Обложка Империя Крэйвена (Марвел)

Империя Крэйвена (Марвел)

Суверен

0% прочитано
Стандартный
Суверен

Империя Крэйвена (Марвел)

Глава 37

Что ж я маленьким не сдох, думал я, вышагивая в кромешной темноте по клоаке под Большим яблоком. Кромешной она, впрочем, была для кого угодно, только не для меня: мои глаза превращали её в серую муть, в которой проступали сводчатые потолки, кирпичные стены и говнистая вода под ногами. Но легче от этого не становилось.

Кровь хотя бы остановилась. Рука при этом продолжала висеть плетью, и стоило мне попытаться хоть немного ею пошевелить, как её простреливало болью, а пальцы отзывались вяло и неохотно, будто чужие. Ныло и всё остальное: поджарило меня на славу, кожа на шее и затылке горела, а волосы, судя по ощущениям, обгорели почти под ноль. Никогда не думал, что стану двойником Джонни Синса, — и, несмотря ни на что, я невольно улыбнулся.

Кажется, я слишком рано почувствовал себя бессмертным. Лев, оборотень, столкновение с мафией, вендиго — всё как-то обходилось, всё заживало, и где-то в глубине души я, видимо, решил, что так будет всегда. А жизнь взяла и исправила это заблуждение, хорошенько треснув меня по мордасам. Если бы не звонок Ланы, я бы сейчас с простреленной башкой догорал в собственной машине, и пожарные вырезали бы из «Диабло» то, что от меня осталось. Незавидная участь, что ни говори.

— Чёрт, — выругался я вслух, останавливаясь и оглядываясь.

Я брёл по этим катакомбам уже час, и за весь этот час — ни одного колодца наверх, ни одной лестницы, ни одной ржавой скобы в стене. Их ведь должно быть полно: этот город продырявлен люками, как швейцарский сыр, — но где они все? Только бесконечные тёмные тоннели, которые сворачивали, сужались, расширялись, уходили куда-то вниз и, кажется, давно уже вели не туда, куда течёт вода, а туда, куда никто в здравом уме не сунется.

И тут мне в голову пришла мысль, от которой стало совсем неуютно. Аллигаторы. Городская легенда, которой Нью-Йорк пугает приезжих уже полвека: ньюйоркцы привозят из флоридских отпусков маленьких крокодильчиков, крокодильчики вырастают, их спускают в унитаз, и теперь под Манхэттеном живут белые слепые аллигаторы размером с автобус. Вот выскочит сейчас такая тварюшка из темноты и закончит то, что начали албанцы. Я помотал головой, отгоняя тёмные мыслишки, трижды сплюнул через левое плечо и, за неимением поблизости дерева, постучал себе по лбу. Не надо нам такого счастья.

Надо выбираться из этой задницы, и побыстрее. Зализать раны, а потом найти этих ублюдков, где бы они ни прятались, хоть в своих албанских горах, — и хорошенько их вздрючить, желательно с летальным исходом. Таким злым я себя, наверное, не чувствовал никогда: меня буквально трясло от бешенства, и самое обидное, что злился я не только на албанцев. Больше всего я злился на себя — на свою самоуверенность, на то, что ездил по ночному городу один, без оружия, без охраны, в самой заметной машине Нью-Йорка, как павлин на выставке, и думал, что Гаши остались где-то за океаном, в другой жизни.

Я прижался спиной к холодной склизкой стене, закрыл глаза и замер, заставляя себя дышать медленно и ровно. Злость — плохой советчик.

Постепенно трясти перестало. Мутить, кстати, тоже: после взрыва меня подташнивало, а теперь отпустило. Зато жрать хотелось зверски. Регенерация сжигала всё, что было у меня в запасе, и желудок уже начинал всерьёз намекать, что крыса, если пожирнее, тоже белок. Но до крыс я, слава богу, пока не опустился.

Я открыл глаза и посмотрел вперёд. Прямой коридор, а через несколько метров — развилка на три стороны, как в сказке про витязя на распутье. Как говорится, прямо пойдёшь — пиздюлей отхватишь, направо пойдёшь — вдвойне отхватишь, а налево, как истинный мужик, счастье найдёшь. Если честно, мне было совершенно всё равно, куда идти. Налево так налево.

Не прошло и двадцати минут, как впереди послышалось движение.

Я замер и затаил дыхание. Кто-то шёл мне навстречу — неторопливо, размеренно, не скрываясь, но и не разговаривая. По воде шлёпали шаги, мягкие и какие-то неправильные, будто шли не на двух ногах. Кажется, их было двое. И больше всего мне не понравилась именно эта молчаливость: люди, даже бездомные, даже наркоманы, в темноте хоть что-нибудь да бормочут, а эти шли молча, как ходит зверь по своей тропе.

Ну нафиг, подумал я, чувствуя, как на заднице зашевелились волосы. Знакомое чувство, и оно меня ещё ни разу не подводило: так моя пятая точка всегда предупреждала о неприятностях.

Я развернулся и, стараясь ступать как можно тише, двинулся обратно к развилке. Пойду всё-таки прямо. Будь что будет, лишь бы не вот это.

Через несколько минут шаги за спиной смолкли: кто бы там ни шёл, он остановился. Я даже успел обрадоваться, что меня не заметили, — и тут с той стороны раздался звук. Тонкий, сверлящий визг, а следом за ним щёлканье, будто кто-то быстро-быстро стучал друг о друга костяшками домино. А потом что-то рвануло в мою сторону, и двигалось оно на удивление быстро.

Да твою же мать. Ну что на этот раз?! И я был абсолютно уверен, что это не добрые самаритяне, спешащие предложить заблудившемуся путнику помощь.

Бежать или не бежать — вот в чём вопрос. Я быстро огляделся. Бежать с одной рукой по скользкому дну тоннеля от чего-то, что, судя по звуку, передвигается не медленнее меня, — так себе план. А совсем рядом из стены торчал ржавый металлический прут, толстый, метра полтора длиной, то ли кусок старой арматуры, то ли обломок какой-то давно забытой конструкции. Я ухватился за него здоровой рукой, напрягся — и он, к моему удивлению, легко вышел из кладки. Я взвесил его и крутанул в руке. Хорошая палка, тяжёлая.

— Ну что, супостаты, — сказал я, поворачиваясь туда, откуда нёсся визг. — Идите к папочке.

Твари не заставили себя ждать.

Они вылетели из-за поворота, и я не сразу понял, что вижу. Они бежали по стенам — с двух сторон тоннеля, почти параллельно полу, головами вперёд, цепляясь длинными когтистыми пальцами за щели в кладке, как пауки, как ящерицы, — быстро, рывками и тихо, если не считать этого жуткого щёлканья, которое, как я теперь понял, издавали их собственные зубы.

А когда они оказались ближе и я их рассмотрел, мне очень захотелось это развидеть.

Кожа серая, с синевой, почти прозрачная, натянутая на кости, и сквозь неё проступали тёмные жилы. Ни единого волоса — ни на голове, ни на теле. Тела ссохшиеся и вытянутые, руки и ноги длиннее, чем положено, а суставы гнулись под такими углами, от которых у любого ортопеда случился бы инфаркт. Позвоночник выпирал на сгорбленной спине гребнем, как у динозавра. Но страшнее всего были лица. Носа почти не было, только две щели. Губы ссохлись и обнажили дёсны, рот растянулся чуть ли не до ушей и был набит мелкими зубами-иглами в несколько рядов. Острые подвижные уши, как у летучей мыши, непрерывно поворачивались, ловя каждый звук. И глаза — мутно-белые, без зрачков.

Это ещё что за чупакабры, ошарашенно подумал я.

Додумать я не успел. Первая тварь оттолкнулась от стены и прыгнула на меня, распахивая пасть — так широко, как не может открыть рот ни одно живое существо, будто нижняя челюсть держалась у неё на шарнире, как у змеи. Уворачиваться я не стал. Я просто выставил вперёд свой прут, упёр конец в пол, как охотники упирают рогатину, когда идут на медведя, и тупая тварь со всего размаху насадилась на него грудью.

Прут прошёл насквозь. Тварь заверещала так, что у меня, и без того полуоглохшего, зазвенело в ушах, рухнула на пол и принялась кататься по воде, хватаясь когтями за торчащее из неё железо, пытаясь его выдрать, извиваясь, визжа и разбрызгивая во все стороны что-то тёмное и вонючее.

Вторая даже не взглянула на товарку. Она спрыгнула со стены прямо передо мной, приземлилась на четыре конечности, а потом выпрямилась, встав на задние, — почти с меня ростом, сгорбленная — и махнула лапой, целясь когтями мне в лицо. Я уклонился, почувствовав, как когти свистнули в сантиметре от него, и со всей силы, какая ещё оставалась в здоровой руке, врезал ей кулаком по морде.

Тварь отлетела, как тряпичная кукла, с влажным шлепком врезалась в противоположную стену, сползла по ней — и зашевелилась. Живая. Человека бы такой удар убил на месте, а эта лежала, тряся головой, и уже подбирала под себя лапы.

Ну нет, подумал я. Лежать.

Я подбежал к ней и начал запинывать её ногами — просто бил, бил и бил, по рёбрам, по голове, по растопыренным лапам, вкладывая в каждый удар всю злость этой ночи: за снайпера, за «Диабло», за гранату, за руку, за час в дерьме по колено. Тварь визжала, потом хрипела, потом затихла. Тогда я схватил её за тощую шею — кожа оказалась холодной, влажной и липкой, и меня передёрнуло от отвращения — и начал бить её головой о кирпичную стену. Раз, другой, третий, пока под моей рукой что-то не хрустнуло и голова твари не раскололась, как гнилой орех.

Я отшвырнул её и обернулся. Первая, насаженная на прут, всё ещё визжала и пыталась подняться, опираясь на стену. Прут торчал из неё спереди и сзади, а она, кажется, и не собиралась умирать. Я подбежал, пнул её под колени, и, когда она завалилась набок, просто наступил ей на голову. Череп хрустнул и сплющился под каблуком.

Стало тихо, только где-то капала вода и гулко стучало моё сердце.

Я отступил на несколько шагов, тяжело дыша, и уставился на то, что осталось от тварей. Что это? Кто это, мать его, такое? Я перебрал в памяти всё, что помнил о Марвел: мутанты, морлоки, которые как раз и живут в тоннелях под Нью-Йорком, всякие подземные обитатели, — нет, ничего похожего. Морлоки хотя бы выглядят как люди, а эти… Это что за подвид Голлума? Больше всего они походили на упырей — классических, из бабушкиных страшилок, которые живут в склепах и жрут мертвецов.

Так, надо отсюда сваливать, и побыстрее. Не нравится мне всё это.

Не успел я сделать и шага, как оттуда, откуда прибежали твари, донёсся визг — далёкий, многоголосый, нарастающий. Не два голоса и не три, а десятки. И щёлканье, сливающееся в сплошной треск, будто по тоннелю катилась лавина из костей.

И вот тут мне совсем расхотелось принимать бой. Я дал по тапкам.

Бежал я отчаянно, как бегут от смерти. Тоннель нёсся навстречу, мелькали развилки, арки, решётки, трубы, я сворачивал наугад, перепрыгивал через какие-то обломки, проскальзывал на слизи и едва не падал, прижимая раненую руку к боку, и каждый шаг отдавался в ней раскалённой болью. А визг за спиной не отставал — наоборот, становился ближе. Я слышал, как они несутся за мной по стенам и по потолку, как скребут когти по кирпичу, и с каждой минутой это щёлканье звучало всё отчётливее.

Но здесь, в узких скользких тоннелях, с одной рукой и обожжённым телом, моя хвалёная скорость никуда не годилась: выдать свой максимум я не мог. Регенерация высосала из меня всё, и тело это чувствовало: ноги наливались свинцом, дыхание сбивалось, в глазах плясали серые мушки. А выходов наверх всё не было — ни одной лестницы, ни одного люка, будто весь Нью-Йорк у меня над головой сговорился и замуровал все дырки.

Неужели я всё-таки сдохну, подумал я с какой-то отстранённой обидой. Сдохнуть вот так, в канализации, сожранным какими-то лысыми упырями. Смерть, прямо скажем, так себе, даже для некролога неудобная: «Сергей Кравинов, восемнадцать лет, основатель Kraven Interactive, съеден в канализации». Отец бы этого не пережил. Правда, от стыда.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал.

Из бокового коридора справа, метрах в двадцати впереди, шагнул человек — высокий, широкоплечий, в длинном чёрном плаще и тёмных очках, в очках под землёй, ночью! — и замахал мне рукой.

— Сюда! — крикнул он. — Быстрее!

Задавать вопросы я не стал. Я влетел в боковой коридор, проскочив мимо него, затормозил, едва не врезавшись в стену, развернулся — и замер.

Чернокожий. Бритая голова с выбритыми на ней узорами. Чёрный кожаный плащ до пят, под ним — чёрный бронежилет, увешанный ремнями и подсумками. Рукоять меча над правым плечом. Тёмные очки-капли.

У меня задёргался глаз. Это, мать его, Блейд.

Блейд тем временем, не обращая на меня никакого внимания, выхватил из-под плаща несколько небольших цилиндров, сорвал с них чеки и швырнул в тоннель, туда, откуда я прибежал. Потом повернулся ко мне.

— За мной, — бросил он. — Они близко.

Мы побежали. Я успел сделать шагов десять, когда за спиной полыхнуло. Не взрыв, а свет — ослепительный, белый, с фиолетовым отливом, такой яркий, что даже за поворотом тоннель на мгновение стал белым. Потом ещё вспышка, и ещё. Почти одновременно с ними раздался визг, какого я ещё не слышал: в нём была настоящая, животная боль, будто тварям плеснули в морды кипящим маслом. Запахло палёным мясом.

— Что ты кинул? — спросил я на бегу, задыхаясь. — И что это за твари?

— Световые гранаты, — не оборачиваясь, ответил Блейд. — Ультрафиолет. Остальное позже, когда будем в безопасном месте. Они скоро очухаются и продолжат погоню. Они голодны и встали на твой след.

Голос у него был низкий, ровный и совершенно бесстрастный. Потом так потом, подумал я. Надеюсь, ты хотя бы знаешь, где здесь выход.

Он знал. Мы свернули раз, другой, проскочили под низкой аркой, и тут из бокового коридора впереди, прямо нам наперерез, вылетели твари. Семь штук. Шесть — таких же, как те, что я встретил раньше, а седьмая заметно массивнее: шире в плечах, выше, с толстыми, как канаты, жилами под прозрачной кожей и пастью, в которой целиком поместилась бы моя голова.

Блейд коротко выругался — первое проявление эмоций, которое я от него услышал, — и начал действовать.

Он выхватил из-под плаща два пистолета, массивных, хромированных, и открыл огонь с двух рук, не останавливаясь, почти не целясь, двигаясь вперёд ровным, почти танцевальным шагом. Первая тварь прыгнула на него со стены, пуля вошла ей точно в лоб, и она вспыхнула ещё в прыжке — вспыхнула изнутри, как бумага, брошенная в камин: кожа почернела, пошла пузырями, осыпалась пеплом, и на пол упало уже не тело, а горсть тлеющей золы. Вторую он снял в прыжке, попав в глаз, и она тоже рассыпалась пеплом. Третья кинулась ему в ноги — Блейд, не глядя, всадил ей пулю в макушку. Четвёртую, сорвавшуюся с потолка, встретил двумя пулями в голову, крутанувшись на месте. А когда массивная, взревев, бросилась на него в лоб, как бык, распахивая свою чудовищную пасть, он трижды выстрелил прямо в эту пасть, и громадина тоже осела на пол тлеющей головешкой.

Запахло чесноком и палёным мясом. Серебро с чесноком, понял я. Всё-таки вампиры, только какие-то странные. Я-то думал, вампиры в этом мире больше похожи на людей — бледные красавцы, ночные клубы, кровавые бани под техно, как в фильме.

Оставшиеся две метнулись к Блейду одновременно, с двух сторон, но он, видимо, решил не тратить на них патроны. Одним движением он сунул пистолеты в кобуры, и в его руке, будто сам собой, появился нож — длинный, узкий, с серебристым лезвием. Первую тварь он встретил коротким ударом снизу вверх: нож вошёл ей под челюсть и вышел из макушки. Выдернув его, он развернулся, перехватил вторую в прыжке за горло и вогнал лезвие ей в глаз по самую рукоять. Обе вспыхнули у него в руках, и он стряхнул с ладоней пепел.

Всё это заняло секунд десять, а может, и меньше.

Я стоял, прислонившись к стене, смотрел на кучки тлеющего пепла, и тут у меня в голове всплыл вопрос, от которого стало совсем не по себе. А почему мои не сгорели? Я ведь их убил: насадил на прут, разбил голову о стену, раздавил череп. А они остались лежать там, в тоннеле, обычными мёртвыми телами. Или не мёртвыми? Неужели они ещё живы?

— Быстрее! — рявкнул Блейд, не дав мне додумать. — Тут недалеко.

И правда, через минуту, за очередным поворотом, я её увидел — лестницу. Ржавую, кривую, без половины перекладин, уходящую вверх, к круглому пятну тусклого света. Аллилуйя! Я спасён.

Блейд полез первым и сдвинул крышку люка, я — за ним, но долезть сам не успел: Блейд свесился вниз, ухватил меня за шиворот и выдернул наружу, как котёнка. Я выкатился на мокрый асфальт какого-то глухого переулка, откатился в сторону и остался лежать на спине.

Надо мной было небо — ночное, мутное, оранжевое от городских огней, без единой звезды, нью-йоркское небо. Ничего прекраснее я в жизни не видел.

— Что ты там забыл, пацан? — раздался надо мной ровный голос. — Тебя не учили, что в такие места соваться нельзя? Ты мне всю охоту испортил. Взбаламутил Проклятых.

Я повернул голову и посмотрел на своего спасителя.

Он стоял надо мной, широко расставив ноги, и в свете фонаря у входа в переулок выглядел как ожившая обложка комикса. Высокий, под метр девяносто, широкоплечий, с мускулатурой не культуриста, а человека, для которого тело — это оружие. Узкие тёмные очки, за которыми не разглядеть глаз. Рукоять меча над плечом и краешек татуировки на шее у самого ворота. Он был моложе, чем я помнил по фильмам, лет двадцати пяти, не больше, но от него веяло такой уверенностью, что любой из братьев Пси Ипсилон выглядел бы рядом с ним школьником на утреннике. Тёмный охотник — во всех смыслах.

Объясняться мне, честно говоря, не хотелось совершенно. Хотелось лежать, смотреть в небо и дышать воздухом, который пах выхлопными газами, мусором и мокрым асфальтом, а не тем, чем пахло там, внизу. Но я чувствовал, что этот не отстанет.

— Сергей, — представился я, не поднимаясь. — Жизнь свою спасал. Но кто же знал, что там водятся такие замечательные тварюшки?

И я улыбнулся. Улыбка, наверное, вышла кривой, но мне было всё равно. У меня начался отходняк: я выжил, меня спасли. Меня, Сергея Кравинова, спас, мать его, Блейд. Ну всё, подумал я, теперь «Сумеркам» точно быть, напишу их в честь своего спасителя. Вампиры, которые сверкают на солнце, как бриллианты, и влюбляются в школьниц, — вот он обрадуется. Наверное, придёт и лично отрежет мне голову.

— Эрик, — ответил он.

Эрик Брукс, ну конечно, подумал я.

Он присел рядом со мной на корточки и осмотрел меня — быстро и профессионально. Глаз его за очками я не видел, но чувствовал, как они задержались на моём лице.

— Да, досталось тебе, пацан, — сказал он. — Пулевое, ожоги, контузия, судя по тому, как ты держишься на ногах. Но знаешь, что меня удивляет? — Он помолчал. — Что ты в таком состоянии продержался так долго.

— Захочешь жить — и не такое сделаешь, — прошептал я.

Именно прошептал, потому что голос куда-то делся. Я почувствовал, как слабость, которую весь этот бесконечный забег сдерживал адреналин, возвращается — и возвращается куда сильнее, чем в прошлый раз, накатывая тяжёлой, тёплой, ватной волной, от которой немеют руки и ноги, а небо над головой начинает медленно кружиться. Я хотел сказать ещё что-то — спросить про Проклятых, про то, почему мои не сгорели, — но язык меня уже не слушался.

Сознание просто погасло, как экран выключенного телевизора, и последнее, что я видел и слышал, — склонившийся надо мной тёмный силуэт и ругань очень недовольного Эрика:

— Да твою ж… Пацан! Не вырубайся! Чёрт… Уистлер меня убьёт.

***

Интерлюдия. Блейд

— Чёрт, — сказал Блейд пустому переулку. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Пацан лежал на мокром асфальте, раскинув руки, и не шевелился. Блейд присел и прижал два пальца к его шее. Пульс был — ровный, сильный, слишком сильный для человека, который потерял не меньше пол-литра крови и полчаса бегал по канализации от Проклятых. Блейд выпрямился и раздражённо оглядел переулок: мусорные баки, пожарная лестница, мигающий фонарь у выхода на улицу. Где-то вдалеке выли сирены.

Логичнее всего было бы оставить парня здесь или, в крайнем случае, подбросить к дверям ближайшей больницы. Люди — не его забота. Его забота — те, кто на людей охотится.

Он постоял ещё секунду, выругался сквозь зубы и пошёл за фургоном, который оставил в двух кварталах отсюда. Подогнал его задом к самому входу в переулок, распахнул задние двери, вернулся, взвалил парня на плечо и только тогда понял, что сам не знает, зачем это делает.

Пацан оказался тяжелее, чем выглядел. Пока Блейд нёс его к фургону, он машинально, как привык за годы охоты, перечислял про себя повреждения. Пулевое в левой руке выше локтя, навылет. Ожоги на шее, на затылке и на кистях, волосы опалены — его накрыло огнём, значит, внизу что-то рвануло; похоже, именно этот глухой удар Блейд и слышал час назад где-то далеко в тоннелях. Кровоподтёки на рёбрах, пара рёбер наверняка треснула. Мелкие порезы от стекла на лице и ладонях. Засохшая струйка крови из уха — контузия. С таким набором обычный человек лежал бы пластом и тихо умирал. А этот бежал. И, что самое странное, ни разу не отстал от него, Блейда.

Ещё один дампир? Как он сам?

Блейд уложил парня в кузове, между ящиками с патронами, и на секунду задержался над ним. От пацана пахло кровью, и знакомая жажда сразу шевельнулась где-то внутри, горячая, так что Блейд стиснул челюсти. Но кровь пахла неправильно. Не вампиром, но и не совсем человеком. Было в этом запахе что-то дикое, чего он раньше никогда не встречал.

Он накрыл парня брезентом, захлопнул двери и сел за руль.

Ладно, думал он, выворачивая на пустую ночную улицу. Отвезу его к Уистлеру, пусть старик подлатает, а дальше видно будет. Вниз сегодня лучше не соваться. Пацан всполошил всё гнездо, и до отца стаи теперь не добраться: тот уведёт своих глубже, в старые тоннели, куда даже крысы не суются. Несколько недель Блейд выслеживал их по следам — пропавшие бездомные, обглоданные животные, обходчик метро. Проклятые всё время мигрировали внизу, пожирая всё, что встречалось им на пути, и сегодня он впервые подобрался к гнезду так близко. А теперь всё сначала.

Мастерская Уистлера пряталась в старом литейном цехе, у самой воды, за ржавыми воротами с табличкой «Частная собственность». Сам Уистлер — седобородый, в засаленной рубашке, с сигаретой в зубах и металлической шиной на ноге — вышел на звук мотора, посмотрел, как Блейд вытаскивает из фургона бесчувственное тело, и вынул сигарету изо рта.

— Это ещё что? — спросил он. — Ты теперь бездомных подбираешь? Это не приют, Эрик.

— Он не бездомный.

— А кто?

— Не знаю, — сказал Блейд и понёс парня внутрь, мимо верстаков, заваленных деталями, мимо стойки с оружием и ламп ультрафиолета, к столу в углу, который Уистлер называл операционной, а Блейд — мясницкой.

Старик ворчал, не переставая. Ворчал, разрезая ножницами пропитанный кровью и грязью пиджак, ворчал, промывая рану, ворчал про то, что у него не больница, что запасы лекарств не бесконечные, что в его годы пора бы уже нянчить внуков, а не штопать мальчишек из канализации. Но руки у него при этом двигались быстро и точно, как у человека, который за свою жизнь заштопал больше ран, чем иной хирург. Блейд стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел.

Где-то на середине Уистлер вдруг замолчал. Блейд видел, как он наклонился над раной, потом над ожогами на шее, потом снова над раной и долго, очень долго их разглядывал.

— Эрик, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Подойди-ка.

Блейд подошёл. Края пулевого отверстия, которое час назад было рваной дырой, уже стянулись, порозовели и подсохли, а ожоги на шее на глазах покрывались свежей тонкой кожей.

— Это за то время, что я с ним вожусь, — тихо сказал Уистлер. — За час, Эрик.

Потом он отогнул край разрезанной рубашки и молча показал на грудь парня. Под ней тянулись старые шрамы — белые, гладкие: четыре параллельные борозды через всю грудную клетку и рядом следы от клыков.

— Его когда-то рвал большой кот, — сказал Уистлер. — Лев или тигр, судя по расстоянию между клыками. И порвал так, что с такими ранами не живут. А он выжил. И, самое странное, новые раны зарастают, а следы этих почему-то остались.

Блейд ничего не ответил.

Ещё через час старик закончил: наложил швы там, где они ещё были нужны, закрепил руку, поставил капельницу, вытер ладони тряпкой, закурил и тяжело опустился на табурет. Потом, не глядя, протянул Блейду шприц с сывороткой.

— На. Ты сегодня ещё не колол. Я же вижу, как у тебя желваки ходят с тех пор, как ты его сюда притащил.

Блейд взял шприц, вколол себе в предплечье и подождал, пока жажда отступит, сворачиваясь где-то внутри, как змея.

— Ну? — спросил он.

— Спит, — сказал Уистлер, выпуская дым к закопчённому потолку. — Пуля прошла навылет, кость задела, но уже срастается. Рёбра тоже. Ожоги затягиваются прямо на глазах. Я такого не видел ни у кого, кроме тебя. Регенерация у него, Эрик, ничуть не уступает твоей. Такими темпами через недельку будет как новенький.

Он помолчал, глядя на спящего парня — бледного, с опалёнными волосами и капельницей в руке, совсем ещё мальчишку.

— Что ты о нём знаешь?

Блейд посмотрел на пацана. Ни бумажника, ни документов при нём не оказалось, только мокрый разбитый телефон в кармане, имя, которое он назвал, и кровь, которая пахла зверем.

— Ничего, — сказал он. — Как очнётся — узнаем.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 38

Пробуждение вышло не из приятных, но я ожидал худшего. Всё тело ломило, левая рука была крепко примотана к груди и отзывалась тупой болью, — но я был жив, а это, после всего, что случилось, само по себе тянуло на маленькое чудо.

Я осторожно открыл глаза и огляделся. Небольшая комната с голыми кирпичными стенами и плотно задёрнутыми шторами, сквозь щель между которыми пробивалась узкая полоска тусклого света. Старенький продавленный диванчик, на котором я лежал, укрытый колючим армейским одеялом, капельница на штативе, уже пустая, металлический стул, а на стуле — простая одежда, аккуратно сложенная стопкой.

И где я? Это была первая мысль, проскользнувшая в моём сознании, и я начал разбираться. Точно не дома и уж точно не в больнице. Следовательно, Блейд меня всё-таки не бросил, когда я отключился, а притащил в свою берлогу.

