладость какую.

Мальчишка удивился от такой неожиданной щедрости и получив монету тут же отправился бродить по городу. Посмотрел Митька высокую деревянную церковь, названную в честь Ионна Предтечи, плюнул вниз с шаткого моста через узкую реку со смешным перекатывающимся названием Друть, и достиг наконец до рядов торжища, где несколько почтенных селянок, выложили на прилавки крынки с молоком и другую нехитрую снедь. Тут то и подстерегло его несчастье.

- Ты чьих будешь? – сурово спросил Дмитрия у молочного ряда маленький оборванец лет пяти не более.

- Чьих надо тех и буду. – буркнул в ответ Митька – Иди отсюда по добру по-здорову, щен.

- Не рогачевский ты. Я всех местных наперечет знаю. Замокровский али каменьский? – не унимался шепелявый, из-за отсутствующего переднего зуба, отрок. – С какого сельца?

Митька еще раз смерил мальца взглядом, начиная от лохматых лаптей до ободранной в дырах шапки и решил, что ответа тот заслуживает.

- Брата почто обижаешь. – из-за ближайшего ряда вдруг выдвинулся и возник рядом рослый детина.

Митька мгновенно понял к чему идет дело, ибо сами они в Торческе не раз так поступали с заезжими, и метнулся бежать с торжища по незнакомым переулкам, а за ним следом устремилась непонятно откуда взявшихся ватага преследователей всех возрастов и калибров. Остался в итоге Митька голодным, битым и без копейки.

- Больше ноги моей не будет в городах этих до самого Новгорода. Да и Рогачев сам стыдоба одна. – сплюнул Митька красным, потрогал рогулину носа и тоже пошел устраиваться на ночлег.

Еще через несколько дней пути товарищи достигли стен древнего Смоленска.

- Надо бы в город сходить. Смоленск побогаче будет чем Рогачев, да и слухов здесь должно быть по более. – предложил Всеволод соратникам. – Разузнать - вдруг новости есть из Киева про князя Рюриковича. Или про Новгород Великий. Всё польза будет.

- Тебе надо - ты и иди. – огрызнулся Ярослав недовольно.

- Да что с тобой в Рогачеве приключился. – задался вопросом Ангелов сын. – Ходишь как в воду опущенный. Или про Торческ что плохое известно? Просвети грешных, не томи.

- Ничего мне не известно. – фыркнул Медный. – Сходи вон до своего Смоленска и Астемира с собой возьми. А мы пока лошадей покараулим.

- Ты как Митька? – спросил Астемир. – Пойдешь с нами?

Синяк у Дмитрия уже почти прошел, превратившись из лилового в желтый, да и нос постепенно приходил в обычный человеческий вид.

- Был я уже в городе. – ответил Митька алану. – Хватило.

- Я тоже останусь. – предложил Сатмаз. – Гульба — это ваше дело молодое – вы и идите. Наше дело стариковское – сон, да стон.

Смоленск, располагавшийся на высоком берегу Борисфена, считался на Руси городом зажиточным, уступая по богатству только столичному Киеву и торговому Новгороду. Одних церквей да храмов насчитывалось здесь чуть ли не с полста и при этом богатстве встречались и каменные, и златоглавые. На заборисфенской стороне, в полверсте от реки, стоял знаменитый далеко за пределами княжества, краснокаменный храм Петра и Павла, построенный почти век назад при знаменитом князе Ростиславе Мстиславовиче. Был он сложен на византийский манер, и смотрел в небо медными с позолотой шапками куполов, напоминавших бойкую стайку подберезовиков или опят.

В широком притворе храма царила приятная прохлада, так что товарищи смогли насладиться, укрывшись от июльской придавливающей жары. Праздновали нынче день памяти великомученицы Февронии Незыбийской, так что в нарядном храме было многолюдно и местами тесно. По летнему обычаю украсили и притвор храма, и церковный алтарь сплетенными в длинные косы белыми ромашками, так что лики святых глядели с икон с особенным радостным спокойствием.

Протолкнувшись через местных прихожан, в кануне храма поставил Всеволод свечку за усопших родителей и за дядьку Ахилла, а Астемир горячо помолился у лика Пресвятой деве Марии за здоровье своих родителей и сестер. Тем самым вспомнил родимый дом и загрустил.

— Вот вернемся в Матарх со славой и почетом, бери младшую сестру мою Эку себе в жены. – выйдя их храма предложил Астемир. – Лучшую из сестер тебе отдам – для друга не пожалею. И характер у нее хороший и руки красивые. Любую хворь перстами снимает. И с головы, и с живота и вообще. Вторую такую не найдешь.

- Да есть у меня уже суженая, брат Астемир. Помнишь ты ее наверное – Ясенией зовут. Дочка Ахилла покойного. – ответил Сева. – Только вот, когда мы еще вернемся до дому. Дождется ли она – не знаю теперь.

Путники по деревянному мосту преодолели реку, но здесь их ожидала неприятная неожиданность. По приказу князя Святослава высокие кованые ворота городской стены были закрыты во избежание занесения внутрь Смоленска неизвестной хвори. Возле ворот уже самоорганизовался небольшой лагерь, состоящий из повозок приезжих купцов и торговцев, ожидающих открытия Смоленска.

- И давно ворота заперли? – спросил Сева у проходящего мимо косматого мужика, в рваном армяке, несущего куда-то кучу сухого хвороста.

- Дык, позавчера еще. – беззлобно ответил мужик, подбоченясь. – Как прошел слух по княжеству, что идет хворь с запада от молитв латинских, что истребить нашу веру хотят, так сразу и распорядился князь светлейший. В колокола забили и …

- И что обещают? Когда снова откроют? – оборвал рассказ нетерпеливый алан. – Может в другие ворота пускают?

- Насчет других ворот мне неведомо, – ответил мужик. – Думаю я, когда хворь минует, тогда и откроют. Может и завтра, а может и не завтра. Одному богу известно.

- Так ждать толку нет. – повернулся Всеволод к Астемиру. – Нам уже и до Новгорода не так далеко осталось.

- Согласен, брат. – ответил алан. – Давай возвращаться, а то погода портится.

Еще с утра светило и пело яркое солнце, а после обеда наползли по небу свинцовые, как штормовое море, тучи. Друзья заспешили в быстром шаге, переходящем в скорый бег, но добраться к лагерю до дождя им было не суждено. Под стук первых капель Всеволод и Астемир спрятались под кроной древнего, как сами славянские боги, могучего дуба. Грозное небо стрелами расчертили щербатые молнии, словно сам старый Перун разгневался на людей, смешался с Антихристом и разразил Армагеддон в небесах. Раскаты грома пробирали друзей насквозь.

- Господи милостивый, именем Иисуса Христа… - взмолил Сева и Астемир испуганно прижался к нему плечом. - …сохрани и помилуй нас.

Наконец, небо, прислушавшись к молитве, просветлев и багровые тучи проползли мимо путников на восток. Снова выглянуло греющее июльское солнце и воздух наполнился легким, белесым паром. Приречную дорогу так развезло от дождя, что друзья мелко семенили ногами, скользя по мокрому чавкающему илу.

Да и это помогло не сильно, так что Сева единожды поскользнулся и грохнулся спиной в самую липкую грязь.

…

- Кажется лагерь наш где-то здесь был. – сказал Всеволод, перемазанный в иле до самых ушей, оглядываясь. – Вон и следы от костра остались. Место похожее

- Точно. Вон рядом с теми березками. – ответил Астемир. – Только вот где все? От дождя, что ли спрятались.

- Ярый! Сатмаз! – закричал Сева складывая руки воронкой для слышимости. – Митька-пострел? Вы где?

Лес был безмолвен и недвижим, только эхо отдалось высоко вдалеке в кронах деревьев.

- Странно. Лошадей тоже нет. – сказал Всеволод встревоженно. – Вот следы на березе от привязи, а самих не видно.

- Не могли же они нас так оставить. – возмутился Астемир. – Как сквозь землю провалились. Демон что-ли их забрал в дæлзæхх (прим. – по-осетински «преисподня»).

- В этих краях тот демон называется леший. Или водяной, но тот в реке живет. – ответил Сева другу. – Давай следы поищем. Должно же что-то было остаться.

Отмахиваясь от налетевших стаей после дождя хищных комаров, Сева прошелся на поляне, внимательно приглядываясь, но после случившегося недавно жуткого ливня следов на ней почти не осталось. Внимание его привлекла сломанная ветка молодой осины.

- Стой здесь, Астемир. Я сейчас. – бросил он через плечо и углубился сквозь хлещущие мокрым кусты прямиком в буйную чащу.

И почти сразу Всеволод нашел. Между лимонных цветов лапчатки проглядывалось что-то черное, совсем непривычное для обычного леса. Сева подошел ближе и обнаружил здесь мальчишечье тело.

Митька лежал в кустах без движения, приколотый к мокрой земле между лопаток длинной стрелой. Сева с трудом вытащил упирающееся древко и перевернул легкое тело на спину – лицо мальца застыло в удивленной улыбке, а пожелтевший от недавнего синяка глаз был закрыт, будто пытался подмигнуть старому другу.

Сева осел от неожиданности назад, трижды перекрестился и смахнул ладонью нескольких жирных муравьев, ползущих по влажному Митькиному лбу.

- Приплыл до дому, маленький купец. – тихо пробормотал Сева.

- Эй. Иди сюда. – послышался голос Астемира. – Тагъддæ (прим. – по-осетински «быстрее), брат.

Сева схватил на руки бездыханного Митьку и стал продираться обратно сквозь ракитовые кусты. Оставив тело мальчишки на поляне, Всеволод двинулся на звук голоса Астемира по направлению к журчащему в неторопливом перекате Борисфена.

- Смотри, что здесь. – печально сказал алан указывая рукой вперед на водную гладь.

Вниз по течению в нескольких саженях от берега, между ветвей, застрявшего по весеннему половодью топляка виднелось еще одно тело. Это был Сатмаз. Бритый затылок его издалека зиял глубокой сеченой раной, а светлый чуб плескался в воде по течению, словно пытался уплыть от мертвого хозяина.

Друзья, сняв рубахи и закатав порты, забрались в воду по пояс и тяжело борясь одновременно против течения воды и упрямства коряги, высвободили громоздкое тело клобука и выволокли его на светлый рассыпчатый песок.

Лицо Сатмаза было обычным и ничего не выражало. Карие глубокие глаза были устремлены в небо отражая пробегающие мимо белые тучи.

- Покойся с миром, брат. – пробормотал Астемир. – Нам будет не хватать тебя.

- Там я еще и Митьку я нашел. – сказал Сева. – Тоже не живой.

- Нужно его выше на берег вытащить, а то может обратно смыть. – сказал алан, с намерением снова подхватить тело Сатмаза.

- Позже. Нужно Ярослава искать. - ответил Всеволод. – Вдруг хоть с ним успеем.

Оскальзываясь в грязи, товарищи поднялись по узкой тропе, вьющейся между высоких трав, на поляну и повторно, с особой тщательностью принялись обследовать ее. В одном месте Астемир заметил лошадиные следы, причем похоже было, что все четыре лошади шли друг за другом. Рядом возле глубокой лужи была вмятина от каблука сапога. Больше следов не было.

- Кто же на них напал. Тати ночные? – задался вопросом, мучавшим его с момента нахождения Митьки, Сева. – Выследили по лесу и дождались, когда мы лагерь оставим, чтобы сподручней было грабить.

- Хорошо, что Ярослава мы не нашли. Значит жив брат. Или успел ускакать или эти демоны пленили его. – сказал алан и громко крикнул в сторону леса. – Мы вас не боимся. Найдем и отомстим, клянусь честью рода.

- Бесплотные эти духи леса. – выругался Сева. – Зря мы пошли в этот Смоленск. Чуть бы пораньше вернулись и глядишь успели бы своих спасти.

- Что уж теперь говорить. На все воля божья. – с тихой печалью сказал алан. – На все его воля.

За кронами вековых деревьев взошла и укрепилась на высоком небосводе зрелая луна, тускло освещавшая печальный пейзаж с двумя мертвыми, двумя живыми и одним пропавшим.

Друзья, не сговариваясь перенесли клобука Сатмаза наверх и положили его большое тело рядом с маленьким Митькой, который как будто еще уменьшился в смерти.

- Похороним их завтра. – сказал Сева укромно вытирая слезящиеся глаза. – Сегодня сил нет.

- Вместе им будет веселее идти по дороге смерти. – добавил алан. – Старый Сатмаз поможет в пути молодому Митьке.

Вместе с лошадьми и Ярославом, у друзей пропали и княжеский шелом, и весь скарб, и к тому же съестные припасы. Осталось лишь то, что было у них при дневной дороге в Смоленск. Ночь была сырой, стылой и печальной.

Глава 36. Каракорум. Август 1235. Седьмой день Курултая.

- Опять жарко сегодня. – сказал изрядно вспотевший после вчерашнего обильного застолья великий хан серебряной империи Угедей, ерзая и пытаясь устроится поудобнее на большом, но угловатом троне. – Елюй, сделай уже что-нибудь с этой духотой.

Его превосходительство угодливо склонил голову.

- Все окна открыты Великий хан, но я прикажу дополнительно поставить слуг с опахалами у створок, чтобы они обдували вас свежим ветром. Угодно ли вашему величеству выпить, что-нибудь холодного. Может быть пива или меда.

- Сладкого не хочу. – капризно вздохнул Угедей. – Ты же знаешь, у меня от него изжога. Неси пива, только не крепкого.

Его превосходительство распорядился и тотчас же появился сметливый слуга, набравший щедро льющееся из серебряного дерева пиво в серебряный кубок и быстро поднесший чарку великому хану. Угедей выхлебал чашу в три широкий глотка и удовлетворенно рыгнул.

- Приступим поскорее. – обратился Угедей к публике, находящейся в тронном зале. – После недели празднеств, сегодня я приказал собрать только Алтын уруг, чтобы приступить к обсуждению дальнейших походов нашей империи. Кроме брата моего и племянников я не мог не пригласить также военачальника Субэдея и главного сановника Елюй Чуцая. Кажется ты, мой старший брат Чагатай, предлагал вчера наступать на мусульманские земли. Я бы хотел услышать твои предложения, но прошу тебя – обойдись в этот раз без крайней жестокости. Твоим именем и так пугают детей по всей империи.

Чагатай презрительно поморщился в ответ, толи в ответ на упрек великого хана, толи выражая презрение к его веселому загулу.

- «Запрещается заключать мир князем или народом, пока они не побеждены или не сдались.» Так гласит шестая глава книги Ясы и я всегда следую порядку, утвержденному моим отцом Чингисханом. Согласно четвертой главе наш отец повелел мне следить за безукоризненным соблюдением всяким нашего закона. – торжественно обозначил свои права Чагатай.

— Это известно всем в империи. – ответил смиренно Угедей. – Давай перейдем к сути, ибо очень жарко. Елюй напомни мне казнить, того кто устроил этот дворец.

- Итак к сути. – начал свою заранее заготовленную речь Чагатай. - На западе от моего улуса находятся земли, которые в древности назывались Персией или Парфией. Монгольские тумены под предводительством храброго Субэдея во время последнего западного похода прошли через эти земли, но только слегка затронув их северный край. Юг же этих земель плодороден и богат добычей. Там находится второй по богатству после Карокорума город в мире – Багдад. Оттуда идут длинные караваны по шелковому пути. Там же на берегу южного моря стоит еще одна важная цель – порт Басра. Завоевав и присоединив их, мы решим сразу две задачи: полностью подчиним себе великий шелковый путь и откроем дорогу дальше в неведанные доселе черные земли.

- Присоединим к твоему улусу, разумеется. – ухмыльнулся беззлобно Угедей.

Чагатай мгновенно побагровел, но сделал вид, что не услышал этого замечания великого хана.

- Эти древние земли принадлежат сейчас арабскому халифату, который возглавляет калиф Аль-Мустансир. Государство это распространяет свои владения далеко на запад. Поданные исповедуют религию ислам и подчиняются своему мусульманскому закону - шариату.

- Видимо после присоединения не будут больше исповедовать. – опять прервал брата Угедей.

- Шариат предписывает при убиении животных перерезать им горло, что строго запрещается законом Ясы. Также монгольским правом запрещается вступать без необходимости в проточную воду, поскольку это отражение Великого неба на земле. Мусульмане же омываются в реках при своих религиозных обрядах. Я как хранитель закона Ясы не могу позволить такого.

- Приказано равно уважать все религии и ни одной из них не отдавать предпочтения для угождения Богу. Глава первая порядка. – вкрадчиво сказал Елюй Чуцая.

- Будешь ли ты, безродный, учить меня нашему закону! – взвился Чагатай.

- Да, кстати про закон. Почему брат – ты не принес его с собой, как завещано нашим отцом. На курултаях он должен быть. Это твоя священная обязанность. Принеси его завтра обязательно, чтобы не возникало таких споров в дальнейшем. – попросил Угедей.

Багровому до синевы Чагатаю оставалось, лишь утвердительно склонить голову.

- Дозволено ли будет сказать мне Великий хан? – скромно спросил царевич Бату.

- Мы все равны на курултае и все чингизиды здесь имеют право голоса. – ответил Угедей. – Говори достойный сын своего отца – старшего брата моего Джучи.

- Наш улус находится вдалеке от торговых путей империи и не может предложить такого богатства, как улус достопочтенного Чагатая. Понимая это, мы провели разведку местности на запад. Наши лазутчики достигли самых дальних земель – вплоть до большого западного океана. Как только что сказал уважаемый хранитель Ясы, Субэдей уже ходил там во время своего похода и воевал там степняков и русов, но я предлагаю пойти еще дальше. Государства на западе богатые и купеческие и находятся они вдалеке от наших земель. Они еще не сталкивались с могуществом монгол, в отличие от Арабского халифата, и нам будет проще покорить их беспечных. – на одном дыхании высказал свой замысел царевич.

- У тебя есть подробная карта тех земель? – заинтересовался Угедей. – Это вероятно очень далеко.

— Это действительно дальние страны и монгольским туменам потребуется несколько зим, чтобы покорить все эти земли. Но зато плоды этого похода будут в разы богаче, чем можно себе только представить. – ответил смело Бату и передал перевязанную тесемкой карту в руки Елюй Чуцая.

Его превосходительство бережно спрятал свиток в широкий рукав своего шелкового халата.

- Мы, несомненно, с особым пристрастием рассмотрим твое предложение и вернемся к нему завтра. – провозгласил Угедей. – И сделайте уже что-нибудь с этой духотой. Иначе я прикажу выстроить для следующего курултая новый дворец. Или новый город.

Чагатай смотрел на племянника Бату, так что тот сразу понял, что нажил себе кровного и смертоносного врага.

Глава 37. Новгород Великий. Август 1235.

Молодой и веселый Кирилл Сикинич весьма довольный жизнью после плотного завтрака, состоящего из гречневой каши с битым горохом, плошки простокваши с плотным ржаным хлебом и кувшина холодного ладожского кваса, вышел из своего расписного терема, расположенного на самом ярославовом дворище. Хоть с утра и заметно припекало, в воскресный день торг на центральной площади Новгорода развернулся уже с полным размахом.

Со стороны речной пристани на Волхове, вверх через Плотницкий конец по широкой деревянной мостовой шла нескончаемая череда телег с товарами, которые иноземные купцы, привозили сюда со всех концов света.

С запада, кораблями ганзейского союза, по Варяжскому (прим. – Балтийскому) морю и через Ладожское озеро поступали в Новгород дивные украшения из золотистого алатыря (прим. – янтарь) и драгоценных камней, благородное вино и особо ценная глинская соль.

С юго-востока из загадочной Персии длинным, опасным путем через Хвалынское море и Волжскую Булгарию ладейные караваны везли вверх по матери русских рек Волге пряное «красное золото» - душистый шафран и сладкие лакомства, пушистые ковры и булатные сабли.

Наконец с самого юга, со стороны Понтийского моря, через Киев и Смоленск, по древнему пути из греков в варяги доставлялась дорогая керамическая посуда и цветистые поволоки (прим. – слав. шелковые ткани).

Все это перемешивалось на большом новгородском торжище, чтобы сторговаться впоследствии к обоюдному удовольствию с местными купцами в северную пушнину и льняные ткани, бочковой воск и ядреный мед.

Великому Новгороду приносили эти обменные отношения малую копейку, которая постепенно складывалась в довольное богатство и сытое процветание.

Князь Ярослав, сын Всеволода Большое гнездо, давно предлагал своему ближнему боярину Кириллу перебраться поближе к нему в тихий детинец (прим. – новгородский кремль), на другой берег реки Волхов, но Сикинич только притворно щурился и отвечал «А кто за торжищем будет приглядывать? В торговом деле догляд да пригляд нужен.»

- Эй, ты! Чего встал на дороге. – вырвал Кирилла из задумчивости громкий голос. – Не посмотрю, что городской. Собью ведь в усмерть и поминай как звали.

Сикинич повернулся на дюжий крик и обнаружил здорового бородатого бугая, стоящего на разбитной телеге и замахнувшегося кожаным арапником (прим. – укороченный кнут).

- Ты видать сильно не местный, ежели к почтенным людям так обращаешься. – уточнил Кирилл у кричащего.