И тут возник вопрос, от которого у меня внутри всё нехорошо сжалось. А что меня ждёт дальше? Я ведь спалился перед этим монстром по полной. Остаётся надеяться, что он не принял меня за какую-нибудь неведомую зверюшку, опасную для человечества, которую следует изучить, а потом аккуратно прикопать в ближайшем лесочке. Я с подозрением посмотрел на свою перевязанную грудь, не увидел там осинового кола и выдохнул. Ладно, раз живой, значит, пока меня никто убивать не собирается.

Но вставать было надо. Пора было разобраться, где я и что происходит, да и со своими нужно было связаться — сообщить, что я жив, пока Паладин не перевернул вверх дном весь Нью-Йорк.

И тут мой нос уловил запах еды. Голод, который сопровождал меня до самой потери сознания, проснулся с новой силой, и тело среагировало само, без всякого участия головы: я вскочил с дивана, на секунду покачнулся, схватился за спинку стула, натянул на себя первое, что попалось, и пошёл на запах.

Запах привёл меня в огромное помещение, похожее на заброшенный цех, который кто-то превратил в нечто среднее между мастерской, арсеналом и логовом безумного изобретателя. Посреди цеха стояла старая газовая плита, на которой булькала огромная кастрюля, а у плиты, спиной ко мне, стоял старик — седой, бородатый — и помешивал варево деревянной ложкой.

— Проснулся, — сказал он, не оборачиваясь. — Я так и думал. Пахнет-то вкусно, мёртвого поднимет.

Уистлер. Абрахам Уистлер, собственной персоной.

— Доброе утро, — сказал я. Голос у меня был хриплый.

— Вечер, — поправил он и наконец обернулся. Лицо у него было изрезанное морщинами, с жёсткими глазами человека, который за свою жизнь повидал слишком много разного дерьма, чтобы чему-нибудь удивляться. — Ты проспал почти сутки, парень. Садись, раз пришёл.

Он кивнул на шаткий стол в углу, на котором уже стояли две жестяные миски, тарелка с хлебом и кофейник. Я сел. Уистлер, ворча что-то себе под нос, навалил мне полную миску, сел напротив, достал из кармана помятую пачку и закурил.

Я набросился на еду. Рагу было горячим, острым и божественно вкусным, и я сметал его ложку за ложкой, почти не жуя, а когда миска опустела, Уистлер молча наложил вторую, а потом третью. Хлеб исчез следом. Старик смотрел на меня сквозь сигаретный дым с выражением человека, наблюдающего за природным явлением.

— Ты что, неделю не ел? — спросил он наконец.

— Сутки, — сказал я с набитым ртом. — Но очень активные.

— Угу. — Он стряхнул пепел в пустую банку. — А теперь, раз уж ты набил брюхо на три дня вперёд, давай поговорим. Что ты такое?

Я поперхнулся.

— Кто, вы хотели сказать?

— Нет, — спокойно ответил Уистлер. — Я хотел сказать «что». Кто ты, мне, честно говоря, всё равно. А вот что ты такое, мне очень интересно. Обычный человек с такими ранами лежал бы в реанимации. А Эрик говорит, ты полчаса был тем ещё шустриком и ни разу от него не отстал.

— А где Эрик? — спросил я, пытаясь выиграть время.

— Спит, — сказал Уистлер. — Прилёг пару часов назад. Он всю ночь возился с тобой и с этими тварями, а утром ещё и спустился вниз, проверить кое-что. Профессиональная деформация — спать, когда получается, а не когда хочется. У всех у нас она есть. — Он прищурился. — Но ты от ответа не уходи, парень. Уважь тех, кто вытащил твою задницу из передряги.

Он был прав, и юлить дальше было бы просто некрасиво. Я отодвинул пустую миску и вздохнул.

— Около года назад, в Африке, на меня напал лев, — сказал я. — Я выжил. И после этого во мне что-то… проснулось. Сила, скорость, слух, нюх, всё заживает, как на собаке. — Я пожал плечами. — Почему, как, откуда — сам до конца не знаю. Просто однажды очнулся в больнице и понял, что я уже не совсем тот, кем был.

Уистлер смотрел на меня долго, не мигая, и по его лицу было ясно, что поверил он мне в лучшем случае наполовину.

— Лев, — повторил он наконец. — Видел я твои шрамы. Ладно. Допустим.

Пока он молча курил, я разглядывал его и вспоминал. Абрахам Уистлер, наставник Блейда. В фильме вампир убил почти всю его семью — жену и дочерей, — и с тех пор старик воевал с кровососами. Он подобрал Эрика, когда тот был ещё подростком и пил кровь бездомных, научил его драться, сделал для него сыворотку, которая сдерживала жажду, и всё оружие, которым Блейд крошил вампиров направо и налево. И, если я ничего не путаю, до хороших времён в фильме старик так и не дожил.

А ещё я подумал о другом. Вчера я едва не сдох — и не потому, что был слабее тварей, а потому, что не умел толком пользоваться тем, что у меня есть. Я дрался, как зверь, на одних инстинктах. А Блейд за считаные секунды прикончил семерых. Вот этому мне и нужно было учиться. Подкачаться, отшлифовать то, что дала мне новая жизнь, понять, где мои пределы и как их раздвигать. И лучших учителей, чем эти двое, в этом городе мне было не найти. Была у меня ещё надежда на Стика, но где его искать — вопрос, а эти двое были здесь и сейчас. Нет, кое-что я, конечно, умел: отцовскую науку мне вбивали с детства, — но этого явно было мало.

Только как напроситься? Если я правильно помнил, с деньгами у них всегда было туго: охота на вампиров — профессия не слишком доходная, с вампиров много не возьмёшь, а патроны с серебром стоят как ювелирные украшения. Достаточно было оглядеться: ржавый цех, оружие, собранное из чего попало, и кофе в жестяных кружках. Они жили, как на войне. А у меня как раз было то, чего не хватало им. Вопрос только в том, как это предложить, чтобы старик не обиделся, не попросил афровампира надрать мне задницу и не вышвырнул меня на улицу.

— А ты, я смотрю, не испугался, — вдруг сказал Уистлер. — Изнанки мира, я имею в виду. Обычно те, кого мы вытаскиваем, не остаются такими спокойными, а ты жрёшь и думаешь о чём-то своём.

Я ухмыльнулся.

— Не впервой.

— Вот как? — Он поднял бровь. — И кого же ты успел повстречать?

— Оборотня, — сказал я. — Летом, в Адирондаке. Он сидел на цепи в подвале у одной милой семейки людоедов. Пришлось его упокоить. А в конце августа в Катскиллах — вендиго. Из-за него погибли пятеро студентов, прежде чем я до него добрался.

Уистлер удивлённо поднял брови, а сигарета в его пальцах тем временем медленно догорала.

— Оборотней я знаю, — сказал он наконец. — Сам не раз их прищучивал, хотя по профессии я больше по кровососам. А вот вендиго… Я думал, это сказки. Индейские байки, чтобы дети в лес по ночам не бегали. — Он помолчал, что-то соображая, и вдруг прищурился. — Постой-ка. Слышал я кое-что. До меня доходили слухи, что летом кто-то завалил оборотня у Таппер-Лейк. А на прошлой неделе мне рассказали, что в Катскиллах копошились федералы и что-то очень шустро оттуда вывезли. — Он наставил на меня сигарету. — Так это, значит, ты.

— Я, — признался я, удивившись его осведомлённости.

— Не удивляйся, — хмыкнул Уистлер, заметив моё лицо. — Наш мир очень маленький. Охотников мало, и мы все друг друга знаем. Помогаем, чем можем, делимся новостями, предупреждаем. Иначе не выжить. — Он затушил окурок в банке и посмотрел на меня уже совсем иначе: не как на природное явление, а как на человека. — А то, что ты не струсил и полез помогать людям, — это ты молодец, парень. Многие на твоём месте развернулись бы и ушли.

Мне были приятны его слова. Похвала от Уистлера была, пожалуй, чем-то вроде охотничьего «Оскара».

— А кто был там, внизу? — спросил я. — Эти… Что это за твари?

Уистлер открыл было рот, но ответить не успел.

— Я расскажу, — раздался голос от дверей.

Блейд стоял, прислонившись к косяку, в чёрной футболке и штанах. Он подошёл к плите, налил себе кофе, сел на перевёрнутый ящик у стола и какое-то время молча смотрел на меня поверх кружки.

— Проклятые, — сказал он наконец, — это вампиры, в которых не осталось ничего человеческого. Откуда они берутся, толком никто не знает. Чаще всего — это плоды экспериментов, которые кровососы когда-то ставили сами на себе, но бывает по-разному, и выглядят они тоже по-разному. Даже обычные вампиры, встретив их, стараются убить, потому их так и прозвали. Нарочно на своих меньших братьев они не охотятся, но и рядом с собой не терпят.

Он поставил кружку на стол и заговорил дальше.

Те, на кого я нарвался, жили стаей, а в стае, как выяснилось, был свой порядок. Основная её масса — Ползуны, бывшие люди, которых когда-то укусили. Они деградировали до полной потери разума и держались вместе, как звери, сбившиеся в кучу. Зато каждый из них был силён, как взрослая горилла: оторвать человеку руку или проломить грудную клетку для такого — пустяк. На коротком рывке они были быстрее любого человека, бегали по сводам, висели на потолке, как пауки, и совсем не чувствовали боли.

— И раны у них затягиваются быстро, — добавил Блейд и чуть заметно кивнул на мою руку. — Хотя и медленнее, чем у тебя, даже когда они напьются свежей крови.

— Это те, что гнались за мной, — сказал я.

— Те. А присматривают за ними Сторожа.

Сторожа, как я понял, были чем-то вроде сержантов: вампиры постарше, сохранившие часть своего сознания, крупнее и раза в два сильнее остальных. Они помнили обрывки человеческой жизни и могли даже кое-как разговаривать, но главное — они были хитрее: устраивали засады, загоняли добычу и командовали стаей.

— Большой, которого ты застрелил там, — понял я.

Блейд кивнул.

— А над ними всеми — Отец стаи, — сказал он и поморщился. — Он у них один. Когда-то — чистокровный вампир. Тело у него такое же уродливое, как у остальных, а может, и хуже, но разум уцелел целиком, и это делает его опаснее любого из Проклятых. — Он помолчал. — За ним я и охотился последние несколько недель.

— А убить их можно? — спросил я.

Блейд посмотрел на мою опалённую шею, и уголок его рта едва заметно дрогнул.

— Солнце убивает их за секунды, поэтому выше подвалов они и не поднимаются. Огонь тоже работает, горят они хорошо. Только огонь в катакомбах — оружие обоюдоострое: выжечь их можно, но и сам окажешься в огненной волне. Ты, кажется, уже испробовал это на себе.

— Было дело, — признал я.

— В остальном всё как у всех, — продолжил Блейд. — Голову долой или кол в сердце. Серебро наносит им серьёзный урон, и раны от него не заживают, но само по себе не убивает. Другое дело, когда серебро с чесноком попадает в голову или в сердце: тогда они как раз и сгорают.

— А мои не сгорели, — сказал я. — Я всё думал почему. И не встанут ли они снова.

— Не встанут, — сказал Блейд. — Ты им раздавил головы, этого хватит. А сгорают они только от серебра или от света. Я вернулся туда утром. — Он отпил кофе. — От твоих остались кости. Свои сожрали.

Меня передёрнуло. Уистлер хмыкнул.

— И последнее, — закончил Блейд. — Голод. Он у них постоянный, и голодная стая дерётся отчаянно, но глупо. Это единственное, что прошлой ночью спасло тебе жизнь.

Я помолчал, переваривая услышанное вместе с рагу.

— Слушай, — сказал я наконец. — Я тебе, похоже, всю охоту испортил. Ты несколько недель их выслеживал, а я ввалился туда, как слон в посудную лавку.

Блейд только отмахнулся.

— Испортил, — равнодушно согласился он. — Отец увёл стаю глубже. Ничего, я всё равно их выслежу и убью. Не в этом месяце, так в следующем.

И вот тут я понял, что, если не спрошу сейчас, другого случая может и не быть.

— Научите меня, — сказал я.

Блейд медленно поднял на меня глаза. Уистлер замер с новой сигаретой у рта.

— Чему? — спросил Блейд.

— Всему, — сказал я. — Я дерусь, как зверь, почти без всяких навыков. Вчера это едва не стоило мне жизни. Я не знаю, как по-настоящему работает моё тело, на что оно способно и где его предел. И я не знаю, кто ещё живёт в темноте этого города и этого мира. А я, похоже, притягиваю всю эту нечисть, как магнит. Оборотень, вендиго, теперь Проклятые — и это за какие-то месяцы. Влипать я буду и дальше, хочу я того или нет. Так пусть лучше я влипаю обученным.

— Я не учитель, — сказал Блейд.

— А я уже слишком старый, — добавил Уистлер.

— Я заплачу, — сказал я.

Лицо у Блейда стало каменным.

— Мы не наёмники, пацан.

— А я и не нанимаю вас, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я предлагаю помощь. Деньги — это просто то, что у меня сейчас есть, а вам они помогут лучше охотиться. Вы воюете на войне, за которую не платят. А у меня они, так уж вышло, водятся — не огромные, правда, но для начала хватит с лихвой. И я лучше потрачу их на то, чтобы в этом городе стало меньше тварей, чем на очередную спортивную машину. Да и союзник вам, по-моему, не помешает.

Мужчины замолчали, переглядываясь. Уистлер затянулся, выпустил дым и покосился на Блейда.

— Мальчишка дело говорит, Эрик, — сказал он негромко. — Серебро у нас на исходе, а Фрэнк из Бронкса на прошлой неделе поднял цену вдвое. И фургон, сам знаешь, на ладан дышит.

Блейд молчал. Потом допил кофе и поставил кружку на стол.

— Сначала очухайся, — сказал он. — Потом приходи. Посмотрим, на что ты годишься. Если не сломаешься в первые дни, посмотрим дальше.

Я широко улыбнулся.

— Договорились.

— И не радуйся раньше времени, — добавил Уистлер. — Он будет гонять тебя, пока не выблюешь собственные внутренности. А я буду рассказывать тебе про всякую нечисть. Кровососы, их Дома и фамильяры, оборотни, гули, всё, что таится во мраке ночи. Список длинный, парень.

— У меня хорошая память, — сказал я.

Потом я вспомнил о главном.

— Мне нужно позвонить.

Уистлер кивнул на старый телефон, висевший на стене. Я набрал номер — единственный номер, по которому, я был уверен, ответят в любое время дня и ночи. Трубку сняли после первого же гудка.

— Да, — сказал Паладин.

— Это я.

На том конце повисла тишина. Потом я услышал, как Паладин очень медленно выдохнул.

— Ты… — сказал он. — Ты малолетний… безмозглый… самоуверенный… — Дальше последовало несколько слов, которые я, при всём моём знании английского, слышал впервые. — Ты живой?

— Живой. Рука дырявая, но заживает. Я у друзей.

— У друзей, — повторил Паладин, и в голосе у него сквозь злость отчётливо прорезалось облегчение. — Значит, так, босс. На фабрику не суйся. С утра здесь были копы, потом страховщики, потом репортёры, а ночью мимо ворот дважды проезжала одна очень интересная машина с твоими друзьями. Твою «ламбу» нашли сгоревшей, а тебя — нет, так что ты у нас теперь пропавший без вести.

— Пропавший без вести, — медленно повторил я.

— Ага. И ещё. — Паладин понизил голос. — Помнишь наш склад у воды? Тот самый, где я как-то провёл незабываемое время? Загляни туда побыстрее, там тебя ждёт сюрприз. И нам надо поговорить, босс. Очень серьёзно поговорить. Про Лондон. Про людей по фамилии Гаши. И про то, почему я узнаю о них от связанного бандита, а не от тебя.

— Надо, — согласился я. Тут Пол был чертовски прав.

И почувствовал, как в голове, на месте сумбура и злости последних суток, начинает складываться что-то ясное. Пропавший без вести. Тело не найдено. Албанцы думают, что я сдох в канализации. Что ж, пусть пока так и думают.

— Пол, — сказал я. — Никому ни слова. Я скоро буду.

— Понял, — сказал Паладин и, помолчав, добавил уже совсем другим голосом: — Хорошо, что ты живой, пацан.

Он отключился, а я ещё несколько секунд стоял с гудящей трубкой в руке и улыбался, как дурак. Потом повесил её на рычаг и обернулся к Блейду.

— Подбросишь до одного места?

Блейд посмотрел на меня так, будто я плюнул ему в кружку.

— Я что, похож на такси?

— На очень дорогое такси, — сказал я. — Я бы на таком ездил каждый день.

Уистлер хрипло рассмеялся и закашлялся. Блейд закатил глаза к потолку, тяжело поднялся с ящика и снял с крюка свой плащ.

— Совсем отдохнуть не дают, — проворчал он, натягивая его на плечи. — Ладно, пошли, охотник. Только если опять попадёшь в передрягу, вытаскивать тебя я больше не буду.

— Договорились, — сказал я и пошёл за ним к выходу.

***

Блейд высадил меня у заброшенных пирсов Челси и, не глуша мотора, опустил стекло.

— Ждём тебя через пару дней, — сказал он.

— Так точно, командир! — улыбнулся я, но он ничего не ответил и просто уехал.

Добрый человек, подумал я. Душа компании.

Склад стоял в самом конце пирса. Я толкнул калитку в воротах и вошёл.

Внутри горела всего одна лампа, и в её жёлтом круге света, с термосом в руке, сидел Паладин. Он поднял голову на звук шагов и окинул меня долгим взглядом.

— Ну здравствуй, босс, — сказал он. — Хорошо тебе бока намяли.

— Видел бы ты другую сторону, — сказал я.

— Видел, — сказал Паладин и мотнул головой вверх. — Вон она, другая сторона. Висит.

Я поднял глаза. Под потолком, на той самой балке, на которой когда-то провёл незабываемую ночь сам Паладин, на цепях висели четверо. Спелёнатые скотчем от плеч до щиколоток, как мумии, с заклеенными ртами и цепями, пропущенными под мышками, они медленно покачивались в воздухе, едва касаясь носками пола. И все четверо не спали. Они смотрели на меня с концентрированной, почти осязаемой ненавистью, а когда до них дошло, кто перед ними стоит, один из них — тот, что висел крайним слева, с лиловой шишкой на виске, — дёрнулся и замычал сквозь скотч так, будто увидел привидение.

Что ж, в каком-то смысле так оно и было.

— Узнаёшь интерьер? — спросил Паладин, проследив за моим взглядом. — Я вот, представь себе, узнал. Даже ностальгия накатила. — Он помолчал и уже совсем другим тоном спросил: — Ну и что дальше будем делать, Сергей?

Ответить он мне не дал.

— И, кстати, — продолжил он спокойно, — нам нужна нормальная служба безопасности. Я тебе это уже говорил. Помнишь?

— Говорил, — признал я. — Помню. Я как раз собирался всерьёз об этом подумать… но позже.

— Мне кажется, ты чего-то не понимаешь. На тебя охотится грёбаный преступный клан. Тебе объявили вендетту.

— Знаю, и это прискорбно, — сказал я уже совсем другим голосом. — Ты прав. Ты был прав тогда, и ты прав сейчас. Я помню про охранную фирму, и она у меня в планах. Но денег на неё сейчас просто нет, Пол, вот в чём беда. Мне нужно пережить полгода. Полгода, понимаешь? А потом всё пойдёт легче, и мы развернёмся — с лицензиями, оружием, людьми и всем остальным.

Паладин помолчал, переваривая.

— Полгода, — сказал он наконец. — А албанцы, значит, полгода подождут?

— Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Сейчас никто, кроме тебя и двух человек, которые меня вытащили, не знает, что я жив. Для всех я пропал без вести, машина сгорела, тела нет. Пусть так и остаётся. Никому ни слова: ни ребятам в офисе, ни Джубили, ни Финчу, ни Лане. Пусть враги немного успокоятся. Пусть решат, что я либо сдох в канализации, либо забился в какую-нибудь нору и трясусь от страха. Мёртвых не ищут, Пол. На мёртвых не устраивают засад.

— А сам ты где будешь, пока ты мёртвый?

— Найди мне нору, — сказал я. — Тихую квартиру на чужое имя, где никто не станет задавать вопросов. Пару дней отлежусь, а потом начну кое-чему учиться у друзей.

— Что ещё за друзья? — подозрительно спросил Паладин.

— Хорошие. Очень. Когда-нибудь познакомлю. Если они меня раньше не пристрелят.

Паладин прищурился, но расспрашивать дальше не стал. Видимо, решил, что на сегодня с него хватит сюрпризов.

— А ты, — продолжил я, — разузнай всё. Всё, что сможешь, про албанскую ячейку здесь, в Штатах: кто они, сколько их, где живут, на чём ездят, кто у них главный, с кем дружат, кому платят и кто им платит. И не только здесь, но и дома, в Албании: кто такие Гаши на родине, сколько их осталось, кто теперь у них за старшего. Кто, что и как. Мне нужна вся картина целиком, Пол, до последней фамилии.

Паладин кивнул, и я видел, как у него в голове уже защёлкали шестерёнки.

— Албанцы в Нью-Йорке — это в основном Бронкс, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Белмонт, Пелхэм-Паркуэй, плюс Стейтен-Айленд и северный Джерси. Община закрытая, чужих не любят, за своих стоят горой, а с итальянцами у них то дружба, то война, там хрен разберёшься. Но у меня есть пара знакомых, которые там кое-кого знают. И у меня есть вот эти четверо. — Он кивнул наверх. — Им ещё есть что нам рассказать. Особенно вон тому — он у них главный и самый разговорчивый.

Я снова посмотрел на висящих под потолком людей. Четверо мужиков, которые пришли в мой дом, чтобы меня убить. И если я хочу и дальше числиться пропавшим, эти четверо не могут отсюда выйти.

Паладин, кажется, прочитал это по моему лицу.

— Я не убиваю, Сергей, — тихо сказал он. — Это я тебе говорю сразу, чтобы потом не было недоразумений.

— А я тебя и не прошу, — ответил я. — Пусть пока повисят. Выжмем из них всё, что они знают, а потом решим.

Он помолчал и кивнул. Не согласился, но принял, а большего мне сейчас было и не нужно.

— Что ты хочешь сделать? — спросил он.

— Пойти на охоту, — сказал я. — И закончить с этой проблемой раз и навсегда. Я не люблю, когда на меня охотятся, Пол. Очень не люблю. Пока они живы, они будут приходить снова и снова и не отступятся. Значит, отступиться придётся им. Всем. Окончательно. — Я помолчал. — И когда мы закончим здесь, в городе, нам с тобой нужно будет съездить в небольшое путешествие. Змее надо рубить голову там, где её логово.

— В Албанию? — спросил Паладин.

— Для начала, — сказал я. — А там посмотрим.

Он хмыкнул — без всякого веселья.

— И ещё, — добавил я. — Подбери людей. Несколько проверенных специалистов. Полноценную службу, как я говорил, мы пока не потянем, но на десяток профессионалов денег у меня хватит. Таких, которым можно доверять. С головой на плечах, с принципами и без длинного языка. Я хочу, чтобы к моменту, когда я «воскресну», у нас была команда, а не ты один.

Паладин медленно кивнул, и в уголках его губ впервые за весь вечер мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты наконец дело говоришь. — Он поднял с пола свой термос, открутил крышку, налил в неё кофе и протянул мне. — Только давай договоримся, Сергей. Больше никаких секретов. Ни от меня. Я должен знать всё — слышишь? всё, — что может помешать мне делать мою работу. Кровная месть, папины враги, итальянцы, федералы — всё. Я не могу прикрывать тебя от того, о чём не знаю. И я больше не хочу узнавать важные вещи от твоих врагов.

Я взял крышку с кофе, отпил и улыбнулся, признавая его правоту.

— Договорились, — сказал я, а про себя подумал: прости, Пол, но всего я не расскажу никому и никогда.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 39

Интерлюдия. Блейд

Фургон заглох на светофоре, и Блейд в который раз подумал, что старик прав: эту машину давно пора отправить на свалку истории — это уже не машина, а приговор. Хотелось чего-нибудь получше, поспортивнее, хотя кому она, по большому счёту, нужна, эта спортивность. Была у Эрика мечта — «Шевроле Импала» шестьдесят седьмого года, чёрная, с семилитровым V8 под капотом, а к ней в пару какой-нибудь мотоцикл. Эх, мечты. Он завёл свой драндулет и поехал дальше.

Всю дорогу до пирсов, пока он вёз пацана, тот болтал без умолку: рассказывал про какую-то студенческую вечеринку, на которой его заставили танцевать в колготках со звёздами. Блейд слушал вполуха и, сам от себя того не ожидая, иногда улыбался. Но пару раз, на светофорах, он скашивал глаза на пассажирское сиденье и замечал, что пацан замолкает и смотрит в окно, на тёмные склады и пустые пирсы, и в эти секунды лицо у него менялось. Улыбка никуда не исчезала, а вот глаза становились другими — внимательными, холодными, оценивающими, как у зверя, который затаился в засаде и высматривает добычу.

Он не понимает, кто он такой, думал Блейд, выруливая из тоннеля на пустые улицы Квинса. Вернее, не так: он не понимает, что он такое. Он привык быть человеком, но человеком он уже не был. И, судя по тому, как он дрался внизу, он сам ещё до конца не знает, на что способен. Он действует на инстинктах, лишь понемногу вплетая в них более приземлённые навыки.

Знакомая картина. Слишком знакомая.

Блейду было тринадцать, когда он впервые понял, что жажда, которая скручивала его по ночам, — это не болезнь и не дурной сон, а часть его самого. До этого он тоже думал, что он просто странный мальчишка, у которого быстро заживают ссадины и который слишком хорошо видит в темноте. Он тоже привык считать себя человеком. А потом пришёл старик с сигаретой в зубах и объяснил ему, кто он на самом деле.

Интересно, думал он, не поэтому ли Уистлер не послал пацана подальше? Деньги тут явно ни при чём: старик не жаден. Он скорее месяц будет жрать консервированную фасоль, чем возьмёт хоть цент у человека, которому не доверяет. Хотя Уистлер вообще был сам себе на уме, и в его седой голове всегда крутилось больше, чем он говорил вслух. Он мог согласиться и по другой причине — из-за своей ненависти. Ненависть к вампирам была для старика тем, чем для других бывает вера, — тем, что держит его на этом свете. А создать ещё одного охотника, такого же, как Блейд, — это, пожалуй, был предел его мечтаний. И тут, пожалуйста, — свежее мясо: само пришло, само попросилось, да ещё и деньги предлагает.

Надо бы спросить у него, решил Блейд. Посмотрим, что он ответит.

Старик сидел за верстаком в дальнем углу цеха, под лампой, и снаряжал патроны. Перед ним в аккуратных рядах стояли пустые гильзы, рядом лежали серебряные пули, кучка чесночного порошка и маленькие весы, на которых он отмеривал порох, щурясь сквозь очки и шевеля губами. Из старого приёмника на полке хрипло пел Джонни Кэш. В углу рта у Уистлера дымилась сигарета, и пепел с неё, как всегда, нависал над столом длинным серым червяком, грозя вот-вот упасть прямо в порох.

— Довёз? — спросил он, не поднимая головы.

— Доставил в лучшем виде, — сказал Блейд, снимая плащ и вешая его на крюк.

— Куда?

— На пирсы в Челси, — ответил Блейд. — Там его кто-то ждал.

Уистлер хмыкнул, аккуратно стряхнул пепел в банку из-под кофе и только тогда поднял глаза.