- Ты что-ли почтенный? – немедленно удивился бугай.

- Ежели сомневаешься то спроси любого на торжище про меня. Кириллом кличут. Сикиничем. – спокойно, с достоинством ответил боярин. – Много интересного узнаешь.

- Прости батюшка – не признал. – видимо мужик что-то уже слышал про порядки на рынке. – Ильменские мы. Рыбы вот привезли свежей с озера. Только вчера выловили. Возьми в дар – не побрезгуй.

- Рыбу свою оставь себе. – ответил холодно Кирилл. – Еще раз услышу про тебя плохое, распоряжусь, чтобы торговую грамоту у тебя забрали. А пока едь куда ехал, а то всю дорогу перегородил.

- Спасибо батюшка. – бугай был рад, что отделался так легко, да еще и без материального ущерба, и стеганул арапником свою пегую кобылу.

Из-за неожиданного происшествия на деревянной мостовой уже образовался легкий затор.

Кирилл пошел дальше, насвистывая, намереваясь перейти по деревянному мосту через Волхов с Торговой на Софийскую сторону, но вдруг что-то неожиданное бросилось ему в глаза, так что он даже поморгал от удивления.

Между неспешно движущимися телегами мелькнула и тут же пропала знакомая шевелюра с черным курчавым волосом.

- Не может быть. – буркнул про себя Кирилл, но на всякий случай крикнул. – Всеволод! Стой!

Звонкий голос его легко потонул в базарном шуме, так что Кириллу пришлось протиснуться сквозь торгующую толпу, чтобы догнать знакомца.

- Всеволод ты? – Кирилл схватил друга за плечо, развернул и принял того в крепкие объятья. – Какими судьбами? Я тебя последний раз на острове посреди Борисфена видел еще до Торческа.

- Кирилл, вот так встреча! - улыбнулся обрадованный Сева. – А я тебе второй день по всему Новгороду ищу, да все никак не могу найти. Мы с Астемиром здесь. Хотели к князю Ярославу попасть, да нас в детинец не пускают.

- Распоряжение такое есть для порядка. Да со мной пустят, не переживай. – улыбнулся Кирилл. – Расскажи лучше, как вы сюда попали. Помню, что тебя на острове половцы схватили. Как сбежать смог?

- Много всего было. И не расскажешь сразу. Проведи меня Кирилл до князя Ярослава Всеволодовича скорее. – попросил Всеволод. – У нас к нему поручение срочное от Владимира Рюриковича. Боюсь не успеть можем.

- Так давно уже весточку доставили от великого князя. – удивился Кирилл просьбе друга. – Еще на прошлой неделе товарищ твой Ярослав Медный прискакал весь в мыле. Все доложил честь по чести.

- Жив брат Ярослав то. – в свою очередь удивился Владислав. – Я мы думали под Смоленском потеряли его уже.

- Жив и здоров. Как прискакал, так пьет неделю в кабаке не переставая. Сказал, что горе заливает. Мол погибли все друзья его по дороге – он один остался. – ответил Кирилл. – А князю Новгородскому Ярославу передал он волю князя Киевского. Мол собирает Владимир Рюрикович силы со всех концов земли русской для борьбы за свой престол против князя Изяслава. Предлагает и Великому Новгороду в союз вступить. Ждет подмогу к зиме. А за помощь дарует волость по выбору. Таков сказ.

- Как к зиме? – опешил от новости Сева. – К зиме там уже и помогать некому будет. Не продержится Владимир Рюрикович до зимы то.

- Ну насчет союза Ярослав Всеволодович тоже еще не принял предложение. Думает отказаться, если честно. Волость — это конечно неплохо, да больно мало. Звучит как подачка с княжеского стола. Да и латины тоже беспокоят. И туда рати новгородские пригодятся. – пояснил обстановку боярин.

- Срочно проведи меня к князю, Кирилл. – взмолил Всеволод. – Нет времени объяснять.

- Проведу, только Ярослав Всеволодович занят пока. Депутация от латинов прибыла, снова будут предлагать в свою веру вступить. Заглянем мы пока к другому князю. – ответил загадочно Сикинич.

Глава 38. Каракорум. Голубой дворец. Август 1235.

Поздний вечер вознаградил хана Чагатая расслабляющей прохладой в его Голубом дворце, но и это не слишком помогло ему. Багровый давящий цвет так и не сошел с его жесткого лица, и лишь беспредельная ярость придавала ему последнюю толику жизненных сил.

- Ильхан. Ты все еще жив? – с ноткой удивления спросил черный хан своего берка.

- Бог милостив, но твоя милость, мой господин, распространяется еще дальше. – Ильхан почтительно смотрел строго в мраморный пол, остерегаясь жуткого гнева Чагатая.

- Докладывай, что накопали твои крысы на этого сына демона ночи? – Чагатай чуть понизил голос. – И вы нашли наконец книгу Ясы?

- Мой хан. – начал свой рассказ берка так тихо, что Чагатаю даже пришлось придвинуться. – Мы допросили с особым пристрастием славянскую рабыню Тоген-хатун по имени Марфа.

- Терпеть не могу твою привычку тянуть, берка. – поторопил рассказ черный хан.

- Она рассказала приметы того багатура, что спас ее от рыночной шелухи и проводил ее до Голубого дворца. По росту и телосложению этот нукер схож с тем, что был в сокровищнице и похитил твою жену и священную книгу. – поведал Ильхан.

- К демону Тоген. – холодно сказал Чагатай, но блеск глаз выдавал его интерес. - Продолжай дальше.

- Также рабыня рассказала, что багатур перед тем, как оставить ее передал сверток с пряностями для Тоген-хатун. – сказал берка. – Вероятно багатур был знаком с хатун и достаточно давно.

- А куда смотрели все это время твои люди? – спросил с ледяным бешенством черный хан.

- Главный евнух уже повешен сегодня на заре. – коротко ответил Ильхан. – Он ничего не знал иначе бы неминуемо рассказал известное ему под пытками.

- Легко он у тебя отделался. – сказал брезгливо Чагатай. – Нужно было разорвать его вороными конями на площади перед Голубым дворцом, чтобы остальным было неповадно.

- Но не во время Великого курултая, почтенный хан. – возразил берка. – Могу я продолжить?

Чагатай только неопределенно хмыкнул.

- Мои крысята видели несколько багатуров, схожих по приметам с теми, что рассказала нам рабыня, но особенно нас заинтересовал один. Недалеко от базарной площади он говорил с неизвестным в сером плаще. – продолжил рассказ Ильхан.

- Сколько же в этой истории неизвестных. – вопросил Чагатай. – Они должны стать известными. Если не всем, то мне.

- Та шелуха, которая следила за преступником пропала без следа. Мои нукеры не смогли найти даже останков. И сам он как сквозь землю провалился. – отчитался берка с тревогой.

- Чистый демон ночи. – выругался в сердцах Чагатай и Ильхан чуть успокоился.

- Второго незнакомца в плаще мои люди проследили до центрального базара, но после потеряли в толчее китайского квартала. Как будто он заметил слежку и опытно сбросил ее со следа. Те скудные детали его описания, которые есть у нас, вероятно говорят, что это был не монгол, а человек с запада. – сказал Ильхан.

- Их слишком много стало в Карокоруме. Перетряхните весь латинский квартал, но достаньте мне его. – приказал Чагатай. – Я и так слишком долго терплю тебя, берка. Но мое терпение уже на исходе.

Ильхан склонил голову, словно подставляя шею под неминуемую кару.

- И еще. – Чагатай поманил рукой Ильхана и тот придвинулся так близко, что стал ощущать терпкое дыхание черного хана. – Брат Угедей попросил меня принести завтра на Курултай закон Ясы. Ты понимаешь, что будет если я не и исполню его приказ?

- Мои люди … - начал отвечать Ильхан.

- Твои люди до сих пор ничего не нашли. Что будет если они так и не найдут книгу Ясу до завтра. – вкрадчиво спросил Чагатай. – И даже ты не знаешь главной тайны. В переплете закона хранилась золотая императорская тамга (монг. – печать). Она тоже украдена.

- Я тотчас же распоряжусь, чтобы мастера изготовили точную копию Ясы, на случай если оригинал не найдется. И тамги тоже. – густо покраснел Ильхан. – Но они могут не успеть сделать это к завтрашнему утру.

- Копия должна быть не отличима от оригинала. По цвету, по весу, по каллиграфии. – распорядился Чагатай.

- Мы сделаем все что возможно. И невозможно тоже. - ответил Ильхан. – Я лично отберу лучших мастеров ремесленного квартала.

- И как ты объяснишь им эту задачу? – спросил черный хан.

- Скажу, что копия книги Ясы понадобилось для отправки в дальние страны. Чтобы привести новых подданных империи к монгольскому закону и при этом в пути не потерять святой оригинал. – сказал берка.

- А лучше убей своих мастеров после того, как копия будет готова. Так будет вернее. – посоветовал хан и откинулся на подушки чернильного шелка. – Ты понимаешь, что будет если, пройдет слух что святая Яса утрачена, даже хуже - украдена неизвестным. Моему авторитету придет конец, а моим племянникам только и хочется поквитаться со мной за своих отцов – Джучи и Толуя. И брат Угедей неминуемо встанет на их сторону. Это предельное святотатство – потерять закон Ясы. Моему улусу неминуемо придет конец. Но и тебе тоже вместе с ним.

Глава 39. Новгород Великий. Август 1235.

- Кого еще нелегкая принесла? – молодой князь Александр Ярославович был с утра не в духе и неожиданно ввалившийся из передней старший управитель малого княжьего терема, расположенного в детинце, только усугубил положение.

- Не вели казнить, великий князь. – с легкой шутовской улыбкой вслед за почтенным управителем в горницу вступил Кирилл Сикинич. – Дай слово молвить. А лучше прикажи напоить квасом холодным, а то сушь стоит вселенская.

- А это ты! – обрадовался Александр и быстро обнял гостя. – А то идут с утра все кому не лень. Только молитву начнешь, или псалтырь читать, так не побоятся - прервут, заговорят и все сызнова начинай.

- Так идут к тебе оттого, что чувствуют твою власть и решимость. Отец то твой Ярослав с утра с латинами занят и похоже до вечера сие действие продлится, куда же еще за правым судом идти как не к тебе. – ответил на причитания князя Кирилл.

- Твоя правда, да все одно. Мелочь такая попадается, что жаль на нее свое время тратить. Давеча приходил ильменский купец – куль муки у него украли с подворья. Соседа своего подозревает и рассудить по чести просит. – рассказал князь.

- Так для тебя мелочь, а для купца копейка рубль бережет. А куль муки много дороже копейки стоит. Княжеское дело не только битвы воевать, но и делами управлять. На то тебе батюшка грамоту и дал судебную. Может ты у него в скором времени и весь Новгород переймешь. – сказал рассудительно Сикинич и многозначительно замолчал.

Синие глаза Александра Ярославовича ярко загорелись, благо он почувствовал, что Кирилл пришел не просто так, а с особым интересом.

- Говори, ежели чего нового принес. – спросил молодой князь. – Не томи, господи ради. Как будто все утро, только тебя и ждал.

- Так не напоишь значит? Ладно, ладно. Не принес, а привел целого гостя. – лукаво ухмыльнулся Кирилл. – Всеволод заходи.

Вошедший в горницу Сева ревниво оглядел молодого Александра. Был тот еще отрок, но уже вытянувшийся в рост и первые редкие усы пробивались над верхней губой. Лоб был высокий, умный и сверху окаймляемый благородным русым чубом. Богатый голубой кафтан ганзейской ткани был оторочен красной парчей и умело вышит золотой и серебряной нитью. Александр был по-юношески леп и по-княжески богат и вспомнив свою Ясению Сева загрустил.

- Прими посланника от Владимира Рюриковича, великий князь Александр. – торжественно произнес Кирилл.

- Да ну тебя с твоими шутками. Какой я тебе великий. – взмахнул руками Ярославович. - Парень, подь сюды. Зовут тебя как?

- Всеволодом его кличут. И прибыли мы с ним с края земли славянской с самой Тьмутаракани. - опять вклинился в разговор Кирилл. – Только он пропал на реке Борисфене в стычке с половцами, да вот нашелся сегодня на торжище в Новгороде.

- Не врешь? – удивился Александр. – Из самой Тьмутаракани?

- Все так князь. – исподлобья глянул Всеволод. – Отплыли мы дружиной из Матарха еще весной по зову твоего батюшки князя Ярослава, чтобы подсобить вам против латинов да только редко кто из товарищей моих до Великого Новгорода добрался.

- Точно. – ответил Александр хлопнув себя по лбу. - На днях же прибыл гонец из Киева. Тезка отцов. Рыжий такой еще. Медный что-ли прозвище. Так тоже говорил, что из Матарха, еще и шелом отцов привез. Дюже довольный батька был.

- Ярослав это - друже мой. – ответил Всеволод. – Потеряли мы его под Смоленском, да здесь нашелся. А Сатмаза с Митькой там похоронили.

- Язык до Киева доведет, а все речные дороги ведут в Новгород. – сказал поучительно Кирилл.

- Медный этот еще говорил, что Владимир Киевский нас к зиме в союз зовет. Волости южные обещает. Отец думать будет. Крепко. – поведал Александр. – По мне так не надо нам силы распылять. Орден меченосцев на западных рубежах стоит, только и ждет слабины нашей. А послов латиняне к батюшке прислали, чтобы тревогу нашу притупить.

- Слова не мальчика, но князя. – похвалил Александра Кирилл. – Но ты все же выслушай гостя. Не зря же он из такой дали к нам пришел. От самого Смоленска пешим шагом.

- Сами мы из Матарха, что на Руси ранее Тьмутараканью называли. Пришел к нам по весне посланник князи новгородского с призывом. – Кирилл одобрительно кивнул, и Всеволод продолжил. – Плыли мы речкой Борисфеном до Киева на струге, да отбился я по несчастному случаю от своей дружины. Но повезло спастись в степи, а заодно и князя киевского Владимира Рюриковича с княжной вызволить из половецкого полона.

— Вот так занятная история. – присвистнул от удивления Александр. – Подробности потом расскажешь. И что дальше было?

- Заперт князь Владимир Киевский оказался в крепости клобуков Торческе на Борисфене, как в мастеровых клещах. С юга степняки кружат, с севера Киев, на котором престол захвативший Изяслав Мстиславович. Сил никаких после множества сражений у князя Владимира не осталось. Отца твоего Ярослава Всеволодовича призывает на великий стол Киевский княжить. – одним вздохом произнес Всеволод. – Только поторопиться надо.

- Странно это. И на умысел злой похоже. – задумавшись Александр обратился к Кириллу. – А первый гонец совсем другое говорит. Значится кто-то из них брешит. Как считаешь, кто?

- Считаю, что надо свести Всеволода Ангела к отцу твоему да поставить их лицом к лицу с Ярославом Медным. Тем более друзья они. Пусть сами решают кто прав, а кто лев. Если не решат, то судьба рассудит. Мы свое при себе имеем, а ежели правду Всеволод принес, то можно и престол Киевский занять, а потом все земли объединить от Новгорода до Киева. С такой силой проще будет и с латинами и со степняками договориться. Так разумею. – предложил Кирилл Сикинич.

- Решено. Батюшка после обеда собирался на молебен в Святую Софию. Там мы его и застанем. – сказал молодой князь. – Но гляди у меня, Всеволод, ежели соврал семь шкур с тебя спущу. Не посмотрю, что ты Кирилла друг.

Глава 40. Каракорум. Август 1235. Восьмой день Курултая.

- На чем мы вчера остановились? – спросил Угедей-хан у своего советника, стоящего за спинкой большого трона

- Мы рассуждали о том, куда нам обратить наш следующий великий поход, великий хан. Пока мы остановились на двух основных предложениях. – вкрадчиво произнес чиновник.

- Да, я вспомнил. Брат Чагатай предлагает воевать арабов, а племянник Бату выступить на Запад. А какое твое мнение, Елюй? – спросил Угедей. - Я его так и не услышал.

- Если Великий хан хочет услышать, то мое мнение слишком ничтожно для сегодняшнего собрания. Однако же я хотел бы предостеречь от того, чтобы использовать китайские войска для покорения западных земель. Китайские земли и Западный край отстоят друг от друга на десятки тысяч ли. Люди и кони изнурятся, пока дойдут до границ неприятеля и будут негодны. Более того, различна погода, и непременно возникнут повальные болезни. Лучше, если те будут воевать в своих странах. – ответил витиевато Елюй Чуцая.

- Ты как обычно. Уклонился от моего вопроса, но твое замечание ценно и принято мной. – сказал Угедей. – Есть ли у тебя, что еще сказать?

Его превосходительство только почтенно склонил голову в ответ.

- У меня есть, что сказать. – вклинился в разговор Чагатай. – Я, как хранитель Ясы, настаиваю на том, чтобы наступать на земли, населенные мусульманами. Их закон шариат противоречит нашему закону степи. За это полагается позорная смерть и истребление народов.

- Ты уже говорил об этом мой брат. И пока мы не склонились к одному из вариантов мы продолжим обсуждение. – сказал Угедей почесывая между полами халата необъятный живот. – Скоро и мне придется подняться на быстрого коня и отправиться в поход. Ты найдешь лошадь, которая поднимет меня, Субэдей?

- Империя обширна, великий хан и в ней встречаются многие чудеса. – ответил военачальник, улыбаясь в седую бороду.

- Дай мне слово, Великий хан. – спросил разрешения Мунке, сын Толуя. Угедей кивнул. – Мы, царевичи и внуки великого Чингисхана не должны прятаться за спину наших отцов. Мы все стоим в ожидании приказа, чтобы беспрекословно и самоотверженно совершить всё, на что последует указание, дабы Великому хану заняться удовольствиями и развлечениями, а не переносить тяготы и трудности походов; если не в этом, то в чём же ином может быть польза родственников и эмиров несметного войска?

Присутствующие одобрительно загудели, а сам Угедей только обрадовался такому предложению и даже захлопал по бедру правой рукой:

- Кого-бы мы не назначили руководить великим походом и куда-бы он не был направлен, я приказываю военачальнику Субэдею неизменно помогать тому. – в подтверждение Угедей поднял вверх могучий указательный палец.

- Ты мудр, как сам Тенгри. – продолжил Мунке. – И еще Великий хан. После того как мы определим основное направление похода наших туменов, необходимо не забыть и о других наших врагах.

- Мы никогда не забудем наших врагов. – ответил Угедей. – Так сказал мой отец великий Чингисхан. Про кого ты хочешь напомнить нам.

- Все мы помним, как вероломные жители государства Корё (прим. – Корея) десять лет назад отказались платить нам дань, а потом убили нашего посла, достойного Чжу Чу-юй и перебили всю его свиту. Три года назад армия под предводительством нойона Саритая взяла корейский город Куджу и снова обложила данью местных жителей. – сказал Мунке.

- И они снова взбунтовались и в битве у города Чхоинсона (прим. – сейчас южный пригород Сеула) убили моего ученика Саритая. – закончил рассказ Субэдей.

-Тут и рассуждать нечего. Они достойны смерти.– гневно вскричал Угедей. – Как там…

- Согласно положению шестому закона Ясы за убийство посла ответит смертью все племя убийцы. – подсказал Елюй Чуцая. – Ввиду отдаленности сей земли от исконно монгольских можно направить в Корё войска, составленные из подданных покоренных китайских земель.

- Как ты считаешь Субэдей? – спросил Великий хан у военачальника. – Будут ли новые воины верны нам?

- Нойон Тангу научит их преданности, великий хан. – ответил с достоинством Субэдей.

- Быть посему. – подтвердил решение Угедей. – Что еще Мунке?

- Во время войны с северокитайской империей Цзинь, дабы извлечь максимум преимуществ и одержать победу мы заключили союз с императором Ли-цзун южнокитайского государства Сун. В случае победы мы пообещали союзникам провинцию Хэнань. Но император нарушил договоренности и направил свои войска для покорения равнины Гуаньчжуна. - сказал царевич. – В ответ наши войска открыли плотину на реке Хуанхэ и потопили большую часть войска императора. Государство Сун сейчас беззащитно, можно легко присоединить ее к нашей империей и обложить население посильной данью.

- Мы должны не только чтить наши договорённости, но и заставлять другие народы соблюдать их. Иначе наши друзья перестанут уважать нас, а враги бояться. – сказал Угедей-хан. – Кого предлагаешь направить в этот поход?

- Я думаю твои сыновья Кодан и Сычу лучше всего подойдут для этой цели. – почтенно ответил Субэдей.

— Это хорошее предложения. Мои отпрыски уже выросли и им пора самим завоевывать себе славу. – ответил Угедей. – Много ли войск понадобиться для покорения Сун?

- Два монгольских тумены, мой хан. И мы придадим им в помощь воинов из империи Цзинь. – ответил Субэдей. – Они будут воевать особенно охотно против извечных врагов.

- Елюй Чуцая. Составь свиток с этими решениями и подготовь на завтра. Я приложу к нему большую императорскую тамгу. Чагатай, она же хранится у тебя вместе с Ясой. Не забудь принести завтра. – попросил Угэдей старшего брата. - Закон есть закон. Без тамги решения курултая не может быть принято.