— Ещё бы. — Он отложил весы. — Я ведь слушал, о чём он говорил по телефону, Эрик: слух у меня, в отличие от ноги, молодым на зависть. Пацана чуть не убили, а он первым делом звонит не в полицию и не мамочке, а своему человеку. «Пропавший без вести». «Никому ни слова». — Старик покачал головой. — Нет, сынок, на тех пирсах его ждали не друзья с цветами. Готов поспорить, кому-то там сейчас очень несладко.

Блейд налил себе остывшего кофе из кофейника на плите, сел напротив и посмотрел на старика.

— Зачем ты согласился? — спросил он прямо.

Уистлер усмехнулся, будто ждал этого вопроса весь вечер.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что деньги тут ни при чём.

— Правильно думаешь. — Старик откинулся на спинку стула и взял сигарету двумя пальцами. — Деньги — это приятный бонус. Серебро и правда на исходе, а фургон и правда на ладан дышит. Но не в деньгах дело, сынок. Пацан уже охотник, понимаешь? Он ещё сам этого не знает, но он уже охотник. Вспомни, как такими становятся. Вариантов, по сути, два. Первый — как я и ты. Из ненависти ко всему тёмному и потустороннему, когда эта тьма забирает у тебя кого-то из близких, и ты потом всю жизнь мстишь ей за одну-единственную ночь. А второй — когда само мироздание начинает притягивать к тебе всю изнанку этого прогнившего мира. Ты ничего не ищешь, а она сама находит тебя. Вот у пацана как раз второй вариант. Ты слышал, что он рассказывал? Оборотень, вендиго, а теперь Проклятые. И всё за каких-то три месяца. Это не невезение, Эрик. Это судьба, если тебе нравится это слово, или проклятие, если не нравится.

Он затянулся и выпустил дым к потолку.

— И если мы не вмешаемся, — продолжил он уже тише, — кто знает, во что он превратится. Пройдёт он все эти испытания сам, один, без всякого присмотра, и, может быть, выживет. Только станет он тогда другим. Из него может вырасти зло пострашнее тех, на кого он охотился, — настоящий беспринципный монстр, которому уже будет всё равно, кого казнить. А ты и сам видел: парень и так не очень-то добрый. Он больше злодей, чем герой, Эрик, хоть и сам этого пока не понимает. Да и ребёнок ещё, к тому же самовлюблённый, заносчивый и постоянно сам себя оправдывающий. — Он развёл руками. — Так что кто, если не я? А ты, Эрик, идёшь довеском.

И старик ухмыльнулся во всю свою седую бороду.

Блейд долго молчал, глядя в кружку.

— Ты снова захотел поиграть в Господа Бога, старик, — сказал он наконец. — Вырастить себе новое оружие. Ещё один карающий меч в своих руках.

— Не неси чепухи, сынок, — спокойно ответил Уистлер, ничуть не обидевшись. — Ты стал таким не по моему желанию, а потому, что сам хотел бороться — с самим собой, со своей жаждой и со всей кровососущей братией. Я только обучил тебя и направил, а мечом ты сделал себя сам. — Он покачал головой. — С ним так не получится. В его прошлом, насколько я понимаю, нет таких ран, как у нас с тобой: ни мёртвой семьи, ни матери. И он не глуп. Щенок, конечно, ещё, но опыта наберётся быстро, и тогда любую манипуляцию раскусит в два счёта. И обидится. А обиженный монстрик с такими зубами — это последнее, что нам с тобой нужно. Нет, Эрик. Я просто хочу стать ему другом. — Он оскалился, обнажив жёлтые зубы. — Ты так и не понял, да? Если мы с тобой станем ему друзьями, его семьёй, стаей, называй как хочешь, он сам за нами пойдёт хоть в самый ад, если понадобится нам помочь.

Блейд поставил кружку на стол.

— Ты сам себе противоречишь, — сказал он. — Это случится, только если он не почувствует, что его используют и им манипулируют. А если почувствует, то станет не другом, а врагом. Врагом, которому мы сами передали весь наш опыт, все наши знания и показали наши слабые места.

Этот разговор ему не нравился. Не нравился тем, что старик, как всегда, говорил вслух то, о чём сам Блейд предпочитал не думать. Потому что он понимал Уистлера, понимал слишком хорошо. Они не справлялись. Сколько бы тварей Блейд ни убивал, меньше их не становилось. Кровососы продолжали плодиться, как тараканы, и лезли отовсюду. И ладно бы они сидели по своим подвалам и тихо охотились на бездомных. Нет. Они сливались с властью и большими деньгами, обзаводились своими банкирами, своими адвокатами, своими копами, лезли в политику, покупали здания на Манхэттене и места в советах директоров. Старые Дома вампиров уже давно перестали прятаться — они просто научились выглядеть как люди с очень хорошими связями. А их было двое: один старик с больной ногой и один полукровка с мечом. Двое против целой ночи.

— Поэтому, — сказал Уистлер, словно прочитав его мысли, — роль учителей нам подходит лучше всего. Вспомни, как это меняет людей — и учеников, и учителей. — Он помолчал и посмотрел на Блейда поверх очков. — Тебя я поначалу тоже хотел просто использовать. Знаешь, как в старину на кораблях избавлялись от крыс? Сажали десяток в бочку и ждали, пока одна сожрёт всех остальных. А потом выпускали её в трюм, и она до конца жизни охотилась только на своих. Крысиный волк. — Он невесело усмехнулся. — Вот кем ты должен был для меня стать. А теперь я готов сдохнуть за твою упрямую задницу, если потребуется.

Блейд посмотрел на него неодобрительно.

— Всё-таки какой же ты старый ублюдок, — тихо сказал он.

— Ну, так и ученик от учителя недалеко ушёл, — с усмешкой ответил Уистлер. — Строишь тут из себя недотрогу, а сам ведь со мной согласен. Я же вижу. — Он затушил окурок, и голос у него вдруг стал совсем другим — усталым. — Мы с тобой не герои, Эрик. Мы с тобой проклятые монстры, которые выбрали своей целью очистить этот мир от болезни. За счёт собственных душ.

Блейд ничего не ответил. Он только махнул рукой, поднялся, снял с крюка плащ, сунул в кобуры пистолеты, закинул за спину меч и вышел из мастерской, не оглядываясь. Слушать этого безумца дальше он не хотел — главным образом потому, что безумец, как всегда, был прав.

А лучший способ успокоиться он знал только один: прикончить пару десятков тварей. Именно этим он и собирался заняться этой ночью.

***

Прошло несколько дней, и, к моему собственному удивлению, тело пришло в порядок. Рука срослась, ожоги затянулись, оставив на шее розоватые пятна молодой кожи, а волосы пришлось обкорнать почти под ноль, так что из зеркала на меня теперь смотрел то ли новобранец, то ли беглый каторжник. Если не считать того, что я похудел килограммов на пять — регенерация сожрала все запасы и попросила добавки, — я был как новенький.

А вот с головой было сложнее. Последние месяцы я жил на бегу: офис, университет, монтажная, книга, братство, Лана — каждый день был расписан по минутам, и я привык, что вокруг всё время что-то горит, взрывается и требует моего участия. А тут вдруг выдался принудительный и бессрочный мини-отпуск, и я готов был лезть на стену от скуки. Но я крепился и сидел, не высовывая носа, в своей норке — тесной квартирке, которую Пол снял на чужое имя. Связь с миром я держал только через него. Он появлялся раз в день, всегда в разное время и разными маршрутами, приносил еду и газеты, рассказывал новости, а заодно продолжал копать и вынюхивать то, что мне было нужно.

Одного человека в нашу тайну всё-таки пришлось посвятить. Фирма не могла существовать без своего главы, а глава официально пропал без вести, так что на второй день мы связались с Финчем. Старик подготовил доверенность — датированную задним числом, «на случай непредвиденных обстоятельств», как пояснил Финч, — по которой все мои полномочия до тех пор, пока меня официально не найдут, переходили к Гарри Уокеру, то есть к Паладину. Вот у моих миньонов, наверное, были лица, когда простой охранник из будки у ворот собрал их утром в переговорной и сообщил, что теперь он здесь босс.

Но другой кандидатуры у меня просто не было, и это было ещё одно упущение, которое высветилось за эти дни. Мне нужен был человек, а лучше не один, на которого я мог бы скинуть часть своих обязанностей, — как Тони Старк скинул всё на Пеппер Поттс: управляй, решай, подписывай, а я пойду спасать мир и возиться в мастерской. Кто-то, кто будет держать компанию на ходу, пока я сижу в подвалах, бегаю по канализациям или пропадаю без вести.

И один человек у меня на примете даже был — Лана. Умная, жёсткая, с хваткой бульдога, женщина, которая за месяц выбила для моей книги сумму, о которой я и мечтать не смел, и заодно стала партнёром в агентстве, где много лет просидела на вторых ролях. Вот только как заманить её на тёмную сторону силы, я не знал, а печеньки тут, боюсь, не помогут. Она только что получила то, к чему шла многие годы, — табличку со своей фамилией. Пойдёт ли она работать на своего любовника, да ещё на такого, как я, — взбалмошного и непредсказуемого? Сомневаюсь. Да и смешивать постель с бизнесом — затея, которая заканчивается плохо примерно в ста случаях из ста.

Так что Лана оставалась запасным вариантом, а когда всё уляжется, надо будет всерьёз заняться поисками нужного человека. Вот ведь натура: должен отдыхать, а сам ищу себе всё новые и новые заботы.

Я посмотрел на часы. До назначенного Блейдом срока оставалось ещё время, но сидеть здесь я больше не мог. Ладно, решил я, натягивая бейсболку. Приду немного пораньше.

***

До Лонг-Айленд-Сити я дошёл пешком, благо от моего жилища тут было недалеко. По дороге я заглянул в гастроном на углу и вышел оттуда с двумя огромными пакетами: стейки, фасоль, хлеб, кофе в зёрнах, блок «Мальборо» для старика и бутылка хорошего бурбона. Наличные мне выдал Пол, а прийти на первый урок с пустыми руками было как-то неприлично.

Ворота открыл Уистлер. Он оглядел меня с ног до головы — бритую голову, пакеты в руках — и хмыкнул.

— Рано ты, — сказал он.

— Скучно стало, — ответил я.

— Это хорошо. — Он заглянул в пакет, и брови у него поползли вверх. — О. А вот это уже разговор. Подгон засчитан, малой.

— К подгону ещё и вопросы прилагаются, — предупредил я.

— Не сомневаюсь, — проворчал Уистлер и пропустил меня внутрь.

И тут я почувствовал, что в цехе что-то не так: атмосфера между хозяевами была напряжённой. Блейд сидел на ящике у верстака и правил на точильном камне свой меч, медленно, размеренно, с таким видом, будто, кроме меча, на свете не существует ничего. Уистлер, разбирая пакеты у плиты, сказал ему что-то про стейки — Блейд не ответил. Старик хмыкнул, буркнул что-то себе под нос и с грохотом поставил сковородку на конфорку. Блейд, не поднимая головы, провёл камнем по лезвию ещё раз.

Похоже, между ними пробежала чёрная кошка, подумал я. Причём крупная. Интересно, не из-за меня ли.

Ко мне, впрочем, оба отнеслись вполне благосклонно. Блейд, когда я подошёл, даже кивнул — для него, я подозревал, это было равносильно тёплым объятиям.

— Ну, — сказал я, потирая руки и улыбаясь во весь рот, — с чего начнём, сенсеи?

— Сенсеи, — фыркнул Уистлер от плиты. — Насмотрелся «Малыша-каратиста».

— Сначала, — сказал Блейд, откладывая меч и поднимаясь, — посмотрим, что ты вообще можешь, когда хоть немного в форме. Пошли.

Он кивнул в дальний угол цеха, и я пошёл за ним.

Там было что-то вроде тренировочной зоны, и выглядела она так, будто её собирали из всего, что нашлось на ближайшей свалке, а потом доводили до ума руками сумасшедшего гения. На бетонном полу лежали старые маты. У стены стоял деревянный манекен с торчащими в разные стороны рукоятями, весь в зарубках и вмятинах. На стойках — тренировочное оружие: деревянные мечи, шесты, ножи из твёрдой резины, пара топоров с затупленными лезвиями. С потолочной балки свисала на цепи боксёрская груша. Турник был сделан из куска рельса, гири — из сваренных друг с другом шестерёнок.

А посреди всего этого стояло нечто, что я сначала принял за часть какого-то промышленного станка. Станина из толстых двутавровых балок, сваренных крест-накрест, массивная скамья, обтянутая потрескавшейся кожей, и гриф — кусок самой настоящей железнодорожной оси, а на нём вместо блинов висели чугунные маховики от каких-то старых прессов, каждый размером с крышку канализационного люка.

— Это что? — спросил я.

— Жим лёжа, — сказал Уистлер, подходя сзади и вытирая руки полотенцем. — Делал для Эрика. Обычные тренажёры для него бесполезны. Ложись.

Я лёг. Блейд снял с оси всё, кроме одного маховика с каждой стороны, а Уистлер что-то прикинул в уме.

— Триста кило, — объявил он. — Для разминки.

Я выжал. Ось пошла вверх очень легко, будто это был пустой гриф. Раз, два, десять.

— Пятьсот, — сказал Уистлер, и Блейд навесил ещё по маховику.

Пятьсот пошли так же легко. Я выжал их десять раз, и Уистлер, глядя на меня, перестал жевать сигарету.

Потом была тонна. Вот тут я почувствовал настоящую нагрузку: ось чуть прогнулась, станина скрипнула, мышцы на груди и на руках вздулись, а в недавно сросшейся левой руке заныло. Я выжал три раза, и на третий раз из горла у меня вырвался хрип.

— Полторы, — сказал Уистлер, и голос у него был какой-то странный.

От полутора тонн я чуть не родил. Ось легла мне на ладони, как упавший мост. Лицо налилось кровью, на шее вздулись жилы, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли красные круги, и где-то на краю сознания я услышал, как жалобно стонет сварной шов на станине. Я толкал — медленно, сантиметр за сантиметром, с рёвом, который сам вырвался из меня, — и ось поднялась до середины и замерла, дрожа, ни туда ни сюда.

— Чёрт, — сказал Уистлер. — Чёрт бы тебя побрал, парень. Точно ещё один монстр на мою голову.

А потом надо мной склонился Блейд. Он спокойно взялся за ось двумя руками, снял её с моих ладоней и аккуратно повесил обратно на стойки. Силён мужик, подумал я, хватая ртом воздух. Хотя я успел заметить, как вздулись вены у него на предплечьях и как на секунду закаменела челюсть. Ему это тоже далось непросто.

Я сел на скамье, мокрый, как мышь, и попытался отдышаться. Уистлер стоял рядом и смотрел на меня с любопытством, отчего мне стало как-то даже не по себе.

— Но вот что интересно, — сказал он, и глаза у него блестели, как у ребёнка перед витриной с игрушками. — Если ты начнёшь тренироваться постоянно — сила, скорость, ловкость, всё вместе, — сможешь ли ты стать ещё сильнее? Растёт ли у тебя предел, как у обычного человека, или ты какой есть, такой и останешься? — Он потёр бороду. — Проверим.

Мне от его воодушевления стало совсем неуютно. Так смотрят учёные на подопытную мышку, у которой вдруг выросла третья лапа. Хорошо хоть пробирки у него в руках не было. Старик довольно хмыкнул и поковылял обратно к плите, а Блейд тем временем вышел на середину матов.

— А теперь, — сказал он, — покажи, как ты дерёшься.

Он снял ботинки и встал напротив меня — в чёрной футболке, босой, без оружия, расслабленный, с опущенными руками.

— Нападай.

— В полную силу? — уточнил я.

— Как хочешь. — Уголок его рта едва заметно дрогнул. — Сможешь достать — куплю тебе мороженку.

Ах ты ж, подумал я.

Я начал с того, что умел лучше всего. Отцовские инструкторы с восьми лет гоняли меня по самбо, боксу и ножевому бою, и уж чему-чему, а драться я научился. Короткий джеб, сразу за ним прямой, быстро, чётко, как учили. Блейд даже не стал блокировать: он просто чуть повернул голову, и мои кулаки прошли в сантиметре от его головы, а потом два его пальца легонько стукнули меня в лоб.

— Ты слишком громко дышишь перед ударом, — сказал он.

Я разозлился и пробил лоу-кик ему под колено. Блейд шагнул навстречу, внутрь удара, подсёк мне опорную ногу, и я рухнул на маты спиной.

— Зачем ты смотришь туда, куда бьёшь? — сказал он, нависая надо мной. — Вставай.

Я встал. И тогда я включил всё, что мне было доступно. Мир послушно загустел, превратился в кисель, и я увидел, что Блейд в нём движется медленнее меня — ненамного, но медленнее. Я был быстрее. По-настоящему быстрее. Я рванулся вперёд, ударил — и ударил в пустоту. Его там уже не было. Каждый раз, когда я бил, его не было там, куда я бил, а когда я разворачивался, он уже стоял сбоку, или сзади, или так близко, что бить было уже нельзя. Он не был быстрее меня. Он просто знал, где я буду, раньше, чем я сам это решал. Ещё рывок — и он поймал мою руку, повернулся, и я пролетел через весь мат и врезался в грушу, которая гулко ухнула и закачалась на цепи.

— Ты всегда так красиво падаешь? — спросил Блейд.

— Эрик! — крикнул от плиты Уистлер. — Не покалечь мне инвестора!

Я поднялся и попробовал взять его в захват — самбо, бросок через бедро, то, что всегда работало. Вцепился в футболку, дёрнул… Блейд позволил мне это сделать. Он поддался, мы вместе покатились по матам, и через секунду я обнаружил, что лежу лицом вниз, а моя левая рука вывернута за спину и зажата так, что, шевельнись я ещё на сантиметр, сустав вылетит к чёртовой матери.

— Сдаёшься? — спросил Блейд у меня над ухом.

— Ни за что, — прохрипел я в мат.

Он чуть усилил давление, и мир побелел от боли. Я стукнул ладонью по мату.

— Хорошо, — сказал он и отпустил. — Хоть не совсем дурак. Вставай, принцесса.

Тогда я разозлился по-настоящему. Внутри что-то поднялось и я перестал думать о технике и просто бросился на него, как лев на буйвола, всей массой, на полной скорости. Блейд шагнул в сторону, как матадор, пропуская меня мимо, и, когда я пролетал, коротко, почти лениво, ударил меня коленом в живот, а локтем — в основание шеи. Я рухнул лицом в маты и на секунду увидел звёзды.

— А вот это уже было похоже на зверя, — сказал Блейд сверху. — Только зверь, который бежит по прямой, долго не живёт. Слишком предсказуемо.

Я лежал, тяжело дыша. Щенок, наскакивающий на старого волкодава, — вот как это выглядело со стороны, и, наверное, так оно и было. По скорости я, кажется, его превосходил. По силе, по крайней мере, не уступал — это я видел, когда он снимал с меня ось. Но толку от этого было ноль. Всё, чему меня учили, разбивалось об него, как волна о скалу. За ним стоял опыт — колоссальный, на годы, на сотни схваток с тварями, которые не прощают ошибок, — и мастерство, по сравнению с которым вся моя техника выглядела детской вознёй в песочнице.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Да что со мной или с тобой не так?! — взорвался я. — Не может быть такой разницы!

Блейд присел рядом на корточки и посмотрел на меня без всякой насмешки — спокойно, почти устало.

— С тобой всё так, — сказал он. — Просто весь твой стиль рассчитан на людей. А у тех, на кого мы охотимся, совсем другая сила и живучесть. Ты ставишь ноги так, чтобы удержать равновесие против человека. Ты дерёшься с оглядкой, потому что боишься кого-нибудь случайно убить, — и даже сам этого не замечаешь. И ты думаешь, что твоя скорость решит всё, но она ничего не решает, если противник может предсказать твой следующий шаг. — Он поднялся. — Используя этот стиль, ты сам себя ограничиваешь. Тебе придётся переучиваться. — Он кивнул в сторону мастерской. — Вставай, пойдём поговорим. Обсудим, как дальше будем жить.

Я поднялся, недовольно морщась, — болело всё, от шеи до пяток, а больше всего ныла гордость. От плиты донёсся хриплый смех Уистлера.

— Ничего, парень, не переживай, — крикнул он, переворачивая на сковородке мои стейки. — Он у нас сильный мальчик. — Он ткнул в мою сторону вилкой. — После Эрика жду тебя у себя. А я пока дожарю твоё мясо — раз уж ты такой щедрый, грех этим не воспользоваться.

И, посмеиваясь, ушёл к себе за перегородку, гремя сковородкой.

А я, матерясь вполголоса, поплёлся за Блейдом. По моему самолюбию сегодня нанесли такой удар, от которого оно, кажется, ещё долго будет отходить. Лев, говорите? Царь зверей? Ага. Котёнок, которого ткнули носом в лужу, а потом ещё поджопник отвесили.

***

Интерлюдия. Николай

Над Лондоном опять моросило. Дождь шуршал по стёклам трофейной уже который час, в камине потрескивали поленья. Николай Кравинов стоял у огня спиной к двери, с бокалом коньяка в руке, когда вошел Аркадий.

— Говори, — бросил Николай, не оборачиваясь.

— На Сергея покушались. — Аркадий остановился посреди комнаты. — Три дня назад, в Нью-Йорке. Вечером. Снайпер на крыше, две машины и микроавтобус. Машину расстреляли на ходу, она сгорела. Я не хотел докладывать тебе слухи… ждал, пока наши проверят всё досконально.

Николай повернулся. Лицо не изменилось. Только в пальцах тихо хрустнуло и по хрусталю наискосок поползла трещина. Коньяк потёк по запястью, пропитал манжету, но Николай этого даже не заметил.

— Жив?

Голос ровный, как всегда. Но перед этим словом Николай сглотнул, и Аркадий, знавший его дольше и ближе, чем кто-либо из живых, это услышал.

— Не знаю. — Аркадий не отвёл глаз. — Тела нет. Его ранили, но он выскользнул из ловушки. Скрылся в канализации. Сорвал крышку люка и прыгнул. Они бросили следом гранату… а там метан. Полыхнуло так, что пожарные полночи заливали тоннели. Потом полиция прочесала катакомбы на несколько кварталов вокруг. Наши тоже спускались. — Он помолчал. — Ничего, Николай. Ни тела, ни следов. Как сквозь землю провалился.

— Кто?

— Албанцы. Люди Бекима Гаши. Вчера наши подтвердили — у нас в Бронксе есть свои уши. И ещё. Той же ночью четверо поехали к нему в офис — ждать, вдруг объявится. Назад не вернулся ни один. Где они, не знают даже сами албанцы.

Николай поставил треснувший бокал на каминную полку, вынул из кармана платок и принялся вытирать руку. Не торопясь, будто важнее этого на свете сейчас ничего не было. Аркадий ждал. В такие минуты, когда он думает, с Николаем не разговаривают.

Месяц назад, в этой самой комнате, Николай стоял вот так же, смотрел на льва над камином и говорил: «Он взрослый мальчик. Хотел независимости — пусть почувствует её на своей шкуре». Аркадий помнил каждое слово.

Шкуру, похоже, продырявили.

— Ускорь подготовку. — Николай сложил платок и убрал в карман. Голос его стал совсем тихим, и Аркадий узнал эти интонации: после него люди бледнели сильнее, чем от крика. — Всю. Хватит ждать, пора кончать с этими козлопасами. Раз и навсегда.

— Сделаю.

— И найди моего сына. — Николай поднял глаза. — Подними наших в Штатах. Всех, а в Нью-Йорке — особенно. Пусть землю носом роют. Каждый подвал, каждую ночлежку, каждую больницу, каждый морг — от Бронкса до Бруклина. Но найдут мне сына. — Он помолчал. — Живым или мёртвым.

Аркадий кивнул.

Николай снова отвернулся к огню. Прогоревшее полено осело, выбросив сноп искр.

— Я ведь просил тебя присматривать за ним, — сказал он, не оборачиваясь. — Тихо. Чтобы не заметил. Подстраховать, если дойдёт до края. Как же так, Аркадий?

Оправдываться Аркадий не стал. Он не оправдывался никогда — одна из причин, по которым Николай столько лет терпел его рядом.

— Моя ошибка. Я не ждал, что они полезут напролом. Снайпер посреди Манхэттена, граната в канализацию — это не их почерк, Николай. На чужой земле они всегда работали тихо: нож в подворотне, удавка, несчастный случай. Этого я от них и ждал. А не войны на улицах Нью-Йорка, где из-за любого взрыва ФБР поднимает на ноги весь город. — Он помолчал. — Видимо, после похорон отца Беким совсем потерял голову. Больше такого не повторится. И я найду Сергея. Живым.

— Это в твоих интересах.

Николай сказал это буднично, как напоминают о неоплаченном счёте. Аркадий чуть наклонил голову.

Пальцы Николая беззвучно выстукивали что-то по каминной полке. Аркадий смотрел на них и ждал. Потом пальцы замерли.

— Свяжись с Манфреди. Скажи, мне нужна от него… небольшая услуга. Пусть его люди тоже копают. Нью-Йорк — его город, он там знает каждую крысу, каждого копа, каждого грузчика в порту. Если мой сын жив и где-то прячется, люди Манфреди найдут его быстрее наших.

Аркадий впервые за весь разговор позволил себе приподнять бровь.

— Уверен, что стоит связываться с этим старым макаронником? Он ведь потом выставит счёт. С процентами. Ты его знаешь.

— Пусть выставляет. — Николай пожал плечами. — Старик предсказуем. Я уже сейчас знаю, чего он захочет: оружие, людей или канал через Неаполь — против того нового соседа из Адской кухни, о котором он без ярости и говорить не может. Пусть. Наши интересы нигде не пересекаются, его война — не моя война. — Он повернулся к Аркадию. — Мне нужен мой сын. Цена не важна.

— Всё будет сделано.

Аркадий коротко кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась без единого звука.

Николай остался один. Он поднял глаза на льва. Стеклянные янтарные глаза смотрели сверху вниз — так же, как и в прошлый раз, — и в отблесках огня казалось, будто зверь усмехается.

Тела нет.

Однажды сын уже вернулся оттуда, откуда не возвращаются. Николай Кравинов не верил в чудеса. Ни в Бога, ни в судьбу, ни в удачу — только в силу, в деньги и в страх.

А в сына, теперь выходит, верил.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 40

Блейд, успевший обуться и накинуть плащ, вывел меня по пожарной лестнице на плоскую крышу цеха, засыпанную гравием и битым стеклом. Вид оттуда открывался такой невероятный, что у меня, злого и побитого, на секунду перехватило дыхание. Внизу чёрной лентой текла Ист-Ривер, а за ней, весь в огнях, стоял Манхэттен: Эмпайр-стейт с подсвеченным шпилем, Крайслер, похожий на ёлочную игрушку, стеклянные коробки Мидтауна. Справа, у самой воды, горела красным огромная старая вывеска «Пепси-кола», и её отблески дрожали на воде.

Блейд сел на край парапета, свесив ноги над пустотой, и я, поморщившись — болело всё, что только могло болеть, — сел рядом.

— Ты сегодня проиграл не потому, что слабый, — сказал он, глядя на город.

— Спасибо, утешил, — буркнул я.

— Я не утешаю тебя. Я стараюсь объяснить. — Он помолчал. — Ты сильный и быстрый, может, даже сильнее и быстрее меня. Но дерёшься ты как уличный боец, которого научили паре приёмов. А драка — это не бой. Драка — это когда двое пьяных машут руками у бара. Бой — это ремесло: каждое движение для чего-то, и ничего лишнего.

— А ты как сражаешься? — спросил я. — Я так и не понял, что это за стиль.

— Всего понемногу. — Он пожал плечами. — Из карате — короткие удары, без замаха. Из филиппинских палок — углы, работа с оружием и руки, которые никогда не останавливаются. Из капоэйры — ноги и уходы, когда противник выше и сильнее. Я собирал это годами, по кусочку, из того, что подходило для борьбы с нечистью, и выбрасывал то, что не работало. Всё это рассчитано на тело, которое может больше человеческого. Тебе нужно то же самое: ты должен создать свой стиль, под себя. Ты сегодня тратил на каждый удар столько сил, будто хотел пробить стену. А мне хватало лишь слегка тебя направить — и всё, ты проиграл.

Он повернул ко мне голову.

— Сколько ты возился с двумя Ползунами?

— Ну… — Я задумался. — Минуту?

— Это очень долго. И то, что ты был не в лучшей форме, тебя не извиняет. — Блейд снова отвернулся к городу. — Я убил семерых за секунды. Не потому, что я сильнее тебя. Потому, что я не трачу время ни на что лишнее. И потому, что, пока я убиваю одного, я уже думаю, кто нападёт следующим и откуда. Против группы ты не должен драться с каждым по очереди.

Я молчал. Возразить было нечего.

— Нож у тебя есть? — спросил он.

— Отцовский. Охотничий.

— Где?

— Дома, — признался я. — В ящике стола.

Блейд посмотрел на меня так, что я почувствовал себя первоклассником, который забыл дома портфель.

— В следующий раз принесёшь. И будешь носить всегда при себе.

Придётся просить Пола, подумал я.

Блейд вытащил из-за голенища свой нож и перевернул его рукоятью ко мне.

— Покажи, как держишь.

Я взял, как учили: лезвие вдоль руки, большой палец на обухе, хват для свежевания. Блейд хмыкнул.

— Так ты разделываешь оленя. — Он перехватил мои пальцы и поставил их иначе, жёстче, обратным хватом. — Нож против человека и нож против твари — разные науки. Человеку ты перерезаешь артерию, и через минуту он мёртв. Ползун с перерезанным горлом даже не почешется и ещё успеет тебя сожрать. Против них нож — это не скальпель, а рычаг: в глаз, под челюсть, в основание черепа, туда, где кость тонкая, и сразу вверх. А дальше — меч и два клинка, но это уже когда усвоишь азы.

Он забрал нож и убрал его обратно за голенище одним движением, которого я даже толком не заметил.

— Стрелять тебя тоже отец учил?

— С восьми лет. Олени, кабаны, буйволы в Африке.

— Охотничья стрельба, — сказал Блейд. — Ты лежишь, ждёшь, дышишь, стреляешь, а олень стоит. Твари не позволят развлекаться с ними, как в тире. Тебе нужна другая стрельба: с двух рук, на ходу, в темноте, по целям, которые бегут по потолку. Стрельба, когда у тебя сломана рука, а глаза заливает кровь. Этому я тебя тоже научу.

— А что самое главное? — спросил я. — Из всего, что ты перечислил.

Блейд помолчал, и я подумал было, что он не ответит.

— Тело, — сказал он наконец. — Ты не умеешь им пользоваться. Готов спорить, там, внизу, ты ударил Ползуна кулаком, а он взял и встал.

— Человека бы это убило, — заметил я.

— Вот именно. Как я тебе уже и говорил, ты всю жизнь учился сдерживаться, потому что боялся кого-нибудь убить. С людьми это правильно, а с тварями — нет. Но дело даже не в силе. Ты бьёшь сильно, но неправильно. Я научу тебя, как убивать. Иногда хватит четверти силы, если попасть в нужное место. А иногда не хватит и всей, если бить в пустоту.

Он кивнул на мою левую руку.

— Когда тебе прострелили руку, что ты сделал?

— Побежал.

— Правильно сделал. А если бы бежать было некуда? — Он не стал ждать ответа. — Ты должен уметь драться одной рукой, с переломанными рёбрами. Не давать боли управлять тобой. И беречь силы, когда регенерация жрёт всё, что у тебя есть. Ты что ел в тот день, перед тем как полез в канализацию?

Я задумался.

— Обедал в столовой. Салат и…

— Салат, — повторил Блейд, и уголок его рта едва заметно дёрнулся. — Наше тело — печь, пацан. Регенерация — это огонь. Когда в печи нет дров, огонь начинает жрать тебя самого. Поэтому перед боем — мясо, жир, сахар, сколько влезет. С собой — всегда что-нибудь в кармане. В тоннелях ты был ослаблен, поэтому тебя и шатало, поэтому ты и отключился у меня на глазах.

Говоря это, он, не глядя, достал из внутреннего кармана плаща маленький металлический футляр, открыл его, вынул шприц с мутноватой жидкостью и спокойно, привычным движением вколол себе в предплечье. Лицо у него при этом не изменилось ни на йоту. Он убрал шприц, закрыл футляр и продолжил смотреть на город, будто ничего не произошло. Я вспомнил, что видел в фильмах: сыворотка, которая сдерживает жажду. И понял, что он только что показал мне то, о чём не собирался говорить. Свой голод. И то, что голод можно держать в узде — не силой, а привычкой, каждый день, без выходных.

У меня тоже были свои демоны. Голод, который в тоннелях шептал мне, что крыса — это тоже белок. Ярость, которая заставила меня запинать ту тварь до смерти и бить её головой о стену, пока та не раскололась. Блейд не сказал об этом ни слова. Но я понял.

— И последнее, — сказал он. — Охота в городе. Это гнездо я выслеживал по газетам. Пропал бездомный на Бауэри — заметка на последней полосе. Нашли обглоданную собаку под мостом — ещё одна. Исчез обходчик метро — третья. Три заметки, слухи в ночлежках — и у тебя есть маршрут. Ты должен научиться читать мир вокруг себя, замечать даже самые мелкие детали — от этого зависит, выживешь ты или нет.

— А тоннели? — спросил я. — Я там час бродил и не нашёл ни одного выхода.

— Выход был в сорока метрах от того места, где ты убил двоих, — сказал Блейд. — За решёткой справа. Ты прошёл мимо.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Под этим городом пять уровней: канализация, коллекторы, заброшенные тоннели метро, старый акведук и кое-что постарше, о чём лучше не знать. Есть часы, когда туда лучше не соваться. Есть ходы, которые ведут только вниз. Есть места, откуда не возвращаются. Я научу тебя устраивать засады, вести наблюдение, входить так, чтобы тебя не услышали. — Он помолчал. — А главное, чему я тебя научу, — как выживать, когда всё пошло не так, как хотелось.

Он поднялся с парапета.

— Через день, на рассвете. Будешь приходить сюда, а я буду тебя бить. Через месяц или два спустимся вниз вместе на охоту.

— А университет? — спросил я: рано или поздно мне всё-таки предстояло «воскреснуть».

— Твои проблемы, — сказал Блейд и, уже ступив на лестницу, добавил, не оборачиваясь: — Иди к старику. Он ждёт.

Я ещё немного посидел на крыше, глядя на Манхэттен. Отцовские инструкторы учили меня драться с людьми. Блейд собирался учить меня драться с чудовищами. И, если быть честным, только сейчас, сидя на краю этой крыши с ноющими рёбрами и уязвлённым самолюбием, я понял, насколько мало, оказывается, я знал. От этого было обидно — и почему-то очень радостно.

Уистлер жил за перегородкой в дальнем конце цеха, и его угол был похож на берлогу старого алхимика. Узкая солдатская койка, заправленная по-армейски. Книжные полки до потолка, где учебники по химии и анатомии стояли вперемешку со старыми фолиантами на латыни и затрёпанным, исчёрканным на полях томиком «Дракулы» Стокера. Лабораторный стол с микроскопом, колбами, пробирками и газовой горелкой. А у стены — маленькая плитка, на которой шкворчали на сковородке мои стейки.

— Ну что, отлупил тебя мой мальчик? — спросил Уистлер, не оборачиваясь от сковородки.

— Отлупил, — признал я.

— Это хорошо. — Он переложил стейки на тарелки. — Значит, не так уж и сильно, раз ты остался, — ухмыльнулся он. — Садись.

Мы сели за его лабораторный стол, сдвинув колбы. Уистлер плеснул в две кружки моего бурбона, и я набросился на стейк. Блейд был прав: в печи снова кончились дрова.

— Эрик тебе, конечно, рассказал, как будет учить тебя убивать, — сказал Уистлер, закуривая. — А я расскажу тебе, с кем ты столкнёшься. И с чем. Потому что знать врага — это половина дела, а вторая половина — быть готовым к этой встрече.

Он откинулся на стуле.

— Знаешь, что самое опасное в кровососах? Не клыки. Деньги. — Он выпустил дым. — Есть чистокровные — те, кто родился вампиром. Старые Дома, древние семьи, со своими гербами, традициями и законами. Над ними — совет Домов, вроде правления в большой корпорации. И есть обращённые — люди, которых укусили. Чистокровные их презирают, считают вторым сортом, пушечным мясом. Но и те и другие давно перестали жить в склепах. У них ночные клубы, банки, недвижимость на Манхэттене, адвокатские конторы, свои копы и свои судьи. Они ходят на благотворительные ужины, парень, и жертвуют деньги на больницы.

— А фамильяры? — спросил я, вспомнив фильмы о вампирах, которые смотрел в прошлой жизни.

Уистлер одобрительно хмыкнул.

— Знаешь про фамильяров. Хорошо. — Он постучал пальцем по своему запястью. — Люди, которые служат вампирам. Днём, когда хозяева спят. Охраняют, возят, убирают трупы, покупают, договариваются. Всё ради одного — в надежде, что однажды хозяин их обратит. На теле у них знак Дома, татуировка: на спине, на запястье, где удобнее прятать. — Он помолчал, и лицо у него стало жёстким. — И вот тут, парень, начинается самое паскудное. Охота на вампиров — это всегда ещё и вопрос, что делать с людьми, которые им служат. Это люди. Продажные, гнилые, но люди. И каждый раз тебе придётся решать, кто перед тобой: враг, жертва или просто дурак. Ошибёшься — будешь жить с этим до конца своих дней.

Он стряхнул пепел в чашку Петри.

— А кроме кровососов есть оборотни, уже сам знаешь. Гули, которые жрут мертвецов и живут при кладбищах и моргах. Проклятые. И ещё много чего, что таится во мраке и о чём ты пока даже не слышал. Учиться отличать одних от других тебе придётся по запаху, по поведению, по следам, которые они оставляют.

Потом он встал, прихрамывая, подошёл к полке и вернулся с небольшим деревянным ящиком. В ящике, в гнёздах из войлока, лежали патроны.

— Это — то, что у тебя должно быть всегда при себе, — сказал он. — Серебряные пули. Отливаю сам, вон там, — он кивнул на тигель и формы в углу, — а в головку заливаю чесночную пасту. Кровососам от неё очень нехорошо. Ультрафиолетовые гранаты, которые ты видел внизу, тоже мои. Колья с серебряными наконечниками. И кое-что поинтереснее. — Он достал маленькую ампулу с прозрачной жидкостью. — ЭДТА. Антикоагулянт. В больнице им чистят кровь от свинца, а вампиру от него кровь вскипает, как газировка, если взболтать бутылку. Одна ампула — и от чистокровного остаётся лужа.

Я смотрел на ампулу и вспоминал финал первого фильма. И думал о другом: обо всём, что я видел в этом цехе.

— А если у вас будет нормальная лаборатория? — спросил я. — Не верстак, а настоящая. Оборудование, материалы, хорошая химия. И люди, которые умеют считать, проектировать, моделировать. Я могу найти людей, мистер Уистлер. И деньги, чтобы купить всё, что нужно. Вы учите меня ремеслу, я даю ресурсы. Через год у нас будет оружие, которого нет ни у кого.

Уистлер долго смотрел на меня поверх очков, и я видел, как у него в глазах зажигается тот самый огонёк, который я заметил сегодня у жима лёжа.

— Через год, — повторил он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Ты хоть понимаешь, что предлагаешь, парень?

— Понимаю, — сказал я. — Войну при нормальном бюджете.

Он хрипло рассмеялся и закашлялся.

— Ладно, — сказал он, отдышавшись. — Об этом ещё поговорим. А пока — третье. — Он ткнул пальцем в сторону цеха, где стоял его операционный стол. — Я штопал тебя на том столе. В следующий раз меня рядом может не оказаться. Будешь учиться шить раны, вынимать пули, обрабатывать ожоги, ставить капельницы. Себе и другим. Ты ведь, насколько я слышал по телефону, не только с тварями воюешь. — Он многозначительно помолчал. — Для человека, которого очень хотят убить, навык бесценный.

Я поперхнулся бурбоном. Слух у старика, похоже, был не хуже моего.

— И четвёртое, — продолжал он как ни в чём не бывало. — Химия. Сыворотки. Кое-какие боевые составы. Есть смеси, от которых человек сутки не спит и не чувствует боли. Есть такие, которые на пару часов делают тебя быстрее и злее. Многое из этого делается из самих тварей, из их желёз, из их крови. Опасная штука, парень, с ней надо очень аккуратно.

Значит, он разбирается в биохимии крови, подумал я. И не просто разбирается, а умеет с ней работать. Он может первым посмотреть на мою кровь под микроскопом и сказать хоть что-нибудь о том, что со мной произошло в саванне. Это было бы куда безопаснее, чем нести пробирку к Паркерам или к Коннорсу, за спиной у которых маячит «Оскорп». Но можно ли настолько доверять этим двоим? Я знал их всего несколько дней. Да, они вытащили меня из канализации, штопали, кормили и сейчас собирались учить. Но кровь — это не стейк и не бурбон. Отдать её — значит отдать ключ от самого себя.

Уистлер, кажется, прочитал это у меня на лице.

— Не спеши, я понимаю, доверие нужно заслужить, — спокойно сказал он. — Но если тебе понадобится помощь, ты знаешь, к кому обратиться. Не сейчас. Когда сам захочешь. Я не тороплю.

Я благодарно кивнул и почему-то почувствовал, что именно поэтому однажды, может быть, и доверюсь.

— Пятое, — сказал Уистлер, наливая нам ещё по глотку. — Ты сейчас пропал без вести, так? И правильно. Мёртвых не ищут. Только жить мёртвым надо уметь. Три правила: наличные, чужие машины, никаких привычек. Не ходи в одни и те же места, не звони с одного и того же телефона, не ешь в одной и той же забегаловке. Если нужна чистая машина или бумаги, у меня есть человек, который не задаёт лишних вопросов. А если нужно что-то узнать про то, что творится в темноте, у меня есть люди по всему земному шарику. Охотники, торговцы, информаторы. — Он посмотрел на меня. — Через меня ты выйдешь на весь этот маленький мир. Но сначала научишься в нём жить.

— И убирать за собой, — добавил он уже жёстче. — В Катскиллах ты оставил тушу лежать, и её увезли федералы. Знаешь, что они делают с этими тушами? Вот и я не знаю. И мне это очень не нравится. Охотник за собой убирает. Сжигает, топит, закапывает так, чтобы никто не нашёл. Иначе однажды у тебя на пороге окажутся люди в костюмах и с очень интересными вопросами.

Они уже оказывались, подумал я, но промолчал.

Уистлер докурил и какое-то время молчал, глядя на тусклую лампочку под потолком.

— А шестое — это не урок, — сказал он наконец, и голос у него стал тише. — Это просто то, что тебе надо знать. Как жить на войне. Потому что ты уже на войне, парень, хочешь ты того или нет. — Он помолчал. — У меня была жена. И две дочки, семь и девять лет. Их убил вампир. Меня оставил в живых, потому что ему хотелось, чтобы я смотрел на их смерть. — Он сказал это спокойно, с какой-то затаённой болью. — Горе — оно как кислота, парень. Либо разъест тебя изнутри, либо ты научишься использовать его как оружие. Я научился. Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь: война — это не жизнь. Это то, что ты делаешь, чтобы у других она была. Если забудешь об этом, станешь таким же, как те, на кого охотишься.

Я сидел, держа в руках кружку с недопитым бурбоном, и почему-то вспомнил отца. Николая Кравинова, который оставил меня истекать кровью в саванне, чтобы преподать урок. Который учил меня стрелять, драться и не проявлять слабость и никогда, ни разу в жизни не спросил, как я себя чувствую. И вот этот старик, который знал меня без году неделю, — ворчливый, прокуренный, хромой, — штопал меня на своём мясницком столе, кормил своим рагу, жарил мне мои же стейки и рассказывал про своих мёртвых дочерей, чтобы я не стал чудовищем.

Отец меня ломал. А этот старик, похоже, собирался меня чинить. Или сделать из меня нечто большее.

— Спасибо, — сказал я. Голос у меня почему-то сел.

— Не за что пока, — проворчал Уистлер, отворачиваясь и с преувеличенным вниманием разглядывая свою сковородку. — Доедай. И иди спать. Эрик ведь сказал тебе, через день на рассвете? Вот и приходи на рассвете. Опоздаешь — он тебя пошлёт, а я не стану за тебя заступаться.

— Не опоздаю, — сказал я.

Из цеха я вышел за полночь, сытый, избитый и почему-то совершенно счастливый. Над рекой горела красная вывеска «Пепси-кола», и где-то за ней, в огнях Манхэттена, меня по-прежнему искали албанцы, ФБР, Щ.И.Т. и, наверное, ещё половина этого города. А я шёл по тёмной улице к своей норе и думал о том, что у меня, кажется, появились союзники. А может, и друзья.

***

Интерлюдия. Седовласый

Доминик Ферранте постучал в дверь и вошёл, не дожидаясь ответа. Сильвио Манфреди, сидевший в кресле у окна над нетронутым бокалом граппы, даже не повернул головы, только недовольно поморщился.

Сэл стучал иначе: коротко и деликатно. И входил только тогда, когда дон давал добро. Двадцать лет Сэл Конти был его тенью — безмолвной, незаметной, всегда на шаг позади и всегда на полшага впереди его мыслей. А потом Сэла нашли в мусорном контейнере на пустыре в Бруклине, и Манфреди стоял у открытого гроба, смотрел на лицо своего консильери, которое не сумел привести в порядок даже лучший гримёр Бруклина, и клялся при всех отомстить мексиканцам. Мексиканцы были ни при чём. Но знал об этом только он сам.

А Ферранте был… другим. Тридцать четыре года, диплом Уортона, костюмы от Армани и словечки вроде «эффективность», «диверсификация» и «рыночная доля», от которых у Манфреди начинала ныть голова. Племянник старого Карло Ферранте, толковый, энергичный, амбициозный. Он за три месяца навёл порядок в бухгалтерии, которую Сэл вёл по старинке, в тетрадках, и предложил вложить деньги семьи в какую-то компьютерную компанию в Калифорнии. Он был полезен. И он бесил Манфреди до зубовного скрежета.

Наверное, я старею, подумал Сильвио, глядя на огни Манхэттена. Раньше я менял людей, как перчатки, и не замечал этого. А теперь мне тяжело даже привыкнуть к новому стуку в дверь.

— Дон Сильвио, — сказал Ферранте, останавливаясь посреди кабинета с кожаной папкой под мышкой. — У меня новости. Интересные.

— Давай кратко, Доминик, — сказал Манфреди, не оборачиваясь. — Просто расскажи.

Ферранте едва заметно скривился, но папку открывать не стал.

— С нами связались две стороны одного конфликта, — сказал он. — Почти одновременно, с разницей в сутки. Албанцы — люди Бекима Гаши, через посредника. И люди Николая Кравинова — через нашего общего друга в Генуе. И те и другие просят почти об одном и том же. Найти одного человека. Здесь, в Нью-Йорке. Правда, цели у них разные. Албанцам он нужен мёртвым. Кравинову — живым.

— Кто он?

— Сын Николая Кравинова. Сергей. Восемнадцать лет. — Ферранте позволил себе лёгкую усмешку. — Блудный сын, дон Сильвио. Весной ушёл из дома, со скандалом, решил пожить собственной жизнью. Но перед этим, в Лондоне, убил Дритона Гаши, младшего сына Скендера. Старик Скендер, говорят, умер, когда узнал. Теперь Гаши объявили кровную месть. Неделю назад они попытались достать парня здесь, на Манхэттене, — снайпер, гранаты, вся эта балканская опера. Парень, насколько я понимаю, сумел ускользнуть. Ранен, но тела не нашли. С тех пор он пропал.

Восемнадцать лет, подумал Манфреди. Ушёл из дома, со скандалом.

И мысли сами, непрошеные, утекли к собственным детям. К Джозефу, сыну от брака с Кэтрин, — тот давно вырос, давно не звонил и шёл своей кривой дорожкой, о которой Сильвио предпочитал не знать. К Сае, дочери от Мацуко Исии, которая жила в Токио и руководила «Фуджинет». А потом — к младшим. К Алисе и Саблу, его поздним детям, двойняшкам, которым в прошлом месяце исполнилось десять. Алиса, которая на дне рождения заставила его надеть бумажную корону, и Сабл, который серьёзно спросил его, правда ли, что дедушка Джузеппе был пиратом. Даже у такого, как он, от этих мыслей на душе потеплело.

Блудный сын, убивший чужого сына. Николай, должно быть, сейчас места себе не находит, хоть и наверняка не покажет этого никому.

Манфреди отогнал эти мысли, как отгоняют назойливую муху, и снова посмотрел на Ферранте.

— И что они предлагают взамен?

— Похожее, — сказал Ферранте, и в голосе у него прорезался азарт человека, который любит деньги. — Вы же знаете, дон Сильвио, что творится после развала Союза. На чёрный рынок выбросили столько оружия, что им можно вооружить пару небольших стран. Склады, армейские части, целые арсеналы — всё ушло налево, за доллары. И обе семьи, и албанцы, и Кравинов, как раз этим и занимаются. Только албанцы торгуют в основном ширпотребом: «калашниковы» ящиками, ТТ, гранаты, всё дешёвое, грубое и шумное. Они предлагают нам большую партию со скидкой плюс деньги — в каком-то смысле прямую финансовую плату. А вот Кравинов… — Ферранте сделал паузу. — Кравинов может поставить эксклюзив. Бесшумные снайперские винтовки, которые русские делали для своего спецназа. Приборы ночного видения. Кое-что потяжелее, если понадобится. То, чего в этой стране нет ни у кого, кроме армии. И ещё одно. В отличие от албанцев, Николай не предлагает денег. Он признаёт за вами право потребовать с него долг. Любой, в разумных пределах. Когда сочтёте нужным.

Долг Николая Кравинова, подумал Манфреди. Вот это было интересно. Деньги — это просто деньги, их всегда можно заработать. А долг человека, у которого в кармане пол-Европы и арсеналы бывшей сверхдержавы, — это валюта, которая со временем только дорожает.

Он долго молчал, глядя на город за окном и неторопливо раскладывая в голове фигуры. Албанцы — злые, горячие, многочисленные, но тупые, особенно после смерти патриарха. Скендер умер, а Беким — не Скендер: он умеет кричать на похоронах и швырять гранаты в канализацию посреди Манхэттена, а значит, совсем не умеет думать. Такие долго не живут. А Николай Кравинов — Манфреди видел его лишь однажды, двадцать лет назад, на свадьбе в Палермо, и запомнил на всю жизнь: тихий, спокойный, с глазами, в которых не было ничего человеческого. Если у Николая убили сына — или пытались убить, — он не остановится, пока от рода Гаши не останется только надгробный камень на каком-нибудь горном кладбище.

У албанцев просто нет шансов, понял Манфреди. Николай их похоронит. Через год, через два, но похоронит. А ставить на проигравшую сторону — это не бизнес, Доминик, как сказал бы ты сам. Это глупость.

— А как он выглядит? — вдруг спросил он. — Этот мальчишка.

Ферранте открыл папку и достал фотографию.

— Высокий, крепкий. Русский, но вырос в Лондоне, по-английски говорит без акцента. В Нью-Йорке основал какую-то компанию. Ездил на красном «Ламборгини».

Самоуверенный мажорчик, подумал Манфреди, и где-то в глубине души на долю секунды шевельнулось что-то холодное и неприятное.

Он взял фотографию, посмотрел на неё — обычный парень, улыбающийся, симпатичный, совсем ещё мальчишка, — и вернул Ферранте. Чушь. Сколько в этом городе мальчишек? Тысячи. Он стареет, только и всего. Ему уже в каждом молокососе мерещится тот, на складе.

— Помоги Николаю, — сказал он наконец. — Подними наших людей. Тихо, без шума, без всяких твоих графиков. Больницы, ночлежки, подпольные врачи, мотели, все, кто сдаёт комнаты за наличные. Если мальчишка жив и прячется где-то в этом городе, мы найдём его раньше албанцев.

— А албанцам что сказать?

— Что мы подумаем, — сказал Манфреди. — И будем думать очень, очень долго.

Ферранте кивнул и уже повернулся к двери, но Манфреди его остановил.

— И, Доминик. Когда будешь говорить с людьми Николая, передай: Сильвио Манфреди рад помочь старому другу. А о долге поговорим потом. — Он наконец взял бокал с граппой и сделал первый глоток. — У нас есть что у него попросить. Его игрушки очень пригодятся нам и для наших мексиканских друзей, и для одного жирного паука в Адской кухне.

— Будет сделано, дон Сильвио, — сказал Ферранте и вышел.

Дверь за ним закрылась слишком громко. Манфреди поморщился.

Сэл закрывал её бесшумно.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 41

Интерлюдия. Паладин

Шахматная доска стояла на столе, и партия на ней не двигалась. Белые давно выиграли бы, если бы Пол Деннинг решился пожертвовать ладьёй. Он не решался. Сидел ночами, смотрел на доску, вертел в пальцах деревянную фигурку и думал совсем не о шахматах.

По Штатам у него было всё. Он собрал это сам, по старинке — терпением, наличными и парой старых долгов, которые можно было взыскать, не называя своего настоящего имени. Американская часть клана лежала перед ним. А вот дальше, за океаном, начиналась чёрная дыра.

Албания. Горы, где у каждого второго под кроватью автомат, деревни, в которые чужак входит и не выходит, и клан, корни которого уходили туда, куда не дотягивался ни один его здешний контакт. А мальчишка хотел знать всё. И, если честно, был прав: идти на такую охоту вслепую — верный способ вернуться домой в цинковом ящике. Если вообще вернуться.

Проблема была в том, что каждое решение тянуло за собой цену, и Пол перебирал варианты.

Для всего мира он теперь был Гарри Уокером. Охранником в Челси, отставным военным с неприметным лицом и пенсией по ранению, который любит кофе из термоса и шахматы. А настоящий Паладин был мёртв. Сгинул летом, после контракта у старого Манфреди, вместе с беднягой Сэлом, и в тех кругах, где его знали, по нему уже, наверное, выпили — кто с облегчением, а кто и с грустью. Это была цена, которую он заплатил за то, чтобы мальчишка оставил его в живых, и цена справедливая. Любой звонок старым знакомым означал бы воскрешение. А воскресших в его мире не любят: у них всегда находятся старые долги и старые враги.

Деньги — вторая цена. Мальчишка сам сказал прямо: на полноценную службу денег нет, хватит на десяток профессионалов, не больше. Десяток — это не армия. Это ровно столько людей, сколько нужно, чтобы охранять одного человека и одно здание, если очень повезёт. Нанять кого-то в Албании, через посредников, втёмную, на такие деньги — всё равно что выбросить их в Ист-Ривер.

Третья — сами люди. «Таких, которым можно доверять. С головой на плечах, с принципами и без длинного языка», — сказал мальчишка, и Пол тогда едва сдержал смешок. Найди таких в Нью-Йорке, сынок. Он перебрал в памяти всех, кого знал за двадцать лет: бывших морпехов, бывших копов, бывших коллег по ремеслу. С головой — многие. С принципами — единицы. Без длинного языка — почти никто. А все три качества сразу он мог пересчитать по пальцам одной руки, и двое из этих пальцев уже лежали в земле.