- Хорошо. – проскрипел побледневший Чагатай. - Но как быть с основным походом?

- До завтра я переговорю со своим гражданским сановником Елюй Чуцая и военным советником Субэдеем. И мы решим окончательно, ибо это трудный поход и надо все взвесить, как с точки зрения войны, так и с точки зрения пользы. – ответил устало Угедей. – А ты не забудь опять то, что я у тебя попросил.

Глава 41. Новгород Великий. Август 1235.

- Говорят первую церковь на этом самом месте поставили еще при князе Вышеславе Владимировиче. Называлась она также, как и нынешний храм - Святой Софии. Посветили ее с почтением Софии Цареградской, как символу стойкости веры христианской, да любви материнской. – по пути от малого терема Кирилл Сикинич проводил для новоприбывшего Всеволода небольшой экскурс в местную историю. - Была та церковь срублена из дубового леса о тринадцати верхах. В жаркое лето во время грозы попала в божьий храм молния, так что сгорел тот полностью без остатка.

- А после того пожара княживший в Великом Новгороде Владимир Ярославович распорядился заложить на Владычном дворе новый храм взамен – только каменный и оттого огню неподвластный. На закладку новой Святой Софии из самого Киева мой прапрадед приезжал Ярослав Мудрый с прабабкой Ириной. – щеголяя знанием новгородской истории дополнил рассказ князь Александр. – Самый большой храм Владимир решили построить всей Руси на завиду. В высоту, чтобы было от земли до вершины золотого креста над два десятка саженей. Мастеров, да иконописцев из самой Византии выписывали, а каменщиков в стольном Киеве набирали. Сын Владимира Ростислав потом еще у вас в Тьмутаракани княжил. Он считай из Новгорода Великого в Тьмутаракань перебрался, а ты, наоборот.

Новгородский храм святой Софии стоял высоко на берегу Волхова и действительно поражал воображение. Был он снежно белый, о пяти главах, да архитекторы постарались создать сходство, чтобы маковицы его были похожи формой на богатырские шеломы. Великий Новгород был городом хоть и купеческим, но приграничным и требующим посему воинской дисциплины и духовитости.

- Семь лет строили Святую Софию и едва успели. Через месяц как осветил собор епископ Лука, отдал богу душу князь Владимир. Словно только того и ждал. – князь Александр был крепок в истории. – С тех пор два века прошло, а за это время обнесли центр Новгорода каменным детинцем, да продолжили Софию обустраивать во славу Божию.

Друзья пересекли пространство солнечной площади перед храмом, мощеной серым, ровным как на подбор булыжником, и оказались в благодатной тени величественного сооружения.

- Через Корсунские ворота пройдем. – распорядился Александр и тут же объяснил Всеволоду. – Всякий люд там не пропускают, только княжескую семью, да бояр зажиточных.

Корсунские ворота находились в западном портале храма. Створки их были искусно отлиты из металла и покрыты сценами из разных библейских сюжетов. Адам и Ева под тонкими кустами осторожно встречали спускающего вниз по древу познания лукавого змея. В темной пещере Иисус Христос, лежа на камне, ждал своего неизбежного воскресения. Кентавры перемежались драконами, смиренно смотрели апостолы и все это сверху благословлял сам мудрый Господь.

Всеволод засмотрелся на это многообразие, и князь Александр привычно начал пояснять:

- По преданию сие ворота вывез из Корсуни сам киевский князь Владимир Святославович сразу после своего крещения. Оттого и названы они корсунскими. Но мне отец сказывал, что все по-другому было. С полста лет назад ходили новгородцы воевать скандинавскую столицу Сигунну. А дабы не злить шведов и не объявлять войны, которая торговые отношения портит, выступали без стягов и назвавшись карелами. Там то в Сигунне эти врата и прибрали.

- Диво такое как раз под стать храму вышло. – сказал Кирилл и за медное кольцо, выступающее из головы гривастого льва, открыл одну из тяжелых створок корсунских ворот. – Проходите гости дорогие. И хозяева тоже.

Под высокими сводами храма царил таинственный полумрак, который пытались разбавить одинокие свечки на богатых кандилах (прим. – большой подсвечник). Постепенно глаза вошедших с яркого солнечного света стали привыкать и Александр хорошо ориентирующийся внутри замер.

- Опоздали мы похоже. Закончился уже молебен. – сказал молодой князь. – Ну ничего. На княжьем дворе тогда отца застанем.

- Александр! – из недр храма в тишине громко прозвучал голос, словно бы шедший с небес.

- Похоже князь Ярослав здесь от латинов укрывается. – прошептал Кирилл на ухо Всеволоду.

- Батюшка!– сказал Александр, пытаясь угадать в каком направлении храма им двигаться. - С гостями я пришел.

- Не туда смотришь. – усмехнулся голос. – Иди к Константину.

Молодой князь уверенно выбрал направление и вскоре нашел Ярослава Всеволодовича под фреской с изображением строгого басилевса цареградского Константина и супруги его Елены. Под небольшой иконой, исполненной в древневизантийском стиле Оранта (прим. – богоматерь с распростертыми руками) новгородский князь читал евангелие в богато украшенном переплете.

Был Ярослав Владимирович одет совсем не по-княжески – в порты беленого холста, а под простым армяком грубой шерсти проглядывал ворот льняной косоворотки. Сапоги тонкой кожи лежали в стороне давая отдохновение уже немолодым ногам. Зато борода князя, и особенно волосы с проседью на голове были умаслены и волнисты, тем самым как будто подтверждая его благородное происхождение.

— Это Знамение Пресвятой Богородицы. – шепотом сказал князь Александр Всеволоду показывая на потемневшую от времени икону, стоящую на аналое (прим. – наклонный столик). – Она спасла Великий Новгород с полста лет назад во время нашествия суздальцев. Видишь отметину у правого глаза Богоматери. Когда икону вокруг детинца обносили крестным ходом, один из ратников суздальцев попал в нее стрелой. Богородица заплакала горько, и осаждавший детинец князь Андрей Боголюбский почел это плохим знаком. Отвел войска и заключил мир во славу божию.

- Великая икона. – сказал Ярослав Всеволодович, разобрав рассказ сына. – Отвлекли вы меня от чтения Святого Евангелия Остромирова. Грех это.

- Прости батюшка. – покорно склонил голову Александр. – Дело срочно у нас. Привел мне боярин Кирилл Сикинич гонца от киевского князя.

- Ну раз Кирилл, то дело всегда срочное да опасное. – веселый лучик мелькнул в тяжелом княжеском взгляде. – Говори кого привел.

- Из крепости Торческа пришел Всеволод Ангел. – Кирилл был на удивление лаконичен. – Принес весть от великого князя киевского Владимира Рюриковича.

- Ну по праву Владимир может и великий князь, а на деле прохиндей Изяслав в Киеве засел с помощью родственников половецких. Второй гость у нас уже из Торческа на этой неделе. Видимо так заинтересован Рюрикович в помощи моей. Даже шелом мой вернул, который я ему подарил. – ответил Ярослав и обратил внимание на Всеволода. - Давай сюда грамоту.

- У первого гонца послание было. – сказал Всеволод бьющимся голосом. – У Ярослава.

- Ту грамоту я читал. – досадливо сказал князь. – Зовет к зиме меня с войском Владимир, чтобы Киев ему возвращать. Зря только от чтения меня оторвали.

- На словах князь передал, что за помощь скорую готов уступить тебе стол Киевский. – сказал Всеволод.

Ярослав Всеволодович взглянул заинтересованно.

Глава 42. Каракорум. Август 1235. Ночь перед девятым днем Курултая.

Чагатай с сомнением осмотрел переданную ему берке Ильханом золотую тамгу, взвесил ее на руке и в бешенстве отшвырнул ее в угол.

- Тут даже безусый ученик ювелира распознает подделку. И этим ты хочешь обмануть этого хитрого лиса Елюй Чуцая. – тихим шепотом задал вопрос черный хан своему советнику.

- Мой хан. Лучшие мои мастера трудились два дня. Они изготовили точную копию Ясы и тамги Чингисхана. – по склоненной шее берки пробежал холодок, будто в предчувствии сабельного удара. Он уже мысленно представил, как его голова покатиться в темный угол вслед за печатью.

- Книгу Ясы возможно никто и не будет открывать. Достаточно того, что я просто принесу ее. Но тамга. Она будет лежать на подушке красного бархата и сам Елюй передаст ее брату Угедею для того, чтобы он подтвердил свиток о решениях Курултая. – пояснил, чуть успокаиваясь Чагатай. – И этот бородатый ублюдок не раз видел настоящую золотую тамгу Чингиса с нашим фамильным гербом – орлом и скошенным крестом. То, что ты принес больше похоже на насмешку.

- Я прикажу переделать печать. – скорбно сказал Ильхан. – Немедленно.

- До рассвета осталось всего несколько часов. Успеют твои мастера сделать что-нибудь достойное? – задал берке вопрос Чагатай.

Ильхан ответил тяжелым молчанием, которое было разбавлено осторожными шагами за дверью. Собеседники повернули свои головы. Чагатай недоуменно, а Ильхан с надеждой, на короткую отсрочку своей печальной участи.

- Прошу прощения великий хан. Царевич Бату-хан просит соизволения войти. – появившийся в дверях главный слуга ждал приказания. – Что мне ему передать?

- Ночью явился. – удивился Чагатай. – Пусть войдет.

В зал для церемоний вошел взволнованный царевич. В руках у него был сверток, по-видимому, тяжелый, завернутый в темно-бордовую парчовую ткань.

- Я приношу извинение за столь поздний визит, хан Чагатай. – почтительно склонил голову Бату. – Но ситуация была столь чрезвычайная, что не могла ждать до утра.

- Я случаю тебя Бату, сын Джучи. – снисходительно сказал черный хан.

- В мои руки случайно попала вещь. Я бы хотел показать ее тебе. – Бату протянул вперед увесистый сверток и Чагатай осторожно взял его.

Под тканью глухо блеснула сталь, и хан не поверил своим глазам. В руки его вернулась там самая исконная отцовская книга Ясы. Чагатай перевернул несколько тяжелых страниц и обнаружил в специальной выемке знакомую золотую тамгу Чингиса. Как-будто дух Тенгри сжалился к нему с небес и пронес карающую длань мимо.

- Где-то это взял. – голос Чагатая ощутимо дрожал.

- Мои нукеры преследовали ночного вора, и он обронил сверток. Я подумал, что ты должен его увидеть, как хранитель Ясы. – ответил Бату.

- Ты разворачивал сверток? – спросил Чагатай внимательно всматриваясь в племянника.

- Да. – коротко ответил царевич.