А четвёртая цена была самой неприятной. Врагов у его босса развелось столько, что их можно было рассаживать за отдельные столики. Албанцы — эти хотя бы честные, хотят крови и не скрывают этого. Седовласый, который пока не знал, кто приставил ему к горлу папку Сэла, но очень хотел узнать. Федералы с орлом на удостоверении, о которых мальчишка обмолвился вскользь и которые, если Пол хоть что-нибудь понимал в людях, уже встали на его след. И люди отца — Николая Кравинова. Любой новый человек, которого Пол приведёт в окружение мальчишки, мог оказаться чьим-то засланным казачком. Любой.

Он поставил деревянную ладью обратно на доску. На е7.

И вот тогда понял, что решение у него было с самого начала. Просто он не хотел себе в этом признаваться.

Сильвер Сейбл.

Её стая охотилась на военных преступников, а Балканы этим летом кишели ими. Её люди сидели в Хорватии, в Боснии, на сербской границе и знали про балканский криминал — включая албанские кланы с их контрабандой — больше, чем ЦРУ, Интерпол и полиция всех этих стран, вместе взятые. Нанимать её целиком было безумно дорого, даже мальчишке пока не по карману. Но у неё можно было купить информацию. Или одну операцию. Например, поездку в одну горную страну и, что важнее, обратно.

Этим летом она снова собирала стаю — новую команду, костяк, людей, на которых можно положиться. Звонила ему в июне, прямо перед тем злополучным контрактом у Манфреди. Предлагала постоянное место. В третий раз за пять лет. И в третий раз он отказал: Паладин не служит никому, Паладин работает за деньги, по контракту, и уходит, когда контракт закрыт. Она тогда долго молчала в трубку, а потом сказала своим ровным голосом, что когда-нибудь он об этом пожалеет. А потом, наверное, прочитала в сводке своей разведки, что Паладин пропал после работы у Манфреди и, по всей видимости, мёртв.

Он не знал, как она это приняла. И, если честно, боялся узнать.

Записку он написал от руки, на простой белой карточке, без подписи и без обратного адреса: «Ладья на е7. Ты всё ещё должна мне за Марсель». И номер телефона. Утром он отдал карточку охраннику у дверей симкарийского посольства — неприметного особняка из бурого камня, с бронзовой табличкой и маленьким флагом над входом — и ушёл, не оглядываясь, чувствуя спиной камеры, взгляды и, кажется, прицелы.

Ответ пришёл через два дня, ночью, телефонным звонком. Мужской голос с сильным славянским акцентом произнёс одну фразу: «Задний двор. Полночь. Один». И повесил трубку.

Задний двор посольства оказался маленьким, мощёным, с облетевшим каштаном и глухими кирпичными стенами. Его ждали трое. Двоих он не знал — молодые, плечистые, с тем особым неподвижным взглядом, который бывает у людей, прошедших хорошую школу. Третьего знал: Хорст, бывший немецкий десантник, седой, с перебитым носом, один из старожилов стаи. Хорст долго смотрел на него в свете фонаря, будто проверял, не призрак ли перед ним, а потом молча, без улыбки, кивнул. Пола обыскали — тщательно, профессионально, ничего не пропустив, — провели через кухню, по узкой лестнице на второй этаж и оставили перед тяжёлой дубовой дверью.

Он постучал.

— Войди, — сказал голос, который он узнал бы из тысячи.

Кабинет был обставлен строго и дорого: тёмное дерево, кожаные кресла, карта Балкан во всю стену, утыканная цветными флажками, на столе — ни одной лишней бумаги, только лампа под зелёным абажуром и папка. За столом сидела она.

Она почти не изменилась. Серебристые волосы, коротко остриженные и уложенные так, что ни одна прядь не выбивалась. Светлые серые глаза, в которых никогда ничего не отражалось. Строгий серый костюм, белая блузка, крошечный значок с гербом Симкарии на лацкане. Она смотрела на него поверх сцепленных пальцев, и лицо у неё было совершенно неподвижным.

Только пальцы, как он заметил, чуть подрагивали.

— Здравствуй, Пол, — сказала Сильвер Сейбл.

— Здравствуй, Сильвия.

Она долго молчала, разглядывая его.

— Мне доложили, что ты мёртв, — сказала она наконец. — Два независимых источника. Ты взял контракт у Манфреди, а потом исчез. Вместе с его консильери. Тело Конти нашли, твоё — нет. В нашем мире это означает только одно.

— Как видишь, я живее всех живых.

— Вижу. — Она чуть склонила голову. — Когда я получила твою карточку, я сначала решила, что это ловушка. — Она помолчала. — А потом поняла: там только то, что знали мы с тобой. Ладья на е7. Марсель. Никто, кроме нас двоих, не знает, что было в Марселе.

— Я рад, что ты помнишь, — сказал Пол.

— Я ничего не забываю. — Её голос был по-прежнему ровным, но что-то в нём едва заметно дрогнуло. — Я рада, что ты жив, старый друг.

Пол улыбнулся, и улыбка вышла кривой.

— Только как друг? — спросил он. — Не как…

— Заткнись, — сказала Сильвер Сейбл. — Ты, как всегда, несносен.

Но уголок её рта на долю секунды дёрнулся, и Пол почувствовал, как внутри у него что-то разжимается — то, что было сжато все эти дни, пока он решался.

Она указала ему на кресло напротив, и он сел.

— Итак, — сказала она и в одно мгновение снова стала той, кем была: генеральным директором «Сильвер Сейбл Интернешнл», женщиной, чья подпись стоила больше, чем годовой бюджет иного министерства. — Ты воскрес из мёртвых и рискнул прийти на мою территорию. Значит, тебе что-то очень нужно. Что?

— Албания, — сказал Пол. — Клан Гаши. Всё, что у тебя есть, и всё, что твои люди могут достать. Где они живут, сколько их, чем вооружены, с кем дружат, через какие тропы возят свою контрабанду, где спит Беким и кто его охраняет. Лондонская ветка тоже интересна. И ещё — одна операция. Нужно доставить несколько людей в Албанию, помочь им там и вывезти обратно. Живыми.

— Гаши, — сказала она. — Северная Албания, высокогорье на границе с Черногорией и Косово. Местные называют эти горы Проклятыми. — Она смотрела ему в глаза. — Подходящее место для такой семьи. Мы следим за ними с весны: через их тропы идёт половина контрабандного топлива в Черногорию, а заодно и оружие, которое потом всплывает в Боснии у людей, за которыми мы охотимся. Так что у меня есть всё, что тебе нужно. Вопрос только в том, кому это нужно на самом деле. Ты ведь пришёл не для себя, Пол.

Он помолчал. Это был момент, ради которого он шёл сюда, и момент, которого он боялся.

— Для своего босса, — сказал он.

Сейбл замерла. Впервые за весь разговор на её неподвижном лице мелькнуло что-то похожее на чистое, неподдельное изумление.

— Для босса, — медленно повторила она. — У Паладина есть босс.

— Есть.

— Постоянный?

— Постоянный.

Она откинулась на спинку кресла и долго смотрела на него. Потом произнесла очень тихо:

— Я трижды предлагала тебе место в стае, Пол. Трижды. И ты трижды сказал мне, что Паладин никому не служит.

— Я помню.

— И кто же он? — В её голосе впервые прорезалось что-то почти ревнивое. — Кто этот человек, ради которого Паладин не только восстал из могилы, но и надел ошейник?

— Это не ошейник, — спокойно сказал Пол. — А кто он, ты скоро узнаешь. Сам он тебе и скажет, если захочет. Я не стану называть его имя без его разрешения.

— Даже мне?

— Особенно тебе. Ты бы его уже к утру проверила до пятого колена и продала эту информацию тому, кто больше заплатит.

— Не продала бы, — сказала Сейбл и, помолчав, добавила: — Я слишком тебя уважаю.

Пол улыбнулся — впервые за много недель по-настоящему.

— Это будет дорого стоить, — сказала она, снова становясь деловой. — Информация — отдельно. Операция — отдельно. Проводники, транспорт, документы, люди на месте, эвакуация, если что-то пойдёт не так, а что-то всегда идёт не так. Я не работаю бесплатно даже для старых друзей.

— Он заплатит.

— И ещё одно условие, — тихо проговорила она. — Я не повезу в Проклятые горы человека, которого не видела. Перед любой операцией я хочу встретиться с ним лично. Посмотреть ему в глаза. Понять, кого я везу и стоит ли он жизней моих людей. Если не понравится — сделки не будет, и никакие деньги не помогут.

— Он согласится, — сказал Пол, хотя был в этом совсем не уверен.

— Тогда передай своему боссу, — сказала она, — что Сильвер Сейбл не прощает долгов. Никогда. Пусть знает, с кем связывается.

— Он знает, — сказал Пол. — Он вообще, кажется, коллекционирует людей, которые не прощают долгов.

Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом.

— Ты изменился, Пол, — сказала она наконец. — Раньше ты бы никогда не пришёл ко мне просить. Ты бы скорее сдох.

— Раньше я работал за деньги, — ответил он. — А теперь, кажется, за что-то другое.

— За что?

Он подумал о мальчишке, который стоял перед ним в ту ночь на складе, когда сам Пол висел на цепях под потолком, — и который его не убил. Который предложил ему работу вместо пули. Который ездил по ночам один, влезал в канализацию, дрался неизвестно с кем и никому ничего не говорил — и который был настолько же гениальным, насколько невыносимым.

— Сам пока не понял, — честно сказал он. — Но, кажется, это стоит того.

Сейбл ничего не ответила. Только протянула через стол руку, и он, помедлив, пожал её. Ладонь у неё была сухой, прохладной и очень крепкой.

— Я свяжусь с тобой, — сказала она.

Он вышел через тот же задний двор, подняв воротник плаща. Город шумел вокруг, равнодушный и огромный.

Цена была заплачена. Теперь Сильвер Сейбл знала, что Паладин жив, — как и часть её людей. Рано или поздно об этом узнает кто-нибудь ещё. Может быть, Седовласый. Может быть, люди с орлом на удостоверении.

Ну и пусть, подумал Пол Деннинг, сворачивая к машине. Шахматную партию всё равно не выиграть, если боишься пожертвовать ладьёй.

А за Марсель, кстати, она так и не расплатилась. Надо будет напомнить.

***

— Что-то не очень ты выглядишь, малой, — ухмыльнулся Паладин, когда я забрался к нему в машину.

И тут он был чертовски прав. Эти два монстра — один с мечом, другой с сигаретой — решили провести мне экспресс-обучение и заодно, похоже, проверить, насколько быстро я сдохну. Вот уже три недели моя жизнь была адом наяву, и стоило мне вспомнить хотя бы один из этих дней, как меня бросало в дрожь.

От «через день» Блейд отказался уже на второй неделе. Подъём в пять. К шести — на крышу к Блейду, где он два часа без перерыва возил меня по гравию, меняя только способы. Потом нож — пока не начинали кровить ладони. Потом стрельба в подвале цеха, в полной темноте, по мишеням, которые Уистлер таскал на верёвках из угла в угол, приговаривая, что Ползуны, в отличие от его мишеней, ещё и кусаются. После обеда — старик со своим бестиарием, пока у меня не вяли уши, литьё пуль, химия и уроки полевой хирургии. А по ночам Блейд таскал меня по тоннелям и заставлял запоминать выходы, решётки, развилки и колодцы, которые теперь снились мне вместо нормальных снов. Ел я по шесть раз в день, как велел Блейд, и всё равно похудел ещё на пару килограммов, только теперь уходили уже не запасы, а всё лишнее. Спал часа по четыре, а оставшиеся крохи ночи сидел над второй книгой при свете настольной лампы в своей каморке.

Всё остальное осталось где-то в другой жизни, в которой я числился пропавшим без вести. Колумбия, Гомер, Пси Ипсилон — Чак Ливингстон, по словам Пола, уже дважды звонил в офис и предлагал помощь своего отца-конгрессмена в поисках. Черновой монтаж «Кассет» Сэм с Рэем отправили отборщикам фестиваля без меня.

В общем, всё, что я делал эти три недели, — тренировался, учился и изредка сбегал на свидание с моим самым любимым Паладинушкой.

— А ты, смотрю, доволен, так и лыбишься, — поморщившись, сказал я. — Что, понравилось быть большим боссом?

— А что, у меня плохо получается? — Он подмигнул и вырулил со стоянки под Квинсборо-бридж. — По-моему, я отлично справляюсь. Все твои сыты, довольны, делают своё дело и ни о чём не беспокоятся. Не жизнь, а малина.

— Слушай, честно, я сейчас тебя ударю, веришь? — сказал я. — Просто чтобы с тебя слетела эта самодовольная улыбка.

— Ладно, понял, давай без рукоприкладства. — Улыбка с его лица сползла, и он сразу посерьёзнел. — Я выяснил всё, что было нужно. — Он поморщился, будто откусил лимон. — Правда, пришлось кое перед кем раскрыться. По-другому быстро не получалось.

Я напрягся. Раскрытие Паладина в мои планы не входило. Если в определённых кругах узнают, что знаменитый наёмник жив, найдутся люди, которые с удовольствием этим воспользуются, — и первым в очереди, скорее всего, будет один седой сицилиец, который когда-то этого наёмника нанимал.

— Это не опасно, Пол? — недовольно спросил я. — Зачем ты это сделал? Я оставил тебе жизнь с одним-единственным условием: что та твоя личность умерла раз и навсегда.

— Помню. И я не дурак, — огрызнулся он. — Но ты сам дал мне задание найти всё, что только возможно. И по Штатам, особенно по Нью-Йорку, я всё сделал сам, без всякого раскрытия.

Он свернул и, не отрывая глаз от дороги, начал рассказывать — ровно, по пунктам, как на брифинге.

— Албанцев в Нью-Йорке, если считать всю общину, тысячи. Бронкс — это Белмонт, Пелхэм-Паркуэй, Моррис-Парк, — плюс Стейтен-Айленд, кусок Квинса и северный Джерси. В большинстве своём честные люди: строители, швейцары, хозяева пиццерий, которые терпеть не могут, когда их путают с бандитами. А вот людей, которые работают на Гаши или с ними, — человек сорок-пятьдесят по всему Восточному побережью, плюс родня в Детройте. Ядро здесь — Бронкс. Местную ячейку держит некий Фатмир Краснич: породнился с Гаши через сестру, сидит в кафе «Шкодра» и оттуда разруливает всё — от букмекерских точек до краденых машин. Машины, кстати, разбирают в автомастерской, а оружие держат на складе в Патерсоне, в Нью-Джерси.

— А кто приехал за мной?

— Отдельная команда. — Он покосился на меня. — Прилетели из Лондона в начале сентября, восемь человек. Старший — Агим Гаши, двоюродный брат Бекима, сорок лет, был у Скендера кем-то вроде начальника охраны. Злой, умный и терпеливый, а для своих — святой: про таких у них говорят, что он ни разу в жизни не нарушил слова. Снайпер — некий Луан, отслужил в югославской армии, потом воевал в Хорватии, причём, говорят, за обе стороны — смотря кто больше платил. Остальные — молодые, горячие, со всеми родственными связями, какие только бывают. Работают вместе с людьми Краснича: те дают машины, оружие, квартиры и глаза на улицах. Четверо из этих восьми теперь висят у нас на складе, — он хмыкнул, — так что команда поредела. Оставшиеся четверо после неудачи залегли. Сидят тихо, ждут, не всплывёшь ли ты.

Я присвистнул.

— Это наши гости под потолком тебе рассказали?

— Частично они, — сказал Паладин. — Остальное — я сам, старыми способами. — Он помолчал, и голос у него стал жёстче. — А вот по самой Албании я был бесполезен. Абсолютно. Это другая страна, Сергей, на другой стороне этого чёртова земного шарика. Как я тебе должен был, прости господи, высрать информацию о том, где и как базируется преступный клан на их собственной территории? Я тебе не волшебная фея, чтобы по щелчку твоих пальцев доставать из воздуха точные сведения о горных деревнях!

Ух, подумал я, разглядывая его сбоку. А Паладин-то разозлился всерьёз: на скулах заходили желваки, костяшки на руле побелели. Видно было, что раскрытие гнетёт не только меня. Он тоже счастливым не выглядел — скорее как человек, которому пришлось отдать то, что он долго и старательно прятал, и теперь он не знает, чем за это заплатит.

— Ладно, — сказал я примирительно. — Что сделано, то сделано. У кого узнал-то? И что ты теперь за это должен?

— Ну, я — ничего, — сказал он, и на его лицо вдруг вернулось прежнее довольство. — Должен ты. Ты же мой босс. Вот я от твоего лица и просил.

В этот момент мне очень захотелось сделать жест «рука-лицо».

— Ты раскрыл меня?

— Ой нет, боже упаси. — Он даже руками всплеснул, на секунду отпустив руль. — Просто сказал, что у меня теперь есть босс, на которого я работаю. Вот она удивилась! Я ведь даже ей когда-то отказал, брал только контракты. — Он хмыкнул. — Но познакомиться с ней тебе всё-таки придётся, и в ближайшее время. Без неё в Албанию тебе просто не попасть.

— Она? — У меня задёргался глаз.

— Ага. Ещё та чертовка. — Взгляд Паладина затуманился, и на губах у него появилась мечтательная улыбка, которую я видел у него впервые. — Видел бы ты её, ты бы меня понял. Вот это женщина…

Он посмотрел на меня, наткнулся на мой взгляд, перестал мечтать и откашлялся.

— Сильвер Сейбл.

Я порылся в памяти, но так ничего и не нашёл — ни одного упоминания о ней во вселенной Марвел, которую, как мне казалось, я знал достаточно хорошо.

— Рассказывай, — сказал я. — Всё, что знаешь.

— Настоящее имя — Сильвия Саблинова, — начал Паладин, и было видно, что рассказывать о ней ему приятно. — Наёмница, охотница за военными преступниками, глава «Дикой стаи» и генеральный директор «Сильвер Сейбл Интернешнл». Отец у неё, Эрнст Саблинова, после войны был самым грозным охотником за нацистами в Европе: выслеживал беглых по всему свету, от Норвегии до Аргентины. У нацистов было много друзей и после войны. Однажды они пришли за ним, а нашли его жену, Анастасию. Убили её на глазах у дочери. Девчонке было лет восемь. — Он помолчал. — Говорят, от этого волосы у неё стали белыми за одну ночь. Она упросила отца научить её всему, что он знал, чтобы отомстить за мать, и он, увидев, на что она способна, начал брать её с собой на охоту.

— А «Дикая стая»?

— Это отец придумал. Вместе с правительством своей страны собрал группу профессиональных солдат для охоты на нацистских преступников. А Сейбл, когда выросла, развернула стаю к наёмничеству. Медленно, шаг за шагом, пока стая не стала главным источником внешних доходов для всей страны. А потом она сделала на её основе корпорацию — «Сильвер Сейбл Интернешнл». Охрана, поимка разыскиваемых преступников, возвращение украденного. Работают по всему миру, и работают так, что берут дорого и ни разу не провалили контракт.

— Насколько она богата?

— Точно не знает никто. — Паладин пожал плечами. — Но, по сути, её стая и её корпорация — это и есть вся экономика её страны. Страна экспортирует военный профессионализм, понимаешь? Как другие экспортируют нефть или бананы. Выручка Сейбл — главная опора их бюджета. И в этом же её уязвимость: стабильность всей страны напрямую зависит от того, насколько успешна Сейбл и насколько крепка её репутация. Один громкий провал — и рухнет не только корпорация, рухнет страна.

— А что за страна-то? — спросил я. — Где это вообще?

— Симкария, — сказал Паладин. — Королевство Симкария. Столица — Аниана, там же её фамильный замок, Замок Сейбл. Конституционная монархия. Маленькая страна на Балканах, рядом с Трансильванией…

— Рядом с Трансильванией, — повторил я. — Ну конечно. Где же ещё.

— …а с юга граничит с Латверией, — закончил Паладин.

Латверия. Я чуть не поперхнулся воздухом. Латверия — это Дум. Доктор Виктор фон Дум, железная маска, зелёный плащ, гениальный учёный, колдун и самый опасный диктатор в истории Марвел. Ещё один персонаж в копилку. И ещё одна причина не ездить на Балканы без хорошего проводника. А самое смешное, что у меня в офисе Тео с Норманом как раз доделывают игру под названием «Дум». Надеюсь, Виктор фон Дум не подаст на меня в суд за название. Или, что гораздо хуже, не пришлёт за мной своих роботов.

— Страну война опустошила, — продолжал Паладин, не заметив моего лица. — Она маленькая, бедная и всё время втянута в чужие конфликты: то соседи воюют, то через неё кто-нибудь идёт. Но для нас важно вот что: у Симкарии есть посольство в Нью-Йорке. Оттуда стая и работает в Америке.

— Ладно, — сказал я. — А что она может нам дать по Албании?

Паладин заглушил мотор у пустой набережной и повернулся ко мне.

— Сначала послушай, что там сейчас творится, — сказал он. — Потому что ты, кажется, плохо себе представляешь, куда собрался. Коммунисты в Албании держались дольше всех в Европе. Сорок с лишним лет при Энвере Ходже — закрытая страна, бункеры на каждом холме, никаких частных машин, никаких поездок за границу, за анекдот — лагерь. Всё начало сыпаться в девяностом и закончилось только этой весной. В феврале прошлого года в Тиране толпа свалила его статую. А в марте этого на выборах бывших коммунистов размазали по стенке: экономика рухнула, люди голодали. Победили демократы, их лидер, Сали Бериша, стал президентом. Он, кстати, кардиолог, говорят, лучший в стране.

— Кардиолог-президент, — сказал я. — Ну, хотя бы сердце у страны будет в порядке.

— Если бы, — хмыкнул Паладин. — Когда центральная власть развалилась, страну накрыл хаос. Еды нет, топлива нет, заводы стоят, люди бегут. В прошлом году тысячи албанцев брали штурмом корабли и плыли в Италию — целыми толпами, висели на мачтах. В городах расцвели рэкет и бандиты. А в горах, особенно на севере, ожило то, что коммунисты сорок лет давили железной рукой: кровная месть по Канону. При Ходже за неё расстреливали, и она почти исчезла. А теперь возвращается — и возвращается так, что целые семьи вырезаются. — Он посмотрел на меня. — Понимаешь, к чему я? Охота Гаши за тобой — это не какая-то экзотика, Сергей. Это то, что сейчас там происходит повсюду. Ты просто один из многих, на кого записали кровь.

— Утешил, — пробормотал я.

— И это ещё не всё. Главная проблема у их нового президента — беззаконие. Полиции почти нет, а та, что есть, или голодная, или купленная. Оружием наводнена вся страна: в неразберихе растащили часть армейских складов. А по соседству — война. Хорватия, теперь Босния, в Косово сербы душат албанцев. ООН ввела санкции против Югославии, и из Албании в Черногорию теперь рекой течёт контрабанда. Для таких кланов, как Гаши, это золотая жила. Отсюда у них и деньги.

Я молчал, переваривая услышанное и глядя на тёмную воду пролива.

Значит, вот куда мне предстоит ехать. В страну, где почти нет власти: полиции нет, оружие на каждом углу, кланы решают всё сами, и никто никому ничего не должен. С одной стороны, это опасно до чёртиков. С другой — удобно. Очень удобно. Никто не станет расследовать, куда вдруг подевался целый клан ублюдков. Никаких федералов, просто ещё одна кровная месть, каких там сейчас сотни.

— И вот тут Сейбл идеальна, — сказал Паладин, словно прочитав мои мысли. — Её стая охотится на военных преступников, а Балканы сейчас ими просто кишат: Хорватия, Босния, Косово, кругом бывшие командиры, бывшие тюремщики и бывшие палачи, которые набили карманы и прячутся по горам. У неё на Балканах своя разведка — лучшая, чем у любого правительства в регионе. И у неё есть я. — Он криво усмехнулся. — Через неё ты получишь всё про Гаши: кто, где, сколько, с кем. А может быть, и проводников для операции. Людей, которые знают эти горы и знают, как туда войти и, главное, как оттуда выйти.

— Сколько это будет стоить?

— Много, — честно сказал Паладин. — Она не работает бесплатно, даже для старых друзей. Но это будет дешевле, чем лезть туда самим и умирать. И ещё… — Он замялся. — Ей интересно, кто ты такой. Я её такой любопытной давно не видел.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Блейд, подумал я. Мне придётся отпрашиваться у Блейда. Я уже представлял себе, как он посмотрит на меня поверх своих очков и скажет: «Твои проблемы». Но сначала… Сначала нужно было очистить землю свободы от падальщиков. От Агима и его людей, от Краснича. Нельзя ехать в Албанию, оставив за спиной людей, которые будут ждать твоего возвращения с удавкой. А потом уже — горы.

— И ещё одно, — сказал Паладин, и что-то в его голосе заставило меня открыть глаза. — Активизировались ещё две силы. Люди Седовласого. И, похоже, люди твоего отца.

— Седовласого? — переспросил я, хотя прекрасно понял, о ком речь.

— Манфреди, — сказал Паладин. — Мне птичка нашептала, что Николай Кравинов как-то договорился со стариком, и теперь люди Манфреди помогают людям твоего отца искать тебя. Тихо, без шума. — Он побарабанил пальцами по рулю. — Мне это не нравится, Сергей. Слишком много совпадений. Твой отец, Седовласый, албанцы — и все ищут одного и того же парня в одном и том же городе. А Седовласый, на минуточку, помнит одного наёмника в шлеме, которого сам когда-то нанимал. И если его люди найдут тебя, а рядом с тобой — меня…

Он не договорил, но договаривать и не требовалось. Я прекрасно помнил «чао-какао», висящего на цепях Сэла и папку с его почерком на обложке. Если Манфреди сложит два и два — Паладина, который якобы погиб вместе с Сэлом, а теперь работает на пропавшего сына Николая Кравинова, — то ответ у него получится очень простой. И очень неприятный для нас обоих.

— Согласен, — сказал я. — Поэтому с албанцами нужно заканчивать как можно быстрее. Это будет самое лучшее. Пока отец и Седовласый ищут меня, я успею разобраться с проблемой. А потом можно будет и воскреснуть. — Я помолчал. — И да. Я готов познакомиться с твоей леди.

Паладин просиял так, будто я сделал ему подарок на Рождество.

— Будет сделано, — сказал он, заводя мотор. — Она тебе понравится.

Почему-то я в этом нисколько не сомневался. Именно это меня и беспокоило.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 42

— Слушай, Эрик, мне нужно будет отлучиться на пару суток по своим незаконченным делам, — сказал я, полулёжа на гравии крыши после очередного урока этого бешеного и озабоченного полувампира.

Утро только начиналось, над округой висел серый туман, а я лежал, раскинув руки, и чувствовал каждую косточку, которую Блейд за последние два часа так или иначе проверил на прочность. Прогресс, впрочем, был: бои шли уже не в одни ворота, и время от времени я тоже до него доставал.

— Это куда ты собрался, бедовый? — спросил он, не оборачиваясь.

— Тебе соврать или честно? — Я сел и посмотрел на него серьёзно. — Только ты сначала подумай, нужно ли вам со стариком влезать в мои дела. Может, это лишнее.

Блейд перестал разминаться и повернулся ко мне. Он долго молчал, не сводя с меня взгляда, и я видел, что он и правда думает, нужно ему это или нет.

У нас ведь всё было просто. Они взяли на поруки молодого неофита, учили его и натаскивали, он был им за это должен, да и делали они это не бесплатно. И всё это время ни я не лез к ним в душу, ни они ко мне. Да, были намёки, игра слов, недомолвки — люди мы взрослые и всё прекрасно понимали. Только касалось всё это тварей, ночи и того мира, что скрыт от глаз обычных людей. А то, о чём я собирался рассказать, лежало далеко за его пределами — там, где кровь льётся не потому, что кто-то голоден, а потому, что кто-то просто так решил.

Наконец Блейд вздохнул.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — проговорил он и ухмыльнулся. — Рассказывай, мелкий, кому ты собрался надрать задницу и укоротить на голову. Не хочу потом гадать, где ты и жив ли. Я ж себе места не найду.

Я умилился.

— Какой же ты душка, Эрик, — сказал я. — Знаешь, из тебя вышел бы отличный батя.

Он поперхнулся следующими словами и посмотрел на меня с таким негодованием, будто я предложил ему перейти на вегетарианскую кухню.

Рассказал я ему всё коротко, без лишних подробностей. Лондон, мой восемнадцатый день рождения, Дритон Гаши, который решил похитить сына Николая Кравинова и не дожил до утра. Его отец, умерший от инфаркта, когда узнал. Кровная месть. Снайпер на Одиннадцатой авеню, граната в канализацию — ну, это он и так знал, — и сеть в Нью-Йорке, которую Паладин разложил передо мной, как карту: Бронкс, Хантс-Пойнт, Патерсон, Стейтен-Айленд. Про Седовласого я промолчал. Это было бы уже слишком.

Блейд выслушал всё молча, ни разу не перебив.

— Сколько их? — спросил он наконец.

— В городе — человек двадцать, которые что-то значат. И четверо, которые приехали лично за мной. Остальные — мелочь, сами разбегутся.

— И ты собираешься их всех… — Он не договорил.

— Это кровная месть, Эрик. По их Канону она кончается только тогда, когда мстить становится некому. С той или с другой стороны.

— Значит, решил играть по их правилам.

— Нет. — Я покачал головой. — По их правилам я уже месяц как мёртв. Я играю по своим.

Блейд помолчал, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— А копы?

— Копы ищут пропавшего без вести мальчика, — сказал я. — Им сейчас не до албанцев. А албанцы с копами, надеюсь, не связаны.

— Скажи честно, — сказал он, — ты вообще умеешь жить без проблем на свою пятую точку? Почему тебя всё время тянет во всякую чернуху?

— Это не я к ней тянусь. Это она ко мне.

— Угу. — Он помолчал. — Будешь должен. Но одного я тебя туда не отпущу.

— Эй, я не прошу помощи, — возмутился я. — Сам справлюсь. Не хочу оказаться ещё больше в долгу у таких хитрожопых, как вы.

— Меня это не волнует, — отрезал Блейд. — Я, может, в тебя душу вкладываю, а ты загнёшься в своих разборках. Так не пойдёт. Так что не скули. Я с тобой.

— А тебе вообще можно убивать людей? — осторожно спросил я. — Там же не монстры.

— Обета хранить жизнь всякой швали я не давал. — Он пожал плечами. — Люди, которые швыряют гранату в канализацию посреди Манхэттена, чтобы достать одного мальчишку, ничем не лучше тех, кто живёт под этим городом. Разве что пахнут аппетитнее. — Он помолчал. — И скажу тебе по секрету: людишек убивать неинтересно. Скучно. Слишком быстро ломаются. — Он посмотрел на меня, и улыбка у него стала какой-то совсем нехорошей, маньячной. — Но иногда так хочется выпустить монстра на бедных овечек.

Меня аж передёрнуло, когда я увидел, как в этой улыбке медленно выдвигаются клыки — длинные, острые, совсем не человеческие.

— С такой улыбкой, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи, — ты на мужиков лучше не смотри. Неправильно поймут.

У Блейда задёргался глаз.

***

Мы ехали на дело втроём. Над Гудзоном поднималась луна — огромная, низкая, красная от городского смога, как в дешёвом ужастике, — и этой ночью, как пелось в одной песенке, должна была пролиться кровь. Мне почему-то хотелось хихикать. Наверное, это было нервное.

Паладина с Эриком я познакомил накануне вечером, и, к моему удивлению, эти два брутальных альфа-самца спелись. Сначала они молча обошли друг друга по кругу, как два старых волка у одной туши. Потом Паладин показал Блейду свой станнер, и Блейд впервые на моей памяти посмотрел на что-то с неподдельным интересом. Потом Блейд показал Паладину свой меч, и Паладин уважительно присвистнул. А через полчаса они уже обсуждали оружие, ночные операции в Боснии и в подвалах Бруклина так, будто знали друг друга лет двадцать.

Мне даже стало завидно. А хуже всего было то, что эти нехорошие люди нашли общую тему для шуток — меня.

— Малой, не трогай гранаты, — сказал Паладин через плечо, когда я потянулся к ящику в кузове.

— Он дело говорит, — заметил Блейд с пассажирского сиденья. — Положи каку. Это детям не игрушка.

— Вас не спрашивали, — проговорил я, изо всех сил сохраняя достоинство.

— Он ещё и мурлычет во сне, — продолжил Блейд, не обратив на меня ни малейшего внимания. — Старик рассказывал.

— Мурлычет? — Паладин даже обернулся.

— Как котёнок.

Они оба заржали, а я сидел в кузове фургона среди ящиков с оружием и думал о том, что моя месть будет страшной. Очень страшной. Какой именно, я пока не знал, но время подумать у меня ещё было.

Перед выездом я сжевал три сэндвича с ростбифом, пачку орехов и два «Сникерса», а ещё два сунул в карман. На поясе висел отцовский охотничий нож, под курткой — два новых «глока», чистых, купленных через человека Уистлера, на коленях лежал дробовик, а в кармане — старая добрая чёрная балаклава. Я был спокоен, сосредоточен и уверен в себе. Три недели ада не прошли даром.

Первой точкой был Патерсон.

Старый фабричный город в Нью-Джерси, когда-то американская столица шёлка, теперь стоял полупустым, и над его закрытыми фабриками день и ночь шумел водопад. Склад Гаши располагался в бывшей красильне у самой реки: три этажа красного кирпича, заколоченные окна, новые стальные двери и пикап у ворот. Внутри, по данным Паладина, хранилось всё, что албанцы возили через Канаду: «калашниковы» ящиками, пистолеты, гранаты, патроны и кое-что потяжелее. Охраняли склад пятеро.

Паладин высадил нас за квартал и укатил к трансформаторной будке на углу. Мы с Блейдом ждали в тени соседней фабрики, слушая, как над рекой гудит вода. Через три минуты квартал погас разом, будто кто-то выдернул вилку из розетки: фонари, окна, тусклая лампа над воротами красильни — всё утонуло в темноте.

— Пошли, — сказал Блейд.

У ворот курили двое. Когда погас свет, они вскинули головы, один выругался по-албански, второй полез в карман за фонариком. Огоньки их сигарет были для меня ярче прожекторов. Блейд прошёл мимо первого так, будто просто шагнул в сторону, уступая дорогу, — короткий, почти ленивый взмах, тусклый блик на клинке, — и человек осел на асфальт, хватаясь за горло. Второй успел обернуться на звук и даже щёлкнуть фонариком. Луч ударил мне в лицо — и опоздал. Я был уже рядом: шаг вбок, нож обратным хватом под челюсть, снизу вверх, до упора, и сразу назад, чтобы не залило кровью. Фонарик покатился по асфальту, высвечивая колесо пикапа.

Блейд покосился на меня и едва заметно кивнул.

Внутри было темно, но для нас обоих темнота была союзником. На первом этаже, между штабелями ящиков, метались трое оставшихся охранников. Лучи фонарей прыгали по стенам, выхватывая то ржавые балки, то перекошенные лица. Один нашарил рубильник у распределительного щита и щёлкал им — вверх, вниз, вверх, — всё злее с каждым разом, будто от этого мог вернуться свет.

С него я и начал. Обошёл штабель по проходу и вышел у него за спиной. Он почувствовал меня в последний момент — замер, начал поворачивать голову, — но нож уже вошёл ему под основание черепа. Он так и осел с рукой на рубильнике, и тот щёлкнул в последний раз.

Второй услышал. Развернулся, мазнул фонарём по проходу и вскинул автомат. Я нырнул за ящик за долю секунды до того, как темноту разорвала очередь. В тесном цехе «калашников» грохотал так, будто стреляли из пушки, вспышки дробили темноту на куски, и в этих кусках я видел, как пули прошивают доски там, где я только что стоял: летела щепа, звенели о бетон гильзы, с треском лопнула банка на стеллаже, плеснув чем-то едким. Он стрелял длинными, патронов не жалел, а я считал про себя. Двадцать пять. Двадцать восемь. Тридцать. Сухой щелчок — и он завозился, отстёгивая пустой магазин.

Я встал из-за ящика и выстрелил ему в голову.

Третий бросился к лестнице на второй этаж — то ли за подмогой, которой там не было, то ли к телефону — и наткнулся на Блейда. Тот просто стоял на нижней ступеньке и ждал, будто заранее знал, что бежать будут именно сюда. Что произошло, я не видел: спина Блейда закрыла всё. Слышал только короткий влажный звук, будто рвут мокрую ткань, и глухой удар тела о ступени.

— Чисто, — сказал Блейд.

Я стоял посреди цеха с пистолетом в руке и слушал, как в ушах затихает эхо выстрелов. Сердце билось ровно, руки не дрожали. Была только холодная ясность и злое удовлетворение. Эти люди хранили оружие, из которого меня собирались убить. Из которого, может быть, убивали других.

Паладин подогнал фургон к воротам, и мы занялись тем, что он называл «инвентаризацией». На втором этаже нашлось всё обещанное и даже больше: «калашниковы» в заводской смазке, ТТ, ящики гранат, два гранатомёта и снайперская винтовка с хорошей немецкой оптикой. Паладин бережно взял её в руки и присвистнул.

— Это мы забираем, — сказал он. — И вот это. И это. Чёрт, как же мне всё это нравится.

— Старик будет счастлив, как ребёнок в рождественское утро, — заметил Блейд, заглядывая в ящик с гранатами.

— А остальное? — спросил я.

— А остальное пусть горит.

Мы отобрали то, что пригодится, — Уистлеру для мастерской, Паладину для будущей службы, мне для души, — загрузили фургон под завязку, а Паладин, который, как выяснилось, разбирался в поджогах не хуже, чем в слежке, полчаса возился на первом этаже с канистрами. Когда мы отъехали на два квартала, за нашими спинами в небо поднялось оранжевое зарево, в нём, как попкорн на раскалённой сковородке, затрещали патроны, а где-то вдалеке, перекрывая шум водопада, завыли пожарные сирены.

— Склад сгорел из-за неисправной проводки, — сказал Паладин, глядя в зеркало заднего вида. — Бывает. Старые здания.

— Особенно когда в них отключают свет, — согласился Блейд.

Второй точкой был Хантс-Пойнт.

Южный Бронкс в три часа ночи напоминал декорацию к фильму про конец света: пустые улицы, мигающие фонари, обгоревшие остовы машин, проститутки на углах и оптовые рынки — мясной и овощной, — от которых на полмили несло гнилью и кровью. Автомастерская Краснича пряталась за высоким забором с колючей проволокой, под вывеской «Бронкс Коллижн. Кузовной ремонт». Ремонтом там действительно занимались — ремонтом краденых машин, которым меняли номера, перебивали VIN и отправляли кораблями в Восточную Европу и на Ближний Восток.

Работали здесь по ночам. В ангаре горел свет, визжала болгарка, из магнитолы надрывалась албанская музыка, и кто-то подпевал ей хриплым, фальшивым голосом. Пятеро взрослых мужчин — и мальчишка лет шестнадцати, подметавший пол.

— Мальчишку не трогать, — сказал Паладин, и это был не вопрос.

— Пусть живёт, — согласился я. Всё равно на нас были маски.

Хитрить мы не стали: Паладин перекусил цепь на воротах, и мы просто вошли. Первым нас заметил тот, что стоял у болгарки, — здоровенный, бородатый, в заляпанном маслом комбинезоне. Он заорал, схватил с верстака монтировку и бросился на меня, замахиваясь сверху, как топором. Я поймал монтировку на полпути к своей голове — железо обожгло ладонь, — вывернул её из его пальцев, а когда он полез в карман комбинезона за пистолетом, ударил его этой самой монтировкой. Коротко, в висок, в четверть силы. Больше и не требовалось. Он рухнул, как мешок с цементом, а брошенная болгарка заплясала по бетону, рассыпая искры.

Остальные открыли огонь. Один — из-за подъёмника, на котором висела разобранная «Тойота», другой — из окошка конторки. Пули визжали, рикошетили от бетона и от кузовов, под потолком лопались лампы, и ангар то и дело проваливался в полумрак. Я ушёл за «Линкольн», а Блейд пошёл прямо на выстрелы — не прячась, ровным, почти танцующим шагом, и на миг мне показалось, что пули сами огибают его, как вода огибает камень. Тот, что за подъёмником, успел высадить полмагазина, прежде чем меч достал его. Второй выстрелил сквозь стекло конторки, промахнулся, и Блейд прыгнул к нему прямо через окно — в звоне и брызгах осколков. Через пять секунд стрелять было уже некому.

Четвёртый геройствовать не стал: метнулся к задней двери и выскочил во двор, заставленный ободранными машинами. Я догнал его у забора — он уже перекинул ногу через проволоку — и сдёрнул вниз за щиколотку. Он рухнул спиной на капот разобранного «Шевроле», выругался и вскинул пистолет. Выстрелить он не успел: моя пуля вынесла ему мозги.

Пятый, самый молодой из взрослых, бросил оружие и поднял руки. Его Паладин уложил станнером — тихо, без крови, — связал и оставил лежать у верстака.

Мальчишка с метлой сидел, забившись в угол между двумя покрышками, и смотрел на нас огромными испуганными глазами. Губы у него тряслись.

Я присел перед ним на корточки.

— Как тебя зовут?

— А-Арбен, — прошептал он.

— Слушай меня внимательно, Арбен. — Я поймал его взгляд и не отпускал. — Сейчас ты пойдёшь домой. К маме. И больше никогда — слышишь? никогда — не придёшь сюда работать. Ни сюда, ни к Красничу, ни к кому-нибудь из его братии. Пойдёшь в школу, выучишься и станешь кем-нибудь нормальным. Понял?

Он закивал часто-часто.

— Беги.

Он сорвался с места и исчез за воротами так быстро, что брошенная метла ещё долго катилась по бетону.

— Ты становишься сентиментальным, — заметил Блейд, вытирая клинок о чей-то комбинезон.

— Жалко стало, — ответил я. — Молодой ещё, вся жизнь впереди. Глядишь, станет ветеринаром.

— Или вырастет и через десять лет придёт за тобой, — сказал Блейд.

— Может быть. — Я пожал плечами. — Тогда через десять лет мы с ним поговорим ещё раз. Но я ставлю на ветеринара.

Паладин хмыкнул и ничего не сказал, но, кажется, был со мной согласен.

Сейф нашёлся в конторке — старый, массивный, с наборным замком. Паладин посмотрел на него, потом на меня, и я, вздохнув, просто взялся за дверцу и потянул. Металл застонал, петли лопнули, и дверца осталась у меня в руках. Внутри лежали пачки денег, перетянутые резинками, стопка поддельных техпаспортов и бархатный мешочек с золотом — цепочки, кольца, часы.

— Восемьдесят тысяч, — сказал Паладин, пересчитав наличные с ловкостью кассира. — Плюс побрякушки.

— Хомяк в моей душе запел, — сообщил я.

— У него есть хомяк, — сказал Паладин Блейду.

— У него в душе зоопарк, — ответил Блейд. — Лев, хомяк, котёнок.

Я решил, что моя месть будет не просто страшной, а очень страшной.

Третьей точкой было кафе «Шкодра».

Днём это было обычное кафе для своих. Но по воскресеньям, после закрытия, в задней комнате собиралась совсем другая публика: Фатмир Краснич и его люди до утра считали недельную выручку — букмекерские точки, рэкет, проценты, деньги за машины. Об этом Паладину рассказал один из наших гостей под потолком склада.

Мы подъехали в половине пятого. Улица спала. Окна кафе были тёмными, только сквозь щель в шторах на задней двери пробивалась полоска жёлтого света, и даже отсюда я слышал голоса: шестеро мужчин, шелест купюр, сухие щелчки счётной машинки, звон стаканов.

Мы вошли через кухню. Дверь в заднюю комнату была приоткрыта. Блейд посмотрел на меня, и я понял, чего он хочет: чтобы первым вошёл я. Экзамен.

Перед дверью я стянул балаклаву. Здесь мне нужно было, чтобы меня узнали.

Я толкнул дверь.

За длинным столом, заваленным деньгами, сидели шестеро. Во главе — грузный седеющий мужчина лет пятидесяти пяти, с тяжёлыми веками и золотым перстнем на мизинце. Фатмир Краснич. Он поднял на меня глаза, и я увидел, как в них сначала мелькнуло раздражение — кто посмел? — потом непонимание, а потом, когда до него дошло, чьё лицо он видит, — чистый, животный ужас. Он видел мои фотографии. Он знал, что меня ищут. И он знал, что я должен быть мёртв.

— Доброе утро, — сказал я. — Я пришёл за своим.

На секунду в комнате стало так тихо, что было слышно, как щёлкает счётная машинка. А потом всё случилось разом.

Двое у стены потянулись к пистолетам. Ближайший ко мне вскочил, опрокинув стул, и рванул из-за пояса револьвер. Мир загустел, превратился в кисель, и я двинулся сквозь него. Шаг влево, с линии огня, — и ногой отправил свободный стул в того, что был у стены: тот отшатнулся, и его выстрел ушёл в потолок, осыпав стол штукатуркой. Нож — в горло вскочившему, коротко, снизу, и сразу назад, пока его револьвер ещё только поднимался. Руки сами нашли «глоки». Два выстрела почти слились в один — в того, что у стены, и в того, кто нырнул под стол за обрезом.

Шестой, с золотой цепью на шее, выстрелил в меня почти в упор. Но я уже был не там, куда он целился: в моём киселе его пуля прошла мимо, словно ленивый шмель, и разбила в стене за спиной рамку с фотографией какого-то футболиста. Я перехватил его руку, сломал её в запястье — пистолет упал на кучу денег, — а потом сломал ему шею.

Стрельба оборвалась. По столу, по рассыпанным пачкам долларов медленно растекалась красная лужа, пахло порохом, алкоголем и кровью, а счётная машинка всё ещё тихо щёлкала, досчитывая.

Краснич сидел неподвижно, вжав ладони в стол, и смотрел на меня. За оружием он не потянулся: он был старым, опытным бандитом и понимал, что не успеет.

Блейд вошёл следом и встал у двери, скрестив руки на груди. Краснич перевёл взгляд на него — на плащ, на меч, на очки — и побелел ещё сильнее.

— Ты должен быть мёртв, — хрипло сказал он мне.

— Слышал, — сказал я и сел напротив, отодвинув стопку денег. — Знаешь, как это бывает: сегодня мёртв, завтра жив. Давай поговорим, Фатмир. Где Агим?

— Я не знаю никакого…

Я вздохнул и положил на стол рядом с собой окровавленный нож.

— Фатмир, — мягко сказал я. — Ты сидишь в комнате с пятью трупами. Утром сюда придут клиенты пить кофе и играть в нарды. Я бы очень не хотел, чтобы они нашли шестой. Где Агим?

Он долго молчал, и я слышал, как бьётся его сердце — тяжело, неровно, сбиваясь.

— Ты не понимаешь, во что лезешь, — сказал он наконец. — Это не бизнес, русский. Это кровь. По Канону долг крови не прощается. Убьёшь меня — за меня придут мои племянники. Убьёшь Агима — придут его сыновья. Ты можешь перебить всех в этом городе, но в горах нас ещё сотни. Они будут охотиться за тобой двадцать лет. Пятьдесят. Пока не закончат дело.

— Знаю, — сказал я. — Я читал ваш Канон, Фатмир. Там всё описано очень красочно и интересно. Про гостеприимство, например. Про то, что гость — от Бога и его нельзя тронуть даже кровнику. — Я наклонился к нему. — А теперь скажи мне: снайпер на крыше и граната в канализацию посреди Манхэттена — это тоже по Канону? Или это просто Беким, которому после похорон нужно было кого-то убить?

Краснич отвёл глаза.

— Где Агим? — повторил я.

— Тоттенвилл, — выдавил он. — Дом у воды. Синий, с зелёной крышей, на Сателлайт-лейн. Их четверо. Агим, Луан и двое парней на подхвате.

— Звонит в Лондон?

— Каждое утро. В шесть, с таксофона на заправке на Эмбой-роуд. — Он облизал губы. — В Лондоне в это время одиннадцать, Беким как раз приезжает в контору и ждёт звонка. Если Агим не позвонит…

— Беким забеспокоится, — сказал я. — Понял. Спасибо, Фатмир.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула надежда — жалкая и цепкая, как у утопающего.

— Ты меня отпустишь? — спросил он. — Я ничего не скажу. Я уеду. В Тирану, в Детройт, куда скажешь. У меня семья…

— У Дритона тоже была семья, — сказал я. — А у меня мог бы быть некролог в газете, если бы не один телефонный звонок.

Краснич понял. Его рука метнулась под стол, к ящику, где, как я и подозревал, лежал пистолет. Он был быстр — для человека его возраста и веса, — но для меня он двигался, как муха в варенье.

Я выстрелил раньше, чем его пальцы коснулись рукояти.

Потом мы собрали деньги. Недельная выручка всей нью-йоркской сети плюс то, что лежало в сейфе за картиной: триста с лишним тысяч наличными, бухгалтерская книга, исписанная по-албански, и записная книжка Краснича с телефонами — в Лондоне, в Детройте, в Тиране, в каком-то городке на севере Албании. Записную книжку забрал Паладин.

— Это дороже денег, — сказал он. — И я знаю, кому её презентую. Тебе ведь она не нужна?

Я только пожал плечами: мне было всё равно.

Задерживаться мы не стали. Через пару часов в «Шкодру» придут первые клиенты, к обеду о случившемся будет гудеть весь Бронкс, а к вечеру Агим со своими людьми либо сядет в самолёт, либо заляжет в такую нору, откуда мы его уже никогда не выковырнем. Последнюю точку откладывать было нельзя.

Мы мчались на юг по пустому, ещё тёмному городу и все трое молчали, а потом Паладин вдруг сказал, не отрывая глаз от дороги:

— Знаешь, на что я потрачу эти деньги, Сергей?

— На что?

— На людей в службу безопасности. С оружием, машинами и страховкой. — Он хмыкнул. — Твою службу безопасности оплатит албанская мафия.

— Спасибо албанским налогоплательщикам, — сказал я, и Блейд, к моему изумлению, засмеялся — коротко, хрипло, по-настоящему.

Тоттенвилл — самый юг Стейтен-Айленда, самый край Нью-Йорка. Тихие улочки, деревянные домики, лодки у пирсов, а за узким проливом, который назывался Артур-Килл.

Без пяти шесть я стоял в тени за мойкой на заправке на Эмбой-роуд. Небо только начинало сереть, над водой стелился туман. Заправщик в стеклянной будке клевал носом над газетой, а таксофон висел на дальней стене, куда свет фонарей почти не доставал. Маску я снял ещё в фургоне: этот разговор я хотел вести с открытым лицом. В шесть ноль одну к таксофону подъехал серый «Бьюик», и из машины вышел человек.

Агим Гаши был совсем не похож на своих покойных родственников. Невысокий, сухой, лет сорока, с коротко стриженной седеющей головой, аккуратной бородкой и спокойными, очень внимательными глазами. Он оглядел заправку — неторопливо, профессионально, задерживая взгляд на каждой тени, — и на секунду мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Потом он снял трубку, опустил в щель горсть монет и набрал длинный номер.

— Беким, — сказал он по-албански, когда на том конце ответили.

Я вышел из тени.

Агим услышал меня, когда я был уже в трёх шагах. Развернулся — быстро, очень быстро для человека, — и рука его нырнула под куртку. Но я был быстрее. Перехватил запястье, вывернул, пистолет звякнул об асфальт, и я прижал Агима спиной к стене рядом с таксофоном. Трубка выпала из его пальцев и повисла на шнуре, раскачиваясь.

Он посмотрел мне в лицо — и узнал.

Я ждал страха. Его не было. Было только удивление, а потом — что-то похожее на уважение.

— Значит, жив, — сказал он по-английски, почти без акцента.

— Жив, — согласился я.

— Хорошая работа, — сказал Агим так, будто речь шла о чужой операции, за которой он наблюдал со стороны. — Канализация. Я говорил Бекиму, что граната — глупость. Что тебя надо брать тихо, без шума. Он не слушал. — Он помолчал. — Краснич?

— Краснича больше нет.

Он медленно кивнул, принимая это.

— Это не кончится, — спокойно сказал Агим. — Убьёшь меня — придут другие. Мой сын. Сыновья Бекима. Их сыновья. Кровь не закончится, русский.

— Закончится, — сказал я. — Я проверю. Лично. В Проклятых горах.

Что-то мелькнуло в его глазах — может быть, понимание. А может быть, ему наконец стало страшно, впервые за весь разговор.

— Ты поедешь туда сам? — тихо спросил он.

— Да.

— Тогда ты либо сумасшедший, либо… — Он не договорил.

Из болтающейся трубки доносился встревоженный далёкий голос: «Агим? Агим!»

Я сделал то, что должен был сделать. Быстро и чисто, без мучений и без злобы. Агим сполз по стене к моим ногам. А я поймал раскачивающуюся трубку и поднёс её к уху.

— Агим! — кричали из Лондона. — Агим, что там? Агим!

Я помолчал, слушая, как Беким Гаши выкрикивает имя своего мёртвого двоюродного брата. А потом аккуратно, не сказав ни слова, повесил трубку на рычаг. Пусть думает. Пусть гадает, кто это был, и не спит по ночам.

Тело я оттащил за мойку, туда, куда не доставал свет и куда не смотрел из своей будки сонный заправщик, а через минуту у бордюра бесшумно остановился наш фургон.

В доме на Сателлайт-лейн нас ждали трое.

До рассвета оставалось минут двадцать, и, когда Паладин снова начал со света, дом погрузился в густую предутреннюю тьму. Блейд вошёл через заднюю дверь, со стороны пирса, а я полез по столбу веранды на её крышу, к окнам второго этажа. Ещё снизу я слышал, что наверху кто-то есть: ровное, сдержанное дыхание, тихий скрип половиц под чужим весом. Луан. У нас с ним были личные счёты. Это он стрелял в мою машину. Это его пуля ранила меня.

Двое парней на подхвате продержались против Блейда считаные мгновения. Я слышал, как грохнула дверь, как кто-то закричал, как ударили два выстрела, а потом наступила тишина.

А Луан был умнее. Когда погас свет, он не запаниковал и не побежал вниз на помощь своим. Он отошёл от окна, присел в угол спальни, за кровать, лицом к двери, с винтовкой на коленях и пистолетом в руке, и затаился. Солдат. Он воевал и знал, что в темноте выигрывает тот, кто не двигается. Хорошее правило. Для людей.

Я вошёл не через дверь, а через окно — бесшумно, по-кошачьи, перенося вес с носка на пятку и ничего не задевая. Луан сидел ко мне спиной, наставив пистолет на дверь, и тяжело, сдерживаясь, дышал. Для него в комнате была кромешная тьма. Для меня — серая полутьма, в которой я видел каждую складку на его куртке и каждую каплю пота на его шее.

Я присел у него за спиной, совсем близко, и тихо сказал:

— Ты в меня промахнулся, Луан.

Он дёрнулся, развернулся и выстрелил наугад, в темноту, туда, где меня уже не было. Вспышка на мгновение осветила комнату, и он, наверное, успел увидеть мои глаза — жёлтые, светящиеся в темноте, как у кота. Линзы я не вставлял. Я хотел, чтобы он увидел.