- Что ты хочешь за свою услугу? – уточнил после короткого раздумья хранитель Ясы.

- Я хорошо понимаю, что Яса Чингисхана бесценна. – сказал Бату. – Мне же нужно только одолжение. Скромно прошу завтра на курултае не возражать моему плану по Великому походу на запад.

— Это тяжелое решение для меня. Возможно, ты именно для этого подослал ко мне вора, чтобы потом явить мне закон Ясы и тем самым убедить принять твое предложение. – задался вопросом Чагатай. – Почему я должен верить тебе?

- Мои ответ будет состоять из трех частей и если любая из них не удовлетворит тебя, то ты вправе казнить меня тут же. – предложил Бату.

- Начинай. – разрешил Чагатай.

- Первое. Если бы я хотел, то мог бы спрятать книгу Ясы, так, чтобы никто ее не нашел. Что было бы с репутацией хранителя Ясы, утратившего ее? – спросил Бату.

- Я бы мог сделать копию, но допустим. – сказал черный хан. – Продолжай.

- Второе. Я доверю тебе свой самый страшный секрет. – продолжил царевич. – Я знаю, что ты считаешь и меня и моего отца не чингисидами, ибо моя бабка Борте понесла Джучи, когда была в плене у меркитов. Знай, что это я позволил дикому джегатаю убить моего отца. Теперь наши тайны с тобой взаимны.

- Я не знал этого. – нахмурил лоб Чагатай. – Я сохраню твой секрет.

- Третье. Я обманул тебя. Мои нукеры не нашли книгу Ясы у случайного вора. Это мой брат Орда-Ичен соблазнил твою жену Тоген-хатун и тайно выкрал книгу в месть о том, что ты лишил нашего отца титула великого хана. Это все. – закончил свою речь Бату.

Чагатай надолго задумался, впав в прострацию. Ильхан и Бату стояли молча, стараясь не потревожить его.

- Я принимаю твое предложение, сын Джучи. – сказал хан, открыв черные глаза. – Но за это ты отдашь мне твоего брата. Я не могу простить ему такое оскорбление.

- Мой хан, мы не можем казнить Орду-Ичена сейчас во время курултая. – вклинился Ильхан. – Это вызовет лишние вопросы.

- Я готов отдать тебе жизнь брата. – ответил Бату. – Когда бы ты не попросил ее в будущем.

- Поклянись об этом на законе Ясы. – строго предложил Чагатай. – Эту клятву ты не сможешь нарушить.

- Я хотел бы взаимного одолжения от великого хана. – попросил Бату. – Готов ли он поклясться на книге Ясы, что завтра великий курултай поддержит западный поход?

- Ты не веришь моему слову? – хрипло удивился Чагатай.

- Я только предлагаю скрепить наши слова зароком на Ясе Чингисхана, а наши тайны на свитках императорской тамгой. Одна грамота останется у тебя, другую я заберу с собой. – предложил Бату.

- Ты слишком требователен, мальчишка. Что помешает мне убить тебя прямо здесь и сейчас? – спросил хранитель Ясы.

- Перед уходом я предупредил нойона Кетбугу, куда я пошел. – спокойно ответил царевич. - И еще я верю в твою честность, иначе дед не доверил тебе хранить главное сокровище Империи.

Глава 43. Новгород Великий. Август 1235.

В богато украшенную горницу княжьего терема втолкнули кубарем пьяного Ярослава Медного. Был он небрит, простоволос, одежда вся измялась в прошлогодней соломе и пышных репьях.

- Все трактиры обыскали. Насилу нашли. – гулким басом сказал статный новгородский сотник, поднимая за шкирку обвисшего Ярослава. – Говорят третий день пьет до свинячьего визга.

Хмельной взгляд Медного мутно обозрел светлую горницу пытаясь понять, где он и для чего его привели сюда.

- Такие нынче пошли послы киевские. – ухмыльнулся весело новгородский князь Ярослав Всеволодович. – А мы тебе друга старинного нашли.

Всеволод, стоявший в тени у дальней стены вместе с молодым князем Александром, Кириллом Сикиничем и аланом Астемиром быстро вышел на свет и Ярослав весь дернулся от неожиданности.

- Здрав будь Ярослав, а мы уже похоронили тебя. – обрадовался, несмотря на терзавшие его сомнения Всеволод Ангел. – Ты куда же из Смоленска пропал? Два дня искали тебя. Кенотаф (прим. – гробница без покойника) даже по древнему греческому обычаю соорудили возле реки.

- Напали на нас тати ночные внезапно, да не когда ждать было. Требовалось скоро к князю новгородскому послание доставить. – с кислым тяжелым дыханием произнес Медный.

- Довольно лобызаться. – вступил нетерпеливо новгородский князь. – Поведайте мне лучше оба, а то я не пойму никак своим скудным умом. Сейчас меня Владимир Рюрикович ждет в Торческ, али к зиме под Киев. Волость мне целую обещает или весь престол Киевский? Разгадайте эту загадку.

- Ждет тебя великий князь так рано, как только сможешь. Если не успеешь, то и помогать будет некому. – ответил быстро Всеволод. – Осадили его намертво половцы, да рати Изяслава в Торческе.

- А отчего в грамоте княжеской по-другому написано? – спросил задумчиво Ярослав Всеволодович перебирая пальцами письмо. – И печать ведь верная князя киевского наложена. Сомнений нет никаких в подлинности.

- Не знаю с чего Всеволод так решил, что скоро помогать надо. – ответил Ярослав морщась. – Я привез тебе истинное послание от Владимир Рюриковича и в подтверждение шелом знатный передал.

- Шелом свой я узнал. Два десятка лет назад был я князем в Переславле-Залесском, да дерзнул захватить малый город Торжок, который к Великому Новгороду относился. Крепко тогда прижал меня за ту дерзость тесть Мстислав Удатный и Владимир Рюрикович. Попросил я милости у князей и мира, да они и простили меня любезного. – поведал собравшимся Ярослав Владимирович давнюю историю. – На радости от доброго исхода подарил я шелом собственный Владимиру. Спасибо, что вернул мне его. Выходит, врешь ты, Всеволод. Вводишь в заблуждение. Только зачем непонятно?

- Правду я говорю. – ответил Всеволод с тугим вызовом. – Спас я князя Владимира с женой Мариной из половецкого плена. Шелом он мне даровал за ту услугу.

- Я подтвержу слова брата. – вступил в разговор гордый Астемир. – Все было как он говорит.

- Сговорились они. – через губу произнес Медный. – Хотят в ловушку на погибель заманить рать новгородскую.

- А ты как Александр считаешь. Кто из гонцов врет? – спросил Ярослав Всеволодович сына.

- Двояко мыслю. – ответил, подумав, молодой Александр. – С одной стороны у Ярослава и грамота княжеская и шелом памятный, который Владимир Рюрикович тебе передал. С другой Астемир подтверждает слова Всеволода, да и не похожи они на клятвопреступников.

- Поступим по-простому. Решим правду по древне варяжскому обычаю - поединком. –приказал новгородский князь. – Дайте бойцам по сабле. Пусть господь решит.

Стоявший у входа сотник кинул две сабли на деревянный пол в центре зала, так что те, ударившись друг об дружку, весело зазвенели. Бояре и посадские освободили по середине горницы место предвкушая редкое зрелище.

- Ярослав, не знаю, что на тебя нашло. – воззвал Всеволод к бывшему другу. – Мы с тобой с детства другим. Столько всего прошли. Ты мне, как брат нареченный. Покайся пока не поздно.

- Сам кайся – ответил зло Ярослав подбирая с пола обе сабли. Одну он метнул в сторону Всеволода, так что тот неудачно перехватывая ее, обрезал себе предплечье и кровь заструилась вниз по кисти на пол. – Ушло время нам разговаривать. Биться будем насмерть.

Ярослав Медный рывком бросился вперед, так что Всеволод едва увернулся от опасного удара. Хмель на глазах выходил из Медного, оставляя за собой звериную ярость. Вначале Сева просто старался уклоняться от ударов Ярослава, но тот быстро вошел во вкус и атаковал все опаснее.

- Дерись. – огрызнулся шепотом Ярослав, так чтобы стоящие у стены не слышали. – Не хочу убивать тебя беззащитного. За себя не хочешь драться, то за Митьку дерись. За дядьку своего Ахилла.

- За Митьку? – спросил ошеломленный Всеволод и чуть не пропустил очередной сильный удар. – За Ахилла?

- Кто думаешь его и клобука порешил? Не тати ночные. – сказал Ярослав с перекошенным от злобы лицом. – Я и вас хотел в ту же реку, да простил. Зря, наверное, что так ушел. Да и половцев я тогда на лагерь на Борисфене навел.

Всеволод, вспомнив удивленные глаза мертвого Митьки, начал драться всерьез, взаправду, так что теперь уже Ярославу пришлось туго. Сева рубил ожесточенно и огненные искры вылетали из-под сабель бойцов. Силы были равны и в равенстве этом верх брала злость.

Во время сильного удара Всеволода клинок Ярослава неожиданно сломался с резким скрежетом и в руках у него осталась только переплетённая рукоять с остатком лезвия размером с ладонь.

- Не прощу тебе Митьку. Предательства твоего не прощу. Получи свои тридцать серебряников. – замахнулся коротко Всеволод, заканчивая поединок, но внезапно поскользнулся на скользком от собственной крови полу.

Упал он на спину плашмя и только этого ожидал его противник. Ярослав подскочил одним широким шагом и нагнувшись вспорол поперек живот лежавшему Севе остатком своей сломанной сабли.

- Довольно. – услышал сквозь угасающий свет Всеволод голос князя новгородского. – Бог сделал свой выбор.

Глава 44. Каракорум. Август 1235. Девятый день Курултая.

Бронзовый ангел с вершины серебряного дерева радостно возвестил о начале девятого дня курултая. «Алтын уруг» был в сборе и под звуки трубы в зал вошли хан Угедей и его извечная придворная тень, его превосходительство Елюй Чуцая.

Великий хан занял свое место поколебав могучим телом большой трон. Был он в испорченном настроении, поскольку заседания курултая стали ему надоедать своей монотонной однообразностью, замещая привычные прелести жизни – великие пиры и большую охоту.

- Елюй. Ты изучил предложение Бату? – спросил Угедей, оглядывая через плечо, своего первого советника. – Достаточны ли они подробны и мудры, чтобы принять их?

- Да мой хан. Расчеты сделаны весьма скрупулёзно и позволяют свидетельствовать о возможном успехе похода? – ответил осторожно его превосходительство.

- Возможном успехе? – усмехнулся великий хан. – Опять ты виляешь?