— Это за мою руку, — сказал я и просто сломал ему шею.

И всё закончилось.

Когда я спустился вниз, Блейд сидел на диване в гостиной, среди перевёрнутой мебели, и ел арахисовое масло из банки, которую нашёл на кухне, черпая его прямо пальцем. Паладин стоял у стола и пересчитывал содержимое спортивной сумки: двести тысяч на операцию, паспорта и билеты на самолёт до Лондона на послезавтра.

— Скучно, — сказал Блейд, облизывая палец.

— Ты же сам говорил, что люди быстро ломаются, — сказал я.

— Говорил. — Он посмотрел на меня поверх очков. — А ты хорошо сегодня поработал, пацан. Ни одного лишнего движения. Почти.

Убрать за собой нужно было так, чтобы никто ничего не нашёл. Нам повезло: над Артур-Киллом лёг плотный утренний туман, такой, что с середины пролива не было видно берегов. Паладин раздобыл у пирса моторную лодку, и через час всё, что осталось от команды Агима Гаши, ушло на дно посреди пролива, туда, где течение уносит всё в залив, а оттуда — в открытый океан. «Бьюик» Паладин отогнал к паромному терминалу, где брошенные машины никого не удивляют, а потом ещё час приводил дом в порядок. Тот остался пустым, чистым и тёмным, с запертыми дверями. Через неделю хозяин начнёт беспокоиться, что жильцы не платят, а через месяц сдаст его кому-нибудь другому.

Мы ехали обратно в сторону просыпающегося Бруклина. Паладин и Блейд опять о чём-то спорили, но я их почти не слушал.

Нью-йоркской сети Гаши больше не было. Четверо ещё висели у нас на складе, но это было уже другое дело. Тридцать семь человек — так посчитал Паладин — либо мертвы, либо разбежались.

Я ждал, что почувствую торжество. И оно было — холодное, злое, удовлетворённое, как у льва, который отогнал гиен от своей добычи. А с остальным я разберусь потом. В Проклятых горах.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 43

Мы вышли с Паладином из симкарийского посольства, а я всё ещё был под впечатлением от этой встречи. Вот это женщина, думал я, шагая по вечерней улице. Ах, какая харизма, какая выправка, какой голос — низкий, с лёгким акцентом, от которого по спине пробегали мурашки, — и какие глаза: светлые, холодные, в которых ровным счётом ничего не отражается, ни одной эмоции. Мр-р-р. Настоящая цундере: снаружи лёд, внутри вулкан, и попробуй только намекни, что ты это заметил.

Жаль только, что шансов у меня не было, и это стало ясно в первые же пять минут. Эта хищница в женском обличье облизывалась на моего начальника службы безопасности. Всё время, пока мы обсуждали цены, маршруты и проводников, она говорила со мной, а смотрела на него. А когда Пол вставлял в разговор свои замечания, ледяная маска у неё на лице на долю секунды подтаивала, и в уголке губ появлялось что-то такое, от чего мне хотелось тактично выйти покурить, чтобы не мешать ей разложить моего друга прямо там, на столе.

Я покосился на Паладина, который молча и задумчиво шагал рядом. Вот же остолоп непробиваемый. Или он только притворяется, что ни черта не понимает, что эта опасная женщина по нему, извините, просто течёт? А на меня она смотрела с такой ревностью, будто я увёл у неё любимую игрушку. Под конец мне уже начало казаться, что живым я из её кабинета не выйду: она закопает меня прямо там, освободит своего ненаглядного Паладинушку из лап монстра, а потом пригреет на своей весьма внушительной груди.

Ладно, надо признаться хотя бы самому себе: я завидовал. Чёрной, глубокой, беспросветной завистью.

— Слушай, может, останешься? — сказал я Полу, когда мы дошли до угла. — Вылет всё равно только завтра вечером, я и без тебя справлюсь. — И подмигнул ему.

— О чём ты? — не понял он.

— Ну, расслабишься, хорошо проведёшь ночку. Не тупи, друг, — начал злиться я.

— Э-э… Где? Тут? Зачем?

— Ты издеваешься? — Я остановился и посмотрел на него, как на безнадёжного больного. — Видно же, что дама по тебе соскучилась. А если вспомнить, что ещё месяц назад она считала тебя мёртвым и, наверное, уже успела оплакать… Имей совесть, останься, утешь бедняжку.

Пол посмотрел на меня, и на его лице появилась снисходительная улыбка — так взрослые улыбаются ребёнку, который уверен, что под кроватью живёт монстр.

— Ты просто неправильно понял, Сергей. Мы с ней в лучшем случае друзья. Да, был у нас небольшой роман пару лет назад, но это было как помутнение. Короткое и обоюдное. — Он пожал плечами. — Кто она — и кто я. У неё на плечах королевство, корпорация и сотня людей, которые за неё умрут не задумываясь. А я — наёмник без имени, который к тому же официально мёртв.

— Был наёмником, — поправил я. — А теперь ты начальник службы безопасности. С окладом, медицинской страховкой и пенсионным планом.

— Вот видишь, — невозмутимо сказал Пол. — Такая женщина в здравом уме не станет сохнуть по мужчине с таким набором.

В этот момент я до конца понял великую народную мудрость: любовь зла, полюбишь и козла. Только в его случае — барана, который ничего вокруг не видит. Взрослый же мужик, полжизни охотится и выслеживает людей, а того, что у него прямо под носом, не замечает. Я покачал головой. Ну что ж, я сделал всё, что мог. Прости, Сильвер, похоже, тут я бессилен, дальше всё в твоих руках.

Хотя, если быть честным, лично мне её чувства были только на руку. Заполучить такого союзника, как Сильвер Сейбл, — пусть даже благодаря её глубокой симпатии к одному бывшему наёмнику, — дорогого стоило. Я был уверен: не будь рядом Пола и выйди я на неё каким-нибудь другим путём, меня бы вежливо послали далеко и надолго. Особенно после того, как прозвучала моя фамилия. Я видел, как от неё дала трещину даже её неприступная маска: в светлых глазах мелькнуло что-то, что если и не было ненавистью, то злостью — точно.

— Ты заметил, как она дёрнулась, когда услышала мою фамилию? — спросил я.

— Заметил, — помолчав, ответил Пол.

— И что у неё с моим отцом?

— Не знаю. — Он покачал головой. — И на твоём месте я бы пока не спрашивал. Сильвия ничего не забывает, Сергей. Ни хорошего, ни плохого. Если твой отец когда-то перешёл ей дорогу, она скажет тебе об этом сама. Когда сочтёт нужным.

Видно, папаша и тут успел отметиться. Продавал оружие кому-нибудь из тех, на кого охотится её стая, или перешёл дорогу ей самой — с моего отца станется. Сколько ещё моя семейная доля будет выкидывать такие фортели? Ничего полезного от фамилии Кравинов я пока, если честно, не видел — только кровников, ищеек и косые, полные предубеждения взгляды. Всё-таки правильный я выбрал путь: стать тихим корпоратом, а не главой преступного клана. Хотя «тихим» последние два месяца я был разве что на бумаге.

— Ладно, Пол, — махнул я рукой. — Значит, это я что-то не так понял, только и всего. Я к Эрику. Надо рассказать ему, о чём мы договорились. Да и ещё одно дельце у меня есть. Важное.

— Передавай привет нашему клыкастому, — кивнул Паладин. — Завтра вечером встречаемся и вместе едем к Сейбл.

— Ага, бывай.

Мы разошлись. А настроение у меня, едва я подумал о том, что мне сегодня предстоит, сразу начало портиться. Без этого было никак. Меня ждал разговор отца с сыном, как бы мне ни хотелось его избежать. Нужно было синхронизировать удары: пока я занимаюсь Албанией, отец должен выжечь остальные ветви этой семьи в Европе, особенно в Англии. Мне совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь из Гаши залёг на дно, а через пару лет снова начал портить мне мою спокойную жизнь.

***

Я долго смотрел на телефон, собираясь с духом, а потом чертыхнулся и решился. Чему быть, того не миновать.

Номер я набрал по памяти. Гудок. Второй. На третьем трубку сняли.

— Кравинов.

Голос был ровный, холодный и спокойный, как всегда. Я помолчал секунду.

— Привет, папа. Тебе звонит твой блудный сын, — улыбаясь, проговорил я.

На том конце повисла тишина. Потом:

— Значит, жив.

— Не дождётесь. Я ещё всех вас переживу, — уверенно сказал я.

И мне показалось — нет, я был почти уверен, — что я услышал, как он выдохнул. Медленно, едва слышно, как выдыхает человек, который очень долго задерживал дыхание. Для любого другого это был бы просто шум на линии. Но мой слух не обманешь.

— Мне показалось, или ты выдохнул? — спросил я.

— Тебе показалось, — сказал Николай.

Ну конечно. Как же иначе.

— Как Дмитрий? — спросил я. — Я который день не могу до него дозвониться.

— Я его спрятал, — сказал отец. — Подальше.

— Где?

— Там, где его не найдут ни албанцы, ни ты.

Я хотел огрызнуться, но промолчал. Он был прав, и это бесило больше всего.

— Правильно, — сказал я наконец. — Сейчас неспокойно. Пусть побудет в безопасности.

— Рад, что ты одобряешь, — сказал Николай тем спокойным тоном, от которого меня всего передёрнуло.

Я прислонился лбом к холодной стенке. Дальше было самое неприятное. Просить его о чём-нибудь мне не хотелось совершенно — ни прямо, ни намёком, ни через силу. Но иначе было нельзя.

— С албанцами нужно заканчивать, — сказал я. — Они всем жить мешают. И тебе, и мне.

— Я над этим работаю.

— Медленно работаешь, — сказал я. — Нью-йоркской сети Гаши больше нет. Я зачистил всех: и местного главу, Краснича, с его бандой, и Агима с его командой из Лондона.

На этот раз тишина в трубке была совсем другой.

— Повтори, — сказал отец.

Я повторил — медленно, по пунктам. Он слушал не перебивая, и я почти видел, как он стоит у камина в своей трофейной, под той самой львиной головой, и на лице у него, как всегда, ничего не отражается.

— Агим Гаши, — сказал он наконец. — Сам?

— Не совсем сам, но в основном. — Я невесело усмехнулся. — Вспомни, чей я сын, Николай. Хотя мне от этого, если честно, совсем не приятно.

Он ничего не ответил. Похоже, это был первый раз в жизни, когда мне удалось его удивить.

— Кто с тобой? — спросил он.

— Люди, которых я выбрал сам.

— Наёмники?

— Друзья.

— У Кравиновых не бывает друзей, Сергей, — сказал отец. — Бывают должники, союзники и враги. Иногда это одни и те же люди.

— Значит, я буду первым Кравиновым, у которого они есть, — сказал я.

Он промолчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.

— Через пару дней я буду в Албании, — продолжил я.

— Как ты туда…

— Не спрашивай как, — оборвал я. — Это не твоя забота. Но поверь, там я справлюсь и всё закончу. От тебя нужно другое. Пока я занимаюсь горами, ты зачищаешь их ячейки в Европе. Особенно в Англии: Лондон, Бирмингем, где там у них ещё кто есть. Чтобы, когда я закончу, им некуда было бежать и некому было мстить. Ни через год, ни через десять лет.

Он молчал долго. Я слышал, как где-то там, у него в трофейной, тикают старинные часы.

— Хорошо, — сказал он наконец.

— Вот видишь, как здорово, когда Кравиновы работают вместе, — не удержался я. — Отец и сын рука об руку проливают кровь своих врагов. Прямо семейная идиллия. Хоть картину пиши.

Отец снова промолчал. Даже на это он не стал отвечать.

— И ещё, — добавил я. — Отзови ищеек. Всех — и своих, и итальянских. Мне не нравится, когда левые люди лезут в мои дела.

Пауза была короткой, но очень красноречивой.

— Ты хорошо осведомлён, — сказал Николай.

— У меня тоже есть уши, — ответил я. — И пусть для всех я пока остаюсь мёртвым. До самого конца.

— Разумно, — сказал он.

Мы помолчали. Мне больше нечего было ему сказать, и, кажется, ему тоже. И когда я уже собирался повесить трубку, он вдруг сказал:

— Не заиграйся, Сергей. И будь аккуратен.

Я замер с трубкой у уха.

— Мне послышалось, — медленно проговорил я, — или это были слова заботы, Николай?

Он пропустил вопрос мимо ушей, будто его и не было.

— Я начну через три дня, — сказал он. И в трубке пошли короткие гудки.

Я ещё постоял, глядя на трубку в своей руке, а потом медленно положил её на рычаг и покачал головой.

Вот и поговорили. Как же с ним тяжело! Хотелось перенестись в Англию и врезать по его кирпичной физиономии — до чего же он меня вымораживает. И всё-таки странная штука жизнь. Я и Николай. Совместная охота. Отец и сын, которые договариваются по телефону, кто кого убивает: ты берёшь Лондон, я беру горы. Его заветная мечта о взаимопонимании и единстве семьи вдруг сбылась — правда, совсем не так, как он себе это представлял. Мы были союзниками, а не начальником и подчинённым, и я не стоял у него за спиной с опущенной головой, дожидаясь приказаний. Мы стояли рядом, каждый сам по себе.

И так мне нравилось гораздо больше.

***

На следующий день Сейбл ждала нас не в посольстве, а в частном ангаре на аэродроме Тетерборо в Нью-Джерси — там, где стояли самолёты миллиардеров, кинозвёзд и людей, которые не любят стоять в очереди на таможне. Посреди ангара белел «Гольфстрим» с симкарийским флагом на киле. Дипломатический рейс, объяснила Сейбл ещё вчера: таможня нам не указ, а дипломатическую почту, в которой поедет наш багаж, никто не имеет права вскрывать. Блин, хорошо устроилась. Круто, когда у тебя в кармане целое королевство.

В одном углу ангара её люди устроили что-то вроде склада: стеллажи с оружием, ящики со снаряжением и столы, на которых лежало всё, что нужно для небольшой войны в отдельно взятом регионе. Там и случилась первая битва этого дня. Битва за плащ.

— Нет, — сказал Блейд.

— Эрик, — терпеливо сказал Паладин, держа в руках комплект тёмно-оливковой полевой формы. — Это Албания. Горы. Ноябрь. Колючки, камни, грязь и снег на перевалах. В своём кожаном плаще ты будешь похож на Дракулу, который заблудился по дороге на вечеринку. Тебя за километр увидит любой пастух.

— Нет, — повторил Блейд.

— В нём неудобно лазить по скалам, — попробовал я.

— Мне удобно.

— Он тяжёлый.

— Мне нормально.

— Это тупость и детский сад, — сказал Паладин.

Блейд посмотрел на него так, что любой другой на месте Паладина отступил бы на пару шагов. Паладин не отступил. Минут пятнадцать мы с ним вдвоём ходили вокруг Блейда, как два волка вокруг очень упрямого буйвола: приводили доводы, взывали к здравому смыслу, — и в конце концов Блейд, скрипя зубами, согласился снять плащ и надеть форму. Но при одном условии: меч он берёт с собой.

— Меч-то тебе там зачем? — не выдержал я. — Там не вампиры, а пастухи с «калашниковыми». И вообще, это даже не катана. Это непонятно что.

— Это мой меч, — сказал Блейд таким тоном, что я решил больше в эту тему не углубляться.

Сошлись на компромиссе: форма — на нас, меч — на нём. Каждая сторона считала себя победительницей.

Сам я экипировался долго и с удовольствием, как ребёнок в магазине игрушек. Полевая форма, тёмная, без нашивок и опознавательных знаков. Лёгкий кевларовый бронежилет, который Паладин подгонял по мне, придирчиво подтягивая ремни, как портной на примерке. Высокие ботинки на толстой подошве. Перчатки без пальцев.

«Глоки» я, подумав, сменил на два «Зиг-Зауэра P226» — те самые, с которыми ходили «морские котики», надёжные, точные, тяжёлые, с пятнадцатью патронами в магазине, — и убрал их в набедренные кобуры, справа и слева. На грудь, в разгрузку, — запасные магазины. На предплечье и на голенище — по тонкому метательному ножу-«рыбке», а ещё полдюжины — в отдельную перевязь на груди.

А потом Паладин принёс мне винтовку.

— «Штайр АУГ», — сказал он, протягивая её мне. — Австрийская. Лучшее, что сейчас есть для таких дел.

Я взял её в руки, и у меня внутри что-то замурлыкало. Буллпап — магазин позади рукоятки, — короткая, компактная, будто вылепленная из одного куска зелёного пластика, со встроенным оптическим прицелом, она походила скорее на реквизит из фантастического фильма про далёкое будущее, чем на настоящее оружие. Лёгкая, удобная, идеальная для тесных горных троп и каменных домов, где с длинным стволом не развернёшься.

— Такое нам нравится, — протянул я.

— Я и не сомневался, — хмыкнул Паладин.

Прибор ночного видения, который он мне тоже предложил, я с улыбкой отодвинул: мне он был ни к чему. А вот от шлема и балаклавы отказаться мне не дали.

— Лицо у тебя запоминающееся, — сказал Паладин, — а ты, напомню, пока мёртв и уж точно не можешь оказаться на другом конце света.

Я обернулся и увидел, как Блейд, уже в форме, с мечом за спиной, мрачно натягивает чёрную балаклаву, а поверх надевает кевларовый шлем. И выглядел он во всём этом, надо признать, куда опаснее, чем в своём плаще: не загадочный ночной охотник из фильма, а спецназовец, от которого нигде не спрячешься.

— Вот скажи, — не удержался я, — ведь так практичнее, правда? Может, ну его, весь этот пафос с плащами? А то, знаешь, игры в Чёрного Плаща до добра не доводят.

Блейд медленно повернул ко мне голову. Глаз под балаклавой видно не было, но я и так почувствовал на себе его взгляд.

— Ещё одно слово, пацан, — сказал он очень тихо, — и ты полетишь в Албанию в ящике для дипломатической почты.

Я замолчал. Но улыбаться не перестал.

И тут в ангар вошла Сильвер Сейбл.

На ней был облегающий серебристо-серый костюм из какого-то матового материала, похожего одновременно на кевлар и на змеиную кожу, — от горла до щиколоток, без единой лишней складки. Поверх — тонкий тактический жилет с подсумками, на бёдрах — две кобуры, за спиной — короткий меч в ножнах, а на поясе, на специальном креплении, висело что-то, что я сначала принял за украшение: изогнутые полумесяцем серебряные пластины с заточенными краями. Метательное оружие, понял я. Коротко остриженные серебристые волосы были гладко зачёсаны назад, и от этого её лицо казалось ещё более резким, холодным и красивым.

Я смотрел на неё, и где-то в глубине памяти, сквозь годы и миры, всколыхнулось что-то смутное. Серебряный Соболь. Женщина в серебряном костюме из комиксов про Человека-паука. Она то ли охотилась на паука, то ли помогала ему, то ли сначала одно, потом другое — хрен разберёшь. Комиксы про паучка я в прошлой жизни читал куда меньше, чем стоило бы. А теперь, глядя на неё, очень об этом жалел.

— А ты что так вырядилась? — спросил Паладин, и голос у него, как мне показалось, чуть дрогнул.

— Я с вами, мальчики, — спокойно сказала Сейбл, проверяя застёжку на перчатке. — А то пропадёте без меня.

Я услышал это и медленно, очень медленно, с самой ехидной улыбкой, на какую был способен, повернулся к Паладину. Он заметил мою улыбку, и на его лице на мгновение мелькнуло выражение человека, который понял, что вчерашний разговор ещё не закончен.

— А ей, значит, можно в серебре? — мрачно поинтересовался Блейд. — Её любой пастух не за километр, а за три увидит.

— Поверх этого я надену маскхалат, чёрненький, — невозмутимо ответила Сейбл. — В отличие от некоторых, я умею переодеваться без уговоров. Мне доложили, что двое взрослых мужчин четверть часа уговаривали тебя перестать быть маскарадным клоуном.

Блейд открыл было рот, закрыл его и, кажется, впервые на моей памяти не нашёлся, что ответить. Я решил, что ради одного этого момента стоило лететь в Албанию.

— За какие такие заслуги ты решила нам помочь? — спросил Паладин, взяв себя в руки. — Если я не ошибаюсь, сумма контракта не предполагает твоего личного участия.

— Мне просто скучно, — пожала плечами Сейбл. — В последнее время я начала ржаветь, Пол. Сижу в кресле и подписываю бумажки: контракты, отчёты, налоговые декларации. А тут хоть развлекусь за ваш счёт. — Она посмотрела на него, и в её светлых глазах мелькнуло что-то такое, от чего мне снова захотелось тактично выйти покурить. Потом она перевела взгляд на меня, и он сразу похолодел градусов на двадцать. — И, кроме того, мне интересно своими глазами посмотреть, чего стоит сын Николая Кравинова, когда рядом нет отцовских людей и денег.

— Постараюсь вас не разочаровать, мисс Сейбл, — сказал я и наклонил голову.

— Постарайтесь, мистер Кравинов. Разочарований я не прощаю. Так же, как и долгов. — Она снова повернулась к Паладину. — И не спорь, Пол. Я лечу с вами. А теперь прошу на борт.

Она развернулась и пошла к «Гольфстриму», покачивая бёдрами так, что даже Блейд медленно сдвинул вниз свои вечные очки и тихо присвистнул.

— Завидую тебе, Пол, — сказал он.

— Поддерживаю, Эрик, — сказал я. — Не видит человек своего счастья.

— Заткнитесь оба, — сказал Паладин, подхватывая сумку. — И пошли уже.

— Пошли, — согласился я, закидывая на плечо свой «Штайр». — А то ты на своё свидание опоздаешь.

И, пока он не успел ничего ответить, я первым выскочил из ангара и побежал по бетону вслед за серебряным силуэтом, к трапу самолёта, который должен был унести нас туда, где кончаются законы и где прольётся море крови.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Глава 44

— Ну что, мальчики, готовы? — спросила Сейбл, выходя из кабины пилотов. — Скоро наш выход.

И ухмыльнулась так, что мне сразу стало не по себе.

— О чём это она? — не понял Блейд и посмотрел на Паладина.

И тут я вспомнил, что забыл ему рассказать. О том, что покидать самолёт мы будем не по трапу в аэропорту, а с парашютом, прыгая в темноту над албанскими горами. Даже как-то неудобно стало, честное слово, глядя на ничего не понимающего дампира.

— Как это о чём, здоровяк? — опередила Паладина Сейбл, и в её голосе прозвучало неприкрытое удовольствие. — Прыгать будем. С парашютом. Прямо вниз: фьють — минута свободного падения, и ты на земле. А тебе что, не сказали?

Блейда перекосило так, будто ему в лицо плеснули ультрафиолетом.

— Мы так не договаривались, — сказал он очень медленно. — Я об этом слышу первый раз.

Паладин посмотрел на него, потом медленно повернулся ко мне.

— Ты забыл ему сказать?

— Да как-то из головы вылетело, — неуверенно ответил я, глядя, как Блейд накручивает себя всё сильнее: пальцы его вцепились в подлокотники кресла так, что кожа на них жалобно заскрипела. — Не думал, что это для него так важно.

— Похоже, важно, — заметил Паладин.

Я встал и подсел к своему учителю.

— Ты как? — спросил я тихо, чтобы слышал только он. — Не пойму, чего ты так напрягся. Это же всего лишь прыжок.

Блейд зло посмотрел на меня поверх очков.

— Я боюсь высоты, — процедил он. — Особенно когда надо прыгать из самолёта.

— Эм… — Я даже растерялся. — Ты же бессмертный полувампир. Ты охотишься на тварей, от одного вида которых девяносто девять процентов людей обгадились бы от страха. А это всего лишь прыжок.

— Я не бессмертный, — прошипел Блейд. — И высота — одна из немногих вещей, которые меня легко убьют. Уж прости, крыльев у меня нет. А из лепёшки, знаешь ли, не восстанавливаются.

Я смотрел на эту груду мышц, пафоса и высокомерия, которая целый месяц возила меня мордой по гравию, и думал о том, что слабости бывают даже у таких, как он. И совершенно не знал, как на это реагировать — плакать или смеяться.

Сейбл, судя по всему, знала. Она подошла к нашим креслам, присела на подлокотник напротив и посмотрела на Блейда с выражением кошки, которая нашла мышь, и мышь к тому же оказалась ужасно смешной.

— Дневной бродяга, — протянула она. — Гроза кровососов от Бостона до Нового Орлеана. И боится прыгнуть с парашютом. — Она наклонила голову. — Хочешь, я подержу тебя за ручку?

— Женщина, — сказал Блейд, — я тебя предупреждаю.

— О чём? — невинно спросила Сейбл. — Что, если я не замолчу, ты закатишь истерику? Не переживай. У нас стоят автоматы раскрытия, «Сайпрес», новейшая немецкая разработка. Даже если ты от страха потеряешь сознание, запасной купол раскроется сам — метров за двести с небольшим до земли. Тебе останется только приземлиться и не обмочить штаны. — Она встала и хлопнула в ладоши. — Всё, мальчики, шутки кончились. Через сорок минут выброска. Снаряжаемся.

И всё завертелось.

Самолёт начал снижаться — медленно, ровно, кругами, — и я почувствовал, как давит на уши. Сейбл объяснила всё заранее, но одно дело слушать, и совсем другое — чувствовать это. Пилот спускался с крейсерской высоты до трёх с половиной километров: здесь можно было дышать без кислородных масок и не замёрзнуть насмерть в потоке воздуха, как на большой высоте, где стоял мороз под пятьдесят. Потом что-то зашипело, и в салоне стало стремительно холодать — пилот стравливал давление, разгерметизируя кабину. Уши заложило, а изо рта пошёл пар.

Мы надевали снаряжение. Подвесная система, плотно затянутая на бёдрах и груди. Основной парашют за спиной — не круглый армейский купол, как в старых фильмах, а «крыло», прямоугольное и управляемое, на котором можно лететь, а не просто падать. Запасной — на груди. Альтиметр на запястье, очки-маска на глаза. Винтовку пристегнули сбоку, вдоль левого бедра, чтобы не мешала, а тяжёлый рюкзак — к длинному фалу под ногами: после раскрытия его полагалось сбросить, чтобы он повис на верёвке и первым ударился о землю, а не ломал ноги своему хозяину. Блейду Паладин застёгивал ремни сам, молча, проверяя каждую пряжку по два раза. От очков-маски Блейд отказался наотрез, оставив свои вечные чёрные, и стоял не шевелясь — бледный, насколько вообще может побледнеть темнокожий человек, — глядя в одну точку.

А потом самолёт задрожал. Пилот выпустил закрылки и шасси, гася скорость, и «Гольфстрим» пошёл медленно, тяжело, на самой грани сваливания, километрах на двухстах тридцати в час. В кабине тревожно завыла сирена, и корпус затрясся, как старый автобус на разбитой дороге. Блейд при этом звуке дёрнулся всем телом.

— Это нормально, — успокаивающе сказал Паладин. — Он просто медленно летит.

— Самолёты не должны медленно летать, — процедил Блейд. — Они от этого падают.

Мы прошли в хвост, в багажный отсек, куда из салона вела узкая дверь. «Гольфстрим» у Сейбл был непростой: симкарийские инженеры вырезали в полу багажного отсека люк — герметичный, на мощных замках, вроде тех, что ставят на самолёты специального назначения. Прыгун выходил через него вниз и назад: крыло оставалось впереди, двигатели — высоко над головой, и удара о кромку можно было не бояться. Над люком горела красная лампа.