- Только духи неба могут гарантировать успех. Мы же, твои слуги на земле лишь сделаем все, чтобы принести тебе победу, как голову противника, на серебряном блюде. – ответил первый сановник.

- Субэдей. Ты великий военачальник и первый полководец империи. Каково твое мнение о плане моего племянника Бату. – спросил Угедей. – Сколько потребуется наших туменов, чтобы воплотить его в жизнь?

- От двух до трех десятков полных туменов. – ответил лаконично Субэдей. – Половина будет созвана из коренных монгольских племен, вторую половину можно набрать из числа уже покоренных народов. Сам западный поход нужно начать после того, как в степи сойдет снег в следующем году. И продлится он с зимними остановками не менее трех лет.

- Ты считаешь – мы победим? – прямо спросил великий хан военного советника.

- Несомненно. – гордо усмехнулся в седую бороду Субэдей. – И дойдем до самого крайнего моря, за которым есть только вода и ничего более. Это будет мой последний и самый великий поход.

- Ну что же - мнение моих советников понятно всем. – огласил залу хан Угедей. – Дело осталось за малым. Что скажешь ты мой брат Чагатай?

Хранитель Ясы почернел лицом до такой степени, что сравнялся оттенком с цветом самой плодородной земли. Глаза его остро блестели, как раскаленные до красна угли. В голове после бессонной ночи витали всего две мысли.

С одной стороны, идею арабского похода он вынашивал уже не один год и успешная реализация ее позволила бы ему существенно повысить и силу своего улуса, и, как следствие, шансы на титул верховного хана после безвременной кончины Угедея.

С другой стороны, ночью он дал слово Бату не препятствовать замыслу западного завоевания, а цену своего слова он знал, даже если было дано оно сыну ненавистного Джучи.

Курултай молчал ожидая. Звон залетевшей через открытое окно мухи ревел в пустоте.

Если бы не эта клятва, если бы не похищение закона Ясы, то Чагатай без тени сомнений наложил бы вето на идею Бату, так что сам брат Угедей не смог бы его преодолеть. Этот безродный похититель Орда-Ичен совративший его жену Тоген и тем самым нанесший ему кровное оскорбление. Эта славянская рабыня, помогавшая ему в постыдном деле.

А великий хан в это время смотрел в открытое настежь окно на бежавшие по небу белые облака и вспомнил брата Толуя. Как бы сейчас пригодились он и Джучи в преддверии скорой старости. Они-то бы решили этот вопрос все вместе, походя. Почему его, Угедея, а не Джучи выбрал отец на великое ханство? Кто-то говорил ему, не Елюй ли, что в западных странах живут могучие колдуны, которые умеют оживлять людей. Может быть после того, как монголы захватят эти земли получится оживить братьев и вернуть Джучи принадлежащее ему по праву.

- Говори Чагатай! – обратился вырвавшийся из далеких дум Угедей к старшему брату. – Время решать.

- Великий хан! – начал Чагатай еще не зная, чем закончит фразу. Но мысли его непредсказуемо вернулись к роли славянской рабыни. Она была тем, кому можно было отомстить за полученное бесчестие и внезапно это склонило его к решению. – Я не возражаю против плана Бату.

Хан Угедей удивленно вскинул толстые брови. Сын Джучи обрадованно смахнул пот рукавам со лба. Субэдей сдержано зааплодировал, гулко стуча правой рукой по крепкому бедру. Его превосходительство проявил обычную для него, но трудную для сего момента сдержанность.

- Но у меня есть одно условие. – продолжил Чагатай. – Раз поход задумал Бату то ему и вести наши тумены под присмотром храброго Субэдея. И в помощь все улусы должны предоставить Бату своих лучших наследников. Я направлю в поход своего сына Байдара и внука Бури. И если Бату не справится со своими полномочиями они примут у него бразды командования. Ты согласен на это Угедей?

- Мой племянник Байдар достойный багатур и полководец. – сказал Угедей. – Если сын Джучи не справится, то его место займет сын Чагатая. Да будет так.

- Монголы пройдут огнем и мечом по славянским землям. – сказал черный хан. – И никак иначе.

- Каждая монгольская семья должна будет выставить в поход своего лучшего воина, как это сделал хранитель Ясы. – произнес веско Субэдей. – Только так мы сможем набрать достаточно количество багатуров для набора полных туменов.

- Разумно. – согласился, кивая Угедей. - И это принимается.

- Нам необходимо будет повысить налоги. – вступил Елюй, но великий хан оборвал его.

- В этих делах ты разбираешься лучше всех и не надо нам вникать в них. Запиши все в свиток, и я подтвержу его золотой тамгой. – указал великий хан.

- Все уже готово. – и под кивок головы его превосходительства китайский сановник в глубоком поклоне, как он только шел, внес в зал заранее написанную грамоту.

- Я вижу ты уже все решил за нас. – улыбнулся Угедей своему советнику. – Не сносить тебе головы рано или поздно за такое.

- Прошу у духа неба Тенги лишь одной смерти. – ответил скромно Елюй Чуцая.

- Какой же? - заинтересовался Угедей.

- Умереть от старости в собственной постели, великий хан. – произнес его превосходительство. – Смертью чиновника, но не багатура.

- Чагатай. – обратился Угедей к брату. – Передай мне закон Ясы и тамгу Чингисхана.

Черный хан, стараясь не глядеть на Елюй Чуцая передал тому книгу и печать. Его превосходительство возложил обе реликвии на подушку бордового бархата и преподнес великому хану.

Угедей бережно взял в руки золотую тамгу, окунул ее в густые чернила в серебряной лодочке и жестким движением надавил печатью на пергамент.

- Так решено. – провозгласил на весь зал великий хан. – Объявляю начало великого западного похода. Да будет так!

Глава 45. Рогачев. Июль 1235. За неделю до Новгорода.

- Пива крынку мне и похолоднее. – разгоряченный Ярослав по прозвищу Медный ввалился в полутьму рогачевской харчевни прямо с июльской жалящей жары. По случаю летнего дневного времени внутри было пусто, только ленивый кот темно-дымчатого окраса сыто выглядывал из-под широкой лавки, сыто облизывая по очереди передние лапы.

- Хозяйка. Есть здесь кто? – разочарованный неожиданным простоем крикнул Медный в сторону лестницы ведущей наверх в гостиные покои.

Сверху раздались тяжелые мужские шаги. Вытертые от времени желтые ступни глухо заскрипели.

— Вот и хорошо, что есть. – обрадовался Ярослав. – А то изморился от жары совсем.

- Да и я соскучился. – ответил мужчина, спускающийся вниз по лестнице. – Сколько считай не виделись?

Ярослава Медного пробил холодный до дрожи пот, потому что к своему ужасу узнал он в темном силуэте на фоне яркого солнечного окна старого знакомого – Никифора Плоскиню.

- Ты же призрак. Видел я тебе мертвым в лагере котяновском, когда мы Всеволода спасали. – отскочив к выходу, вскрикнул от неожиданности Ярослав. – Сгинь морок. Христом богом прошу, не тронь меня.

- Господь тебе в этом деле не помощник. Ибо на него надейся, а надо было самому тебе добить тогда меня, когда была такая возможность. – ответил насмешливо Никифор, присаживаясь на лавку. – А теперь вот гадай – живой я али мертвый к тебе пришел.

- Да хоть и сто раз живой. Я свой долг перед тобой отдал с достатком. – ответил Ярослав.

- То, что ты лагерь дружинников на Борисфене выдал - за то благодарность моя безмерна. И за то, что старика Ахилла под саблю половецкую подвел тоже. – проговорил спокойно Плоскиня.

- Ты на меня сверх меры не наговаривай – воеводу Ахилла не я убил. – побагровел лицом Медный. – Это прихвостни котяновские постарались.

- Если бы не твой тогда подсказ – долго бы мы ваш отряд выслеживали по борисфенским берегам. Жаль, что Кирилла новгородского не удалось тогда полонить. Дюже шустрый щенок оказался. Но и на него сыск выйдет, дай срок. – произнес Никифор.

- Ну то есть квиты мы с тобой? –обрадовавшийся ответу сам задал вопрос Ярослав и протянул в подтверждение правую руку. – Договор?

- Квиты то мы квиты. – руку Никифор принял и притянул тесно Медного к себе, так что тому пришлось нагнуться. – Только есть у меня к тебе еще одно особое предложение. Сразу только не отказывайся – выслушай вначале.

- Ну рассказывай. – Ярослав попытался вырвать кисть из железной хватки Плоскини, но не смог.

- Знаю я, что везете вы малым отрядом личное послание от князя киевского Владимира Рюриковича к Ярославу Всеволодовичу в Великий Новгород. Мое предложение в том, чтобы подменить эту грамоту на другую. – сказал, убеждая, Плоскиня и протянул связанный бечевой свиток Ярославу.

- А что в твоей грамоте? – поинтересовался осторожно Медный.

- Не твоего ума это дела, Ярослав. – ответил спокойно Плоскиня. – Грамота хорошая и сургучная печать княжеская почти настоящая. Подмены и не заподозрит никто. Так принимаешь ты мою просьбу сирую?

- А если я откажусь? – спросил из последней дерзости Ярослав.

- А если откажешься, то скоро станет твоим друзьям известно, кто воеводу Ахилла предал и погубил. Дюже они расстроятся от этой новости. А если согласишься, то и мешок золота в придачу возьмешь. Мне не жалко. Только уже не для князя, а для тебя самого. – для подтверждения своих слов Никифор вытащил из-за пазухи позвякивающий тяжелый куль и поставил рядом на стол.

- Только Всеволод и Астемир то знают, что в послании князя Владимира. Сам он при всех на площади говорил, что зовет на престол киевский Ярослава Всеволодовича княжить. О том и грамота его. – задумчиво произнес Медный, склоняясь согласится с просьбой. – С этим как быть?

- А это уже ты сам реши. Тут только совет могу тебе дать опытного человека. Три пути есть, чтобы человек не говорил, что он знает. Первый – запугать, второй – купить, а третий в воде утопить. – сказал Никифор. – За науку сию не благодари. Без платы она сегодня. И подсказ тебе будет еще. Возьми с собой в Новгород тот богатырский шелом, что Владимир Рюрикович за свое освобождение из полона другу твоему Всеволоду щедро подарил. Пригодится.

После этого Никифор отпустил наконец руку Ярослава и тот обессиленный рухнул всем телом на стоящему рядом лавку, так что лежащий под ней кот предпочел с громким мявом выскочить наружу.

- И последнее, что тебе скажу. Ежели кто тебя пытать будет про меня, ты лучше не говори никому. И если будет у тебя соблазн исчезнуть, не доезжая Новгорода, тоже остерегись. В тех случаях я тебя потом сам найду. Это ты знаешь я умею. – бродник гремя положил куль с золотом на лавку рядом с Ярославом и тяжелыми шагами вышел через дверной проем на двор гостиного двора.

Глава 46. Степь в одном дне пути от Каракорума. Август 1235.

Поле впереди до самого горизонта расстилалось бескрайними маками, так что казалось и к самому небу растекается их ярко красный свет. Тоген-хатун спустилась со своего белого коня и посмотрела завороженно на это прекрасное зрелище. После недели проведенной в душном потайном подвале без окон на самых пыльных задворках столицы, Хонгор наконец-то нашел способ и поздней ночью, дорого подкупив ночную стражу западных ворот, вывез младшую жену Чагатая за пределы городской стены.

Спустя дневной переход, Каракорум был милостиво потерян из поля зрения и хищные события, произошедшие в нем, уже стали казаться далеким прошлым. Впереди на изрядном отдалении появились древние горы с седыми усталыми шапками. Издалека они казались еще игрушечными, но было ясно, что скоро они заслонят собой все высокое голубое небо.

И это было хорошо.

- Я больше никогда не вернусь в Каракорум. – весело сказала хатун седевшему верхом на коне позади Хонгору. – Не променяю этот простор и твою любовь на богатство всех ханских дворцов.

- Никто и не пустит тебя обратно. – сказал про себя печально нукер, так что Тоген не расслышала.

- Отчего ты грустишь мин Хонгор? – спросила юная Тоген. – Мы спаслись от власти черного хана и теперь у нас есть все, чтобы путешествовать на край света. Ты исполнил все, что обещал мне.

- Все так. – глаза нукера отражали небо.

- А где же та драгоценная вещь, что ты взял тогда из хранилища. Я не вижу ее у тебя. – поинтересовалась Тоген у своего спутника.

- Я продал ее надежному скупщику краденого. – устало соврал Хонгор. – И выручил за нее достаточно денег для всего нашего дальнего путешествия на край света.

Тоген-хатун провела юной ладонью по мягким нежным лепесткам красного мака. Черные зерна густо сыпались на живую землю. И вся степь впереди, вплоть до самых далеких гор казалась живой и наполненной смыслом, любовью и надеждой.

Хонгор слез со своего жеребца и подошел к восторженной хатун, обняв ее сзади за осиную талию. Тоген почувствовав это, облокотилась головой назад на пыльное плечо багатура, так что ее вороненые волосы окатили лицо Хонгора мягкой шелковой волной.

- Ты любишь меня, мин Хонгор? – спросила хатун слегка прикрыв синие глаза. – Первый раз я спрашиваю тебя об этом. Будь честен со мной, ибо я отдала тебе всю себя без остатка.

Нукер молчал, перебирая пальцами теплый ветер, который ворошил мягкие волосы хатун и красные маки. Мелкий песчаный суслик вылез из своей норы, встал столбиком рядом и увидев пару совсем вблизи застыл.

- Я люблю тебя, мин хатун. – прошептал нежно Хонгор на ухо девушки и мягким движением воткнул короткий кинжал чуть выше и правее девичьей поясницы. - Конечно люблю. Не может же быть по-другому

Тоген-хатун почувствовала чуткой спиной короткий укол, но не поняла от чего, голова ее закружилась, она открыла глаза, но в них уже темнели красные маки. Она, теряя силы, в поисках опоры еще глубже откинулась назад на Хонгора.

- И я люблю тебя мин Хонгор. – сказала мертвенно красивая Тоген слабеющим шепотом. – Всегда.

Багатур мягко опустил безжизненное тело хатун посреди поля алых маков. Кровь, пропитав шелковую ткань легкого халата, смешалась с их лепестками. Горы величественно безмолвствовали вдалеке.

Эпилог

На круглом столе из ярко зеленого, переливчатого муррина (прим. – малахит), опоясанного по окружности святящимся золотым обручем, стояла квадратная мраморная доска для игры в шатар (прим.- монгольские шахматы). Его превосходительство Елюй Чуцая неспешно подошел к столу и пригласил жестом своего противника приблизиться. Дождавшись оппонента, первый сановник «серебряной» монгольской империи начал осторожными движениями пальцев поправлять выстроенные в два стройных ряда искусные бронзовые фигурки.

- Затрикион. – вздохнул с ноткой печали Алексей Ангел. – Так называлась эта игра в моем далеком детстве.

- Эта же фигура – верховный басилевс? Я правильно сказал? – спросил его превосходительство, приподнимая за малахай маленькую копию хана Угедея, выполненную из светлой бронзы. - Так ее прозвали в западных краях?

- Все верно, первый советник. – ответил византиец. – Не верится, что я тоже когда-то был басилевсом.

- И тебя тоже можно было держать вот так за голову? – улыбнулся мягкой улыбкой его превосходительство сквозь густую смоль бороды.

- Моя голова и сейчас принадлежит тебе. – ответил с достоинством Алексей, в доказательство склонившись в поклоне и подставляя свою беззащитную шею.

- Я предпочитаю, чтобы твоя голова оставалась на твоих плечах. – ответил его превосходительство на щедрое предложение. – Во-первых мне пригодятся твои мудрые советы в Великом западном походе. Во-вторых, только ты можешь играть со мной в эту игру на равных. Ибо чем глубже разбираешься в предмете, тем изысканнее получаемое удовольствие.

- Вряд ли можно сформулировать лучше. – сказал вежливо Алексей, поправляя свои темно-бронзовые фигуры.

- Не льсти мне, Ангел. Это моя придворная участь. – вздохнул Елюй и приподнял кончиками пальцев следующую фигурку. - А эта? Как она называется в Византии?

- Басилисса. Единственная жена басилевса. – ответил Алексей. Он вспомнил, что у него была невеста, кажется ее звали Епифания, но не смог за поволокой лет вспомнить ее лицо.

- Басилисса. – прокатал в горле незнакомое доселе слова его превосходительство. – Бывает и так, что мудрая хатун играет важную роль в судьбе империи. Но мне ближе индусское название фигуры - визирь. Или первый сановник, как говорят в китайской империи Сун.

- Мы говорим про игру в шатар? – спросил Алексей его превосходительство. – Или про все судьбы великих империй?

- Ты не меньше меня знаешь, что между этими понятиями не так много разницы. Суть судьбы империи, как и игры в шатар - война А методы ведения победной войны сформулировал мудрый Лао Цзы. – сказал Елюй Чуцая и резко двинул вперед на два поля фигурку своего светлого нукера.

Бывший византийский басилевс, не раздумывая, привычно ответил быстром ходом своей темной пешки, и партия началась.

- Самая лучшая война — разбить замыслы противника. – Елюй Чуцая играл неторопливо и искусно, и его светлый всадник зацепился за поле в самом центре доски посреди вражеских построений.

- Мы разрушили замысел Чагатая о походе на арабские государства. – ответил Алексей, защищая своего басилевса от вражеского коня, но его позиция постепенно тяжелела, наливаясь безысходным отсутствием жизненного пространства для диагональных алфилов (прим. – перс. слон). – Тем самым не позволили черному хану усилить свой улус и уничтожить нас.

- Сразу после замыслов нужно разбить союзы противника. – хитро маневрировал Елюй слонами, постепенно разрывая настроенные связи бронзовых фигур Алексея.

- Мы не позволили славянским князям объединиться и стать монолитной силой. Не позволили тогда десять лет назад на реке Калке, не позволим и сейчас. – ответил Ангел, двигая свою басилиссу на безопасное поле за собственным конем. – А со степными племенами их союз невозможен в силу разности мыслей и обычаев. И обоюдного презрения, конечно.

- И следующим шагом мы разобьем войска противника. – Елюй стремительно двинул свою осадную крепость (прим. – ладья) до самого края доски. Желанная победа показалась неожиданно близкой. – Что ты скажешь на это, бывший басилевс? Или будущий?

- Самое плохое, что может быть на войне – это осада крепостей. – Алексей двинул на одно поле черного нукера выгоняя туру противника с уже успешно освоенного поля.

- Ты многому научился у Субэдея. – заметил его превосходительство. – Он тоже любит отступая, заманить противника в хитрую ловушку, вот и я чуть не попался.

- Мудрый соратник Чингисхана подобен великому западному полководцу Александру. Или другому с черной земли – Ганнибалу. – ответил, задумавшись Алексей. – Я изучал древние труды об истории походов их обоих.

- Говорили ли они что-то о невинных жертвах войны или о мирном населении покоренных государств, эти легендарные полководцы? – спросил Елюй Чуцая, подставляя под бой басилиссы Алексея белого всадника.

- Несомненно, если они оправданны высокой целью. – ответил Ангел беря фигуру, которых на доске оставалось все меньше.

- Важнее ли отважные нукеры, наследные принцы или даже юные хатун, чем великий исторический замысел? – риторически спросил Елюй. – Или это только фигуры на мраморной доске?

Когда за мозаичным окном дворцовой залы заалел далекий закат на игровом поле остались только одинокие фигурки византийского басилевса и монгольского хана.

Постскриптум.

По утрам в трамвае, троллейбусе и везде, Отражая в глазах комья снежной ваты, Тускло зреет тоска к межевой звезде, Словно тянет по полу резкой мятой.

Понимаешь ведь - мята звучит в руках, Рассыпаясь спелым жнивьем полушек. Так о чем же таинственный мутный страх Загрохочет маревом песни пушек.

За окном протянулся спитой пейзаж: Ком земли переваливается экскаватором. Так и просит взять судно на абордаж, Так и тянет в степи за Улан-Батор.

И биение сердца стучит в ушах, Замирает пульс до предела ритма, Точно знаешь никто не притих в кустах - Чей же стон будоражит остаток лимфы?

Тысячетонный, автомобильный рой, Вдоль реки прокатывается по дороге. Сквозь метро, несущееся стрелой, Проступает косматая тень тревоги.

Испугавшись, а как же иначе быть, Занавесишь, что пыльные окна, зенки. Вечно будешь мертвой колодой плыть В пресноватой реке ледяной поземки.

Болью в горле забьется печальный стон. И слеза в глазах отчетливо проступает. Сердце томно колотит прощальный гром По груди разъезжаются вширь трамваи.

Вдруг захочется сразу здесь навзничь лечь, Как ложились деды за веселой сварой. Пеленою в ушах различать в переливах речь, Не рукой небо щупая, но головой дырявой.

Ай да небо. Оно же все время «то», Может быть, окромя, полосы белесой. Тихо терпит, сиплый как визг, перелив авто И, безмолвно клубясь, зависает густым над лесом.

Выйдешь исподволь, эх, полноги в грязи И грачи вперемешку клюют на воле. Дамкой стать или может уйти в ферзи, Чтобы зрелой грядой зимовать на замерзшем поле.