Один из людей Сейбл, седой немец по имени Хорст, повернул рычаги. Люк открылся с тяжёлым шипением, и снизу ворвался рёв. Впрочем, не такой страшный, как я ожидал: перед проёмом выдвинулись металлические щитки-дефлекторы, и за ними в потоке образовалась тихая зона, где ветер не рвал, а только упруго бил в лицо — холодный, влажный. А внизу, в квадрате люка, была темнота — бездонная, с редкими пятнами облаков, сквозь которые далеко-далеко на востоке уже пробивалась бледная полоска рассвета.

Блейд посмотрел в люк — и отступил на шаг.

— Нет, — сказал он.

— Эрик, — сказал Паладин.

— Нет.

— Эрик, это быстро, — сказал я. — Раз — и ты уже внизу.

— Вот именно, — сказал Блейд. — Раз — и я внизу растекаюсь по земле.

— Там приборы, — напомнила Сейбл. — Немецкие. Надёжные.

— Немцы сделали «Гинденбург» и тоже всем рассказывали, какой он безопасный, — отрезал Блейд. — Пока он не превратился в один большой погребальный костёр.

Хорст оскорблённо хмыкнул.

Красная лампа мигнула и сменилась зелёной. Время пошло. Хорст выразительно постучал по часам. Блейд стоял у самого края люка, вцепившись обеими руками в поручень так, что металл под его пальцами начал ощутимо прогибаться.

Паладин вздохнул.

— Прости, друг, — сказал он. И со всей силы пнул Блейда ботинком под зад.

Блейд исчез в люке с таким выражением лица, какое я запомню, наверное, на всю жизнь.

Паладин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не успел: Сейбл, стоявшая у него за спиной, мягко, почти нежно положила ему ладонь между лопаток и толкнула. Он ухнул в квадрат темноты следом за Блейдом.

А Сейбл медленно повернулась ко мне.

— Я сам! — сказал я, вскинув руки. — Сам!

И прыгнул в пропасть.

Мир перевернулся. Рёв, холод, удар воздуха, который подхватил меня, как ладонь великана, — и я полетел. Я падал спиной вниз, раскинув руки, и смотрел вверх, на самолёт, который уходил надо мной огромным тёмным силуэтом на фоне светлеющего неба. Из люка в его брюхе одна за другой выпадали фигурки: первый человек Сейбл, второй, третий. И последней — она. Серебряный силуэт, раскинувший руки так, будто это не она падала к земле, а земля поднималась ей навстречу.

Я перевернулся на живот и почувствовал, как поток подхватывает меня и держит. Это было невероятно. Это было лучше всего, что я когда-либо испытывал в обеих своих жизнях: лучше, чем бег через ночной лес, лучше, чем прыжок через реку, лучше, чем драка. Ветер ревел в ушах, бил в грудь, трепал одежду, но я лежал на нём, как на тугом матрасе: чуть поворачивал ладони — и меня разворачивало, сгибал ноги — и я нырял вниз, раскидывал руки — и тормозил. Моё тело, которое за последние месяцы научилось столькому, мгновенно поняло и это: как держать равновесие, как скользить, как падать. Я засмеялся, и ветер вырвал этот смех у меня изо рта и унёс куда-то в сторону.

А чуть ниже, метрах в пятидесяти, кувыркался Блейд.

Он вертелся, как брошенная в воду монетка, — через голову, через бок, снова через голову, — раскидывая руки и ноги так, будто пытался ухватиться за воздух. Рот у него был распахнут, глаза вытаращены, и он орал. Из-за ветра слышно ничего не было, но, глядя на его лицо, я догадывался, что нормальных слов в этом крике нет. Только мат. Многоэтажный, многоязычный и очень искренний.

Я прижал руки к телу, вытянулся, клюнул головой вниз и пошёл к нему, как стрела. И тут с лица Блейда слетели очки. Как они вообще держались до сих пор под таким потоком, я понятия не имел, но теперь они сорвались и, кувыркаясь, полетели прямо на меня. Мир послушно замедлился, и я поймал их — легко, двумя пальцами, будто они медленно плыли в киселе, — и сунул в нагрудный карман. На земле отдам, подумал я. Вот он обрадуется.

Паладин оказался рядом с Блейдом раньше меня. Он подлетел сбоку, плавно, профессионально, ухватил его за ремень подвесной системы, развернул животом к земле и заставил раскинуть руки — ладони, локти, колени, — показывая, как надо. Через пару секунд Блейд перестал вертеться. Он лежал в потоке, распластавшись, как морская звезда, и смотрел на Паладина с выражением человека, который одновременно бесконечно ему благодарен и мечтает его убить. Паладин показал ему большой палец, потом постучал по своему альтиметру и изобразил рукой рывок за кольцо.

И тут я увидел землю.

Небо на востоке, за зубчатой стеной гор, разгоралось розовым и золотым. Первые лучи солнца ещё не коснулись долин, но уже зажгли вершины. Проклятые горы. Они вставали внизу — огромные, острые, серые, будто кто-то выломал их из костей самой земли и воткнул в небо. Снег на вершинах вспыхивал розовым, одна вершина за другой, словно кто-то зажигал свечи. Ущелья были залиты туманом — густым, белым, похожим на молоко, налитое в каменные чаши. Из тумана поднимались склоны, поросшие буковыми лесами — медными, рыжими и бурыми, голыми на самом верху. Где-то в глубине долины блеснула река. На склонах виднелись крошечные каменные башни и домики, сбившиеся в кучки, и рассыпанные повсюду серые бетонные грибы — бункеры, которые старый диктатор понастроил на каждом холме, ожидая вторжения, так и не случившегося. А далеко на западе, за последней грядой, серебрилась узкая полоска моря.

Я лежал в потоке, покачиваясь на нём, как на волне, смотрел на всё это, и мне было так хорошо, что хотелось кричать.

И только одна мысль колола где-то внутри, тихо и печально. Я не умел летать. Всё это — свобода, ветер, высота — было у меня взаймы, меньше чем на минуту, от люка до кольца. Сам я не взлечу никогда. А как бы хотелось.

Альтиметр на запястье показал тысячу двести. Я выдернул вытяжной парашют, и над головой с хлопком и рывком развернулось крыло, а мир из рёва превратился в тишину, в которой было слышно только, как поёт ветер в стропах. Где-то внизу и чуть в стороне один за другим раскрывались купола. Я пересчитал их. Семь. Все.

И над долиной, далеко разносясь в утренней тишине, звучал отчётливый, очень выразительный голос Блейда, который наконец обрёл возможность высказаться.

***

Приземлились мы на высокогорном лугу у полуразвалившейся пастушьей хижины. Я сел мягко, на ноги, пробежав пару шагов по мокрой траве. Паладин — так же. Сейбл и её люди — будто делали это каждый день; а может, так оно и было. А Блейд приземлился в куст. Колючий. На спину.

Когда мы его оттуда вытащили, он молча отстегнул подвесную систему, свернул купол и отошёл к скалам, не сказав никому ни слова. Он дулся. Это было настолько очевидно и так по-детски, что мне стоило огромных усилий не рассмеяться.

Я подошёл к нему и протянул очки.

— Держи. Ты потерял.

Блейд посмотрел на очки, потом на меня. Долго о чём-то думал. Потом взял их, надел и отвернулся.

— Спасибо, — сказал он наконец, очень тихо, не оборачиваясь.

— Не за что, — сказал я. — Кстати, у тебя неплохо получилось. Красиво кувыркался. Прямо фигурное летание.

— Пацан, — сказал Блейд, всё так же не оборачиваясь, — ещё слово — и я забуду, что ты не вампир, и отрежу тебе язык.

На лугу нас уже ждал проводник — сухой, жилистый старик лет шестидесяти, с белыми усами, в белой войлочной шапочке и с древней винтовкой на плече. Сейбл нашла его через свою разведку, и, по её словам, лучшего проводника для этой работы было не найти: двенадцать лет назад люди Гаши убили его брата, и всё это время у его семьи не хватало ни людей, ни оружия, чтобы взять за него кровь. Он посмотрел на нас — на оружие, на форму, на Блейда — без всякого удивления и сказал что-то по-албански. Сейбл перевела:

— Он говорит, что ждал двенадцать лет. Ещё один день подождёт.

Мы шли через горы весь день. Узкими тропами, по которым ходили, наверное, ещё римляне, по каменистым осыпям, через буковые леса, где под ногами шуршала медная листва, через ледяные ручьи, мимо брошенных бетонных бункеров, в которых теперь жили только овцы и ветер. Я шёл легко, с удовольствием, вдыхая этот воздух — чистый, холодный, пахнущий хвоей, снегом и дымом далёких очагов. Блейд шагал молча, сразу за проводником, и продолжал дуться. Паладин и Сейбл шли рядом и о чём-то негромко разговаривали, и пару раз я видел, как она смеётся — коротко, тихо, будто сама себе удивляясь. Ну-ну, подумал я.

Деревня Гаши лежала в самом конце долины, у подножия перевала, и вышли мы к ней, когда уже стемнело. Залегли на гребне, в зарослях можжевельника, и Сейбл протянула мне бинокль, хотя мне он был ни к чему.

Это была не деревня, а крепость. Десятка три каменных домов под тяжёлыми крышами из сланцевых плит, сбившихся на склоне, а над ними — три высокие башни, кулы, как называл их проводник: квадратные, в три-четыре этажа, с узкими окнами-бойницами и стенами в метр толщиной. Внизу, у моста через реку, торчал бетонный бункер, и в его амбразуре тлел огонёк сигареты. В окнах башен горел свет. Где-то лаяли собаки — огромные, лохматые горские псы, способные порвать волка.

— Сорок три мужчины с оружием, — сказала Сейбл, сверяясь с листком. — Плюс-минус. Охрана Бекима, его кузены, племянники, их люди. Пулемёт в бункере у моста, ещё один — на главной башне. Беким, по нашим данным, сидит здесь с прошлой недели. Как только Агим перестал выходить на связь, он сбежал из Лондона и спрятался там, где, как ему кажется, до него никто не доберётся. — Она опустила листок. — Варианты?

— Сейчас придумаем что-нибудь хитрое, — сказал Паладин. — Отвлекающий манёвр. Две группы. Снайперы на…

— Входим, — сказал Блейд. — Убиваем. Уходим.

Наступила пауза.

— Мне нравится, — сказал Паладин.

— Гениально, — согласился я.

Сейбл посмотрела на нас троих, вздохнула и убрала листок в карман.

— Мужчины, — сказала она. — Ладно. Но бункер и пулемёты — по моей команде. И никакой самодеятельности в эфире.

— И ещё, — сказал я. — В дома без нужды не входим. Женщин и детей не трогаем.

Сейбл посмотрела на меня долгим, непроницаемым взглядом.

— Как скажешь, — сказала она наконец. — Это твоя война.

***

Ровно в полночь Хорст снял часового в бункере. Он лежал на скале над мостом со снайперской винтовкой. Огонёк сигареты в амбразуре погас, и одновременно с ним на главной башне ткнулся лицом в мешки с песком второй пулемётчик — его достал второй снайпер Сейбл. Два хлопка, глухих, почти неслышных из-за глушителей. Собаки внизу подняли головы.

— Пошли, — сказала Сейбл в рацию.

Шлем я снял: он только глушил звуки и мешал. А балаклаву оставил. Пусть видят только глаза. Сегодня я хотел, чтобы их запомнили.

Мы с Блейдом вошли в деревню сверху, со стороны перевала. Сейбл с третьим своим бойцом и проводником — снизу, от моста. Паладин держал дорогу — единственную, по которой отсюда можно было уйти и по которой могло быстро подойти подкрепление. Нет, наверняка здесь были и какие-то тайные тропы, но воспользоваться ими враги просто не успели бы.

Собаки встретили нас у первого дома. Три огромных пса выскочили из-за ограды с рёвом, от которого у любого человека подкосились бы ноги, — и остановились в трёх шагах от меня. Я посмотрел на них. Псы прижали уши, попятились, поджав хвосты, а потом развернулись и кинулись прочь, в темноту, скуля, как щенки.

Блейд покосился на меня.

— Удобно, — сказал он. — Но я тоже так могу. Не зазнавайся.

А потом деревня проснулась.

Из окна ближайшей кулы ударила очередь: кто-то услышал собак и выглянул. Пули зацокали по камням у моих ног, высекая искры. Я ушёл за угол, выдохнул, а потом взбежал прямо по стене соседнего дома — два шага вверх по камню, толчок — и оказался на его крыше. Оттуда до окна на третьем этаже кулы было метра четыре. Окно было узким, но не настолько, чтобы я в него не протиснулся. Я прыгнул, вцепился пальцами в каменный край, подтянулся и одним движением ввалился внутрь.

Внутри было трое. Тот, что стрелял, ещё стоял у окна с автоматом в руках, и я сломал ему шею раньше, чем он успел обернуться: под ладонями сухо хрустнуло, и он осел. Второй вскинул пистолет — я ушёл с линии огня вбок, пуля выбила из стены каменную крошку, а «Зиг» в моей левой руке дважды кашлянул ему в грудь. Третий бросился на меня с ножом. Я перехватил его запястье, вывернул и вогнал нож ему же в живот, по самую рукоять, а потом оттолкнул его от себя, и он сполз по стене, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Жёлтые глаза, светящиеся в прорезях балаклавы, — вот что он увидел последним.

На лестнице загрохотали шаги. Двое бежали снизу, с фонарями. Я выдернул из перевязи на груди два ножа-«рыбки» и метнул их в темноту — один, второй, — и шаги оборвались, а фонари покатились вниз по ступеням, бросая на стены пляшущие тени.

— Первая башня чиста, — сказал я в рацию.

— Принято, — отозвалась Сейбл. — Внизу у меня шестеро. Двое бегут к мосту.

— Вижу, — спокойно сказал Паладин. — Уже не бегут.

Снаружи грохотало. Стреляли отовсюду: из окон, из-за оград, из-за поленниц. Где-то занялся сарай — то ли от трассера, то ли от опрокинутой керосинки, — и огонь заплясал по стенам, бросая на улицы рыжие отсветы. Деревня, которая веками жила по законам кровной мести, умела воевать. Мужчины выскакивали из домов с автоматами, на ходу натягивая куртки, и рассыпались по позициям так, как их учили отцы и деды. Только вот их отцы и деды никогда не воевали с теми, кто пришёл к ним этой ночью.

Я спустился вниз, вышел на узкую улицу и не спеша пошёл по ней, держа «Штайр» у плеча и поворачиваясь вместе со стволом. Тень за поленницей — короткая очередь, и тень складывается пополам. Вспышка выстрела из окна — две пули в окно, и вспышка гаснет. Двое перебегают за оградой — одного снимает «Штайр», второго нож, брошенный левой рукой почти не глядя, в горло: он схватился за рукоять, захрипел, и между пальцами у него хлынуло чёрное. Магазин пуст — я выщелкнул его и вставил новый одним движением, не сбавляя шага, и где-то в глубине души Джон Уик, которого здесь ещё не сняли, мне аплодировал. Кто-то выскочил из двери прямо передо мной, почти в упор, с обрезом, — я ударил его прикладом в лицо, туда, где у человека тонкая кость, и он рухнул, а обрез выстрелил в небо.

И тут в рации раздался голос Сейбл — не крик боли, а изумлённый выдох, будто она увидела что-то, во что не могла поверить.

Я выглянул из-за угла и увидел Блейда.

Он стоял посреди небольшой площади у старого колодца, и вокруг него было человек десять. Они высыпали из самой большой кулы, видимо решив, что одиночку проще взять числом, и, будь на его месте кто угодно другой, они были бы правы. Блейд убрал пистолеты в кобуры. Медленно, будто нехотя. А потом вынул меч.

Это была не драка и даже не бой. Это была резня — быстрая, страшная, почти красивая в своей жуткой точности. Меч двигался так, что даже я в своём замедленном мире едва успевал за ним следить: короткие удары, развороты, углы, ни одного лишнего движения — всё то, что я пока только пытался повторить, но в десять раз быстрее, в десять раз жёстче и без малейшей жалости. Первый лишился руки вместе с автоматом. Второй — головы, и она покатилась к колодцу, подпрыгивая на камнях. Третьего Блейд разрубил наискосок, от плеча до бедра, одним ударом, и кровь хлестнула на камни, чёрная в свете горящего сарая. Четвёртый выстрелил в него в упор — Блейд ушёл с линии огня, будто заранее знал, куда полетит пуля, и обратным движением снёс стрелку половину черепа. Они стреляли, кричали, пытались бежать, а он двигался между ними, как смерть, у которой наконец-то появилось свободное время. И скалился, выпустив клыки, и в отсветах пожара его лицо было лицом не человека, а чего-то очень древнего и очень голодного. Этот нехороший человек уже где-то скинул шлем и балаклаву, и на лице у него снова красовались его вечные очки. Вот же пафосный чертяка, восхитился я. Да ещё и пиздец какой быстрый.

Через двадцать секунд на площади у колодца на ногах не осталось никого, кроме него.

Сейбл стояла на краю площади, опустив винтовку, и смотрела на Блейда широко раскрытыми глазами. Впервые с тех пор, как я её знал, на её лице не было насмешки. Только чистый, ничем не прикрытый ужас пополам с восхищением.

— Пол, — сказала она в рацию, и голос у неё дрогнул. — Пол, что это за монстр? Нет, по работе я о нём, конечно, слышала, но это превзошло все мои ожидания.

— Это Эрик, — отозвался Паладин с дороги. — Видно, перенервничал, когда прыгал с самолёта. Надо же было на ком-то сорваться, чтобы успокоиться.

Сейбл перевела взгляд на меня. В этот момент я как раз прыгнул с земли на крышу двухэтажного дома — с места, без разбега, — чтобы достать пулемётчика, о котором не знала её разведка. Он засел за мешками с песком на верхней площадке второй кулы и уже разворачивал ствол в сторону площади. Сейбл это увидела. Пулемётчик тоже — он успел повернуть пулемёт ко мне, но я уже был рядом, и пулемёт полетел вниз вместе с пулемётчиком.

— А это? — тихо спросила Сейбл в рацию.

— А это мой босс, — сказал Паладин, и даже сквозь треск помех я услышал, что он улыбается.

Бой закончился через двенадцать минут после того, как Хорст снял первого часового. Почти полсотни вооружённых мужчин больше никогда не поднимут оружия. Те, кто бросил автоматы и поднял руки, — таких набралось человек семь, в основном старики и совсем молодые, — сидели на земле у стены, стянутые пластиковыми хомутами, под присмотром людей Сейбл. Из домов доносился плач — женский и детский. Заходить туда мы и не собирались.

А Беким Гаши прятался в подвале главной кулы.

Я спустился туда один. Двое охранников ждали у двери с автоматами и умерли, так и не поняв, откуда я взялся. Дверь была заперта изнутри. Я выбил её ногой.

Подвал был сырым и низким, и от него несло страхом. У дальней стены, за бочками, на корточках сидел человек — высокий, грузный, лет сорока пяти, в свитере и домашних тапочках. В руке у него был пистолет, и рука дрожала так, что ствол прыгал из стороны в сторону. Я помнил это лицо по фотографиям, которые принёс Паладин. Беким Гаши, сын Скендера, брат Дритона, человек, который поклялся на могиле отца убить меня.

Он увидел меня — мои глаза, светящиеся в темноте подвала, — и пистолет выпал у него из пальцев.

Я стянул балаклаву. Пусть видит, кого искал.

— Нет, — сказал он по-английски. — Нет, нет, нет…

Я подошёл и присел перед ним на корточки, так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Здравствуй, Беким, — сказал я. — Ты меня искал. Вот, я пришёл.

Он заплакал. Взрослый грузный мужчина, глава клана, всю жизнь проживший по законам крови, плакал, как ребёнок, размазывая по лицу слёзы и сопли.

— Прости, — бормотал он. — Прости меня. Это не я… Это отец… Это Канон… Я не хотел, они заставили… Дритон был дурак, я говорил ему… Я всё отдам. Всё, что хочешь. Деньги… У меня есть деньги…

— Вот с этого и начнём, — сказал я.

Он рассказал всё — быстро, сбивчиво, захлёбываясь словами. Сейф был здесь же, в подвале, за бочкой с вином, и в нём, кроме пачек долларов, немецких марок и золотых слитков, лежала толстая записная книжка в кожаной обложке. Беким, всхлипывая, объяснял, что в ней. Контрабандное топливо, которое клан с весны гнал через горы в Черногорию в обход санкций. Сигареты. Оружие для Боснии. Деньги, которые ему переводили из Лондона, Детройта и Нью-Йорка. И счета — безымянные, номерные, в Цюрихе, в Вадуце, на Кипре, — с кодами и паролями, которые знал только он.

Я листал записную книжку и чувствовал, как хомяк в моей душе сначала тихо попискивает, потом поёт, а потом падает в обморок от радости. Не так много, как хотелось бы: клан тратил деньги так же быстро, как зарабатывал, — на оружие, на взятки, на войну. Но пару десятков миллионов долларов эти счета и этот сейф мне принесут точно.

— Всё, — прошептал Беким, глядя на меня снизу вверх мокрыми, красными, полными надежды глазами. — Это всё. Клянусь. Я всё отдал. Теперь ты меня отпустишь? Я уеду. В Америку, в Австралию, куда скажешь. Я никогда больше…

— У тебя есть Канон, Беким, — тихо сказал я. — Ты всю жизнь жил по нему. Кровь за кровь. Помнишь?

Он замер.

— Я просто перелистнул его на последнюю страницу, — сказал я.

И вогнал отцовский охотничий нож ему в глаз, по рукоять, так, чтобы лезвие достало до мозга. Он дёрнулся один раз, захрипел и обмяк, привалившись к бочке и сбив плечом деревянный кран, и красное вино тонкой струйкой потекло на каменный пол, смешиваясь с кровью.

Я выдернул нож, вытер его о свитер Бекима и встал.

Так закончилась история семьи Гаши.

***

Когда я поднялся наверх, начинало светать. Над перевалом снова розовели вершины, и в утреннем воздухе пахло порохом, кровью и дымом догорающих сараев.

Перед рассветом женщины сами начали выходить из домов — то ли искать своих, то ли потому, что сидеть взаперти и слушать тишину было страшнее любых выстрелов, — и люди Сейбл собрали их во дворе главной кулы. Там же сидели и те, кто сдался: семеро связанных мужчин — старики с белыми усами и мальчишки. А чуть в стороне, у стены, сбившись в кучу, стояли женщины в тёмных платках, прижимавшие к себе детей. Человек тридцать. Никто не плакал, не кричал и не молил. Они просто смотрели на нас. Молча. И в этом молчании было больше, чем в любых проклятиях.

Сейбл подошла ко мне, вытирая с лица копоть. Блейд стоял у колодца и чистил меч. Паладин молча курил, глядя куда-то в сторону гор.

— Что будем с ними делать? — спросил я.

Сейбл посмотрела на людей у стены долгим, холодным, оценивающим взглядом.

— Не жалей их, — негромко сказала она, чтобы слышал только я. — Поверь мне, Сергей, они все в этом бизнесе. Все до единого. Старики знали, на чём держится их богатство. Женщины знали, откуда деньги, на которые они покупают золото. Мальчишки уже носят оружие, а те, что помладше, возьмут его через пару лет. Они сами выбрали этот путь. — Она помолчала. — На твоём месте я бы закончила с ними сама. Но это решать тебе.

Я смотрел на неё и не верил своим ушам. Хотя нет — верил. Это говорила не жестокость. Это говорила женщина, которая в восемь лет видела, как убивают её мать, и с тех пор знала, чем кончаются такие истории.

— Ты предлагаешь убить детей, — медленно сказал я, — чтобы через десять лет их не пришлось убивать?

— Я предлагаю тебе не оставлять за спиной войну, — ответила она, не отводя взгляда. — Я видела, что вырастает из таких мальчиков. Я охочусь на них всю свою жизнь.

— Мой отец сказал бы то же самое.

— Твой отец, — сказала Сейбл, и в её голосе на мгновение блеснула та самая сталь, что и в посольстве, когда прозвучала моя фамилия, — не стал бы спрашивать.

— Именно поэтому я и спрашиваю, — сказал я.

Она промолчала. Потом добавила, уже ровнее:

— И подумай вот о чём. Клан Гаши больше не может себя защитить. У них много кровников в этих горах — людей, у которых Гаши за последние полвека убили отцов, братьев и сыновей. Наш проводник — один из них. Очень скоро они узнают, что клан ослаб, и придут сюда. И участь этих людей будет незавидной. Гораздо хуже, чем то, что можешь предложить им ты.

Я молчал. Я смотрел на людей у стены, на женщин в тёмных платках и детей, которые прятали лица в их юбках. И на одного мальчишку лет двенадцати, который лица не прятал. Он стоял, вцепившись в руку матери, и смотрел на меня. Прямо в глаза. И во взгляде у него было столько ненависти — чистой, взрослой, бездонной, — сколько я не видел даже у Бекима. Он смотрел на меня и запоминал. Моё лицо, мой рост, мою форму, мои жёлтые глаза.

Через десять лет он придёт за мной, подумал я. Возьмёт автомат, который ему оставит дед, и придёт. Кровь не кончается, сказал Агим у таксофона. Может быть, он был прав.

А где-то в глубине моей головы ровным холодным голосом говорил отец. Ты проявляешь слабость, Сергей. Охотник не оставляет за спиной раненого зверя. Зверь вырастет, наберётся сил и придёт за тобой. Закончи то, что начал.

А рядом, тише, но куда отчётливее, звучал другой голос — мамин. Будь сильным, но оставайся человеком. И эти слова почему-то вызвали у меня горькую усмешку. Ведь если подумать, убить их сейчас самому — это и было бы милосердием. Кровники не станут заканчивать их век быстро.

Я посмотрел на свои руки. На отцовский нож на поясе, на котором ещё не высохла кровь Бекима. Этой ночью я убил больше людей, чем за все предыдущие месяцы, вместе взятые. Я убивал быстро, умело, без сожаления, и мне не было страшно. Но если сейчас я сделаю то, о чём говорит Сейбл, — если убью этих женщин, этих стариков и этого мальчишку, пусть даже из милосердия, — то в этих горах сегодня не станет не только клана Гаши. Не станет и Сергея. Останется только Кравинов.

Может быть, это было малодушие. Отец, наверное, назвал бы это именно так. Может быть, через десять лет я пожалею об этом решении — если этот мальчишка выживет и придёт за мной. Пусть приходит. Я буду ждать.

— Уходим, — сказал я.

Сейбл посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и, к моему удивлению, ничего не сказала. Только чуть заметно кивнула, будто что-то для себя отметила, и повернулась к своим людям, отдавая короткие команды. Блейд убрал меч в ножны и пошёл к тропе, не оглядываясь. Паладин бросил окурок, раздавил его ботинком и подошёл ко мне.

— Правильно, — тихо сказал он, так, чтобы не слышала Сейбл.

— Не знаю, — сказал я. — Может быть.

— Правильно, — повторил он и хлопнул меня по плечу. — Ты дал им шанс. А к чему он приведёт, одному дьяволу известно.

Мы уходили по той же тропе, по которой пришли, — вверх, к перевалу, — и солнце поднималось над Проклятыми горами, заливая долину золотом. Внизу, в деревне, догорали сараи. Старый проводник шёл впереди, и лицо его было спокойным и пустым — лицом человека, который двенадцать лет ждал и наконец дождался. И я был уверен: как только он доведёт нас до места, он вернётся сюда — и наверняка не один, — чтобы довершить свою месть.

Я оглянулся только один раз, у самого гребня. Внизу, у стены главной кулы, всё ещё стояли люди. И мальчишка всё ещё смотрел нам вслед.

******

Спасибо, что читаете! Не забывайте ставить лайки, писать комментарии и подписываться, автору это приятно и очень важно. Так же я запустил бусти(+4 главы), ссылка в профиле и в примечаниях автора.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге