Империя Грифона - 9

Глава 1

Лора, всё это время сидевшая неподвижно, как статуя, подняла голову. Её глаза, тёмные и глубокие, встретились с глазами Огонька. В них не было ни стыда, ни вызова. Только бесконечная, вселенская усталость и тень неохотного уважения к тому, кто только что переиграл их на их же поле.

— Довольно, — произнесла она, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Вы здесь не для того, чтобы обсуждать мои отношения с Николасом. Где Амберто?

В гостиной повисла тишина. После всего, что было сказано — после взаимных обвинений, после раскрытия тайн, после того, как Огонёк безжалостно обнажил то, что Николас и Лора скрывали десятилетиями, — этот вопрос вернул их к реальности. Хельм переглянулся с Огоньком.

— Амберто в Бездне, — произнёс он. — Он шагнул во Врата Древних. Добровольно. Мы пришли сюда, потому что нам нужна помощь. Мы не знаем, как его вернуть.

Николас вздрогнул и резко повернулся к нему. Его лицо, только что бывшее усталым и почти сломленным, мгновенно застыло, превратившись в восковую маску. Лора, всегда сохранявшая спокойствие, внезапно подалась вперёд, и её глаза расширились. Впервые за всё время, что Хельм её знал, на этом бесстрастном, покрытом шрамами лице отразилась эмоция. Страх.

— В Бездне? — прошептал Николас. — Он мёртв?

— Нет. Он жив. Он вошёл туда живым.

— Врата... — прошептала Лора. Её голос, хриплый и надтреснутый, прозвучал как скрежет металла. — Вы нашли Врата Древних? Где?

— В подземном комплексе, — ответил Хельм. — В Степях. Там, где был Пепельный Город.

Николас поднял голову. Его лицо, только что бывшее бледным, теперь нахмурилось, и на нём отразилось недоумение, смешанное с гневом.

— В Степях? — переспросил он. — Что вы вообще забыли в Степях? Что вы делали за Перевалом, когда орда шла на Империю?

Хельм вздохнул. Он ожидал этого вопроса.

— Мы были в плену у орков. И прежде чем ты спросишь, как мы туда попали, я отвечу сразу: мы бежали из Альтандии через подгорный проход, пересекли границу и оказались в Степи. А в Альтандию мы пришли в попытке избавить Амберто от того, что с твоего одобрения, отец, ему вкололи. Его дар стал нестабилен. Он чуть не разрушил реальность.

— Что за бред? — перебил его Николас. — Даже Император не смог бы разрушить мир.

Хельм замер. В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивает фитиль в масляной лампе.

— Что? — переспросил он. — Что ты сказал?

Николас посмотрел на него — и вдруг усмехнулся. Это была странная, горькая усмешка, в которой не было ни радости, ни злорадства. Только усталость.

— Я сказал, что даже Император не смог бы разрушить мир. Ты ведь не думал, что твой брат — единственный в своём роде?

Хельм открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Слова застряли в горле, и он не мог выдавить ни звука.

— Император, — прошептал он наконец. — Ты хочешь сказать, что Император...

— Тоже Разрушитель, — кивнул Николас. — Самый старый. Самый сильный. Лорд Эдриан рассказал мне об этом, когда убеждал согласиться на предложение Императора. Он сказал: «Тот, кто предлагает вам эксперимент над сыном, сам прошёл через такой же. Он знает, что делает. И он знает, что это работает. Лишь не знает, как это точно повторить». Я не знаю подробностей. Но я знаю, что Император владеет этой силой уже несколько столетий. И всё это время он знает правду о Слепце.

Он помолчал и добавил:

— Тюрьма существовала задолго до него. Он всего лишь хранит эту тайну. И он боится. Он выбрал стабильность. Освобождение Слепца вызовет великие потрясения. Вся Империя может рухнуть. Император считает, что мир не готов к пришествию бога Справедливости. И поэтому он не только ничего не делает, но и не позволяет что-либо делать другим.

— А ты считаешь иначе, — произнёс Хельм.

— Да. Я считаю, что это того стоит. Лучше мир, сотрясённый до основания, но имеющий будущее, чем мир, который гниёт заживо. Император выбрал покой. Я выбрал борьбу.

Он помолчал и вернулся к тому, с чего начал:

— Врата Древних. Они ещё работают?

— Разрушены, — ответил Огонёк.

Николас медленно покачал головой.

— Плохо. Очень плохо. Никто сейчас ничего не понимает в межмировых порталах. Даже эльфы, которые когда-то привели людей и дварфов в этот мир, не могут повторить такую магию.

Он задумался. Хельм начал размышлять вслух.

— Амберто смог призвать демона. Целенаправленно. Он не учился демонолгии — но у него получилось. Демоны не сильно отличаются от иных существ, населяющих миры. Возможно, опытный демонолог смог бы...

— Демонологи, — скривился Николас, и в его голосе прозвучала горечь. — Ты говоришь о тех, которую Империя веками сжигала на кострах. О тех, чьи книги Инквизиция изымала и запирала в своих архивах. Ты хочешь найти демонолога, который согласится помочь нам открыть проход в Бездну?

— Тебе ли говорит о запретной магии, после всех твоих откровений! — вспылил Хельм.

— О нет, запретная магия запретной магии рознь. Поднятые трупы могут попробовать сожрать некроманта, максимум, опустошить пару деревень, да и то, одиночного зомби толпа крестьян с вилами забьёт, — покачал головой паладин.

— И сколько крестьян нужно, чтобы упокоить лича? Или древнего вампира? — зло поинтересовался друид.

— И лич, и вампир, как ни странно, остаются людьми. Пусть не физически, но по своему восприятию мира. С понятными людям желаниями: питаться чужой жизненной энергией, обезопасить себя. Жить и наслаждаться жизнью. Ты бы удивился, если бы узнал, сколько таких, как Лора, ходит среди людей, — вздохнул Николас. — И все они на учёте, все сотрудничают с Империей. Потому что им не нужны проблемы.

— А вот демоны... — продолжила за него Лора. — Демоны не просто хотят власти. Они хотят присоединить тот мир, куда попадают, к Бездне.

— Да не собираемся мы призывать никакого демона! — рявкнул Огонёк. — Призовём Амберто. Или отправимся за ним. Кому как не демонологу знать, вообще возможно ли это.

Николас умолк и долго смотрел почему-то на сына, а не на инквизитора, а потом медленно кивнул.

— Хорошо, — произнёс он. — Это хоть какой-то план.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— А вы времени зря не теряли. Офидос, — произнёс он, загибая палец. — Галлиполь. Альтандия. Степи. Вы за один год увидели столько, сколько иной сын Золотого Дома за всю жизнь не увидит. Многие вообще дальше своей долины не путешествуют, а вы... Не удивлюсь, если выяснится, что и Мор — ваших рук дело.

Он усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.

— Мор — это же не вы?

Хельм переглянулся с Огоньком. Воин стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. Никто из них не произнёс ни слова — но это молчание было громче любого признания.

Усмешка сползла с лица Николаса. Шутка, брошенная в воздух, обернулась правдой — чудовищной, немыслимой правдой, которая не укладывалась в голове. Он смотрел на них, и его глаза медленно пустели.

— Вы... — прошептал он.

Он не закончил. Просто закрыл глаза и тяжело опустился на стул. Его плечи поникли. Впервые за всё время, что Хельм знал своего отца, на его лице не было ни гнева, ни холода, ни решимости. Только растерянность. Опустошение.

— Мы думали, что сможем исправить мир, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо. — Мы думали, что если освободим Слепца, то всё встанет на свои места. Но теперь...

В комнате воцарилось молчание.

— Мы все виноваты, — добавил он. — Все мы. Я, лорд Эдриан, Император. Мы сами создали нечто, самим своим присутствием разрушающее нити судеб. Сама удача сходит с ума рядом с ним. То, что было маловероятно, — случается. То, что было невозможно, — происходит. Мы решили подёргать судьбу за усы, а теперь удивляемся, что все в шрамах.

Огонёк, всё это время молча стоявший у дверного косяка, склонил голову и едва слышно пробормотал себе под нос:

— Удача сходит с ума? Знал бы ты, что Амберто делал с этой Удачей в Альтандии...

Николас, ничего не заметивший, поднял голову и посмотрел на Хельма. В его глазах стояла такая боль, какой Хельм никогда не видел раньше.

— Слепец всемогущий, — выдохнул он. — Вас нельзя оставлять без присмотра. Вы как слепая стихия, что крушит всё на пути.

Он поднялся со стула и подошёл к окну. За мутным стеклом, в сгущающихся сумерках, ветер гонял по двору сухие листья. Беженцы, ещё недавно ошеломлённые внезапной дуэлью, теперь сидели у костров, укутавшись в одеяла. Его жена приказала вынести чан с супом и самолично следила, чтобы всем досталось поровну. На миг его охватило острое чувство стыда. Он искренне хотел бы отдать этой женщине всего себя. Но не мог. Возможно, этот инквизитор был прав — ему было чему поучиться у этой несгибаемой женщины. И возможно, если бы в мире руководили такие, как она, а не такие как он, Слепец до сих пор был бы с ними. Но сейчас не было времени на подобные мысли. Мир такой, какой он есть. Война на пороге, а его младший сын и ключевой фрагмент всех их планов — сейчас в Бездне.

— Вы правильно поступили, что обратились ко мне, — произнёс он наконец, поворачиваясь к Хельму. — Я сейчас нужен здесь, на фронте. Но есть человек, который может сделать для вас больше, чем кто-либо другой в этой долине.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и достал лист плотной бумаги, чернильницу и перо.

— Фелиция Таврос. Ты должен её помнить. Она нянчила тебя и Амберто, когда вы были детьми. Вы называли её «бабушка Фелиция». Она — старейший матриарх Золотого Дома Быка. Не глава — официально Дом Быка возглавляет её племянник, — но он не принимает ни одного решения без её одобрения. Она не в курсе заговора. Она ничего не знает ни о Слепце, ни о тюрьме, ни об истинной природе дара Амберто. Но она знает людей. У неё есть связи — такие, о которых я могу только мечтать. И она любила вас как родных. Если ты придёшь к ней и скажешь, что Амберто в опасности, она не будет задавать лишних вопросов. Она просто поможет.

Он обмакнул перо в чернила и начал писать — быстро, размашисто, почти не глядя на бумагу. Через минуту он закончил, сложил письмо вдвое и запечатал личной печатью — серебряный сокол на лазоревом поле.

— Передашь ей это. Здесь кратко — только самое необходимое. Остальное расскажешь сам.

Хельм взял письмо. Пальцы его дрожали. Он вспомнил старую женщину, сидящую у камина, её мягкий голос и запах лаванды. Она действительно нянчила их — сначала его, потом помогала матери с братом, — когда отец уезжал в бесконечные походы, а мать разрывалась между делами поместья. Она рассказывала им сказки. Учила их читать. Она была рядом, когда Хельм впервые использовал свой дар — в пять лет он неудачно погладил кошку, нечаянно выплеснув запас магической силы. Бедное животное, её шерсть отросла настолько, что она не могла ходить, похожая на шарик из шерсти. Фелиция просто сказала: «Ничего, малыш, мы всё исправим». И взялась за ножницы. Он не вспоминал о ней много лет. И теперь, при мысли о ней, внутри что-то болезненно сжалось.

— Спасибо, — тихо произнёс он.

Николас кивнул и повернулся к Лоре.

— Элория. Ты присмотришь за этими двумя. С этого момента ты отвечаешь за то, чтобы они невредимыми добрались до дома Фелиции и не устроили по пути новое Великое Безумие или, чего доброго, не уронили луну на чью-нибудь голову.

Лора склонила голову.

— Я присмотрю. Обещаю.

Николас взял с вешалки дорожный плащ и двинулся к выходу.

— Я отбываю в военный лагерь. Нужно решить проблему с этими демоновыми орками.

Он уже стоял в дверях, когда Хельм, повинуясь внезапному порыву, приоткрыл рот.

— Отец, подожди! Ты должен знать. Там, в орде... это не просто набег. У них есть...

— У них есть свои шаманы, — перебил его Огонёк, выступая вперёд. — И они нашли что-то. Какой-то древний артефакт, усиливающий их.

Николас перевёл взгляд с Огонька на Хельма. Его глаза, льдисто-голубые, сузились. Он явно почувствовал, что ему недоговаривают, но времени не было.

— Артефакт, — повторил он. — Мы так и думали. Иначе даже Фениксу не хватило бы сил разрушить Северный Бастион. Проклятые древние, до сих пор от них одни проблемы. То демоны, то проклятия, то болезни... — Он осёкся, бросил на Хельма последний, долгий взгляд и вышел. Его шаги, тяжёлые и гулкие, затихли в конце коридора.

Хельм резко развернулся к Огоньку. Его глаза горели яростью пополам с отчаянием. Прежде чем он успел заговорить, Огонёк едва заметно качнул головой и кивнул в сторону выхода — позже, не здесь.

— Нам нужно придти в себя после долгой дороги, — произнёс Хельм, поворачиваясь к Лоре. — Помыться, нормально поесть, просушить и заново собрать вещи. Мы выдвинемся к Фелиции завтра, на рассвете.

— Хорошо, прослежу, чтобы вы не проспали, — ответила Лора. Её голос, хриплый и надтреснутый, звучал ровно.

Хельм и Огонёк вышли в коридор. Прошли мимо старых гобеленов и пустующих комнат, и только убедившись, что их никто не слышит, Хельм резко развернулся к воину.

— Ты! — выдохнул он. — Ты что творишь? Он должен знать! Ты слышал, что он сказал? Он думает, что это просто шаманы с артефактом! Он не понимает, с чем мы все столкнулись!

— Если ты раскроешь всю правду, он может решить, что орки — это не угроза, а инструмент, — ответил Огонёк. — Что, если он решит использовать их вместо Амберто? Чтобы они пробились к столице и их Разрушители сломали бы тюрьму, даже не зная о ней? Твой отец только что сказал нам, что готов быть чудовищем ради цели. Если он решит, что орда может сделать за него всю работу, — он не станет её останавливать. Он найдёт способ дать ей пройти.

Хельм замер. Его гнев, только что клокотавший в горле, начал оседать, сменяясь холодным, липким страхом. Он хотел возразить — но не мог. Потому что Огонёк был прав. После всего, что он узнал об отце за последний час, Хельм больше не мог быть уверен ни в чём.

— Ты правда веришь, что он способен на такое? — тихо спросил он.

— Я верю, что он способен на то же, на что был способен я год назад, — ответил Огонёк. — А я бы так и поступил. Не раздумывая.

Он отпустил плечо Хельма и отступил на шаг.

— Поэтому ты и не можешь ему рассказать. Не сейчас.

Хельм смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то медленно, неохотно, но всё же меняется. Он не ожидал такого ответа. Но за ним должен был последовать другой вопрос — и он последовал.

— Почему? — спросил Хельм. — Почему ты остановил меня? Я понимаю твои доводы про отца. Но ты... Ты сам говорил, что год назад поступил бы так же. Что пожертвовал бы чем угодно и кем угодно ради цели. Если орки могут разрушить тюрьму Слепца, если они могут сделать то, ради чего мы все здесь собрались, — почему ты сам не хочешь воспользоваться этой возможностью?

Огонёк долго молчал. Его лицо, покрытое шрамами, было непроницаемым, но Хельм видел, как напряглись мышцы его челюсти.

— Потому что это было бы неправильно, — произнёс он наконец. — Люди пленили бога Справедливости. Люди держат его в тюрьме уже много веков. Значит, людям и освобождать его. Если бы Двуликий хотел, чтобы это сделали орки, он бы к ним и обратился.

— Откуда ты знаешь, что он к ним не обратился? — перебил его Хельм. — Что, если он не стал класть все яйца в одну корзину? Что, если он говорил и с ними тоже? Что, если Карган и Таграк — тоже его избранники, просто идущие другим путём?

Огонёк медленно покачал головой.

— Если бы они были его избранниками, духи Степи не пытались бы стравить разрушителей друг с другом. Ты сам это слышал. Ты сам говорил мне это. Духи нашептали Каргану и Таграку, что Империя — их враг. Они хотели, чтобы разрушители сошлись в битве и уничтожили друг друга. Зачем бы духам освобождать бога людей?

Хельм открыл рот. Закрыл. Огонёк был прав.

— Это не значит, что ими не играют втёмную, — медленно произнёс Хельм. — Они просто пешки.

— Как и мы, — согласился Огонёк. — Но есть разница. Мы знаем, чью волю мы исполняем. А они — нет. Их ведёт месть. Их ведёт боль. Их ведёт ложь. Именно поэтому мы не можем рассказать твоему отцу. Потому что он тоже верит, что цель оправдывает средства. И если он решит, что орки — это инструмент, он использует их. А потом мы получим не освобождённого бога, а гору трупов и два разрушенных народа.

Хельм долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Хорошо, — произнёс он. — Мы сделаем по-твоему. Но я расскажу ему. Когда придёт время.

— Когда придёт время, — согласился Огонёк. — А сейчас нужно отдохнуть.

***

Хельм сидел на краю кровати в своей старой комнате и смотрел на дорожный мешок, который они с Огоньком протащили через полмира. Мешок был потрёпанным, покрытым пятнами сажи, соли и засохшей крови — чужой и своей.

За дверью было тихо. Отец уехал, а мама ушла на кухню — помогать готовить очередную порцию супа для беженцев. Возможно, Хельму следовало пойти к ней. Но он не мог заставить себя сделать это. Его мысли всё ещё метались, как пойманные птицы, и единственное, что помогало успокоиться, — это методичная, монотонная работа руками.

Он запустил руку в мешок и начал выкладывать вещи на прикроватный столик, а когда место кончилось — прямо на кровать.. Травы, проложенные тяпками, чтобы не сломались. Травы, измельчённые и убранные мешочки. Концентрированные отвары трав. Нож, чтобы эти травы срезать.

Хельм вздохнул — как же когда-то всё было просто. Он бродил по Империи, выполняя просьбы Наставника. Зачастую, друид искал для него редкие ингредиенты или помогал лечить болезни, пока те не превратились в эпидемию. Изредка убивал опасных монстров или поднявшуюся нежить. Иронично, что именно этот путь прочил для него отец.

Друид начал дальше разбирать вещи. Пустой бурдюк. Кремень и кресало. Пачка бинтов. Убранный в шкатулку осколок стекла — подарок Наставника, помогающий слушать звёзды. Набор отмычек — друид не был профессиональным взломщиком, но жизнь — сложная штука. Потом его пальцы наткнулись на что-то твёрдое, завёрнутое в несколько слоёв ткани. Он потянул, и свёрток выскользнул из мешка, глухо стукнувшись о деревянный пол.

Он, испытывая некое подобие стыда, развернул ткань. Меч Пожара лежал у него на коленях — рукоять с обломанным у основания лезвием.

Хельм напрочь о нём забыл.

Не сразу. Перед Великими Играми он ещё помнил о мече. Он даже думал взять его на арену — волшебный клинок из пламени мог бы дать преимущество в бою. Но когда им объяснили, что магия на арене нестабильна, Хельм решил не рисковать, и меч отправился в мешок — до лучших времён.

А потом эти «лучшие времена» так и не настали.

В Пепельном Городе не было сражений — только ловушки. Меч там был бы бесполезен. А потом Амберто остался в Бездне, и всё, о чём мог думать Хельм, — это как вернуть брата. Он не вспоминал о мече, когда они спешили в Долину Быка. Не вспоминал, когда стоял на мосту со звёздным луком в руках.

Быть может, те ополченцы, которые погибли, спасая их, остались бы живы, если бы Хельм встретил атакующего его орка пламенным клинком, а не убегал от него трусливым зайцем, пока Огонька вязали арканами.

Хельм зажмурился и сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Стыд накрыл его с головой — удушливый, липкий, как болотная тина.

— Простите, — прошептал он, не зная, к кому обращается. К Пожару? К Амберто? К тем ополченцам, чьи лица он даже не запомнил? — Я должен был стать сильнее. Но я проиграл. Я постоянно проигрываю. Амберто забрал небо, чтобы спасти мою жизнь. Пожар закрыл меня собой. Аюми отдала свою жизнь. Я проиграл в Альтандии, и умерла Мираж. Я ничего не смог сделать эльфийскому послу на арене, и снова брат спас всех нас. Какой же я избранный? Даже у Купели мир спас не я, а Огонёк. Когда я снова проиграл. И Аэуэ я не смог спасти.

Он открыл глаза и снова посмотрел на меч. Тот всё так же тускло мерцал в свете лампы — холодный, равнодушный, ждущий.

Хельм отложил рукоять и потянулся к мешку, чтобы достать оставшиеся вещи. Его пальцы наткнулись на мягкую ткань — не ту, в которую был завёрнут меч, а другую, более тонкую и дорогую. Он вытащил её и замер.

Камзол Амберто.

Тот самый, который Амберто носил при их воссоединении. Тёмно-синий, с серебряной вышивкой по рукавам, напитанный магией брата. Хельм помнил, как брат ещё в стойбище Гарраша убрал его, сказав, что с кинжалами в нём особо не подвигаешься. А потом, когда брат пропал в другом мире, Хельм переложил часть его вещей к себе. Амберто собирался надеть камзол по возвращению домой. И вот вещи брата вернулись, а брат — нет.

Хельм сидел так долго — минуту, две, вечность, — сжимая в руке камзол брата и глядя на меч, лежавший на кровати. Внизу, в коридоре послышались шаги — лёгкие, быстрые: Адель шла куда-то по делам, порывистая и деятельная. Потом раздался голос Огонька — он спорил с каким-то слугой, решившим забрать его вещи для чистки. Здоровяк доказывал, что сам способен о себе позаботиться. Жизнь продолжалась. Поместье жило своей жизнью — беженцы обживали выделенные им комнаты, те, что решили остаться снаружи, грелись у костров, слуги вовсю готовились к осаде, забивая досками и баррикадируя ставни. А Хельм сидел в своей старой комнате и чувствовал, как стыд медленно сменяется чем-то иным.

Решимостью.

Он больше не будет убегать. Он не будет сомневаться. Он больше не будет думать, достоин ли кто-то второго шанса или нет. Если хоть кто-то обнажит оружие против тех, кто дорог друиду — Аэуэ, его семье, его друзьям —, он будет сначала стрелять, а потом сожалеть об отнятой жизни. Потом, когда всё закончится. Когда он вернёт брата. Когда он вернёт возлюбленную. Когда спасёт мир. Он больше ничего не потеряет. Меч Пожара займёт своё место на поясе. Камзол Амберто будет висеть в шкафу и ждать своего хозяина. А он сам — он перестанет бежать от прошлого. Он — Хельм де Соммерсет. Друид. Брат Разрушителя. Сын этого дома.

За дверью снова послышались шаги — на этот раз тяжёлые, размеренные. Огонёк. Он остановился у двери и, помедлив, тихо постучал. Хельм не ответил, но воин всё равно вошёл. Он был без шлема, словно боялся надеть его вновь, и его лицо выглядело жутко. Но глаза смотрели спокойно и даже чуть насмешливо.

— Я смотрю, ты тоже решил разобрать вещи, — кивнул воин. — Пойдём, твоя мать зовёт к ужину.

Глава 2

Чародей, фелисийка и демонолог готовились встречать погоню. Тела Глоба и Зейна они оттащили в дальний конец пещеры — туда, где пол был усеян обломками скалы. Эльф работал молча, методично, выбирая камни покрупнее и укладывая их так, чтобы они не скатились. Мираж и Амберто помогали — подносили камни, подпирали края. Это заняло почти час. Несколько раз гравитация снаружи дёргалась, и тогда приходилось останавливаться и ждать, пока остров снова не успокоится.

Когда последний камень лёг на вершину кургана здоровяка, Эльф выпрямился и отряхнул ладони. Две каменных насыпи возвышались теперь у стены — грубые, неотёсанные, но надёжные.

— Теперь нужно убрать следы у входа, — произнёс Эльф, выпрямляясь. Его голос, как всегда, был ровным, лишённым интонаций. — Если охотники заметят, что здесь была схватка, мы потеряем эффект внезапности.

— Думаешь, они и так не будут настороже? — спросила Мираж.

— Лучше использовать всё, что сможет сбить преследователей с толку.

Мираж кивнула. Амберто, стоявший рядом, молча проверил кинжалы. Дар всё ещё болел при напряжении и мог подвести, так что оставалось надеяться на честную сталь.

Они двинулись к выходу из пещеры. Проход был недлинным — не больше сотни шагов, — и вскоре впереди забрезжил тусклый розовый свет. После смрада пещеры, сочетающего в себе ржавый запах крови, кислоту и мускус гарронов, воздух снаружи казался особенно свежим, даже несмотря на примеси гари и озона.

Когда они вышли каменный карниз, нависающий над розовой пропастью, то увидели нетопырей. В лужах чёрной, уже запёкшейся крови, как и предсказывал Эльф.

Мираж присела над ближайшим телом, провела когтем по краю раны. — Резал впопыхах, — произнесла она. — Края неровные. Лезвие дёргалось.

Она перешла ко второму нетопырю. Та же картина — глубокий порез на горле, но уходивший в сторону, словно рука дрогнула в последний момент.

Но один нетопырь ещё дышал.

Он лежал в стороне от остальных, сжавшись в комок — огромный, угольно-чёрный, с мощными плечами и перепончатыми крыльями, обёрнутыми вокруг тела, как плащ. Его горло было рассечено, но не так глубоко, как у других — клинок прошёл вскользь, не задев артерию, — и регенерация, демоническая живучесть, пыталась стянуть края раны. Пыталась и не могла. Кровь сочилась непрерывно, слабой, но неостановимой струйкой, и лужа под его головой была шире, чем под остальными. Он умирал — медленно, мучительно, сжавшись в комок и подрагивая.

На его ушах всё ещё была повязка.

Ргхар.

Мираж узнала его по шраму на правом крыле — старому, затянувшемуся, ещё до её знакомства с Зейном. По упряжи, которая всё ещё висела на его груди — кожаные ремни, украшенные металлическими кольцами, — и по тому, как он сжался, поджав когтистые лапы под себя. Он так делал, когда боялся.

Она опустилась рядом с ним на колени. Камень под ней был липким от крови.

— Ргхар, — тихо позвала она.

Нетопырь вздрогнул. Его тело напряглось, и он попытался поднять голову, но сил не хватило — голова мотнулась и снова упала на камень, глухо стукнувшись. Из горла вырвался низкий, вибрирующий звук — не рык, не стон, а жалобный, почти вопросительный гул. Он услышал её — или, вернее, почувствовал вибрацию шагов, — но повязка на ушах превратила мир в глухую, ватную тишину. Ргхар не знал, кто перед ним. Он знал только, что кто-то пришёл.

— Мы можем его спасти? — Мираж обернулась к Эльфу, и её голос прозвучал резче, чем она хотела. — Скормить ему сердца других нетопырей? Как мне скормили сердца охотников.

Эльф подошёл ближе. Его лицо, покрытое рубцами, было бесстрастным, но в глазах — тёмных, глубоко посаженных — мелькнуло что-то, похожее на сожаление. Он опустился на корточки рядом с Ргхаром, провёл рукой по его крылу, по шраму, по жёсткой шерсти. Нетопырь снова дёрнулся — и снова не смог поднять голову.

— Зейн был сильным охотником, — произнёс Эльф всё тем же ровным, бесцветным голосом. — Он поглотил сотни сердец за свою службу. В нём было столько накопленной силы, что её хватило, чтобы поднять тебя от края гибели. Даже Глоб, каким бы чудаком он ни был, был крепким бойцом. Сердца нетопырей не сравнятся с ними. — Он помолчал. — Будь у нас время, будь у нас возможность выхаживать его, кормить, ждать — да, возможно, он бы выжил. Но у нас нет такой роскоши. Мы не можем ждать. Погоня будет здесь через несколько часов. Если мы останемся — мы умрём. Лететь мы не сможем, а охотники... не будут жалеть чужого нетопыря. Сердце, которое ты ему скормишь, лишь продлит агонию.

Мираж смотрела на Ргхара и не могла отвести взгляд. Он дрожал. Мелко, почти незаметно — только шерсть на боках ходила волнами, — но дрожь не унималась. Его перепонки, сложенные вокруг тела, подрагивали при каждом вдохе, и вдохи эти были всё реже, всё слабее.

— Хорошо, — прошептала она. — Я поняла.

Эльф поднялся и подошёл к Ргхару сбоку. Опустился на колено — медленно, почти благоговейно, — и положил ладонь ему на загривок. Тёплую. Живую.

Ргхар дёрнулся.

Он почувствовал прикосновение — первое за много часов, — и его тело отреагировало раньше разума. Дрожь прекратилась. Мышцы под шкурой напряглись, готовясь подчиниться. Голова дёрнулась вверх — слепо, беспомощно, — и из горла вырвался новый звук, на этот раз выше, светлее, почти счастливый. В этом звуке было узнавание. Ожидание. Надежда. Хозяин пришёл. Хозяин сейчас снимет повязку. Избавит его от глухоты. Поможет ему. Всё будет хорошо.

Эльф на мгновение замер. Его пальцы, лежавшие на загривке, дрогнули.

Мираж стиснула зубы. Спазм сдавил горло. Перед глазами всё поплыло, и она зажмурилась, но это не помогло. Она видела Ргхара — не того, что умирал на камне, а того, что сидел на площадке в Эшрабе, радовавшийся хозяину, отдыху и снятой повязке, а Зейн хлопал его по боку и обещал двойную порцию свежего мяса. Ргхар просто выполнял свою работу. Он возил на спине тех, кого ему приказывали возить. Он ждал столько, сколько ему приказывали ждать. Он ничего не выбирал.

Остальные — что Глоб, что сам Зейн — знали, на что шли. Они были охотниками. Они заключили контракт. А Ргхар просто служил. Ему не дали выбора.

Эльф вытащил нож.

Мираж не отвернулась. Она заставила себя смотреть — потому что это было единственное, что она могла для него сделать. Смотреть и помнить.

Лезвие вошло под челюсть — коротко, точно, без мучений, — и Ргхар обмяк мгновенно, даже не успев издать последний звук. Надежда, только что вспыхнувшая в его слепом, глухом теле, погасла раньше, чем он успел понять, что ошибся. Его тело дёрнулось в последний раз и затихло.

Эльф вытер нож о его шкуру.

— Прости, — произнёс он, и Мираж не поняла, к кому он обращается.

Потом он начал вырезать сердце. Работал быстро, сноровисто — видно было, что он делал это сотни раз. Нож скользнул под рёбра, раздвинул плоть, и вскоре в его руке оказался комок тёмной, маслянистой ткани, всё ещё пульсирующей. Он отложил сердце в сторону и перешёл к остальным. Ещё два сердца — от других нетопырей — легли рядом.

— Одно тебе, два мне, — произнёс он, поднимаясь. — Мне нужно восстановиться, чтобы использовать магию.

— Хорошо, — ответила Мираж.

Она не спорила. Ей и так досталось два сердца в прошлый раз — Глоба и Зейна. Да и сейчас ей было не до спора. Она взяла сердце — то, которое Эльф положил перед ней, — и поднесла к губам. Плоть была тёплой. Пахла железом. Она впилась зубами и принялась жевать, глотая куски почти не жуя, и каждый глоток отдавался в горле новым спазмом.

«Пожалуйста, — думала она, закрыв глаза. — Пусть это будет не сердце Ргхара. Пусть это будет один из тех, других. Пусть то, что я сейчас съедаю, не будет им. Пусть его сердце достанется Эльфу. Пусть...»

Она не знала, к кому обращается. В Бездне не было богов — только сила, только голод, только вечная охота. Но она всё равно продолжала жевать, надеясь, что её просьба будет услышана. Или хотя бы — что она никогда не узнает правду.

Амберто стоял рядом, положив руку ей на плечо. Он ничего не говорил. Просто был здесь — тёплый, живой, настоящий. Она почувствовала его пальцы и чуть расслабила плечи. Не совсем. Но достаточно, чтобы проглотить следующий кусок.

Когда она закончила, Эльф уже поднялся и заворачивал оставшиеся сердца в обрывки ткани.

— Нужно подготовить засаду, — произнёс он. — И убрать следы.

Мираж кивнула и поднялась с колен. Её взгляд на мгновение задержался на теле Ргхара — теперь неподвижном, мирном, почти спящем, — и она почувствовала, как внутри что-то застывает. Не холод. Не пустота. Просто — ещё один рубец на сердце. Один из многих.

***

Они работали молча. Три туши — одна за другой — отправились за край карниза. Мираж и Эльф подтаскивали их по очереди: брали за перепончатые крылья, за лапы, раскачивали и сталкивали в розовую пустоту. Тела падали медленно, переворачиваясь в воздухе, уменьшаясь, пока туман не смыкался вокруг них, — и исчезали. Ни всплеска, ни звука. Только тишина.

Когда последний нетопырь скрылся в тумане, Мираж выпрямилась и упёрла руки в бока, тяжело дыша. Эльф уже осматривал то, что осталось: лужи крови, уже подёрнутые коркой, но всё ещё заметные. Он покачал головой.

Пятна были обширными — три тёмных озерца на сером камне, уже подёрнутых коркой, но всё ещё влажных в центре. Они тянулись до самого края карниза, и в тусклом свете розового тумана отливали багровым. Эльф долго смотрел на них, скрестив руки на груди, и наконец произнёс:

— Слишком большие. Слишком заметные. — Он покачал головой. — Остаётся надеяться, что охотники не станут присматриваться. Или что они примут это за следы боя.

Амберто опустился на колено рядом с ближайшей лужей. Камень под ней был шершавым, пористым — кровь впиталась глубоко, и оттереть её было невозможно. Оставалось только надеяться, что охотники не будут слишком внимательны. Но надежда — плохая стратегия.

Он вздохнул и вытянул руку. Дар внутри него дёрнулся — всё ещё больной, всё ещё надорванный, — но на этот раз он не пытался напрягать его сверх меры. Он просто направил тонкую, едва заметную струйку розового света на пятно. Свет заструился по камню, и кровь начала исчезать — не сгорать, не испаряться, а именно исчезать, разбираться на составляющие, которых больше не существовало. Частицы материи, бывшие кровью, переставали быть. Через минуту на камне не осталось ничего, кроме серого пятна.

Амберто зашипел от боли. Дар снова дёрнулся, напомнив о себе резкой судорогой в предплечье, и розовый свет погас. Он переждал, пока боль утихнет, и перешёл ко второй луже.

Мираж смотрела на него, прищурившись. Она хотела что-то сказать — возможно, чтобы он не перенапрягался, — но передумала. Она знала этот взгляд. Упрямый. Сосредоточенный. Такой же, как у неё самой.

Эльф стоял у края карниза, вглядываясь в розовую пустоту. Прошло несколько минут. Убедившись, что горизонт чист, он обернулся — просто чтобы проверить, как там его спутники, — и замер.

Амберто этого не заметил. Он стоял на коленях над очередной лужей, вытянув руку, и с его ладони струился розовый свет. Не заёмная сила. Не ритуал. Не круг. Просто человек, стирающий материю из реальности — так же буднично, как служанка оттирает пол от грязи. Кровь исчезала, камень под ней становился чистым, и только слабое гудение, похожее на далёкий звон, висело в воздухе.

Эльф смотрел на это — и не мог отвести взгляд. Для него, некогда видевшего, как величайшие маги его народа платили жизнью за попытку прикоснуться к силе Хаоса, это зрелище было сродни святотатству. Так смотрит ювелир на того, кто использует алмаз размером с кулак как груз для кадки с квашеной капустой.

Когда последнее пятно исчезло, Амберто выпрямился и потёр ноющее запястье.

— Ну вот. Хотя бы как уборщик я справляюсь.

Он усмехнулся — горько, криво, — и в этой усмешке не было ни капли веселья. Только усталость. Только признание собственной беспомощности.

Эльф не ответил на шутку. Он вообще не улыбнулся.

Его лицо, покрытое сетью рубцов и ожогов, обычно бесстрастное и замкнутое, сейчас было иным. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — больше не были спокойными. Они были распахнуты так широко, что Амберто на мгновение показалось, будто он смотрит в лицо другому человеку.

— Кто ты такой? — произнёс Эльф. Его голос, всегда ровный и лишённый интонаций, сейчас дрогнул. — Или... что ты такое?

Амберто моргнул. Вопрос застал его врасплох.

— Я...

— Ты только что использовал чистую первостихию Хаоса, — перебил его демонолог. Он шагнул вперёд, вглядываясь в Амберто с тем же выражением, с каким, должно быть, вглядывался в свои круги призыва, когда в них появлялось нечто, чего он не ожидал. — Ты просто... взял и стёр материю. Из ничего. Без подготовки. Без формул. — Он покачал головой, и в этом жесте было что-то почти лихорадочное. — Я видел магов, которые пытались работать с Хаосом. Они тратили годы на подготовку. Они запирали себя в защитные контуры. Они всё равно погибали — сгорали, исчезали, сходили с ума. А ты... ты чистишь кровь, как метлой, и жалуешься, что твой дар — всего лишь инструмент уборщика?!

Амберто стоял, опустив руки, и смотрел на Эльфа. Он не знал, что ответить. Он не знал, кто он такой. Он не знал, что он такое.

— Я был бы рад дать тебе ответ, кто я, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Поверь мне. Я сам был бы рад.

Эльф долго смотрел на него, и в его глазах — тёмных, потрясённых — медленно гасло изумление, сменяясь чем-то иным. Не страхом. Не благоговением. Скорее — расчётом. Холодным, цепким, оценивающим. Так смотрит мастер на редкий инструмент, происхождение которого ему неизвестно, но свойства — поразительны.

— Идём внутрь, — произнёс он наконец. — Засада сама себя не подготовит.

Они двинулись обратно в пещеру. Амберто шёл последним, чувствуя, как дар внутри шевелится — всё ещё надорванный, но почему-то чуть более активный, чем раньше. Словно само разрушение напитало его новой жизнью.

У входа в пещеру он обернулся. Каменный карниз был чист — ни капли крови, ни следа схватки. Только серые пятна выжженного камня напоминали о том, что здесь произошло. И то — нужно было знать, куда смотреть.

***

Тело самки гаррона они трогать не стали. Оно лежало в центре пещеры, огромное, бесформенное, распластанное на камнях, и от него всё ещё поднимался пар — медленно, лениво, словно смерть ещё не до конца забрала эту тушу. Чешуя, тёмно-серая с бурыми подпалинами, тускло блестела в зеленоватом свете. Две головы застыли в последнем оскале. Когтистые лапы подогнулись под тело. Запах стоял тяжёлый — кислота, кровь и что-то едкое, похожее на серу.

— Слишком тяжёлая, чтобы тащить, — произнёс Эльф, обходя тушу. — И слишком большая, чтобы спрятать. Значит, используем как укрытие.

Он указал на пространство между боком гаррона и стеной пещеры — узкую щель, в которую мог протиснуться человек. Камень там был неровным, покрытым выступами, и тень от туши падала так, что полностью скрадывала этот угол.

— Мы с тобой спрячемся здесь, — продолжал он, глядя на Амберто. — Когда охотники войдут, они увидят только тело.

— А я? — спросила Мираж.

— Ты полезешь наверх.

Эльф поднял голову. Потолок пещеры терялся в темноте, но кое-где на нём угадывались выступы, трещины и глубокие ниши, созданные не то водой, не то столкновениями с другими островами. Слизь на стенах давала ровно столько света, чтобы различать их очертания.

— Там, — он указал на одну из ниш, широкую и глубокую, нависавшую прямо над входом, — ты сможешь спрятаться. Твоя шерсть чёрная, камень чёрный. Если ты вожмёшься и не будешь двигаться, тебя не заметят. Когда я оглушу их магией, ты спрыгнешь сверху. Ударишь со спины. Быстро. Без предупреждения.

Мираж посмотрела на нишу и кивнула. Она не стала тратить слов. Вместо этого она подошла к стене, запустила когти в камень и начала карабкаться — легко, как делала это сотни раз за последние полгода. Её мышцы перекатывались под иглами и чёрной шерстью, хвост балансировал в воздухе, и через минуту она уже исчезла в темноте.

— Теперь мы, — сказал Эльф.

Они протиснулись в щель между тушей и стеной. Камень был холодным, шершавым, и Амберто почувствовал, как по спине пробегает дрожь — не от холода, а от напряжения. Он проверил кинжалы. Дар внутри него пульсировал — всё ещё больной, но уже не такой острый. Эльф стоял рядом, неподвижный, как статуя, и его глаза, тёмные и глубокие, смотрели в сторону входа. Он больше не говорил. Всё, что нужно, было сказано.

Время потянулось медленно.

Сначала была только тишина — глубокая, влажная, нарушаемая лишь далёким гулом розового тумана за стенами пещеры. Потом Амберто начал различать звуки: капли воды, падающие где-то в глубине; собственное дыхание, слишком громкое; тихий скрип — это Мираж пошевелилась в своей нише, устраиваясь удобнее и задев свод затвердевшими от волнения иглами. Он считал удары сердца, чтобы не думать о том, кто именно войдёт в пещеру. Просто разведчик? Целый отряд охотников? Или что-то похуже?

Прошёл час. Может быть, два.

А потом снаружи донёсся звук. Хлопанье крыльев. Сначала далёкое, едва различимое, потом ближе. Оно стихло — и наступила пауза, ещё более напряжённая, чем ожидание. Кто-то приземлился на карниз. Кто-то вошёл в пещеру.

Шаги были тихими, крадущимися. Не шаги охотника, уверенного в своей силе. Шаги того, кто опасается неизвестности. Одиночные шаги. Разведчик.

Силуэт появился из-за поворота. В зеленоватом свете слизи он казался размытым, нечётким — высокая фигура, передвигающаяся медленно, осторожно, постоянно оглядываясь. Он шёл, пригнувшись, держа руку на рукояти меча. Его хвост — длинный, покрытый костяными шипами — нервно подрагивал. Глаза горели в темноте жёлтым, хищным огнём.

Он не заметил ни Амберто, ни Эльфа. Он смотрел на тело самки гаррона, и в его взгляде читалось узнавание — он понимал, с чем здесь сражались.

Эльф не стал ждать. Его рука метнулась вперёд, и с пальцев сорвалась волна тёмной, клубящейся энергии — та самая, которой он оглушил монстра в прошлом бою. Магия ударила разведчика в грудь, окутала его, сбила с ног. Он пошатнулся, вскинул руки, но было поздно — импульс прошёл сквозь него, парализуя мышцы, заставляя тело выгнуться.

В тот же миг Мираж прыгнула.

Она сорвалась с ниши, как чёрная молния, и её когти, загоревшиеся пламенем, рассекли воздух, целясь в спину оглушённого врага. Она вложила в этот удар всю свою ярость — за Ргхара, за Зейна, за предательство Зушшура. Ещё секунда — и её когти вошли бы в плоть, разрывая позвоночник.

— Стой! — крикнул Амберто.

Он узнал его. Узнал эту фигуру, этот хвост, эти жёлтые глаза. Мерах.

Мираж замерла в воздухе. Её тело изогнулось, меняя траекторию в последний момент, и когти прошли в дюйме от спины демона, вспоров воздух. Она приземлилась на корточки, тяжело дыша, и её глаза, дикие и горящие, уставились на Амберто с немым вопросом.

Мерах рухнул на колени. Магия Эльфа всё ещё заставляла его мышцы сжиматься в судороге, и он не мог ничего сделать — только повернуть голову через боль, встретившись взглядом с чародеем. В нём не было ни страха, ни ярости. Только удивление. И что-то ещё — похожее на облегчение.

После чего демон потерял сознание.

***

Мерах пришёл в себя быстро — демоническая регенерация сделала своё дело, выжигая остатки парализующей магии. Он застонал, попытался пошевелиться и обнаружил, что не может: его руки были прижаты к полу, а на груди, прямо над сердцем, покоились когти Мираж. Она сидела на нём сверху, вдавив колени в его запястья, и её когти, всё ещё горевшие чёрным пламенем, почти надрывали кожу. Достаточно было одного движения — и они вошли бы в плоть.

Эльф стоял рядом, скрестив руки на груди. Его лицо, покрытое рубцами, было бесстрастным, но в глазах читался холодный, оценивающий интерес. Он смотрел на Мераха так, как смотрят на редкий образец — не на врага, не на союзника, а на нечто, что можно препарировать.

— Ваш знакомый? — произнёс он, и в его голосе не было ни капли тепла.

Амберто шагнул вперёд. Горло болело — крик сорвал голос, — но его рука, лежавшая на рукояти кинжала, не двигалась.

— Мы призвали его, — произнёс он. — В Пепельном Городе. Я пытался призвать Мираж, но не знал её истинного имени, и круг вытащил его. Он помог нам пройти через лабиринт. Взамен мы обещали ему силу, если он найдёт и поможет Мираж.

— Но особо-то он и спешил, — хмыкнула фелисийка. Она не сводила глаз с демона.

— Но ведь я тут, — прохрипел Мерах. Его голос был слабым, но в нём уже звенела знакомая насмешка. — Правда, немного позже, чем планировал. Но, как видите, я здесь. Как только узнал, что мой наниматель застрял в Бездне, тут же бросился ему на помощь. Разве не похвально?

— Как ты меня нашёл? — глухо спросил Амберто.

— Ты же меня призвал. Теперь между нами особая связь. Первый призыв — как первое разделённое с девой ложе. Запоминается навсегда, пусть и не всегда бывает успешным, — к демону возвращалось то, что он считал чувством юмора. — Вдобавок, мы же заключили соглашение...

— Ложь, — произнёс Эльф, даже не глядя на Мераха. Его глаза были прикованы к Амберто. — В Бездне контракты имеют ценность не больше бумаги, на которой написаны. А клятвы, данные богам смертного мира, теряют силу, как только душа пересекает границу.

Мираж нахмурилась. Её когти на горле Мераха дрогнули.

— А как же та кипа бумаг, что я заполняла? — спросила она, не оборачиваясь. — В административном крыле. Тысяча бланков. Подписи, отпечатки пальцев.

— Ментальный слепок, — ответил Эльф всё тем же ровным, лекторским тоном. — Нечто похожее на магию крови, но надёжнее. Кровь можно подделать. Есть существа, способные перестроить структуру своей крови, изменить организм так, что ни одна капля не будет похожа на прежнюю. Но ментальный слепок действует, пока существует личность. Его нельзя изменить, не изменив себя. А изменить себя — это всё равно что умереть и отдать своё тело незнакомцу. — Он сделал паузу и перевёл взгляд на Мераха. — Вот почему Меллиболг заставляет своих рекрутов заполнять бланки. Не для учёта. Для контроля.

Мерах перестал улыбаться.

Он лежал на каменном полу, придавленный когтями Мираж, и в его жёлтых глазах медленно гас насмешливый огонь. Он смотрел на Эльфа, и в этом взгляде читалось что-то новое. Не страх — он не боялся смерти, он уже умирал. Но раздражение. Досада. Так смотрит игрок, который думал, что блефует против новичков, и внезапно обнаружил, что за столом сидит профессионал.

Он явно думал, что чародею можно будет смело вешать лапшу на уши. Что он максимум забился в какую-то щель, дрожит там от страха, а демон явится перед ним как спаситель и вгонит того в долги.

Мерах перевёл взгляд на Амберто.

— Когда ты порезался о дверь в Пепельном Городе — помнишь? Острый край. Твоя кровь осталась на металле. Я слизал её. Тайком, когда никто не видел. На всякий случай. — Он помолчал. — И вот, видишь, пригодилось.

Мираж зарычала — низко, утробно, — и её когти вдавились чуть глубже. Капля крови скатилась по шее Мераха и упала на камень.

Эльф повернулся к Амберто. Его лицо было бесстрастным, но голос прозвучал жёстко, как удар хлыста:

— Предлагаю его убить.

Глава 3

Ужин накрыли в малой столовой — той, что примыкала к кухне и была рассчитана на семью, а не на приёмы. Комнатка была небольшой, почти квадратной, с низким, слегка закопчённым потолком, и оттого особенно уютной. Стены, обшитые тёмными дубовыми панелями, впитали в себя десятилетия домашних запахов — воска, свежего хлеба, сушёных трав, подвешенных к притолоке. Над камином висел старый гобелен с соколиной охотой — потёртый, выцветший по краям, но всё ещё хранивший следы былой роскоши. Огонь в камине горел ровно, негромко потрескивая, и отсветы пламени плясали на серебряных подсвечниках, выставленных по случаю возвращения сына — тех самых, фамильных, с выгравированным гербом Дома Сокола. Их доставали из буфета только по праздникам, и сейчас они стояли на столе чуть торжественно, словно сами хотели напомнить: сегодня — особенный вечер.

Стол был невелик — на шесть, от силы восемь человек, — но сейчас за ним сидели лишь трое, и всё равно казалось, что комната полна. Не потому, что они занимали много места, а потому, что тишина между ними была плотной, почти осязаемой, и заполняла собой всё пространство от камина до двери. Трое сидевших за столом почти касались друг друга локтями, и это неудобство странным образом сближало — словно сама обстановка не позволяла им отдалиться.

Слуги внесли супницу — тяжёлую, фаянсовую, с потрескавшейся по краю глазурью, которую Адель отказывалась заменять, потому что «посуда должна работать, а не украшать». От супницы поднимался пар, густой и пряный, пахнущий бараниной, тмином и корнеплодами, долго томившимися в бульоне. Следом появилось широкое глиняное блюдо с горкой нарезанной ломтями холодной говядины — розоватой в середине, с тёмной, запечённой до хруста корочкой, присыпанной крупной солью и сушёным тимьяном. Рядом поставили блюдо с запечёнными овощами — морковью, пастернаком и луком, карамелизировавшимися до золотистой корочки, — и плетёную корзину со свежим хлебом. Хлеб ещё дышал жаром, его корка потрескивала, когда Адель разламывала буханку, и в воздух вырывалось облачко пара, пахнущее дрожжами и пшеницей. Завершал трапезу графин слегка разбавленного красного вина — густого, тёмно-рубинового в свете свечей, из урожая пятилетней давности, с собственных виноградников.

Адель распорядилась сама, и по тому, как быстро и слаженно всё было подано, чувствовалось, что она привыкла управлять домом твёрдой рукой — не хуже, чем муж управлял мечом. Она не отдавала громких приказов; она просто появлялась на кухне за час до ужина, окидывала взглядом приготовления и произносила несколько тихих слов. Слуги знали: если госпожа заговорила тихо — нужно слушать внимательно.

Она сидела напротив Хельма, выпрямив спину, положив руки на стол — тонкие, в сетке голубоватых вен, но всё ещё сильные, с обручальным кольцом, чуть потускневшим от времени. Адель не красилась и не носила драгоценностей, кроме обручального кольца, но в её лице — узком, с высокими скулами и тонкими губами — была та сдержанная, дисциплинированная красота, которая не увядает, а лишь становится строже с годами. И её глаза — цвета зимнего неба, бледно-голубые, с тёмным ободком вокруг радужки, — смотрели на Хельма с нетерпением, которое она пыталась скрыть за светской улыбкой. Эта улыбка говорила: «Я так рада тебе и хочу задать тысячу вопросов, но я не буду душить тебя объятиями». Она давала ему пространство — столько, сколько ему было нужно, даже если ей самой это пространство причиняло боль.

Огонёк устроился с краю, молчаливый и непривычно тихий. Его массивная фигура, закованная в чёрный доспех, казалась чужеродной в этой уютной комнате — как валун, занесённый ледником в цветущий сад. Он хоть и не надел шлем, но носил его с собой, словно он так и остался его неотъемлемой частью, и лишь положил его на соседний стул. Сейчас то ли его лицо, не самое приглядное на вид, то ли должность инквизитора действовали на слуг как новое пугало на ворон.

Они старались не заходить в столовую без крайней нужды, а если и заходили, то обходили его стороной, опуская глаза. Огонёк это замечал — он всегда всё замечал, — но никак не показывал. Он просто сидел и ел похлёбку, держа ложку в нижней металлической руке с такой осторожностью, словно боялся раздавить её.

— Ты так изменился, — произнесла Адель, разламывая хлеб. Корочка хрустнула под её пальцами, и крошки посыпались на скатерть. — Я помню тебя другим. Совсем другим.

Хельм поднял глаза от тарелки. Похлёбка была почти нетронута; он машинально водил ложкой, размешивая гущу, но почти не ел.

— Семнадцать лет, мама. Или уже восемнадцать? Это долгий срок.

— Я знаю. — Она помолчала, подбирая слова, и её пальцы, державшие кусок хлеба, на мгновение замерли. — Ты был таким... серьёзным. Всегда с книгой. Всегда в саду. Ты любил наблюдать — ты помнишь? За муравьями, жуками, бабочками. Даже тлёй. Тебе было семь лет, и ты поругался с садовником. Он хотел залить водой муравьиные ходы под старой яблоней, но ты сказал, что он не вправе решать, кому жить, а кому нет. Старик тогда аж пришёл ко мне жаловаться, что ты мешаешь ему делать свою работу. — Она улыбнулась — на этот раз не светской улыбкой, а настоящей, той, что на мгновение стёрла с её лица восемнадцать лет. — А Амберто носился по двору с деревянным мечом, рубил крапиву, крича: «Умрите, зомби!». Он тогда мечтал, что станет паладином, как отец, когда вырастет, а заодно ломал кусты, пугал кур и однажды загнал в пруд старого пса. Ты помнишь? Пёс потом три дня дулся на него. А Амберто ходил за ним с куском сыра и просил прощения. Не понимаю, почему он решил, что собаки любят сыр.

— Я над ним подшутил, — тяжело ответил друид, не сумев скрыть печаль.

Имя брата повисло в воздухе, и Хельм почувствовал, как внутри что-то сжалось — глухо, туго, словно кто-то затянул узел под рёбрами. Он отпил вина, чтобы скрыть паузу. Вино было прохладным, чуть терпким, с привкусом смородинового листа. Оно пахло летом, которое, казалось, было в другой жизни.

— Расскажи мне, — попросила Адель. Она подалась вперёд, и пламя свечи отразилось в её глазах двумя дрожащими точками. — Не всё. Только то, что можешь. Где ты был? Чем жил?

Он начал рассказывать. О заповедных лесах долины Петуха, где кроны деревьев смыкаются над головой, образуя зелёный собор, и солнечный свет пробивается сквозь листву лишь к полудню, рассыпаясь золотыми монетами по мху. О болотах долины Змеи, топких, местами непроходимых, но полных жизни и магии. О травах и настоях — о тысячелистнике, который останавливает кровь, о ромашке, снимающей жар, о корне валерианы, чей запах успокаивает даже безумцев. О Наставнике-друиде — сухом, как прошлогодний лист, старике с глазами цвета молодой хвои, который учил его слышать пульс земли и язык зверей. Хельм говорил осторожно, взвешивая каждое слово, обходя острые углы, как путник обходит трясину, — он рассказывал о тихих рощах и целебных отварах, но молчал о деревьях-стражах и кровавых ритуалах.

Адель слушала, не перебивая. Она медленно ела, отрезая маленькие кусочки мяса и отправляя их в рот почти машинально, не сводя глаз с сына. Но Хельм видел: она ждёт большего. Её пальцы слишком сильно сжимали нож. Её улыбка была слишком неподвижной. Она хочет узнать о нём настоящем — не о страннике, не о целителе, а о том человеке, которым он стал за эти годы.

Но мог ли он ей рассказать?

Мог ли он рассказать, как Аюми — Избранная Болот, женщина с глазами цвета стоячей воды и голосом, похожим на шёпот камыша, родственная душа, которой он не смог ответить взаимностью, — перерезала ему горло в поединке? Как он умирал на холодной земле, чувствуя, как жизнь вытекает из него вместе с кровью, липкой и горячей, заливающей ворот? Как его душа висела между мирами, запертая в амулете — крошечной клетке из серебра и боли, — и он ощущал себя бурдюком, в который пытаются залить озеро? Как его воскресили ценой чужой жизни, и он открыл глаза, зная, что Аюми больше нет — что её последний вдох стал его первым?

Мог ли он рассказать о кровавом страже — дереве, которое он создал, чтобы охранять сейф Дома Змеи? О том, как дуб, политое кровью и магией, пробудился, обращаясь в живой, мыслящий, голодный организм, который до сих пор стоит там, вечно бодрствующий и поджидающий жертву? Хельм не смог бы его уничтожить, раз уж он дал ему жизнь. И теперь где-то в лесу, в глуши, куда не забредают даже охотники, есть место, где под стволом, в сплетении корней покоится груда костей?

Мог ли он рассказать о демоне в Галлиполе — о том, как они сражались в подвале таверны, отравленные ядом культистов, обессиленные, с дрожащими руками и мутным зрением? Как Мираж, фелисийка с чёрной шерстью и глазами цвета янтаря, пожрала сердце твари, чтобы спасти их всех, — и как это изменило её необратимо, словно кто-то обломил ключ в замке, заклинив его навсегда?

О том, что её младший сын сейчас в Бездне — в этом бесконечном розовом кошмаре, где небо состоит из падающих островов, — потому что Хельм не смог его удержать? И что всегда осторожный, почти до трусости, он сам привёл брата к вратам и позволил туда шагнуть — в место, от одного описания которого даже матёрые разбойники просыпаются в холодном поту и несут золото в храмы?

Нет. Он не мог. Стена между ними была возведена не из лжи, а из правды — такой правды, которая разрушила бы её покой, как молот разрушает хрусталь. И он ненавидел эту стену, чувствовал её каждую секунду — холодную, невидимую, разделяющую их, как стекло в окне, — но продолжал её укреплять, слово за словом, умалчивая обо всём, что действительно имело значение.

— Я много путешествовал, — закончил он, и его голос прозвучал глухо, словно со дна колодца. — Помогал людям. Как мог.

Адель кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование. Не в нём — в себе. В том, что она не может пробиться через эту стену, хотя чувствует её так же остро, как и он. Она отпила ещё вина — глоток, затянувшийся чуть дольше, чем требовала жажда.

— Знаешь, — сказала она, и её голос неуловимо изменился, стал суше, деловитее, словно она переключилась с роли матери на роль хозяйки, — если честно, мне тебя не хватало не только как сына. Твой отец... — она усмехнулась, но усмешка вышла горьковатой, как хинин, — он прекрасный паладин. Лучший в долине. Но хозяйственник из него, увы, никакой. Он знает два десятка молитв против баньши и может выйти один против троих ветеранов-мечников, но не может понять, почему в винном погребе завелась плесень, а счета за удобрения не сходятся уже третий месяц. Долина Быка — это житница Империи, Хельм. Наша долина кормит половину легионов. Пшеница, ячмень, рожь — всё это растёт на наших полях. Без нас армия легла бы костьми от голода ещё до первой битвы.

Она отхлебнула вина и продолжила — теперь уже с той особой, деловитой интонацией, которая появляется у людей, говорящих о своём деле. Её пальцы чертили на скатерти невидимые схемы, и Хельм вдруг понял, что она могла бы управлять не только поместьем, но и всей долиной — если бы кто-нибудь догадался её попросить.

— Дом Сокола всегда славился двумя вещами. Из нашей семьи выходят хорошие целители, жрецы и — главное — паладины. Твой отец, твой дед, твой прадед — все они носили меч и сражались с нежитью. Это в крови, это честь, это долг. Николас постоянно в разъездах: то восставший могильник на востоке, где мертвецы выползают из земли, как черви после дождя. То гнездо культистов-некромантов на западе, начавшееся с избалованных детишек-аристократов, нашедших старую книжку в семейной библиотеке, и закончившееся гекатомбой из трупов жителей ближайших деревушек. То рейд с инквизицией в какие-то старые шахты — по колено в воде, когда прямо из-под ног лезет какая-то нечисть с клыками и щупальцами. То зачистка по запросу церковников — какой-нибудь деревенский священник написал, что на кладбище по ночам светятся огни, и вот уже твой отец седлает коня и скачет туда, потому что «долг не ждёт». Его почти не бывает дома. — Она помолчала, и её голос стал тише, но твёрже. — А поля, виноградники, сбор урожая, изготовление вина и пива, его хранение, его продажа — всё это легло на меня.

Она отставила бокал и сложила руки перед собой. Пламя свечи отражалось в серебре обручального кольца.

— Работа на Церковь — это честь. Но честь не кормит слуг и не чинит крыши. А вино и пиво из нашей долины ценятся по всей Империи. Они дают больше золота, чем все пожертвования храмов, вместе взятые. Так что пока твой отец рубил нежить, я торговала. И, надо сказать, неплохо справлялась.

Хельм слушал, и в его голове медленно складывалась новая картина — не та, которую он помнил с детства. Тогда мать была просто матерью: мягкой, заботливой, всегда готовой утешить. Она пахла лавандой и свежей выпечкой, она пела колыбельные низким, чуть хрипловатым голосом, она сидела у его постели, когда он болел, и её прохладная ладонь ложилась ему на лоб, прогоняя жар. Теперь он видел перед собой женщину, которая годами держала в руках огромное хозяйство, пока её муж сражался с чудовищами, — и держала его так крепко, что оно не просто не развалилось, но процветало.

— Управляющие помогают, конечно, — продолжала Адель, помешивая ложкой суп. Гуща медленно кружилась в тарелке, уже остывшая. — Но и с ними бывает... всякое. Предпоследнего пришлось повесить.

Хельм поперхнулся и закашлялся, едва не расплескав вино. Капля упала на скатерть, расплываясь алым пятнышком. Огонёк, не проронивший за весь вечер ни слова, поднял голову и посмотрел на Адель с новым выражением — чем-то средним между уважением и настороженностью. Его жёлтые глаза, единственное, что осталось неизменным в его лице, сузились, оценивая.

— Приказала... что? — переспросил Хельм, откашлявшись.

— Повесить, — спокойно повторила Адель, и её голос не дрогнул. Она произнесла это так же буднично, как если бы говорила о погоде или о цене на зерно. — Он воровал. Причём не только у Дома Сокола — это я ещё могла бы простить, в конце концов, все воруют понемногу. Если управляющий не ворует, значит, он либо святой, либо дурак, либо и то и другое одновременно.

Она говорила ровно, и лишь пальцы, лежавшие на скатерти, чуть заметно подрагивали, выдавая скрытое напряжение.

— Но он воровал у своих же работников. У людей, которые гнули спины на полях от рассвета до заката, у которых руки стёрты до костей, а спины — в узлах от радикулита. Приписывал несуществующие долги, забирал выплаты, кормил обещаниями, угрожал.

Её голос начал набирать силу — негромко, но в нём появилась та особая, звенящая сталь, которая бывает у людей, привыкших сдерживаться годами. Желваки заходили под скулами. Огонёк, не отрываясь, следил за каждым её движением.

— Нанял пару лиходеев, и те увезли в лес и убили работника, который собирался искать правды.

Она замолчала на полуслове, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Хельм увидел, как побелели костяшки её пальцев, сжавших край скатерти. Когда она заговорила вновь, голос её дрожал — но не от слабости, а от ярости, которая больше не помещалась внутри.

— И что самое горькое — он, сволочь, говорил, будто это мы так приказали. Будто я не платила вовремя. Будто я ввела штрафы за любую провинность.

Хельм не знал, что ответить.

— Я иногда жалею, что я не инквизитор, — тихо продолжила Адель. — Повешение — слишком лёгкая мера для таких, как он.

Она резко выдохнула и замерла, будто сама испугавшись того, что только что вырвалось наружу. В столовой повисла тишина — та оглушительная, звенящая тишина, которая наступает после того, как кто-то сказал то, что нельзя забрать назад. Хельм смотрел на мать и не узнавал её — и одновременно чувствовал, что именно сейчас, в этой вспышке, он увидел настоящую Адель, ту, которую она прятала от них всё детство.

Она перевела дыхание и заговорила снова — твёрдо, словно забивая гвозди в крышку гроба:

— Когда я узнала, то созвала суд. Свидетелей хватало — десятки человек, и каждый был готов показать под присягой. Приговор был однозначным.

Она помолчала, и что-то в её лице дрогнуло — не сожаление, нет. Презрение.

— Но раньше, до того как я у них спросила, они молчали. Гнули спину, проклинали нас, но молчали. Только один, один из всех...

Она тяжело вздохнула, отпила вина и добавила — уже буднично, словно речь шла о прополке сорняков:

— Новый управляющий работает честно. По крайней мере, пока. Знала бы — повесила бы какого-нибудь негодяя много раньше.

Хельм смотрел на мать и чувствовал, как внутри что-то перестраивается — медленно, тяжело, словно камни в кладке, которые сдвигаются, находя новое положение. Память о доброй, всепрощающей, мягкой матери — той, что читала ему сказки на ночь, что никогда не повышала голоса, что никогда их не наказывала, лишь смотрела так укоризненно, что хотелось провалиться сквозь землю, — эта память не была ложью. Но она была неполной. Она была как картина, которую он рассматривал в детстве, сидя на полу, — и только теперь, встав в полный рост, он увидел, что холст больше, чем ему казалось, и на нём есть тени, которых он раньше не замечал. Адель была мягка с ним и Амберто. С теми, кто угрожал её семье или её людям, она была совсем другой.

— Ты никогда не рассказывала о том, как всё тяжело, — произнёс он наконец.

— Ты был ребёнком, — пожала плечами Адель. — Амберто и подавно. Зачем вам было знать? Детство и так коротко. Я хотела, чтобы вы запомнили его светлым.

Хельм опустил глаза в тарелку. Суп остыл, и на поверхности поблёскивали капельки жира, застывающие в тонкую плёнку. Он сделал ещё несколько ложек — механически, не чувствуя вкуса, просто чтобы занять руки и дать себе паузу, — и понял, что ужин, начавшийся с надежды на близость, превратился в нечто совсем иное. Не в отчуждение — скорее, в пересмотр. Он смотрел на мать и видел незнакомую женщину — сильную, жёсткую, способную приказать повесить человека, — и одновременно ту же самую женщину, которая обнимала его на пороге, не узнав, и плакала, прижимая к себе. Эти два образа не противоречили друг другу. Они были как две стороны одной монеты: мягкость для своих, сталь для чужих.

Стена между ними всё ещё стояла. Но теперь он не был уверен, кто именно её возвёл — и кого она на самом деле защищает.

Ужин закончился в молчании. Треск свечей, сливающийся с потрескиванием дров в камине, заполнял паузу, которую никто не решался нарушить. Огонёк, с интересом наблюдавший за Адель весь вечер, поднялся первым. Его доспех глухо звякнул, когда он вставал. Он коротко кивнул ей — не как хозяйке дома, а как равной. В этом кивке было всё: признание её силы, её права на жёсткость, её способности принимать решения, от которых другие отводят глаза. Адель ответила ему таким же коротким кивком, и между ними промелькнуло что-то похожее на взаимопонимание — два человека, привыкших делать грязную работу, узнали друг друга.

Хельм задержался ещё на минуту. Он сидел, глядя на догорающую свечу, — воск оплывал, стекая по подсвечнику прозрачными дорожками, застывая на лету, и огонёк фитиля вздрагивал, готовый вот-вот погаснуть.

— Амберто в беде. Но я верну его, — сказал он. Слова упали в тишину, как камни в воду. — Обещаю.

— Ты ведь за этим приехал? Я рада, что любовь к брату выше твоей гордости. Хоть в этом ты не похож на отца, — ответила Адель. Она не улыбнулась, но её голос потеплел.

Он поднялся и вышел, оставив её одну в пустой столовой. Последнее, что он увидел, обернувшись в дверях, — как она сидит, выпрямив спину, глядя на догорающую свечу, и её лицо в полумраке кажется одновременно юным и бесконечно старым.

***

Утром они выехали затемно. Небо над восточными холмами только начинало сереть, и звёзды ещё дрожали в вышине — холодные, далёкие, равнодушные к делам смертных. Воздух был колким, пахнущим прелой листвой и близкой осенью; он кусал щёки и забирался под одежду, напоминая, что лето кончилось и впереди — долгая дорога.

Адель сама распорядилась о лошадях. Трёх крепких, выносливых гнедых, из тех, что выращивали здесь же, в долине, — с широкими грудями, мощными крупами и спокойным нравом, необходимым для долгих переходов. Сбруя была добротной, из тёмной кожи, протёртой до блеска в местах, где её касались руки, но без украшений — ничего, что могло бы привлечь лишнее внимание на дороге.

Когда Хельм проверил подпругу, туго затягивая ремни, он заметил, что к седлу приторочен тёплый плащ — тот самый, который он носил в юности. Шерсть была грубоватой, но плотной, с вытертым воротником и парой заплаток на локтях. Мать хранила его все эти годы — в сундуке, пересыпанным лавандой от моли, — и теперь он снова лежал под его пальцами, как привет из прошлого, которое он считал оставленным навсегда. Хельм печально улыбнулся — плащ был ему мал, как была мала и прошлая жизнь. Но Адель отдала его не для этого. Плащ был напоминанием. Знаком того, что все эти годы его ждали.

Лора сидела в седле с прямой спиной, закутанная в дорожный плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. Она казалась изваянием — неподвижным, мраморно-бледным, — и лишь лёгкий пар от её дыхания, смешивавшийся с утренним туманом, выдавал, что она жива. Или же имитирует жизнь. Её присутствие ощущалось как тень — молчаливая, неподвижная, но постоянно рядом. Огонёк, уже в седле, поправлял перевязь с топором. Без шлема его лицо выглядело ещё более жутким в предрассветных сумерках — мешанина рубцов, розовых прожилок и загрубевшей кожи, — но ему было плевать. Если он вызывал у кого-то ужас, это были уже не проблемы воина.

Они тронулись, едва первые лучи солнца окрасили небо над восточными холмами в бледно-золотой, почти прозрачный цвет. Копыта лошадей глухо стучали по подмёрзшей за ночь земле, и этот звук разносился далеко в утренней тишине, вспугивая птиц. Туман стелился над полями, скрадывая очертания, и мир казался призрачным, нереальным — как будто всадники ехали не по земле, а по границе между сном и явью.

Путь их лежал на запад, через виноградники и поля, к столице долины — Таврополису. Город стоял на пути с запада, проходящем через Долину Пса и заворачивающего на юг, к сердцу Империи, и само его имя хранило память о первых поселенцах, пришедших в эти земли, когда эти земли были куда опаснее, как и имена Золотых Домов.

Адель стояла на крыльце и смотрела им вслед — высокая, прямая, с непокрытой головой. Ветер, холодный и настойчивый, трепал её волосы, выбивая пряди из узла, но она не замечала этого. Она стояла, обхватив себя руками за плечи — то ли от холода, то ли от чего-то иного, — и смотрела, как три всадника удаляются, уменьшаются, становятся точками на фоне серого неба. Она не махала. Она просто смотрела, пока всадники не скрылись за поворотом дороги. И когда они исчезли, она ещё долго стояла на крыльце — одна, в тишине, под кристально-чистым, ледяным небом, — небом цвета её глаз и глаз её сына, который появился на пороге отчего дома лишь на одну ночь.

***

Дорога до Таврополиса заняла большую часть дня. Стояла ранняя осень — время сбора урожая, — и поля по обе стороны от тракта должны были бы звенеть от серпов и голосов жнецов. Но вместо этого над ними висела тревожная тишина. Пшеница ещё стояла — тяжёлые колосья клонились к земле, перезревшие, осыпавшиеся от любого ветерка, — но жнецов не было. Виноградники, ещё не тронутые первыми заморозками, зеленели вдоль дороги, но лозы, отягощённые спелыми гроздьями, были запущены — листья уже начали желтеть по краям, а подпорки кое-где покосились, оставленные без ухода. Урожай, который кормил половину Империи, гнил на корню.

Их останавливали дважды.

Первый патруль возник из-за рощицы — четверо ополченцев в наспех подогнанных кожаных доспехах, с арбалетами, которые они держали так, словно те в любую минуту могли выстрелить сами по себе. Старший из них — седой, с обветренным лицом и отсутствующим левым ухом — вышел на середину дороги и поднял руку. Лора, не дожидаясь вопроса, откинула капюшон и протянула ему бумаги. Тот долго разглядывал печать — серебряный сокол на лазоревом поле, — потом перевёл взгляд на Огонька, снявшего шлем, икнул, осенил себя знаком Слепца, но ничего не сказал. Вернул бумаги и махнул рукой: проезжайте.

Второй патруль — трое мальчишек и один старик с копьём — остановил их у развилки. И снова Лора предъявила документы, и снова стражники, поколебавшись, пропустили их, хотя старик ещё долго смотрел им вслед, опираясь на копьё.

К полудню дорога стала оживлённее. Сначала появились одиночки — крестьяне с узлами за плечами, женщины с детьми на руках, старики, бредущие, опираясь на палки. Потом потянулись телеги, гружённые домашним скарбом: перинами, горшками, клетками с курами, тюками сена. Мычали коровы, привязанные к задкам повозок. Блеяли овцы, сбившиеся в плотные, испуганные стада. Люди шли молча, опустив головы, и в их глазах — пустых, запавших — не было ни надежды, ни отчаяния. Только усталость. Бесконечная, тупая, всепоглощающая усталость от того, что дом, который они строили годами, остался где-то там, за холмами, и теперь от него, скорее всего, поднимается дым.

У городских стен толпа была такой плотной, что воздух над ней дрожал — от дыхания скота и от поднятой пыли, смешанной с дымом разведённых по обочинам костров. Очередь в ворота растянулась на несколько сотен шагов, извиваясь, как змея, которую кто-то раздавил, но она всё ещё шевелится. Люди стояли вплотную друг к другу, и от этого любое движение — попытка протолкнуться, переставить телегу, успокоить ребёнка — вызывало цепную реакцию: крики, ругань, взмахи рук.

— Смотри за своей скотиной, скотина?! — орал дородный мужик с телегой, гружённой бочками, на тощего старика, чья лошадь, испугавшись, толкнула его колесо.

— Сам ты скотина! — не оставался в долгу старик. — Я здесь с рассвета стою!

— Все с рассвета стоят! — поддержал кто-то из толпы. — Думаешь, если у тебя кляча дохлая, так тебе сразу вперёд?

Крики множились, наслаивались друг на друга, сливаясь в общий гул, из которого вырывались отдельные, особенно громкие голоса. Где-то плакал ребёнок — надрывно, захлёбываясь. Женщина кричала на мужа, потерявшего в толпе мешок с мукой. Погонщик, чья телега застряла в грязи у самых ворот, хлестал волов кнутом и орал благим матом, но волы, измученные долгой дорогой, не двигались с места.

Стражники у ворот пытались навести порядок, но у них ничего не получалось. Это были в основном старики и юнцы — те, кого не взяли в ополчение, но кто ещё мог держать оружие. Один из них, безусый парнишка в великоватом шлеме, то и дело сползавшем ему на глаза, проверял документы у беженцев. Он читал по складам, водя по бумагам заскорузлым пальцем, шевелил губами, морщил лоб, и на каждую подорожную у него уходило не меньше пяти минут. Очередь за его спиной росла, люди начинали роптать, потом кричать, и от этого парнишка терялся ещё больше. Он вздрагивал от каждого окрика, сбивался, извинялся и начинал заново — с первой строчки, с первой печати, — и конца этому не было видно. Даже сейчас, перед лицом явной опасности, Империя не могла отринуть извечную бюрократию, цепляясь за неё, как утопающий цепляется за проплывающую ветку.

Двое стариков с алебардами стояли по бокам ворот и смотрели на толпу с тем особым, отстранённым выражением, которое бывает у людей, уже смирившихся с тем, что они ничего не могут изменить. Ещё один — однорукий ветеран с лицом, изборождённым шрамами, — пытался разнять драку у телеги с бочками, но его никто не слушал.

Хельм, Огонёк и Лора остановились в стороне от толпы. Лошади, напуганные шумом, перебирали ногами и всхрапывали.

— Здесь мы до ночи простоим, — произнёс Хельм, оглядывая очередь.

— Не простоим, — ответила Лора.

Она тронула лошадь, и они двинулись вдоль стены в обход очереди. Толпа загудела. Сначала — недовольно, потом — зло. Им вслед понеслись выкрики, сначала единичные, потом всё громче и злее:

— Куда без очереди?!

— Мы тут с ночи стоим, а эти...

— Небось, церковники, чтоб их! И где сейчас ваш Слепец?!

Последний крик — хриплый, полный ненависти — вырвался из толпы, и на мгновение над дорогой повисла тишина. Огонёк остановил лошадь. Медленно, очень медленно он повернулся в седле, нашаривая взглядом крикуна.

Тот стоял у самой обочины — коренастый мужик в рваном тулупе, с лицом, красным от злости, и сжатыми кулаками. Он встретил взгляд Огонька — и осёкся на полуслове.

Огонёк поднял руки к голове и медленно, почти театрально, поднял забрало.

Толпа ахнула. Крикун отшатнулся и вскинул руку, осеняя себя знаком того, кого только что поминал всуе — судорожно, словно от этого жеста зависела его жизнь. Его лицо, только что багровое от ярости, стало серым, как старая зола. Он открыл рот, но не издал ни звука — только губы шевелились, творя молитву.

Огонёк улыбнулся — медленной, жуткой улыбкой, которая на его изуродованном лице выглядела как оскал мертвеца, — и опустил забрало. Затем повернулся и тронул лошадь, догоняя спутников.

Лора уже была у ворот. Она протянула документы начальнику стражи — тому самому ветерану, который, увидев печать Дома Сокола, вытянулся так, словно перед ним стоял сам лорд-паладин. Бумаги перекочевали из рук в руки с почтительной поспешностью, и через минуту створка боковых ворот — узкая, рассчитанная на одного всадника — со скрежетом отворилась.

Они въехали в Таврополис.

***

Они спешились сразу за воротами — вести коней под уздцы было единственным способом продвигаться в этой толпе, не рискуя кого-нибудь задавить.

Город встретил их оглушительным шумом. Если у стен толпа была просто большой, то здесь, внутри, она превратилась в море — бурлящее, беспорядочное, захлёстывающее улицы, как половодье. Беженцы сидели прямо на мостовой, привалившись спинами к стенам домов и заборам. Одни спали, несмотря на шум, — так спят только те, кто не спал несколько суток. Другие варили похлёбку на костерках, разведённых прямо на булыжниках. Дети плакали, женщины кричали на них, мужчины ругались, старухи молились, священники ходили между ними, раздавая благословения. Где-то в переулке надсадно кашлял больной, и этот кашель — влажный, булькающий — был слышен даже сквозь общий гул.

Хельм нахмурился. В переполненном городе, где люди спят вповалку на мостовой, болезнь распространится за дни. А если это не просто болезнь? Если Мор уже здесь?

Они двинулись дальше, ведя коней за собой. Телеги, застрявшие в пробках, перегораживали проезды, и возницы орали друг на друга, пытаясь разъехаться. Козы, сорвавшиеся с привязи, метались под ногами, блея и роняя клочья грязной шерсти. Голуби, вспугнутые шумом, взлетали с карнизов и снова садились, потому что лететь было некуда.

Хельм смотрел на город и думал, что он похож на растревоженный улей. Только мёд в этом улье был горек.

Он помнил его другим. Вот на этом углу, у булочной с синей вывеской, он мальчишкой покупал сдобные булочки — горячие, обжигающие пальцы, пахнущие корицей, — и ел их прямо тут, сидя на ступенях, пока мать торговалась с поставщиками зерна. Сейчас на этих ступенях сидела старуха с трясущейся головой, и никакой булочной уже не было.

Лора, не останавливаясь, повела их в лабиринт переулков, где шум становился чуть тише, а толпа — чуть реже. Хельм шёл за ней, чувствуя, как внутри нарастает глухое, тяжёлое напряжение.

Где-то в этом городе, полном страха и разрушенных жизней, их ждала Фелиция Таврос. Женщина, которую Хельм не видел восемнадцать лет. Женщина, способная стать ключом к возвращению брата.

Глава 4

Мираж осталась недвижима, словно высеченная из камня. Она придавила коленями запястья Мераха к холодному полу, а её когти, окутанные чёрным пламенем, замерли у самой его груди — точно над сердцем. Казалось, это пламя не излучает свет, а наоборот — вытягивает из воздуха зеленоватое свечение, источаемое слизью на стенах.

Мерах не пытался вырваться. Он лежал неподвижно, расслабленно, и только кончик хвоста, покрытого короткой, гладкой шерстью, едва заметно подрагивал, выдавая напряжение, которое не отражалось на его лице. Его жёлтые глаза, немигающие и внимательные, перебегали с одного лица на другое.

— Я напомню, — произнёс он, и его голос, хотя и ослабленный недавним параличом, уже вернул себе привычные мурлыкающие ноты, — что у нас был договор. Ты призвал меня. Я помог тебе пройти через лабиринт Пепельного Города. Я увёл элементаля Порядка — кстати, ты хоть представляешь, сколько сил мне это стоило? — Он перевёл дыхание. — Я рисковал жизнью — или, скажем так, тем, что заменяет мне жизнь, — ради нашей общей цели. А теперь, когда я нашёл тебя в Бездне, первое, что ты делаешь, — позволяешь своей подруге держать когти у моего горла, а своему новому другу — предлагать меня убить. Где же твоя хвалёная справедливость, чародей? Где совесть?

Эльф фыркнул. Звук получился сухим, коротким — как треск ломающейся ветки.

Мираж фыркнула в ответ. Её когти даже не дрогнули — они так и остались у груди Мераха, чёрное пламя стекало с них, как вода, истаивая в воздухе. Капли падали на демона, но тот или не испытывал ни малейшего неудобства, или терпел, не подавая вида.

Фелисийка и демонолог переглянулись — мимолётно, почти случайно, поверх распростёртого тела Мераха, — и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на взаимопонимание. Эльф покачал головой, словно удивляясь тому, что демон всё ещё пытается давить на жалость. Его изуродованное шрамами лицо на мгновение исказилось в гримасе, отдалённо напоминавшей усмешку. Мираж хмыкнула и чуть сильнее вдавила колени в запястья Мераха. Тот поморщился — едва заметно, но достаточно, чтобы она это заметила.

— Я смотрю, публика сегодня не в настроении для сантиментов, — констатировал Мерах.

— Ты лгал с первой минуты, — напомнил Амберто. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его голос был ровным, но в нём проскальзывали нотки, которых Мираж не слышала раньше, — холодная, расчётливая жёсткость. — В Бездну не попадают просто так, мы в этом уже убедились. Почему я должен тебе верить?

— Потому что я — едва ли не главный, кто заинтересован в том, чтобы ты остался жив, — ответил Мерах. В его голосе исчезла насмешка. Он говорил серьёзно, и это было так непривычно, что Мираж насторожилась ещё больше. Даже её хвост, лежавший на полу, напрягся, кончик замер, перестав подрагивать. — Не из альтруизма, нет. Не из дружеских чувств. Я демон, чародей. Я умею играть в долгую.

Эльф прищурился. Его пальцы, лежавшие на посохе, чуть заметно сжались. В зелёном полумраке пещеры его лицо казалось вырезанным из старого дерева — каждая щель, каждый шрам, каждая складка у рта были неподвижны, но в глазах горел холодный, напряжённый интерес.

— О чём именно ты говоришь? — спросил он. — Что за игра?

Мерах улыбнулся — медленно, почти лениво, насколько позволяла поза. Его губы, тонкие и тёмные, изогнулись, приоткрыв ряд заострённых зубов, и в этом оскале было что-то кошачье — самодовольное, но не лишённое грации.

— Это наши с чародеем маленькие секреты, — произнёс он, и его хвост качнулся из стороны в сторону, прочертив в пыли на камне дугу. — Не волнуйся, демонолог. Если бы я хотел причинить ему вред, я бы сделал это ещё в Пепельном Городе. Но я не сделал. Напротив — я помог. И я продолжу помогать, потому что это выгодно мне не меньше, чем вам.

Мираж посмотрела на Амберто. Тот едва заметно покачал головой — сейчас он не хотел упоминать ни деталей сделки, ни подробностей обещания наделить Мераха силой. Не при демонологе. В зелёном свете слизи его лицо казалось бледнее обычного, а тени под глазами — глубже. Но в одном демон был прав: в Пепельном Городе он действительно помог. Не из доброты — из расчёта. Но расчёт — это то, на что можно положиться. Расчёт не предаёт, пока ему это невыгодно.

— И что ты предлагаешь? — спросил Амберто.

— У меня есть транспорт, — ответил Мерах. — Вы же не думали, что я пришёл сюда пешком? Мой скакун в расщелине, на нижнем ярусе этого же острова. Я так понимаю, судя по вашей засаде, вы тут не просто застряли, но и ждёте гостей? Я могу вытащить нас отсюда до того, как за вами явятся преследователи.

— Твой нетопырь не поднимет всех нас, — заметил Эльф. Его голос прозвучал сухо, как приговор. — Троих — с трудом, но возможно. Но никак не четверых.

В пещере повисла тишина. Где-то далеко, за стенами, гудел розовый туман — низкий, утробный звук, похожий на дыхание спящего зверя. Мерах перевёл взгляд на Эльфа, и его губы изогнулись в уже знакомой кошачьей усмешке.

— Как любезно с твоей стороны, колдун, — произнёс он. — Добровольно уступить место.

Эльф прищурился. Его глаза, тёмные и глубоко посаженные, сузились ещё больше, но лицо осталось бесстрастным.

— Ты прекрасно понял, о чём я, — произнёс он. — Но нет. Я предлагаю другое. Я и чародей полетим. Вы с Мираж пойдёте пешком и спрячетесь. Вы ловкие, и у вас есть когти. Больше шансы, что вы выживете. Я смогу вас потом найти.

— Пешком через слои Бездны, — медленно повторил Мерах. Он растягивал слова, словно пробуя их на вкус. — Хочешь сделать из нас приманку? Нас просто выследят и прикончат — как слепых котят.

— Если мы полетим вчетвером, у нас не будет шансов у всех, — парировал Эльф. — Нетопырь рухнет под весом.

— Хватит, — произнёс Амберто.

Все замолчали и повернулись к нему. Мираж заметила, как он выпрямился — не напоказ, не ради позы, а просто потому, что принял решение и больше не собирался сутулиться под его тяжестью.

— Мы никуда не летим на одном нетопыре, — продолжил он. — Я не знаю, выдержит ли зверь Мераха даже троих при длительном перелёте. Может, выдержит. Может, нет. Проверять это в воздухе, над пропастью, когда отступать будет некуда, я не собираюсь.

Он обвёл взглядом пещеру. Слизь на стенах пульсировала в такт далёкому гулу, и зеленоватый свет мерно накатывал на камень, как прибой.

— Два нетопыря лучше, чем один. Мы возвращаемся к первоначальному плану: ждём охотников, устраиваем засаду, захватываем их транспорт. Тогда у нас будет минимум два зверя, и мы сможем улететь все вместе — без риска, что один из нас сорвётся в пустоту из-за того, что нетопырь выдохся.

Он повернулся к Мераху. Тот всё ещё лежал на полу, придавленный коленями Мираж, но в его жёлтых глазах уже не было насмешки — только пристальное, оценивающее внимание.

— Ты хотел быть полезным. Ты будешь. В засаде каждый боец на счету. Если ты действительно умеешь сражаться так же хорошо, как болтать, уворачиваться от ловушек или бегать от элементаля, — ты пригодишься.

Мерах посмотрел на него — снизу вверх, из-под когтей фелисийки, — и его губы медленно растянулись в ехидной, понимающей улыбке. Кончик хвоста качнулся вправо, потом влево, прочертив в пыли ещё одну дугу.

— Как прикажет повелитель, — произнёс он, и в его голосе прозвучала смесь издёвки и странного, почти неуместного уважения.

Мираж перевела взгляд на Амберто. Тот кивнул. Она убрала когти с груди Мераха — медленно, неохотно, словно сожалея об этом, — поднялась с его запястий и отступила на шаг. Чёрное пламя на её когтях погасло, оставив в воздухе тонкий запах гари. Демон медленно сел, растирая затёкшие руки. Его шерсть на запястьях была примята, и он тщательно разглаживал её, проводя языком по тыльной стороне ладони — по-кошачьи, машинально, не сводя глаз с остальных.

Эльф смотрел на это с некоторым несогласием — уголки его губ были плотно сжаты, но он ничего не сказал. Он понимал логику Амберто. Понимал — и не мог её оспорить. Его взгляд скользнул по Мераху, по Мираж, по чародею — и остановился на входе в пещеру.

— Тогда займём позиции, — произнёс он наконец. — Времени у нас всё меньше.

Они начали расходиться. Мираж направилась к стене, собираясь снова карабкаться в свою нишу под потолком. Демонолог двинулся к туше гаррона, за которой они с Амберто прятались в первый раз. Мерах, потирая запястья, поднялся на ноги и огляделся, оценивая пещеру взглядом опытного бойца. Он принюхался — ноздри его дрогнули, втягивая запах слизи, крови и розового тумана, — и удовлетворённо кивнул, словно нашёл то, что искал.

И в этот момент они услышали шаги.

Тяжёлые, размеренные, множественные. Они доносились из прохода, ведущего к карнизу, и каждый шаг отдавался в камне глухим, вибрирующим эхом. Кто-то вошёл в пещеру и не пытался скрываться. Напротив — он шагал так, словно был здесь хозяином.

Амберто замер. Его рука сама легла на рукоять кинжала. Мираж, уже добравшаяся до середины стены, прижалась к камню так плотно, что её чёрная шерсть слилась с тенью, и только глаза — два жёлтых огонька — горели в темноте. Эльф отступил в тень за тушей гаррона, и его глаза, тёмные и глубокие, сузились, превратившись в две щели на изуродованном лице. Мерах выхватил меч — длинный, изогнутый, из чёрного металла, лезвие которого не отражало свет, а поглощало его, — и встал рядом с Амберто.

Из прохода вышел Картат.

Огромный, в полтора раза выше Зейна, с бычьей шеей и мощными руками, покрытыми костяными наростами, торчавшими из кожи, как шипы. Его шесть глаз, маленьких, глубоко посаженных и налитых кровью, обшарили пещеру с методичностью, от которой у Амберто похолодело в груди. За его спиной, плечом к плечу, стояли трое демонов в полном боевом облачении — личная гвардия Меллиболга. Их доспехи, чёрные с алыми прожилками, пульсировали в такт сердцебиению города — размеренно, зловеще, словно сами были живыми. В руках они держали широкие клинки, и их глаза горели тем же холодным, безжалостным огнём, что и у их предводителя.

Картат остановился. Его взгляд скользнул по туше гаррона — по разорванным головам, по бурой, засохшей крови на чешуе, — по грудой камней в углу пещеры, по Амберто, по Мераху — и наконец остановился на Мираж, застывшей на стене.

Он улыбнулся. Медленно. Широко. Почти радостно. Его рот, полный треугольных зубов, растянулся от уха до уха, и в этом оскале было что-то почти детское — предвкушение игры.

— Демоница жива, — произнёс он, и его голос, низкий и хриплый, разнёсся под сводами пещеры, отражаясь от стен. — Какая приятная новость.

Он сделал шаг вперёд, и его шесть глаз блеснули в зеленоватом свете слизи, как шесть тусклых звёзд.

— Я так на это надеялся и, клянусь Бездной, искренне этому рад. Потому что теперь я смогу показать тебе лично то, что обещал при нашей первой встрече. — Он обвёл взглядом пещеру, и его улыбка стала шире. — Вдесятером, кажется? Или ты предпочитаешь больше?

Мираж спрыгнула со стены и приземлилась рядом с Амберто. Её когти снова зажглись чёрным пламенем — на этот раз ярче, злее, — а глаза, жёлтые и дикие, смотрели на Картата с холодным, непримиримым презрением. Камень под её ногами дрогнул от удара.

— Я лучше умру, — произнесла она.

Картат пожал плечами — массивными, закованными в костяные наросты, которые заскрежетали друг о друга, как жернова. Его улыбка стала ещё шире, обнажив дёсны.

— Можешь не волноваться, — ответил он. — Это тоже будет.

Амберто шагнул вперёд.

Он не думал. Не взвешивал. Не просчитывал риски, как сделал бы Хельм. Он просто увидел перед собой тварь, которая только что пообещала его Мираж смерть и надругательство — в одном флаконе, с тем же ленивым удовольствием, с каким другие обещают угостить ужином, — и внутри у него что-то оборвалось. Не рассудок — рассудок остался на месте, холодный и ясный, как никогда. Оборвалось терпение. То самое, на котором он держался всё это время: в Эшрабе, где его называли питомцем; на аудиенции Мираж у Меллиболга, когда он сидел один в комнате, ждал и лишь молился, чтобы никто не выбил дверь; на охоте, где его дар отказал в самый нужный момент; здесь, в пещере, где он чистил кровь с камней, как уборщик, чтобы хоть этим доказать самому себе, что он что-то ещё может. Хватит.

Мираж дёрнулась было за ним — её рука уже потянулась к его плечу, чтобы удержать, отдёрнуть назад, прикрыть собой, — но Амберто мельком обернулся и встретил её взгляд. И она замерла.

В его глазах не было ни страха, ни сомнения.

Пальцы фелисийки разжались, она отступила на шаг, чувствуя, как внутри что-то сжимается — страх, гордость, благодарность, — всё сразу. Она сейчас не узнавала этого человека. И одновременно узнавала в нём того Амберто, которого полюбила. Того, кто не отступал ни перед Золотыми Домами, ни перед монстрами или нежитью, ни перед демонами. Того, кто прыгнул за ней в Бездну.

Мерах смотрел на происходящее с непроницаемым лицом, но его уши были прижаты к голове, а кончик хвоста нервно подрагивал. Он не вмешивался — хотя всё внутри него кричало, что чародей рискует. Если Амберто погибнет, всё, во что демон вложился за этот год, пойдёт прахом. Но Мерах умел делать ставки — и сейчас это требовало от него выказать доверие союзнику. Он начал смещаться левее, медленно, почти незаметно, обходя гвардейцев с фланга. Картат и его псы были слишком заняты демаршем чародея, чтобы заметить, как одна тень отделилась от стены и заскользила вдоль неё.

— Ты, — произнёс Амберто, и его голос, сорванный и хриплый, разнёсся под сводами пещеры. — Шестиглазый кусок дерьма. Я вырву твой мелкий член и запихну тебе же в глотку.

Картат удивлённо моргнул всеми шестью глазами — и расхохотался. Гулко, раскатисто, запрокинув голову так, что костяные наросты на его шее столкнулись с шипами на плечах. Его гвардейцы за спиной заухмылялись, переглядываясь, и их доспехи пульсировали чуть быстрее, словно тоже смеялись.

— Собачонка решила показать зубки? — пророкотал Картат, отсмеявшись. Он развёл руками, и воздух вокруг него задрожал от жара, исходившего от его тела. — Что ж, я раздавлю её на глазах у хозяйки. Медленно. Чтобы ты всё видела, демоница.

Он бросился вперёд.

Картат был огромен. Его плечи, закованные в костяную броню, были шириной с тележное колесо, а руки, каждая толщиной со ствол молодого дуба, распахнулись, готовые заключить Амберто в объятия. Мелкие камни под его ногами крошились в пыль, а своды пещеры, казалось, содрогались от каждого шага. Он двигался как борец — низко пригнувшись, перенося вес вперёд, целясь не ударить, но схватить, сжать, услышать хруст костей. Жар немытого тела ударил Амберто в лицо — горячий, пахнущий мускусом и гнилым мясом.

Чародей изобразил испуг.

«Он тяжёлый, — прозвучал в голове голос Ургана, старого орка-наставника. — Но тяжёлый — значит медленный. Ты лёгкий. Ты быстрый. Используй это.»

Амберто согнулся, проскользнув под левой рукой Картата. Костяные наросты проскрежетали по его плечу, оставив ссадину. Амберто развернулся на пятках, оказываясь за спиной демона, — и в этот момент мир вокруг него словно замедлился.

Он понял, что демон оказался быстрее. И что он не успевает.

Картат, разъярённый тем, что его объятия схватили пустоту, начал разворачиваться — быстро, слишком быстро для его массивного тела. Бездна игнорировала многие физические законы. И в этот момент Эльф, стоявший в тени за тушей гаррона, выбросил руку. С его пальцев сорвалась волна тёмной, клубящейся энергии — та самая, которой он оглушил Мераха. Она пересекла пещеру за долю секунды и ударила Картата в спину. Демон замер. Не упал — но замер, парализованный на несколько секунд, с выпученными от ярости глазами и открытым ртом, из которого вырвался задушенный хрип.

Амберто не колебался. Он прижал ладонь к животу демона — чуть ниже того места, где под костяными наростами, под слоем жёсткой кожи билось сердце, — и вложил в удар весь свой дар. Весь, без остатка.

Розовый свет вырвался из его ладони и прошёл сквозь плоть, как нож сквозь масло. На мгновение в пещере стало светло — ослепительно, нестерпимо, — и все увидели, как под рёбрами Картата открылась дыра. Не рана. Не порез. Дыра. Сквозная, идеально круглая, с оплавленными краями, светящимися розовым, через которую было видно каменную стену позади и зелёную слизь на ней. Воздух задрожал. Запахло палёной плотью и озоном — резко, до першения в горле.

Картат посмотрел вниз, на дыру в собственной груди, и его глаза расширились — все шесть, одновременно, в выражении крайнего изумления. Он открыл рот, но не издал ни звука. Его колени подогнулись, и он рухнул лицом вперёд, в последний раз ударив кулаками о камень. Грохот от его падения прокатился по пещере, и эхо заметалось под сводами.

На мгновение в пещере воцарилась абсолютная тишина. Даже слизь на стенах, казалось, замерла, перестав пульсировать. Трое оставшихся гвардейцев застыли, не в силах осознать, что их командир только что был убит — не в бою, не в схватке, а так, словно кто-то задул свечу.

Амберто пошатнулся. Боль пришла мгновенно — резкая, ослепительная, от ладони до основания черепа, — и он рухнул на колени, хватая ртом воздух. Дар, едва начавший восстанавливаться, снова был сорван. Перед глазами поплыли тёмные круги, а из горла вырвался сдавленный стон. Камень под коленями был холодным и шершавым, и он вцепился в него пальцами, чтобы не упасть лицом вниз.

Но он не потерял сознание. Он заставил себя остаться в реальности — здесь, сейчас, — и успел увидеть, что происходит дальше.

Мерах уже был в движении. Ещё до того, как тело Картата коснулось пола, демон сместился левее, обходя гвардейцев с фланга. Его движения были плавными, почти ленивыми — но в этой плавности была смертельная опасность. Короткий замах — и нож, выхваченный откуда-то из складок одежды, вошёл ближайшему гвардейцу в глаз. Раздался влажный хруст, и демон захрипел, заваливаясь назад, а Мерах уже бежал ко второму, и его меч — длинный, изогнутый, из чёрного металла — столкнулся с клинком противника. Зазвенела сталь, посыпались искры, и Мерах, не сбавляя темпа, оттеснил гвардейца к стене, сражаясь явно на равных.

Мираж бросилась на третьего. Она была быстрее — гораздо быстрее, чем была до того, как чародей влил в неё силу из манатоков Пепельного Города — и её когти, вспыхнувшие чёрным пламенем, оставляли в воздухе дымные росчерки. Гвардеец попытался блокировать её удар мечом, но она нырнула под лезвие — гибкая, как змея, — и вонзила когти ему в бедро. Он закричал — высоко, пронзительно, совсем не так, как подобает элитному воину, — попытался отмахнуться, и тогда она прыгнула, целясь в горло.

Эльф не вступал в ближний бой. Его магия снова сорвалась с пальцев — на этот раз не парализующая, а режущая, как лезвие, — и ударила гвардейца, с которым сражался Мерах, в бок, заставив того пошатнуться. Из раны хлынула кровь — чёрная, густая, пахнущая кислотой. Мерах тут же воспользовался заминкой: его меч описал короткую дугу и отсёк противнику руку по локоть. Конечность упала на камень, пальцы ещё сжимались в конвульсиях. Второй удар — и голова гвардейца покатилась по каменному полу, оставляя за собой маслянистый след.

Через несколько секунд всё было кончено. Третий гвардеец, раненный Мираж, попытался отступить к выходу, хромая и волоча повреждённую ногу, но Мерах уже преградил ему путь, возникнув из темноты бесшумно, как призрак. Мираж добила его ударом в спину — когти вошли под лопатку, и демон рухнул лицом вперёд, в этот раз даже не вскрикнув.

Тишина. Только тяжёлое дыхание выживших и далёкий гул розового тумана за стенами пещеры. Запах крови, палёной плоти и озона висел в воздухе, смешиваясь с вездесущим запахом слизи.

Амберто всё ещё стоял на коленях, прижимая руку к груди. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, и каждый вдох давался с трудом. Дар внутри него пульсировал — не розовым светом, а глухой, ноющей болью, расходившейся от ладони к затылку.

Мираж опустилась рядом с ним. Её дыхание было частым, но ровным, а чёрное пламя на когтях ещё не погасло, бросая дрожащие тени на её лицо.

— Ты… — начала она и осеклась.

— Я в порядке, — прохрипел он. — Просто… снова сорвал. Еле восстановил — и сорвал.

— Ты убил Картата. Одним ударом.

— Я знаю. — Он поднял на неё глаза, и в них не было ни торжества, ни гордости. Только усталость. — Но дар снова сломан. И я снова бесполезен.

— Ты не бесполезен, — тихо сказала она. — Ты только что спас мне жизнь. Всем нам.

Мерах, вытирая меч о плащ убитого гвардейца, подошёл ближе. Его лицо было спокойным, но в глазах горел всё тот же холодный, оценивающий интерес. Кровь на его клинке шипела, испаряясь, и в воздухе расплывался кисловатый пар.

— Впечатляюще, чародей, — произнёс он. — Старшего демона — одним ударом. Кому рассказать — не поверят.

Амберто ничего не ответил. Он смотрел на тело Картата — на сквозную дыру в его груди, на оплавленные края, всё ещё светившиеся угасающим розовым, — и думал о том, что только что сделал. Он убил демона. Не рядового гвардейца — командира, одного из сильнейших охотников Меллиболга. И сделал это сам, без чужой помощи, без подстраховки. Да, ценой сломанного дара. Но он сделал это.

И где-то глубоко внутри, под слоями усталости и боли, шевельнулось что-то новое. Не гордость. Не радость. Скорее — спокойная, холодная уверенность в том, что он больше не позволит никому угрожать тем, кто ему дорог. Даже если за это придётся платить собой.

***

Эльф принялся вырезать сердца. Его нож, узкий и кривой, скользил под рёбра с точностью хирурга, и каждый разрез сопровождался влажным, чавкающим звуком. Четыре сердца легли на плоский камень: одно — огромное, тёмно-багровое, всё ещё пульсирующее, принадлежавшее Картату, и три поменьше, от гвардейцев. Сердце Картата издавало низкий, едва слышный гул, и от него поднимался лёгкий пар, пахнущий мускусом и чем-то металлическим. Демонолог разделил их, не тратя слов: одно сердце гвардейца взял себе, второе молча положил перед Мерахом, третье — перед Мираж. Сердце Картата он так и не тронул, ожидая решения Амберто.

Чародей смотрел на лежащее перед ним сердце. Огромное, тёмное, оно всё ещё пульсировало — медленно, ритмично, словно не желало признавать, что его хозяин мёртв. Каждый толчок отдавался в камне слабой вибрацией. В складках плоти поблёскивала тёмная, маслянистая жидкость, стекавшая на камень и шипевшая при соприкосновении с ним.

«Мираж съела сердце, — подумал он. — И осталась собой. Да, у неё появились иглы и когти, но когти у неё были и раньше, а иглы... иглы мягкие, когда она не в ярости. Я трогал их. Я знаю. Она не стала чудовищем. Она осталась Мираж.»

Он перевёл взгляд на свои руки. Розовая, новая, с чёрными ногтями, она уже была чужеродной. Он уже был связан с Бездной — не через съеденное сердце, а через сам факт своего существования. Его дар питался Хаосом. Так какая разница, одним ритуалом больше, одним меньше? Он стал бы ближе к ней — по-настоящему ближе, не только сердцем, но и телом. Демон и демоница. Пара.

Мираж перехватила его взгляд.

Она ничего не сказала. Не коснулась его руки. Просто посмотрела — и медленно, очень медленно покачала головой. Её глаза, жёлтые и немигающие, смотрели на него с той особой, спокойной настойчивостью, которая не требовала ответа, но и не оставляла места для спора.

Этого было достаточно. Амберто выдохнул и отвёл глаза. Он понял взгляд — не осуждающий, не приказывающий, просто дающий понять, что этот путь не для него. Что она не хочет, чтобы он становился таким же, как она. Не потому, что она стыдилась себя. А потому, что он был для неё чем-то иным. Чем-то, что она хотела сохранить.

— Отдай ей, — произнёс он, глядя на Эльфа. Голос всё ещё был слабым, но прозвучал твёрдо. — Я уступаю Мираж свою долю.

Эльф молча кивнул и протянул сердце Мираж. Та взяла его — и на мгновение её пальцы дрогнули. С кровоточащего куска плоти капала тёмная жидкость, стекая по её запястьям и шипя на камне. Она посмотрела на Амберто, и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Не за сердце. За то, что он понял её без слов.

Мерах, уже успевший покончить со своей долей, картинно вздохнул.

— Хорошо быть чьим-то любимчиком. — Его хвост обвился вокруг его собственной ноги и замер. — А я-то думал, что у нас с чародеем особая связь.

Мираж, не отрываясь от сердца Картата, хмыкнула. Она откусила кусок — плоть была упругой и поддавалась с трудом, — и прожевала, прежде чем ответить:

— Для особой связи нужно спасти ему жизнь. Хотя бы пару раз.

Мерах задумчиво загнул палец.

— Выполнено. В Пепельном Городе. Минимум, дважды.

— А ещё, чтобы уж точно оставаться любимчиком, нужно делить с демонологом ложе, — невинно добавила Мираж, откусывая ещё кусок.

Мерах глубокомысленно загнул второй палец. Мираж подавилась воздухом и закашлялась, прижав ладонь к губам. Амберто закашлялся следом.

— Демон лжёт! — выпалил он. — Ничего не было!

— Пока что, — согласился Мерах, и его улыбка стала ещё шире, обнажив клыки. — Но ты сейчас так мило возмущаешься, что я об этом почти жалею. Хотя, признаться, ты не в моём вкусе. Я предпочитаю... более безопасных партнёров. Но сила есть сила.

Он покосился на Эльфа. Тот, не отрываясь от своего сердца, поднял на демона холодный, ничего не выражающий взгляд. Единственное, что выдавало его, — едва заметное движение уголка губ, которое можно было принять за тик, а можно — за тень усмешки.

— Не самая разумная стратегия — подшучивать над тем, кто делит добычу, — произнёс он ровно, не пояснив, говорит ли он о себе или о чародее.

— Молчу, молчу, — Мерах поднял руки в примирительном жесте.

Мираж фыркнула. Амберто лишь покачал головой. Напряжение боя медленно отпускало, сменяясь чем-то иным — странной, почти неуместной лёгкостью. Они только что убили четверых гвардейцев. Они всё ещё были в ловушке. Охотники Меллиболга всё ещё рыскали по слоям. Но сейчас, в этой пещере, среди трупов и сердец, они шутили друг над другом. И поедали плоть поверженных врагов.

Эльф доел последний кусок, вытер руки о полу балахона и поднялся. Его движения были спокойными, но в них чувствовалась та особая собранность, которая бывает у человека, переключившегося с отдыха на дело.

— Всё, — произнёс он, и его голос мгновенно вернул всех к реальности. — Если вы определились с очередностью раздела ложа с Амберто, нужно идти за нетопырями. Охотники, которых мы ждали, уже здесь. — Он указал на тела гвардейцев. — Их скакуны остались снаружи. Если повезёт, мы сможем взять всех.

Мерах кивнул.

— Идём. Только чародею лучше держаться позади. После такого выброса он едва на ногах стоит.

— Я в порядке, — ответил Амберто, поднимаясь. Ноги действительно дрожали, колени подгибались, но он заставил их слушаться. Камень под ногами казался зыбким, как палуба корабля в шторм.

Мираж взяла его за руку — коротко, почти незаметно, — и её пальцы сжали его ладонь. Её кожа была горячей, почти обжигающей, и он почувствовал, как по его руке пробегает тепло. Она не подбадривала его. Не говорила, что всё будет хорошо. Просто молча держала за руку, чтобы он не потерял равновесие. Но в Бездне это значило больше всех слов этог мира.

Они вышли из пещеры — в розовый туман, к карнизу, где их ждали нетопыри убитых гвардейцев. Четыре огромных зверя, застывших в ожидании, повернули головы на звук шагов. Их глаза, чёрные и блестящие, отражали розовое небо, а крылья, сложенные на спинах, подрагивали, готовые расправиться в любой момент. И где-то там, за туманом, за бесконечными слоями, беглец-крысолюд яростно погонял своего нетопыря, не зная, что погоня уже отправилась по его следам.

Глава 5

Особняк Фелиции Таврос стоял в глубине старого сада, в самом тихом и престижном квартале Таврополиса, который местные называли Золотым Углом. Здесь не было шумных базаров, толп беженцев и дыма походных костров — только мощёные улочки, обсаженные столетними липами, да высокие ограды из кованого железа, за которыми угадывались ухоженные сады. Дом не был огромным — Фелиция предпочитала уединение и не любила излишней помпезности, — но каждая деталь говорила о богатстве, которое не выставляли напоказ, а носили как старый, удобный плащ. Стены из светлого камня, потемневшего от времени, увивал дикий виноград, уже тронутый багрянцем ранней осени. Высокие окна с частыми переплётами были распахнуты, и из сада доносился запах поздних роз и влажной земли.

Дверь открыл старый дворецкий — высокий, сухощавый, в тёмно-синей ливрее с серебряным шитьём, которая теперь висела на нём чуть свободнее, чем раньше, — годы брали своё. Он окинул гостей долгим, оценивающим взглядом — задержался на чёрном доспехе Огонька, на изуродованном лице воина, на бледной Лоре в дорожном плаще, — и нахмурился. Его брови дрогнули, но многолетняя выучка не позволила ему выдать раздражение больше, чем на мгновение.

— Господа, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между вежливостью и усталостью. — Госпожа Таврос никого не принимает. Со всеми вопросами и жалобами обращайтесь в мэрию..

Лора, не произнося ни слова, показала герб дома Соммерсетов, и старик сразу изменился в лице:

— Я доложу о вас. Прошу подождать здесь.

Он исчез в глубине дома. Прошло несколько минут — достаточно, чтобы Огонёк успел оглядеть прихожую и хмыкнуть при виде фамильного герба Тавросов, выложенного мозаикой на полу, — а затем дворецкий вернулся.

— Госпожа просит вас пройти в кабинет. Следуйте за мной.

Они миновали анфиладу комнат, и Хельм невольно замедлил шаг. Он помнил этот дом с детства — но тогда он был ребёнком и смотрел на всё снизу вверх. Теперь он видел его глазами взрослого. Потолки, расписанные сценами из легенд о Первых Поселенцах. Стены, обшитые резными панелями из морёного дуба. Мозаичный паркет, сложенный из десятков пород дерева, — ни одна половица не скрипела. На столиках у стен стояли вазы — не вычурные, но каждая, несомненно, стоила больше, чем годовое жалованье младшего офицера.

Но что-то было не так. Хельм не сразу понял, что именно, — а потом осознал: в доме было пусто. Не физически — мебель, картины, гобелены, всё оставалось на своих местах, — но не было людей. Никто не сновал по коридорам с подносами. Никто не поправлял шторы и не смахивал пыль с безделушек. Только одна горничная — немолодая женщина в простом сером платье, — встретившаяся им в коридоре, поклонилась и исчезла за дверью, и её шаги затихли где-то в глубине дома.

Дворецкий, заметив взгляд Хельма, счёл нужным пояснить — тихо, не оборачиваясь:

— Госпожа отправила всех, кто мог работать, на стены и в лазареты. В доме остались только я, две горничные и повар.

Хельм ничего не ответил. Он просто шёл за стариком, чувствуя, как внутри нарастает странное, почти забытое ощущение — смесь уважения и стыда. Фелиция, в её возрасте и положении, отправила на войну даже собственных слуг. А он, друид и сын паладина, в это время метался по Бездне и Степи, спасая брата, — и даже не знал, что здесь, в тылу, такие, как она, давно уже воюют на свой лад.

Фелиция ждала их в кабинете — комнате, обставленной с тем особым, сдержанным вкусом, который не кричит о богатстве, а лишь намекает на него. Камин из чёрного мрамора, каминные часы с боем, книжные шкафы до потолка, заполненные фолиантами в кожаных переплётах. Мягкие кресла с вышитой обивкой. И повсюду — бумаги. Они лежали на столе, на подоконниках, даже на полу, аккуратно сложенные в стопки. Карты, списки, гроссбухи, письма с сургучными печатями. Фелиция, сидевшая в кресле у камина и бегло просматривающая какое-то донесение, отложила его в сторону и поднялась навстречу гостям.

Она была стара. Гораздо старее, чем помнил её Хельм. Спина чуть сгорбилась, пальцы скрючились от многолетней работы с бумагами, кожа на лице стала тонкой, как пергамент. Но глаза — светло-карие, почти золотистые — смотрели с той же цепкостью, что и восемнадцать лет назад. Она не носила траур, но в её простом тёмно-сером платье с высоким воротником, в отсутствии украшений, кроме тонкой цепочки с фамильным медальоном, чувствовалась скорбь, которую она не выставляла напоказ.

— Слепец Всемогущий! Хельм, мой мальчик! Как ты вырос! И что ты сделал со своими волосами? — воскликнула она. Хельм с грустью подумал, что, похоже, его узнают все, кроме родной матери.

Друид открыл рот, чтобы ответить, но Фелиция уже перевела взгляд на его спутников. Огонёк, закованный в чёрный доспех, стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо в мягком свете гостиной выглядело ещё более чужеродным. Лора, сняв капюшон, встала у окна. Фелиция скользнула по ним взглядом, задержалась на мгновение на лицах, но ничего не сказала. Она слишком долго прожила на свете, чтобы удивляться странным спутникам.

— Садитесь, — сказала она, опускаясь обратно в кресло. — Я распоряжусь подать чай. Гвенилен, — обратилась она к горничной, возникшей в дверях, — будь добра, чай для наших гостей.

Огонёк едва заметно кивнул — не то благодаря, не то просто признавая её правоту.

— Ты, должно быть, хочешь знать, что я здесь делаю, — начал Хельм, когда горничная вышла.

Фелиция подняла руку, останавливая его, и в этом жесте было что-то от судьи, прерывающего ненужные оправдания.

— Долина в опасности. Похвально, что ты вернулся, — Она помолчала, подбирая слова. — Адель рассказала мне о твоём уходе много лет назад. Я знаю, что между тобой и Николасом пробежала кошка. И я рада, что перед лицом общей угрозы ты решил оставить разногласия с отцом в прошлом.

Она умолкла, а затем сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду:

— Но, прости за откровенность, все, кто может держать оружие, сейчас в военной ставке. Те, кто не может, — тоже. Рыть рвы, ставить колья, ухаживать за ранеными, разгружать обозы. Всем найдётся работа.

Она не сказала «трус». Она вообще не произнесла этого слова — но Хельм услышал его в паузе между «похвально» и «но». И снова, как вчера за ужином с матерью, почувствовал, как к щекам приливает кровь. Только теперь это был не стыд. Это было что-то иное — глухое, тяжёлое осознание того, что каждый, кто встречает его в этой долине, видит не соратника, а дезертира. Человека, который вернулся слишком поздно и не туда.

— Все мужчины рода Таврос сейчас на фронте, — продолжала Фелиция, и её голос дрогнул — впервые за всё время. — Те, кто не погиб в Бастионе.

Хельм опустил глаза. Он не знал, сколько именно Тавросов полегло там, на перевале, когда пламя Каргана обратило крепость в оплавленный камень.

— Я… — начал он, но Фелиция уже взяла себя в руки.

— Впрочем, я не должна была заводить этот разговор, — произнесла она, и её голос снова стал сухим и деловитым. — Прости, последние дни были не из лёгких. Я уж думала, что всё это в прошлом. Нескончаемый поток отчётов, просьб, жалоб и вранья. Никто, как выяснилось, не был готов, все надеялись на Бастион, и теперь спешат прикрыть свои зады, перекладывая ответственность на другого, — она сжала сухонькие кулачки. — Представляешь, едва ли не треть арбалетных болтов для ополчения с браком. Наконечники едва держатся. А сухари погрызли мыши. То есть городу может грозить голод. И это в Долине Быка! Империю мы прокормить можем, а себя — нет!

Она вздохнула:

— Я была бы рада плюнуть на всё и быть сейчас там. В лагере.

Хельм поднял голову.

— В лагере?

— Медсестрой, — ответила Фелиция, и в её голосе прозвучала горькая усмешка. — Я настаивала. Говорила сыну: «Я ещё могу держать тряпку и выносить утки из-под раненых. И не смей мне говорить, что это ниже моего достоинства — достоинство женщины моего рода не в том, чтобы сидеть в чистой гостиной, пока другие умирают». — Она покачала головой. — Но он отговорил меня. Сказал, что только на меня он может оставить город. И он был прав. Кто-то должен следить за поставками, за беженцами, за тем, чтобы у раненых были бинты и лекарства. Кто-то должен быть здесь.

Хельм не знал, что ответить. Да и не нужно было ничего отвечать — Фелиция не ждала от него утешений. Её просто нужно было выговориться. Хоть кому-то.

Она взяла письмо, которое Хельм всё это время держал в руке, сломала печать — серебряный сокол на лазоревом поле, — развернула лист и принялась читать. Её лицо, только что бывшее усталым, постепенно менялось. Брови сошлись к переносице. Губы сжались в тонкую линию. А потом она подняла глаза от бумаги и произнесла — тихо, но с такой концентрированной ненавистью, что воздух в гостиной, казалось, стал холоднее:

— Вот жеж мерзкие отродья. Заключили сделку с демонами.

Хельм побледнел. Неужели отец написал правду, как она есть? Он явно доверял Фелиции, но чтобы настолько?

А Фелиция уже продолжала — и её голос набирал силу:

— От орков можно было ожидать чего угодно. Честь? — Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было что-то почти звериное. — Эти мясники о ней не слышали. Теперь понятно, как они уничтожили Бастион. Не удивлюсь, если они теперь пленников не только будут жрать, но и приносить в жертву своим новым хозяевам.

Она отложила письмо и поднялась. Подошла к окну, глядя на сад, залитый осенним солнцем. Хельм видел её профиль — острый, как лезвие, несмотря на возраст.

— Уж теперь наши с альтандцами найдут общий язык, — произнесла она. — Если орки взялись за демонологию, их ждёт новый совместный поход Империи и Альтандии. В этот раз, даже если они и уйдут в степи, мы отравим все их родники, подожжём всю степь с двух концов, пусть умирают от яда и голода.

Хельму стало не по себе. Он сидел напротив женщины, которая когда-то рассказывала ему сказки на ночь, — и слышал слова, от которых кровь стыла в жилах. Она призывала к уничтожению целого народа. И он ничего не мог ей сказать.

Фелиция тем временем вернулась в кресло и снова взяла письмо.

— Твой отец пишет, что ты и твой спутник-инквизитор собираете сведения о демонологии, — произнесла она, переводя взгляд с Хельма на Огонька. — Чтобы понять, с чем именно мы столкнулись. Чтобы разработать контрмеры против орочьих шаманов.

Она кивнула, и в этом кивке было одобрение — скупое, но искреннее.

— Это разумно. Демонология — не та область, познание в которой стоит афишировать. Интересы моего дома всегда лежали вне изучения магии, скорее в сфере политики, экономики и управления. Так что в библиотеке Дома Тавросов вы не найдете искомого.

Хельм разочарованно вздохнул.

— Однако, — Фелиция продолжила вполне невинно. — После инцидента в Галлиполе я лично озаботилась тем, чтобы поискать некие материалы по данной... проблеме. С одобрения инквизиции, само собой, — она кивнула Огоньку. — Не знаю уж, подойдут они вам или нет. Распоряжусь, чтобы их доставили.

Она потянулась к колокольчику, но остановилась.

— Впрочем, лучше прислуге даже не брать в руки такое. Придётся вам самим подняться в библиотеку.

Хельм выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание.

— Спасибо, — произнёс он. — Это именно то, за чем мы пришли.

Фелиция посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Её глаза, светло-карие с золотистыми искрами, казалось, видели его насквозь.

— Твой отец не всё мне рассказывает, — произнесла она наконец. — Он вообще редко рассказывает всё. Но я знаю достаточно, чтобы понять: то, чем вы занимаетесь, — важно. И я не буду задавать лишних вопросов. — Она помолчала. — Но запомни, Хельм: если тебе понадобится что-то ещё — оружие, деньги, связи, — ты придёшь ко мне. Не к Николасу. Ко мне. Потому что твой отец — прекрасный паладин, но он солдат. А я — политик. И я знаю, как добиваться целей, не размахивая мечом.

Она поднялась, давая понять, что разговор окончен.

— Мои люди проводят вас в библиотеку. Книги, которые могут вас заинтересовать, в сейфе, за гобеленом с быком. Код — шестьдесят семь, тридцать восемь, девяносто.

Хельм встал. Он хотел что-то сказать — поблагодарить ещё раз, объяснить, что он не дезертир, что он здесь не из трусости, — но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул.

— Ни я, ни род Соммерсетов не забудем вашей доброты, — произнёс он.

Фелиция кивнула в ответ, и на мгновение её лицо смягчилось — совсем как в детстве, когда она гладила его по голове и говорила: «Ничего, малыш, мы всё исправим».

А потом она снова стала той Фелицией Таврос, которую знала вся Империя, — женщиной, державшей в руках целую долину. И когда старый дворецкий повёл гостей к библиотеке, она уже вернулась к своим бумагам, спискам и картам — к войне, которую вела своими методами.

***

Дворецкий провёл их обратно через анфиладу первого этажа к парадной лестнице — широкой, с резными дубовыми перилами и ступенями из светлого камня, отполированными до блеска поколениями ног. На стенах вдоль лестницы висели портреты предков Дома Таврос — мужчины в старомодных камзолах, женщины в платьях с высокими воротниками, — и каждый из них смотрел на проходящих с тем особым, оценивающим выражением, которое бывает только у тех, кто давно мёртв, но всё ещё считает себя хозяином дома.

На втором этаже дворецкий свернул в широкий коридор, миновал несколько закрытых дверей и остановился у следующего пролёта.

— Третий этаж, западное крыло, — произнёс он. — Библиотека — гордость Дома Таврос. Госпожа распорядилась предоставить её в ваше полное распоряжение.

Он выдержал короткую паузу, и в его выцветших глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на любопытство. Но многолетняя выучка взяла верх. Дворецкий склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, и удалился — бесшумно, как и подобает слуге, прослужившему в этом доме полвека.

Огонёк проводил его взглядом и хмыкнул.

— Вышколенный старик. Не удивлюсь, если он сейчас приложит ухо к замочной скважине.

— Не приложит, — ответила Лора, первой поднимаясь по лестнице. — Слишком хорошо знает, что некоторые тайны стоят дороже, чем любопытство.

Библиотека оказалась просторной комнатой с высоким — в два человеческих роста — потолком и тремя стрельчатыми окнами, выходившими на запад. Косые лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь частые переплёты, расчерчивали пол золотыми полосами, и в их свете танцевали пылинки. Вдоль стен до самого потолка высились стеллажи из тёмного дуба, заполненные книгами в кожаных переплётах — старыми, но бережно хранимыми, без единой трещинки на корешках. Воздух пах пылью, старым пергаментом и едва уловимым ароматом сушёных трав — тех, что кладут между страниц, чтобы отпугнуть насекомых. В центре комнаты стоял массивный дубовый стол с потёртой столешницей, на котором кто-то заботливо оставил масляную лампу, огниво и стопку чистых листов для записей. Несколько кресел с высокими спинками, обитых тёмно-зелёным бархатом, были расставлены вокруг стола — не беспорядочно, но с той продуманной небрежностью, которая выдавала привычку хозяев к долгим вечерним беседам за книгой.

У дальней стены, между двумя книжными шкафами, висел гобелен — старый, слегка выцветший, но всё ещё великолепный. На нём был изображён золотой бык, вставший на дыбы на фоне лазурного поля, — герб Дома Таврос.

Огонёк подошёл к гобелену и одним движением отодвинул его в сторону. За тканью обнаружилась массивная металлическая дверь сейфа, вделанная прямо в каменную кладку. Ни ручки, ни замочной скважины — только вращающийся диск с насечками, потемневший от времени.

— Код, — произнёс он, не оборачиваясь.

— Шестьдесят семь, — сказала Лора. — Тридцать восемь. Девяносто.

Огонёк взялся за диск верхней правой рукой и начал вращать — медленно, сосредоточенно. Шестьдесят семь вправо. Тридцать восемь влево. Девяносто вправо.

Он потянул за ручку. Дверца не поддалась.

Огонёк нахмурился и повторил последовательность. Снова щелчки, снова цифры — и снова диск остался неподвижным. Его плечи напряглись, и он в третий раз потянулся к диску, но Лора мягко, почти незаметно, отодвинула его в сторону.

— Уступи профессионалу.

Она взялась за диск — тонкие, бледные пальцы с удивительной для её субтильной фигуры силой. Три поворота, три щелчка — и тяжёлая дверь сейфа с глухим стуком отворилась, явив взгляду три полки, уставленные книгами в тёмных переплётах без названий.

Лора бросила короткий взгляд на Огонька, и уголок её губ дрогнул в тени усмешки.

— Это тебе не мечом махать.

Огонёк не ответил. Он стоял, глядя на свои руки — на все три, две из которых были когда-то техническим устройством древних, изменённым божественным вмешательством Двуликого. Две правые руки, стальные, были расположены одна над другой, как диковинный механизм. Чудовищно сильные — он мог давить камни, ломать клинки, пробивать доспехи голой ладонью. Но тонкая работа им не давалась. Прошло больше полугода после воскрешения, но мелкая моторика так до конца и не восстановилась. Он был изначально правшой, но сейчас из всех его конечностей по-настоящему послушной оставалась лишь левая. Стальные правые, при всей их мощи, по координации уступали даже ей. Иногда ему казалось, что Двуликий наделил его руками, годными лишь для грубой силы — крушить, ломать, давить, — но не для того, чтобы аккуратно повернуть диск сейфа, завязать шнурок или поправить одеяло.

Хельм заметил, как воин смотрит на свои руки — потерянно, почти отстранённо, словно видит их впервые.

— До Круга в Степи было хуже, — тихо произнёс он. — Спасём Амберто — решим и эту проблему.

Огонёк замер. Слова ударили его неожиданно — не как ободрение, не как пустая вежливость, а как констатация факта.

И от этого осознания внутри что-то дрогнуло.

Они с Хельмом постоянно спорили. При первой встрече, там, в подземельях Дома Змеи, Огонёк пытался зарубить его топором — и ведь почти преуспел. В поместье Галлусов друид открыто обвинял его в провоцировании Амберто. Огонёк тогда смог увести разговор в сторону, но про себя отметил: друид опасен.

Он искренне думал, что Хельму он не нравится. И, положа руку на сердце, было за что. Огонёк сам себе не нравился — в те моменты, когда позволял себе задумываться об этом. Их объединял Амберто. Только Амберто. Общая цель, ради которой они терпели друг друга. Хельм — жестокость инквизитора, его грубость, его прошлое. Всё то, что воин про себя называл прагматизмом. Огонёк — бесконечные нравоучения друида, его осторожность, граничащую с трусостью, его привычку смотреть на мир так, словно каждое действие нужно взвесить на весах морали.

Но сейчас, когда все мысли Хельма должны были быть заняты книгами — демонологией, ритуалами, способами открыть проход в Бездну, — он всё равно заметил. Заметил, как Огонёк смотрит на свои руки. Заметил эту крошечную, почти невидимую заминку перед сейфом. И не просто заметил — понял.

«Спасём Амберто — решим и эту проблему». Не «твою проблему». Просто — «эту проблему». Словно она уже была в списке, который Хельм носил в голове, — между «найти книги» и «открыть портал». Словно он давно всё решил.

Огонёк стоял, не зная, как реагировать. Сказать «спасибо»? Слишком просто. Слишком мало. Промолчать? Но молчание сейчас было бы невежливым — почти предательством по отношению к тому, что только что произошло. Он открыл рот — и закрыл, не найдя слов.

Но Хельм уже не ждал ответа. Он отвернулся к сейфу, аккуратно взял искомое — тяжёлый фолиант в тёмно-коричневом переплёте с металлическими застёжками и надписью на староцерковном «De inimicis generis humani», — положил перед собой на стол и с натугой расстегнул замки — книгу явно давно не открывали. Друид провёл ладонью по пожелтевшей странице, разглаживая невидимую складку, и погрузился в чтение.

Лора, не проронившая ни слова после короткой усмешки, заняла кресло у окна, откуда просматривался вход в библиотеку. Она сидела неподвижно, как изваяние, и только глаза её — тёмные, ничего не выражающие — медленно обводили комнату. Огонёк, преодолев секундное замешательство, принялся разжигать лампу — лишь бы занять руки делом, чтобы не думать о том, что только что произошло. Получалось плохо.

***

Хельм перевернул страницу и понял, что это конец. Не главы — всей книги. Он пролистал фолиант до самого конца, надеясь, что за таблицами и молитвами скрывается что-то ещё, но нет. Последние страницы были посвящены благословению оружия против демонических тварей — семь псалмов, которые следовало читать над клинком в течение семи ночей при свете семи свечей. Ни слова о призыве. Ни слова о том, как открыть проход.

Он закрыл книгу и отодвинул её в сторону .

— Бесполезно, — произнёс он, потирая переносицу.

Огонёк, сидевший напротив с фолиантом, посвящённым спасению пшеницы от грибка, поднял голову.

— Уверен?

— Там лишь классификация демонов, — Хельм кивнул на книгу. — Попытка разложить их по видам, подвидам, рангам и степеням опасности. Как будто демона можно описать, как животное: четыре лапы, два рога, питается душами. Каждый демон уникален. Ты не можешь сказать «это демон третьего ранга, используй против него молитву номер четыре». Это не работает.

Он вздохнул и откинулся на спинку кресла.

— Дальше — методы борьбы. Изгнания. Эзорцизмы. Молитвы. Чем слабее демон, тем лучше работает. Чем сильнее — тем меньше толку. О призыве — ни слова. Тот, кто писал книгу, думал, как выгнать этих тварей из нашего мира, а не зазвать в него.

Лора, сидевшая в кресле у окна, перевела взгляд с догорающего заката на стол, заваленный книгами.

— Значит, библиотека Тавросов не поможет, — произнесла она ровно. — Где ещё могут быть нужные книги?

Огонёк помолчал. Его стальные пальцы выбили дробь по подлокотнику, и этот звук — размеренный, глухой — эхом разнёсся под сводами библиотеки.

— В архивах Инквизиции, — сказал он наконец.

Хельм поднял голову.

— Почему мы сразу с этого не начали?

Огонёк скривился — на его изуродованном лице это выглядело особенно выразительно.

— Всё сложно, — произнёс он. — Инквизиция — не армия. У неё нет прямой иерархии, как у легионов. Каждое отделение независимо. Мы связаны только наставничеством — мастер учит ученика, ученик становится мастером и учит следующего, — и подчинением центру в Столице. Но в повседневных делах каждое отделение само решает, что ему делать и как.

Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло под его весом.

— Я не знаю никого в Долине Быка. Мой наставник, Клаус, был из Галлиполя. Его наставник — откуда-то из Столицы. Я могу прийти к ним, показать свой жетон — и меня могут принять радушно. А могут похоронить под грудой бюрократии. — Он умолк.

Хельм нахмурился.

— Сейчас? В такое время?

— Особенно сейчас, — вздохнул Огонёк. — Когда война, когда беженцы, когда орда идёт на долину, — каждый старается прикрыть свой зад и не брать на себя лишней ответственности. Мой жетон подтверждает, что я — мастер-инквизитор, но он не обязывает местных мне помогать. Если они решат, что мои полномочия не распространяются на их территорию, мы застрянем в переписке на недели. А если они решат, что я вмешиваюсь в их дела, — могут и вовсе отказать.

Он развёл руками — живой левой и двумя стальными правыми.

— Я не знаю, кто здесь главный. Я не знаю, кому можно доверять. Я не знаю, не считают ли меня дезертиром. Клаус мёртв, мой отчёт о миссии остался в Галлиполе, и я понятия не имею, дошёл ли он до Столицы. В глазах местного отделения я могу быть кем угодно — от героя до предателя.

Хельм потёр переносицу. Голова начинала болеть — не от усталости, а от осознания того, в какую бюрократическую ловушку они угодили.

— Вдобавок, инквизиция — это не добрая бабушка, что нянчила вас с чародеем, — продолжил Огонёк. — Мы не можем повторить ту же легенду, что сработала с ней.

Хельм устало покачал головой.

— Можно попытаться?

— Как только я запрошу конкретные книги по призыву — они начнут копать. Это их работа. Они спросят: кто именно будет призывать? На каком основании? И главное — почему этим занимается инквизитор из другого отделения, а не местные специалисты? Если они докопаются до правды, у Амберто могут быть проблемы.

— У него уже проблемы, — отрезал друид. — Ты сейчас слишком много думаешь. «Если то, если это». Возможно, счёт идёт на дни. Или часы.

Огонёк удивлённо посмотрел на Хельма, кивнул, осторожно убрал книгу в сейф и закрыл дверцу. Лора поднялась и вышла из библиотеки, молча подтверждая, что сейчас у них остался лишь один выход — архивы инквизиции.

Глава 6

Нетопыри ждали их на карнизе.

Четыре огромных зверя застыли в тех же позах, в каких их оставили гвардейцы перед тем, как войти в пещеру и умереть. Они сжались в плотные, тугие комки — точь-в-точь как Ргхар, когда Зейн надевал на него повязку, отрезая от мира звуков. Перепончатые крылья были плотно обёрнуты вокруг тел, образуя подобие кокона; уши прижаты к головам так, что их почти не было видно. Только кончики перепонок едва заметно подрагивали — мелко, нервно, в такт сердцебиению, которое угадывалось по слабой пульсации вен на шеях. Без всадников, без знакомых запахов, без твёрдых приказов они впали в то же тупое, бездумное оцепенение, что и любой нетопырь, лишённый привычной опоры. Они не двигались. Они не издавали ни звука. Они просто ждали — перепуганные, дезориентированные, готовые подчиниться первому, кто возьмёт поводья и вырвет их из этого паралича.

Амберто остановился у края карниза, туда, где камень обрывался в розовую пустоту, и медленно обвёл зверей взглядом. Влажный воздух, пахнущий гарью и озоном, шевелил его волосы. Он уже видел такое состояние — там, на площадке у костра, когда впервые встретил Зейна, — и знал: в этом ступоре нетопыри безопасны. Они не бросятся, не укусят, не ударят крылом. Но осторожность всё равно не была лишней. В Бездне расслабленность стоила жизни слишком многим.

— Возьмём всех? — спросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал глухо, приглушённый туманом. — Или полетим парами?

— Конечно, всех, — ответила Мираж. Коротко, без колебаний, без тени сомнения. В её голосе не было ни азартной жадности Мераха, ни хладнокровной расчётливости Эльфа. Только простая, практичная истина: чем больше нетопырей, тем больше шансов. Она стояла чуть поодаль, уже оценивая зверей взглядом — прикидывая, который из них выносливее, у которого шире размах крыльев, кто лучше потянет двоих.

— Я ещё и своего прихвачу, — добавил Мерах. Он уже стоял возле ближайшего нетопыря — того, что сидел с краю, самого крупного из гвардейской четвёрки. Его ладонь легла зверю на шею, туда, где под короткой жёсткой шерстью бился пульс — частый, испуганный. Пальцы демона двигались размеренно, привычно, успокаивающе. Зверь не дёрнулся. Не зарычал. Он принял прикосновение, и его уши, до того прижатые к черепу, чуть дрогнули и приподнялись. В этом жесте читалось облегчение. Надежда. Хозяин пришёл. Хозяин снимет повязку. — Но мой собственный летун припрятан там, дальше, — Мерах мотнул головой куда-то в сторону тумана. — Я за ним.

Он развернулся и исчез в розовой мгле — быстрый, бесшумный, словно растворился в ней. Прежде чем кто-либо успел возразить или хотя бы открыть рот, его уже не было.

Эльф проводил его долгим, ничего не выражающим взглядом. Его лицо, покрытое сетью рубцов, было неподвижным, как маска, но в глазах — тёмных, глубоко посаженных — мелькнуло что-то похожее на раздражение. Так смотрит мастер на чужой инструмент, который работает не совсем так, как он ожидал.

Он повернулся к Амберто, и его голос, как всегда, прозвучал ровно, бесцветно, словно он читал лекцию:

— Я полечу первым. Амулет крови не будет работать вечно. Его заряд истекает, и нить уже дрожит — видишь? — Он поднял амулет, и в его пальцах тускло замерцала алая искра. — Нужно торопиться.

Амберто кивнул и повернулся к Мираж. Та уже стояла у нетопыря, положив руку ему на загривок, и зверь, всё ещё в оцепенении, не сопротивлялся. Его ноздри раздувались, втягивая её запах, и в этом движении было что-то почти жалобное — как у пса, который потерял хозяина и теперь готов признать нового.

— Тогда каждый берёт по нетопырю, — произнёс Амберто, обводя взглядом оставшихся зверей. — А пятый пойдёт запасным.

— Если Мерах вернётся, — тихо заметила Мираж. Она не спорила — просто констатировала факт. Её хвост нервно качнулся, прочертив в воздухе короткую дугу.

— Он вернётся, — ответил Амберто. Слова прозвучали твёрже, чем он сам ожидал. — Он вложил в меня слишком много, чтобы бросить сейчас.

Мираж хмыкнула — не весело, скорее задумчиво, — и легко, одним текучим движением забралась в седло. Её бёдра обхватили бока зверя, когтистые пальцы сомкнулись на поводьях. Нетопырь дёрнулся было, зафыркал, но она положила ладонь ему на загривок — туда, где кожа была тоньше и чувствительнее, — и он замер, подчиняясь.

— Я готова, — произнесла она.

Эльф уже сидел в седле — прямой, как изваяние. Его пальцы сжимали амулет крови, и в его глазах, полуприкрытых, плясало отражение алой нити. Тонкая, как паутина, она дрожала и пульсировала, и в этом дрожании читалось: цель движется.

— Нить есть, — произнёс он, не открывая глаз. Его голос звучал отстранённо, словно он говорил откуда-то издалека. — Зушшур движется. Медленнее, чем раньше. Вероятно, думает, что оторвался от погони. Если поторопимся — настигнем его до того, как истечёт заряд.

Ждать больше было нечего. Мерах уже вынырнул из тумана, но на этот раз — верхом. Его нетопырь был заметно крупнее гвардейских: мощная, широкая грудь, перепончатые крылья с костяными гребнями по краям, длинный хвост с шипастым навершием, которое ритмично покачивалось в такт взмахам. Мышцы перекатывались под короткой, лоснящейся шерстью. Скакун демона, живущего в ожидании неприятностей — выносливый, быстрый, привыкший к долгим перелётам. Он приземлился на карниз, и камень дрогнул под его весом.

Демон спешился и, не теряя времени, направился к одному из гвардейских нетопырей — тому, что выглядел самым хилым. Его рёбра проступали сквозь шкуру, а крылья подрагивали сильнее, чем у остальных. Мерах достал из седельной сумки длинный кожаный ремень и начал прилаживать его к упряжи зверя. Двигался он сноровисто — видно было, что проделывал это не раз. Один конец — на кольцо его собственного седла. Второй — на кольцо упряжи хиляка. Туго. Надёжно. Зверь, всё ещё в оцепенении, не сопротивлялся. Он даже не повернул головы.

— Пятый может помешать в воздухе, — заметил Эльф. Его голос был всё так же бесцветен, но в нём проскользнула тень профессионального неодобрения. — Связка из двух зверей менее манёвренна. Если они запутаются в поводьях или один из них запаникует, рухнут оба. Рациональнее убить его сейчас и забрать сердце. Хотя бы не пропадёт зря.

— Какой ты кровожадный, — Мерах покачал головой. Он не обернулся, продолжая затягивать ремень. — Я не бросаю то, что может пригодиться. Сердце этого заморыша не стоит и ломаного гроша, а вот лишний скакун — совсем другое дело. В крайнем случае — используем как приманку. Или продадим. Или, — он наконец обернулся и сверкнул зубами в своей обычной насмешливой ухмылке, — он понадобится нам, чтобы везти добычу. Ты же не думаешь, что ваш Зушшур полетит с нами добровольно?

Амберто переглянулся с Мираж. Та едва заметно пожала плечами — мол, демон есть демон, пусть делает что хочет, — но в её жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Ей не хотелось ещё одной смерти. Не сейчас. Не после Ргхара. То, что Мерах продиктовал своё решение практичностью, а не милосердием, ничего не меняло. Результат был тот же.

— Тогда взлетаем, — скомандовал Амберто и взялся за поводья.

Пять огромных крылатых силуэтов одновременно оттолкнулись от камня. Когтистые лапы скрежетнули по скале, и на мгновение их удержала гравитация — тяжёлая, вязкая, — но тут же отпустила. Нетопыри взмыли в розовое небо, и карниз стремительно провалился вниз, в клубящуюся мглу.

Воздух ударил в лицо — упругий, влажный, пахнущий озоном и чем-то сладковатым, похожим на гниющие цветы. Крылья рассекали туман с ритмичным, низким свистом, похожим на дыхание огромного зверя. Розовый свет играл на перепонках, отбрасывая причудливые, дрожащие тени на облака внизу. Остров, на котором они провели последние часы — где убили Зейна, где умер Ргхар, где пал Картат, — уменьшался, превращаясь в тёмное пятно, в точку, в ничто.

Они выстроились вереницей, растянувшись в небе длинной, изломанной цепью. Эльф впереди — прямой, неподвижный, с амулетом в вытянутой руке, ведомый алой нитью, которая дрожала и пульсировала в такт сердцебиению беглеца. Сразу за ним — Мираж и Амберто: её нетопырь шёл чуть выше и правее, его — ниже и левее, так, чтобы перекрывать друг друга в случае нападения. Мерах замыкал строй, его привязанный скакун летел позади, подчиняясь движению основного зверя; ремень натягивался и провисал в такт взмахам крыльев, и со стороны эта связка выглядела как неуклюжая, но опасная процессия — хищник, волокущий добычу.

Впереди, за бесконечными слоями розового тумана, их ждал крысолюд-предатель, даже не подозревающий, что погоня уже дышит ему в спину. А за ним — тайные тропы, способные вывести их из этого плана Бездны. И где-то там, за гранью миров, за стенами Таврополиса, Хельм и Огонёк листали пыльные фолианты, не зная, живы ли те, кого они ищут.

***

Они летели уже несколько часов — неторопливо, размеренно, экономя силы нетопырей. Спешка была бы сейчас ошибкой, и они это понимали без слов.

Эльф задавал направление. Он сидел в седле первым, с неестественно прямой спиной, и его пальцы, длинные и бледные, сжимали амулет крови — тусклый осколок обсидиана в металлической оправе, из которого вырывалась тонкая, едва заметная алая нить. Она пульсировала впереди, дрожала, как живая, указывая путь сквозь бесконечный розовый туман. Нить была видна только ему — остальные видели лишь пустоту, — и он следил за ней не отрываясь, полуприкрыв глаза. Его губы время от времени беззвучно шевелились, словно он повторял про себя одну и ту же формулу, и в этом монотонном движении было что-то гипнотическое. Он был проводником. Он делал свою работу — молча, отстранённо, не отвлекаясь на разговоры и не глядя по сторонам. Его лицо, покрытое сетью старых рубцов и ожогов, оставалось бесстрастным, как маска, вырезанная из тёмного дерева, и только подрагивающие веки выдавали постоянное, нечеловеческое напряжение.

Мерах летел последним, замыкая вереницу. Он полулежал в седле, небрежно перекинув хвост через луку седла и лениво поигрывая поводьями, зажатыми между пальцев. Его нетопырь — самый крупный и выносливый из всех, с мощной грудью и широкими перепончатыми крыльями, — шёл ровно, без видимого напряжения, рассекая туман размеренными взмахами. Привязанный к его седлу запасной зверь — тот самый хилый гвардейский нетопырь, которого демон пожалел убивать, — летел позади, подчиняясь движению основного. Кожаный ремень, соединявший их упряжь, то натягивался до предела, то провисал, и запасной скакун то и дело сбивался с ритма, заставляя Мераха едва заметно корректировать курс. Но он делал это легко, играючи, не выказывая ни малейшего раздражения. Время от времени он что-то мурлыкал себе под нос — не то песню, не то молитву на языке, которого никто из спутников не знал, — и в его жёлтых глазах, устремлённых в бесконечность розового неба, читалось странное, почти кошачье удовлетворение. Он был дома. Не в том смысле, в каком дом — это место, где тебя ждут, а в том, в каком хищник чувствует себя хозяином на своей территории. Бездна была его стихией, и сейчас, в седле, с попутным ветром и вереницей союзников за спиной, он наслаждался каждым мгновением.

Мираж наслаждалась полётом — по-настоящему, почти забыв о том, что они в погоне.

Она сидела в седле легко, почти невесомо, и её тело двигалось в такт взмахам нетопыриных крыльев — вверх-вниз, вверх-вниз, — как будто она была не всадницей, а частью самого зверя. Ветер трепал её шерсть, вытягивая её в длинные чёрные струи, иглы на спине чуть подрагивали, а хвост, вытянутый для равновесия, рассекал воздух, как руль, позволяя ей чувствовать малейшие изменения потока. Она улыбалась — не хищно, не торжествующе, а просто, почти по-детски, прикрыв глаза и подставив лицо ветру. После месяцев одиночества, после отчаянного выживания на падающих островах, после унижений в Эшрабе она снова была собой. Свободной. И пусть эта свобода была временной, пусть за ними всё ещё шла охота, пусть каждый час приближал их к схватке, исход которой был неизвестен, — сейчас, в этот самый момент, она чувствовала себя живой.

Амберто держался в седле напряжённо. Он уже начал преодолевать свой страх перед нетопырями — полёт с Зейном, а затем короткий перелёт до логова гарронов закалили его, — но сейчас он впервые сидел в седле один. Без Мираж, без Зейна, держащего поводья. Только он, зверь под ним и бесконечная розовая пропасть, расстилавшаяся внизу. Его пальцы, сжимавшие поводья, побелели от напряжения, а спина была неестественно прямой — он сидел так, словно проглотил кол, и каждый мускул в его теле был натянут до предела. Он не боялся упасть — он боялся не справиться. Но он заставлял себя дышать ровно, глубоко, размеренно, и постепенно напряжение в плечах начало ослабевать. Нетопырь слушался. Полёт был ровным. Розовый туман расступался перед ними, как вода перед носом корабля. Всё было в порядке.

Через пару часов он заметил, что звери начали уставать. Взмахи крыльев стали тяжелее, с натугой, дыхание — чаще, а строй, до этого идеально ровный, начал рассыпаться. Нетопырь Мираж, самый мелкий из гвардейских, уже хрипел, и его перепонки подрагивали при каждом взмахе — мелко, лихорадочно, как крылья подбитой птицы.

— Нужен привал, — произнёс Амберто, оборачиваясь к Эльфу. Ветер рвал его слова, но демонолог услышал. — Мы не можем лететь без остановки.

Эльф открыл глаза. В них, тёмных и глубоких, всё ещё плясало отражение алой нити.

— Впереди остров, — произнёс он. — Зушшур делал там остановку. Нить указывает, что он провёл там около часа. Если он рискнул отдохнуть, значит, место безопасное.

— Тогда садимся.

Остров оказался небольшим — несколько сотен шагов в поперечнике, — но на удивление стабильным. Гравитация здесь почти не скакала, лишь иногда камень под ногами едва заметно вздрагивал, словно от далёкого подземного толчка. В центре острова возвышалась массивная скала — тёмная, изъеденная временем, покрытая трещинами, из которых сочилась зеленоватая слизь, та самая, что заменяла в Бездне растительность. Она пульсировала медленно, в такт какому-то своему ритму, и её бледное свечение делало скалу похожей на гниющий зуб, торчащий из десны камня. У подножия скалы, в неглубокой расщелине, темнели следы костровища.

Нетопыри, едва коснувшись камня, тут же сложили крылья и улеглись, тяжело дыша. Их бока вздымались и опадали, как кузнечные мехи, а глаза, чёрные и блестящие, полузакрылись от усталости. Один из них, самый измотанный, издал низкий, вибрирующий звук — не то стон, не то жалобу — и ткнулся мордой в камень.

Мираж первой спрыгнула с седла. Она приземлилась на корточки, пружинисто, без единого звука, и, не теряя времени, принялась распутывать ремни притороченных к сёдлам сумок. Её когти мелькали, сноровисто поддевая узлы, и через минуту сумки уже лежали на камне.

Мерах спешился с грацией сытого кота — неторопливо, плавно, — потянулся, хрустнув суставами, и повёл своего скакуна к расщелине, где из трещины в скале сочилась тонкая струйка воды. Вода была мутной, с зеленоватым отливом и отчётливым металлическим привкусом, но здесь, в Бездне, выбирать не приходилось. Нетопыри пили жадно, хватая воду языками и фыркая, разбрызгивая капли по камню.

Эльф, не проронив ни слова, опустился на колени у костровища. Его движение было бесшумным, почти призрачным, и Амберто заметил его только когда услышал, как хрустнул пепел под его ладонью. Демонолог зачерпнул горсть серой, ещё не до конца остывшей золы и медленно растёр её между пальцами, поднеся к лицу.

— Три часа тому назад, — произнёс он. — Может, чуть больше.

Мираж нахмурилась. Она подошла ближе и присела рядом с костровищем, провела когтем по холодному пеплу, растёрла его между пальцами — теми самыми, что ещё недавно горели чёрным пламенем. Её жёлтые глаза сузились, хвост нервно качнулся, прочертив в пыли короткую дугу.

— Не понимаю, — произнесла она, не оборачиваясь. — Он беглец. Он знает, что Меллиболг может послать за ним охотников. Он только что убил своих же и украл нетопыря. Зачем ему тратить время на костёр?

Мерах, уже устроившийся на плоском камне и закинувший руки за голову, приоткрыл один глаз. Его поза была по-прежнему ленивой и расслабленной, но кончик хвоста, свесившийся с края камня, едва заметно подрагивал — он слушал. Он всегда слушал.

— А почему бы и нет?

Мираж обернулась. Её уши, до того прижатые к голове, встали торчком. В этом жесте читалось раздражение, смешанное с профессиональным любопытством.

— Потому что это глупо. Дым. Свет. Запах гари — даже такой слабый, как здесь, — она кивнула на пепел, — в Бездне чувствуется издалека. Если бы мы шли по его следу без амулета, мы бы учуяли этот костёр за пол-острова.

— Кому? — Мерах зевнул, прикрывая пасть ладонью, и его клыки блеснули в зеленоватом свете слизи. — Он же убил всех нетопырей. По крайней мере, был в этом уверен. Ты сама видела: он резал их насмерть, одного за другим. — Он помолчал, давая ей переварить эту мысль. — С точки зрения Зушшура, погони нет. Никто не летит по его следу. Никто не знает, куда он направился. Его скакуну нужен отдых — час, два, не меньше. Что ему делать? Сидеть в темноте, глядя в туман, и грызть себя мыслями о том, что он натворил? Или развести крошечный костерок и привести мысли в порядок?

Он кивнул на углубление в скале, где темнели камни, уложенные полукругом.

— Видишь? Он замаскировал его. Скала прикрывает с трёх сторон. Сверху — выступ, видишь, нависает? — Он указал пальцем на каменную глыбу, торчавшую над расщелиной. — Дым рассеивался, а не поднимался столбом. Он не дурак. Просто ему нужно было занять руки. Пламя даёт уверенность. Даже таким, как мы.

Он снова закрыл глаз, давая понять, что вопрос исчерпан.

Мираж ещё несколько мгновений смотрела на костровище, потом медленно кивнула — не Мераху, а самой себе, — и поднялась. Её хвост перестал подрагивать.

— Значит, у нас есть время, — произнёс Амберто. Он всё ещё стоял у края расщелины, переводя взгляд с костровища на отдыхающих нетопырей. — Дадим зверям час. И вылетаем.

Они напоили нетопырей, достали из сумок сушёное мясо — жёсткое, солёное, нарезанное толстыми полосами, которое хранилось в промасленной ткани, — и скормили зверям. Те ели жадно, хватая куски и глотая почти не жуя, их челюсти двигались быстро, с влажным чавканьем. Сами устроились у скалы, достав свои скудные припасы: несколько лепёшек, оставшихся ещё от Зейна, кусок сыра с голубыми точками плесени и бурдюк с водой. Ели молча. Говорить не хотелось — всё, что нужно, уже обсудили в пещере, и слова сейчас казались лишними.

Мираж сидела, скрестив ноги, и задумчиво жевала лепёшку, глядя на розовый туман за краем острова. В её глазах, устремлённых в бесконечность, плясали отблески далёких зарниц — беззвучных вспышек, которые время от времени прорезали туман где-то на горизонте. Мерах растянулся на плоском камне, закинув руки за голову и прикрыв глаза, и, казалось, дремал — но кончик его хвоста едва заметно подрагивал, выдавая, что он настороже. Эльф сидел поодаль, скрестив ноги и положив амулет на колени, и его лицо, освещённое тусклым светом слизи, было непроницаемым, как у изваяния. Амберто сидел рядом с Мираж — не касаясь её, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходившее от её тела, жаркое, почти обжигающее, такое непохожее на холод Бездны.

— О чём думаешь? — спросил он, разламывая лепёшку пополам.

— О том, что он здесь сидел, — ответила Мираж, кивая на костровище. — Зушшур. Один. Смотрел на этот же туман. На эти же зарницы. И думал, что победил.

— Он ошибся.

— Да. — Она откусила ещё кусок лепёшки и медленно прожевала. — Но он был уверен, что прав. Так же, как был уверен, когда резал глотки нашим нетопырям. Так же, как был уверен, когда вонзил нож в Зейна.

Амберто промолчал. Он знал: Мираж не просто рассуждает о крысолюде. Она думает о том, как легко уверенность превращается в жестокость. И о том, что каждый из них — в тот или иной момент — был уверен в своей правоте, совершая то, что другим казалось чудовищным. И что Зушшур, сидевший здесь три часа назад у своего замаскированного костерка, был в каком-то смысле их отражением — просто по другую сторону клинка.

Час пролетел быстро. Нетопыри, отдохнувшие и накормленные, уже поднимались на лапы, расправляя крылья и отряхиваясь. Один из них — тот самый, которого вёл Мерах, — издал низкий гул, похожий на урчание, и ткнулся мордой в плечо демона. Тот рассеянно потрепал его по загривку, не открывая глаз.

Мерах потянулся, хрустнув суставами — сначала шеей, потом плечами, потом хвостом, — и направился к своему скакуну. Его движения были всё так же ленивы, но в них появилась та особая собранность, которая бывает у хищника перед прыжком.

Эльф поднялся, пряча амулет в складках балахона. Его пальцы, сжимавшие обсидиан, на мгновение дрогнули — и алая нить, видимая лишь ему, снова запульсировала, указывая путь.

— Нить всё ещё держится, — произнёс он. — Зушшур движется. Медленно. Если не будем задерживаться, настигнем его к началу следующего цикла.

— Тогда вылетаем, — скомандовал Амберто, забираясь в седло.

На этот раз его движения были увереннее — он уже не цеплялся за поводья мёртвой хваткой, а держал их спокойно, привычно, — и пальцы, обхватившие кожаную оплётку, больше не белели от напряжения.

Нетопыри один за другим оттолкнулись от камня и взмыли в розовое небо. Крылья рассекали туман с низким, ритмичным свистом, и воздух, упругий и влажный, бил в лицо. Остров, приютивший их на короткий час, стремительно провалился вниз и исчез за спиной, растворился в розовой мгле, как исчезало всё в Бездне. И только алая нить, видимая лишь демонологу, дрожала и пульсировала впереди, указывая путь сквозь бесконечность Хаоса — к беглецу, который всё ещё считал себя победителем.

***

Час спустя мир вокруг них начал меняться.

Сначала перемена была почти неуловимой — словно кто-то разбавил розовый туман водой, вымывая из него цвет. Оттенок блёк, истончался, и в воздухе появилась новая нота — сладковатая, приторная, с металлическим привкусом, который оседал на языке и не смывался слюной. Затем воздух начал уплотняться. Он стал тяжёлым, вязким, и каждый взмах нетопыриных крыльев давался зверям всё с большим трудом — перепонки рассекали его уже не со свистом, а с глухим, натруженным хлопаньем. Даже дышать стало труднее: воздух не входил в лёгкие свободно, а словно просачивался сквозь невидимый фильтр.

Амберто всё чаще хмурился, вглядываясь вперёд. Зушшур петлял. Его след, подсвеченный амулетом Эльфа, то взмывал вверх, то проваливался вниз, то закладывал широкие, бессмысленные на первый взгляд дуги.

Он уже открыл рот, чтобы предложить Эльфу бросить погоню, подозревая ловушку, когда демонолог внезапно выпрямился в седле. Его поза, до этого расслабленная, в одно мгновение стала жёсткой, как натянутая тетива.

— Здесь, — произнёс он.

Амберто проследил за его взглядом и не увидел ничего. Всё те же розовые клубы, всё та же пустота, всё те же далёкие силуэты островов, медленно дрейфующих в тумане. Но Эльф уже направлял нетопыря вниз, к одному из них — небольшому, невзрачному, с рваными краями и тёмными, запёкшимися прожилками на скалах, похожими на старые шрамы.

— Я ничего не вижу, — начал Амберто, но Эльф перебил его, не оборачиваясь:

— Прореха. Между теми двумя выступами. Смотри на туман.

Амберто прищурился, заслоняя глаза ладонью от ветра, и только тогда заметил. В пространстве между двумя скальными выступами, нависавшими над пропастью, розовый туман вёл себя неправильно. Он не клубился, не висел неподвижной пеленой, как повсюду, а закручивался в медленную, едва заметную спираль — затягивался в невидимую воронку, как вода в слив. Края этой воронки были размытыми, почти неразличимыми, и, если бы не амулет крови, они бы пролетели мимо, даже не заметив.

— Он прошёл здесь, — подтвердил Эльф. — Нить уходит прямо в прореху.

— Тогда за ним, — скомандовал Амберто, и его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.

Нетопыри, подчиняясь воле всадников, один за другим нырнули в воронку. И мир перестал существовать.

Это было похоже на переход между слоями, который Амберто уже испытал, когда Зейн впервые вёз их с Мираж в Эшрабу, — но в тот раз переход был гладким, почти мягким, словно скольжение по маслу. Здесь всё было иначе. Воздух сжался рывком, будто огромная ладонь стиснула тело со всех сторон, выдавливая внутренности к горлу. Амберто почувствовал, как желудок на мгновение подпрыгнул и рухнул обратно, а перед глазами вспыхнули разноцветные круги — багровые, фиолетовые, ядовито-жёлтые. В ушах зазвенело — тонко, пронзительно, на грани слышимости. На одно бесконечно долгое мгновение он перестал ощущать собственное тело — только давление, только звон, только спираль из цвета и тьмы.

А потом всё схлынуло разом.

Нетопыри вырвались из прорехи, тяжело взмахивая крыльями, и Амберто, всё ещё оглушённый, огляделся. Этот слой Бездны отличался от всего, что они видели прежде.

Небо здесь было не розовым — тёмно-фиолетовым, цвета застарелого синяка, и по нему, пульсируя в такт неведомому сердцебиению, тянулись багровые прожилки — толстые, ветвистые, похожие на вздувшиеся вены. Туман не клубился — он стелился внизу, густой и маслянистый, как болотная жижа, и в его глубине угадывалось какое-то движение: медленное, тяжёлое, неразличимое глазом, но ощутимое кожей. Что-то там, внизу, жило. Дышало. Ждало.

Острова здесь были другими. Не рваными, угловатыми глыбами, к которым они привыкли в домене Меллиболга, а оплавленными, зализанными, будто по ним когда-то прошёлся чудовищный жар. Их края были гладкими и закруглёнными, как стекло, побывавшее в печи, и с некоторых свисали длинные маслянистые нити. Они колыхались в неподвижном воздухе, источая слабый, болезненный свет — мертвенно-бледный, с прозеленью.

Запах здесь был другим — и он ударил в ноздри сразу, как только схлынуло давление перехода. Тошнотворно-сладкий, как гниющая плоть, он был смешан с чем-то химическим, едким — не то серой, не то горелой костью. Воздух казался тёплым, почти горячим, и каждый вдох оставлял на языке сальное послевкусие, которое хотелось сплюнуть, но не получалось.

Мираж поравнялась с Амберто, и её нетопырь, нервно поводя ушами, всхрапнул.

— Здесь всё... другое, — произнесла она негромко. — Ещё более чужое.

— Ещё более опасное, — отозвался Мерах. Его голос, обычно ленивый и насмешливый, прозвучал непривычно серьёзно. Даже его хвост, вечно болтавшийся в праздном движении, замер, напряжённо вытянувшись вдоль бока нетопыря. — Я не знаю этого слоя. Он далеко от домена Меллиболга. Очень далеко. Здесь могут быть свои лорды. Или твари, которые не признают никаких лордов и охотятся на всё, что движется.

— Зушшур знал, куда бежать, — отозвался Эльф, не открывая глаз. Его пальцы всё так же сжимали амулет, и алая нить дрожала, уходя в фиолетовый сумрак. — Он не случайно выбрал эту прореху. Скорее всего, он уже бывал здесь раньше. Возможно, не раз.

Нить вела их дальше, в самое сердце чужого слоя, и вскоре впереди показался остров — крупнее тех, что они видели у прорехи, и на вид более стабильный. Гравитация здесь почти не плясала, лишь изредка камень под ногами вздрагивал, словно от далёкого подземного толчка.

У подножия оплавленной скалы, в неглубокой впадине, чернели остатки костра. Не горстка холодного пепла, не замаскированный камнями огонёк, как на прошлой стоянке, а настоящий костёр — с обугленными ветками, аккуратно сложенными в круг. Зушшур не прятался. Не боялся привлечь внимание. Здесь он чувствовал себя в безопасности.

Мираж спрыгнула с седла первой, приземлившись бесшумно на корточки. Провела ладонью над пеплом — медленно, почти не касаясь, — и подняла голову. Её ноздри раздувались, втягивая запах.

— Тёплый. Он ушёл не больше получаса назад.

— Следы совсем свежие, — подтвердил Эльф. Он уже стоял на коленях у скалы, разглядывая примятую каменную крошку. — Здесь он сидел. Здесь ел. Здесь давал отдых своему нетопырю — видите, камень протёрт когтями?

— Мы почти нагнали его, — произнёс Амберто, и в его голосе прорезалась та особая, охотничья интонация, которую он сам в себе ещё не успел узнать.

И в этот момент Мерах, всё это время молча осматривавший стоянку, выпрямился. Его движение было медленным, но в нём чувствовался какой-то внутренний итог. Он обвёл взглядом спутников и произнёс — тихо, но отчётливо, так, что каждое слово упало в тишину, как камень в воду:

— Мы покинули домен Меллиболга. Мы спаслись. Охотники не найдут нас здесь — по крайней мере, не сразу. — Он сделал паузу, и его хвост качнулся, описав полукруг. — Так нужно ли нам лететь дальше? Или стоит остановиться, пока мы не влетели в пасть кого-то, кто окажется страшнее тех, от кого мы бежали?

Мираж резко повернулась к нему. Её иглы, до этого лежавшие вдоль спины, приподнялись.

— Ты предлагаешь отпустить его?

— Я предлагаю подумать головой, — спокойно ответил демон. — Мы уже выбрались. Это главное. Продолжать погоню — значит рисковать тем, чего мы достигли. — Он повёл хвостом в сторону прорехи, через которую они прилетели. — Посмотрите на это место. Мы не знаем, где мы. Мы не знаем, чей это слой. Зушшур явно бывал здесь раньше — значит, летел не наугад. У него была цель. И я сильно сомневаюсь, что эта цель — просто удрать подальше.

— К кому он мог лететь? — спросил Амберто. Он всё ещё стоял у края расщелины, скрестив руки на груди, и его взгляд метался между Мерахом и алым следом, уходящим в темноту.

— К кому угодно. — Мерах развёл руками. — Здесь могут быть свои демон-лорды. Свои домены. Свои охотники. Зушшур мог заключить сделку с кем-то из местных ещё до того, как присоединился к отряду Зейна. Или он мог просто знать, что где-то здесь есть безопасное место — убежище, о котором не знает Меллиболг. В любом случае, если мы продолжим преследование, то рискуем вылететь прямо на отряд чужого домена. И тогда нас примут за лазутчиков.

— Или за добычу, — добавил Эльф, не открывая глаз. Он сидел, прислонившись спиной к оплавленной скале, и его пальцы всё ещё сжимали амулет. От него тянуло жаром — он тратил силы на поддержание нити, и это давалось ему нелегко. — В этом слое могут водиться твари, которые не признают никаких лордов. Мы ничего не знаем об этом месте. Ничего.

— Вот именно, — подхватил Мерах. — Мы ничего не знаем. Где здесь вода? Где пища? Где безопасное убежище, в котором можно переждать цикл? Мы не можем просто остаться здесь и надеяться на лучшее. Но мы не можем и лететь вслепую за крысолюдом, который, возможно, уже ведёт нас в западню.

— Значит, оба варианта плохи, — подытожил Амберто. Он провёл ладонью по лицу, стирая испарину, и почувствовал, как дрожат пальцы — не от страха, от напряжения.

— Оба варианта — риск, — согласился Мерах. — Вопрос в том, какой риск оправдан.

Повисла пауза. Тишина здесь была другой — не такой, как в домене Меллиболга. Там тишина была пустой. Здесь она была наполненной: далёкое гудение, шорох маслянистых нитей, скребущийся звук, доносившийся откуда-то снизу, из тумана. Словно сам слой прислушивался к их разговору.

Мираж подняла голову. Её глаза, жёлтые и дикие, горели в полумраке, как два угля.

— Ты забываешь ещё кое-что, — произнесла она, и её голос прозвучал низко, почти рычаще. — У него сердца гарронов. Оба. Он украл их — точно так же, как украл жизни Зейна и Глоба. Мы не можем просто позволить ему уйти с такой добычей.

— Это уже месть, — заметил Мерах. — Не выживание.

— Это справедливость.

— В Бездне нет справедливости. — Демон покачал головой, и его усмешка, на мгновение вернувшаяся на губы, вышла горькой. — Только сила и расчёт. Ты сама это знаешь.

— Значит, пусть это будет расчёт. — Мираж шагнула вперёд и встала рядом с Амберто — плечом к плечу, как в бою. — Сердца гарронов — это сила. Я знаю, о чём говорю. — Она коснулась живота — туда, где ещё недавно зияла рваная рана от ножа Зушшура, а теперь была лишь гладкая шерсть, скрывающая затянувшийся шрам. — Если мы заберём их, мы станем сильнее. Если мы оставим их ему — он станет сильнее. Что будет, если он скормит эти сердца кому-то из местных? Что будет, если он купит на них защиту или покровительство? Мы не можем этого допустить.

— Ты предлагаешь рискнуть, потому что он украл у нас ценность?

— Я предлагаю рискнуть, потому что оставить его в живых и при силе — это тоже риск. И этот риск может оказаться смертельным позже. Когда мы меньше всего будем этого ждать.

Мерах перевёл взгляд с Мираж на Амберто, потом на Эльфа. Пауза затянулась. Затем он вздохнул — глубоко, почти по-человечески — и повёл плечами.

— Я не говорю, что она не права. Я говорю, что мы должны понимать, на что идём. И что цена этого решения может оказаться выше, чем мы готовы заплатить.

Амберто потёр переносицу. Голова начинала болеть — не от усталости, а от осознания того, что хорошего решения здесь нет. Остаться — значит застрять в незнакомом слое, без проводника, без карты, без знаний о том, где вода и безопасное укрытие. Лететь дальше — значит рискнуть нарваться на чужой домен, угодить в ловушку или встретить тварей, которые не признают ничьих законов. Оба пути вели к опасности, и никто из них не мог предсказать, какая окажется смертельнее.

— Эльф? — позвал он.

Демонолог открыл глаза. Его лицо, покрытое шрамами, было бесстрастным, но в голосе прорезалось что-то новое — не эмоция, а скорее её тень. Усталость.

— След истает через несколько часов. Если мы не продолжим погоню сейчас — мы потеряем его навсегда. Останемся здесь — и будем выживать вслепую. Лететь дальше — опасно. Не лететь — тоже опасно. Но в одном Мерах прав: мы уже выбрались из домена Меллиболга. Это достижение. Рисковать им ради мести...

— Это не только месть, — перебила Мираж. — Это безопасность. И сила.

— Сила, которую мы можем получить и без него, — возразил Эльф. — Мы убили Картата и его гвардейцев. Мы получили их нетопырей. Мы выжили. Это уже победа.

— Этого недостаточно, — покачала головой Мираж. — Ты не понимаешь. Ты не был там, когда он вонзил нож в Зейна. Ты не видел Ргхара, умирающего на камнях. Ты не летел вслепую, не зная, куда исчез твой... — она осеклась, бросила быстрый взгляд на Амберто, и закончила тише: — Этого недостаточно.

Амберто поднял руку, и все замолчали. Он опустился на корточки у костровища и несколько долгих секунд смотрел на тлеющие угли. Огонь почти погас, но в самом сердце кострища ещё теплился слабый, пульсирующий жар. Как надежда. Как угроза.

Он поднял голову.

— Мы продолжим преследование. Но мы не будем нападать. — Его голос прозвучал спокойно и весомо. — Мы выследим его. Посмотрим, куда он летит и к кому. Если он ведёт нас в западню — мы не станем в неё соваться. Если он приведёт нас к чему-то ценному — мы решим, что делать, на месте. Если он просто бежит в панике — мы догоним его и закончим это. Но действовать будем осторожно. Никакого героизма. Никакой мести ради мести.

Он посмотрел на Мираж — прямо, не отводя глаз.

— Когда мы узнаем, куда он летит, — тогда и решим, что с ним делать. Идёт?

Мираж долго смотрела на него. В её глазах боролись гнев, жажда справедливости и что-то ещё — то, что она испытывала к этому человеку и чему до сих пор не могла подобрать названия. Потом её плечи медленно опустились, иглы расслабились, и она кивнула — коротко, скупо, по-боевому.

— Идёт.

Амберто поднялся и отряхнул колени от пепла.

— Тогда вылетаем. Время уходит.

Они быстро напоили нетопырей — на этот раз без долгих остановок, просто поднесли бурдюки к зубастым мордам, давая зверям напиться впрок. Сушёного мяса выдали по половине обычной порции — не от жадности, а потому что каждая минута отдыха работала на Зушшура. Нетопыри глотали жадно, почти не жуя, и их глаза, чёрные и блестящие, косились на всадников с немым вопросом: когда снова в небо?

Через несколько минут они уже были в сёдлах. Крылья взметнулись, захлопали, рассекая густой, вязкий воздух, и вереница нетопырей снова вытянулась в цепь. Алая нить, видимая лишь Эльфу, дрожала и пульсировала впереди, уводя их всё глубже в сердце чужого слоя — туда, где воздух был гуще, а тени темнее, и где каждый остров казался затаившимся хищником.

Где-то там, за бесконечными оплавленными скалами, Зушшур гнал своего нетопыря, ещё не зная, что расстояние между ним и погоней сократилось до получаса.

Глава 7

Они вырвались из очередной прорехи между слоями Бездны — и замерли.

Амберто, всё ещё ощущая во рту металлический привкус перехода, поднял голову и забыл, как дышать. Перед ними, заслоняя полнеба, висел город.

Он не был похож ни на что, что они видели прежде в Бездне. Эшраба, столица Меллиболга, подавляла мрачным, упорядоченным величием — башни, купола, многоярусные мосты, безупречная геометрия власти. Здесь же не было ни порядка, ни величия. Сотни, если не тысячи обломков, платформ и островов были сбиты в хаотичную груду, слепленную воедино наспех переброшенными мостками, цепями, канатами и чем-то, похожим на застывшую лаву. Никакого плана. Никакой архитектуры. Только безумное нагромождение скал и строений, которое каким-то чудом не разваливалось на части.

Дома здесь не строили — их вырезали прямо в скалах, и их окна, узкие и неровные, светились тусклым, болезненным светом. Улицы — если это можно было назвать улицами — представляли собой лабиринт из лестниц, переходов и висячих мостов, которые раскачивались от любого движения. Повсюду горели жаровни, и их оранжевый огонь смешивался с фиолетовым туманом, создавая причудливые, пляшущие тени на оплавленных стенах.

На центральной площади, на массивном каменном возвышении, стояли три столба из чёрного камня, увитые цепями, — и от них исходило то самое болезненное, бледное свечение, которое Амберто уже видел на островах этого слоя.

И над всем этим висел запах. Не просто гарь и озон, к которым они привыкли в полёте, — а сложный, многослойный смрад, в котором смешались горелый жир, ржавое железо, немытые тела и что-то сладковатое, приторное, как гниющие фрукты на дне вазы.

Эльф и Мерах выругались в унисон — одно и то же короткое слово, произнесённое с одинаковой мрачной интонацией.

Амберто моргнул. Он никогда не слышал, чтобы всегда невозмутимый демонолог и вечно насмешливый Мерах говорили хором. Это пугало сильнее, чем вид самого города.

— Вы знакомы с этим местом? — спросил он, направляя нетопыря к какому-то обломку скалы.

— К несчастью, — ответил Мерах, приземляясь рядом. Его хвост нервно хлестнул воздух, а уши прижались к голове. — Это Свободный город.

Мираж нахмурилась. Её нетопырь, самый мелкий из всех, недовольно всхрапнул — звери тоже чувствовали напряжение, исходившее от этого места.

— Звучит неплохо, — осторожно произнесла она. — Свободный — значит, независимый. Никаких демон-лордов. Никаких контрактов. Разве не этого мы хотели?

— Спроси у Эльфа, — Мерах кивнул на демонолога. — Пусть расскажет, что это за свобода.

Эльф сидел, как всегда, с прямой спиной, но его лицо, покрытое шрамами, было мрачнее обычного. Он не сводил глаз с трёх чёрных столбов на площади.

— В Свободном городе нет лорда, — произнёс он. — Нет правил. Нет законов. Нет защиты. Это место, Мираж, где выживает либо сильнейший, либо самый незаметный. Третьего не дано.

— Кто им правит? — спросил Амберто.

— Сёстры Боли. — Эльф произнёс это имя с той особой, сдержанной ненавистью. — Три демоницы. Они не уровень демон-лорда — поодиночке любой из владык доменов раздавил бы их в прямом бою, — но на своей территории они сильны. Очень сильны. Город питает их, а они питают город. И они не сражаются — они бегут и прячутся. Никто не знает, как именно, но они могут перемещать город между слоями мгновенно, без прорех и переходов. Поэтому до них не может добраться ни один лорд. Армия входит в слой — город исчезает. Маги пытаются блокировать прорехи — город просто утекает сквозь пальцы. Поэтому они до сих пор живы.

— Звучит... сносно? — произнёс Амберто, хотя собственный голос звучал неубедительно. — Ну, перемещают город. Прячутся. Не лезут ни к кому. Может, они просто хотят, чтобы их оставили в покое?

Мерах издал короткий, лающий смешок.

— Сносно? Чародей, послушай меня внимательно. Сёстры Боли — это не просто демоницы. Они даже по нашим меркам те ещё психопатки. Их прозвали так не за красивые глаза. Они не требуют дани сердцами. Они не взимают налоги. Им плевать, кому ты служишь и чем торгуешь.

Он сделал паузу, и его голос стал тише — но от этого только страшнее.

— Они пытают. Не преступников. Не нарушителей их воли. Они выбирают жертв случайно. Ты можешь просто идти по улице, никого не трогая, — и исчезнуть. Превратиться в ничто. Они выпьют из тебя всю силу, оставляя лишь пустую оболочку. И никто не знает, почему выбрали именно тебя. Может, ты им не понравился. Может, наоборот, понравился. Может, они просто скучали. — Он помолчал. — Среди демонов лишь самые глупые или самые отчаянные, кому больше некуда бежать, живут здесь.

— Или те, кому нужно провернуть сделку без лишних глаз, — добавил Эльф. — В Свободном городе нет лучшего места для анонимных сделок. Никто не спрашивает имён. Никто не интересуется, откуда у тебя товар и куда ты его повезёшь. Ты можешь купить здесь что угодно и продать что угодно — если у тебя хватит смелости сюда сунуться. Но главное правило этого места: не привлекай внимания. Потому что если Сёстры тобой заинтересуются — ты уже не выйдешь.

Амберто перевёл взгляд на город. Теперь он видел его иначе. Хаотичные улицы больше не казались просто неопрятными — они казались ловушкой. Каждый мост мог вести в никуда. Каждая тень могла скрывать наблюдателя. А три чёрных столба на центральной площади, увитые цепями, больше не выглядели как архитектурное украшение.

— И Зушшур полетел именно сюда, — произнесла Мираж, и в её голосе прозвучала мрачная усмешка. — Конечно. Куда же ещё.

— Он знал, куда бежать, — кивнул Мерах. — В Свободном городе его не достанет Меллиболг. Никто не будет мстить за Зейна и Глоба — здесь всем плевать. Если у него есть чем заплатить, он может купить здесь защиту. Или просто затаиться.

— Продать сердца гарронов, — добавил Эльф. — За них можно получить многое.

Нить амулета, видимая лишь демонологу, уходила прямо в сердце города — в лабиринт мостков и переходов, где скрывался беглец.

— Он там, — подтвердил Эльф.

Амберто смотрел на город долго — минуту, две, — и наконец произнёс:

— Мы спускаемся. Но действуем тихо. Никакого шума. Никаких драк, если они не неизбежны. Мы здесь чужаки, и мы не знаем правил. Наша цель — найти Зушшура, а не геройствовать.

— И не привлекать внимание Сестёр, — добавил Мерах. — Особенно их.

Нетопыри один за другим взлетели с каменного островка и начали снижаться. Где-то там, в лабиринте улиц и мостов, затаился предатель, ещё не зная, что погоня настигла его. Но теперь охота шла на территории, где охотник в любой момент мог стать добычей.

***

Площадка для приземления оказалась чем-то вроде общественной коновязи — широкая каменная платформа, усеянная костями, обрывками упряжи и засохшим помётом. Несколько нетопырей, привязанных к столбам, даже не обратили на них внимания. Здесь не было смотрителя — только покосившаяся табличка с выцарапанными на ней правилами на трёх языках, ни один из которых не был знаком чародею. Магия единого языка тут явно не действовала, однако Эльф перевёл для Амберто, поймав его заинтересованный взгляд: «Следите за своими скакунами. За пропажу не отвечаем».

Стоило им спешиться, как на них налетел местный — тощий демон с крысиным хвостом и бегающими глазами. Он принялся что-то тараторить, размахивая руками и указывая на их нетопырей. Мерах выслушал его, коротко ответил — и демон исчез так же быстро, как появился.

— Предлагал купить у нас скакунов, — пояснил Мерах, перехватив взгляд Амберто. — Или хотя бы одного. Цену давал грабительскую, но сам факт показателен: здесь всё продаётся и всё покупается.

Они двинулись вглубь города.

Улицы Свободного города напоминали муравейник, в который плеснули кипятком — беспорядочное, суетливое движение, лишённое всякой логики. Демоны всех мастей и размеров толкались в узких проходах, даже не пытаясь уступать друг другу дорогу. Кто-то тащил тюк с добром, что даже не потрудились отмыть от крови, кто-то — тело (Амберто предпочёл не присматриваться, живое или мёртвое), кто-то просто стоял и орал, размахивая конечностями. В воздухе висела смесь запахов: горелого жира, пота, гниющей плоти и того самого сладковатого, приторного аромата, который они почувствовали ещё на подлёте.

На углу, прямо под ржавой вывеской, изображавшей нечто среднее между черепом и цветком, двое демонов делили добычу — и когда один из них выхватил нож, никто даже не обернулся. Такое здесь было в порядке вещей.

Мерах шёл первым, прокладывая дорогу сквозь толпу с той особой, ленивой грацией, которая не оставляла сомнений: этот демон знает, куда идти, и лучше ему не мешать. Эльф следовал за ним, кутаясь в балахон и низко надвинув капюшон. Амберто и Мираж замыкали процессию, держа руки на оружии.

— Здесь нет стражи, — негромко заметила Мираж, оглядываясь. — Никаких патрулей. Никаких дозорных.

— Зачем стража, если есть Сёстры? — отозвался Мерах, не оборачиваясь. — Они — закон. Единственный и неписаный. Никто не знает, что привлечёт их внимание, поэтому все стараются не высовываться.

— Но ты говорил, они выбирают жертв случайно.

— Да. Но если ты устраиваешь резню на улице, шансы, что они заметят именно тебя, резко возрастают. — Мерах обернулся и сверкнул зубами в усмешке. — Поэтому даже убийцы здесь предпочитают действовать тихо. Парадокс, правда?

Таверна, которую выбрал Мерах, называлась «Гнилой зуб» — и полностью оправдывала своё название. Она вросла в скальную породу где-то на четвёртом ярусе города, и чтобы добраться до неё, им пришлось пересечь три висячих моста и один раз карабкаться по шаткой лестнице, которая раскачивалась под ногами при каждом шаге. Вывеска, изображавшая жёлтый, треснувший моляр, болталась на одной цепи и тоскливо скрипела.

Внутри было темно, дымно и шумно. Масляные лампы давали ровно столько света, чтобы различать силуэты, но не лица. Немногочисленные посетители — пара демонов в дальнем углу, кто-то, похожий на оживший кусок скалы, и тощая фигура в плаще у стойки — не обратили на вошедших никакого внимания. Здесь было принято не смотреть на чужаков.

Трактирщик — огромный, грузный демон с лицом, изрезанным старыми шрамами, и одной рукой, заменённой грубым металлическим крюком, — окинул их оценивающим взглядом.

— Номер, — коротко произнёс Мерах. — На всех. И еда.

— Чем платить? — Голос у трактирщика был низкий, скрежещущий, как трущиеся друг о друга жернова.

Мерах выложил на стойку несколько мелких костяных монет — местная валюта, судя по всему. Трактирщик посмотрел на них, потом на Мераха, потом снова на монеты.

— Этого хватит на еду. На номер — нет.

Ситуацию решил Эльф. Он молча выложил на стойку небольшой, тускло мерцающий камень — кажется, один из тех, что были вшиты в его балахон. Трактирщик взял камень, поднёс к единственному глазу, долго разглядывал, а потом хмыкнул, кивнул и протянул ключ.

— Номер ваш до утра. Если задержитесь дольше — доплатите.

***

Они уже поднимались по лестнице на второй этаж, когда перед ними выросла фигура.

Демон был даже крупнее трактирщика — массивный, с бычьей шеей и руками, покрытыми костяными наростами. От него разило кислым потом и перегаром. Он загородил проход и уставился на Мираж — точнее, на её перевязь с кинжалами.

— Симпатичные игрушки, — пророкотал он. — Сколько хочешь за них?

— Они не продаются, — холодно ответила Мираж.

— В Свободном городе всё продаётся. — Демон ухмыльнулся, обнажив щербатые клыки. — Особенно такие, как ты.

Он протянул руку к её плечу — и в следующее мгновение его запястье оказалось зажато в стальной хватке Мераха. Демон с бычьей шеей не успел ничего сделать — Мерах вывернул ему руку так, что костяные наросты на локте хрустнули, и впечатал его лицом в стену. Глухой удар, короткий вскрик — и всё было кончено.

— Здесь действительно всё продаётся, — произнёс Мерах, не повышая голоса. — Но это не значит, что всё можно хватать руками. Ты забыл главное правило этого города.

Он отпустил демона, и тот сполз по стене, баюкая вывихнутую руку. Никто в таверне даже не обернулся. Трактирщик за стойкой продолжал протирать кружку.

— Какое правило? — спросил Амберто, когда они продолжили подъём.

— Не трогай тех, у кого есть чем ответить, — ответил Мерах. — Здесь нет стражников, нет судей, нет законов. Если ты обидел кого-то, а он обидел тебя в ответ — это твоя проблема. Никто не будет разбираться, кто прав. Просто выживет сильнейший.

***

Номер, который им выделили, оказался на удивление сносным. Две комнаты с низкими потолками и узкими окнами-бойницами, выходящими во внутренний двор. Кровати были жёсткими, но чистыми — точнее, не грязнее, чем всё остальное в этом городе. На столе стояла масляная лампа, а в углу — кувшин с мутной, но, судя по всему, питьевой водой. Дверь запиралась на тяжёлый засов. Это было лучшее, на что они могли рассчитывать.

Но даже с таким скромным комфортом возникла проблема.

— У нас больше нет ценностей, — произнёс Мерах, когда они расселись по комнатам. — Камни Эльфа кончились. Мои монеты — тоже. Денег смертного мира здесь не принимают, а сердца мы съели. Остались только нетопыри.

— И оружие, — добавил Эльф.

— Оружие мы не продаём, — отрезал Амберто. — Без него мы здесь не протянем и часа.

Повисла пауза. Потом Мираж вздохнула.

— Значит, нетопыри. Сколько их у нас?

— Четыре гвардейских и мой, — ответил Мерах. — Итого пять.

— Много за любого из нетопырей не дадут, — заметил Эльф. — Но у нас нет выбора.

— Вот именно, — Мерах поднялся. — Я пойду к трактирщику. Лучше отдать одного зверя сейчас, чем остаться без крова и еды.

Он уже взялся за ручку двери, когда Амберто остановил его.

— Отдай запасного. Того, который самый хилый. Всё равно он нам не нужен.

Мерах усмехнулся.

— Я знал, что когда-нибудь он пригодится.

***

Переговоры с трактирщиком заняли не больше пяти минут. Мерах вернулся без нетопыря, но с обещанием, что номер их на неделю и что еду будут приносить дважды в сутки. Трактирщик остался доволен — он понимал, что измотанные путники не будут создавать проблем, а лишний скакун в Свободном городе всегда в цене. Мерах тоже остался доволен — он избавился от самого слабого звена в их цепочке. В проигрыше остался только запасной нетопырь, но его мнения никто не спрашивал.

— Итак, — произнёс Мерах, усаживаясь на кровать и вытягивая ноги. — Мы в безопасности. У нас есть крыша над головой, еда и неделя, чтобы решить, что делать дальше. Что у нас по плану?

Амберто стоял у окна, глядя на фиолетовое небо. Три чёрных столба на площади всё так же пульсировали бледным светом, и в их мерцании ему чудилась угроза. Он думал о том, что сказал Мерах: Сёстры выбирают жертв случайно. Это была самая страшная деталь из всего, что он услышал. Если бы существовало правило, если бы можно было заслужить их гнев или избежать его, — это было бы понятно. Но случайность, чистая и беспричинная, лишала всякой надежды на контроль.

— План? — переспросил он. — План простой. Мы выживаем. И ищем Зушшура.

— И стараемся не привлекать внимание Сестёр, — добавила Мираж.

— Вот именно, — кивнул Амберто. — Тихо и быстро. Как тени.

Эльф, сидевший в углу с закрытыми глазами, открыл их и посмотрел на Амберто. В его тёмных, ничего не выражающих глазах мелькнуло что-то — не эмоция, скорее, тень мысли.

— Как тени, — повторил он. — Это правильный подход.

Но Амберто чувствовал: что-то гложет демонолога. Что-то, о чём он пока не говорит.

***

За окнами Свободного города сгущалась тьма — не фиолетовая, как небо, а настоящая, глубокая, та, что приходит, когда умирают жаровни. Улицы понемногу пустели: даже отчаянные и безумные обитатели этого места предпочитали не бродить во мраке.

В номере таверны «Гнилой зуб» было тихо. Мерах, растянувшись на кровати, лениво чистил какой-то фрукт, похожий на яблоко, пролежавшее несколько лет в земле. Мираж сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела на улицу через узкое оконце — туда, где последние отблески жаровен гасли в фиолетовом тумане. Эльф, как всегда, сидел в углу, скрестив ноги, и его пальцы, сжимавшие амулет крови, время от времени подрагивали — нить, ведущая к Зушшуру, почти распалась.

Амберто стоял у стола, глядя на масляную лампу. Её огонь был слабым, чадящим, но он был единственным, что давало тепло в этой комнате.

Он думал.

Он думал о том, как Эльф выругался при виде города — в унисон с Мерахом. О том, как демонолог сказал: «Ты помог мне — я помог тебе». О том, что связывало их всех в одну цепь — не дружба, не клятва, а расчёт. Эльф шёл с ними не из симпатии. Он верил, что Амберто знает выход из Бездны. Верил — и ошибался.

Амберто не знал. Даже если портал в Пепельном Городе и не был разрушен, его явно невозможно было открыть в нужную точку без вмешательства Богини Удачи. И если Хельм ещё с этим не справился, значит, это было в принципе невозможно. Эльф рисковал жизнью ради иллюзии. И теперь Амберто предстояло сказать ему правду.

Он поднял голову и встретился взглядом с демонологом. Эльф смотрел на него — спокойно, выжидающе. Словно знал, о чём Амберто думает.

— Нам нужен запасной план, — произнёс Амберто. — Если мы не найдём Зушшура в ближайшие дни, нужно улетать из этого места. Я... — Он осёкся. Слова давались тяжелее, чем он ожидал. — Возможно, не нужно было сюда лезть. Если с нашими нетопырями что-то случится, и мы застрянем...

Мираж повернулась к нему. Её лицо было непроницаемым, но хвост дрогнул, прочертив по подоконнику короткую дугу.

— Предлагаешь сдаться? — переспросила она.

— Нет. Да. Не знаю, — Амберто посмотрел ей прямо в глаза. — Если мы продолжим погоню, кто-то из нас может умереть. Ты. Мерах. Эльф. Я. Стоит ли месть этого?

В комнате повисла тишина. Мерах, не поднимая головы, хмыкнул:

— Это первый по-настоящему умный поступок, который ты совершил с тех пор, как мы встретились.

— Спасибо за поддержку, — сухо ответил Амберто. — А теперь я хочу поговорить с Эльфом. Наедине. Это личное.

Мерах перевёл взгляд с Амберто на демонолога, потом на Мираж, выгнул бровь, и его губы изогнулись в усмешке.

— Валяй. Мне не настолько интересно.

Он поднялся — плавно, одним текучим движением, — и направился к двери. Мираж задержалась на мгновение. Её глаза встретились с глазами Амберто, и в них читался немой вопрос. Он едва заметно кивнул: позже. Она вышла следом за Мерахом, и дверь закрылась за ними с глухим стуком засова.

Демонолог остался сидеть в углу. Его лицо, покрытое шрамами, было бесстрастным, как маска, но пальцы, сжимавшие амулет, дрогнули — впервые за всё время.

— Ты хочешь мне что-то сказать, — произнёс Эльф. Это был не вопрос.

— Да. — Амберто заставил себя посмотреть ему прямо в глаза. — Ты ошибся.

Эльф не шевельнулся. Его лицо, покрытое шрамами, осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие амулет крови, чуть дрогнули.

— Я не знаю выхода, — продолжил Амберто. — Портал, через который я вошёл в Бездну, был в Пепельном Городе. Он может быть разрушен. Или заблокирован. Или работает только в одну сторону. Я не знаю, как он устроен. Ты пошёл со мной, думая, что я приведу тебя к двери. Так вот: двери нет. Я не могу вернуть тебя домой.

Он замолчал. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать.

Эльф долго сидел неподвижно. Потом его губы дрогнули — не в усмешке, а в чём-то ином. В чём-то, похожем на горькое, почти незаметное облегчение.

— Я знаю, — произнёс он.

Амберто моргнул.

— Что?

— Я знаю, что ты не знаешь выхода, — произнёс Эльф.

Он поднялся со своего места в углу и подошёл к столу. Его движения были медленными, но в них больше не чувствовалось той зажатости, которая сковывала его все последние дни, — словно он наконец сбросил невидимый груз.

— Я понял это ещё на острове с гарроном, когда ты сказал, что не понимаешь, кто ты такой. Ты не лгал. Ты действительно не понимаешь. — Он помолчал, разглядывая огонёк масляной лампы, и в его тёмных глазах отразилось дрожащее пламя. — Ты не управляешь своей силой. Ты не ищешь выход. Ты даже не пытаешься понять, куда тебя несёт. Ты просто... плывёшь по течению.

Он поднял взгляд на Амберто.

— Вернее, позволяешь Судьбе себя нести. — Его губы дрогнули — не в усмешке, а в чём-то ином, похожем на задумчивость. — Я так и не понял, любит она тебя или нет. С одной стороны, ты жив — а это, учитывая обстоятельства, уже чудо. С другой — ты здесь, в Бездне, в компании демонов и демонолога-отступника, и твой дар сломан. Не самая завидная участь для избранника Судьбы.

Он помолчал.

— Возможно, я просто решил прикоснуться к чужой удаче. Посмотреть, куда она тебя вынесет. Проиграл ли я? Время покажет.

Он помолчал и добавил — тихо, почти без интонаций:

— Так что я обманул сам себя. Это не твоя вина.

Амберто не знал, что ответить. Он ожидал гнева, разочарования, холодного презрения — чего угодно, но не философских рассуждений о судьбе.

— Значит, ты не злишься? — спросил он.

— Злился, — ответил Эльф. — Когда понял. Но злость бесполезна. Она не открывает порталы. Вместо этого я подумал о том, что ты мне дал — помимо выхода, которого нет.

Он обвёл рукой комнату — грубые стены таверны, чадящую лампу, узкое окно, за которым пульсировали багровые прожилки чужого неба.

— Я покинул домен Меллиболга. Я жив. Я имею на руках доказательство, что выход в принципе может существовать. Всего этого не случилось бы, если бы не ты. — Он перевёл взгляд на Амберто. — Ты не можешь вернуть меня домой. Но я могу вернуть тебя.

Амберто замер.

— Что?

— Заклинание. Оно называется Изгнание. — Эльф произнёс это слово с той особой, сдержанной весомостью, с какой говорят о вещах, имеющих цену. — Оно возвращает смертное существо в его родной мир — на тот план, откуда оно пришло. Ты — смертный. Ты попал сюда живым, а не переродился. Это значит, что Изгнание сработает.

— И ты можешь его применить?

— Могу. — Эльф кивнул. — Но это не простое заклинание. Оно требует подготовки. Ритуала. И — самое главное — оно требует частицы твоей силы. Того самого дара, который ты используешь. Мне нужен твой отпечаток, чтобы указать заклинанию цель. Без этого я не смогу отправить тебя именно в твой мир, а не в случайный слой Бездны.

Амберто медленно выдохнул. В его груди что-то дрогнуло — надежда, которую он запрещал себе чувствовать все эти месяцы.

— Но почему?

— Как союзник сейчас ты бесполезен. Твой дар сломан. Где находятся врата, ты не знаешь. Более того, твой дар опасен и непредсказуем. Я лучше помогу тебе, сделав и тебя, и Мираж своими должниками. — Каждое слово демонолога отдавало глухой обидой в сердце чародея. Всю жизнь его считали Разрушителем. Избранным. Оружием. От него ждали подвигов, пророчеств, спасения мира. А теперь — впервые — ему давали шанс именно потому, что он оказался не нужен.

— И что я должен сделать? — тяжело вздохнул Амберто.

— Сейчас — ничего. Мне нужно время, чтобы подготовить круг. Это займёт несколько часов. — Эльф посмотрел на дощатый пол в центре комнаты. — Когда круг будет готов, я попрошу тебя влить в него часть твоей силы. Это послужит якорем. Заклинание возьмёт твой отпечаток и выбросит тебя обратно — туда, откуда ты пришёл.

Он помолчал.

— Но ты должен понимать: Изгнание работает только на одно существо. На тебя. Мираж — демон. Заклинание выбросит её в случайную точку Бездны, если она будет рядом. Как и Мераха.

Амберто сжал зубы. В глубине души он знал, что этот момент настанет. Момент расставания. Знал — и всё равно оказался не готов.

— Я понял, — произнёс он.

— Хорошо. Тогда не будем терять время. — Эльф опустился на колени и достал из складок балахона маленький, тускло мерцающий мелок из спрессованного костяного порошка. — Иди к остальным. Скажи им... что хочешь. Только пусть меня не беспокоят.

Амберто кивнул. Он в последний раз посмотрел на демонолога — на его склонённую голову, на точные, выверенные движения, которыми тот наносил первые линии на доски пола, — и вышел за дверь.

Глава 8

В коридоре было темно — масляные лампы на стенах почти догорели, и только слабые отблески фиолетового неба, просачивающиеся сквозь щели в ставнях, позволяли различать очертания. Чародей привалился спиной к стене и несколько секунд просто стоял, глядя в потолок, пытаясь собрать мысли воедино.

Эльф сказал, что может вернуть его домой. Это было именно то, чего Амберто хотел все эти месяцы — с того самого момента, как прыгнул во Врата Пепельного Города. Вернуться. Но он хотел вернуться не один.

Чародей отлепился от стены и пошёл искать Мираж.

Она и Мерах сидели во второй комнате — той, что поменьше. Мираж сидела на подоконнике, обхватив колени руками. Мерах развалился на кровати, закинув руки за голову и прикрыв глаза, но кончик его хвоста подрагивал — он не спал, он слушал.

— Эльф сказал, что может отправить меня домой, — произнёс Амберто с порога.

Мираж повернулась к нему. Её лицо было спокойным, но хвост дрогнул, прочертив по подоконнику короткую дугу.

— Это хорошая новость, — сказала она. — Разве нет?

— Хорошая, — согласился Амберто. — Но есть одно «но».

— Всегда есть «но», — пробормотал Мерах, не открывая глаз.

Амберто прошёл в комнату и сел на край стола, скрестив руки на груди.

— Он может вернуть только меня. Изгнание — так называется заклинание — работает только на тех, кто не принадлежит этому миру. Я не могу взять вас с собой.

В комнате повисла тишина. Мираж перевела взгляд на фиолетовое небо за окном. Мерах открыл один глаз.

— Значит, ты вернёшься домой один, — произнесла Мираж. Её голос был ровным, но Амберто слишком хорошо её знал, чтобы не заметить, как напряглись её плечи. — А мы останемся здесь.

Мерах вскинул бровь:

— И что в итоге? Сделка выполнена, платы нет. Я рисковал, сражался, вёл вас через прорехи — и что? Ты просто уйдёшь?

— Нет. — Амберто покачал головой. — Вернее, да, я вернусь один, но это не конец. Я уже думал об этом. — Он наклонился вперёд, и его голос стал тише, но настойчивее. — Наш договор с Мерахом всё ещё в силе. Та связь, что возникла при первом призыве, никуда не делась. Я могу повторить его. Не сейчас, не сразу — мне нужно восстановить дар и найти источник силы. Но когда я это сделаю, я смогу призвать вас в свой мир. По очереди. Или даже обоих сразу, если источник окажется достаточно мощным.

Мерах открыл второй глаз.

— Ты предлагаешь нам ждать, — произнёс он. — Когда ты восстановишься. Когда найдёшь источник. Когда всё сложится идеально. Это очень много «когда», чародей.

— Я знаю. Но это лучше, чем ничего.

— Это лучше, чем смерть, — согласился Мерах. — Но знаешь, что меня смущает? — Он сел на кровати, свесив ноги на пол, и его жёлтые глаза уставились на Амберто с тем особым, оценивающим выражением, которое всегда предвещало неудобные вопросы. — Эта магия Эльфа. Слишком удобно, чтобы быть правдой. Подумай сам: он говорит, что знает заклинание, которое может отправить тебя домой. И всё это — именно сейчас, именно здесь, в таверне. Тебе не кажется это... подозрительным?

— Он демонолог. Это его специализация.

— Вот именно. Он демонолог. Он призывает демонов. С чего бы ему знать заклинание для изгнания смертных? Это совершенно другая школа.

— Может, он изучал и её, — возразил Амберто, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Я не говорю, что он лжёт, — поправил Мерах. — Я говорю, что это слишком удобно. Слишком вовремя. Слишком похоже на ловушку.

— И что ты предлагаешь? — спросила Мираж. Она спрыгнула с подоконника и встала рядом с Амберто. — Отказаться? Остаться здесь?

— Я предлагаю подумать, — ответил Мерах. — Но я знаю, что ты уже всё решил.

Амберто посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. Он понимал, что Мерах прав. Понимал, что в словах демонолога было что-то неуловимо неправильное — та самая нота, которую он никак не мог уловить. Но он устал. Мысль о том, что он может вернуться домой — и не просто вернуться, а потом ещё и вытащить Мираж, — была слишком яркой, слишком тёплой, чтобы от неё отказаться.

Она ослепляла его. Чародей знал это. Но ничего не мог с собой поделать.

— Я должен попробовать, — произнёс он. — Даже если это ловушка. Даже если шанс — один из ста. Я не могу остаться здесь навсегда. Там, — он махнул рукой куда-то в сторону, где, по его представлениям, находился его родной мир, — мой брат ищет меня.

— А мы? — тихо спросила Мираж.

Амберто повернулся к ней и взял её за руку — ту самую, с когтями и чёрной шерстью, которая так отличалась от его собственной.

— Я обещаю тебе: я вернусь, — сказал он. — Может, не через день. Может, не через месяц. Но я найду способ. Я призову тебя — и ты увидишь мой мир. Увидишь солнце. Увидишь поля и реки. Вдохнёшь воздух, который не пахнет гарью. Я клянусь.

Мираж долго смотрела на него. Потом её пальцы сжали его ладонь — крепко, почти до боли.

— Я не верю в клятвы, — произнесла она. — Я верю в тебя.

Мерах, наблюдавший за этой сценой, вздохнул и снова упал на кровать.

— Вы невыносимы, — сообщил он потолку. — Оба. Но если чародей обещает мне регулярную подпитку силой, я, так уж и быть, подожду. У меня всё равно нет других планов на ближайшие несколько тысяч циклов.

— Значит, решено. — Амберто поднялся. — Я иду к Эльфу. Вы ждите здесь. Если что-то пойдёт не так...

— Если что-то пойдёт не так, — перебил его Мерах, — мы услышим. Судя по тому, что я знаю о демонологах, «не так» в их исполнении обычно звучит как взрыв. Или пришествие демона. Но демоны уже тут.

Амберто усмехнулся — горько, криво, — и вышел за дверь.

Он шёл по коридору обратно к комнате, где Эльф чертил круг, и с каждым шагом сомнения Мераха звучали в его голове всё громче. «Слишком удобно, чтобы быть правдой». «Слишком вовремя». «Слишком похоже на ловушку».

Он отмахивался от этих мыслей. Он говорил себе: Эльф рисковал жизнью ради него. Эльф сражался рядом с ним. Эльф не бросил его, когда мог бы. Да, он был скрытным. Да, он был расчётливым. Но он был союзником. Единственным, кто мог вернуть Амберто домой.

И всё же где-то глубоко внутри, под слоями усталости и надежды, тихий голос продолжал шептать: ты что-то упускаешь. Что-то важное.

***

Амберто долго стоял в коридоре и вернулся в номер, только когда последние отблески жаровен за окном уже погасли, и Свободный Город погрузился в ту неестественную, вязкую тишину, которая наступает здесь лишь глубокой ночью — тишину, полную шорохов, скрипов и далёких, неразборчивых криков.

Эльф сидел на полу, скрестив ноги. Круг был готов.

Он занимал почти всё свободное пространство между кроватью и стеной — сложная вязь из линий, символов и геометрических фигур, нанесённых на доски костяным мелком. В тусклом свете масляной лампы линии казались живыми: они пульсировали, дышали, впитывали тени, и от них исходил слабый, едва уловимый гул — не звук, а скорее вибрация, которую Амберто почувствовал кожей, едва переступив порог. В центре круга было оставлено пустое пространство — место для него.

— Садись, — произнёс Эльф, не поднимая головы. Его голос звучал ровно, но в нём появилась та особая, напряжённая сосредоточенность, которая бывает у мастера перед завершающим этапом работы. — В центр. Скрести ноги. Руки положи на колени ладонями вверх.

Амберто молча повиновался. Доски под ним были холодными, шершавыми, и он почувствовал, как вибрация круга усиливается, проходя сквозь тело — от копчика до затылка.

— Теперь слушай внимательно, — продолжал демонолог. Он поднялся и обошёл круг по периметру, проверяя каждую линию, каждый символ. — Я активирую ритуал, и круг начнёт втягивать силу. Твоя задача — зажечь дар. Не сдерживай его. Дай ему выплеснуться. Круг возьмёт ровно столько, сколько нужно для того, чтобы запечатлеть твой отпечаток. После этого заклинание Изгнания выбросит тебя обратно в твой мир.

— И всё? — спросил Амберто. — Просто зажечь дар?

— Просто зажечь дар, — подтвердил Эльф.

Амберто кивнул. Он чувствовал, как внутри нарастает знакомое напряжение — дар пробуждался, тянулся к линиям круга, узнавал их. Это было странное ощущение: словно часть его самого, та самая, которую он привык считать проклятием, вдруг нашла нечто родственное.

— Я готов, — произнёс он.

Эльф встал у края круга и начал читать заклинание.

Слова были чужими, резкими, они не походили ни на один язык, который Амберто слышал раньше, но в них чувствовалась сила. Настоящая, древняя, та, что существовала до доменов, до лордов, до самой Бездны. Линии круга начали светиться — сначала слабо, потом всё ярче, — и воздух в комнате задрожал. Запахло озоном и чем-то ещё — сладковатым, как гниющие цветы.

— Сейчас, — произнёс Эльф.

Амберто закрыл глаза и отпустил дар.

Розовый свет хлынул из его груди, заполнил круг, хлынул за его пределы — и на мгновение весь номер осветился так, словно в него ударила молния. Воздух закричал. Стены задрожали. Масляная лампа на столе лопнула, разбрызгав горящее масло по доскам, но пламя тут же погасло, задушенное волной чистой магии. Амберто выгнулся дугой, чувствуя, как дар покидает его — не каплями, не ручьём, а мощным, неостановимым потоком, — и круг впитывал его, насыщался, пульсировал в такт его сердцу.

Где-то на краю сознания он услышал голос Эльфа — спокойный, почти будничный:

— Хорошо. Очень хорошо.

А потом наступила тишина. Свет погас. Амберто рухнул на доски, хватая ртом воздух, и его тело дрожало так, словно он только что пробежал без остановки от Пепельного Города до этого самого номера. Дар, едва начавший восстанавливаться после битвы с Картатом, снова был сорван — но на этот раз он чувствовал себя не опустошённым, а скорее... перегоревшим. Как мышца после изнурительной тренировки.

— Лежи, — произнёс Эльф. Он не смотрел на Амберто. Он смотрел на круг, который всё ещё пульсировал розовым, и в его глазах, тёмных и глубоких, отражались догорающие линии. — Ты сделал всё, что нужно.

И тогда они пришли.

Сначала изменился воздух. Он стал холоднее — резко, неестественно, словно кто-то распахнул невидимую дверь в ледяную пустоту. Дыхание Амберто вырвалось облачком пара, и он почувствовал, как кожа покрывается мурашками.

Потом по стенам поползли тени. Не те, что отбрасывает свет, — другие, самостоятельные, живущие своей жизнью. Они скользили по доскам, по потолку, по косякам дверей, и в их движении было что-то жадное, ощупывающее, голодное. Они искали источник силы — и нашли его.

Из теней соткались три фигуры.

Они были высокими — выше любого демона, которого Амберто видел прежде, — но при этом казались неестественно тонкими, словно их вытянули, как воск, пока те не стали почти бесплотными. Их кожа была бледной, с сероватым отливом, и в складках локтей и коленей пульсировали тонкие багровые прожилки — точь-в-точь как те, что пронизывали небо этого слоя. Одежды на них не было — только длинные, струящиеся лоскуты полупрозрачной ткани, которые колыхались в неподвижном воздухе, словно под водой.

Лица Сестёр были почти одинаковыми — узкие, с высокими скулами, слишком длинными подбородками и глазами без зрачков, сплошь чёрными, как два провала в пустоту. Но отличались их рты. У одной губы были зашиты грубой чёрной нитью. У другой — растянуты в вечной, застывшей улыбке, обнажавшей дёсны. У третьей — отсутствовали вовсе, и на их месте была гладкая кожа, словно рот ей никогда не был нужен.

Та, что с зашитыми губами, говорила за всех. Амберто не видел, как она это делает — её губы не двигались, нить оставалась нетронутой, — но голос прозвучал прямо у него в голове. Низкий, вкрадчивый, с той особой, обволакивающей интонацией, от которой хочется то ли подчиниться, то ли бежать без оглядки.

— Чистый Хаос, — произнесла она. — В нашем городе. Какой... неожиданный подарок.

Вторая сестра — та, что с вечной улыбкой — склонила голову набок, разглядывая Амберто. Её чёрные глаза блестели.

— Он красивый. Оставь его мне, когда закончим.

Третья, безротая, ничего не сказала — просто провела пальцами по воздуху, и от её прикосновения тени на стенах зашевелились быстрее, возбуждённо, словно псы, почуявшие добычу.

— Вы Сёстры Боли, — произнёс Эльф. Он стоял у края круга, и его голос был ровным, почти скучающим. — Я ждал вас.

Та, что с зашитыми губами, перевела взгляд на демонолога. Её чёрные глаза сузились.

— Ты что-то сделал, маг. Что-то... помимо того, чтобы привести сюда этот источник. — Она шагнула в комнату, и половицы под её босыми ногами заиндевели. — Что это? Круг? Ты пытаешься нас поймать?

— Нет, — ответил Эльф. — Я пытаюсь вас подарить.

Он хлопнул в ладоши — и круг вспыхнул с новой силой. Но теперь его свет был не розовым, а алым, кровавым, и он не пульсировал — он ревел. Воздух в комнате сжался, стал вязким, как патока, и в центре круга, там, где только что сидел Амберто, начало открываться нечто.

Это было не окно. Не портал. Это была дыра — грубая, рваная, как рана на теле реальности, — и из неё хлынул свет. Не розовый, не алый, а густой, маслянистый, цвета запёкшейся крови. Он заполнил комнату, выплеснулся в коридор, потёк по улицам, и в этом свете было что-то древнее, голодное и бесконечно могущественное.

Сёстры Боли замерли. Их улыбки — даже вечная, застывшая — дрогнули.

— Это... — начала та, что с зашитыми губами, но закончить не успела.

Из дыры вышла рука.

Огромная — размером со всю комнату, — она протаранила стену, словно та была сделана из бумаги, и сомкнулась вокруг ближайшей сестры. Та, что с вечной улыбкой, даже не успела вскрикнуть — её тело смялось, как тряпичная кукла, и исчезло в дыре. Раздался влажный, чавкающий звук — и всё стихло.

Оставшиеся две сестры метнулись в стороны, но было поздно.

Меллиболг вошёл Свободный Город — и город был обречён.

Он был огромен. Не просто велик — титаничен. Его тело, состоящее, казалось, из одной лишь плоти, складок жира и костяных наростов, заполнило собой центральную площадь, раздавив три чёрных столба, увитых цепями, как спички. Мостки и переходы, окружавшие площадь, обрывались, как нитки, не выдержав его веса, и их обломки сыпались в фиолетовую бездну. Дома, вырезанные в скалах, трещали и разваливались, не в силах вместить существо, чьи плечи достигали самых высоких башен. Жаровни гасли, раздавленные его ступнями — огромными, как корабельные днища, — и горящий жир растекался по камням огненными лужами.

Демоны, ещё недавно населявшие этот ярус, бежали. Крики ужаса смешивались с грохотом рушащихся зданий, и в этом хаосе Меллиболг двигался — медленно, неотвратимо, как стихия. Он не спешил. Он наслаждался. Каждое его движение отдавалось гулким эхом в фиолетовом небе, и багровые прожилки на небосводе пульсировали в такт его шагам.

Та, что с зашитыми губами, попыталась бежать. Она метнулась в сторону — быстрая, как тень, — но Меллиболг поймал её. И просто сжал пальцы — огромные, с чёрными когтями, каждый из которых был длиннее человеческого тела, — после чего сестра взорвалась облаком чёрной крови.

Безротая сестра подняла руки, и тени вокруг неё взвились, формируя защитный кокон. Она попыталась активировать механизм перемещения города — тот самый, что веками спасал Сестёр от лордов, — но круг призыва Эльфа держал слой намертво. Город дёрнулся, заскрежетал, но не сдвинулся с места. Меллиболг посмотрел на неё — просто посмотрел, — и тени рассеялись, как утренний туман. Его взгляд был тяжелее любого заклинания. Через мгновение и она исчезла в его кулаке, присоединившись к сёстрам.

Амберто, всё ещё лежавший на полу в разрушенном номере таверны, видел всё это сквозь зияющую дыру в стене. Он не мог пошевелиться. Его тело всё ещё дрожало после выплеска дара, а разум отказывался принимать происходящее. Меллиболг — тот самый ожиревший демон-лорд, который нечаянно убил рабыню, просто сжав подлокотник, — здесь, в Свободном Городе, был воплощением абсолютной мощи. Не власти. Не интриг. Мощи. Чистой, нерассуждающей, сокрушительной.

— Эльф, — прошептал он. — Ты...

— Позже, — оборвал его демонолог. Он стоял у края круга, и его лицо, покрытое шрамами, было бледнее обычного. Поддержание якоря требовало колоссальных усилий. — Он ещё не закончил.

Свободный Город должен был пасть.

***

Демон-лорд стоял посреди разрушенной площади, и его фигура, огромная, как гора, возвышалась над руинами города. Вокруг него ещё осыпались обломки — камни, балки, тела демонов, которым не повезло оказаться слишком близко. Три чёрных столба, увитые цепями, лежали у его ног, расколотые на части. Багровые прожилки на фиолетовом небе пульсировали чаще, словно само небо было в агонии.

Лорд вытер рот тыльной стороной ладони — огромной, как корабельное днище, — и удовлетворённо вздохнул. Сердца Сестёр уже переваривались в его утробе, и он чувствовал, как их сила, древняя, терпкая, перетекает в него. Он охотился за ними веками. Тысячи циклов. Десятки неудачных попыток. И вот — свершилось.

Он перевёл взгляд вниз, на разрушенную таверну «Гнилой зуб» — точнее, на то, что от неё осталось. Крыша была сорвана напрочь, стены зияли трещинами, и только одна комната каким-то чудом уцелела — та, в центре которой всё ещё пульсировал угасающий круг призыва.

В комнате стояли четыре фигуры.

Меллиболг моргнул. Его глаза, заплывшие жиром, сузились, и он наклонился ниже, разглядывая их.

— Эльф, — произнёс он, и его голос прокатился по разрушенному городу, как далёкий гром. — Мой демонолог. Тот, кто предал меня и бежал. — Он перевёл взгляд на остальных. — Демоница, которая нарушила контракт и сбежала от Картата. Вольный охотник. И... — его глаза остановились на Амберто, — смертный. Здесь, в Бездне.

Он выпрямился — медленно, величественно, — и скрестил руки на необъятной груди. Где-то за его спиной рухнул ещё один дом, не выдержав напряжения, но лорд даже не обернулся.

— Я сыт, — сообщил он. — Я доволен. Я только что уничтожил трёх демониц, которые веками отравляли мне существование. — Он помолчал. — Но я не понимаю, что здесь произошло. Объясните. Быстро.

Эльф шагнул вперёд. Он был бледен — даже его шрамы, казалось, побледнели, — но спина оставалась прямой, а голос, когда он заговорил, был ровным и спокойным. Так говорит человек, который уже принял возможность смерти и больше не боится.

— Повелитель, — произнёс он. — Я предал вас. Это правда. Я бежал из домена, нарушив контракт. Я сделал это, потому что увидел шанс — шанс, которого у меня не было бы, останься я на службе. Этот смертный, — он указал на Амберто, — несёт в себе частицу самого Хаоса. Рядом с ним невозможное становится лишь маловероятным, а маловероятное — закономерностью. Иметь его в союзниках смертельно опасно, как и любые игры с Хаосом, но тот, кто не рискует, не побеждает. Я подумал, что он может стать ключом. И я не ошибся.

Он обвёл рукой разрушенный город.

— Я использовал его силу как приманку. Сёстры Боли, которые веками избегали вас, повелители, пришли на всплеск Хаоса, как мотыльки на пламя. А когда они оказались здесь, я активировал круг призыва. Не для того, чтобы подчинить вас — это невозможно. Для того, чтобы открыть вам дверь. Я знал, что вы ищете способ попасть сюда. И я дал вам этот способ.

Он опустился на колено — впервые за всё время, что Амберто его знал.

— Это мой дар вам, повелитель. Взамен я прошу только одного: свободы. Для себя. И для тех, кто помог мне это осуществить.

Меллиболг молчал.

Тишина над разрушенной площадью была такой глубокой, что Амберто слышал, как где-то вдалеке осыпаются камни. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он не знал, что сделает лорд — раздавит их, как Сестёр, или...

— Ты предал меня, — произнёс Меллиболг. — Ты нарушил контракт. Ты использовал мой домен, мои ресурсы и моё имя, чтобы провернуть эту авантюру за моей спиной. По всем законам Бездны я должен раздавить тебя. Прямо сейчас.

Он пошевелил пальцами, и земля под ногами Эльфа дрогнула.

— Но, — продолжил лорд, и в его голосе прорезалась задумчивость, — ты подарил мне сердца Сестёр Боли. Ты сделал то, чего я не мог добиться веками. Ты рискнул — и преуспел. Я ценю это.

Он перевёл взгляд на Мираж.

— А ты, демоница. Ты тоже предала меня?

— Нет, повелитель. — Мираж выступила вперёд и встала рядом с Эльфом. Она не опускалась на колено, но голова её была склонена. — Я не предавала. Зушшур убил Зейна и Глоба, ударив в спину. Он пытался убить и меня. Я съела сердце Зейна, потому что иначе умерла бы от ран. Я бежала не от вас — я бежала от Картата, который объявил на меня охоту, не разбираясь, кто виноват. Я выживала. И я готова служить снова, если вы примете меня.

Меллиболг долго смотрел на неё. Его лицо, огромное и одутловатое, было непроницаемым, но в глазах что-то мелькнуло — не гнев, скорее, расчёт.

— Ты могла бы солгать, — произнёс он наконец. — Сказать, что сердца съел кто-то другой. Что ты не нарушала правил. Но ты сказала правду. Это... необычно.

Он перевёл взгляд на Эльфа, всё ещё стоявшего на колене, потом на Мираж, потом на Мераха, который замер у стены с самым невинным выражением лица, на какое только был способен. И наконец — на Амберто.

— Я стою перед выбором, — произнёс лорд. — Вы все — ценные активы. Демонолог, который открыл столь мощные врата, что я смог ими воспользоваться. Демоница, которая выжила там, где погибли опытные охотники. Вольный охотник редкой силы, что так и не подчинился ни одному демон-лорду. И даже эта букашка — единственный смертный, который когда-либо попадал в Бездну живым. Его дар сломан, бесполезен, и даже опасен, но он как-то ещё трепыхается. Мне нравится, — Он помолчал. — Казнить вас — значит потерять всё это. Простить — значит показать слабость. Что бы вы выбрали на моём месте?

Никто не ответил. Меллиболг усмехнулся — низко, рокочуще, — и ответил сам:

— Я выбираю великодушие. Не потому, что я добр. А потому, что вы полезны. И потому, что я сыт, доволен и не хочу портить себе настроение.

Он поднял руку, и воздух вокруг Эльфа на мгновение вспыхнул алым.

— Демонолог получает свободу, — произнёс Меллиболг. — Ты больше не связан контрактом. Но если захочешь вернуться на службу — я приму тебя. Демоница восстанавливается в правах охотницы. Её контракт продлевается на стандартных условиях. Охотник, — он посмотрел на Мераха, — ты волен делать что хочешь. Ты не предавал меня и ничем мне не обязан.

Мерах склонил голову, и его губы изогнулись в усмешке.

— Благодарю вас, лорд.

— И ещё одно, — Меллиболг поднял палец. — Про съеденные сердца молчите. Все. Если кто-то узнает, что мои охотники нарушают правила и остаются безнаказанными, это создаст нежелательный прецедент. Пусть все думают, что сердца съел Зушшур. Кстати, о нём...

Меллиболг усмехнулся — низко, рокочуще, — и покачал головой.

— Он слишком мелок, чтобы я за ним бегал. — Он перевёл взгляд на Мираж. — Это твоя забота, охотница. Ты хочешь служить? Вот твоё первое задание. Найди его. И покарай. Так, как сочтёшь нужным.

Мираж склонила голову. Её лицо осталось бесстрастным, но кончик хвоста дрогнул — она ждала этого. Ждала с того самого момента, как нож Зушшура вошёл в спину Зейну. С того, как увидела тело Ргхара на карнизе.

— Я исполню, повелитель, — произнесла она.

— Исполнишь, — согласился Меллиболг. — Но я не только силён и мудр, но и щедр. Подойди.

Мираж шагнула вперёд, и лорд наклонился. Его движение было медленным, но в нём чувствовалась та особая, подавляющая мощь, от которой воздух сгущался, а инстинкты кричали: беги. Но Мираж не побежала. Она стояла, глядя снизу вверх на существо, которое могло раздавить её одним пальцем.

Меллиболг поднёс руку к своему запястью и провёл когтем по коже. Движение было лёгким, почти небрежным, но на руке лорда расцвела тонкая алая линия. Капля крови — тёмной, густой, светящейся изнутри, как расплавленный рубин, — медленно скатилась вниз и упала в подставленные ладони Мираж.

— Пей, — произнёс лорд.

Она не колебалась. Поднесла ладони к губам и выпила — жадно, захлёбываясь, чувствуя, как сила разливается по телу огненной волной. Это было не похоже на поедание сердец. Сердца давали мощь, но эта кровь давала нечто большее — связь. Отныне она была не просто охотницей. Она была отмеченной.

Её глаза вспыхнули алым, иглы на спине встали дыбом, а когти засветились — не чёрным пламенем, как раньше, а глубоким, багровым. Она чувствовала, как сила переполняет её, готовая выплеснуться, — и тогда, преодолевая этот огонь, она оторвала ладони от губ и повернулась к Мераху.

Тот стоял у стены, всё ещё прижимая уши к голове. Его жёлтые глаза были расширены, хвост замер, и впервые за всё время, что Амберто его знал, Мерах выглядел... растерянным.

Мираж схватила его за руку и вложила свою ладонь в его. Последние капли крови лорда, ещё светившиеся на её коже, перетекли к нему. Мерах вздрогнул — сила пронзила его, как разряд молнии, — и его глаза на мгновение тоже вспыхнули алым. Он не ожидал этого. Не просил. Но отказываться было поздно — и глупо.

— Ты делишься даром повелителя, — произнёс Меллиболг, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — С другим. Это необычно.

— Инвестиции приносят плоды, — подал голос Мерах, и его губы изогнулись в усмешке.

Меллиболг перевёл взгляд на Эльфа. Демонолог всё ещё стоял на колене, но теперь он поднял голову и встретил взгляд лорда — прямо, не отводя глаз. В его лице, покрытом шрамами, не было ни страха, ни подобострастия. Только спокойное, усталое удовлетворение.

Лорд посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. Его глаза, заплывшие жиром, сузились, и Амберто мог поклясться, что в них мелькнула насмешка. Не злая. Не угрожающая. Скорее — понимающая. Так смотрит опытный игрок на того, кто только что выиграл свою первую партию и думает, что обыграл казино.

— Ты просил свободу, демонолог, — произнёс Меллиболг. — Я дал её тебе.

Он выпрямился во весь рост — и его лицо, огромное, одутловатое, заслонило небо.

— Наслаждайся.

В этом слове, произнесённом почти лениво, было больше смысла, чем во всей его предыдущей речи. Это было не поздравление. Это было предупреждение. Или пророчество. Или просто констатация факта — одного из тех, которые Эльф, со всем своим умом и расчётом, ещё не осознал до конца. Истинной свободы не существует. Ни для кого. Даже для самого Меллиболга — лорда, повелителя, существа невообразимой мощи — свобода была иллюзией. Разница была лишь в размере клетки.

Эльф ничего не ответил. Он просто смотрел, как истаивает круг призыва, и вместе с ним исчезает демон-лорд — медленно, неотвратимо, как заходящее солнце, — и его лицо оставалось бесстрастным. Но Амберто видел, как дрогнули его пальцы. Эльф понял. Он всегда всё понимал.

***

Город был разрушен.

Там, где ещё недавно высились оплавленные скалы, теперь зияла огромная воронка, края которой светились багровым. Тысячи демонов погибли под ногами Меллиболга. Тысячи других бежали, побросав имущество, и их нетопыри чёрными точками усеивали фиолетовое небо. Три чёрных столба, увитые цепями, лежали в руинах. Сёстры Боли были мертвы.

Первым нарушил молчание Эльф. Он всё ещё стоял у края круга, и линии под его ногами почти угасли, потеряв силу.

— Теперь, когда со сделками покончено, — произнёс он, — я должен всё объяснить.

Все обернулись к нему.

— Изгнание — простое заклинание, — сказал Эльф. — Оно не требует ритуалов, кругов или отпечатков силы. Я мог активировать его в любой момент — в пещере, на острове, в домене Меллиболга. Мне нужно было лишь время и безопасное место.

Амберто смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает гнев.

— Ты использовал меня, — произнёс Амберто. Голос его прозвучал глухо.

— Да, — просто ответил Эльф. — Так же, как ты использовал меня. Мы квиты.

Чародей хотел ответить — что-то резкое, обвинительное, — но осёкся. Потому что Эльф был прав. Они действительно использовали друг друга. И если бы не эта ложь, они бы не выжили. Никто из них.

Мираж повернулась к Амберто и посмотрела на него — не с жалостью, не с печалью, а с той особой, спокойной решимостью, которая была ей свойственна в самые тяжёлые моменты.

— Значит, Изгнание, — произнесла она. — Ты уходишь.

— Да. — Амберто поднялся. Ноги всё ещё дрожали, но он заставил их слушаться. — Но я вернусь. Я обещаю.

— Я знаю.

Она не плакала. Не бросалась ему на шею. Просто стояла и смотрела — и в её жёлтых глазах, немигающих и диких, было всё, что она не сказала словами.

Мерах, стоявший рядом, кашлянул.

— Это всё очень трогательно, но у меня вопрос. — Он перевёл взгляд на Амберто. — Что теперь? Раз уж твоя демоница под крылышком у Меллиболга...

Амберто повернулся к демону.

— Ты останешься с Мираж. Тебе я доверяю больше, чем ему. Будешь охранять её здесь, в Бездне. Я не могу заплатить тебе сейчас — мой дар снова повреждён, — но я найду другие места, подобные Пепельному Городу. Когда я восстановлюсь, я буду призывать вас — по очереди. Сначала её, потом тебя. И каждый раз ты будешь получать силу. Это лучше, чем разовый гонорар. Ты получаешь доступ к источнику, которого нет больше ни у кого в Бездне.

Мерах долго смотрел на него. Потом вздохнул — глубоко, театрально, — и провёл ладонью по лицу.

— Знаешь, чародей, — произнёс он, — когда я согласился на твой призыв, я думал, что это будет простая сделка. Помочь, получить плату, забыть. Но ты превращаешь каждую сделку в долгосрочный контракт. Это раздражает.

— Ты согласен?

— Я не сказал «нет». — Мерах поднял палец. — Но условия пересмотрим. Никаких элементалей Порядка. Никаких шестиглазых злобных бугаёв. Никаких погонь. Просто охрана. И ты кормишь меня силой не раз в столетие, а хотя бы раз в год. Идёт?

— Идёт, — Амберто протянул руку, и Мерах пожал её — коротко, сухо, но без колебаний.

Демонолог, наблюдая за тем, как чародей никак не может сделать последний шаг, решил его поторопить:

— Город разваливается. Нужно спешить, пока кто-то не решит сбежать с нашими нетопырями. Изгнание займёт несколько секунд. Просто стой спокойно и думай о том месте, куда хочешь попасть.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Отправляй.

Эльф кивнул и начал читать заклинание. На этот раз слова были другими — более мягкими, почти мелодичными, — и воздух вокруг Амберто начал дрожать. Он чувствовал, как реальность истончается, как его тело становится лёгким, почти невесомым. Перед глазами поплыли круги — золотистые, тёплые, — и в ушах зазвенело.

Последнее, что он увидел перед тем, как мир исчез, — это Мираж. Она стояла в дверном проёме, прямая и сильная, с кинжалами на поясе, что Амберто ей вернул. Она не плакала. Она просто смотрела на него — и в её жёлтых глазах горел тот самый огонь, который он полюбил.

— Я призову тебя, — прошептал он.

— Знаю, — ответила она.

И мир разорвался на тысячу осколков.

***

Амберто открыл глаза.

Он лежал на чём-то твёрдом и холодном. Над головой было небо — не розовое, не фиолетовое, а серое, осеннее, затянутое низкими тучами. Пахло прелой листвой и дымом. Где-то вдалеке слышались голоса — не демонические, не чужие, а человеческие.

Он сел. Голова кружилась, во рту стоял металлический привкус, но он был жив. Он был дома.

Перед ним, уходя в серую мглу, тянулась дорога. А вдалеке, на горизонте, виднелись очертания родного поместья. Дома, где он не появлялся уже несколько лет.

Он улыбнулся — устало, криво, — поднялся на ноги и зашагал вперёд. Ему предстояло найти брата. И объяснить, что случилось.

Глава 9

Дорога была знакомой — и одновременно чужой.

Амберто шёл по просёлку, который когда-то знал наизусть. Вот здесь, за старым дубом, Хельм когда-то показывал ему, как отличать съедобные ягоды от ядовитых, — терпеливо, обстоятельно, не раздражаясь на глупые вопросы младшего брата. Амберто было тогда года четыре, Хельму — четырнадцать, но ради брата он замедлял шаг при ходьбе и говорил нарочито простыми словами.

Вот там, у поворота к деревне, стояла старая мельница — он помнил её ещё с детства, с вечно крутящимися крыльями и скрипом жерновов, доносившимся изнутри. Теперь крылья были неподвижны, а двери заколочены. Что-то случилось. Что-то, чего он пока не понимал.

А вон там, на холме, виднелись башни родного поместья, и они были целы. Это было главное.

Изгнание выбросило его на окраине владений де Соммерсетов — Эльф не соврал, заклинание сработало точно. Голова всё ещё немного кружилась, во рту стоял металлический привкус, но тело слушалось. Тело вообще стало другим за эти годы.

Амберто помнил себя прежнего — угловатого, сосредоточенного юношу, который с детства привык к дисциплине. Отец гонял его на тренировочном дворе до седьмого пота — фехтование, верховая езда, физические упражнения, — и к моменту поступления в Академию Амберто уже был крепким и выносливым. Друзей у него почти не было, но не потому, что он их боялся, — просто на дружбу не оставалось времени. День был расписан от рассвета до заката: тренировки, уроки, снова тренировки. Он рос в изоляции, которую создал для него отец, сам того не замечая.

В Академии всё пошло иначе. Здесь не требовалась физическая сила или ловкость — здесь требовался контроль над магией. На бумаге у Амберто всё получалось складно: формулы, жесты, интонации — он запоминал их с той же методичностью, с какой заучивал фехтовальные связки. Но когда дело доходило до практики, что-то неизменно ломалось. Заклинание, которое у других выходило ровным и предсказуемым, у него срывалось в хаос. То искра превращалась в огненную вспышку, то простой телекинез швырял стол в стену. Профессора качали головами, однокурсники косились с опаской, а он снова и снова возвращался к книгам, пытаясь понять, в чём ошибка. Но ошибки не было — просто его магия жила по своим законам.

Исключение не было скандалом. Ему просто сказали, что Академия больше не может его обучать. Предполагалось, что он вернётся домой, под присмотр отца. Но Амберто не вернулся. Он представил, как войдёт в двери поместья, как отец посмотрит на него — без гнева, без крика, просто холодно, — и понял, что не может. Не сейчас. Не с этим грузом. Он выбрал побег в никуда — просто чтобы не возвращаться с позором.

Сейчас он шёл иначе. Походка стала плавной, пружинистой, как у хищника, который готов в любой момент метнуться в сторону или нанести удар. Руки свободно висели вдоль тела, но правая то и дело искала рукоять одного из кинжалов, отданных Мираж — машинально, без мысли. Тело помнило то, чему научилось за это время: удары, которые нужно парировать, выпады, которые нужно предугадать, выжимающие дух объятия Ургана, от которых нужно уклоняться.

Недавний дождь оставил на дороге лужи — глубокие, тёмные, как расплавленный свинец. В одной из них Амберто увидел своё лицо и замер. У орков было не до разглядывания. В Бездне — тем более. Он не видел себя с тех пор, как покинул Альтандию, и теперь, глядя на своё отражение, не сразу понял, кто перед ним.

На него смотрел незнакомец.

От прежнего юноши остались только глаза — голубовато-серые, цвета зимнего неба, скованного льдом. Всё остальное изменилось. Черты лица заострились, стали жёстче, взрослее. Тени под глазами стали глубже, рельефнее и темнее. За время странствий он стал крепче, жилистее — постоянные схватки, переходы и жизнь на грани выносливости вылепили из него бойца.

Но главное — шрамы.

Левая половина лица была изуродована сетью тонких, пересекающихся линий — след от осколков стекла, в которое он, потеряв над собой контроль, превратил кулак Огонька. Шрамы были старыми, побледневшими, но всё ещё заметными. Они начинались от виска, спускались по щеке и терялись где-то у челюсти, словно кто-то провёл по лицу когтистой лапой.

Мираж ничего не сказала, когда впервые увидела их. Она вообще не была склонна к пустым словам. Вместо этого она просто коснулась его щеки кончиками пальцев — легко, почти невесомо, — и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то, чего Амберто никогда не видел у неё раньше. Понимание. Она знала, что шрамы бывают не только на теле. И она знала, что слова здесь не нужны.

Но что скажет мать?

Он выпрямился и пошёл дальше. Чем ближе он подходил к поместью, тем больше попадалось беженцев. Телеги, гружённые скарбом. Крестьяне с детьми на руках. Старики, бредущие пешком, опираясь на палки. Их лица были серыми от усталости и пыли, а глаза — пустыми. Даже в забытых Слепцом уголках Империи — в Тихих Мхах, умирающих от вечной сырости, в шахтах «огневика», где любой неосторожных вдох может сжечь лёгкие, в Сухом Камне, где каждый поход на болота может стать последним, — Амберто не видел таких глаз. Потерявших надежду.

Он почувствовал, как внутри холодеет.

Он не знал о войне. В Бездне не было вестей из Империи, и он понятия не имел, что случилось за то время, что он провёл в другом мире.

Но сейчас, глядя на бесконечную вереницу беженцев, он начал догадываться. Что-то произошло. Что-то страшное.

Неужели Мор добрался и сюда?

И сколько вообще он отсутствовал? Что, если не только пространство, но и время вело себя необычно в том измерении, близком к Хаосу? Что, если прошли месяцы? Годы? Века?

Он ускорил шаг. Потом побежал.

Ворота поместья были открыты. Во дворе, прямо на земле, сидели и лежали люди — крестьяне из соседних деревень, судя по одежде, с детьми, с узлами, с телегами, на которые был свален нехитрый скарб. Кто-то спал, завернувшись в одеяло. Кто-то варил похлёбку на костерке, разведённом прямо на булыжниках. Кто-то просто сидел, уставившись в пустоту. Пахло дымом, мокрой шерстью и немытыми телами. Слуги сновали между беженцами, раздавая хлеб и воду, — Амберто заметил, что их было подозрительно мало, и от этого наблюдения тревога только усилилась.

Он прошёл через двор, и никто не обратил на него внимания — ещё один путник, ещё один беглец. Его сердце колотилось где-то в горле. Чародей поднялся на крыльцо, остановился перед массивной дубовой дверью и на мгновение замер.

Дом. Его дом. Здесь он вырос. Здесь он впервые использовал дар — и обжог одного из своих немногих друзей, впервые осознав, что проклят. Здесь он прощался с матерью, уезжая в Академию после зимних каникул, и был уверен, что вернётся через полгода. В итоге, он не возвращался больше полутора лет.

За это время он потерял Элиру, женщину, которая стала ему наставником и опорой в мире наёмников. Он встретил Мираж — фелисийку-воровку, за которой он спустился в Бездну и обратно. Он сражался с базилиском, с демонами, с Инквизицией, с собственным даром. Он умирал с вырванным сердцем — и возвращался. И теперь он стоял на пороге дома, который когда-то покинул ещё мальчишкой, а вернулся мужчиной.

Он поднял руку и постучал.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял старый дворецкий — тот самый, что служил в доме сколько Амберто себя помнил. Он постарел, сгорбился, но глаза его, выцветшие и слезящиеся, смотрели так же цепко, как прежде. Он уставился на Амберто — на его лицо, на шрамы, на чужую одежду, пропахшую гарью и Бездной, — и его губы дрогнули.

— Молодой господин... — прошептал он. — Вы вернулись.

— Я вернулся, — ответил Амберто. Голос прозвучал глухо, сдавленно — он хотел сказать что-то ещё, но горло перехватило. То ли от волнения, то ли оттого, что слова «я вернулся» значили сейчас слишком много.

Дворецкий отступил в сторону, пропуская его, и засуетился:

— Вы разминулись с господином Хельмом. Он был здесь, искал вас. Мы уж думали... — Он осёкся, не решаясь закончить фразу.

Амберто почувствовал, как с плеч свалилась невидимая гора. Хельм жив. Хельм был здесь. Значит, он добрался до дома. Значит, он выжил в Пепельном Городе, выжил в Степи и искал его.

— Всё в порядке, — сказал он. — Мы разминулись. Где мама?

— Я сейчас позову госпожу. — Дворецкий уже направился к лестнице, но на полпути обернулся. — Она... очень переживала. Когда ваш брат вернулся без вас...

Он исчез в коридоре, и Амберто остался стоять в прихожей. Здесь ничего не изменилось. Те же гобелены на стенах — сцены из легенд о Первых Поселенцах, те же потемневшие от времени дубовые панели, тот же запах воска и цветов в вазах. В детстве он думал, что этот запах — он и есть запах дома. Что он будет здесь всегда.

Как будто время замерло. Как будто он никуда не уходил.

Шаги на лестнице заставили его вздрогнуть. Быстрые, лёгкие — он узнал их сразу, хотя не слышал больше двух лет. Так ходила только она — энергично, не теряя ни секунды, даже сейчас, когда годы должны были замедлить её шаг.

Адель де Соммерсет вышла в прихожую и остановилась как вкопанная.

Она была всё такой же — высокой, прямой, с гордой осанкой, которую не смогли сломать ни время, ни война. Её волосы, когда-то тёмно-русые, теперь серебрились сединой, а на лице прибавилось морщин, но глаза — тёмно-серые, зимние — смотрели так же пронзительно. Те самые глаза, которые Амберто помнил с детства: строгие, когда он шалил, и тёплые, когда он болел.

Сейчас в них стояли слёзы.

Она смотрела на него. На его лицо. На шрамы. На чужую, потрёпанную одежду, в которой он прошёл через Бездну. На его чёрные ногти. Она впитывала каждую деталь, и Амберто видел, как дрожат её губы.

А потом она бросилась к нему.

— Амберто! — Её руки обхватили его, прижали к себе с силой, которую он бы ожидал скорее от Ургана, чем от родной матери. Она дрожала — всем телом, — и он почувствовал, как её пальцы вцепились в его плечи, словно боялись, что он снова исчезнет. — Мальчик мой... ты вернулся...

Он стоял, не зная, куда девать руки. За эти годы он научился контролировать дар, разрушать материю, убивать демонов, монстров, нежить... и людей — но сейчас, перед матерью, он снова почувствовал себя тем самым растерянным юношей, который не знал, как попросить прощения. А потом он обнял её в ответ — крепко, как не обнимал никогда в жизни.

Она пахла травами. Травами, дымом, мясным супом и чем-то ещё — чем-то, что он не мог назвать словами, но что было запахом дома.

— Ты жив, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Ты жив, ты жив...

Она отстранилась, но лишь для того, чтобы взять его лицо в ладони. Её пальцы, тонкие и прохладные, легли на его щёки — сначала на правую, целую, потом на левую, изуродованную шрамами. Она гладила их, медленно, осторожно, и в её глазах, полных слёз, читалась боль. Не жалость — боль. Так смотрит мать, которая видит раны своего ребёнка и понимает, что не могла его защитить.

— Что же с тобой случилось? — прошептала она. — Что с твоим лицом?

Амберто открыл рот — и не смог ответить.

Он не знал, с чего начать. С Академии, где его дар стал для него непреодолимой помехой и источником вечного стыда? С Элиры, которая погибла у него на глазах в подземельях Дома Змеи? С Хельма, которого он встретил в том же подземелье, — спустя годы после того, как брат исчез из дома? С Мираж, которая осталась в Бездне и ждёт, когда он призовёт её? С вызванного ими Мора? С вероятной войны с Альтандией? Со сделки с Двуликим? Или с Меллиболга и Сестёр Боли — существ, о которых его мать не должна была даже знать, потому что они принадлежали миру, куда не ступала нога смертного?

Он не мог рассказать ей всё это. Не сейчас. Возможно, никогда.

— Это долгая история, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал глухо. — Очень долгая.

Адель смотрела на него ещё мгновение, а потом кивнула — тем самым сдержанным, исполненным достоинства кивком, который Амберто помнил с детства. Она не стала допытываться. Она понимала, что есть вещи, которые нельзя рассказать сразу.

— Ты голоден? — спросила она, и её голос дрогнул лишь на мгновение, прежде чем снова стать твёрдым. — Я распоряжусь, чтобы накрыли на стол. Ты расскажешь столько, сколько сможешь. А остальное... остальное подождёт.

Она коснулась его щеки в последний раз — легко, почти невесомо, — и направилась к двери, чтобы отдать распоряжения. И в этом жесте, в том, как она расправила плечи и взяла себя в руки, Амберто увидел ту самую Адель де Соммерсет, которая управляла поместьем, пока её муж воевал, и которая приказала повесить управляющего за воровство. Женщину, которую он по-настоящему узнал лишь сейчас.

Он остался стоять в прихожей, глядя ей вслед. Дом был прежним. Запах был прежним. Но он сам изменился — и теперь ему предстояло понять, есть ли в этом доме место для того, кем он стал.

***

Служанка принесла суп — густой, горячий, в глубокой фаянсовой тарелке с потрескавшейся по краю глазурью. От него поднимался пар, густой и пряный, пахнущий бараниной, тмином и корнеплодами, долго томившимися в бульоне. Этот запах ударил Амберто в ноздри — и он забыл обо всём.

Он почти набросился на еду. Ложка звякнула о край тарелки — он не заметил. Первая порция исчезла в несколько глотков — он не заметил и этого. После месяцев всухомятку, после жёсткого, волокнистого мяса крыс в Бездне, после орочьей похлёбки, в которой плавали куски всего, что не смогло убежать или спрятаться от хозяев Степи, — это было почти неприлично вкусно. Баранина таяла на языке. Бульон, жирный и насыщенный, обволакивал горло теплом. Амберто ел жадно, торопливо, словно боялся, что еда исчезнет, если он остановится хоть на секунду.

Но это не была грубость. Он не чавкал, не ронял крошки, не хватал куски руками. Дисциплина, вбитая с детства, никуда не делась — он держал ложку правильно, не клал локти на стол, и его движения, хоть и быстрые, сохраняли ту особую сдержанность, которую Адель сама ему прививала. И всё же она заметила разницу. Прежний Амберто ел иначе — с осторожной, почти церемонной манерой, тщательно пережёвывая каждый кусок. Теперь же он ел как солдат. Жадно, впрок, наслаждаясь каждым глотком, потому что привык: следующий раз может быть не скоро.

Она смотрела на него, положив руки на стол — тонкие, с голубоватыми прожилками вен, — и молчала. За окном, в сером свете осеннего дня, тихо падал редкий дождь. Где-то во дворе, за стенами кухни, слышались приглушённые голоса беженцев и плач ребёнка. Но здесь, в малой столовой, было тепло и тихо. Потрескивали дрова в камине. Адель не торопила. Ждала.

Наконец Амберто отодвинул тарелку — пустую, лишь на донышке темнели остатки бульона, — и поднял глаза.

— Расскажи мне, что случилось в долине, — произнёс он. — Все эти беженцы... я ничего не знаю.

Адель удивлённо подняла бровь. Её пальцы, до того спокойно лежавшие на столе, чуть сжались.

— Ты не знаешь? — Она помолчала, вглядываясь в его лицо, в тени под глазами, в побелевшие шрамы. — Орки уничтожили Северный Бастион. Вторглись в долину. Собирается ополчение, стягиваются войска. Твой отец в военной ставке. — Она нахмурилась. — Как ты мог добраться сюда и не знать этого?

Амберто отвёл глаза. В камине громко треснуло полено, выбросив сноп искр.

— Это долгая история. Я был... потерян. Магический эксперимент пошёл не так. Меня выбросило далеко отсюда, и я добирался обратно вслепую. Без новостей.

Адель испуганно выдохнула, но тут же взяла себя в руки. Её спина, и без того прямая, выпрямилась ещё больше.

— Но ты здесь, — сказала она твёрдо. — Значит, всё хорошо.

Она помолчала, и на её лице появилось новое выражение — понимание, смешанное с облегчением. Взгляд смягчился.

— Теперь ясно, почему Хельм вернулся. Я всё гадала, что заставило его переступить через гордость. — Она посмотрела на Амберто тепло, и в её зимних глазах мелькнул огонёк. — Он искал способ помочь тебе. Забота о брате перевесила всё остальное. Хоть на одну ночь, но я увидела своего старшего мальчика снова.

Амберто ничего не ответил, но внутри что-то дрогнуло. Хельм. Всё это время Хельм искал его. Пробирался через Степь, через Пепельный Город, через опасности, о которых Амберто мог только догадываться.

Адель перевела взгляд на его лицо — на шрамы, на осунувшиеся черты, на левую щёку, изуродованную сеткой тонких линий.

— Этот эксперимент... И всё остальное... Это результат твоего искажённого дара?

Амберто молча кивнул. Коротко, скупо. Он не хотел вдаваться в детали — ни про Бездну, ни про демонов, ни про Огонька, чей кулак он превратил в стекло. Мать не должна была знать этого. Не сейчас. Возможно, никогда.

Адель вздохнула и накрыла его руку своей ладонью — тёплой, сухой, лёгкой, как осенний лист.

— Магия — странная вещь, Амберто. Кому-то она даётся легко, кому-то — нет. Это не делает человека хуже или лучше. Вот, скажем, музыкальный слух. Кто-то играет на скрипке, а кто-то не может. Но если ты не умеешь играть на скрипке, это не значит, что ты бесполезен. Просто твой талант — в чём-то другом.

Она помолчала и добавила, чуть улыбнувшись краешком губ:

— Упрямство — это семейная черта. Твой отец упрям. Хельм упрям. Ты — тоже. Вы все готовы биться головой о стену, пока она не треснет. Но, может быть, стоит попробовать что-то иное? Не магию. Не меч. Просто... поискать себя. Это не зазорно — пробовать разное и ошибаться.

Амберто помрачнел. Его взгляд, только что смягчившийся при упоминании брата, снова стал тяжёлым. Он не хотел развивать эту тему. Не сейчас. Не после того, через что он прошёл. Он не мог объяснить матери, что больше не ищет себя. Он уже себя нашёл — но это знание было не из тех, которыми делятся за обеденным столом.

Но Адель, заметив его реакцию, не стала замыкаться в молчании. Вместо этого она чуть подалась вперёд, и её голос стал тише — не из страха, а из желания быть услышанной.

— Ты очень похож на отца, — сказала она. — Не лицом. Не даром. А этим вот упрямством, нежеланием отступать. Я видела это в Николасе много лет назад, когда мы только поженились. Он тоже сомневался. Думал, что он недостаточно хорош для ордена, для Империи, для Слепца.

Амберто поднял глаза. Он никогда не слышал от матери ничего подобного. Отец всегда был для него воплощением уверенности — холодной, несокрушимой, подавляющей.

— И что он сделал? — спросил он, сам не зная зачем.

— Он начал доказывать. — Адель вздохнула. — Себе. Судье. Всем. Он молился до рассвета. Тренировался до кровавых мозолей. Заставлял себя соответствовать идеалу, который сам же и придумал. И чем выше он поднимал планку, тем меньше времени оставалось на всё остальное. На меня. На Хельма, когда тот родился. На простые вещи — поговорить, помолчать вместе, просто побыть рядом.

Она помолчала, глядя на свои руки, лежавшие поверх руки сына.

— Я не виню его. Он делал то, что считал правильным. Но я чувствовала, как он отдаляется. Как становится не мужем, не отцом, а клинком, который куют без остановки, пока металл не треснет. — Она подняла глаза и посмотрела на Амберто прямо. — Не повторяй его ошибок. Невозможно быть идеальным. Люди — не боги.

И добавила, почти шёпотом, одними губами:

— Да и боги не идеальны.

Амберто замер. Он не был уверен, что расслышал правильно. Это говорила его мать — жена паладина, хозяйка поместья, женщина, которая посещала службы каждую неделю и жертвовала храму. И она только что произнесла слова, от которых у любого инквизитора задёргался бы глаз.

Адель чуть усмехнулась — горько, понимающе.

— Я жена паладина уже больше тридцати лет, мой мальчик.

Повисло молчание. Но мать никак не могла отвести взгляд от чародея — она продолжала смотреть на него, и в этом взгляде читался вопрос, который она не решалась произнести вслух.

И всё же произнесла. Тихо, почти шёпотом:

— Что было самым страшным? — Она не уточняла, что именно — шрамы, потеря, одиночество. Она просто спросила, и он сам мог выбрать, о чём ответить.

Амберто долго молчал. Дождь за окном барабанил по стеклу. Где-то во дворе заплакал ребёнок — пронзительно, надрывно.

— Утрата, — сказал он наконец. Слово упало в тишину, как камень в воду. — Я терял людей. Тех, кто был мне дорог. И это... — он осёкся, подбирая слова, — страшнее любой боли. Страшнее шрамов.

Он не сказал, кого именно потерял. Не назвал имён. Но Адель услышала в его голосе то, что он не договаривал — старую, устоявшуюся боль, которая уже притупилась, но так и не прошла.

Она не спросила «кого». Она просто сжала его руку чуть крепче.

— Ты справился, — сказала она. — Ты здесь. Ты вернулся. Это главное.

Амберто молча кивнул. Тишина в комнате стала другой — не напряжённой, а почти мирной. Дождь за окном начал стихать.

Адель вернулась к тому, с чего начался разговор:

— Твой брат и мастер-инквизитор, с которым он путешествует, поехали в Таврополис, к леди Фелиции Таврос. — Она помолчала. — Теперь я понимаю — они искали способ вернуть тебя.

Амберто побледнел. Он и так уже был бледен после новостей об орках, но теперь кровь отхлынула от его лица окончательно, оставив лишь сероватую бледность. Рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак — розовая кожа, чёрные ногти, — и Адель бросила на этот кулак быстрый, встревоженный взгляд, но ничего не сказала.

— Огонёк с ним?

— Кажется, твой брат называл его именно так.

Амберто резко поднялся из-за стола. Стул скрипнул по каменному полу.

— Мне нужно догнать их. Срочно.

— Но ты только что...

— Если я здесь, им больше не нужно искать способ меня спасти. — Он уже застёгивал перевязь с кинжалами, пальцы двигались быстро, сноровисто, привычно. — Но они этого не знают. И если Огонёк рядом с Хельмом, они точно могут наломать дров. Нужно остановить их, пока никто не пострадал.

Он помедлил и повернулся к матери. Их глаза встретились — голубовато-серые, зимние, одинаковые.

— Прости. Я знаю, что только пришёл. Я обещаю — я вернусь. И заставлю Хельма вернуться тоже.

Адель поднялась. Её лицо было спокойным, но в глазах, в самой их глубине, стояла та же боль, что и при встрече. Она не стала спорить. Вместо этого она подошла к сыну и на мгновение коснулась его щеки — той самой, израненной.

— Я распоряжусь насчёт коня.

***

Через несколько минут Амберто уже стоял во дворе. Дождь моросил, мелкий и холодный, затягивая лужи рябью. Пахло мокрой землёй, конским потом и дымом костерков, на которых беженцы готовили еду. Конюх подвёл ему гнедого — крепкого, выносливого, с широкой грудью и спокойными глазами, из тех, что выращивали здесь же, в поместье.

Адель стояла на крыльце, обхватив плечи руками — то ли от холода, то ли от чего-то иного, — и молча смотрела, как её сын затягивает подпругу. Он двигался быстро, сноровисто, явно привычно: ремни ложились в пальцы так, словно он занимался этим всю жизнь. Она отметила про себя, как ловко он обращается с седлом, как уверенно касается конской шеи, успокаивая животное.

Она подошла ближе — медленно, словно не решаясь, — и положила ладонь на шею коня. Гнедой всхрапнул, но тут же успокоился под её прикосновением.

— Я не спросила тебя о главном, — произнесла она, глядя не на сына, а на конскую гриву, которую машинально перебирала пальцами. — Ты счастлив?

Амберто замер. Его пальцы, затягивавшие последний ремень, остановились. Он не ожидал этого вопроса. Не сейчас. Не от неё.

Он поднял глаза. Адель смотрела на него — не как мать, оценивающая сына, а как человек, который хочет понять.

— Я... — он осёкся. — Я не знаю. Я жив. Я вернулся. Это больше, чем я ожидал.

— Это не то же самое, что счастье.

— Нет. — Он покачал головой. — Не то же самое. Но пока — достаточно.

Адель кивнула. Она не стала спорить. Она просто провела ладонью по его щеке — той самой, израненной, — и отступила на шаг.

— Береги себя, — сказала она. — И верни брата.

Амберто вскочил на коня — одним слитным движением, без усилия, взлетев в седло, — и на мгновение замер, глядя на неё сверху вниз. Капли дождя блестели на его волосах, на кожаной перевязи, на рукоятях кинжалов.

— Я вернусь, — повторил он. — С Хельмом.

— Я знаю, — ответила Адель.

Амберто развернул коня и поскакал к воротам. Копыта застучали по размокшей дороге, выбивая фонтаны брызг. Пыль, смешанная с водой, осела на камни. Адель де Соммерсет стояла на крыльце, прямая и неподвижная, и смотрела вслед своему младшему сыну, который только что вернулся — и снова уехал.

Так же, как уехал её старший несколько дней назад. Так же, как уезжал её муж на протяжении всех этих лет.

Ветер трепал её волосы, выбивая седые пряди из узла. Она не замечала. Она просто стояла и смотрела, пока всадник не скрылся за поворотом.

Упрямство. Семейная черта.

***

Амберто скакал по дороге — той самой, по которой шёл к поместью несколько часов назад. Теперь он двигался в обратном направлении, и всё выглядело чуть иначе: беженцы расступались перед всадником, лужи разлетались из-под копыт.

Но он не смотрел по сторонам. Мысли его были заняты тем, что сказала мать: «Ты счастлив?» Он прокручивал этот вопрос в голове — и не находил ответа. Но он понимал, что впервые за долгое время кто-то спросил его об этом. Не о даре, не о планах, не о спасении мира — а просто о том, счастлив ли он.

Глава 10

Здание Инквизиции в Таврополисе не было похоже на городскую администрацию.

Оно стояло в стороне от главных улиц, за глухой стеной из серого камня, и попасть туда можно было только через единственные ворота, охраняемые двумя стражниками в полном боевом облачении. Никаких вывесок. Никаких гербов. Только посеребрённые весы, вырезанные прямо в камне над входом — не потёртые и не выцветшие, а чёткие и глубокие, словно их обновляли каждое утро. Этот символ говорил сам за себя. Те, кто входил сюда, либо служили Инквизиции, либо не хотели здесь находиться.

Хельм, Огонёк и Лора миновали ворота, предъявив документы Ке-Ахи, и вошли в главный корпус.

Внутри было холодно. Не физически — камины топились исправно, — а той особой, давящей холодностью, которая исходит от голых каменных стен и полного отсутствия украшений. Никаких гобеленов. Никаких портретов. Только серый камень, тусклые масляные светильники под потолком и тишина, нарушаемая лишь отдалёнными шагами.

Вестибюль был почти пуст. Никаких скамей для посетителей. Никаких очередей. Двое инквизиторов в тёмных плащах стояли у дальней двери, о чём-то негромко переговариваясь. Один из них — высокий, с коротко стриженными волосами — держал в руках папку с бумагами и что-то отмечал на ходу. Увидев вошедших, он бросил на них быстрый, оценивающий взгляд и снова вернулся к разговору.

Сбоку, за массивной дубовой стойкой, сидел администратор.

Это был молодой человек с жидкими усиками и красными от недосыпа глазами — но, в отличие от клерков городской управы, он не выглядел затравленным. Скорее — сосредоточенным и раздражённым. Перед ним лежала раскрытая книга учёта, и он быстро вносил в неё какие-то записи, сверяясь с документами из стопки слева. Каждые несколько секунд он дёргал плечом — не нервный тик, а скорее привычка сбрасывать напряжение после долгих часов работы.

Огонёк подошёл к стойке и молча положил перед ним бумаги, подтверждающие его ранг.

Администратор поднял глаза. Увидел печать. Потом перевёл взгляд на Огонька — на его изуродованное лицо, на странную конструкцию стальных рук, на чёрный доспех, покрытый царапинами и вмятинами. В его глазах мелькнуло удивление — он видел достаточно странных существ, но внешний вид воина уже был для клерка чересчур, — но оно тут же сменилось чем-то другим.

Он посмотрел на Ке-Ахи так, как смотрел бы трактирщик, чей повар накануне спалил кухню и сбежал с выручкой за три месяца, а теперь перед ним стоит какой-то хлыщ из мэрии с предписанием перекрасить вывеску. Не страх. Не трепет. Даже не злость. Просто глубокая, вселенская усталость.

— Мастер-инквизитор, — произнёс он, и в его голосе не было подобострастия. — Цель вашего прибытия?

— Засекречено, — Огонёк лишь хмыкнул.

Администратор взял пергамент, повертел его в пальцах, словно сомневаясь в подлинности печати.

— Мастер Ке-Ахи. Галлиполь. Далеко же вас занесло, — он вздохнул и потёр переносицу, оставив на лбу чернильное пятно. — Мастер Аллард сейчас очень занят. У нас, знаете ли, чрезвычайное положение. — Он махнул рукой куда-то в сторону коридора, откуда доносились приглушённые голоса. — Присядьте... — он осёкся, поняв, что скамей для посетителей здесь нет, и просто указал на свободное место у стены. — Ждите. Я доложу о вас, но не обещаю, что вас примут быстро.

— Мы не можем ждать, — начал Огонёк, но администратор уже поднялся и направился к двери, на ходу бросив через плечо:

— Все не могут ждать. В том-то и проблема.

И исчез за дверью.

Огонёк остался стоять у стойки, глядя ему вслед. Его стальные пальцы сжались в кулак — с тихим скрежетом металла о металл. Хельм, заметив это, тихо произнёс:

— Он всего лишь администратор.

— Я знаю, — ответил Огонёк. — Поэтому я ещё здесь.

Они отошли к стене и стали ждать.

Огонёк стоял, скрестив руки на груди — две стальные и одну живую — и не двигался. Его доспех, чёрный, покрытый вмятинами и царапинами, тускло поблёскивал в свете ламп. Хельм опустился на корточки у стены и принялся разглядывать коридор. Лора осталась стоять у двери, закутавшись в плащ и низко надвинув капюшон — её бледное лицо и шрамы на горле могли спровоцировать ненужные вопросы.

Мимо них то и дело проходили люди — но не просители. Инквизиторы в тёмных плащах, оперативники с озабоченными лицами, агенты, сжимавшие в руках папки с донесениями. Все они двигались быстро, целеустремлённо, и никто не обращал внимания на троих ожидающих у стены.

Прошло десять минут. Потом двадцать.

В коридорах кипела работа. Хельм слышал обрывки разговоров: «...культисты вчерашние, оказалось, не одни...», «...допрос ничего не дал, он твердит про какого-то "дарителя"...», «...орки в двух переходах от города, шаманы пытались подослать духа-разведчика...».

Наконец администратор вернулся. Он выглядел ещё более измотанным, чем раньше, и избегал смотреть Огоньку в глаза.

— Мастер Аллард просил передать, что при первой возможности вас примет, — произнёс он. — Возможно, через час-два.

— Час-два, — повторил Огонёк. Его голос был спокойным, но Хельм слишком хорошо его знал, чтобы не заметить опасные нотки — низкие, рокочущие, как гром за горизонтом.

И он направился к двери, за которой исчез администратор.

— Мастер Ке-Ахи, туда нельзя! — Администратор попытался заступить ему дорогу, но Огонёк просто отодвинул его в сторону — не грубо, но не оставив сомнений, что сопротивление бесполезно.

Хельм и Лора переглянулись и поспешили следом. Ни один из них не попытался остановить Огонька. Они знали: если он решил, спорить поздно.

***

Кабинет мастера-инквизитора был под стать своему хозяину — мрачный, функциональный, лишённый каких-либо украшений. Единственное окно выходило во внутренний двор, но света оно почти не давало — небо было затянуло вечными имперскими тучами, по осени ставшими ещё ниже и ещё плотнее. На столе громоздились кипы бумаг, карты с пометками, пустая кружка с засохшими остатками чая на дне и огарок свечи, давно оплывший и застывший причудливой фигурой. На стене висела карта Долины Быка, вся в булавках и пометках. Насколько помнил Огонёк, красные обозначали попытки демонологии, чёрные — некромантии, зелёные — активности нечеловеческих рас, а белые — активности вне классификации. На карте было много зелени — шаманы не сидели без дела, но и остальных цветов хватало. Видимо, культисты тоже были склонны к панике или решили, что сейчас-то инквизиции не до них.

За столом сидел мужчина лет пятидесяти с небольшим, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, изрезанным старыми шрамами — один из них тянулся от виска до подбородка, пересекая левую щёку, и терялся в воротнике. Он был худощав, но в его фигуре чувствовалась жилистая сила, которая не исчезает с возрастом — так выглядят старые бойцы, которые уже не выходят в поле, но всё ещё могут уложить молодого нахала хорошим ударом в челюсть.

Когда дверь распахнулась, он поднял голову, и его глаза — тёмные, глубоко посаженные — сузились.

— Мастер Ке-Ахи, — произнёс он, и в его голосе не было ни подобострастия, ни испуга. Только усталость и раздражение. — Я в курсе о вашем прибытии. И я просил подождать.

— Если бы ваш клерк был внимательнее — или осведомлённее — он бы догадался, что с моим уровнем допуска обычно не ждут, — ответил Огонёк, закрывая за собой дверь. Хельм и Лора встали у стены, стараясь занимать как можно меньше места.

Аллард откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Он не предлагал сесть — и Огонёк заметил это.

— Вы вломились в мой кабинет без приглашения, — произнёс Аллард. — В Галлиполе, может быть, это и было принято, но здесь, в Долине Быка, мы уважаем субординацию.

— Субординацию? — Огонёк шагнул ближе к столу. — У меня есть полномочия, данные подписанное лично самим Верховным. И у меня есть дело, санкционированное Императором, которое не терпит отлагательств. А вы держите меня в приёмной, как просителя.

— Может быть, потому что сейчас вы и есть проситель? Уж не знаю, какое такое важное дело вы расследуете, но точно не важнее судьбы целой долины!

Огонёк опёрся стальными пальцами о край стола. Дерево жалобно скрипнуло, и Аллард бросил быстрый взгляд на пальцы — на то, как они оставляют вмятины в столешнице.

— Решил, что умнее Верховного? Или Императора? — прошипел Огонёк. — Мне нужен специалист по демонологии.

Аллард медленно поднялся. Он был ниже Огонька на голову, но смотрел на него без тени страха — так смотрят люди, которые видели достаточно дерьма, чтобы их уже ничем не впечатлить.

— Император далеко. А орки — уже тут. Ты что-то от меня требуешь? — переспросил он. — Здесь? Сейчас? — Он обвёл рукой свой стол, заваленный бумагами, и в этом жесте было что-то почти театральное. — Ты хоть представляешь, что сейчас творится в этом городе? Не знаю уж как ты явился сюда через охваченную Мором Долину Петуха и почему решил, что весь мир должен бросить дела и заняться твоей проблемой. Вот только я вижу, что дата на твоих документах ещё прошлогодняя. У нас тут, знаешь ли, война на пороге! Орки уничтожили Северный Бастион — сожгли дотла вместе с гарнизоном, да воздаст Двуликий им по заслугам. Беженцы заполонили город так, что яблоку негде упасть! Ополчение собирают с бору по сосенке — половина новобранцев никогда не держала меч! И на фоне всего этого — как вишенка на дерьмовом пироге — всплывает всякое отребье, которое решило, что сейчас самое время для своих тёмных делишек!

Он схватил со стола какую-то бумагу и потряс ею в воздухе.

— Только вчера было две попытки жертвоприношений! Две! За один день! Какие-то отбитые культисты решили, что если началась война, то самое время призывать демонов. Один из них — сын местного главы гильдии, между прочим. Медный перстень! Уважаемого человека, который жертвует на храм и содержит приют для сирот. И теперь мы выясняем, действовали они наобум или нашли что-то запрещённое. Потому что если у этих идиотов была книга — значит, её кто-то дал. И этот кто-то до сих пор на свободе. — Он помолчал, переводя дыхание. — И знаете что? Мой специалист по демонологии нужен мне самому! Прямо сейчас! А вы приходите и требуете, чтобы я отдал его вам?

Он швырнул бумагу обратно на стол и тяжело опёрся о столешницу обеими руками. Его лицо, и без того бледное, покраснело от гнева. Левая рука снова потянулась к груди, и он поморщился — старые раны напоминали о себе в минуты волнения.

Огонёк молчал. Он дал своему коллеге выговориться, позволил всему этому гневу выплеснуться наружу, и теперь, когда тот замолчал, тяжело дыша, заговорил сам — тихо, но отчётливо. Так тихо, что Алларду пришлось напрячь слух.

— Орки, которые идут на эту долину, могут быть связаны с демонами. — Огонёк не отвёл взгляда. — Не с мелкими бесами, которых призывают ваши культисты, а с чем-то посерьёзнее. У меня есть основания так считать. И мне нужен хотя бы доступ к архивам, чтобы подтвердить или опровергнуть это.

Это была ложь. Хельм знал это. Лора знала это. Но мастер Аллард не знал.

Мастер-инквизитор долго смотрел на Огонька. Его глаза, тёмные и цепкие, изучали лицо Ке-Ахи — то, что от него осталось, — словно пытаясь прочесть правду, скрытую за шрамами и металлом.

— Орки, — произнёс он наконец. — Демоны. Вы понимаете, что если это правда, то последствия...

— Я понимаю. Поэтому мне нужны книги.

Аллард вздохнул. Его плечи опустились, гнев угас так же быстро, как и вспыхнул, оставив после себя только усталость. Он выглядел не злым — скорее, бесконечно измотанным. Человек, который тащит на себе слишком много и уже не помнит, когда спал больше четырёх часов подряд.

— Хорошо, — сказал он. — Я дам вам доступ в архив. Но моих людей вы не получите. У них своя работа. Будете искать сами.

— Этого достаточно.

Инквизитор опустился в кресло и взял со стола чистый лист бумаги. Его перо заскрипело — быстро, размашисто.

— И ещё одно, — произнёс он, не поднимая головы. — Если ваша информация подтвердится, я хочу знать об этом первым. Не столица. Я. Эта долина — моя ответственность.

— Договорились, — ответил Огонёк.

Аллард поставил печать — тяжёлый удар, от которого чернильница подпрыгнула, — и протянул бумагу Огоньку.

— Архив в подвальном этаже. Покажете это хранителю, он вас проводит. И... — он на мгновение замялся, что-то мелькнуло в его глазах — не слабость, а что-то человеческое, — надеюсь, вы ошибаетесь. Насчёт орков и демонов.

— Я тоже, — сказал Огонёк. И на этот раз он не лгал.

***

Хранитель архива оказался сухим, сгорбленным стариком с длинными, испачканными чернилами пальцами — чернила въелись в кожу так глубоко, что, казалось, их уже ничем не отмыть. От него пахло старой бумагой и чем-то неприятным — смесью затхлости и пыли. Он долго изучал бумагу от Алларда, близоруко щурясь и беззвучно шевеля губами, словно пробовал каждое слово на вкус, а потом молча повёл их вниз по винтовой лестнице.

Ступени были стёрты посередине — поколения инквизиторов спускались здесь до них. Стены покрывала влажная испарина. Где-то вдалеке капала вода — мерно, с равными промежутками, словно отсчитывая время.

Архив Инквизиции Таврополиса не шёл ни в какое сравнение с тем, что они видели у Фелиции. Это был не просто зал с книгами — это был лабиринт. Подвальное помещение, уходящее далеко вглубь, было заставлено бесконечными стеллажами, уходящими в темноту. Некоторые книги лежали на полках, другие были прикованы цепями к стенам — старые фолианты в тёмных переплётах, которые, казалось, излучали собственный холод.

— Ищите, — коротко бросил хранитель и удалился, оставив их одних. Его шаги ещё долго эхом отдавались от каменных стен, постепенно затихая.

Огонёк обвёл взглядом бесконечные ряды стеллажей и вздохнул. В этом вздохе было всё — усталость, раздражение и мрачная решимость.

— Ну, — произнёс он, — за работу.

Лора, не теряя времени, принялась осматривать секцию, помеченную как «Запрещённые ритуалы». Хельм же не двинулся с места. Он стоял, глядя на Огонька, и молчал. В тишине архива это молчание было громче любых слов.

Огонёк заметил его взгляд.

— Что? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ты потребовал у него демонолога, — произнёс Хельм. Его голос был тихим, но в нём звенело напряжение. — Ты вломился в кабинет мастера-инквизитора и первым делом потребовал демонолога. Зачем?

Огонёк пожал плечами — движение вышло скрежещущим из-за доспеха.

— Потому что он нам нужен.

— Зачем? — повторил Хельм, и теперь его голос стал громче. — Что бы мы стали с ним делать? Как бы мы объяснили ему, что нам нужно призвать Амберто? «Здравствуйте, мы ищем способ связаться с моим братом, который находится в Бездне, — нет, не для того чтобы изгнать его оттуда, а для того чтобы просто поговорить»? Что бы ты ему сказал?

Огонёк фыркнул. Коротко, сухо, без намёка на веселье.

И Хельм замер.

Что-то в этом звуке — в этой короткой, презрительной усмешке — заставило его умолкнуть. Перед глазами встала вся сцена наверху: как Огонёк требовал демонолога, как Аллард кричал в ответ, как они обменивались колкостями.

Демонолог. Самая невозможная просьба из всех.

А потом — доступ в архив. Самая простая.

Хельм вспомнил, как Огонёк стоял в приёмной и ждал. Он не возмущался. Он просто считал минуты. А потом — ворвался в кабинет. Не раньше и не позже. Именно тогда, когда нужно было, чтобы его врыв выглядел как грубость, а не как тактика.

Он вспомнил, как Огонёк смотрел на Алларда, когда тот кричал. Не с гневом. Не с обидой. С терпением. С терпением человека, который ждёт, пока собеседник выговорится и станет более сговорчивым.

— Ты знал, — произнёс Хельм, и это был не вопрос.

Огонёк промолчал, но его молчание было красноречивее любого ответа.

— Ты с самого начала знал, что он тебе откажет, — продолжил Хельм, и теперь его голос звучал иначе — не обвиняюще, а скорее задумчиво, словно он собирал разрозненные куски мозаики. — Ты видел, что творится наверху. Людей не хватает. У них культисты, жертвоприношения, орки под стенами. Специалист по демонологии нужен им самим. Ты попросил невозможное, чтобы получить нужное. Чтобы он, отказав в главном, не смог отказать в малом.

— Я получил доступ к архиву, — произнёс Огонёк. — Это всё, что имеет значение.

— Торг, — медленно проговорил Хельм. — Весь этот спектакль наверху — крики, угрозы, упоминание Императора — это был просто торг. Разборки меж ведомствами. Ты не боролся с ним. Ты играл с ним.

Огонёк наконец повернулся к нему. Его карие глаза, единственные живые на изуродованном лице, смотрели на Хельма — долгим, изучающим взглядом. В них не было торжества. Только усталое удовлетворение. Так смотрит учитель на ученика, который наконец-то понял урок.

— Ещё немного — и ты смог бы занять моё место, — фыркнул он. — Растёшь.

Хельм отвернулся. Он не знал, что его злит больше: то, что Огонёк снова манипулировал людьми, или то, что он, Хельм, на мгновение ему позавидовал. Если бы друид умел лучше читать чужие сердца, умел подбирать нужные слова, то кто знает, как оно бы обернулось. Возможно, Аюми была бы жива. Возможно, она бы приняла его сторону без глупого поединка, и не было бы ни Сухого Камня, ни Мора. Он мог бы найти нужны слова для Пожара, для духов стихий, для брата. Если бы умел лгать.

— Я ничего не понимаю в этом, — произнёс он, глядя на стеллажи. — Во всех этих ваших... играх.

— Понимаешь, — возразил Огонёк. — Только что понял.

— Может быть. — Хельм провёл пальцем по корешкам книг. Кожа была старой, потрескавшейся, и под его прикосновением с неё осыпалась пыль. — Знаешь, чего мне хочется сейчас больше всего?

— Вернуться в лес, — ответил Огонёк. Это был не вопрос.

— Вернуться в лес, — подтвердил Хельм. — Подальше от людей. От их торгов. От их интриг. Там всё просто: ты помогаешь дереву — дерево даёт плоды. Ты кормишь зверя — зверь тебя не трогает. Нет никаких скрытых смыслов. Никаких разборок меж ведомствами.

— Там тоже есть свои игры, — заметил Огонёк. — Просто ты в них выигрывал.

— Может быть. — Хельм вздохнул и взял с полки первую попавшуюся книгу. — Но там я хотя бы понимал правила.

Он раскрыл фолиант и погрузился в чтение, но мысли его были далеко — в заповедных лесах Долины Петуха, где кроны деревьев смыкаются над головой, образуя зелёный собор, и солнечный свет пробивается сквозь листву лишь к полудню. Где нет ни Инквизиции, ни орков, ни лжи.

***

Амберто добрался до Таврополиса к полудню.

Город вырос перед ним, как каменный утёс посреди моря — высокие стены, сложенные из серого, потемневшего от времени камня, башни с узкими бойницами, зубцы, уходящие в низкое осеннее небо. В мирное время этот вид внушал уважение, даже гордость — оплот Долины Быка, столица житницы Империи. Сейчас, когда у ворот змеилась бесконечная очередь из телег, беженцев и ополченцев, когда над стенами поднимался дым десятков полевых кухонь, а воздух дрожал от гула сотен голосов, он внушал только отчаяние.

Амберто спрыгнул с седла и пошёл к началу очереди пешком. Когда он погонял коня по дороге к городу, он надеялся пройти быстро. Очень быстро.

Как же он ошибался.

Очередь в общие ворота растянулась на сотни шагов. Беженцы стояли вплотную друг к другу, прижимая к себе детей и узлы с пожитками. Крестьянка с младенцем на руках сидела прямо на земле, привалившись спиной к телеге. Старуха с трясущейся головой монотонно читала молитву, перебирая чётки. Двое мужчин спорили о чём-то хриплыми, сорванными голосами. Стража проверяла документы у каждого — медленно, методично, с той особой бюрократической неумолимостью, которая не делает различий между военным временем и мирным.

Амберто провёл в очереди почти час. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как внутри нарастает глухое, тяжёлое раздражение. Хельм и Огонёк были где-то в городе и явно искали способ с ним связаться — и это явно было связано с демонологией. А он стоял здесь, как простой крестьянин, и ничего не мог сделать.

Тогда он попытался пройти через другие ворота — те, что были предназначены для знати, жрецов и военных. Он подошёл к стражнику — немолодому мужчине с седыми, закрученными вверх усами, — выпрямил спину и заговорил уверенным тоном, убеждая самого себя, что он вправе:

— Я Амберто де Соммерсет, сын Николаса де Соммерсета. Мне нужно в город по срочному делу.

Стражник окинул его взглядом — медленно, с головы до ног, — и в его глазах мелькнуло что-то среднее между усталостью и недоверием. Потрёпанная одежда, пропахшая гарью и конским потом. Шрамы на лице. Никаких документов. Никакого перстня — перстень остался в кармане камзола, что Амберто забыл по эту сторону портала.

— Де Соммерсет? — переспросил стражник. — А я — сам Император. Следующий.

— У меня нет при себе документов, но вы можете...

— Следующий, — повторил стражник, уже не глядя на него. — Не задерживайте очередь.

Амберто отступил. Он чувствовал, как внутри закипает гнев — глухой, тяжёлый, — но подавил его. Устраивать ссору у ворот было бы глупо. Он не для того вернулся из Бездны, чтобы его арестовали за дебош. Он вернулся в общую очередь, встал было снова, но тут же понял: ждать придётся до вечера, а то и до утра. Слишком много людей. Слишком медленно работала стража.

Тогда он решил лезть через стену. В глубине души он понимал, что это глупо, но полгода у орков приучили его действовать решительно и не сомневаться в себе.

Чародей оглядел очередь и заметил мальчишку лет двенадцати — тощего, вихрастого, в слишком большом, явно с чужого плеча, тулупе. Тот стоял рядом с телегой, на которой сидела женщина с младенцем — видимо, мать, — и с завистью разглядывал гнедого.

— Эй, — окликнул его Амберто.

Мальчишка вздрогнул и уставился на него с подозрением. В его глазах читался немой вопрос: что этому незнакомцу нужно? С чего бы ему обращаться к обычному пареньку из толпы беженцев?

— Коня хочешь? — спросил Амберто, кивая на гнедого.

Подозрение в глазах мальчишки сменилось недоверием. Он нахмурился, перевёл взгляд на коня — крепкого, выносливого, явно дорогого, — потом снова на Амберто. Его лицо сменило несколько выражений за пару секунд: радость, вспыхнувшая и тут же погасшая, потом снова подозрение, потом растерянность. Он явно пытался понять, в чём подвох. С чего бы незнакомцу дарить ему коня? Вдруг конь краденый? Вдруг незнакомец попросит что-то взамен — что-то, чего у мальчишки нет и быть не может? Заманить его куда-нибудь, где потише, и там ограбить? Или убить? Или чего похуже?

— Вы... вы шутите? — выдавил он наконец.

— Нет, — ответил Амберто, перебирая поводья. — Конь мне сейчас — помеха. Отпустить просто так — глупо. Заботиться о нём у меня нет возможности. Продать — нет времени. Оставлять его здесь на произвол судьбы я не хочу. А тебе он пригодится. Вы сможете посадить на него мать и младших, если у тебя они есть, он сильный.

Мальчишка слушал, и его лицо медленно менялось. Подозрение уступало место чему-то другому — не радости, нет. Скорее, осторожному, ещё не верящему самому себе принятию.

— Но почему? — прошептал он. — Почему мне?

Амберто на мгновение задумался, вспомнив, как когда-то ему самому подарили помощь, не прося ничего взамен. Тогда он тоже не мог в это поверить. Потом усмехнулся и сказал:

— Потому что я помню, каково это — когда никто ничего не даёт просто так. Держи.

Он вложил поводья в руку мальчишки. Тот сжал их — неуверенно, словно боялся, что они исчезнут, едва он к ним прикоснётся. Потом перевёл взгляд на коня — настоящего, живого, тёплого, — и на его лице медленно расцвела улыбка. Он всё ещё не верил. Но поводья были в его руке, а конь ткнулся мордой в его плечо, и это было слишком реально, чтобы быть обманом.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, господин!

Он развернулся и побежал к телеге, крича матери что-то восторженное и бессвязное. Конь послушно затрусил за ним. Амберто проводил их взглядом и пошёл в противоположную сторону. Гнедой попал в хорошие руки. О большем он сейчас не мог заботиться.

***

Чародей отошёл подальше от ворот, туда, где стена уходила в сторону старого рва — заросшего, давно осушенного, — и нашёл участок потише. Камни были холодными и мокрыми после недавнего дождя. Вода ещё не высохла, и в трещинах между камнями блестели капли. Амберто коснулся кладки, оценивая её. Между камнями были щели — небольшие, но достаточные, чтобы зацепиться пальцами. Он вдохнул, размял руки и начал подъём.

Первые несколько футов дались легко. Пальцы находили выступы, ноги упирались в трещины, тело работало слаженно, как учил Урган. Но выше кладка становилась ровнее — камни были подогнаны плотнее, щелей почти не оставалось. Тогда Амберто применил дар.

Он прижал ладонь к гладкому камню и мысленно потянулся к той силе, которая дремала внутри. Розовый свет на мгновение вспыхнул под пальцами, и камень подался — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы образовалась выемка для руки. По предплечью пробежала острая, режущая боль — дар всё ещё был повреждён, и каждое его использование отдавалось судорогой. Амберто зашипел сквозь зубы и полез дальше.

Он повторял это снова и снова — прижать ладонь, вспышка, боль, выемка, подтянуться, — и с каждым разом боль становилась всё сильнее, а дар отзывался всё неохотнее. На полпути он остановился, тяжело дыша, прижавшись лбом к холодному камню. Перед глазами плыли круги. Мышцы дрожали. Руки, казалось, налились свинцом.

«Она бы сказала, что я слишком шумлю», — подумал он.

Мираж. Её имя всплыло откуда-то из глубины, из тех пластов памяти, которые он старался не тревожить. Он вспомнил, как она карабкалась по любым поверхностям — легко, играючи, не издавая ни звука, — и её хвост балансировал в воздухе, а когти впивались в камень без усилия. Она бы посмотрела на него сейчас — вцепившегося в стену, дрожащего от боли и напряжения, — и покачала бы головой. А потом улыбнулась бы. И ничего не сказала, потому что слова между ними давно стали не нужны.

Он усмехнулся — горько, криво, — и полез дальше.

Через несколько минут он перевалился через парапет и рухнул на камни стены, даже не пытаясь смягчить падение. Тело гудело. Правая рука дрожала так, словно он держал её в кипятке. Лёгкие жгло. Он лежал, глядя в серое небо, и пытался отдышаться.

А потом снизу начали кричать.

— Эй! Ты кто такой?

— Он только что через стену перелез!

— Где стража? Зовите стражу!

Амберто поднялся на ноги. Перед ним стояла толпа беженцев, устроившихся на ночлег прямо у внутренней стороны стены. Здесь были десятки людей — семьи с детьми, старики, женщины, — укутанные в одеяла и плащи, спящие прямо на камнях.

Какой-то старик с безумными, выпученными глазами тыкал в него пальцем и кричал:

— Я видел таких! Когда служил в Северном Бастионе! Орочий лазутчик! Держите его!

— Да не орк он, — раздался чей-то более спокойный голос. — Мелкий слишком. Или вор, или убивец какой. Стража разберётся.

Амберто выставил руки ладонями вверх.

— Я не враг, — произнёс он. — Я просто хочу попасть в город. У меня нет документов, и я...

Но старик уже заметил его руки — одну обычную, вторую — с чёрными ногтями, ту самую, которую ему вырастил Хельм у Круга силы.

— Колдун! — завопил он, и его голос сорвался на визг. — Хватайте его!

Толпа загудела. Паника, как огонь по сухой траве, побежала от человека к человеку. Женщины прижимали детей к груди. Мужчины вскакивали, сжимая кулаки. Кто-то всё же побежал за стражей. Амберто стоял над этим хаосом, всё ещё с поднятыми руками, и чувствовал, как внутри нарастает глухое, тяжёлое отчаяние.

Он мог бы уйти. Мог бы спрыгнуть обратно за стену. Найти другой путь, пробраться в город через канализацию или грузовой вход.

Но он слишком устал. Устал бегать. Устал прятаться. Устал от насилия — от бесконечной череды смертей, которая тянулась за ним от самой Долины Змеи. Он больше не хотел убивать. Он хотел просто найти брата.

Чародей опустился на камни, скрестив ноги, и стал ждать. Холод от камня медленно просачивался сквозь одежду — сначала едва заметно, потом всё настойчивее, — и это было почти приятно. Там, на стене, он горел. Здесь он замерзал. Что-то в этом контрасте казалось правильным. Справедливым.

Он поднял голову к серому небу и закрыл глаза. Теперь оставалось только ждать.

Глава 11

Амберто сидел на краю стены и смотрел вниз. Там, у подножия лестницы, ведущей на стену, уже собралась толпа беженцев — те, что ночевали прямо на камнях, закутавшись в одеяла и плащи. Они указывали на него пальцами, размахивали руками, кричали что-то неразборчивое. Он не стал спускаться — это могли воспринять как агрессию. Вместо этого он остался на месте, скрестив ноги и положив руки на колени ладонями вверх, чтобы их было видно. И ждал.

Стража появилась через несколько минут — двое подошли к толпе снизу, со стороны города. Один — старик с обветренным лицом и отсутствующим левым ухом, ветеран, судя по выправке. Второй — безусый юнец, державший копьё так, словно оно в любой момент могло его укусить.

— Что тут у вас? — спросил старик, и его голос, хриплый и усталый, перекрыл гомон толпы.

— Там! Наверху! — закричал какой-то дед с безумными, выпученными глазами. — Орочий лазутчик!

— Да не орк он, — возразил кто-то. — Вор. Кто ж через стену полезет, если не вор?

— Колдун! — вопил другой дед, и его голос срывался на визг. — Я видел его руки! У него когти! Чёрные!

Старик-стражник поднял голову и прищурился, разглядывая Амберто.

— Дед, ты как ногти-то отсюда разглядел? — спросил он у старика, тверядшего про чёрные когти.

— Старость — она такая. Вблизи не вижу ни шиша, а вот вдаль... — почему-тос тушевался тот.

— Да тебе в разведчики нужно. С твоими глазами тебе цены не будет! — хмыкнул стражник.

— Вы мне зубы не заговаривайте! Идите на стену и в кандалы колдуна!

— Поучи ещё меня. Эй, наверху! — крикнул стражник. — Спускайся!

— Ты чего его зовешь?! А вдруг он упырь какой?! Вот и сидел на стене. А ты его пригласил! — заорал дед.

— Да погоди ты, — поморщился стражник. — Какой ещё упырь? Человек это.

— Человек через стену не лазает! — не унимался дед.

Толпа загудела. Кто-то поддерживал деда, кто-то призывал успокоиться. Юнец со стражником растерянно переводил взгляд с одного крикуна на другого. Старик-стражник шумно выдохнул, сплюнул на камни и, кряхтя, начал подниматься по лестнице.

Амберто смотрел на этот балаган сверху, и чувства его были странными. Ему было грустно — на него смотрели с ужасом, в нём видели чудовище. Но одновременно было в этом что-то... тёплое. Эти люди, пусть напуганные, пусть не понимающие, кто перед ними, были живыми. Настоящими. Своими. После Бездны, демонов и падающих островов, даже эта сцена — крики, ругань, тыканье пальцами — казалась почти родной. Он вдруг понял, что изменился. Люди чувствовали это нутром, видели в нём опасность — и, наверное, были правы. Страх перед опасным существом — это разумно. Он сам себя некогда боялся.

Старик поднялся на стену и остановился в нескольких шагах от Амберто, тяжело дыша. Он посмотрел на него — на шрамы, на розовую руку с чёрными ногтями, на то, как он сидит: спокойно, расслабленно, — и что-то в его взгляде изменилось. Не страх. Не враждебность. Скорее — усталое понимание.

— Сынок, — произнёс он, обращаясь к юнцу, который поднялся следом за ним и сейчас воинственно дрожал, — опусти копьё.

— Но он...

— Человек просто устал и запутался. Опусти копьё, — повторил старик и повернулся к Амберто. — Ты кто такой?

— Путник. Я не причиню вреда. Мне нужно в город по срочному делу.

— А документов, стало быть, нет.

— Нет.

Старик кивнул — без враждебности, почти с уважением.

— Тогда пойдёшь с нами. Разберёмся.

Амберто поднялся и пошёл за ним, не сопротивляясь.

***

Камера, куда его привели, была общей — просторной комнатой с каменными стенами, покрытыми плесенью, и решёткой вместо одной из стен. Пол устилала грязная солома, в углу стояло ведро, от которого тянуло кислым запахом. На стене кто-то выцарапал неровную надпись: «Слепец видит всё», — и ниже было приписано другим почерком: «Кроме этой дыры».

Внутри уже сидело трое. Один — здоровенный бородач с фингалом под глазом и перевязанной кистью — сидел в углу и мрачно разглядывал собственные кулаки. Второй — тощий, с бегающими глазами и нервным тиком — мерил камеру шагами. Третий — совсем молодой парень с разбитой губой и синяком на скуле — лежал на скамье, закинув руки за голову, и смотрел в потолок.

Увидев Амберто, бородач поднял голову и хмыкнул.

— Ещё один. За что?

— Не за что, — ответил Амберто, опускаясь на пол у решётки. — Просто хотел попасть в город.

— А, — бородач понимающе кивнул и потерял к нему интерес.

Амберто смотрел сквозь решётку в коридор, где изредка проходили стражники, и пытался докричаться до них — сначала спокойно, потом громче:

— У меня важное послание для Инквизиции! Для леди Фелиции Таврос! Кто-нибудь, выслушайте меня!

Никто не откликался. Ополченцы за его спиной тем временем продолжали свой разговор — видимо, начатый ещё до его появления.

— Надо было в войсковое идти, — произнёс молодой парень, не отрывая взгляда от потолка. — Сидим здесь, в тепле, а они там, за стенами... Стыдно.

— Кому стыдно, а кому и нет, — отозвался тощий, не переставая мерить камеру шагами. — Многие туда за деньгами пошли.

— Не только за ними. У моего друга трое детей, — парень сел на скамье и посмотрел на тощего. — И он такой: «Я их люблю и за них умру». Не за деньги. Добровольно.

Тощий скривился.

— Я тоже люблю своих детей. И живой отец им будет полезнее мёртвого героя. Орки не умеют брать города штурмом. У них ни осадных машин, ни дисциплины. Отобьёмся.

— В Бастионе думали так же, — мрачно произнёс бородач, не поднимая головы.

В камере повисла тишина. Тощий перестал мерить пол шагами. Парень на скамье снова лёг и уставился в потолок. Бородач разглядывал свои кулаки так, словно искал на них ответ.

Амберто отвлёкся от решётки и перевёл взгляд на них.

— Если ополчение собирают, — произнёс он. — Почему вы тут?

Все трое уставились на него так, словно он спросил, почему вода мокрая.

— Я только что добрался до города, — ответил Амберто. — Меня не было... долго.

Бородач и тощий переглянулись. Парень на скамье сел и уставился на Амберто с выражением, средним между недоверием и жалостью — так смотрят на человека, который, кажется, упал с неба и ударился головой.

— Всем мужчинам дали выбор, — медленно, словно объясняя ребёнку, произнёс бородач. — Идти в войсковое ополчение, за деньги, или сидеть в городе как гарнизон. Кто идёт в войсковое — те получают выплату на семью и уходят в лагерь, в поле. Сражаться с орками. А кто не хочет или не может — те остаются в Таврополисе. Денег не платят, но крыша над головой и еда. За это мы должны будем защищать стены, когда орки подойдут.

— Мы не дезертиры или смутьяны какие, — вставил тощий. — Просто... пока они не подошли, сидим без дела. Ну и сорвались немного.

Амберто медленно обдумывал услышанное. Что ж, звучало логично. Согнанные из-под палки ополченцы могут не просто побежать, оголив фланг, но и посеять панику.

Чародей смотрел в коридор, но мысли его были далеко — там, где собиралось ополчение. Где-то там был и его отец. И где-то там, в лабиринте городских улиц, его брат искал способ вернуть его обратно. А он сидел здесь и ничего не мог сделать.

Стражник — немолодой, с усталым лицом и седыми висками — проходил мимо. Амберто снова попытался докричаться:

— У меня важное послание для Инквизиции! Для леди Фелиции Таврос!

Стражник на мгновение остановился.

— Не трать голос, парень. Сейчас всем не до тебя. Если ты и впрямь аристократ, как орёшь, то сиди тихо и жди. Может, через пару дней до тебя дойдут руки.

И ушёл, тяжело ступая по каменному полу.

Амберто закрыл глаза. Дар внутри него пульсировал — всё ещё повреждённый, всё ещё болезненный, но живой. Как угли под слоем пепла. Достаточно дунуть — и они вспыхнут снова.

— Ты в порядке? — спросил бородач.

— Нет, — ответил Амберто.

Он поднялся, подошёл к решётке и положил руки на холодные прутья. Металл был шершавым, грубым — кованая сталь, способная выдержать удар тарана.

— Отойдите, — бросил он остальным.

Бородач удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Тощий перестал мерить камеру шагами и отступил к дальней стене, прижавшись к ней спиной. Даже парень на скамье проснулся и сел, глядя на Амберто расширенными глазами.

Амберто прикрыл глаза и мысленно потянулся к дару. Розовый свет вспыхнул под ладонями — сначала слабо, потом ярче, — и металл зашипел, задрожал, начал плавиться. Боль была невыносимой — острая, режущая, от ладоней до основания черепа, — но Амберто не останавливался. Он вкладывал в этот удар всю свою ярость, всё своё отчаяние, всю свою решимость.

Решётка с оглушительным грохотом вылетела в коридор, упав на каменный пол и подняв облако пыли. Эхо прокатилось по коридору и затихло где-то в глубине здания.

Тишина. Потом — крики, топот ног.

Первыми прибежали стражники — те самые, что игнорировали его полчаса назад. Увидев рассыпавшуюся в пыль решётку — не сломанную, не сорванную с петель, а именно рассыпавшуюся, — они замерли. Амберто стоял в проёме, не делая попыток бежать. Его правая рука всё ещё светилась розовым, и этот свет отбрасывал дрожащие тени на стены.

— Я боевой маг, — произнёс он. — Аристократ из Дома Сокола. Я лично знаю леди Фелицию Таврос и мастера-инквизитора по имени Ке-Ахи. И я требую, чтобы хоть кто-то из начальства меня выслушал. — Он помолчал и добавил, тише, но с той особой, опасной интонацией, которую перенял у Мираж: — Я не хочу насилия. Но я могу перебить здесь всех. Если понадобится.

Стражники переглянулись. Один из них — тот самый юнец, что был у ворот, — побледнел и бросился прочь по коридору, грохоча сапогами. Старик остался. Он смотрел на Амберто — на его руку, на его шрамы, на его глаза, — и в его взгляде читалось что-то, похожее на горькое понимание.

— Зря ты это, парень, — произнёс он. — Сейчас за тобой придут.

— Я знаю, — ответил Амберто. — Я рассчитываю на это.

Юнец вернулся не с начальником стражи. Он вернулся с отрядом Инквизиции — трое в тёмных плащах, с жезлами на поясах и мечами в ножнах. Они двигались слаженно, без суеты, и от них веяло той особой, холодной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших иметь дело с магами.

Их старший — высокий, с холодным, ничего не выражающим лицом и тонким шрамом через левую бровь — окинул взглядом вырванную решётку, странную руку Амберто и его лицо.

— Надеть ошейник, — приказал он. — И в подвал. Мастер-инквизитор сам с ним разберётся.

Амберто не сопротивлялся. Он опустил руки, позволяя одному из инквизиторов приблизиться. Холодный металл сомкнулся на его шее — грубый, тяжёлый, с острыми заклёпками, впивающимися в кожу, — и дар внутри него погас, словно его накрыли мокрым одеялом. Боль исчезла, но вместе с ней исчезло и всё остальное — сила, тепло, ощущение жизни. Осталась только пустота. Та самая, которую он уже чувствовал однажды, когда его арестовали в Тихих Мхах.

Его вывели из тюрьмы, зачем-то погрузили в карету и доставили в здание инквизиции. Было бы быстрее пешком, насколько чародей помнил город, но сейчас он не хотел ни с кем спорить. Затем его долго оформляли, вели по коридорам, словно пытаясь запутать. Мимо камер, где сидели другие заключённые — казнокрады, смутьяны, лжепророки и сеятели паники, культисты с дикими глазами. Мимо комнат для допросов, откуда доносились приглушённые голоса и изредка — короткие, оборванные крики. Мимо пыточных, где крики раздавались куда чаще.

Амберто не сопротивлялся. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что в лабиринте бюрократии, страха и подозрений найдётся кто-то, кто его выслушает.

***

Хельм, Огонёк и Лора искали хоть что-то полезное в архиве.

Это была изнурительная, монотонная работа, растянувшаяся на долгие часы. Они не знали точно, что ищут. В доме Фелиции им попалась лишь «Книга врагов рода человеческого» — сборник молитв и классификаций, бесполезный для их цели. Здесь, в архиве Инквизиции, выбор был куда богаче, но от этого не становилось легче. Напротив: чем больше книг они просматривали, тем яснее становилось, как мало они понимают в демонологии.

Хельм видел круг призыва дважды в жизни. Первый раз — в подвале таверны в Галлиполе, когда культисты вывели мелом на полу сложную вязь символов, и из неё вышел демон-воин. Тогда он был отравлен, оглушён и едва держался на ногах — запомнить детали круга не было никакой возможности. Второй раз — в Пепельном Городе, когда Амберто пытался призвать Мираж, а вытащил Мераха. Там Хельм был занят тем, чтобы брат не умер от перенапряжения, так что и этот круг остался в памяти лишь смутным пятном.

Поэтому они записывали всё подряд. Лора перерисовывала схемы кругов с точностью, выдававшей многолетнюю привычку копировать документы. Хельм переписывал формулы, названия демонов, координаты слоёв — всё, что могло пригодиться. Огонёк, чьи стальные пальцы не были приспособлены к тонкой работе, перелистывал страницы и диктовал наиболее перспективные фрагменты.

Через несколько часов у них набралась внушительная стопка листов. Руки Хельма были испачканы чернилами, глаза Лоры слезились от напряжения, даже Огонёк начал двигаться медленнее — доспех давил на плечи, и долгое стояние в одной позе не шло на пользу его старой ране.

— Не понимаю, — произнёс Хельм, откладывая очередной фолиант. — Почему мы не можем просто забрать книги? Мы могли бы изучить их в поместье, спокойно, без спешки. У нас есть разрешение Алларда.

— Разрешение на доступ, — поправил Огонёк. — Не на вынос.

— Но если мы вернём...

— Не вернём. Архив — это не библиотека. Книги здесь — вещественные доказательства, улики, конфискат. Некоторые из них пропитаны магией и опасны сами по себе. Никто не позволит нам вынести их за пределы здания, даже с разрешением мастера-инквизитора.

Лора, не поднимая головы от очередной схемы, негромко произнесла:

— Можно украсть.

Повисла пауза. Огонёк медленно повернулся к ней. Хельм замер с пером в руке.

— Это шутка, — добавила она всё тем же ровным, бесцветным голосом. — Почти.

— Почти, — повторил Огонёк. — Будь я хоть трижды мастером-инквизитором, система такого не простит. Кража из архива — это не превышение полномочий. Это предательство.

— Я знаю, — ответила Лора. — Поэтому мы сидим здесь и перерисовываем.

Хельм вздохнул и вернулся к работе. Он понимал логику Огонька, но от этого не становилось легче. Каждая минута, проведённая в этом подвале, казалась украденной у времени, которое они могли бы потратить на спасение Амберто.

Когда последний лист был исписан, за окнами уже сгущались сумерки. Хельм разогнул затёкшую спину и оглядел результат их трудов — пухлую пачку бумаг, испещрённую символами, формулами и схемами. Где-то среди этих записей, возможно, скрывался ключ к возвращению его брата. А возможно — просто набор бесполезных значков, которые они не смогут расшифровать.

— Нужно вернуться в поместье, — произнёс он шёпотом. — Там безопаснее. И там есть место для ритуала. Попробуем применить то, что нашли.

— Если то, что мы нашли, вообще работает, — добавил Огонёк, но спорить не стал.

— Можно попытаться призвать Амберто прямо тут, — тихо предложил Хельм. Огонёк ошарашенно на него уставился. — Чтобы не терять время Инквизиции зря — сразу пройти в камеру и закрыть за собой дверь.

Воин нарочито испуганно выдохнул.

— Помнишь, Амберто говорил, что юмор — это не твоё? — спросил он у друида. — Когда у тебя получается, ещё страшнее.

— На вас не угодишь, — вздохнул Хельм.

Они собрали листы, аккуратно сложили их в сумку, которую Лора носила под плащом, и направились к выходу. Хранитель архива, дремавший в углу, не пошевелился при их приближении — только веки чуть дрогнули, выдавая, что он не спит, а просто не хочет ни с кем разговаривать.

***

В вестибюле было всё так же холодно и пусто. Двое инквизиторов у дальней двери исчезли, и теперь в холле не было никого, кроме администратора за стойкой. Он поднял голову при виде них и отложил перо.

— Мастер Ке-Ахи, — произнёс он. — Вы уже уходите?

— Как видите.

— Тогда я должен записать ваши имена. — Администратор выдвинул ящик стола и достал оттуда потрёпанный журнал. — Таковы правила. Все посетители архива должны быть зарегистрированы.

Огонёк закатил глаза.

— Моё имя тебе уже известно. Или хочешь, чтобы я расписался кровью?

— Ваше имя мне действительно известно, — сухо ответил администратор. — Но ваши спутники не представлены. Мне нужны их имена. Хотя предложение про кровь мне импонирует.

Хельм слегка напрягся. Он не хотел называть своё имя здесь. Не потому, что боялся — скорее, по привычке. Друиды не любят оставлять следы в государственных бумагах. Но Огонёк уже стоял, скрестив руки на груди, и всем своим видом показывал, что бюрократия — это не то, с чем он готов спорить. Слишком мелко.

Лора выступила вперёд.

— Лора де Альмери, — произнесла она ровным, ничего не выражающим голосом.

Администратор записал имя в журнал, шевеля губами. Потом перевёл взгляд на Хельма.

— А вы?

— Хельм, — коротко ответил друид.

— Хельм де Соммерсет, — добавила Лора, не моргнув глазом.

Хельм бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал. Администратор же замер с пером в руке. Его лицо, только что выражавшее привычную усталость, медленно изменилось. Брови сошлись к переносице.

— Де Соммерсет? — переспросил он. — Если это шутка, то неудачная.

— Почему? — спросил Огонёк, и в его голосе появилась та особая, опасная нотка, которая предвещала неприятности для собеседника.

Администратор отложил перо и посмотрел на них — долгим, изучающим взглядом.

— Потому что к нам сегодня доставили одного сумасшедшего мага, — произнёс он. — Он разгромил тюремную решётку — вырвал её голыми руками, — а потом кричал, что он друг семьи Таврос и требует встречи с Инквизицией. И представился он тоже де Соммерсетом.

Тишина в вестибюле стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать. Хельм почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, гулко отдаваясь в висках.

Огонёк шагнул к стойке.

— Я хочу с ним поговорить.

— Это на усмотрение мастера Алларда, — ответил администратор, и в его голосе прорезалась едкая нотка. — Но, увы, рабочий день окончен.

Огонёк скептически посмотрел на него. Администратор вздохнул и потёр переносицу, в очередной раз оставив на лбу чернильное пятно.

— Мастер Аллард спит в одной из камер, — пояснил он. — Чтобы не ходить домой. Спит он мало, и будить его я настоятельно не рекомендую.

— Тогда не буди, — произнёс Огонёк. — Просто проводи нас к пленнику. Неформально. Никто никого не будет будить. Никто не получит выговор от начальства.

Администратор долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Хельма, на Лору, снова на Огонька. И вздохнул — глубоко, обречённо, словно прощаясь с остатками спокойного вечера.

— Ладно, — сказал он. — Идите за мной. Но предупреждаю: мастеру Алларду я сообщу лично.

— Плевать, — ответил Огонёк.

Администратор поднялся из-за стойки, взял со стены масляную лампу и повёл их вниз по коридору — не к архиву, а в другую сторону, туда, где находились камеры для подследственных. Они миновали несколько закрытых дверей, за одной из которых кто-то монотонно бормотал молитву. Спустились по ещё одной лестнице — более узкой и крутой. Воздух здесь был спёртым, пахло сыростью и железом.

Коридор упёрся в массивную дверь с засовом. Администратор отодвинул засов и посторонился.

— Он там. У вас есть полчаса. Если будете шуметь, я скажу мастеру, что вы угрожали его разбудить — и сядете в камеры по соседству.

— Договорились, — ответил Огонёк.

Администратор кивнул и торопливо удалился по коридору, унося с собой лампу. Свет её ещё несколько секунд дрожал на стенах, а потом исчез за поворотом.

Хельм толкнул дверь и вошёл.

Камера была маленькой, с низким потолком и голыми каменными стенами. Единственный источник света — тусклый магический светильник под потолком, горевший вполнакала. На полу, привалившись спиной к стене и вытянув ноги, сидел человек. Его лицо было покрыто шрамами, одежда изорвана, правая рука — с чёрными ногтями — покоилась на колене. Глаза были закрыты, но, услышав шаги, он поднял голову.

Их взгляды встретились.

Амберто замер на полуслове. Потом вскочил на ноги — резко, одним движением, — и на его лице расцвела улыбка.

— Хельм! Огонёк!

Он шагнул вперёд, уже протягивая руки, чтобы обнять брата, — и замер. Его взгляд упал на третью фигуру, стоявшую в дверях. На бледное лицо. На шрамы на горле. На тёмные, ничего не выражающие глаза.

Лора.

Улыбка исчезла с его лица. Глаза сузились. Тело напряглось, как у хищника, готового к прыжку.

— Какого демона?.. — начал он.

— Позже, — оборвал его Огонёк. Он обернулся к двери, убедился, что администратор действительно ушёл, и добавил: — Сначала — разговор.

Амберто перевёл взгляд с Лоры на Огонька, потом на Хельма. Его брат стоял, опустив руки, и в его глазах читалась сложная смесь эмоций — облегчение, вина, тревога и что-то ещё, чего Амберто не смог разобрать.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Разговор. Но пусть она держится подальше от меня. Пока.

Лора молча кивнула и отошла в дальний угол камеры. Её лицо осталось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие край плаща, дрогнули — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Никто, кроме неё самой, этого не заметил.

Глава 12

Амберто проводил Лору взглядом, и лишь потом перевёл глаза на брата. Хельм стоял в двух шагах от него, и в дрожащем свете единственной масляной лампы, закреплённой на стене коридора, его лицо казалось старше, чем Амберто помнил. Волосы, которые друид брил налысо после того, как чародей навсегда изменил их цвет, уже отросли. Но сейчас буйство красок потускнело и было припорошено сединой. Под глазами залегли глубокие тени — такие, какие бывают у людей, которые не спали уже несколько суток, но продолжают двигаться на одной силе воли. На левой скуле белел тонкий шрам, которого Амберто не помнил, — видимо, появившийся уже после Пепельного Города.

Они стояли друг напротив друга — и молчали. Слишком много всего нужно было сказать. Слишком трудно было начать. В коридоре пахло сыростью, старым камнем и едва уловимым запахом гари от сгорающего в лампе масла. Где-то в глубине здания мерно капала вода, и этот звук, размеренный и неумолимый, отсчитывал секунды их молчания.

— Ты жив, — произнёс наконец Хельм, и его голос дрогнул. Не от слабости — от напряжения, которое наконец-то получило выход.

— Жив, — ответил Амберто. — Ты тоже.

И тогда Хельм шагнул вперёд и обнял его. Крепко, неумело, как человек, который не привык к таким жестам — или привык, но давно забыл, как это делается. Его пальцы вцепились в плечи Амберто с такой силой, словно он боялся, что брат снова исчезнет, стоит только отпустить. Амберто замер на мгновение — он тоже отвык, — а потом ответил тем же. От Хельма пахло неизменными травами, дорожной пылью и всё той же сыростью архива, где они провели весь день.

— Я думал, что могу тебя никогда больше не увидеть, — глухо произнёс Хельм куда-то в плечо брата. — Когда ты шагнул во Врата... И они закрылись. Я пытался открыть врата вновь, но координаты менялись, и...

— Ты же знаешь — я везучий, — ответил Амберто.

— Как утопленник, — фыркнул Огонёк, не двигаясь от двери.

Амберто отстранился от брата и посмотрел на воина. Чёрный доспех, покрытый вмятинами и царапинами. Две стальные руки и одна обычная, сложенные на груди в странном, но, видимо, ставшем уже привычным воину жесте. Неизменными остались лишь карие глаза на изуродованном шрамами лице, смотревшие на него с тем же холодным, оценивающим выражением, что и всегда.

— Рад тебя видеть, Огонёк, — произнёс Амберто.

— Я тоже, малец. — В голосе воина тепла было не сильно больше, чем в осеннем дне снаружи здания Инквизиции, но Амберто слишком хорошо его знал, чтобы не понять, сколько облегчения было в этих словах. — А теперь сядь. Разговор будет долгим.

Амберто опустился на жёсткую тюремную койку — грубо сколоченные доски, прикрытые тощим соломенным тюфяком, от которого пахло пылью и чем-то затхлым. Хельм сел напротив, прямо на холодный каменный пол, прислонившись к стене и скрестив ноги — привычка, оставшаяся от долгих лет жизни в лесу. Огонёк остался стоять у двери, опершись на косяк, и время от времени бросал взгляды в коридор — старые инстинкты никуда не делись. Лора сидела в своём углу, поджав ноги и положив ладони на колени, неподвижная, как статуя, и только её глаза медленно переходили с одного говорившего на другого. Четверо в маленькой камере, освещённой лишь тонкой полоской света, падавшей из коридора через приоткрытую дверь. И тишина, полная невысказанных слов, нарушаемая только далёким звуком падающих капель.

— С чего начнём? — спросил Амберто. Он потёр затёкшее плечо — скамья была слишком узкой и твёрдой, и за день ожидания на жёстком мышцы задеревенели.

— С самого начала, — ответил Хельм. — Расскажи, что с тобой случилось. Где ты был всё это время? Как ты выбрался из Бездны?

Амберто вздохнул, собираясь с мыслями, и начал рассказывать.

Он говорил долго. Где-то в коридоре продолжала капать вода, и этот звук стал чем-то вроде метронома, отмеряющего ритм его истории. О том, как он прыгнул во Врата Бездны, чтобы найти Мираж, и как нашёл её — исхудавшей, загнанной, выживающей на падающих островах, где гравитация менялась каждые несколько часов. Об охотнике по имени Зейн и его нетопыре Ргхаре — огромном звере, который сворачивался в кокон, когда ему надевали повязку на уши. О Меллиболге — демоне-лорде, чудовищно могучем, но запертом в клетке собственного ожиревшего тела, и Эшрабе, городе-архипелаге, которым он правил. О Глобе, Зушшуре и Эльфе. О первой охоте, ставшей и последней. О предательстве крысолюда, сражении с Картатом — шестиглазым демоном, которого Амберто убил одним ударом, пробив грудную клетку даром, — и погоне за беглецом. О Сёстрах Боли — трёх демоницах с зашитыми, улыбающимися и отсутствующими ртами, — и Свободном Городе, который они перемещали между слоями. О том, как Эльф обманул его: начертил круг призыва, сказав, что это ритуал Изгнания, использовал его дар как приманку, призвал Меллиболга и уничтожил Сестёр. О том, как Мираж выпила кровь лорда и стала отмеченной. О том, как Эльф, этот бесстрастный, изуродованный шрамами демонолог, признался, что всё это время знал заклинание Изгнания — простое, не требующее кругов, — и мог вернуть Амберто домой в любой момент.

— Он использовал меня, — произнёс Амберто, глядя на свои руки. — А потом сказал, что мы квиты. Потому что я тоже использовал его, чтобы выжить самому и спасти Мираж. И он был прав.

Он замолчал. В наступившей тишине снова стал слышен звук капель — размеренный, неумолимый.

— Ты доверился демонологу, — произнёс Огонёк. — И он тебя предал. Как неожиданно. И определённо впервые.

— Он меня не предал. Он просто... не сказал всей правды. А когда всё закончилось, он дал мне то, что обещал. — Амберто усмехнулся — горько, криво. — Знаешь, я даже уважаю его за это. Он мне кое-кого напомнил.

Огонёк фыркнул, но ничего не ответил.

— А Мираж? — спросил Хельм. — Она осталась там?

— Она теперь охотница Меллиболга. Отмеченная его кровью. — Амберто посмотрел на свою руку — ту, вторую, с чёрными ногтями. — Мерах остался с ней. Я обещал, что призову их. Когда смогу. Не знаю, как скоро это получится, но... я обещал.

Хельм кивнул. Он не сказал «это опасно» или «ты не можешь этого сделать». Просто принял — как данность, как ещё одну ношу, которую его брат взвалил на себя. Амберто был благодарен ему за это молчание.

— Теперь твоя очередь, — произнёс он. — Что случилось здесь? Как вы нашли меня?

Хельм и Огонёк переглянулись — коротко, почти незаметно. И начали рассказывать.

О том, как они пытались его вызволить — ещё в Пепельном Городе — и окончательно сломали врата. Затем, когда энергия города иссякла, они решили идти в Империю, в Долину Быка, к отцу. О том, как Хельм вернулся в поместье и узнал правду — ту самую, от которой у него до сих пор сводило челюсть при одном воспоминании. О Лоре — о том, кто она на самом деле. Элория де Соммерсет. Эйнхерия. Прародительница, которая служила роду больше двух столетий, умирала и возвращалась, выполняла приказы каждого нового главы дома. И о том, что последним её заданием — заданием Николаса — было преследовать Амберто, закалять его, провоцировать, чтобы его дар рос, когда Николас решил, что прогресс сына идёт слишком медленно. О том, что дар чародея и правда искусственный. И о том, что отец знал. Более того, он сам одобрил эксперименты над Амберто, когда тот был ещё младенцем. И о заговоре — безумной идее использовать оружие, что хотел выковать Император, против него самого. Чтобы вернуть в этот мир Справедливость. И это оружие — Амберто.

Чародей слушал, и его лицо медленно каменело. Скулы заострились. Глаза стали холодными, как зимнее небо. Пальцы вцепились в край доски так, что побелели костяшки. Когда Хельм закончил, он повернулся к Лоре. Та сидела в углу, всё такая же неподвижная, и смотрела на него своими тёмными, ничего не выражающими глазами.

— Ты лгала, плела интриги, использовала ни в чём не повинных людей и гоблинов, — произнёс Амберто, и его голос прозвучал глухо. — В Долине Змеи. В Галлиполе. Ты преследовала нас. Ты чуть не убила Мираж. Много разумных погибло по твоей вине.

— Да, — ответила Лора. Её голос, хриплый и надтреснутый, прозвучал ровно. — Я выполняла приказ.

— И ты ожидаешь, что я просто... прощу это?

— Нет. — Она покачала головой. — Я не жду прощения. Я не нуждаюсь в нём. Я служу роду де Соммерсет. Ты — часть этого рода. Этого достаточно.

Амберто долго смотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Хельма.

— И ты так спокойно это терпишь?

— Нет смысла обвинять клинок, — ответил Хельм. — Вина на руке, что его держит.

— У неё была свобода действий! Она могла действовать иначе! Без всех этих смертей!

— Могла. Но это было бы не так эффективно, — всё таким же ровным голосом ответила Лора.

Амберто снова посмотрел на эйнхерию. Она выдержала его взгляд, не моргнув, не отведя глаз. Она признавала: она — инструмент, и она давно с этим смирилась. Более того, она сама себя такой сделала. Инструмент, который использовали против чародея, но который теперь, когда правда вышла наружу, может быть использован иначе.

— Ладно, — произнёс он. — Пока — ладно. Но если ты ещё раз...

— Не будет «ещё раз», — перебила его Лора. — Твой отец отозвал меня. С этого момента я сопровождаю и охраняю. Тебя и Хельма. Это мой новый приказ.

В камере повисла пауза — тяжёлая, вязкая. Огонёк кашлянул, нарушая тишину.

— Если с семейными разборками покончено, — произнёс он, — может, перейдём к оркам?

И они перешли к оркам.

Хельм рассказал обо всём: о Каргане и Таграке — Разрушителе, разделённом надвое. О том, как Карган убил Главу Совета и Гарраша, как расколол Орду и повёл половину на Империю. О том, что духи Степи натравили его на людей, надеясь столкнуть двух Разрушителей и уничтожить обоих.

Амберто слушал, и по мере того как он слушал, его лицо становилось всё более мрачным. Он вспомнил орков — не врагов, а тех, с кем он делил еду, с кем тренировался, с кем сражался на арене. Ургана, учившего его бою. Гарраша, который дал им свободу и поверил в них. Теперь всё это казалось далёким, почти нереальным.

— Что-то тут не так, — произнёс он наконец. — Орки разбили лагерь. Я слышал это в коридорах Инквизиции. Но они же так не воюют. Их сила в мобильности. Они должны рассыпаться на мелкие отряды, грабить, жечь, исчезать до подхода основных сил. Почему они держат силы в кулаке?

Хельм и Огонёк переглянулись.

— Мы думали об этом, — медленно произнёс Хельм. — Но...

— Это может быть ловушкой, — перебил его Амберто. Он подался вперёд, уперев локти в колени. — Они хотят, чтобы люди собрали армию в одном месте. Они уже уничтожили Бастион — а теперь ждут, пока ополчение выйдет в поле. А потом ударят. Как ударили по Бастиону.

— У них есть Разрушитель, — тихо произнёс Хельм. — Мы знаем.

— Вы знали, — повторил Амберто. — И ничего не сделали?

— А что мы могли сделать? — спросил Огонёк. В его голосе не было оправдания — только усталость. — Пойти к Алларду и сказать: «У орков есть существо, способное уничтожить армию, мы знаем это, потому что наследник Дома Сокола — такое же существо»? Нас бы заперли в той же камере, где ты сейчас сидишь.

— Они не поверили бы, — подтвердил Хельм. — Даже если бы поверили — что бы это изменило? Армия уже собирается. Остановить её невозможно. Если бы мы попытались — нас бы обвинили в паникёрстве. Или в предательстве.

— Вы могли сказать отцу, — вздохнул Амберто.

Хельм хотел что-то ответить, но осёкся. Вспомнил, как хотел предупредить Николаса — там, в поместье, когда отец уходил в военный лагерь. Вспомнил, как Огонёк остановил его, сказав, что нельзя доверять Николасу информацию, которую он может использовать. Неужели, если брат прав, своим недоверием они обрекли тысячи и тысячи жителей долины на смерть? Но какой у военной ставки был выбор? Не давать бой? Бежать? Позволить оркам разорить долину окончательно и пойти вглубь Империи?

Амберто закрыл глаза, восприняв молчание Хельма за согласие. Он понимал их логику. Понимал — и от этого было только горше. Они знали — и ничего не могли изменить. Так же, как он знал сейчас — и тоже ничего не мог изменить.

— Нужно предупредить их, — произнёс он. — Отца. Фелицию. Хоть кого-то.

— Завтра, — сказал Огонёк. — Сегодня уже поздно. Аллард спит. Фелиция спит. Твой отец — в военном лагере, и туда сейчас не пробиться. А ты, — он посмотрел на Амберто, — едва держишься на ногах. Отдыхай. Завтра мы вытащим тебя отсюда и решим, что делать дальше.

Амберто хотел возразить — но не смог. Усталость навалилась на него, как тяжёлое одеяло. Мышцы ныли после вчерашнего подъёма по стене, веки слипались. Он не спал нормально с самой Эшрабы.

— Ладно, — произнёс он. — Завтра.

Огонёк хмыкнул.

— Кстати, ты замечал, что у тебя явный талант? В каждой долине попадаешь за решётку. Офидос, Галлиполь... — Он загнул стальной палец. — Теперь вот Таврополис. Только Долину Кабана пропустили.

— Не пропустили, — отозвался Амберто, устраиваясь на скамье. — Комплекс под Оракулом тоже считается. А ещё Альтандия. И орки.

Огонёк загнул четвёртый палец, потом пятый, потом остановился и уставился на свою руку. Пальцы кончились.

— Знаешь, — произнёс он, — ты или самый невезучий парень из тех, кого я знаю, или самый удачливый, раз умудряешься постоянно выходить сухим из воды.

— Боюсь, что выставленный Удачей счёт в конце этого банкета будет неподъёмным, — пробормотал Амберто, вспоминая ощущение вырванного из груди сердца.

***

Они успели уложиться в полчаса. Когда все точки над «i» были расставлены, в коридоре снова послышались шаги — тяжёлые, усталые. Амберто уже научился отличать их от других. Администратор, всё ещё не сдавший смену, просунул голову в дверь. Его жидкие усики обвисли, глаза покраснели ещё больше, а чернильное пятно на лбу размазалось и стало похоже на синяк.

— Мастер Ке-Ахи, — произнёс он. — Я понимаю, что вы увлечены, но рабочий день окончен. Я должен запереть камеру.

Огонёк бросил на него короткий взгляд и снова повернулся к остальным.

— В городе сейчас не найти ночлега. Возвращаться к Фелиции поздно. Предлагаю остаться здесь.

Хельм удивлённо поднял бровь.

— В камерах?

— В соседних. Они пусты. Завтра утром у нашего нового друга прибавится бумажной работы, но тяжёлые времена требуют тяжёлых решений.

Администратор, осознав, что эту бумажную работу выполнять именно ему, вздохнул с видом человека, который сейчас предпочёл бы идти в атаку на орков с ножом для разделки рыбы, но смирился с неизбежным. Он отодвинул засовы на трёх камерах в том же коридоре и, пробормотав что-то про «проходной двор» и «наглых галлипольцев», направился было прочь.

— А что насчёт него? — спросил Хельм, кивая на камеру Амберто.

— Он всё ещё арестован. Пусть мастер Аллард решает его судьбу.

— Нет проблем, — ответил Огонёк. — Он останется здесь до утра. Как и мы. Завтра я всё улажу.

Амберто хмыкнул, но спорить не стал.

Хельм задержался у дверей камеры брата, глядя на него через узкую смотровую щель.

— Как думаешь, мы справимся с орками? — спросил Амберто негромко.

Хельм долго молчал, прежде чем ответить.

— Не знаю. Но мы уже выбирались из худшего.

— Из худшего? — хмыкнул Амберто. — По-моему, хуже уже некуда.

— Остался ещё Мор, — тихо произнёс Хельм.

Амберто замолчал. Он вспомнил Сухой Камень. Пустые деревни Долины Петуха, что они видели со спины дракона. Да, Хельм был прав. Они его вызвали, им за него и нести ответ.

— Спокойной ночи, — сказал Хельм.

— Спокойной ночи.

Амберто остался один. Он лёг на жёсткую скамью, закинул руки за голову и уставился в каменный потолок. Мысли крутились, не давая уснуть. Но тело, измученное долгим днём, взяло своё — и он провалился в сон раньше, чем успел додумать очередную тревожную мысль.

***

Чародей проснулся от того, что где-то хлопнула дверь, и по коридору разнеслись шаги — быстрые, раздражённые. Он открыл глаза и несколько секунд просто лежал, глядя в каменный потолок. Тот был всё тем же — серым, в потёках влаги, с тонкой паутиной трещин, расходящихся от угла. Тело всё ещё ныло после вчерашнего подъёма по стене — мышцы плеч и спины были налиты тупой, ноющей болью, — но эта боль стала какой-то приглушённой. Словно её прикрыли слоем ваты.

Он сел на скамье, свесив ноги. Соломенный тюфяк под ним зашуршал. Босые ступни коснулись холодного камня, и от этого прикосновения по телу пробежала бодрящая дрожь. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и замер.

Что-то было не так. Вернее — так. Так, как не было уже давно.

Он прислушался к себе. Дар внутри него пульсировал — не болезненно, не надрывно, как вчера, а ровно, спокойно, как сердце здорового зверя. Амберто мысленно потянулся к нему — и почувствовал ответ. Не слабый, едва тлеющий уголёк, а уверенное, набирающее силу пламя. Он поднял руку — ту самую, розовую, с чёрными ногтями, — и сосредоточился. На кончиках пальцев вспыхнул розовый свет. Он не был болезненным, не рвал жилы, не выжигал предплечье до скрежета зубов. Он был почти послушным.

Амберто уставился на свою ладонь, не в силах отвести взгляд. Свет пульсировал в такт сердцу, и в его отблесках плясали тени на стенах камеры. Этого не могло быть. После всего, что он сделал, его дар должен был быть практически уничтожен. Там, в Бездне, он восстанавливался мучительно медленно, причиняя боль при каждом использовании и откатываясь назад после каждой серьёзной траты. А здесь, в родном мире, прошла всего одна ночь — и дар чувствовал себя так, словно миновала неделя, а то и две.

Он вспомнил, как умирал там — с вырванным сердцем, в луже собственной крови, на каменном полу пещеры, пока Мираж сражалась за свою жизнь. Тогда дар вернул его к жизни, отмотав время вспять, и это было похоже на удар молнии, на огонь, пробежавший по каждой жиле. Вспомнил, как пробил грудь Картата — старшего демона, охотника Меллиболга, шестиглазую тварь, что обещала надругаться над Мираж, — одним ударом. Тогда розовый свет выжег в демоне сквозную дыру. Вспомнил, как активировал круг призыва — и вся сила, что в нём была, ушла в якорь, оставив его опустошённым, дрожащим на полу.

Да, в Бездне его сила была одновременно и гораздо мощнее, и гораздо опаснее для него самого. Близость к Хаосу, к первоисточнику, делала дар сильнее — но и разрушительнее. Каждый выброс стоил неимоверных усилий и откатывал восстановление на дни, если не на недели. А здесь, дома, вдали от чистого Хаоса, дар вёл себя иначе. Спокойнее. Послушнее. Он не рвался наружу, не пытался сжечь всё вокруг, не причинял боль при каждом прикосновении. Он набирал силу медленно, но верно, как засохшее растение, которое наконец-то полили.

Почему?

Он задумался, опустив руку. Свет на пальцах погас, оставив после себя только тепло. Может быть, дело было в том, что родной мир был для него естественной средой — а Бездна, при всей её близости к Хаосу, оставалась чужеродной. Может быть, его дар, будучи искусственно созданным — теперь он знал это наверняка, — был настроен именно на этот мир и в других измерениях работал со сбоями. А может, всё было иначе: Бездна давала больше силы, но и требовала больше, выжигая его изнутри, тогда как здесь, вдалеке от чистого Хаоса, дар восстанавливался медленно, но без разрушительных последствий.

Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Какая разница? Он мог сколько угодно строить теории, но ответа всё равно не знал. Эту загадку безрезультатно исследовали маги куда опытнее его — те, кто посвятил изучению Хаоса всю жизнь и всё равно не пришёл к единому выводу. Если они не нашли ответа, то он, чародей-недоучка, исключённый из Академии за неспособность контролировать собственный дар, и подавно не найдёт. Главное — дар работал. А всё остальное сейчас не имело значения.

В коридоре снова раздались шаги — на этот раз ближе, тяжелее. Засов на двери лязгнул, и в проёме возник Огонёк. Он уже отодвинул запор и теперь стоял, скрестив стальные руки на груди. В тусклом утреннем свете, просачивавшемся откуда-то сверху по лестничному пролёту, его доспех казался ещё более потрёпанным, чем вчера, — свежие царапины на наплечнике, тёмное пятно на боку, не то грязь, не то засохшая кровь, которую так и не оттёрли.

— Вставай, — бросил он. — Аллард рвёт и мечет. Пойдём успокаивать.

Амберто поднялся, разминая затёкшие плечи. Мышцы отозвались тупой болью, но это была хорошая боль — боль выздоравливающего тела. Дар внутри него пульсировал — уже не слабый, не умирающий, а живой, полный сил. Он впервые за долгое время почувствовал себя почти целым.

— Иду, — ответил он.

В коридоре его уже ждали Хельм и Лора. Брат выглядел немного отдохнувшим — насколько вообще можно отдохнуть, проведя ночь на тюремной скамье, — но тени под глазами никуда не делись. Он стоял, привалившись плечом к стене, и вертел в пальцах какой-то засохший лист — чародей не удивился бы, если бы узнал, что Хельм нашёл его прямо тут и сейчас размышлял, не добавить ли в свою коллекцию. Лора, как всегда, была неподвижна и бесстрастна. Если она и спала, то никаких следов сна на её лице не было — ни припухших век, ни помятости. Она просто стояла у стены, закутавшись в плащ, и ждала.

— Как ты? — спросил друид. — Смог поспать?

— Да. Мне лучше, — ответил Амберто. — Намного лучше. Сам не понимаю почему.

Хельм хотел что-то сказать, но Огонёк уже двинулся к лестнице, и им пришлось последовать за ним.

Они поднялись по лестнице, что вела из подвального этажа в основной корпус. Ступени, стёртые посередине поколениями инквизиторов, блестели влажной испариной вечной сырости. Где-то наверху хлопнула ещё одна дверь, и эхо прокатилось по пролёту. Пройдя через пустой вестибюль — даже администратора сейчас не было за стойкой, — они направились к уже знакомому кабинету.

Мастер-инквизитор Аллард сидел за своим столом, и вид у него был такой, словно он не спал вовсе. Левая рука машинально потирала плечо — видимо, старая рана давала о себе знать по утрам, и пальцы двигались сами собой, без участия сознания. На столе перед ним лежал раскрытый журнал с именами посетителей, а рядом стояла кружка с чем-то, отдалённо напоминающим крепкий чай, — жидкость была больше похожа на болотную воду по цвету, с плавающими на поверхности крошками каких-то трав, и исходила паром. Довершала картину утра надкушенная краюха хлеба с сыром, щедро помазанная маслом.

— Мастер Ке-Ахи, — произнёс мастер Аллард, и в его голосе было лишь холодное, сдержанное раздражение человека, который не до конца проснулся, но уже обнаружил, что вчерашние проблемы никуда не делись. — Я только что узнал, что в моём подвале ночуют посторонние. Из камер для особо опасных заключённых устроили проходной двор. А к человеку, который вчера разгромил тюремную решётку и представился наследником Серебряного Дома Сокола, вы ходите как к себе домой. Объяснитесь.

— Если вы так вежливо просите, — ответил Огонёк, и в его голосе прозвучала та особая, почти неуловимая насмешка, которая всегда появлялась, когда он говорил с кем-то, посмевшим что-то от него требовать. — Это и есть наследник Серебряного Дома Сокола, Амберто де Соммерсет. Артефактор. Мой консультант по особым поручениям.

Мастер Аллард перевёл взгляд на Амберто. Его глаза — тёмные, цепкие, — медленно прошлись по фигуре чародея. По шрамам на лице, которые белели даже в тусклом свете. По руке с чёрными, явно нечеловеческими ногтями, которые сейчас, при дневном свете, выглядели ещё более чужеродно. По помятой одежде, в которой тот спал. По босым ногам — сапоги Амберто зачем-то забрали ещё в тюрьме и так и не вернули, и теперь он стоял на холодном каменном полу босиком, что, впрочем, его, казалось, нисколько не смущало.

Бровь мастера Алларда поползла вверх.

— Консультант. Артефактор. — Он произнёс эти слова так, словно пробовал их на вкус и вкус ему не нравился.

— Именно так. Он должен был встретить меня в Таврополисе и предоставить необходимые материалы для расследования. Но, к сожалению, он опоздал. Потерял документы в дороге. А когда добрался до города, решил, что не успевает, и не захотел стоять в очереди.

Мастер Аллард уставился на Амберто. Тишина в кабинете стала такой плотной, что слышно было, как потрескивает фитиль в масляной лампе на столе — той самой, которую, видимо, зажгли вместо догоревшей свечи.

— И что же он сделал?

Огонёк картинно вздохнул. Этот вздох был настолько театральным, насколько вообще может быть театральным вздох существа, закованного в чёрный доспех.

— Полез через стену.

Мастер-инквизитор медленно перевёл взгляд с Огонька на Амберто, потом обратно. Его пальцы, потиравшие грудь, замерли. Потом он приложил ладонь к лицу — медленно, как человек, который уже устал удивляться, но жизнь продолжает подкидывать поводы, — и произнёс:

— Идиот.

Огонёк согласно кивнул.

— Сложно не согласиться.

Аллард убрал ладонь от лица и уставился на них тяжёлым, ничего не выражающим взглядом. Так смотрит человек, который решает, стоит ли игра свеч или проще бросить всех в камеру и забыть о проблеме. Потом он взял со стола чистый лист бумаги — один из тех, что лежали стопкой слева, — и придвинул к себе чернильницу.

— Хорошо, — произнёс он. — Я отпускаю вашего... консультанта. Но предупреждаю сразу: обо всём случившемся я отправлю отчёт в столицу. С подробным описанием того, как наследник Серебряного Дома штурмовал городские стены, словно вор, и ночевал в камере для особо опасных преступников.

— В трёх экземплярах, — добавил Огонёк.

Рука Алларда, державшая перо, на мгновение замерла. Чернильная капля сорвалась с кончика и упала на бумагу, расплывшись кляксой. Он поднял глаза и посмотрел на Ке-Ахи долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, который то ли гений, то ли безумец, то ли и то и другое одновременно.

— Знаете, предполагаемый мастер Ке-Ахи, — произнёс он, — я сейчас испытываю острое, почти непреодолимое желание всё же бросить в камеру подозрительного незнакомца, выдающего себя за инквизитора. До выяснения обстоятельств.

Огонёк посмотрел на него и усмехнулся — одними глазами, сохраняя при этом каменное лицо.

— Я бы на вашем месте тоже испытывал такое желание.

Аллард фыркнул и принялся писать — быстро, размашисто, не поднимая головы. Перо скрипело по бумаге, оставляя за собой ровные строчки. За окном, выходящим во внутренний двор, по-прежнему висело серое, низкое небо. Ветра не было, и редкие капли начинающегося дождя лениво стучали по стеклу.

Через несколько минут он закончил, поставил печать — тяжёлый удар, от которого чернильница подпрыгнула, а кружка с чаем покачнулась, — и протянул бумагу Огоньку.

— Это разрешение на выход из города для вас и ваших спутников. Всех спутников. — Он бросил взгляд на Амберто. — И постарайтесь, чтобы ваш консультант больше не лазал через стены. У нас сейчас не хватает людей ловить идиотов.

— Постараемся, — ответил Огонёк, принимая бумагу. Он аккуратно сложил её и убрал в поясную сумку.

Они вышли из кабинета, миновали пустой вестибюль — администратор всё ещё отсутствовал, — и через несколько минут стояли на улице перед зданием Инквизиции.

— Зачем?! Зачем ты его злил? — зашипел Хельм.

— Это такие брачные игры цивилизованных людей. Прогнуть, чтобы трахнуть. Я вот не хотел, чтобы меня трахали — Аллард не в моём вкусе, — пожал плечами воин.

Друид поперхнулся.

— Едут на том, кто позволяет на себе ехать, — глубокомысленно добавил Огонёк.

— И, конечно же, твоя бравада никак не связана с твоими документами, подписанными чуть ли не Императором, — покачал головой Хельм.

— Да, с такой бумажкой спорить с такими, как Аллард, гораздо приятнее. И безопаснее.

Глава 13

Город встретил их шумом и холодом. Серое небо над Таврополисом было всё таким же низким, тяжёлым, набухшим невыплаканным дождём, но дождь пока только моросил — мелкий, противный, он висел в воздухе водяной пылью и оседал на одежде, на волосах, на камнях мостовой. Холодный ветер гнал по улице сухие листья — первые вестники наступающей осени, сорванные с веток где-то в городских садах, — и они шуршали под ногами, забивались в щели между булыжниками, кружились в маленьких водоворотах у сточных канав.

Переполненный беженцами город не просыпался — он и не думал засыпать. Крики, ругань, плач детей — всё смешалось в единый гул, висевший над улицами, как туман. Этот гул был почти осязаемым — он давил на уши, пробирался под кожу, заставлял сердце биться чаще. Где-то справа, у бывшего склада, переоборудованного под временный приют, вспыхнула драка: двое мужчин вцепились друг в друга, их лица были искажены яростью, а одежда изорвана. Один из них — коренастый, с засученными рукавами и выбритой головой — уже разбил противнику губу, и кровь капала на булыжники, смешиваясь с дождевой водой. Толпа вокруг них то ли поддерживала дерущихся выкриками, то ли пыталась их растащить, и в этой суматохе невозможно было понять, где сторонники, а где противники. Стражники — пожилой ветеран с алебардой и юнец в великоватом шлеме — пытались угомонить людей. Ветеран орал что-то, размахивая древком, но его голос тонул в общем гаме. Юнец просто стоял и растерянно оглядывался, явно не зная, что делать.

Чуть дальше, на небольшой площади перед храмом, где ступени были забиты спящими беженцами, старые ветераны с сержантскими нашивками на рукавах выискивали в толпе крепких мужчин. Тех, кто записался в ополчение, чтобы укрыться за стеной, но ещё не понял, что оказался в армии, приходилось приводить в чувство пинками и зуботычинами. Один такой новобранец — молодой парень с испуганными глазами — стоял, вцепившись в древко копья так, словно оно было единственным, что удерживало его на ногах. Сержант — грузный, краснолицый, с лопнувшими сосудами на носу — орал ему в ухо, брызжа слюной и тыкая пальцем в сторону восточных ворот.

— Ты в ополчении, сопляк! В армии! Забудь про мамкину юбку! Если орки прорвутся в город, они насадят твою тупую башку на копьё раньше, чем ты успеешь обмочиться!

Парень открывал рот, пытаясь что-то ответить, но из горла вырывался только жалкий писк. Его пальцы, сжимавшие древко, побелели от напряжения.

Но, несмотря на весь этот хаос, город пытался жить дальше. Где-то вдалеке кричали разносчики, продавая свежую выпечку тем, у кого ещё оставались деньги на такую роскошь. Их голоса — высокие, зазывные — звучали почти кощунственно среди этого моря отчаяния. Гремели телеги водовозов, развозивших чуть мутную, но пригодную для питья воду, — бочки подпрыгивали на ухабах, и вода выплёскивалась на мостовую, оставляя на камнях тёмные дорожки. Торговцы открывали лавки, хотя покупателей было мало: беженцам нечего было тратить, а горожане берегли каждую монету, понимая, что осада может затянуться на недели, а то и месяцы. Пахло дымом костерков — люди готовили еду прямо на улицах, потому что места в приютах давно не осталось, — мокрой шерстью, конским навозом и всё тем же вездесущим запахом гари, который, казалось, въелся в сам камень города.

Амберто остановился на ступенях, подставив лицо ветру. После спёртого воздуха подземелья — смеси сырости, плесени и старого камня, пропитанного десятилетиями страха, — этот ветер казался почти сладким. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как холод наполняет лёгкие, как прочищается голова, как вымывается из тела липкая, вязкая усталость подземелья. Босые ноги мёрзли на каменных ступенях, и холод поднимался от пяток к щиколоткам, к икрам, заставляя мышцы напрягаться. Но он не обращал на это внимания. Он почти сутки был заперт в четырёх стенах — сначала в городской тюрьме, потом в повозке инквизиции, в её подвалах, в кабинете Алларда, — и сейчас даже этот холод, даже этот пронизывающий ветер были желанными.

Хельм остановился рядом, кутаясь в плащ. Его взгляд скользнул по улице, по дерущимся, по новобранцам с копьями, по телегам водовозов. Где-то в глубине его глаз мелькнуло что-то похожее на тоску — тоску по лесу, где не было ни криков, ни толп, ни этого безумного, бессмысленного хаоса, в который превратился город.

— Куда теперь? — спросил он.

Амберто посмотрел на серое небо, на башни Таврополиса, на бесконечное море беженцев, запрудивших улицы. Где-то там, в военном лагере за стенами города, его отец собирал ополчение для удара, который, скорее всего, станет последним для многих. Где-то в особняке у Золотого Угла леди Фелиция Таврос управляла обороной долины, не зная, что орки приготовили ловушку. И где-то там, за горизонтом, Карган вёл свою Орду, и в его груди билось то же проклятое пламя, что и в груди Амберто.

Он перевёл взгляд на брата.

— Теперь, — произнёс он, — нужно предупредить отца. И леди Фелицию. Пока не стало слишком поздно.

Но они так и не успели спуститься со ступеней, прежде чем знакомый им мир рухнул окончательно.

Что-то изменилось. Не в воздухе, не в звуках — в самом небе.

Над восточными холмами, там, где ещё вчера, по рассказам беженцев, собиралось ополчение, небо начало светлеть. Но это был не рассвет. Слишком яркий. Слишком алый. Слишком быстрый. Свет нарастал — не постепенно, как восход, а рывками, вспышками, словно кто-то открывал и закрывал огромную дверь в преисподнюю.

А потом с неба полился огонь.

Это было похоже на дождь — но дождь из пламени. Огромные, пульсирующие багровым капли срывались откуда-то из-за туч и падали вниз, исчезая за холмами, и каждая такая капля оставляла после себя столб дыма — чёрного, маслянистого, поднимающегося к небу и расползающегося там, как чернила в воде. Земля гудела — низко, утробно, — и этот гул отдавался в груди, в зубах, в костях. Он был не просто звуком — он был вибрацией, проходящей сквозь тело, заставляющей внутренности сжиматься. Зарево над холмами становилось всё ярче, всё шире, и в его свете были видны силуэты далёких птиц, испуганно взмывших в небо и тут же пропавших в дыму. Казалось, само небо горит. Казалось, сам мир подошёл к концу.

Амберто смотрел на это — и не мог пошевелиться. Его босые ноги приросли к камням. Вода, капавшая с неба, смешивалась на его лице с потом, но он не замечал этого.

— Ополчение, — произнёс кто-то рядом. Голос был глухим, надтреснутым. Кажется, Хельм. — Они ударили по ополчению.

— Мы не успели, — выдохнул Амберто.

Он ещё не осознал до конца. Мозг отказывался принимать увиденное. Огненный дождь продолжал литься, и каждая капля, падавшая там, за холмами, означала чью-то смерть. Каждая вспышка — чей-то крик, оборвавшийся на полуслове. Там, в лагере, были люди, с которыми он, возможно, никогда не встречался, но которые пошли в бой за свои дома, за свои семьи, за свою землю. И где-то среди них был его отец — паладин, который помогал Императору создать из своего сына оружие. Который сам толкал это оружие к краю, не ради денег или власти, а ради своих идеалов. И который, возможно, сейчас стоял под этим огненным дождём и смотрел в небо с тем же ужасом, что и Амберто.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он дёрнулся вперёд — бежать, прямо туда, к холмам, к огню, босыми ногами по острым камням, — но стальная рука Огонька легла на его плечо и придавила к земле с такой силой, что колени подогнулись. Удар о мостовую отозвался болью в бёдрах, в позвоночнике.

— Пусти! — рявкнул Амберто, пытаясь вырваться. Стальные пальцы держали мёртвой хваткой, и чем сильнее он рвался, тем глубже они впивались в плечо. — Там отец! Я должен...

— Стой, — холодно произнёс Огонёк. Его голос был спокойным, почти ледяным, и от этого спокойствия Амберто захотелось закричать ещё громче. — Ты всё равно не успеешь. А если успеешь — станешь золой. Как все они.

Амберто рванулся ещё раз — и замер. Не потому что сдался. А потому что до него наконец дошёл смысл этих слов. Дошёл — и ударил сильнее, чем любое физическое воздействие.

— Как все они, — повторил он. — Ты знал. Ты с самого начала знал, чем это кончится.

— Знал, — ответил Огонёк. — Не одному тебе тактика орков показалась странной.

В его голосе не было ни раскаяния, ни жалости. Только усталость. Усталость человека, который слишком давно принимает решения, от которых у других опускаются руки. Который привык быть чудовищем, потому что кто-то должен.

Амберто смотрел на него — и чувствовал, как внутри закипает ярость. Не та, что вспыхивает и гаснет, как сухая солома, а та, что сворачивается в тугой узел где-то в солнечном сплетении и начинает жечь изнутри, медленно, неотвратимо.

— Ты специально задержал нас, — произнёс он. — Ты мог вытащить меня ещё вчера. Мог ткнуть Алларду под нос свои демоновы бумажки. Мог... что угодно. Но ты ждал до утра. Ты хотел, чтобы они ударили.

— Я хотел, чтобы ты выжил, — отрезал Огонёк. — Посмотри на себя. Вчера ты едва стоял на ногах. И что бы ты сделал, если бы добрался до ставки? Рассказал всем об угрозе? Могу поклясться Двуликим, там тоже могли сложить два и два. Просто они предполагали, что оркам понадобится больше времени, чтобы повторить трюк с Бастионом.

Он помолчал, глядя на огненный дождь, всё ещё льющийся с небес. Капли огня отражались в его карих глазах, и от этого его взгляд казался почти демоническим. Но голос оставался спокойным.

— А теперь братья-разрушители ослабли. Я видел, как это работает, на твоём примере. После каждого выброса ты восстанавливаешься сутки, а то и больше. Они только что сожгли армию. Они выложились. Сейчас орда рассредоточится и начнёт грабить и жечь. Карган и Таграк останутся лишь с горсткой телохранителей. Если мы ударим сейчас — у нас есть шанс.

— Ты пожертвовал армией, — произнёс Амберто. Голос его прозвучал глухо, как будто из-под земли. — Ты пожертвовал моим отцом.

— Я пожертвовал армией, которая всё равно была обречена, — поправил Огонёк. — Ты сам это понял. Ты сам сказал: это ловушка. Остановить ополчение было невозможно. Предупредить — бессмысленно. Ты сам это знаешь. Единственное, что мы могли сделать, — это дождаться, пока орки нанесут удар и выдохнутся. И ударить самим.

Амберто молчал. Вокруг них уже начиналась паника. Беженцы, запрудившие улицы, смотрели на зарево, и по толпе пробегал ропот, похожий на ветер в кронах деревьев — сначала тихий, шелестящий, потом всё громче. Кто-то кричал, что это конец. Кто-то вспоминал Бастион — шёпотом, словно само это имя было проклятием. Какая-то женщина рыдала в голос, прижимая к себе ребёнка, и её плач перекрывал даже гул толпы. Мужчины стояли, задрав головы, и в их глазах застыло понимание, что спасения нет.

Орки не будут штурмовать город. Они просто выждут какое-то время, восстанавливая силы, и зальют его огнём.

Амберто не вслушивался в гомон толпы. Он смотрел на Огонька и думал о том, что тот сказал. О том, что это было правдой. Чудовищной, немыслимой, но — правдой. Правдой, от которой некуда было деться.

А потом он повернулся к Хельму.

Брат стоял в двух шагах, опустив руки, и в его глазах — зимних, голубовато-серых, тех самых, что достались им обоим от матери, — застыло выражение, которого Амберто никогда раньше не видел. Вина. Глубокая, всепоглощающая вина, которая не кричит, не оправдывается, а просто стоит и смотрит, ожидая приговора.

— Ты тоже знал, — произнёс Амберто.

Это был не вопрос.

Хельм отвёл глаза — и в этом движении было больше ответа, чем в любых словах. Его пальцы теребили край плаща, нервно, бессознательно, и этот жест — такой простой, такой человеческий — почему-то добил Амберто сильнее, чем любые признания.

— Я узнал о Разрушителях ещё в Степи, — тихо произнёс Хельм. Его голос был едва слышен сквозь шум толпы, но каждое слово падало, как камень в воду. — Когда мы шли в Пепельный Город. Духи стихий рассказали мне. Они хотели, чтобы Разрушители встретились и уничтожили друг друга. Это был их план с самого начала. Я... — Он осёкся и сглотнул. Кадык дёрнулся. — Я боялся, что если ты узнаешь, ты бросишься в бой. И погибнешь. Как они и планировали.

— Ты боялся, — повторил Амберто. — И поэтому промолчал. В Степи. В Альтандии. Вчера. Ты каждый раз просто ничего не делал.

— Я не хотел, чтобы ты умер, — произнёс Хельм, и его голос дрогнул — впервые за всё время. — Я только что вернул тебя из Бездны. Я не мог снова тебя потерять. Пусть даже ценой...

Он не договорил. Но Амберто понял.

Ценой армии. Ценой отца. Ценой тысяч жизней, которые сейчас превращались в пепел там, за холмами.

Он закрыл глаза. Внутри него боролись ярость и пустота, и он не знал, что победит. Ярость требовала действия — немедленного, разрушительного, всепоглощающего. Пустота предлагала покой — холодный, безразличный, вечный. Но когда он открыл глаза снова, в них не было слёз. Только холод. Холод зимнего неба, которое они с братом унаследовали от матери.

— Лора, — позвал он.

Эйнхерия выступила из тени. Она стояла чуть поодаль и смотрела на зарево с тем же бесстрастным выражением, с каким смотрела на всё остальное. Огонь отражался в её тёмных глазах, но не вызывал в них ни страха, ни тревоги. Она видела, как горели города двести лет назад. Она видела, как умирали её собственные потомки. Огненный дождь над холмами был для неё всего лишь ещё одним эпизодом в бесконечной череде.

— Ты сказала, что служишь роду. Ты быстрее нас. Ты можешь добраться туда раньше. Узнай, что с отцом. Живой или мёртвый. Я должен знать.

Лора коротко кивнула. Ей не нужно было повторять дважды. Она отступила на шаг, оценила расстояние до ближайшей крыши — взгляд скользнул по стене, по выступу, по водосточному желобу, — и прыгнула. Её пальцы вцепились в желоб, тело взметнулось вверх, плащ взвился за спиной, как крылья, и через мгновение она уже была на крыше. Черепица под её ногами даже не скрипнула. Ещё мгновение — и она побежала, перепрыгивая с дома на дом, лёгкая и быстрая, как белка, как тень, как существо, которое не было человеком уже больше двух столетий. Её фигура мелькала на фоне багрового зарева, и в этом было что-то почти символическое — эйнхерия, бегущая навстречу огню. Единственной вещи, что могла бы положить конец её существованию.

Кто-то из беженцев ахнул, указывая на неё пальцем. Дети задрали головы, провожая её взглядами. Но большинство даже не заметили — они смотрели на зарево, на огненный дождь, на дым, поднимающийся над холмами, и их лица были серыми от ужаса.

Амберто проводил её взглядом и повернулся к остальным. Огонёк всё ещё стоял, скрестив руки на груди. Хельм всё ещё смотрел в землю, не в силах поднять глаза. Друзья. Братья. Люди, которым он доверял больше всех в мире — и которые предали его.

— Мы идём к Фелиции, — произнёс он. — У неё есть лошади. Я заберу коня Лоры. Потом — туда. К холмам. К тому, что от них осталось.

— А потом? — спросил Огонёк.

Амберто посмотрел на восток, где огненный дождь уже начинал стихать, оставляя после себя лишь зарево и дым. Там, за холмами, его ждали два существа, отмеченные той же силой, что и он сам. И они только что убили тысячи людей. Возможно — их отца.

— А потом, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как будто из-под земли, как будто не из горла, а откуда-то из самой глубины его существа, — я найду Каргана и Таграка. И закончу это.

Чародей не сказал «мы найдём» или «мы закончим». Он не сказал «попробую» или «надеюсь». Он сказал «я». И в этом слове было больше приговора, чем в любом судебном решении.

Они двинулись сквозь толпу — три фигуры, пробивающиеся через море паники к особняку Фелиции. Беженцы расступались перед ними — не из уважения, а потому что человек в чёрном доспехе с металлическими руками не оставлял выбора. Огонёк шёл первым, прокладывая дорогу, и его стальные пальцы то и дело сжимались в кулаки — машинально, как у хищника, который выпускает когти перед прыжком. Хельм следовал за ним, низко опустив голову, словно пытаясь спрятать лицо под капюшоном. Не от толпы — от брата. Амберто замыкал процессию, и его босые ноги ступали по холодной мостовой, но он не чувствовал холода.

***

Конюшня особняка Фелиции Таврос встретила их запахом сена, конского пота и старого дерева. Внутри было тепло и почти уютно — настолько, насколько может быть уютно в конюшне, когда за стенами рушится мир. Несколько лошадей в стойлах встревоженно всхрапывали, чуя напряжение, исходившее от людей.

Хельм и Огонёк сразу направились к своим скакунам — тем самым, на которых они приехали вчера. Это были крепкие гнедые из конюшен Фелиции, уже отдохнувшие и накормленные. Конюх, пожилой мужчина с засученными рукавами и вечно испуганным выражением лица, суетился рядом, помогая с упряжью, но стараясь держаться подальше от Огонька.

Амберто подошёл к третьему коню — тому, что принадлежал Лоре. Это был высокий серый жеребец с тёмной гривой и умными, почти человеческими глазами. Он недовольно покосился на незнакомца, но Амберто положил ладонь ему на шею — обычную, человеческую, левую, — и ласково потрепал по холке. Конь подозрительно скосил глаз, но стал спокойнее.

— Хороший мальчик, — произнёс Амберто, оглаживая его шею. — Твоя хозяйка вернётся. А пока придётся потерпеть меня.

Он как раз затягивал подпругу, когда двери конюшни распахнулись. На пороге стояла Фелиция Таврос.

Она была без плаща, в том же простом тёмно-сером платье с высоким воротником, в котором принимала Хельма накануне. Ветер с улицы трепал её седые волосы, выбивая пряди из узла, но она, казалось, не замечала этого. За её спиной, в проёме двери, маячил дворецкий Говард с встревоженным лицом — он явно пытался уговорить госпожу остаться в доме, но потерпел поражение.

Фелиция обвела взглядом конюшню — Хельма, поправлявшего перевязь с луком, Огонька, который замер у стойла, скрестив руки на груди, и наконец Амберто, стоявшего с подпругой в руках.

— Значит, вы уже здесь, — произнесла она. — И нашли младшего де Соммерсета. Хорошо. Я боялась, что вы уедете, не сказав ни слова.

— Мы не хотели беспокоить вас, — начал Хельм, но Фелиция прервала его взмахом руки.

— Беспокоить? — она горько усмехнулась. — Мой дом уже не нуждается в покое. Весь мой род был там, у холмов.

Она произнесла это ровно, почти буднично, но в её голосе звенела такая боль, что даже лошади затихли. Хельм опустил глаза. Огонёк, стоявший в тени, едва заметно качнул головой — то ли в знак соболезнования, то ли просто признавая тяжесть момента.

— Сыновья, — продолжала Фелиция. — Племянники. Все, кто мог держать оружие. — Она посмотрела на восток, и её глаза, светло-карие, почти золотистые, отразили багровое зарево. — Шансов, что они выжили, почти нет.

Амберто выпустил подпругу и выпрямился. Их взгляды встретились — Фелиции и сына её лучшей подруги, которого она знала с пелёнок и которого не видела много лет. Он был другим. Совсем другим. Не тем мальчиком, что играл в саду с деревянным мечом, а мужчиной со шрамами, чужой рукой и глазами, в которых застыл холод зимнего неба.

— Твой брат рассказал мне, что пытались это предотвратить, — произнесла Фелиция. — Не всё. Но достаточно.

— И мы не смогли, — вздохнул Амберто. — Но я собираюсь найти тех, кто это сделал, и лично удостовериться, что повторения не случится.

Фелиция чуть склонила голову набок, разглядывая его. Так смотрит полководец на солдата, который вызвался на смертельно опасное задание — оценивая, взвешивая, решая, стоит ли он того.

— Погибать в атаке на орду — не самая мудрая стратегия, — сказала она. — Если ты хочешь отомстить, ты можешь помочь в обороне города. Здесь каждый человек на счету.

Вместо ответа Амберто поднял розовую руку. На кончиках пальцев вспыхнул свет — не яркий, не слепящий, а ровный, спокойный, почти ласковый. Он подошёл к ближайшей балке, поддерживавшей крышу конюшни — толстому, в два обхвата, дубовому столбу, — и провёл ладонью. Лишь слегка коснулся, чтобы не обрушить крышу, но достаточно, чтобы хозяйка поместья увидела результат. Дерево не загорелось и не треснуло. Оно просто исчезло в том месте, где прошла рука, рассыпавшись серой пылью, которая облаком осела на солому. В воздухе запахло озоном.

Конюх в углу ахнул и осенил себя кругом Слепца. Говард, стоявший в дверях, побледнел как полотно. Даже лошади заволновались, зафыркали, забили копытами.

Фелиция смотрела на выемку в балке. Её лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, сжимавшие край платья, побелели. Она вспомнила слова Николаса, сказанные много лет назад за бокалом вина в этом самом особняке, когда она впервые спросила у паладина, что означает странный дар мальчишки, которого она нянчила на коленях: «Мой сын станет оружием, Фелиция. Таким оружием, какого ещё не видел мир. И он изменит этот мир, надеюсь, к лучшему». Тогда она сочла это гордостью отца за небывалую для ребёнка магическую силу, пусть и неуклюжую. Теперь она поняла, что Николас не гордился. Он констатировал факт.

— Шаманы орков сделали это с Бастионом, — произнёс Амберто, опуская руку. Свет погас. — Они сделали это с ополчением. Они сделают это с городом или с легионом, который идёт сюда из Долины Пса.

Он помолчал.

— Но сейчас они выложились. Им нужно время, чтобы восстановиться. Орда начнёт рассредоточиваться — их сила в мобильности, а не в осадах. Если мы ударим сейчас, малой группой, у нас есть шанс проскользнуть к шаманам и уничтожить их, пока они ослаблены.

Фелиция долго молчала. Ветер гудел за стенами конюшни, и где-то вдалеке всё ещё слышался гул толпы, заполнившей улицы Таврополиса. Но здесь, в этом пропахшем сеном помещении, было почти тихо. Только лошади всхрапывали да Огонёк мерно постукивал стальными пальцами по наплечнику.

— Я поняла. — Она сглотнула и перевела взгляд на его босые ноги — грязные, исцарапанные, посиневшие от холода. — Ты не можешь ехать босиком. Замёрзнешь раньше, чем доберёшься до ворот.

Она повернулась к Говарду.

— Принеси сапоги. Любые. Самые крепкие, что найдутся.

Дворецкий исчез, и через несколько минут вернулся с парой высоких кожаных сапог на толстой подошве. Они были явно с чужой ноги — может быть, принадлежали кому-то из сыновей Фелиции или управляющему, — но Амберто было всё равно. Он натянул их, чувствуя, как холод отступает от замёрзших ступней. Сапоги были чуть велики, но он просто затянул ремни потуже и выпрямился.

— Спасибо, — произнёс он.

Фелиция кивнула и снова посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— Документы? — спросила она. — Разрешение на выезд?

— У нас есть, — ответил Огонёк, похлопав по поясной сумке. — От мастера Алларда. На выезд для всех нас.

Фелиция перевела взгляд на него, и между ними снова промелькнуло то самое понимание — короткий, почти незаметный кивок, каким обмениваются люди, привыкшие делать грязную работу.

— Тогда ступайте, — произнесла она.

И замолчала. Не добавила «берегите себя». Не сказала «возвращайтесь живыми». Фелиция Таврос, потерявшая за один день всех мужчин своего рода, не разбрасывалась пустыми словами. Она знала, что они едут в бой, из которого, скорее всего, не вернутся, и не видела смысла лицемерить.

Амберто понял это. И был благодарен ей за молчание.

Он вскочил в седло — ловко, одним слитным движением, — и серый жеребец под ним переступил с ноги на ногу, подстраиваясь под нового всадника. Хельм и Огонёк последовали его примеру. Копыта застучали по булыжникам двора, и трое всадников выехали за ворота.

Фелиция осталась стоять в дверях конюшни, глядя им вслед. Ветер трепал её волосы, выбивая седые пряди из узла. Она не плакала. Она просто смотрела, пока три фигуры не скрылись за поворотом. Три всадника, уезжающие на восток — туда, где всё ещё полыхало зарево и поднимался к небу чёрный дым. Их было меньше, чем она надеялась. Но больше, чем могло бы быть.

А потом выпрямилась, расправила плечи и пошла обратно в дом. К своим картам, спискам и донесениям. К войне, которую она вела своими методами. Последняя из Дома Быка, славившегося своим упорством.

Глава 14

Они выехали из Золотого Угла, и город сразу навалился на них всей своей тяжестью — запахом дыма, криками, толчеёй. Улицы здесь были уже, чем в центре, а народу на них — больше. Беженцы сидели прямо на мостовой, прижимая к себе детей и узлы с пожитками. Телеги, брошенные посреди дороги, перегораживали проезд, и лошадям приходилось переступать через оглобли и рассыпанное сено.

Амберто ехал первым, прокладывая путь сквозь толпу. Серый жеребец Лоры под ним нервно всхрапывал, косясь на мечущихся людей, но слушался поводьев. Хельм и Огонёк держались чуть позади, и их молчание было тяжелее любых слов.

Они свернули в переулок, чтобы сократить путь к восточным воротам, и там, в узком проходе между двумя домами, наткнулись на сцену, которая заставила их остановиться.

Трое мужчин окружили семью — отца, мать и молодую девушку, едва ли старше шестнадцати, прижавшуюся к стене. Телега беженцев была опрокинута, скарб раскидан по булыжникам. Отец, коренастый крестьянин с седеющей бородой, стоял перед дочерью, выставив вперёд руки — пустые, безоружные, — но в его позе было что-то обречённое. Он уже понял, что не сможет их защитить. Мать цеплялась за его плечо, и её лицо было белее мела. Девушка плакала — беззвучно, крупными дрожащими слезами, которые текли по её щекам и капали на изорванный ворот платья.

Бандитов было трое. Один — рослый, с бычьей шеей и грязными патлами, спадавшими на лицо, — держал в руке нож и поигрывал им, не сводя глаз с девушки. Второй, пониже, с крысиным лицом и бегающими глазами, рылся в раскиданных вещах, явно разочарованный скудной добычей. Третий — самый молодой, почти юнец с нервным тиком, дёргавшим его левую щёку, — стоял чуть в стороне, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на происходящее с выражением, средним между страхом и азартом.

— Что тут у нас? — пророкотал рослый, делая шаг к девушке. — Симпатичная. Иди сюда, не бойся. Мы просто развлечёмся.

Отец шагнул вперёд, заслоняя дочь. Рослый даже не замедлился — просто отшвырнул его в сторону ударом свободной руки. Крестьянин отлетел к стене, ударился спиной о камень и сполз вниз, хватая ртом воздух. Мать закричала — пронзительно, отчаянно.

Всё это Амберто видел с седла.

Хельм, ехавший рядом, бросил на брата быстрый взгляд и почувствовал, как внутри у него холодеет. Лицо Амберто было каменным. Не холодным, не расчётливым — именно каменным, как у статуи. Он смотрел на сцену перед собой, и в его глазах не отражалось ничего. Ни гнева, ни сострадания, ни желания вмешаться.

«Он проедет мимо, — мелькнула у Хельма мысль. — Мы же спешим. Что стоит одна семья против судьбы всей долины? Он проедет».

Но Амберто спешился.

Он спрыгнул с седла — всё тем же слитным движением, которому научился за год странствий и тренировок, — и пошёл вперёд, на ходу поднимая правую руку. Розовый свет вспыхнул на кончиках пальцев — не яркий, не слепящий, но достаточно заметный, чтобы все, кто был в переулке, замерли.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Голос прозвучал ровно. Почти лениво. Но в этом ровном голосе было что-то такое, от чего даже Огонёк, оставшийся в седле, положил руку на рукоять меча.

Человек с крысиным лицом, копавшийся в вещах, замер и медленно выпрямился. На его лице появилось выражение паники. Не нужно было быть гением, чтобы понять — с магами шутки плохи. Нервный юнец попятился, его тик усилился, и он начал заикаться что-то неразборчивое. Только рослый не дрогнул. Он повернулся к Амберто, всё ещё сжимая нож в руке, и окинул его взглядом — шрамы, дорожная одежда, похожая на лохмотья, чужие сапоги. А потом он начал смеяться.

Это был странный смех — горький, надтреснутый, похожий на кашель умирающего. В нём не было ни бравады, ни издёвки. Только отчаяние.

— И что ты нам сделаешь? — произнёс он, отсмеявшись. — Убьёшь? Мы уже мертвецы. Нас тут заперли, как в клетке, и шаманы орков нас всех просто зажарят, как кроликов. Где ты был со своей магией, сопляк, когда жгли Бастион? Где ты был, когда собирали ополчение? Почему ты тут, а не там, с теми, кто сейчас горит за холмами?

Он шагнул ближе, и его глаза, налитые кровью, впились в Амберто.

— Мы все умрём. Все. И ты, и я, и эта девка. Так хоть напоследок развлечёмся. Пусть узнает, каково это — с мужчиной, пока не поджарили заживо.

Амберто смотрел на него. Его лицо оставалось каменным, но внутри что-то оборвалось — не от ярости, а от осознания. Осознания того, что этот человек и правда считает себя мертвецом. И чародей не знал, что с ним делать. Стражу сейчас не дождаться. Если они свяжут бандитов и потащат в тюрьму, это займёт часы — часы, которых у них нет. Если они просто уедут, эти трое снова возьмутся за своё. Может, не сегодня. Может, завтра. Но возьмутся.

Он знал, что по законам военного времени этих троих всё равно повесят. Знал — и понимал, что приговор должен быть приведён в исполнение сейчас. Здесь. Без суда, без бюрократии, без промедления.

Он начал поднимать руку.

И в этот момент Хельм выстрелил.

Звёздная стрела сорвалась с появившегося в руках искрящегося лука — тонкая, ослепительно-белая, с голубоватым свечением по краям, — и пронзила рослого насквозь. Бандит даже не успел удивиться. Он посмотрел вниз, на дыру в своей груди, из которой не текла кровь — только поднимался лёгкий пар, — и рухнул лицом вперёд.

Человек с крысиным лицом взвизгнул и бросился бежать. Он успел сделать несколько шагов, петляя между опрокинутой телегой и кучей тряпья, прежде чем вторая стрела ударила его в спину. Он упал, проехался лицом по булыжникам и замер, раскинув руки.

Третий — нервный юнец — рухнул на колени. Его лицо исказилось ужасом, тик усилился до такой степени, что вся левая половина лица ходила ходуном. Он смотрел на Амберто, на Хельма, на приближающегося Огонька и не мог вымолвить ни слова — только губы дрожали.

— Не надо, — выдавил он наконец. — Пожалуйста. Я... я не хотел. Это они меня заставили. Я не трогал девку! Я вообще ничего не сделал! Пощадите!

Огонёк спешился. Его шаги — тяжёлые, размеренные, с глухим стуком металла о камень — эхом разнеслись по переулку. Он остановился над юнцом, глядя на него сверху вниз, и его лицо, изуродованное шрамами, было непроницаемым.

— Проси пощады у них, — произнёс он и указал на семью.

Отец сидел у стены, прижимая руку к ушибленной спине. Он встретился взглядом с Огоньком — и отвёл глаза. Не смог. Не нашёл в себе сил.

Девушка плакала, уткнувшись лицом в плечо матери. Она не хотела ни на кого смотреть. Она хотела забыть всё это, как страшный сон.

Но мать подняла голову. Её лицо, белое как мел, исказилось — не яростью, а чем-то иным. Чем-то, что сильнее ярости.

— Убей его, — сказала она. Голос был тихим, но прозвучал отчётливо.

Юнец открыл рот, чтобы закричать, но не успел.

Меч Огонька — простой, добротный клинок, позаимствованный в оружейной Соммерсетов, — описал короткую дугу. Крик оборвался. Тело рухнуло на булыжники.

Тишина. Только ветер гудел в переулке, донося с востока едва уловимый запах дыма и далёкий гул толпы.

Амберто посмотрел на Хельма. Брат стоял, опустив лук, с которой только что сорвалась звездная стрела. Его лицо было бледным, но решительным. Никаких сомнений. Никаких рассуждений о втором шансе.

— Я думал, ты скажешь, что они заслуживают суда, — произнёс Амберто.

Хельм вздохнул. Он посмотрел на тела, лежавшие на мостовой, на плачущую девушку, на женщину, которая только что вынесла смертный приговор, и его глаза — зимние, как у брата, — потемнели.

— Не один ты изменился, — тихо ответил он. — Иногда милосердие к злу лишь увеличивает страдания невинных.

Он повернулся и пошёл к лошади.

Амберто проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Огонька. Тот вытер меч о плащ убитого и молча кивнул. Без слов. Без комментариев.

Они вскочили в сёдла и двинулись дальше, оставив за спиной три тела и семью, которая, возможно, никогда не оправится от этого дня. Но они были живы. И это было больше, чем мог дать им закон сегодня.

Впереди, над восточными холмами, всё ещё поднимался дым.

*** Они выехали из переулка и направились к восточным воротам. До них оставалось всего ничего — может быть, четверть мили по прямой, — но в городе, забитом беженцами, это «ничего» превращалось в полосу препятствий, растянувшуюся на добрых полчаса пути. Амберто ехал первым, ведя серого жеребца сквозь толпу, и с каждым шагом внутри него нарастало глухое, тяжёлое напряжение. Они теряли время. Каждая минута, потраченная на то, чтобы протиснуться между телегой и стеной дома, была минутой, которую Карган и Таграк использовали для восстановления сил.

Когда впереди показались ворота, Амберто понял, что дальше будет только хуже.

Здесь, у восточной стены, толпа превратилась в сплошное, бурлящее месиво. Сотни людей, зажатых между домами и крепостной стеной, давили друг на друга, и воздух над ними дрожал от криков, плача, конского ржания. Пыль, поднятая сотнями ног, висела в воздухе густой пеленой, смешиваясь с дымом костерков и вездесущим запахом гари.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что толпа двигалась в обе стороны одновременно.

Одни — беженцы из предместий, крестьяне из разорённых деревень, те, кто ещё вчера стоял в очереди на вход, — продолжали прибывать, надеясь укрыться за стенами. Они проталкивались внутрь, давя на тех, кто уже вошёл, и их лица были серыми от усталости, а глаза — пустыми, как у мертвецов. Другие — те, кто провёл в городе несколько дней и осознал, что попал в ловушку, — рвались наружу, пытаясь вырваться до того, как огненный дождь обрушится на Таврополис. Между ними, как щепки в водовороте, метались те, кто ещё не решил, куда бежать, и просто кричал, размахивая руками.

— Пустите! Дайте пройти! — орал какой-то мужчина, пытаясь пробиться к воротам.

— Куда прёшь, скотина?! — кричали ему в ответ.

— Там ад! Там всё горит! — надрывалась женщина, вцепившаяся в своего мужа. — Не ходи туда, дурень!

— А здесь что, лучше?! — рявкнул кто-то из толпы.

Плакали дети. Кричали матери. Ругались мужчины. Где-то в самой гуще толпы завязалась драка — мелькали кулаки, слышались глухие удары и хруст костей. Стража у ворот — те же старики и юнцы, которых Амберто видел накануне, — пыталась навести порядок, но их было слишком мало. Они стояли, прижавшись спинами к створкам ворот, и смотрели на толпу с выражением обречённого ужаса.

Хельм, ехавший следом за Амберто, натянул поводья и покачал головой.

— Мы здесь застрянем, — произнёс он.

Огонёк ничего не ответил. Он спрыгнул с седла, взял коня под уздцы и двинулся вперёд. Его стальные руки теперь работали как неумолимый механизм — он просто отодвигал людей в стороны, не грубо, но не оставляя им выбора. За ним, ведя коней, пошли Амберто и Хельм.

Сначала это работало. Люди, почувствовав на плече тяжесть металлической руки, оборачивались, видели чёрный доспех и изуродованное шрамами лицо — и отступали, прижимаясь к стенам. Но чем ближе они подходили к воротам, тем плотнее становилась толпа. И тем злее.

— Куда прёшь, железнобокий?! — рявкнул какой-то дородный мужик, которого Огонёк отодвинул в сторону. — Тут все хотят пройти!

Огонёк не ответил. Он продолжал двигаться, и его руки теперь не просто отодвигали — они расшвыривали. Мужик отлетел в сторону, врезался в толпу, и та загудела. Кто-то закричал. Кто-то схватил Огонька за наплечник, пытаясь остановить. Воин стряхнул его, как медведь стряхивает собаку, и пошёл дальше.

— Стража! — заорал кто-то. — Сюда! Тут буянят!

К ним, расталкивая толпу древками копий, пробились двое стражников.

— Что здесь происходит? — спросил старший из них, усатый ветеран с культёй вместо правой руки, переводя взгляд с Огонька на Амберто и Хельма.

— Мастер-инквизитор Ке-Ахи! — рявкнул Огонёк, перекрывая шум толпы. — У меня разрешение на выезд из города. Прикажите толпе расступиться!

Стражник открыл было рот, чтобы ответить, но из толпы, словно плевок, вылетел чей-то крик:

— Инквизитор?! А где вы были, когда жгли Бастион?!

Огонёк замер. Его стальные пальцы сжались в кулаки, и металл заскрежетал.

— Где вы были, когда орки нас убивали?! — подхватил ещё кто-то.

— Да они бегут! — заорал третий. — Сами бегут из города, а нас бросают!

— Трусы! — выкрикнула какая-то женщина, и её голос сорвался на визг. — Спасают свою шкуру, пока мы тут подыхаем!

Толпа загудела. Крики множились, наслаивались друг на друга, сливались в единый хор ненависти. Но воин даже не шевельнулся. Только его карие глаза, единственное живое на изуродованном лице, потемнели.

— Они просто испуганы, — тихо произнёс Хельм, стоявший рядом. — Они не понимают...

— Это не имеет значения, — ответил Огонёк. Голос его был спокойным, но в этом спокойствии было что-то, от чего Амберто стало не по себе.

Огонёк повернулся к ветерану и кивнул. Коротко, скупо. Ветеран выдержал его взгляд — долгий, тяжёлый, — и что-то в его глазах изменилось. Он не стал спорить. Он просто повернулся к толпе, поднял алебарду и рявкнул:

— А ну расступись! Очистить проход!

Древки заработали, прокладывая дорогу. Толпа нехотя, с проклятиями и руганью, раздалась в стороны, образовав узкий коридор. Огонёк пошёл первым, ведя коня под уздцы, и его шаги гулко отдавались на камнях мостовой. Амберто и Хельм последовали за ним.

У самых ворот ветеран остановил их. Он протянул руку — молча, не говоря ни слова, — и Огонёк вложил в неё бумаги от мастера Алларда. Ветеран развернул их, пробежал глазами по строчкам, проверил печать. Его лицо, обветренное и покрытое морщинами, оставалось бесстрастным. Потом он поднял глаза на Огонька — и в этом взгляде было всё.

Укоризна. Презрение. Усталость человека, который остаётся умирать, пока другие уходят.

— Проезжайте, — произнёс он.

И отвернулся.

Огонёк стиснул зубы. На его скулах заходили желваки, стальные пальцы сжались в кулаки, и Амберто услышал, как металл скрежещет о металл. Но воин ничего не сказал. Он просто дёрнул поводья и повёл коня в открывшуюся створку ворот.

Амберто и Хельм последовали за ним.

Шум толпы остался позади, но облегчения не наступило.

Впереди лежала дорога, ведущая на восток — к холмам, над которыми всё ещё поднимался чёрный дым, пронизанный багровым заревом. Копыта лошадей застучали по размокшей земле, выбивая фонтаны брызг. Ветер, пахнущий гарью и смертью, бил в лицо.

Никто из них не оглянулся. Говорить было не о чем. Они делали, что должны — и плевать, что думают остальные.

Перед ними лежала дорога, ведущая на восток — к холмам, где дым вдали уже начал рассеиваться, открывая взгляду выжженную землю.

***

Дорога на восток сейчас была пуста — и в этой пустоте было что-то неправильное, неестественное. После тесноты городских улиц, после криков и давки у ворот, это безлюдье казалось почти оглушительным. Только ветер, пахнущий гарью и мокрой золой, гулял по размокшей земле, да где-то вдалеке, за холмами, ещё слышался низкий, утробный гул — отголосок огненного дождя, который прекратился, но всё ещё жил в памяти земли.

Они ехали молча. Копыта лошадей глухо стучали по грязи, разбрызгивая лужи, и этот звук был единственным, что сопровождало их в пути. Слева тянулись неубранные поля — колосящаяся совсем недавно пшеница сейчас лежала промокшая и смешанная с грязью. Справа, на склоне холма, догорала одинокая ферма: остов дома, похожий на сломанные рёбра, и струйка дыма, поднимающаяся к серому небу. Ни людей, ни скота, ни птиц. Только пепел, падающий с неба, как грязный снег.

Амберто ехал впереди. Его спина была прямой, а взгляд устремлён вперёд, но внутри него всё было натянуто, как струна. Он чувствовал близость опасности не разумом — телом.

Резкий, пронзительный свист разорвал тишину.

Он прозвучал откуда-то слева, из-за невысокого холма, поросшего мёртвым кустарником — птичий, но не совсем, слишком чистый и осмысленный. Кони тревожно всхрапнули, забили копытами, и Амберто резко натянул поводья, вскидывая руку. Огонёк и Хельм замерли позади него.

Из-за кустарника поднялась фигура. Лора. Она стояла, закутавшись в дорожный плащ, и её бледное лицо казалось ещё бледнее на фоне серого неба. Она подняла руку — короткий, предостерегающий жест — и поманила их за собой.

— Спешиваемся, — бросил Огонёк, первым соскакивая с седла. — Кони слишком заметны.

Они отвели лошадей в неприметную лощину за холмом — узкую, густо поросшую кустарником, который скрывал их от посторонних глаз. Дно лощины было устлано жухлой травой и опавшими листьями, ещё не тронутыми огнём. Здесь было тихо, только ветер шелестел в ветвях, и этот звук казался почти мирным — обманчиво мирным, как всё в этом краю.

Амберто повернулся к Лоре. Он смотрел на неё — на её неподвижное лицо, на тёмные, ничего не выражающие глаза, — и внутри у него что-то оборвалось ещё до того, как она заговорила.

— Что с отцом? — спросил он.

Голос прозвучал глухо. Не дрогнул, но в нём уже слышался ответ.

Лора покачала головой.

Коротко. Медленно. Без единого слова.

Тишина, наступившая после этого, была такой глубокой, что Амберто услышал, как бьётся его собственное сердце — гулко, тяжело, с перебоями.

— Ты нашла тело? — спросил он. Голос стал тише. — Ты видела его? Орки могли взять пленных. Они часто берут пленных. Обращают в рабство. Ты уверена, что...

Он осёкся. Лора просто смотрела на него, и в её глазах, тёмных и глубоких, не было ни жалости, ни сочувствия. Только знание. Знание, которое она не хотела облекать в слова.

— Иди за мной, — произнесла она.

И развернулась, не дожидаясь ответа.

Они пошли пешком. Лора вела их через заброшенные поля, мимо опрокинутых телег и брошенных инструментов, мимо луж, наполненных мутной, маслянистой водой, которая отливала багровым в свете угасающего зарева. Воздух становился всё тяжелее. Запах гари смешивался с чем-то иным — сладковатым, приторным, — и Амберто знал этот запах. Он слишком хорошо его знал.

Они поднялись на невысокий холм, поросший жухлой, выжженной травой, и Лора остановилась. Она указала вниз, туда, где за полосой чёрной, мёртвой земли виднелся край орочьего лагеря.

— Смотри, — произнесла она.

Амберто посмотрел.

Лагерь был почти пуст. Орки ушли — рассредоточились, чтобы грабить долину, как он и предсказывал. Остались только дозорные и раненые, не способные встать. И ещё кое-что.

На краю лагеря, у самой границы выжженной земли, были вкопаны ряды бревён. Грубо обтёсанное дерево, вбитое в землю, и на каждом таком колу — человеческая голова.

Но Лора показывала на конкретную голову. Седые волосы. Запёкшаяся кровь на висках. Застывшее лицо, обращённое к небу.

Николас де Соммерсет.

Ветер шевелил его волосы. Они были грязными, спутанными, но всё ещё хранили отблеск того благородного серебра, которое Амберто помнил с детства. Глаза были открыты. В них не было ни страха, ни боли — только пустота.

Амберто смотрел. Он не мог отвести взгляд. Где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Он смог защититься. Святая магия спасла его от огненного дождя. Но он не смог защитить остальных». Картина сложилась сама собой, как куски разбитой мозаики. Отец, как и другие паладины, смог устоять там, где другие пали. Собрать выживших. Дать последний бой — потому что они не могли отступить. И они погибли все до единого, а он, паладин, рыцарь Слепца, закончил свой путь здесь — на колу, над выжженной землёй, которую не сумел защитить.

К горлу подступила тошнота. Не от вида мёртвой плоти — он видел вещи и похуже. От осознания. От понимания того, что этот набег не был обычным. Орки всегда брали пленных. Всегда. Он прожил среди них достаточно, чтобы знать: рабы — это ресурс. Но здесь они не брали никого. Они уничтожали всё на своём пути. Выжигали. Стирали.

— Их ведёт не просто вождь, — произнёс он, и его голос прозвучал хрипло. — Ими движет что-то другое.

Хельм стоял рядом, опустив руки. Он смотрел на голову отца, и его лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым. Но Амберто видел, как дрожат его пальцы. Видел, как он сглатывает — раз, другой, — не в силах произнести ни слова. Видел, как в его глазах что-то ломается.

Огонёк не подошёл ближе. Он остался чуть поодаль, на краю холма, и его взгляд был устремлён не на кол, а на горизонт — туда, где в серой дымке исчезали следы ушедшей орды. Его лицо было спокойным. Но стальные пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели от напряжения.

Лора стояла в стороне, закутавшись в плащ. Она сделала то, о чём её попросили. Она нашла ответ. И теперь молча ждала нового приказа.

Амберто отвернулся. Медленно, почти механически. Он провёл ладонью по лицу — и почувствовал, как пальцы дрожат.

— Теперь ты знаешь, — произнесла Лора. Это был не вопрос.

— Теперь я знаю, — ответил он.

Он снова посмотрел в сторону лагеря. Где-то там были Карган и Таграк. Два существа, отмеченные той же силой, что и он сам. Два разрушителя, которые только что убили его отца — и тысячи других отцов, братьев, сыновей.

— Они не берут пленных, — произнёс он, и голос его стал твёрже. — Они уничтожают всё. Не грабят. Не порабощают. Стирают.

Он повернулся к остальным.

— Значит, я сотру их в ответ.

***

Когда они дошли до лощины, где ждали кони, Амберто остановился. Повернулся к Лоре.

— Что ещё ты видела в лагере? — спросил он. — Сколько их осталось?

Лора на мгновение прикрыла глаза, словно восстанавливая в памяти картину.

— Около двух десятков, не считая тяжелораненых, — ответила она. — В основном телохранители вождя и дозорные.

— Карган и Таграк? — спросил Амберто.

— В центре лагеря, в своём шатре.

Амберто кивнул и повернулся к остальным.

— Я иду туда.

Хельм моргнул. Потом нахмурился.

— Что значит «иду туда»? В лагерь? Один?

— Да.

— Это безумие, — произнёс Хельм, и его голос дрогнул. — Там два десятка орков. И два Разрушителя. Если мы попытаемся проникнуть скрытно, у нас есть шанс. Если ты пойдёшь в лоб — ты умрёшь.

Амберто посмотрел на брата. В его глазах не было ни гнева, ни обиды. Только холод.

— Я не собираюсь проникать скрытно, — ответил он.

Лора выступила из тени. Её лицо, бледное и бесстрастное, впервые за всё время выражало что-то похожее на тревогу.

— Амберто, — произнесла она, и её голос, обычно ровный и надтреснутый, прозвучал почти мягко. — Я служу роду де Соммерсет больше двух столетий. Я видела, как умирали твои предки — в бою, от старости, от болезней, от предательства. Я знаю, что такое потеря. И я знаю, что такое месть. Месть ослепляет. Месть заставляет совершать ошибки. Не позволяй ей управлять тобой.

Амберто повернулся к ней. Их взгляды встретились — его, холодный и решительный, и её, тёмный и встревоженный.

— Ты сказала, что служишь роду, — произнёс он. — Ты сказала, что выполняешь приказы главы дома. Мой отец мёртв. Теперь глава дома — я. И я приказываю тебе: не мешай мне.

Лора замерла. Что-то промелькнуло в её тёмных глазах — не гнев, не обида, а скорее удивление. Она, прожившая больше двух столетий и видевшая, как сменяются поколения, не ожидала услышать такое от младшего сына. Но она была эйнхерией. И она узнала голос власти, когда услышала его.

— Да, глава дома, — произнесла она. Голос её был ровным, но пальцы, сжимавшие край плаща, дрогнули. Она отступила в тень.

И тогда вперёд вышел Огонёк.

Он встал на пути Амберто — массивный, закованный в чёрный доспех, с мечом на поясе, — и скрестил руки на груди. Его карие глаза, единственное живое на изуродованном лице, смотрели на чародея с холодным, оценивающим выражением.

— Ты пройдёшь только через мой труп, — произнёс он.

Амберто остановился. Он смотрел на Огонька — на человека, который был его наставником, его защитником, его тюремщиком и его другом, — и в его взгляде не было ни страха, ни сомнения.

— Хорошо, — сказал он.

И зажёг дар.

Розовый свет вспыхнул на кончиках пальцев — не яркий, не слепящий, а ровный, спокойный, почти ласковый. Но в этом спокойном свете было что-то, от чего даже воздух вокруг Амберто начал дрожать. Лора, стоявшая в тени, потянулась к рукоятям клинков — машинально, бессознательно, как тело реагирует на смертельную угрозу.

— Хватит! — рявкнул Хельм.

Он бросился между ними, раскинув руки, и его голос почти сорвался на крик. Он смотрел на брата — на его каменное лицо, на его глаза, в которых больше не было ничего, кроме решимости, — и чувствовал, как внутри всё рушится.

— Хватит, — повторил он, уже тише. — Это безумие. Вы оба... мы все... мы должны держаться вместе. А не убивать друг друга.

Амберто перевёл взгляд на брата. Розовый свет на его пальцах не погас, но стал чуть слабее.

— Ты прав, — произнёс он. — Хватит.

Он помолчал.

— Я слишком долго терпел. Я позволял делать из меня оружие. Позволял ловить меня и запирать. Использовать меня. Решать за меня, что мне делать, куда идти, кого убивать. Я был послушным. Я был удобным. Я терпел.

Он поднял руку — ту самую, исцелённую братом, но ставшую постоянным напоминаем, кто он, — и посмотрел на свою ладонь так, словно видел её впервые.

— Хватит. Теперь я иду туда, — он указал в сторону лагеря, — и я ставлю точку. Если я умру — значит, так тому и быть.

Огонёк не шевельнулся. Его стальные руки всё так же были скрещены на груди, но что-то в его взгляде изменилось. Он смотрел на Амберто — и видел не мальчишку, которого когда-то взялся вести исподволь по пути, выбранном Двуликим, не чародея, страшащегося собственного дара, и даже не почти выкованное оружие Императора. Он видел тень Николаса, человека, отдавшего всю свою жизнь и жизнь своего сына, чтобы изменить мир.

— А как же Мираж? — спросил воин. Его голос был спокойным, но в нём прозвучала та особая, опасная нотка, которая всегда предвещала неудобные вопросы. — Ты обещал ей, что призовёшь её. Оставишь её навсегда в Бездне, сдохнув тут ни за что?

Амберто посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. А потом покачал головой.

— Теряешь хватку, инквизитор, — произнёс он.

Огонёк нахмурился. Хельм, стоявший рядом, замер.

— Я убивал людей, — продолжил Амберто. — Порой, тех, кто этого не заслуживал. Использовал Хаос. Высвободил Мор. Поглотил ангела. Как ты думаешь, куда попадёт моя душа после всего этого? В чертоги Слепца?

Он усмехнулся — горько, криво.

— Я вернусь в Бездну. Демоном. И я найду её там. Так что не волнуйся за Мираж. О ней я позабочусь в любом случае.

Повисла тишина. Ветер гудел над выжженным полем, донося запах гари и мокрой золы.

Огонёк долго смотрел на Амберто. Потом вздохнул — глубоко, тяжело, — и покачал головой.

— Ты вырос, малец, — произнёс он. В этих словах не было ни насмешки, ни издёвки. Только усталое, горькое признание.

Воин отступил в сторону.

Дорога была открыта. Амберто повернулся к лагерю — туда, где за полосой выжженной земли его ждали Карган и Таграк, — и пошёл вперёд.

Глава 15

Чародей шёл один. Безоружный. Погасив дар.

Хельм и Огонёк смотрели ему вслед. Лора, стоявшая в тени, не шевелилась. Никто из них не произнёс ни слова. Потому что слов больше не осталось.

Впереди, на краю оркского лагеря, уже заметили одинокую фигуру, идущую к ним через мёртвое поле. Двое дозорных — коренастые, с ятаганами на поясах и ритуальными шрамами на лицах, — уставились на Амберто с выражением крайнего изумления. Человек. Идёт прямо к ним.

Он не пытался скрываться. Не крался, не прятался. Шагал в полный рост, раздвигая высокую траву, и его глаза — голубовато-серые, цвета зимнего неба — смотрели прямо на них.

— Стоять! — рявкнул один из дозорных, выхватывая клинок. — Кто ты такой, чтобы идти в лагерь Каргана?!

Амберто остановился. Он был уже достаточно близко, чтобы видеть лица орков — их челюсти, покрытые ритуальными шрамами, их глаза, горящие подозрением и удивлением. И он знал, что они видят его — человека с розовой рукой, с чёрными ногтями, со шрамами на лице.

— Я Хитрый Скунс, — произнёс он на орочьем, и его голос, спокойный и уверенный, разнёсся над полем. — Победитель Великих Игр. Тот, кто сражался на Арене и вышел живым. Тот, кто был батраком в племени Гарраша и убирал за свиньями. Тот, кто бежал в Степь и выжил в схватке с саблезубыми львами. Тот, кто потом и кровью доказал своё право считаться воином.

Он сделал шаг вперёд. Дозорные переглянулись, и их ятаганы дрогнули. Они помнили это прозвище. Они знали, кто перед ним — человек, который сражался на Арене против эльфа и победил, несмотря на отрубленные руки. Против эльфа, что в одиночку перебил шестерых орочьих чемпионов.

— Я пришёл сюда не как враг, — продолжил Амберто. — Я пришёл как воин, который имеет право говорить с вождём. Но что я тут вижу? Кучку трусов, поправших заветы предков? Где ваша честь, воины? Вы сжигаете батраков, даже не пытаясь взять их в плен и называете это набегом? У вашего вождя дерьмо промеж ушей? Шаманы сражаются за вас, а вы отсиживаетесь в лагере и называете это победой?

Он шагнул ещё ближе, и его голос стал ниже, опаснее.

— Гарраш сделал меня одним из вас. Он лично назвал меня воином. Он дал мне свободу. И я доказал, что орка делает орком не рост и не цвет кожи, а сила духа и понятия о чести. А теперь я смотрю на вас — на воинов, которые следуют за вождём, поправшим все орочьи законы, — и спрашиваю: где ваша честь? Где ваша гордость? Вы — воины или батраки, трясущиеся отойти шаг от лагеря?

Дозорные замерли. Их лица, покрытые шрамами, выражали сложную смесь эмоций — гнев, стыд, уважение. Они не привыкли, чтобы человек говорил с ними так. Но они не могли отрицать его слов. Они знали, кто он такой. Они знали, что он имеет право говорить.

— Если у вашего вождя есть ко мне вопросы, — закончил Амберто, — пусть задаст их мне лично. Как воин воину.

Первый дозорный медленно опустил оружие. Второй, поколебавшись, последовал его примеру. Старший из них — коренастый, с седыми косицами, вплетёнными в бороду, — долго смотрел на Амберто, и в его жёлтых глазах читалось что-то, похожее на узнавание.

— Ты говоришь как орк, — произнёс воин задумчиво.

— Я и есть орк! — зло ответил чародей.

— Хорошо. Идём. Карган решит, что с тобой делать.

Он развернулся и пошёл вглубь лагеря.

— Не так быстро. Я пришёл не один, — Амберто стоял с таким видом, словно это орки должны были умолять его о снисхождении. — Со мной побратимы, что проливали кровь на арене.

— Хорошо. Они тоже могут пройти, — орк подавленно махнул лапой.

Амберто сделал жест рукой, показывая, что всё в порядке, и подзывая спутников. Хельм и Огонёк подошли ближе, сами ещё не веря, что можно было всего лишь заявиться в орочий лагерь и наорать на дозорных, чтобы тебя пропустили. С их лиц не сходило выражение удивления, перемешанного с уважением. Они ожидали чего угодно — боя, магии, смертельного противостояния. Но не этого.

Не того, что Амберто, сын паладина и чародей-недоучка, войдёт в логово врага не как убийца, а как равный.

Лора, стараясь привлекать как можно меньше внимания, шла рядом, несколько в тени Огонька. Один из дозорных собирался что-то возразить, но поймал взгляд чародея, полный негодования, и умолк, опасаясь вызвать очередную гневную отповедь.

***

Они шли по лагерю — Амберто впереди, с высоко поднятой головой и взглядом, устремлённым прямо перед собой, и его спутники следом, стараясь держаться так, словно всё происходящее было заранее оговорённой частью плана, а не отчаянной импровизацией на грани провала. Земля под ногами была вытоптана сотнями ног, утрамбована до каменной твёрдости, и кое-где на ней ещё темнели лужи запёкшейся крови — багровой, почти чёрной в свете догорающих костров. Орки расступались перед ними медленно, нехотя, как звери, не привыкшие уступать дорогу, и в их жёлтых глазах горела смесь любопытства, недоумения и восхищения человеческой дерзостью. Некоторые сжимали рукояти топоров, другие просто провожали пришельцев взглядами, третьи переглядывались, явно ожидая приказа проучить наглецов.

Лагерь был устроен с типичной орочьей практичностью: никаких лишних укреплений, только шатры из грубой кожи, натянутой на каркасы из жердей, да кострища, над которыми висели котлы с остатками похлёбки и травяного отвара. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом дыма, пота и влажных после дождя шкур. Но среди этих бытовых деталей то и дело попадались следы недавней бойни — трофейный человеческий щит с вмятиной от топора, окровавленный плащ, разорванный пополам и пущенный на тряпки, оплавленные доспехи, ждущие своей очереди на переплавку.

В центре лагеря, на небольшом возвышении, стоял главный шатёр — массивный, сшитый из шкур саблезубых львов, с багровыми полосами, нанесёнными охрой, — и перед ним, скрестив руки на груди, ждал Карган.

Амберто увидел его и на мгновение замедлил шаг. Не от страха — от узнавания. Карган был похож на Огонька. Не лицом, не фигурой, а тем, как он стоял — с той особой, неестественной прямизной спины, которая даётся не мышцами, а волей. Так стоит человек, который не отдыхал уже долгое время. Бесконечные подъёмы затемно, марши, сражения, решения, от которых зависят сотни жизней, и ночи, когда сон не приносит облегчения, потому что даже во сне не уйти от роящихся мыслей о будущем своих людей. Усталость въелась в кости Каргана глубже, чем шрамы, и стала такой же частью его, как цвет глаз или звук голоса. И всё же он стоял. Не потому что мог. А потому что падать было некуда. Так же, как всегда стоял Огонёк.

Кожа орка, покрытая старыми ожогами, отливала багровым в свете догорающих костров, и эти ожоги не были шрамами — они были частью его, как преображённая рука Амберто была частью чародея. Рельефные бугры и впадины, оставленные пламенем, складывались в жутковатый узор, который, казалось, жил собственной жизнью, пульсируя в такт сердцебиению. Глаза — угольно-чёрные, словно сгоревшие — смотрели прямо на Амберто, и в них не было ни удивления, ни любопытства. Только холодная, расчётливая оценка.

— Ты пришёл, — произнёс Карган. Его голос был низким, хриплым, но в нём не было угрозы. Скорее — усталое удовлетворение, как у человека, который давно ждал гостя и наконец дождался.

— Ты знал? — спросил Амберто. Он остановился в нескольких шагах от Каргана, и между ними лежала полоса утоптанной земли, усыпанная золой от кострищ, — орки жгли огонь повсюду, не особо заботясь о порядке, и серый пепел смешивался с грязью, образуя тонкую, хрустящую под ногами корку.

— Знал, — ответил Карган. — Ты — победитель Великих Игр. Я пришёл с войной в твой дом. Ты не мог не явиться. Это было лишь вопросом времени.

Он обвёл взглядом своих воинов, столпившихся вокруг, и продолжил — громче, так, чтобы слышали все:

— Хотя я бы на твоём месте побрезговал прикрываться этим титулом. Великие Игры. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем насмешки. — Ты же сам понял, что это такое на самом деле? Шаманы давно превратили их в балаган. Подставные жеребьёвки, подстроенные победы. Ты видел это своими глазами. А когда на Арену вышел эльфийский посол — тот, что в одиночку перебил шестерых наших чемпионов, — это стало последней каплей. Зрелище для толпы, имитирующее политику. Не больше.

По рядам орков пробежал ропот — низкий, угрожающий. Они помнили эти бои. Они помнили унижение. И слова вождя падали на благодатную почву.

Амберто почувствовал, как его авторитет, только что казавшийся незыблемым, начинает трещать по швам. Орки смотрели на него уже не с уважением, а с подозрением. Словно он был частью того самого заговора, о котором говорил Карган.

— Я не покупал свои победы, — произнёс он, и его голос прозвучал жёстко. — Я дрался честно. Ты можешь спросить любого, кто видел мой бой. И я пришёл сюда не для того, чтобы спорить о чистоте Игр. Я пришёл спросить: зачем? Зачем вы сжигаете всех без разбора? Почему не берёте пленных? Они не были воинами. Они были крестьянами. Батраками. Они не выбирали, за кого сражаться. Их призвали — и они пошли. Ты наказываешь их за то, что они подчинились системе, которую ты ненавидишь. Но у них не было выбора.

— Выбор есть всегда, — отрезал Карган. — Они могли бежать. Могли не брать в руки оружие.

— Ты был среди нас, —продолжил орк. — Ты знаешь наши законы. Воин сражается с воином. Батрак убирает навоз. Это закон степи. Они решили, что они воины, — он обвёл рукой лагерь, выжженные поля за ним, колья с головами на краю, — взяв в руки оружие. Но для нас они — лишь помеха. Наша цель — тот, кто прячется за вашими спинами.

— Император, — произнёс Амберто.

— Да, — поправил Карган. — Духи открыли мне правду. Обман. Всюду обман. Ваш правитель печётся не о безопасности мироздания или каком-то балансе. Он боится конкурентов.

— Какие сложные слова для орка, — усмехнулся чародей. — Уверен, что они твои? Или всё же духи вложили тебе в голову эти мысли?

— Намекаешь, что они использовали меня? — орк пожал плечами. — Возможно. Но и я использовал их. Я много думал. Советовался с братом. Говорил с другими орками, шаманами, мудрецами. Мы заперты в бесконечном цикле походов. Орки стагнируют, вы становитесь сильнее. Само время — наш враг. Если не предпринять что-то, разрывающее цикл, от нас не останется даже преданий.

Амберто смотрел на него, и в его голове медленно складывалась картина. Карган действительно верил в то, что говорил. Он не был безумцем. Он не был чудовищем, наслаждающимся кровью. Он был тем, кем мог бы стать сам Амберто, если бы его дар пробудился иначе, если бы рядом не оказалось Хельма, Огонька, Мираж — людей, которые держали его за руку, когда он был готов сорваться.

— Ты хоть понимаешь, — произнёс Амберто, и его голос стал ниже, опаснее, — что ты стал тем же, с кем борешься? Ты судишь. Ты караешь. Ты решаешь, кому жить, а кому умереть. Ты используешь своих сородичей, также, как Император использует своих подданных.

Карган долго молчал. Его чёрные глаза смотрели на Амберто, и в их глубине что-то происходило — не гнев, не обида, а скорее узнавание. Так смотрит человек, который увидел в зеркале не своё отражение, а кого-то ещё.

— Возможно. Но, в отличие от него, как только я добьюсь своего, я уйду. У меня нет выбора — мне осталось недолго. Он же правил веками и собирается править столько же. Да, он совершил ошибку, пропустив тебя. Как шаманы просмотрели нас с братом. Мы оба — ошибки, — произнёс он наконец. — Недосмотр системы, которую она пытается исправить. И это можно использовать. Присоединяйся ко мне. Вместе мы уничтожим Императора. Вместе мы сломаем эту машину, которая отнимает детей у матерей и швыряет в огонь.

Амберто покачал головой.

— А что потом? Вы вернётесь в степи и будете жить там мирно? Или будет очередной поход? Даже если ты поклянешься, что будешь держать орлу в узде, ты сам сказал, что тебе осталось недолго. Думаешь, после сегодняшнего дня будет так легко установить мирное сосуществование?

Карган вздохнул. В этом вздохе не было разочарования — только усталость.

— Это и есть твой ответ? Собираешься сражаться с нами из страха за будущее? И чем ты отличаешься от вашего Императора? Жаль, — произнёс он. — Я надеялся, что хоть ты-то поймёшь.

Чародей уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Свист рассекаемого воздуха — тонкий, пронзительный, — и один из орков, стоявших позади Каргана, захрипел и начал заваливаться на спину, хватаясь за стрелу, торчащую из бока. Из его рта пошла пена, а чёрные жгуты яда на глазах начали расползаться по венам, заставляя дёргаться в конвульсиях.

На мгновение всё замерло.

Амберто вскинул голову.

В небе, над лагерем, парила фигура — небольшая, сгорбленная, с крыльями, сотканными из тумана и облаков. Они не были настоящими — полупрозрачные, клубящиеся, они оставляли в воздухе тающий след, словно кто-то провёл мокрой кистью по серому холсту неба. Гоблин. Тот самый, что преследовал их в Долине Петуха, от чьей стрелы пал Пожар, закрыв собой Хельма. Избранный Гор. Он висел в воздухе, и его глаза — два зелёных огонька — горели ненавистью. В руках он держал лук, украшенный перьями горных орлов, и вторая стрела уже срывалась с тетивы.

Два Разрушителя сошлись в одном месте сами предоставили Избранному Гор возможность поставить точку в конце сразу двух историй.

— Нападение! — взревел Карган, и его голос раскатился над лагерем, как гром. — Сын шакала, и ты говорил о чести?!

Он бросился на Амберто, замахнувшись огромным топором, что обычный человек не смог бы даже поднять. Его тело вспыхнуло багровым — не просто свечением, а настоящим пламенем, которое с рёвом вырвалось из его кожи, пожирая воздух вокруг, и земля под его ногами пошла трещинами от жара. Амберто отшатнулся, зажигая дар, но между ними уже вырос Огонёк.

—Слово Слепца: Мощь! — прогремел воин, и его правый клинок вспыхнул ослепительным белым светом — чистым, режущим глаз, как солнечный луч, отражённый от снега. Воздух вокруг меча задрожал, наполнился тихим, почти музыкальным звоном, и от клинка во все стороны разбежались тонкие лучи, оставлявшие на земле выжженные полосы.

Карган обрушил удар — и клинок Огонька встретил его. Нет, не попытке заблокировать, даже с новым телом, благословленным Двуликим, у него не хватило бы на это сил. Лишь отвести в сторону. Но даже так грохот столкновения был подобен удару грома, и сноп искр разлетелся во все стороны, поджигая траву и опаляя лица стоявших поблизости орков. Огонёк, приняв на себя всю мощь Разрушителя, отлетел на шаг назад, но устоял. Его стальные руки сжимали рукоять, мышцы на живой руке вздулись от напряжения, а на лице, изуродованном шрамами, застыло выражение мрачного, сосредоточенного торжества.

— Слово Владыки: Чёрный Огонь! — выкрикнул он, и его левый клинок вспыхнул пожирающим свет пламенем. Не просто черным — глубоким, всепоглощающим мраком, из которого доносился едва слышный звон цепей и веяло холодом. Могильным, безнадёжным холодом открытого склепа.

Два меча — свет и тьма — скрестились перед Огоньком, и он шагнул вперёд, принимая на себя следующий удар топора.

— Малец, в сторону! — рявкнул он.

Амберто отпрыгнул, и в тот же миг Лора возникла рядом с ним, закрывая его от орков, которые уже выхватывали оружие и бросались в бой. Её кинжалы замелькали в воздухе — быстрые, смертоносные, без единого лишнего движения. Она не сражалась — она танцевала, и каждый её шаг был смертью. Первый же орк, попытавшийся достать Амберто, рухнул с перерезанным горлом, даже не успев понять, что произошло. Второй нарвался на её клинок животом, третий — получил удар в бедро и рухнул на колено, чтобы через мгновение быть добитым точным выпадом в глаз.

Хельм выстрелил из лука — звёздная стрела, сотканная из голубоватого света, прочертила дугу и вонзилась в плечо орка, бежавшего к Амберто с боевым топором. Тот взревел и бросился на друида, но Хельм уже отбросил лук и выхватил огненный меч — клинок, вспыхнувший алым в его ладони, с шипением рассекавший воздух. Из земли вокруг него начали пробиваться корни — толстые, узловатые, покрытые влажной корой, — они оплетали ноги орков, сбивали их с ног, прижимали к земле. Один из них рухнул лицом в грязь, и корни тут же затянулись вокруг его горла, сжимаясь всё туже.

А сам Хельм уже исчезал в клубах тумана — серого, влажного, пахнущего прелыми листьями и лесной сыростью, — чтобы через мгновение возникнуть за спиной врага и нанести удар. Его огненный меч рассёк воздух, и орк, не успевший обернуться, рухнул с прожжённой насквозь дырой в спине.

Амберто поднял руку, и пламя хлынуло из его ладони — широким, ревущим потоком, — накрывая сразу троих орков, бежавших к нему. Это было не обычное пламя — оно горело с розоватым отливом, и жар от него был таким, что воздух вокруг плавился, искажая очертания предметов. Орки закричали и рухнули, превращаясь в живые факелы. Их вопли разнеслись над лагерем — пронзительные, полные нечеловеческой муки, — а потом стихли. Запах палёной плоти ударил в ноздри, но Амберто не обращал на это внимания. Он искал глазами Каргана.

Огонёк сражался с ним. Это было невозможно — и всё же он сражался. Его светлый меч отводил в сторону страшные удары, оставляя в воздухе сияющие дуги, тёмный — контратаковал, высасывая тепло из ран противника и, впитывая языки пламени, окутавшие орка. После каждого попадания раны Каргана загорались, но чёрный огонь переплетался с огнём багровым, гася друг друга. Третья рука Огонька подхватила с земли орочий щит — тяжёлый, окованный железом, с грубо намалёванным на нём оскаленным черепом, — и теперь прикрывала его от ответных выпадов. Карган ревел, его удары были подобны ударам молота, и каждый из них сотрясал землю. Но Огонёк держался. Его лицо, изуродованное шрамами, было сосредоточенным, почти спокойным, и только капли пота, стекавшие по вискам, выдавали чудовищное напряжение.

Гоблин тем временем продолжал стрелять. Его стрелы поражали орков одного за другим — он бил сверху, с высоты, и каждая стрела несла смерть. Орки попытались сбить его из луков. Несколько воинов, стоявших у шатров, вскинули короткие изогнутые луки и дали залп. Стрелы взмыли в небо — но гоблин, словно предвидя их траекторию, качнулся в воздухе, и одна из стрел прошла мимо, даже не задев его. Остальные же даже не долетели. После чего он ответил — две стрелы, маленькие, почти игрушечные, сорвались с тетивы почти одновременно, и оба орка-лучника рухнули, исходя белёсой пеной. Ещё один залп по Избранному Гор — и снова мимо. Гоблин двигался в воздухе с неестественной, пугающей лёгкостью, и его крылья из тумана оставляли за собой спиральные следы, сбивавшие прицел.

Он не разбирал целей — орки, люди, — но в хаосе боя его атаки в основном ложились на воинов Каргана, потому что их было больше, и они были ближе. Одна стрела вонзилась в грудь орка, замахнувшегося на Хельма, и друид, не успевший среагировать, бросил на гоблина быстрый, непонимающий взгляд. На мгновение Хельм встретился с зелёными глазами, но в них он увидел далеко не союзника. Гоблин лишь уравнивал шансы, чтобы обе стороны измотали друг друга как можно сильнее. А затем избранному Гор осталось бы лишь добить победителя.

Но вождь орков не собирался сдаваться так просто.

Карган отбросил Огонька ударом такой силы, что тот пролетел несколько шагов и рухнул на землю. Воин прочертил глубокую рытвину в грязи лагеря и замер, оглушённый. Разрушитель поднял руку к небу, и над лагерем снова начало разгораться багровое зарево. Не такое, как над холмами — меньше, локальнее, — но всё равно смертоносное. Воздух накалился, запахло озоном и горелой землёй, и тучи над лагерем начали закручиваться в воронку, в центре которой пульсировал зловещий багровый свет.

— Сгори! — проревел Карган.

Небеса вспыхнули. Столб пламени — узкий, сфокусированный, похожий на копьё, брошенное с небес, — обрушился на гоблина. Тот попытался увернуться, но было поздно. Пламя накрыло его целиком, и он закричал — пронзительно, нечеловечески, — и рухнул вниз, объятый огнём. Его крылья из тумана растаяли, как утренняя дымка под лучами солнца, и тело, превратившееся в пылающий факел, ударилось о землю и замерло, оставляя после себя лишь груду обугленных костей и запах горелой плоти.

Амберто отвлёкся, вглядываясь в то место, куда рухнул Избранный Гор. Всего на мгновение — но этого мгновения хватило. Орк, которого он не заметил, обрушил на него молот. Амберто вскинул руку, создавая магический Щит — бледно-голубая плёнка вспыхнула перед ним, полупрозрачная, мерцающая, — но удар был слишком силён. Молот, усиленный весом орка и его яростью, пробил Щит, как брошенный камень пробивает стекло. Осколки магии брызнули во все стороны, осыпав Амберто искрами.

И пришла боль. Ослепительная, всепоглощающая боль — не только от удара, но и от того, что дар снова подвёл его в самый нужный момент, — а за ней пришла тьма. Она накрыла его, как волна, тёплая и безразличная, и последним, что он увидел, было багровое небо над головой, закручивающееся в спираль, и силуэт Каргана, возвышающийся над полем боя, словно статуя древнего бога войны.

А потом — ничего.

***

Бой почти стих. Основная масса орков, что была в лагере, уже лежала на вытоптанной земле — кто с отравленной стрелой в груди, кто сожжённый дотла, кто задушенный корнями. Осталось лишь несколько самых умелых и отчаянных — и они рассредоточились, разбив схватку на отдельные поединки.

Дым от горевших кострищ стлался над самой землёй, смешиваясь с запахом крови и палёной плоти. Где-то в стороне опрокинутый шатёр чадил едким, чёрным дымом, и в этом дыму, как призраки, двигались фигуры — быстрые, смазанные, смертельно опасные.

В этой тишине, нарушаемой лишь хрипами раненых и треском догорающих углей, три схватки продолжались одновременно. И каждая шла по своим правилам.

***

Лора сошлась со своим противником в стороне от основного побоища, у опрокинутого шатра, и их бой был тихим, быстрым и смертоносным. Орк — коренастый, с ритуальными шрамами на предплечьях и длинными, заплетёнными в косицы волосами — держал в каждой руке по ятагану. Его клинки, изогнутые и хищные, мелькали в воздухе, как крылья рассерженного шершня, и каждый их свист предвещал смерть.

Лора не пыталась блокировать. Она уходила, уклонялась, пропускала удары в волоске от своего тела, и её собственные кинжалы лишь изредка вспыхивали в ответ, оставляя на теле орка неглубокие, но обильно кровоточащие порезы. Она не спешила. Она ждала.

Орк наседал. Его атаки становились всё быстрее, всё яростнее, но вместе с яростью приходила и усталость. Кровь текла по его рукам, капала с пальцев на землю, и с каждой потерянной каплей его движения становились чуть медленнее, чуть тяжелее. Лора видела это. Она знала: ещё немного — и он допустит ошибку. А она не допустит ни одной.

***

Друид сражался против того самого орка, что оглушил Амберто, — массивного, с бычьей шеей и руками, способными переломить хребет одним ударом. Его оружием был огромный боевой молот с окованным железом навершием. Каждый удар этого молота сотрясал землю, оставляя в ней глубокие воронки, и Хельм понимал: блокировать такое — самоубийство. Поэтому он не блокировал.

Он держал дистанцию, больше защищаясь, чем атакуя, стараясь сковать противника боем, опутывая корнями, которые тот постоянно рвал, и подловить во время размашистого удара, после которого орк немного проваливался вперёд.

Друид уходил от самых страшных ударов туманным шагом — исчезал в клубах серого, пахнущего прелыми листьями тумана и возникал за спиной орка, нанося быстрый удар огненным мечом. Но противник был опытен. Он предугадывал эти атаки, разворачивался, встречал друида взмахом молота, и Хельму приходилось снова разрывать дитсанцию, не завершив начатого. Это был изнурительный танец, в котором ошибка любого из них стала бы фатальной.

***

А вот между воином Двуликого и вождём шла война. Настоящая. Без уловок и хитростей.

Карган больше не сражался — он крушил. Его топор, огромный и чёрный, обрушивался на Огонька снова и снова, и воин, понимая, что не может парировать такую мощь, лишь отводил удары в сторону. Светлый меч пел в его руке, оставляя в воздухе сияющие дуги. Чёрный клинок вгрызался в багровое пламя, окутывавшее орка, и в местах их столкновения вспыхивали маленькие солнца, чтобы тут же погаснуть.

Но магия Слов не была вечной. Чёрный клинок, впитавший слишком много чужого огня, начал крошиться. Сначала с него сорвалась одна искра, потом другая, а затем лезвие пошло сеткой тонких, светящихся трещин. Огонёк, заметив это, перехватил инициативу и нанёс серию быстрых, отчаянных ударов, пытаясь закончить бой до того, как его оружие окончательно выйдет из строя. Светлый меч вспыхнул ярче, выжигая воздух и тесня Каргана.

Но этого оказалось недостаточно. Вождь, отразив, вскинул голову, и его тело снова окуталось пламенем — на этот раз ещё более жарким, ещё более неистовым. Издав яростный клич, Карган обрушил удар сверху вниз на воина, словно пытаясь расколоть его как полено. Огонёк подставил исходящий светом меч, не успевая уклониться, но тот рассыпался искрами, приняв на себя удар и породив волну сияющего света. Лезвие топора вонзилось в плечо воина, пробив доспех и повергая его в грязь. Подслеповато моргая от ослепивший его вспышки, Карган занёс страшное оружие для добивающего удара.

И тогда в бой вмешался Хельм.

Увидев, что Огонёк упал, он пропустил очередной взмах молота над самой головой, выбросил руку вперёд, и из земли вокруг вождя вырвались корни. Толстые, узловатые, они оплели ноги Разрушителя, рванулись к его рукам. Но пламя, окутывавшее орка, было слишком сильным. Корни вспыхнули, задымились, начали рассыпаться пеплом, не в силах удержать такую мощь.

Но они дали Огоньку передышку. Всего несколько секунд. И Хельм, не дожидаясь, пока корни исчезнут окончательно, исчез сам — и возник прямо перед Карганом. Его огненный меч рассёк воздух, целясь вождю в горло.

Карган отбил удар рукоятью топора, окутанного пламенем. Хельм, понимая, что не выдержит прямого столкновения, снова ушёл туманным шагом, уводя Разрушителя за собой, отвлекая на себя, давая Огоньку шанс придти в себя.

А Огонёк этот шанс использовал.

На поле боя был ещё один противник. Орк с молотом, лишившийся своей цели, растерянно озирался по сторонам, ища, на ком бы выместить ярость. И Огонёк дал ему эту цель. Он с рёвом бросился на нового противника, сбивая его с ног в грязь. Стальные руки обхватили здоровяка и начали сжимать в попытке сломать хребет, а живая рука потянулась к горлу.

***

Лора увидела момент, которого ждала. Орк с ятаганами выдохся. Его дыхание стало хриплым, грудная клетка вздымалась с трудом, а порезы на руках и торсе кровоточили так сильно, что он уже едва держал клинки. Она шагнула вперёд, чтобы закончить бой, но в этот миг он, собрав последние силы, бросился на неё в отчаянном, самоубийственном рывке. Его клинки сверкнули — один отсёк её правую руку по локоть, второй рассёк левое предплечье. Кинжалы выпали из её онемевших пальцев. А затем, вложив в удар всю свою ярость, всю свою боль, всё, что у него осталось, он обрушил меч на её шею.

Голова Лоры отделилась от плеч и покатилась по земле — одновременно с тем, как её противник, истративший в этом ударе остаток жизни, рухнул замертво. Тело эйнхерии, потерявшее опору, рухнуло на колени, а потом завалилось на бок. Но даже сейчас, в этот последний миг, на лице Лоры не было ни страха, ни боли. Только холодное, спокойное знание. Она ещё вернётся. Она всегда возвращается.

***

Хельм не видел гибели Лоры. Он был занят другим.

Карган наступал. Его топор, огромный и чёрный, рассекал воздух снова и снова, и каждый удар заставлял друида отступать, уклоняться, уходить в сторону. Хельм не пытался атаковать — он понимал, что против такой мощи его огненный меч почти бесполезен. Вместо этого он тянул время. Корни, которые он то и дело вырывал из земли, хватали Каргана за ноги, заставляя спотыкаться, замедляя его. Друид двигался, постоянно меняя направление, не давая орку прицелиться как следует. И лишь однажды, когда топор просвистел в волоске от его головы, он исчез в клубах тумана и возник на другом краю поляны, тяжело дыша.

Карган, разъярённый этой игрой в догонялки, уже готов был снова броситься на друида, но тут его взгляд упал на другую схватку.

Огонёк и орк-телохранитель катались по земле, в грязи, смешанной с кровью и золой. Стальные руки воина вцепились в противника, не позволяя орку использовать молот, но и орк не уступал — его бычья шея вздулась от напряжения, мышцы бугрились под кожей. Они рычали друг на друга, как два зверя, и ни один не мог взять верх.

Карган увидел это — и принял решение. Вместо того чтобы снова бежать за ускользающим друидом, он бросился к катающимся по земле бойцам. Его топор взметнулся вверх, целясь в спину Огонька.

Но в последний момент орк, пытаясь сбросить с себя противника, резко перекатился — и удар, предназначенный врагу, обрушился на его собственный череп.

Топор Разрушителя рассёк воздух и врубился в тело орка с такой силой, что тот даже не вскрикнул. Кровь хлынула на утоптанную землю, и последний оставшийся в живых воин Каргана окончательно рухнул, с разваленной надвое головой, придавив собой Огонька. Воин попытался подняться, оттолкнув от себя труп. Но земля под ним была скользкой от крови, тяжелый доспех мешал, а руки соскальзывали, не находя опоры.

— Ты убил своего! — крикнул Хельм, и его голос, сорванный и хриплый, разнёсся над полем боя. — Ты убил своего же воина!

Карган на мгновение замер. Его глаза, чёрные как угли, метнулись к телу, лежавшему у его ног, и что-то в них дрогнуло. Но это не было раскаянием. Это была ярость.

— Это ваша вина! — взревел он. Удар ноги — тяжёлый, как таран, — обрушился на висок воина. Огонёк даже не вскрикнул. Его тело обмякло, и он рухнул лицом в грязь.

Хельм замер. Он смотрел на Огонька — на своего соратника, на того, кто пытался убить его при первой встрече, на того, кто не раз спасал ему жизнь, — и не мог поверить. Огонёк лежал неподвижно, и его стальные руки больше не двигались.

А потом Карган повернулся к нему.

И Хельм понял: он остался один. Один на один с Разрушителем, как и было предсказано. Но не так, как он думал. Не так, как должно было быть. Амберто лежал без сознания. Лора была обезглавлена. Огонёк пал. И теперь только он, друид, стоял между этим существом и всем, что ещё можно было спасти.

Он поднял свой огненный меч, и его глаза, зимние, как у брата, встретились с чёрными, как уголь, глазами Каргана.

Они были одни. В этом проклятом лагере, среди трупов и дыма. Как в пророчестве. Только финал этой истории ещё не был написан.

Глава 16

Хельм отступал.

Он не пытался победить — он пытался выжить. Его меч, вернее, то, что от него осталось, — обломанный у самой гарды клинок, — снова вспыхнул зелёным пламенем, когда друид влил в него остатки магии. Призрачное лезвие, сотканное из изумрудного огня, выросло из обломка, шипя и потрескивая, и этого было достаточно, чтобы парировать удары, но не для атаки. Каждый раз, когда топор Каргана по касательной задевал это эфемерное лезвие, друид чувствовал, что даже так отдача волной проходит через всё тело, от запястья до позвоночника, и понимал: один прямой удар — и он сломается вместе со своим мечом. Поэтому он не принимал удары. Он уходил.

Он не знал, что с Амберто. Брат лежал где-то там, за шатрами, без сознания — или мёртвый, — и у Хельма не было времени проверить. Карган наступал, и каждый взмах его топора заставлял друида отступать, уклоняться, уходить в сторону. Земля под ногами Разрушителя разжижалась, превращаясь в вязкую грязь, которая засасывала его по щиколотку, а потом и по колено. Корни, которые Хельм то и дело вырывал из земли, хватали орка за ноги, заставляя спотыкаться, замедляя его, и он рычал от ярости, разрывая их, но на месте старых тут же вырастали новые. Это был бой не на силу, а на терпение, и друид знал, что проигрывает.

Он готовил ловушку. Там, где земля была особенно рыхлой после недавнего дождя, Хельм заранее разрыхлил её корнями, пропитал влагой, превратив в глубокую грязевую яму. Он заманивал Каргана туда шаг за шагом, отступая, уклоняясь, не давая орку понять, что его ведут. И когда Разрушитель, разъярённый и ослеплённый, шагнул в эту яму и провалился по пояс, Хельм выбросил руку вперёд.

Корни рванулись из земли, оплетая Каргана. Они были другими — не теми сухими, ломкими жгутами, что он использовал раньше, а толстыми, узловатыми, напитанными влагой глубоких слоёв почвы. Они обвивали его плечи, грудь, руки, сжимаясь всё туже, пригибая его к земле, и вода, сочившаяся из них, шипела, соприкасаясь с багровым пламенем, но не давала корням загореться сразу. Орк взревел, и его тело снова вспыхнуло, но корни держали — дымились, обугливались, но держали.

Хельм не стал ждать. Он вскинул руку, и в его ладони возник Звёздный лук — сотканный из голубоватого света, искрящийся, поющий тонким, почти неслышным звоном. Первая стрела сорвалась с тетивы и ударила Каргана в грудь. Вторая — в плечо. Третья — в бедро. Друид стрелял, не останавливаясь, вкладывая в каждый выстрел всю свою надежду, всё своё отчаяние, всю свою веру в то, что этого окажется достаточно.

Но этого было недостаточно.

Карган взревел — и пламя, вырвавшееся из его тела, было уже не багровым, а ослепительно-белым. Таким ярким, что Хельм на мгновение ослеп и отшатнулся, прикрывая глаза рукой. Корни вспыхнули и рассыпались пеплом в одно мгновение. Грязевая яма, ещё секунду назад державшая его, начала высыхать, твердеть, покрываться трещинами, и вода, которую друид так старательно копил в почве, испарилась облаком пара. А потом Разрушитель просто вырвался из неё, разбросав комья спекшейся земли, и бросился на Хельма.

Друид попытался уйти туманным шагом, но не успел. Удар топора пришёлся плашмя — Карган не пытался убить его, он просто отшвырнул его в сторону, как надоедливое насекомое. Хельм пролетел несколько шагов и рухнул в грязь, и обломок его меча, выпав из ослабевших пальцев, зашипел и погас в мокрой земле, оставив лишь чадящий кусок металла.

Он попытался подняться, но тело не слушалось. Перед глазами плыло. Во рту стоял вкус крови. Рёбра отозвались острой болью при попытке вдохнуть — кажется, одно было сломано. А Карган уже стоял над ним, занося топор для последнего удара. Его лицо, покрытое старыми ожогами, было искажено яростью, но в чёрных глазах не было ни торжества, ни злобы — только усталость. Усталость разумного, который слишком долго убивал и уже забыл, ради чего начал.

Хельм смотрел на занесённый топор и думал о том, что это конец. Не такой, как он ожидал. Не в лесу, среди деревьев, под пение птиц. А здесь, в грязи, среди трупов, под серым небом, пропахшим гарью. Он попытался найти в себе страх — и не нашёл. Только сожаление. Сожаление о том, что он так и не сказал брату, как сильно его любит. Сожаление о том, что они так мало времени провели вместе после всего, что пережили.

И в этот момент что-то изменилось.

Орк замер. Его топор, уже начавший опускаться, дрогнул в воздухе и остановился. А потом Карган, Разрушитель, вождь, существо невообразимой мощи, просто рухнул лицом вперёд, даже не вскрикнув. Земля содрогнулась от удара его тела, и наступила тишина. Такая глубокая, что Хельм услышал, как где-то вдалеке, за холмами, запела одинокая птица.

Друид смотрел на мёртвого орка, не в силах поверить. Он перевёл взгляд на один из шатров, стоявших в центре лагеря, и увидел в проёме откинутого полога Амберто. Бледного, израненного, едва держащегося на ногах.

— Ты жив, — прошептал Хельм.

Чародей лишь кивнул.

Они смотрели друг на друга — два брата, прошедших через ад, — и в этот момент слова были не нужны.

***

За несколько минут до этого

Амберто пришёл в себя от боли. Голова раскалывалась — тупая, пульсирующая боль расходилась от затылка к вискам, и каждый удар сердца отдавался в черепе, как молот по наковальне. Во рту стоял металлический привкус крови, густая слюна мешала дышать. Он попытался сглотнуть, и горло отозвалось резью. Каждый вдох простреливал болью в рёбрах — кажется, треснуло, а может, и сломано. Перед глазами плыли тёмные круги, и небо над ним — серое, затянутое дымом — то расплывалось, то снова собиралось в фокус. Где-то в стороне слышались звуки боя — лязг металла, крики, глухие удары. Но все они доносились словно через толстый слой ваты, приглушённые и неразборчивые.

Он попытался подняться, и его тут же скрутило приступом тошноты. Желудок, пустой и сжавшийся в комок, вытолкнул в горло горькую желчь. Мир поплыл перед глазами, и чародей снова рухнул на землю, хватая ртом воздух. Сознание то ускользало, то возвращалось, и в один из таких моментов он услышал — или ему показалось, что услышал, — голос Хельма. Брат кричал что-то, но слов было не разобрать.

Амберто заставил себя открыть глаза. Перед ним, в стороне от шатров, Хельм сражался с Карганом. И проигрывал.

Друид уходил от ударов, но с каждым разом всё медленнее. Огромный топор орка мелькал в воздухе, и Хельм чудом уворачивался, отступая, падая и снова вставая. Амберто видел, как брат заставляет Каргана проваливаться в грязь по щиколотку, как оплетает его корнями в попытке сковать — и как всё это оказывается бесполезным. Орк каждый раз вырывается из ловушки, объятый ослепительным пламенем, неостановимый. И неуязвимый.

И тогда чародей понял: если так всё продолжится — брат умрёт.

«Нет, — мелькнула мысль. — Нет, нет, нет...»

Он попытался встать, но ноги не держали. Правая рука, на которую он опёрся, подломилась, и он снова рухнул лицом в грязь. Тогда он пополз.

Каждое движение отдавалось болью. Пальцы скребли по мокрой земле, цеплялись за траву, за корни, за камни. Он полз, не отрывая взгляда от Каргана, и внутри него росло отчаяние. Он не успевал. Слишком далеко. Слишком медленно. Слишком мало сил.

И тогда Амберто остановился. Закрыл глаза. И заставил себя думать.

Это было почти невозможно. Боль пульсировала в висках, мешая сосредоточиться, перед глазами плыли круги, и каждая мысль давалась с таким трудом, словно он продирался сквозь вязкую патоку. Но он заставил себя. Магическое зрение — то, чему его учили ещё в Академии, но что он почти никогда не использовал. Сейчас всё зависело от него.

Он сосредоточился и расфокусировал взгляд — и мир изменился.

В магическом зрении всё выглядело иначе. Тела людей и орков были тёмными силуэтами, почти лишёнными свечения — лишь слабые, едва заметные огоньки жизни теплились в их груди. Но Карган сиял. Его фигура была окутана багровым пламенем, которое пульсировало в такт сердцебиению, и от этого пламени отходил тонкий, едва заметный жгут — нить магии, похожая на пуповину. Она тянулась через лагерь, извиваясь, как змея, и исчезала в одном из шатров.

Амберто открыл глаза. Он знал, что делать.

Двигаясь ползком, прижимаясь к земле, он добрался до шатра с задней стороны. Руки дрожали, когда он потянулся за кинжалом — и вспомнил, что оставил оба клинка Мираж. Как память о доме. Тогда он зажёг розовый огонёк на кончике пальца — не больше пламени свечи —, коснулся им плотную ткани шатра и медленно повёл вниз. Кожа расползалась с тихим треском, и из образовавшейся щели пахнуло теплом, травами и чем-то сладковатым — запахом болезни, запахом гниющей заживо плоти.

Амберто протиснулся внутрь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Внутри было темно и душно. Толстые ковры, устилавшие землю, заглушали шаги. Где-то в углу чадила масляная лампа, и её слабый, дрожащий свет выхватывал из темноты груды шкур, опрокинутые чаши с остатками травяных отваров и фигуру, полулежавшую на ворохе подушек.

Таграк.

Орк был страшен. Его ноги, обёрнутые в пропитанные мазями тряпки, лежали неподвижно, иссохшие и бесполезные — кожа да кости, обтянутые пергаментной, шелушащейся кожей. Руки, когда-то мощные, способные переломить хребет одним движением, теперь были тонкими, как ветки, и покрыты сеткой тёмных, вздувшихся вен, пульсировавших в такт сердцебиению. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные круги — такие, какие бывают у людей, которые не спали неделями и уже забыли, что такое покой. Капилляры на белках полопались, и глаза казались налитыми кровью. Тонкая струйка крови, уже запёкшаяся, тянулась из носа к подбородку и капала на грудь, оставляя на коже тёмные дорожки. Он дышал тяжело, с присвистом, и каждый вдох давался ему с трудом — грудная клетка вздымалась и опадала, и в груди что-то влажно хлюпало.

Но когда он увидел Амберто, его губы растянулись в улыбке. Не в оскале. Не в усмешке. В тёплой, почти облегчённой улыбке, какой встречают доброго знакомого, которого давно не видели.

— Ты пришёл, — произнёс Таграк. Его голос был тихим, надтреснутым, но в нём не было ни страха, ни злобы. — Я знал, что ты придёшь.

Амберто хотел что-то сказать, но Таграк покачал головой. Движение вышло слабым, едва заметным.

— Тише. Брат... он скоро закончит. Твой родич хорошо сражается, но против Каргана ему не выстоять. Ты, возможно, хочешь ему помочь? Но... — он с трудом перевёл дыхание, и в груди у него снова что-то влажно хлюпнуло, — не успеешь.

Что-то в его голосе заставило Амберто замереть. Не угроза. Скорее, констатация факта. И в то же время — предложение.

— Откинь полог, — попросил Таграк. — У меня нет сил. Я хочу увидеть.

Амберто, не до конца понимая, что делает, отдёрнул полог шатра. Внутрь ворвался холодный воздух, пропахший гарью и кровью, и свет догорающих костров осветил поляну перед шатром. Чародей увидел Хельма, лежащего в грязи. Увидел Каргана, заносящего топор для последнего удара.

— Нет! — выдохнул он и рванулся вперёд, но Таграк остановил его. Не рукой — у него не было сил даже на это. Просто словом.

— Хватит, — произнёс орк.

Это было всего лишь слово. Не заклинание. Не ритуал. Просто слово, произнесённое тихим, усталым голосом. Но в тот же миг Карган, уже начавший опускать топор, замер. Его тело выгнулось, словно от удара молнии, топор выпал из разжавшихся пальцев и глухо ударился о землю, а сам он рухнул лицом вперёд, даже не вскрикнув. Грохот от падения его тела прокатился по лагерю и стих.

Амберто посмотрел на Таграка — и в магическом зрении, которое ещё не до конца погасло, увидел, как жгут магии, соединявший братьев, истончается и исчезает. Как гаснет багровое пламя, окутывавшее Каргана. Как последние искры связи между ними рассыпаются в воздухе и тают.

— Ты... — начал он.

— Я, — ответил Таграк. — Мы были одним целым. Я стал проводником той силы, что отнял у духов Степи. Я поддерживал его все эти месяцы. Но больше не могу. И не хочу.

Амберто молчал. Он смотрел на орка, который только что убил собственного брата, и не видел в его глазах ни торжества, ни ужаса. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, какая бывает у человека, который слишком долго нёс непосильную ношу и наконец-то сбросил её.

— Садись, — произнёс Таграк. — Разговор будет долгим. А у меня осталось не так много времени.

Амберто опустился на ворох шкур рядом с умирающим орком. Таграк смотрел в потолок шатра, и его глаза, тусклые, почти погасшие, казались окнами в пустоту.

— Мироздание не просто так устроено, — произнёс он. Голос звучал тихо, почти шелестом, и каждое слово давалось ему с трудом. — Мёртвых нельзя возвращать. Не потому что это трудно. А потому что смерть что-то меняет. Что-то важное. Тот, кто возвращается, — он уже не тот, кто ушёл.

Амберто слушал, и холодок пробегал по его спине. Он вспомнил Хельма. Вспомнил, каким брат стал после воскрешения — тише, жёстче, словно часть его души осталась там, за гранью. Вспомнил, как сам умирал в Бездне, и дар возвращал его обратно. Вспомнил, как после этого изменились его сны — они стали темнее, тяжелее, и в них всё чаще появлялись лица тех, кого он убил.

— Ты знаешь, о чём я, — продолжил Таграк. — Твой брат, да? Душа вернувшегося меняется. Словно кто-то взял знакомую мелодию и сыграл её в другой тональности. Вроде бы та же песня — но звучит иначе.

— Да, — тихо ответил Амберто. — Я знаю.

Таграк прикрыл глаза. Его дыхание стало ещё более тяжёлым, и в груди у него что-то клокотало при каждом вдохе.

— Мы не хотели всего этого, — произнёс он. — Когда-то давно... мы хотели лишь сместить шаманов. Открыть оркам глаза. Что-то поменять. Мы видели, как они обманывают наш народ — подставные жеребьёвки на Играх, договоры с эльфами за спиной вождей, ложь, которой они кормили нас поколениями. Мы хотели правды. Хотели, чтобы орки снова стали теми, кем были когда-то — свободными воинами, а не пешками в чужой игре, которыми жертвуют ради удобного размена.

Он замолчал, собираясь с силами. Амберто не торопил его.

— Но брат решил, что нужно идти до конца. Что корень всех бед — заговор сильных мира сего. Владык эльфов, шаманов, верхушки Империи. Что недостаточно просто открыть глаза — нужно выжечь саму скверну. — Он усмехнулся — горько, едва заметно. — Возможно, он был прав. Я не знаю. Но я... я просто хотел быть рядом с братом. Я слишком поздно понял, что его месть изменила его. Смерть Гарраша стала первой ласточкой. Достойный орк, отстаивающий свои идеалы, пал — и его смерть определила, какие воины пойдут за Карганом. Не реформаторы. Мстители. Те, кто жаждал крови, а не правды.

Таграк тяжело вздохнул, и этот вздох перешёл в долгий, мучительный кашель. Когда он откашлялся, на его губах выступила кровь — яркая, алая, совсем не похожая на ту тёмную, что запеклась под носом.

— Карган хотел успеть, понимая, что времени мало. Он исчерпывал себя и наш общий дар до дна, убивая снова и снова — и себя, и меня. Каждый выброс силы, каждый огненный дождь, каждая битва — всё это забирало у нас обоих. А я не мог ему возразить. Не мог сказать: «Остановись, брат, ты убиваешь нас». Потому что он делал это ради нашего народа. Ради будущего, которого у нас, возможно, никогда не будет.

Он замолчал. Тишина в шатре была почти осязаемой, нарушаемой лишь его тяжёлым дыханием да далёкими, приглушёнными звуками снаружи.

— Мне осталось жить часы, — произнёс он наконец. — Может быть, до рассвета. Может быть, меньше. Брат потратил слишком много сил в бою с вами.

Амберто смотрел на него, и внутри него что-то переворачивалось. Он пришёл сюда, чтобы убить врага. А вместо этого сидел рядом с умирающим орком и слушал его исповедь.

— Ты поэтому спас Хельма? — спросил он. — Потому что понял, что зашёл слишком далеко?

Таграк открыл глаза и посмотрел на него. А потом усмехнулся — на этот раз по-настоящему, с оттенком того самого расчётливого ума, о котором он только что говорил.

— Нет, — ответил он. — Я не святой. Возлюби врага своего — пусть про это рассказывают святоши, молящиеся солнцу. Я спас твоего брата, потому что собирал слухи о тебе. Я знаю, кто ты, Амберто де Соммерсет. Я знаю, что ты держишь слово. Я знаю, что ты сражался на Арене и заслужил уважение Гарраша.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и закончил:

— Я мог бы позволить моему брату добить твоего. Затем ты убил бы меня, и Карган в любом случае умер. Но теперь... теперь ты мне должен.

Амберто замер. Он смотрел на Таграка, и в его голове медленно складывалась картина. Орк не был альтруистом. Он был стратегом. Даже умирая, даже лёжа беспомощным в этом шатре, он думал на несколько шагов вперёд. Он использовал свой последний шанс — не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы связать Амберто обязательством, которое тот не сможет нарушить.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Я не знаю, — ответил Таграк. Его губы снова тронула улыбка. — Ты что-нибудь придумаешь.

И в этот момент Амберто понял: это и есть самая страшная плата. Неопределённая. Размытая. Такая, которую он никогда не сможет точно выплатить. Если бы Таграк попросил что-то конкретное — убить Императора, освободить пленных орков, передать послание, — Амберто мог бы это сделать и быть свободным. Но эта просьба — «ты что-нибудь придумаешь» — была бесконечной. Она не имела срока давности. Она не имела критериев выполнения. Он будет думать об этом долге годами, гадая, сделал ли он достаточно, исполнил ли он обещание. Таграк связал его не клятвой — ожиданием.

— Ты... — начал Амберто, и в его голосе зазвенела злость. Злость на этого орка, который даже на пороге смерти сумел обыграть его. Злость на себя — за то, что не может отказаться от долга, потому что Таграк прав: он бы согласился на что угодно, чтобы спасти брата. И злость на саму ситуацию — на то, что враг оказался не чудовищем, а уставшим, сломленным существом, которое заслуживало не ненависти, а жалости.

— Да, — спокойно ответил Таграк. — Я. Теперь ты в долгу передо мной. И я верю, что ты его выплатишь.

Амберто закрыл глаза. Он был зол — и в то же время не мог не уважать этого орка.

— У меня есть ещё одна просьба, — произнёс Таграк. — Последняя. Окажи мне честь, Разрушитель. Пасть от руки собрата — это лучше, чем угасать от неизлечимой болезни, как беспомощный калека. Я хочу уйти воином. Не обузой.

Амберто поднял на него глаза. Таграк смотрел на него — прямо, спокойно, без страха. Он уже принял свою смерть. Он просто хотел, чтобы она была достойной.

Чародей поднял руку. Розовый свет вспыхнул на кончиках пальцев — слабый, дрожащий, последние крохи дара. Каждое движение отдавалось болью — острой, режущей, от ладони до основания черепа, — но он заставил себя. Он коснулся головы Таграка — легко, почти нежно. Вспышка. Тишина.

Голова орка рассыпалась серым пеплом, который медленно осел на шкуры, на ковры, на неподвижные плечи. Тело, лишённое головы, ещё мгновение держалось, а потом завалилось на бок.

Амберто опустил руку. Дар внутри него почти погас, и боль снова накатила — тупая, пульсирующая. Но он не обращал на неё внимания. Он смотрел на то, что осталось от Таграка, и думал о том, что орк сказал напоследок.

«Ты что-нибудь придумаешь».

Он обязательно придумает. Но не сейчас. Сейчас ему нужно было найти брата.

Чародей поднялся, превозмогая боль, и откинул полог шатра. Холодный воздух ударил в лицо, принося с собой запах гари, крови и мокрой земли. Перед ним, на поляне, усеянной трупами, стоял Хельм — израненный, грязный, но живой.

***

Друид оторвал взгляд от мёртвого Каргана, отшатнулся от него, словно боясь, что Разрушитель может снова подняться, и, пошатываясь, побрёл туда, где в грязи лежал Огонёк. Воин не шевелился, его доспех был покрыт коркой засохшей крови и грязи, но когда друид опустился рядом с ним на колени, он услышал слабое, неровное дыхание.

— Живой, — выдохнул Хельм.

Он положил ладони на виски Огонька и прикрыл глаза. Зелёное свечение — мягкое, успокаивающее, цвета первой весенней листвы — заструилось из его пальцев, окутывая голову воина. Это была не та мощная исцеляющая магия, которую он использовал в Степи, у Круга силы, или в Долине Петуха, а лишь её бледная тень — поверхностное затягивание ран, снятие отёка, остановка внутреннего кровотечения. На большее у него просто не осталось сил. Но этого хватило, чтобы Огонёк застонал и открыл глаза.

— Молчи, — сказал Хельм, прежде чем воин успел что-то произнести. — Лежи. Я ещё не закончил.

Огонёк моргнул — медленно, словно пробуждаясь от долгого сна, — и послушно закрыл глаза. Его стальные пальцы, пытающиеся нащупать рукоять рассыпавшегося в пыль меча, медленно разжались.

Амберто тем временем шёл через лагерь. Он двигался медленно, прихрамывая, и каждый шаг отдавался болью в рёбрах, но он не останавливался. Он искал Лору. Он помнил, где видел её в последний раз — у опрокинутого шатра, где она сражалась с орком-мечником, — и теперь шёл туда, надеясь на чудо. Хотя какое чудо могло быть здесь, среди трупов и пепла?

Он нашёл её у шатра. Тело эйнхерии лежало на боку, поджав ноги, словно она просто уснула. Руки — вернее, то, что от них осталось, — валялись поодаль. Одна, отсечённая по локоть, всё ещё сжимала кинжал. Вторая, с рассёченным предплечьем, лежала ладонью вверх, и пальцы её скрючились, как когти. Голова Лоры закатилась под край опрокинутого шатра и лежала там, уткнувшись лицом в ткань. Её глаза были закрыты, и на бледном лице застыло всё то же выражение холодного, бесстрастного покоя.

Амберто опустился на колени. Его мутило, перед глазами плыли круги, но он заставил себя действовать. Он подобрал правую руку — ту, что сжимала кинжал, — и аккуратно разжал мёртвые пальцы. Кинжал он оставил себе. Отрубленную руку положил на грудь Лоры. Потом подобрал левую, с рассёченным предплечьем, и приложил её туда, где ей полагалось быть — чуть ниже плеча. Затем, превозмогая тошноту, взял голову эйнхерии и приставил к шее. Плоть не срасталась. Кровь не текла. Лора была мертва — той окончательной, страшной смертью, которая приходит к нежити, когда разрушено не просто физическое тело, а удерживающая в нём душу магия. Но Амберто знал: Элория де Соммерсет вернётся. Она уже возвращалась. Нужно было лишь время. И, возможно, помощь — та, которой он сейчас не мог ей оказать.

Он снял с себя плащ, расстелил его на земле и, стараясь не думать о том, что делает, переложил на него тело Лоры, её руки и голову. Потом связал концы плаща узлом и с трудом поднялся со свёртком за плечами.

Когда он вернулся к остальным, Огонёк уже сидел, опираясь на здоровую руку, и мрачно разглядывал поле боя. Его взгляд остановился на свёртке, который нёс Амберто.

— Лора? — спросил он.

— Лора, — подтвердил Амберто.

Огонёк кивнул и больше не задавал вопросов. Он понимал: эйнхерия не умирает навсегда. Но он так же понимал, что сейчас, в этом лагере, у них нет ни времени, ни сил, чтобы помочь ей возродиться.

— Нужно уходить, — произнёс он, поднимаясь на ноги. Хельм попытался поддержать его, но воин отстранился — он ещё мог стоять сам. — Орки рассредоточились по долине, но когда они поймут, что их вождь мёртв... Когда какой-нибудь шаман почует неладное и захочет занять его место... Они вернутся. У нас нет сил ещё на один бой.

Амберто кивнул. Он и сам понимал это. Они двинулись к выходу из лагеря — туда, где всё ещё стояли ряды кольев с головами погибших. Ветер трепал седые волосы Николаса де Соммерсета, и Амберто на мгновение остановился, глядя на отца.

Хельм заметил это.

— Заберём его сейчас? — спросил он, кивая в сторону кола.

Амберто перевёл взгляд на брата, потом снова на голову отца. Его лицо, покрытое шрамами и запёкшейся кровью, было непроницаемым. Потом он поднял руки, в которых держал плащ с останками Лоры, и произнёс:

— У меня руки заняты.

Хельм моргнул. На мгновение ему показалось, что он ослышался. Но Амберто уже пошёл дальше, к выходу из лагеря, и его спина была прямой, а шаг — тяжёлым.

Друид остался стоять. Он смотрел на голову отца, и внутри него боролись противоречивые чувства — те, которым он не мог дать названия, и те, которые он слишком хорошо знал. Он подошёл к колу. Дерево было грубым, шершавым, и кровь Николаса уже запеклась на нём тёмной коркой. Хельм взялся за древко обеими руками, рванул вверх — и кол поддался, выйдя из земли с влажным чавкающим звуком. Голова качнулась, волосы рассыпались, и Хельм, стараясь не смотреть в мёртвые, открытые глаза отца, потянулся к ней.

Она была холодной. Очень холодной — такой, какой бывает только смерть. Кожа, ещё недавно хранившая тепло жизни, теперь казалась восковой, чуждой, ненастоящей. Хельм взял голову отца в руки — осторожно, словно боялся причинить боль тому, кто уже не мог её чувствовать, — и, высвободив из спутанных волос застрявшие щепки, прижал к груди.

И тогда на него нахлынуло.

Он думал, что шок притупит чувства. Так было всегда — в бою, после смерти Аэуэ, после воскрешения. Но сейчас шок прошёл, оставив после себя лишь пустоту. Хельм смотрел на лицо отца — на его седые волосы, на застывшие черты, на закрытые глаза, — и пытался понять, что он чувствует. Любил ли он его когда-то? Да. Конечно, да. В детстве отец был для него всем — защитником, наставником, примером для подражания. Он учил его держать меч, читать и писать, отличать ядовитые травы от целебных и оказывать первую помощь. Он рассказывал ему легенды о первых поселенцах, отвоевывающих у Тьмы эти земли, кишащие нежитью, монстрами и опасной магией, и Хельм, затаив дыхание, мечтал стать таким же, как он.

А потом всё изменилось. Отец стал холоднее, требовательнее. А Наставник... Он был мягким и всепонимающим. Учил, так, что Хельм не боялся при нём ошибаться. И Хельм сам не заметил, как твёрдо решил, что его стезя — стезя друида. Хранителя Баланса. Не защитника людей, каким его хотел видеть отец, а защитника всего мира — ведь если погибнет весь мир, то и людям не уцелеть. После чего состоялся тот разговор, закончившийся словами, брошенные в лицо: «Ты мне больше не сын». И годы отчуждения, которые превратили стену в пропасть.

Он не желал отцу смерти. Никогда. Даже в самые тёмные моменты, когда обида жгла изнутри, он не хотел, чтобы Николас погиб. Но он и не мог простить его. И эта двойственность разрывала его на части.

А теперь отец был мёртв. Пал, как герой, в абсолютно бессмысленной битве. Он защищал ополчение, которое было обречено. Он дал им время — время, которое, возможно, спасло Амберто. Но если бы они просто подождали... Если бы знали, что Таграк умирает, что его смерть убьёт и Каргана... Скольких смертей можно было бы избежать? И ли же наоборот, их самопожертвование и стало тем камешком на весах, что позволило истощить братьев-разрушителей настолько, что они не смогли оправиться и сами загнали себя в могилу слишком частым использованием дара?

Хельм мотнул головой, отгоняя эти мысли. Он не мог думать об этом сейчас. Потому что если начать — можно было сойти с ума. Даже если бы они знали, даже если бы они могли что-то изменить — Карган и Таграк всё равно успели бы забрать с собой тысячи. Сколько именно — никто никогда не узнает.

Друид поднял голову и оглядел выжженные поля, простиравшиеся до самого горизонта. Урожай погиб. Люди погибли или бежали. Долине Быка, житнице Империи, грозил голод. С юга подступал Мор — та самая болезнь, которую они невольно вызвали, выйдя из комплекса Древних, — и карантины уже трещали по швам. На западе, за горами, Альтандия могла воспользоваться слабостью Империи и начать новую войну. В долине всё ещё рыскали разрозненные отряды орков, не знающих, что их вождь мёртв.

Проблем было слишком много. Они наваливались на плечи Хельма, как неподъёмный груз. И он не знал, выдержит ли его спина.

— Ты идёшь? — донёсся голос Огонька.

Хельм поднял глаза. Воин стоял у выхода из лагеря, поддерживая Амберто, который едва держался на ногах. Оба смотрели на него — уставшие, израненные, но живые.

Хельм прижал голову отца к груди и пошёл за ними. На западе, в стороне Таврополиса, небо горело алым, и на миг друид испугался, что сейчас прольётся очередной огненный дождь. Но нет, это был лишь закат.

Они шли молча. Трое выживших и их мёртвый груз.

Глава 17

Они вернулись в лощину, когда уже наступили сумерки.

Путь от лагеря занял больше времени, чем они рассчитывали: Амберто едва держался на ногах, и Огоньку пришлось забрать тело Лоры, хотя чародей поначалу и был против, но несколько раз упав в грязь, смирился. Воин сам двигался с трудом, но не жаловался — только его дыхание, тяжёлое и хриплое, выдавало, чего ему это стоило. Хельм шёл позади, прижимая к груди голову отца, и его лицо, покрытое грязью и запёкшейся кровью, было пустым. Сейчас он ничего не чувствовал — только страшную, звенящую тишину внутри, которая приходит после боя, когда тело ещё живо, а душа уже где-то далеко.

Лощина встретила их тишиной. Кони стояли там же, где их оставили, — привязанные к кустам, целые, но встревоженные. Серый жеребец Лоры первым почувствовал приближение людей и вскинул голову, заржав — низко, призывно, как будто звал свою хозяйку. Но хозяйка лежала в свёртке за спиной Амберто, разрубленная на части, и жеребец, не дождавшись ответа, начал нервно перебирать ногами и косить глазом в сторону всадников.

— Тише, мальчик, — произнёс Амберто, подходя к нему. Голос его был хриплым, едва слышным. Он положил ладонь на морду коня — обычную, человеческую, левую, — и жеребец, почувствовав знакомое тепло, затих. Только ноздри его продолжали раздуваться, втягивая запах крови, гари и смерти, который шёл от всадников.

Огонёк опустился на землю у корней куста и закрыл глаза. Его стальные руки лежали на коленях, и впервые за всё время, что Амберто его знал, они выглядели не оружием, а обузой — тяжёлыми кусками металла, которые он больше не мог поднять. Хельм, не проронив ни слова, направился к своему коню и начал проверять подпругу. Движения его были механическими, как у куклы, которой управляет невидимая рука.

— Лору нужно привязать, — произнёс Амберто.

Огонёк открыл один глаз.

— Может быть, оставим её здесь? А потом вернёмся?

— Не хочу потом обнаружить обглоданные зверьми кости. Плащ выдержит. Нужно только закрепить свёрток.

Они работали молча. Хельм подошёл, чтобы помочь, и вдвоём с Амберто они подняли плащ с останками Лоры и уложили его поперёк седла её серого жеребца. Конь заволновался, почувствовав тяжёлый, мёртвый груз, но Амберто снова успокоил его, шепча что-то на ухо. Затем они затянули ремни, пропустив их под брюхом коня, и закрепили свёрток так, чтобы он не сползал при езде. Ветер трепал края плаща, и в его складках угадывались очертания тела — сломанного, изувеченного, но всё ещё хранящего остатки благородной осанки.

— Теперь голова, — сказал Хельм. Он произнёс это без интонации, как будто говорил о чём-то обыденном.

Амберто посмотрел на голову отца, которую Хельм всё ещё прижимал к груди. Седые волосы Николаса растрепались, и в них застряли травинки и капли крови. Чародей отвёл взгляд.

— Положи к ней в мешок. Вместе повезут.

Хельм кивнул и отошёл к своему коню. Там, в седельной сумке, нашлась пустая холщовая торба из-под провизии. Он аккуратно, стараясь не смотреть в лицо отца, опустил голову отца в мешок к отрубленной голове эйнхерии и затянул верёвку. Мешок лёг поверх свёртка с телом Лоры, и на мгновение почудилось, что они везут не двух мертвецов, а одного — расчленённого на части в лютой сече, и лишь сейчас соединённого воедино.

Они тронулись в путь, когда на небе проступили первые звёзды, пробив вечные имперские тучи. Ехали медленно, шагом, опасаясь сломать коням ноги в темноте. Но даже так всем хотелось оказаться как можно дальше от лагеря орков, когда первый орочий отряд туда вернётся и обнаружит мёртвого вождя.

Впереди показалась развилка — одна дорога вела к Таврополису, другая, через поля, к поместью де Соммерсетов.

***

На перекрёстке Амберто остановил коня.

Две дороги расходились перед ними, как два варианта будущего, — обе тёмные, обе затянутые туманом. Одна, тянущаяся с юга на северо-запад, к городу, была шире и лучше утоптана. Другая, ведущая к поместью, была уже и тише — она петляла между холмами и тонула в надвигающихся сумерках. Где-то там, за этими холмами, стоял дом, в котором Амберто вырос. И где-то там, среди неожиданно открывшихся тайн этого дома, возможно, скрывались записи, способные вернуть Лору к жизни.

— Нужно ехать в поместье, — произнёс Амберто. Его голос был тихим, но твёрдым. — Там могут быть записи о том, как привести Лору в порядок. Отец занимался некромантией. Возможно, у него были инструкции.

Хельм покачал головой.

— В городе паника. Если Фелиция не узнает, что вожди мертвы, она может принять неверное решение. Или не принять никакого. Новость о смерти Каргана и Таграка должна дойти до неё как можно скорее.

— Ехать в город с трупом — идея спорная, — возразил Амберто. — Нас могут остановить на въезде. Начнутся вопросы. Что мы скажем? Что везём тело погибшего товарища? Или что везём голову паладина, насаженную орками на кол? Представь, как это будет выглядеть.

— Скажем правду.

— Правду? — Амберто горько усмехнулся. — Ты знаешь, как эйнхерии возвращаются к жизни? И когда? Что если они решат досмотреть груз и увидят мёртвое тело, а то внезапно помашет им рукой в ответ?

Хельм промолчал. Он понимал, что брат прав. Но и своё решение он считал верным.

Из кустов за их спинами раздался шорох.

***

Они вышли на дорогу внезапно — человек восемь, вооружённые, в рваной одежде, с лицами, перемазанными грязью. Не орки. Люди. Измученные, голодные, с безумными глазами, в которых горел только один огонь — огонь отчаяния.

— Стоять! — рявкнул старший из них, коренастый мужик с топором на длинной рукояти. — Отдавайте коней. И всё, что у вас есть. Деньги, припасы, оружие.

Амберто натянул поводья. Конь под ним всхрапнул, но не двинулся с места. Хельм, ехавший чуть позади, положил ладонь на рукоять своего сломанного меча — но не вытащил. Он не был уверен, что сможет зажечь его, тем более, призвать звёздный лук. Огонёк, замыкавший процессию, прищурился и медленно, очень медленно развернул коня к нападавшим.

— Чего молчишь, здоровяк? — спросил мужик с топором, делая шаг вперёд. — Оглох? Кони, деньги, оружие. Быстро!

Огонёк ничего не ответил. Он откинул полу плаща.

В тусклом свете умирающего солнца его фигура открылась полностью: чёрный доспех, покрытый вмятинами и засохшей кровью, две стальные руки, скрещённые на груди, и одна живая, левая, лежащая на колене. Лицо воина — изуродованное, покрытое шрамами и ожогами, с карими глазами, горящими холодным, безжалостным огнём, — не выражало ничего. Но в этой пустоте было что-то такое, от чего мужик с топором попятился.

— Слепец всевидящий... — прошептал кто-то из шайки.

Огонёк посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом. Потом нарочито неспешно развёл стальные руки в стороны. Металл заскрежетал.

— Вы, кажется, что-то сказали, — произнёс он. Голос его был тихим, почти ленивым, но в этой лени слышалась такая опасность, что нападавшие замерли. — Вам нужны наши кони. И наши деньги. — Он чуть наклонил голову набок. — И что же вы собираетесь с ними сделать?

Мужик с топором открыл рот, но не издал ни звука. Он смотрел на стальные руки Огонька, на его доспех, на его лицо, и в его глазах медленно разгорался ужас. Он понял, на кого они напали. Вернее, он не понял, кто перед ним, но почувствовал: это существо не оставит им шанса.

— Простите, господин, — выдавил он наконец, пятясь. — Обознались. Мы не думали... Решили, купец какой бежит с охраной...

— Идите, — произнёс Огонёк. Одно слово. Но в нём было столько силы, что шайку как ветром сдуло: они попятились, сначала медленно, потом быстрее, и наконец бросились в кусты, ломая ветки и спотыкаясь.

Хельм проводил их взглядом и повернулся к Огоньку.

— Почему ты их отпустил? Я думал, устроишь кровавую баню, как всегда.

Огонёк поморщился и ответил далеко не сразу. Он сидел в седле, и его стальные руки, только что казавшиеся грозным оружием, теперь висели безвольно, как плети. Лицо воина, ещё секунду назад холодное и надменное, стало серым.

— Потому что я из последних сил в седле сижу, — тихо произнёс он. — Если бы это отребье не испугалось — это была бы на редкость глупая смерть. После всего, что мы пережили.

Он помолчал, переводя дыхание.

— В город ехать нужно. С документами вопросов не будет. А разделяться сейчас — плохая идея. Орки, беженцы, мародёры, остатки патрулей, которые от них не отличаются... До города ближе. До поместья мы не дотянем.

Амберто долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на дорогу к дому — туда, где, как ему казалось, могли быть ответы. И на дорогу к городу — туда, где их ждала леди Фелиция.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — В город.

Он развернул коня в сторону Таврополиса и тронулся с места. Хельм и Огонёк последовали за ним.

Ветер, пахнущий дымом и мокрой землёй, дул им в спины. Впереди, за тёмными холмами, где-то стояли башни Таврополиса. А позади, в сгущающейся тьме, остались брошенный лагерь, мёртвые Разрушители и изуродованное тело отца, от которого они нашли лишь голову.

***

К городу они добрались уже в полной темноте.

Последние мили дались тяжелее всего. Кони, измученные за этот долгий день, шли всё медленнее, то и дело спотыкаясь о невидимые в темноте рытвины дороги. Амберто, державшийся в седле лишь за счёт неимоверного напряжения воли, уже не чувствовал ни рук, ни ног — только тупую, ноющую боль, которая пульсировала во всём теле. Хельм, ехавший рядом, молчал, и его молчание было тяжелее любых слов. Огонёк замыкал процессию, и Амберто несколько раз оборачивался, чтобы убедиться, что воин всё ещё в седле. Тот держался, но с каждым разом его посадка становилась всё более неровной, а голова клонилась всё ниже.

Когда на горизонте показались ворота Таврополиса, Амберто почувствовал не облегчение, а глухое, тяжёлое разочарование. Город выглядел не спасением, а огромной каменной клеткой, которая проглотит их и не выпустит. Но выбора не было.

У ворот, как ни странно, было пусто.

Той огромной толпы, что совсем недавно запружала подходы к стенам, больше не существовало. Лишь несколько жалких фигур бродили у обочины, копаясь в брошенных вещах, да стая тощих собак дралась из-за чего-то в придорожной канаве. Земля перед воротами была усеяна мусором: сломанные телеги, разбитые горшки, тряпьё, клочья соломы. Всё, что не смогли унести с собой те, кто отчаялся попасть в город и ушёл на запад, в Долину Собаки.

— Проехали, — тихо произнёс Хельм. — Давка кончилась.

— Или просто все, кто хотел, уже внутри, — отозвался Амберто. — А те, кто не хотел, разбежались.

Стражники у ворот выглядели не лучше их самих. Те же усталые, серые лица, та же грязь на плащах, тот же пустой взгляд. Но оружие они держали наготове — видимо, страх перед орочьими лазутчиками был сильнее усталости. Старший из них, немолодой ветеран, лысый как коленка, шагнул вперёд, преграждая путь.

— Кто такие? — спросил он. Голос его был хриплым, как будто он не разговаривал несколько дней. — После заката в город пускаем только по особому разрешению.

Огонёк, не говоря ни слова, подъехал вплотную и протянул ему бумаги. Ветеран взял их, мельком пробежав глазами — судя по всему, уже видел такие документы раньше. Он бросил взгляд на Огонька, на его доспех, на стальные руки, выглядывавшие из-под плаща, и вернул бумаги.

— Проезжайте, — сказал он и уже хотел отойти в сторону, но его взгляд случайно упал на свёрток, притороченный к седлу серого жеребца. — Постойте. А что это у вас...

Он осёкся. Поднял голову. Встретился взглядом с Огоньком — и побледнел, лишь сейчас до конца осознав, к кому обращается. В тусклом свете масляных ламп, горевших у ворот, лицо воина выглядело особенно жутко: шрамы, ожоги, карие глаза, смотревшие с холодным, безжалостным спокойствием.

— Я... — стражник сглотнул. — Прошу прощения, господин инквизитор. Не хотел лезть не в своё дело. Проезжайте.

Огонёк ничего не ответил. Он просто развернул коня и медленно поехал под арку ворот. Амберто, двинувшийся следом, бросил на стражника короткий взгляд — и в его голове мелькнула мысль, горькая и неприятная: «Репутация страха работает лучше народной любви».

Они уже миновали ворота, когда Огонёк начал медленно, неестественно крениться набок. Его стальные руки бессильно опали, а сам воин стал заваливаться, как подрубленное дерево.

— Огонёк! — крикнул Амберто, спрыгивая с седла.

Он успел добежать в тот момент, когда Огонёк уже падал. Чародей подставил плечо, пытаясь удержать воина, но тот был слишком тяжёл — доспех, стальные руки, мёртвый вес обморочного тела. Амберто пошатнулся, не удержался и рухнул на колени, придавленный Огоньком, который обрушился на него сверху, как груда железа. Дыхание перехватило, перед глазами вспыхнули искры.

— Да помогите же! — прохрипел он.

Стражники бросились к ним — тот самый ветеран и двое молодых парней, испуганных до дрожи. Втроём они с трудом стащили Огонька с Амберто и уложили его на землю. Воин не шевелился. Его лицо, изуродованное шрамами, было бледным, дыхание — редким и поверхностным.

— Живой? — спросил ветеран.

— Живой, — ответил Хельм, опускаясь на колени рядом с Огоньком. Он положил ладонь на грудь воина и прикрыл глаза. Зелёное свечение, слабое, едва заметное, на мгновение окутало его пальцы, но тут же погасло. — Истощение. Сильнейшее. Ему нужен целитель. У меня сил не осталось.

— Где ж вы сейчас целителя найдёте... — начал ветеран.

— Тогда отправьте гонца к леди Фелиции Таврос, — оборвал его Амберто, поднимаясь на ноги. Его шатало, перед глазами плыли круги, но голос звучал твёрдо. — Немедленно. Скажите, что у нас новости, которые не могут ждать до утра.

Стражник уже начинал проклинать эту ночь. Влезать в разборки золотых домов и инквизиции — последнее, чего он сейчас хотел бы.

— Но госпожа Таврос... мы не можем просто так беспокоить...

Амберто шагнул к нему. Его лицо, покрытое шрамами и запёкшейся кровью, было страшным в свете масляных ламп. Глаза — зимние, холодные — смотрели на стражника с той же безжалостной сосредоточенностью, какую он видел у Огонька.

— Послать гонца вам ничего не стоит, — произнёс он тихо. — А вот если весть, которую мастер-инквизитор Ке-Ахи должен передать лично, не будет доставлена вовремя, Инквизиция будет задавать вопросы. Лично вам и вашему начальнику. Вы понимаете, о чём я?

Стражник сглотнул. Его взгляд метался от Амберто к лежащему на земле Огоньку, от Огонька к ветерану, который мрачно смотрел на всё это. Наконец он кивнул — быстро, судорожно.

— Я... я пошлю Гаррика. Он быстрый.

— Вот и славно, — произнёс Амберто.

Стражник развернулся и бросился прочь, на бегу крича что-то про Гаррика. Амберто проводил его взглядом и тяжело опустился на землю рядом с Огоньком. Колени подгибались, руки дрожали, но он заставил себя сидеть ровно.

Хельм, всё ещё стоявший на коленях рядом с воином, поднял на него глаза.

— Ты понял, что здесь происходит? — тихо спросил он.

— Понял, — ответил Амберто. — Раньше хватило бы одних документов инквизитора. Теперь приходится угрожать и напоминать о последствиях. — Он помолчал, глядя на пустую площадь перед воротами, на усталых стражников, на мусор, устилающий мостовую. — Они вымотаны. Уже не боятся так, как раньше. Но всё ещё боятся достаточно, чтобы подчиняться.

— И что это значит?

— Это значит, что город держится из последних сил. И если мы не поторопимся, он может рухнуть.

Они замолчали. Где-то вдалеке, за стенами, завыла собака, и ей тут же откликнулась другая — такие звуки теперь были привычны. Ветер, холодный и пахнущий дождём, пронёсся над мостовой, но не смог разогнать тяжёлый, многоголосый гул, доносившийся из глубины улиц: город не спал. Где-то плакал ребёнок, кто-то ругался, кто-то звал стражу. Слышался скрип телег, стук копыт, отдалённые крики разносчиков, которые даже ночью пытались продать хоть что-то. Таврополис был переполнен, и эта переполненность давила сильнее, чем пустота.

Огонёк лежал на земле, и его дыхание было таким слабым, что Амберто приходилось прислушиваться, чтобы убедиться, что воин ещё жив. Вокруг них уже начали собираться зеваки — из тех беженцев, что устроились на ночлег прямо у ворот. Люди смотрели на лежащего воина с тревогой и любопытством, но подходить не решались: стальные руки и чёрный доспех отпугивали даже самых отчаянных.

Город, который должен был стать их спасением, встретил их не тишиной, а другим, более страшным звуком — ровным, неумолчным гулом тысяч жизней, стиснутых в одних стенах. И Амберто впервые за долгое время почувствовал, что они, возможно, опоздали. Опоздали не к битве — битва ещё не началась. Но к чему-то другому. К тому моменту, когда город ещё можно было спасти.

***

Они всё ещё стояли над лежащим Огоньком, когда в толпе у ворот началось движение. Люди, до того с любопытством глазевшие на раненого воина, вдруг начали расступаться, кто-то испуганно зашептался, кто-то попятился, и в образовавшемся проходе показалась процессия.

Леди Фелиция Таврос шла сама, без кареты, в сопровождении двух слуг с факелами и пожилого дворецкого, который семенил за ней, явно недовольный ночной вылазкой госпожи. На голову леди была надета тёплая шапка — слишком тёплая для осени, а плечи укутывал простой дорожный плащ. Было видно, что Фелиция собиралась впопыхах, но даже в этом немного нелепом наряде она умудрялась выглядеть так, словно шагала по паркету тронного зала. Её лицо, бледное в свете факелов, выражало холодную сосредоточенность.

Она остановилась в нескольких шагах от Амберто и перевела взгляд с него на Огонька, лежащего на земле, на Хельма, опустившегося рядом, и наконец на свёрток с телом Лоры, притороченный к седлу серого жеребца. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

— Получилось? — спросила она.

Голос её был тихим, но в нём слышалась та особая, напряжённая нота, какая бывает у человека, который слишком долго ждал ответа и боится его услышать.

Амберто молча кивнул.

Фелиция прикрыла глаза. Всего на мгновение. А потом её плечи, до того напряжённые, чуть опустились, и она медленно, глубоко вдохнула, словно сбрасывая с себя невидимый груз, который несла все эти дни. Но длилось это лишь секунду. Уже в следующее мгновение она снова была прежней — собранной, решительной, готовой действовать.

— Стража, — произнесла она, и её голос, усиленный холодной властностью, разнёсся под аркой ворот. — Помогите отнести раненого ко мне в поместье. Немедленно.

Стражники переглянулись, но не посмели возражать. Леди Таврос не имела официальной власти над городской стражей, но её негласный авторитет был таков, что спорить с ней не решился бы даже начальник гарнизона. Молодые стражники засуетились, подбежали к Огоньку, и вдвоём, с трудом, подняли тяжёлое тело. Воин глухо застонал, но не очнулся. Его голова безвольно качнулась, стальные руки повисли, царапая металлом о камни.

— В телегу, — коротко приказала Фелиция, и дворецкий, поняв без лишних слов, убежал вперёд распоряжаться.

Через несколько минут Огонёк уже лежал на грубой телеге, которую верный слуга раздобыл у ближайшего торговца. Амберто и Хельм шли рядом, ведя коней в поводу. Леди Фелиция шагала впереди, и её спина была такой же прямой, как всегда, но Амберто видел, как она сжимает пальцы в кулаки, спрятанные в складках плаща.

По пути к поместью Огоньку становилось всё хуже. Его дыхание сделалось частым и поверхностным, на лбу выступила испарина, и даже в свете факелов было видно, как блестит его кожа. Рана на плече, полученная от топора Каргана, воспалилась: края её припухли, покраснели, и из-под повязки, наскоро наложенной Хельмом, сочилась мутная жидкость. Жар, поднимавшийся от тела воина, чувствовался даже на расстоянии.

— Ему нужен целитель, — глухо произнесла Фелиция, взглянув на Огонька. — Я прикажу обойти все Серебряные дома. Наверняка кто-то из них умудрился оставить себе хоть одного, а не отдать его в военный лагерь.

— Никто не сознается, — покачал головой Хельм. — Если кто-то утаил лекаря в такой час, он скорее откусит себе язык, чем признается в этом.

Фелиция поджала губы, но не стала спорить. Она знала, что Хельм прав.

Они подошли к особняку. Ворота распахнулись, слуги бросились навстречу, зажгли новые факелы, и в их свете лицо Огонька выглядело совсем плохим — серым, с заострившимися чертами.

— Хельм, — тихо позвал Амберто, когда они вносили воина во двор. — Ты можешь ему помочь?

Друид молчал. Он смотрел на Огонька, и в его зимних глазах шла какая-то тяжёлая, внутренняя борьба.

— Мне нужна лошадь, — произнёс он наконец. — Живая.

Фелиция, стоявшая рядом, вскинула бровь.

— Что? — переспросила она. — Лошадь?

— Или корова. Или овца. Подойдёт любое крупное животное. Чем больше, тем лучше.

Фелиция перевела взгляд с Хельма на Огонька, потом снова на Хельма. Её лицо, до того бесстрастное, медленно менялось.

— Это связано с демонологией? — спросила она.

— Нет, — ответил Хельм. — Скорее... с балансом.

— Тогда подойдёт лошадь? — уточнила она. — Личная. Из моей конюшни. Это будет быстрее, чем искать овцу посреди ночи.

Хельм удивлённо посмотрел на неё.

— Да, — медленно произнёс он. — Подойдёт.

Он и правда не ожидал такого. В его понимании люди выращивали овец, чтобы потом убивать их, — они были расходным материалом. Лошадь же была другом, спутником, боевым товарищем. Фелиция же говорила о личной лошади так, словно это была простая разменная монета. Но сейчас друиду было не до моральных терзаний.

Они перенесли Огонька в сад, подальше от любопытных глаз. Фелиция приказала привести коня. Через несколько минут конюх вывел во двор молодую кобылу — серую в яблоках, с испуганными глазами, ещё не понимавшую, что происходит.

Хельм посмотрел на неё. Потом на Огонька, лежащего на земле. Потом на Амберто и Фелицию, стоявших поодаль.

— Вам лучше уйти, — тихо сказал он.

— Нет, — ответила Фелиция. — Я останусь. Я обязана знать, что это не навредит городу. И... не пересечёт черту.

Хельм открыл было рот, чтобы возразить, но потом махнул рукой. Сил спорить не было.

Он вытащил нож. Не тот ритуальный обсидиановый клинок, что когда-то подарил Наставник, — тот давно сломала Мираж, спасая друида из губительного транса. Теперь в руке Хельма был широкий орочий клинок, которым можно было с одинаковым успехом отрезать мясо за обедом или перехватить горло врагу. Он подошёл к кобыле. Та всхрапнула, почуяв опасность, попыталась отстраниться, но Хельм успокаивающе положил ладонь ей на шею.

— Прости, — прошептал он. — Ты не виновата.

Одним быстрым движением он вспорол ей горло. Кровь хлынула на землю — тёмная, горячая, пахнущая железом. Кобыла всхрапнула, её ноги подогнулись, и она рухнула на бок, забившись в агонии. Хельм не отстранился. Он стоял, опустив руки, и смотрел, как жизнь уходит из животного.

А потом он начал.

Корни рванулись из земли — не те, что он использовал в бою, а другие, тонкие, гибкие, похожие на бурых земляных червей. Они оплели тело кобылы, обвили её ноги, шею, проникли в рану на горле, и земля вокруг них начала темнеть, пропитываясь кровью. Раздалось чавканье. Хельм стоял в центре этого, с закрытыми глазами, и с его губ слетали слова, которые не принадлежали ни одному человеческому языку.

Зелёное свечение поднялось от земли — сначала слабое, потом всё ярче, — и потянулось к Огоньку. Оно окутало его, проникло в рану на плече, и воин застонал, выгнулся дугой. Лицо его исказилось болью, но дыхание стало глубже, ровнее.

Амберто смотрел на это, не отрываясь.

— Раньше ты говорил, что можешь делать такое только в лесу, — тихо произнёс он. — И то не везде.

Хельм не открыл глаз.

— Что ж, — ответил он. — Я стал сильнее.

— И менее осторожным, — поправил Амберто, кивнув в сторону Фелиции, завороженно наблюдавшей за ритуалом.

Тот длился несколько минут. Наконец корни разжались, отпустив уже мёртвую, полностью обескровленную лошадь, и утянули её под землю. Земля сомкнулась над ней, как будто никакой кобылы никогда и не было. Зелёное свечение погасло. Хельм пошатнулся, но устоял.

Огонёк лежал на земле, всё ещё без сознания, но его лицо больше не было серым. Рана на плече затянулась, оставив лишь свежий розовый шрам. Дыхание стало ровным и спокойным, как у спящего.

Фелиция заворожённо смотрела на всё это. Её лицо, освещённое догорающими факелами, выражало сложную смесь чувств — удивление, лёгкое отвращение и что-то, похожее на уважение.

— Понятно, — медленно произнесла она. — Понятно, почему Николас выгнал тебя из дома.

Хельм поднял на неё усталые глаза.

— Но лично я никогда не понимала неприязнь Императора к друидам, — продолжила Фелиция. — И было бы свинством сажать на кол человека, спасшего долину.

— Долина ещё не спасена, — тихо поправил Хельм.

Фелиция покачала головой.

— Голова курицы отрублена, — произнесла она. — А то, что та ещё бегает по двору, уже ничего не значит.

В саду повисла тишина.

Амберто смотрел на спящего Огонька, на уставшего, но живого Хельма, на леди Фелицию, которая снова расправила плечи, готовая к новым битвам. Они выжили. Но война ещё не закончилась.

Глава 18

После ритуала сад накрыла тишина — та особенная, звенящая тишина, какая бывает после того, как смолкнет последний звук, а воздух ещё помнит, что здесь только что творилось нечто, чему не следовало быть. Земля, поглотившая кобылу, уже сравнялась и казалась нетронутой, но запах крови и сырой почвы висел в воздухе, мешаясь с дымом факелов.

Фелиция пришла в себя первой. Она расправила плечи, вскинула голову и, повысив голос, позвала слуг. Её слова разнеслись по тихому саду, и через несколько мгновений в проёме двери показались двое — пожилой дворецкий и ещё один мужчина, чьё лицо было бледным, словно он всё это время стоял ни жив ни мёртв, ожидая, чем закончится неведомый ритуал и не окажутся ли завтра утром на пороге особняка дознаватели из инквизиции.

— Отнесите его в дом, — приказала она, указывая на Огонька. — В южное крыло, в гостевую комнату. Тёплую, с камином. И пусть кто-нибудь останется при нём до рассвета.

Слуги закивали и бросились исполнять. Огонька подняли — теперь уже без прежней паники, но всё равно с трудом: даже во сне его тело, закованное в доспех, казалось выкованным из одного куска металла. Унесли. Шаги и тихие голоса растаяли в глубине дома.

Фелиция перевела взгляд на Хельма. Тот стоял, опустив руки, и смотрел на то место, где только что исчезла лошадь. Его лицо было серым, под глазами залегли тени, и казалось, ещё немного — он упадёт там, где стоял.

— Ты сам едва держишься на ногах, — сказала она. — Идём. Я прикажу подать ужин и приготовить ванну. Вам нужно поесть и отмыться.

— Мы слишком грязные для вашего дома, — тихо произнёс Амберто, и в его голосе не было ни иронии, ни вызова. Просто констатация.

Фелиция посмотрела на него — на его рваную, пропитанную кровью одежду, на лицо, покрытое коркой грязи и запёкшейся крови, на руки, с которых, казалось, кровь не смыть уже никогда.

— Это мой дом, — ответила она. — И я сама решаю, кто для него слишком грязен. Идите.

Они подчинились. Возражать не было сил.

Внутри особняка было тепло, и этот тёплый воздух, пропитанный запахом старого дерева, воска и сушёных трав, ударил в лицо, как пощёчина. После часов, проведённых среди гари, крови и мокрой земли, этот запах казался почти невыносимым — настолько он был мирным, настолько не вязался с тем, что они пережили.

Фелиция провела их в малую столовую. Стол уже накрывали: немолодые молчаливые служанки расставляли тарелки с хлебом, холодным мясом, сыром и кувшином разбавленного вина. Нашлась даже ваза с фруктами из Долины Обезьяны — привезёнными, несмотря ни на Мор, ни на орочьи отряды, перерезавшие торговые пути. В камине горел огонь, и его отсветы плясали на стенах, придавая комнате по-домашнему уютный вид.

— Сначала поешьте, — сказала Фелиция, опускаясь во главу стола. — Горячую воду уже греют. Когда отдохнёте, сможете помыться и переодеться. Чистое бельё принесут после ужина.

Она не стала добавлять, что они выглядят так, будто выбрались из могилы. Вместо этого подвинула к ним блюдо с мясом и налила вина, не дожидаясь слуг.

Амберто и Хельм переглянулись. Им было почти неловко сидеть за этим столом — грязными, пропахшими гарью и кровью, в рваной одежде, — но Фелиция не смотрела на них с осуждением. Она просто ждала, когда они начнут есть.

И они начали.

Еда была простой, сытной — у повара не было времени готовить торжественный ужин, — но неимоверно вкусной, ведь чародей последний раз ел лишь ранним утром. Он поймал себя на мысли, что сейчас ест слишком быстро, как зверь, который боится, что добычу отнимут, а не так, как подобает ужинать в компании представительницы Золотого Дома. Но леди Фелиция лишь улыбнулась, словно прочтя его мысли. Хельм, напротив, ковырялся в тарелке, почти не притрагиваясь к мясу, но вино пил жадно, большими глотками. У него не оставалось сил даже жевать. Фелиция же молча прихлёбывала своё и не задавала вопросов. Она понимала: слова сейчас не нужны.

Когда тарелки опустели, в дверях появилась служанка и негромко доложила:

— Ванна готова.

— Идите, — кивнула Фелиция. — Чистая одежда уже в комнатах. После — спать. Утром поговорим.

***

Они поднялись по лестнице в южное крыло, куда уже унесли Огонька. Служанка с лампой проводила Амберто до его комнаты, а Хельма увела дальше по коридору — в соседнюю, где его уже ждала другая ванна, такая же горячая.

Комната, куда вошёл Амберто, оказалась отнюдь не скромной гостевой, какие он помнил по постоялым дворам. Это была просторная спальня с высоким потолком, камином, уже растопленным, и отдельной дверью, ведущей в небольшую купальню. Там, посреди пола, выложенного тёмным мрамором с белёсыми прожилками, стояла ванна — широкая, глубокая, с гладкими краями, до половины утопленная в пол. Вода в ней дымилась, и пар поднимался к потолку, где в свете нескольких ламп плясали тёплые блики.

Амберто замер на пороге.

Он уже забыл, что бывает такая роскошь. Даже в родном поместье ванна была проще — деревянная лохань, пусть и весьма объёмная, которую наполняли вёдрами. Здесь же мрамор холодил ступни даже сквозь сапоги, а запах мыльного корня и трав казался почти приторным.

— Господин? — негромко позвала служанка. — Позвольте помочь вам.

Амберто обернулся. Служанка — молодая, с тёмными волосами, убранными под чепчик, — стояла, опустив глаза, но в её позе было что-то решительное.

— Я справлюсь сам, — ответил он.

Служанка подняла на него взгляд и покраснела — густо, до самой шеи.

— Простите, господин, но леди Фелиция приказала помочь вам. Дело не в том... не в том, что вы подумали, — она сбилась, покраснела ещё сильнее. — Просто вы вернулись из боя, вы очень устали. Раны бывают коварны. Если откроется кровотечение или силы вас покинут, вы можете... можете утонуть. Госпожа будет очень сердита.

Амберто смотрел на неё несколько секунд, потом перевёл взгляд на свои руки — грязные, дрожащие, с засохшей под ногтями кровью. Он вдруг отчётливо понял, что и правда не сможет сам ни раздеться, ни оттереть себя. Сил не осталось даже на то, чтобы поднять руки.

— Хорошо, — произнёс он.

Служанка кивнула, подошла ближе и принялась расстёгивать ремни его перевязи. Движения её были быстрыми, но осторожными, как будто она боялась причинить боль. Когда его одежда упала на пол, она не стала её поднимать — только отступила на шаг и указала на ванну.

Амберто вошёл в воду. Горячая вода обожгла израненное тело, и он зашипел, но уже через мгновение тепло растеклось по мышцам, и боль, державшая его все последние часы, стала отступать. Служанка опустилась на колени у края ванны, взяла мочалку и принялась мыть его спину — молча, стараясь не смотреть на шрамы.

Он не протестовал. Закрыл глаза и позволил себе забыться.

Когда вода стала бурой, служанка слила её и налила новую, принесённую другими слугами с кухни. Амберто сидел, откинув голову на край, и чувствовал, как вместе с грязью уходит и что-то ещё — может быть, напряжение, а может, часть той тьмы, что накопилась в нём за последние месяцы.

— И всё же, дальше я сам, — Амберто хотелось побыть наедине со своими мыслями. — Ты сама видела, открытых ран нет, не волнуйся, я не утону.

— Хорошо, господин, — тихо сказала служанка, вытирая ему плечи мягким полотенцем. — Чистая одежда на стуле. Если понадобится что-то ещё — дёрните шнур.

Он кивнул, не открывая глаз.

Она вышла, и в комнате остался только пар, запах трав и тишина. Амберто ещё несколько минут сидел в остывающей воде, не в силах пошевелиться. Потом, превозмогая слабость, поднялся, обтёрся и натянул чистую одежду. Ткань пахла лавандой и показалась ему невесомой после того, что он носил в последние дни. На низком сундуке у окна уже лежал свёрток с телом эйнхерии, и в полумраке его очертания казались почти живыми.

Он закрыл дверь, пересёк комнату и опустился на кровать. Тело гудело от усталости, перед глазами плыли круги. Он лёг, не раздеваясь — и провалился в темноту, едва коснувшись подушки.

***

Сон чародея был прерван странным, противоестественным скрипом.

Амберто проснулся мгновенно, как просыпаются люди, привыкшие спать рядом со смертью, — без перехода, без остатков сна, с уже колотящимся сердцем и обострившимися чувствами. В комнате было темно и тихо, но в этой тишине, как трещина в стекле, поселился звук — тихий, прерывистый, идущий откуда-то снизу.

Скрип.

Он был похож на царапанье. Так скребут ногти по дереву, когда их хозяин не может пошевелить ничем, кроме пальцев. Амберто не двигался. Он лежал, прислушиваясь, и его взгляд был прикован к сундуку у окна, на котором ещё с вечера лежал свёрток с телом Лоры.

Свёрток вздрогнул.

Ткань плаща, плотно обмотанная вокруг изувеченного тела, натянулась и пошла волнами — так движется кожа зверя, под которой просыпаются мышцы. Амберто услышал, как заскрипела верёвка, стягивающая узлы. А потом из-под края плаща показались пальцы.

Бледные, с обломанными ногтями, они выползли наружу, подрагивая, как слепые черви. Сначала одна кисть, потом вторая. Они вцепились в крышку сундука, и Амберто увидел, как потемнели от напряжения сухожилия. Тело, лишённое головы, пыталось подтянуться.

Скрип повторился. Теперь он шёл отовсюду: от пальцев, царапавших дерево, от верёвок, трущихся о ткань, от суставов, которые ворочались, как несмазанные петли. Свёрток завалился набок и рухнул с сундука на пол. Удар вышел глухим, мягким, и в наступившей тишине Амберто услышал, как из-под плаща вырывается дыхание — сиплое, влажное, идущее не из груди, а откуда-то из разрубленного горла.

Плащ зашевелился. Из него выползла рука — уже не просто пальцы, а вся конечность, бледная, с чёрными прожилками вен, сгибающаяся в локте под слишком острым углом. Она упёрлась в пол и потащила тело вперёд. Вторая рука выползла следом, но двигалась неуверенно, как будто не помнила, как ей положено двигаться. Ноги, всё ещё обёрнутые тканью, дёргались, били пятками, не находя опоры.

Тело выгнулось дугой. Это было не движение живого существа, а судорога — резкая, неестественная, как будто невидимая сила схватила изувеченное тело за позвоночник и потянула вверх. Плащ затрещал по швам. Натянутая ткань обрисовала контуры: изломанную линию спины, острые лопатки, культи рук, на которых, казалось, вздулись узлы сшиваемых сухожилий. Тело замерло в этом жутком мостике на несколько мгновений, дрожа от напряжения, а потом рухнуло обратно, выгнувшись уже в другую сторону.

И тогда из-под плаща выкатился мешок.

Он стукнулся о пол, подпрыгнул и замер. Но только на секунду. Уже в следующее мгновение холщовая ткань пошла волнами — изнутри, как будто в мешке билось что-то живое. Пальцы, невидимые под грубой тканью, заскребли по полу, по стенкам мешка, царапая их с той отчаянной, слепой настойчивостью, с какой пойманный зверь рвётся наружу.

Амберто сел на кровати. Он не закричал. Не позвал на помощь. Он просто смотрел, как в темноте, у окна, пытается собраться существо, которое нельзя убить до конца. И впервые за долгое время ему стало не по себе.

Он спустил ноги на пол. Доски под босыми ступнями были холодными, и этот холод немного привёл его в чувство. Он подошёл к мешку, опустился на корточки и развязал верёвку.

Изнутри на него смотрели два тёмных глаза.

Они были живыми. Осмысленными. В них не было ни безумия, ни агонии, ни звериного ужаса — только усталое, почти человеческое понимание. Голова Лоры лежала в мешке, рядом с отрубленной головой отца, и её взгляд, встретившись с взглядом Амберто, на мгновение смягчился. Губы дрогнули. Она попыталась что-то сказать, но из перерезанного горла вырвался лишь слабый, сиплый выдох, похожий на шёпот сухих листьев.

Амберто смотрел на неё. Она смотрела на него. А потом её глаза медленно опустились вниз, к губам, и она беззвучно, одними губами, произнесла одно-единственное слово:

«Помоги».

Амберто не сразу понял, что именно она имеет в виду. Он смотрел на голову Лоры, лежавшую в мешке, на её глаза — живые, осмысленные, — и чувствовал, как внутри медленно поднимается странная, горькая беспомощность. Он не знал, что делать. Не знал, как помочь существу, которое не умирает, но и не может вернуться к жизни без посторонних рук.

— Что нужно? — спросил он, и голос прозвучал глухо, как будто из-под земли.

Лора беззвучно шевельнула губами, и Амберто скорее угадал, чем услышал:

— Приставь. Руки.

Он кивнул и начал действовать. Сначала чародей вытащил из-под плаща правую руку. Она была холодной, как кусок мёртвого дерева, но Амберто заметил, как при его прикосновении по ней пробежала едва уловимая дрожь — не мышечная, а какая-то глубинная, словно сама плоть пыталась проснуться. Он приложил руку к плечу, к рваной ране, из которой уже не текла кровь, и замер.

Плоть начала срастаться.

Это было не быстро. Края раны сначала соприкоснулись, потом стали медленно, почти незаметно стягиваться, как будто между ними протянулись невидимые нити. Амберто держал руку на месте, чувствуя, как под его пальцами разливается странное, едва уловимое тепло — не живое, но уже и не мёртвое. Через несколько мгновений рука держалась сама. Плоть схватилась, но всё ещё была слабой, студенистой.

Он повторил то же с левой рукой. Потом — с головой. Её пришлось прилаживать дольше: шея была разрублена почти до кости, и края раны не совпадали, приходилось прижимать их, удерживая, пока плоть не начнёт срастаться. Лора лежала на полу, подрагивая от напряжения, и её дыхание, неровное и сиплое, вырывалось из сшиваемого горла.

Когда голова наконец зафиксировалась, Лора приоткрыла глаза и посмотрела на Амберто. В этом взгляде было что-то, похожее на благодарность, но больше — усталое, терпеливое понимание.

— Медленно, — произнесла она. — Срастается, но медленно. Любое резкое движение — и разойдётся. Нужны нитки.

Амберто вытер руки о рубаху. Он и сам видел: плоть держалась, но выглядела как едва затянувшаяся корка на свежей ране. Эйнхерия не была живой в полном смысле этого слова, но и мёртвой её назвать было нельзя. Она была где-то между.

Чародей поднялся. Ноги затекли, колени хрустнули, и он на мгновение опёрся о стену, пережидая приступ головокружения. Потом вышел из комнаты.

Коридор был тёмным и тихим. Где-то в конце, у окна, едва теплился огонёк масляной лампы. Амберто дошёл до комнаты Хельма, остановился перед дверью и несколько секунд просто стоял, собираясь с силами. Ему не хотелось будить брата. Но выбора не было.

Он толкнул дверь. Та со скрипом отворилась, и в щель упала полоса света.

Хельм открыл глаза, как только дверь скрипнула, и приподнялся на локте. В полумраке его лицо казалось ещё более осунувшимся, чем за ужином.

— Что случилось? — спросил он.

Голос был хриплым, спросонья.

— Нужны нитки, — ответил Амберто.

— Лора? — уточнил друид.

Амберто кивнул.

— Помощь нужна?

— Нет, — ответил Амберто. — Я сам.

Хельм больше ничего не спросил. Он просто сел, дотянулся до сумки, вытащил из неё моток вощёной нити с воткнутой иглой и молча протянул брату. Амберто взял его, кивнул и вышел.

Когда он вернулся, Лора лежала так же, как он её оставил: на полу, привалившись спиной к кровати. Но что-то изменилось. Её плечи уже не подрагивали, а дыхание стало ровнее. Она открыла глаза при звуке шагов и усмехнулась — криво, одними уголками губ.

— Ты быстро.

— Повезло, что брат запаслив как хомяк, — пошутил Амберто, опускаясь на пол рядом с ней.

— Полезная черта. Помогает не умирать, — сейчас, вернувшись с того света, Лора была, как ни странно, живее, чем обычно. Или у неё не оставалось сил удерживать свою каменную маску спокойного безразличия.

Чародей размотал нить, отмотал длинный кусок, откусил его и принялся вдевать в иглу, что держал в пальцах, как диковинное оружие.

— Начинай с рук, — подсказала Лора. — И не бойся. Мне не больно. Просто... странно.

Он кивнул и сделал первый стежок.

Игла вошла в мёртвую плоть с тихим, влажным звуком. Не так, как в живую — там было бы сопротивление, тепло, кровь. Здесь — только холодная, восковая податливость. Амберто работал медленно, сосредоточенно, стараясь не думать о том, что именно он делает. Он не был целителем. Он не был швеёй. Но руки его, прошедшие через Бездну, через битвы, через смерть, держали иглу уверенно и ровно.

***

Он зашивал её до самого рассвета.

Сначала — руки. Лора не могла держать их сама: слишком слабы были отрубленные конечности, слишком непривычно им было снова подчиняться.

Лора сидела на полу, привалившись спиной к кровати. Голова её лежала у Амберто на коленях, и он то и дело ловил на себе её взгляд — спокойный, изучающий, полный того странного терпения, какое бывает у очень старых существ. Она не стонала. Не жаловалась. Только изредка, когда игла задевала особенно чувствительное место, её губы сжимались в тонкую линию, а пальцы, уже пришитые, едва заметно подрагивали.

— Точно не больно? — спросил он однажды, не поднимая головы.

— Я чувствую только твои руки, — ответила она. Голос был хриплым, но уже не сипел так, как час назад.

Он кивнул и продолжил.

Потом была шея. Самое сложное. Амберто приставил голову к обрубку, поймал края кожи, разошедшиеся неровными лоскутами, и начал сшивать. Он работал медленно, боясь повредить что-то важное — хотя какое «важное» могло быть у эйнхерии, он не знал. Лора молчала, и только её дыхание — неровное, с присвистом — подсказывало, что она всё ещё здесь, всё ещё чувствует.

Когда последний стежок лёг на место, Амберто отстранился и вытер руки о край рубахи. Лора осторожно, как будто пробуя, повернула голову — сначала влево, потом вправо. Шов натянулся, но выдержал. Она подняла руку, коснулась своей шеи, провела пальцами по грубым стежкам и усмехнулась — криво, одними уголками губ.

— Некрасиво, — произнесла она. — Но сойдёт.

Амберто хмыкнул, не зная, что ответить. Он слишком устал для слов.

Они сидели в тишине. За окном, в саду, где несколько часов назад Хельм проводил свой ритуал, было тихо — только ветер шелестел в ветвях, да где-то в доме поскрипывали половицы под шагами неспящих слуг. Амберто смотрел на Лору — на её бледное лицо, на чёрные нити, стягивающие шею, на руки, которые она держала на коленях, ещё неуверенно, как новорождённый зверь.

— Ты долго собиралась, — произнёс он.

— Смерть — утомительное дело, — ответила Лора. — Особенно когда возвращаешься в тело, которое собирали по частям.

Она помолчала, а потом добавила:

— Ты напрасно положил наши головы в один мешок.

Амберто нахмурился.

— У меня не было другого.

— Я понимаю. И всё же это было жестоко.

Она усмехнулась, но улыбка вышла бледной, почти призрачной.

— Знал бы Николас, что наш первый поцелуй случится так.

Амберто удивлённо посмотрел на неё. Лора перехватила его взгляд и, должно быть, поняла, что он не понимает. Она отвела глаза.

— Я думала, Хельм или Огонёк рассказали тебе, — произнесла она.

— Не рассказали, — медленно ответил Амберто. — Что?

Лора долго молчала. Потом тихо, почти шёпотом, заговорила:

— Огонёк — хороший дознаватель. Поговорил с твоим отцом час и сразу выведал самый постыдный секрет. Николас любил меня. Ещё до того, как встретил Адель. Он был совсем молод тогда, и я была его наставницей. Учителем и... недостижимой мечтой, — она покачала головой.

Амберто слушал, и что-то в нём медленно, тяжело переворачивалось.

— А ты? — спросил он.

— А я не могла. Не из-за родства, нет. Двести лет — слишком большой срок, чтобы это имело значение. Я для него дальше троюродной сестры, а среди аристократии и на двоюродных женятся порой. — Она горько усмехнулась. — Дело было не в этом. Я могу любить род. Но не человека. Я так устроена. Или так меня сделали. Я служу роду. И в этом — вся моя любовь.

Амберто нахмурился.

— Он мог бы приказать тебе, — произнёс он.

— Мог. Даже попросить. Он знал, что я не смогу отказать. Знал — и не сделал этого. Ни разу.

Она замолчала, и в комнате снова стало тихо.

— А потом была Адель, — продолжила Лора. — Хорошая женщина. Сильная. Она подарила ему то, что я не могла. Но он... он не отпустил меня. Не смог. И даже не из-за чувств. Я — слишком ценный инструмент рода. Не использовать меня было бы попросту глупо.

Амберто молчал. Он смотрел в пол, на разбросанные нитки и окровавленные тряпки, и в его голове звучали слова жрицы Удачи, которая говорила ему о любви, о судьбе, о выборе. Он вспомнил ту ночь. Вспомнил, как сам поддался чувствам, как позволил себе забыться. И теперь, слушая Лору, он почувствовал стыд. Не за ту ночь — за то, что он, в отличие от отца, мог поддаться и уйти. А Николас жил с этим каждый день. Годами. Десятилетиями.

«Возможно, это и сделало его таким», — подумал Амберто.

— Ты осуждаешь его? — спросила Лора, словно прочитав его мысли.

Амберто не ответил. Он не знал.

Лора чуть пожала плечами — движение вышло слабым, но уже более живым.

— Имеешь на то право. Он использовал тебя, своего сына. Но он был хорошим главой рода. Сильным. Упрямым. Он верил, что сможет изменить мир, и эта вера сломала его не меньше, чем любовь.

Амберто поднял голову.

— Расскажи мне о нём, — попросил он. — О настоящем. О том, кем он был, когда не играл роль паладина.

И Лора начала рассказывать. Она говорила до самого рассвета — тихо, с паузами, иногда замолкая, чтобы перевести дыхание или подобрать слова. Амберто слушал. Он не перебивал. Он сидел на полу, привалившись к кровати, и в его голове медленно складывался образ человека, которого он никогда по-настоящему не знал. Не холодного паладина, не манипулятора, не отца, который отдал его Императору, — а Николаса де Соммерсета, который был молодым, влюблённым, сомневающимся, мечтающим, который боялся не оправдать ожидания и из-за этого стал тем, кем стал.

За окном, на востоке, небо начало светлеть. Первые лучи солнца пробились сквозь тучи, и в их бледном свете лицо Лоры казалось почти человеческим. Швы на её шее уже не выглядели так страшно — просто грубая работа уставшего человека.

— Спасибо, — тихо произнёс Амберто.

Лора посмотрела на него.

— За что?

— За то, что рассказала.

Она кивнула и прикрыла глаза.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она. — Утро уже наступило.

Амберто покачал головой.

— Не сейчас. Слишком много мыслей.

Он поднялся, подошёл к окну и распахнул ставни. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, принося с собой запах мокрой земли и далёкого дыма. Город просыпался — неохотно, тяжело, с криками и скрипом телег, но просыпался.

Они выжили. Но впереди было ещё много дел.

Амберто постоял у окна, глядя на серое небо, а потом повернулся к Лоре.

— Ты сможешь идти? — спросил он.

— Смогу, — ответила она. — Не быстро. Но смогу.

— Тогда идём. Нужно найти Хельма и Огонька. И решить, что делать дальше.

Лора медленно поднялась, опираясь на кровать, и сделала несколько неуверенных шагов. Шов на шее натянулся, но выдержал. Она выпрямилась, расправила плечи — и на мгновение снова стала той самой эйнхерией, которая служила роду де Соммерсет двести лет.

— Идём, — произнесла она.

И они вышли из комнаты, оставив за спиной разбросанные нитки, окровавленные тряпки и тишину, в которой ещё звучал рассказ о человеке, которого больше не было.

Глава 19

Лестница встретила их мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь высокие окна. В особняке пахло свежим хлебом, топлёным маслом и травами — запахами, которые после вчерашней гари и крови казались почти нереальными, как обещание иного мира, где нет ни Мора, ни орков, ни смерти.

Амберто шёл первым, стараясь держать спину прямо, хотя каждая мышца ныла, а ноги казались чужими. Лора двигалась следом — медленно, бережно, с той осторожностью, с какой ходят люди, не до конца уверенные, что их тело снова им подчиняется. Она была одета в тёмный брючный костюм, который прислала Фелиция ещё до рассвета, а на шею повязала платок, надёжно скрывший грубые чёрные швы. Лицо эйнхерии было бледным, но спокойным, как у человека, пережившего долгую болезнь и вышедшего наконец к завтраку.

В малой столовой уже ждали. Фелиция сидела во главе стола, выпрямив спину, и вид у неё был такой, словно она спала не меньше десяти часов, хотя Амберто подозревал, что та так и не сомкнула глаз. Рядом, на стуле, развалился Огонёк. Он выглядел... хорошо. Слишком хорошо для человека, который ещё вчера висел на краю смерти. Шрамы на его лице, оставшиеся после снятого с мясом шлема, прежде багровые и воспалённые, теперь побледнели, стали похожи на старые многолетние рубцы. Исчезла отёчность, пропала серость. Воин пил что-то из глиняной кружки и лениво щурился на свет, падавший из окна.

— А, вот и вы, — произнёс он вместо приветствия. — Как-то вы рано. Леди Таврос, кажется, ваш дом обладает чудодейственными свойствами. Я уже забыл, когда так высыпался. Неужели какой-то секрет рода?

Фелиция едва заметно усмехнулась.

— Это не дом, господин Ке-Ахи, а ваша собственная живучесть. А также магия друида, которую я бы попросила больше не демонстрировать в моём саду без предупреждения.

Огонёк кивнул, принимая замечание, и лишь хмыкнул:

— Видимо, вчера в Бездне выпал снег, раз уж Хельм решил идти на столь отчаянные меры... при свидетелях.

Амберто сел напротив, бросил взгляд на пустой стул.

— К слову о нём. Он ещё спит? — спросил он.

— Спит, — ответила Фелиция. — Я решила, что будить его после всего... Произошедшего будет излишне жестоко.

Амберто молча кивнул. Он сам видел, сколько сил отдал Хельм. Сражался с элитными телохранителями Каргана, самим вождём, лечил Огонька, а затем провёл сложный ритуал без подготовки, в обычном саду, отнюдь не изобилующем магией. Только слепец не заметил бы, как друид исчерпал себя до дна.

Служанка подала завтрак: горячую кашу с мёдом и орехами, свежий хлеб, сыр, масло и травяной чай. Амберто ел без аппетита, механически, потому что знал — нужно есть. Голод вчерашнего дня схлынул, оставив лишь пустоту. Лора же почти не притронулась к еде, лишь пила воду маленькими глотками, и её тёмные глаза медленно обводили комнату, как будто она искала выход или угрозу.

Фелиция молчала. Она ждала.

Наконец Огонёк, отставив кружку, произнёс:

— Леди Таврос, прежде чем мы перейдём к... обсуждению, я должен напомнить, что всё, что произошло в орочьем лагере, и не только, является секретом Инквизиции. Любые подробности...

— Господин Ке-Ахи, — мягко перебила его Фелиция, даже не взглянув в его сторону. — Я понимаю, что вы привыкли к отчётам, шифрам и допускам. Но сейчас я хочу услышать версию Амберто. С отчётами Инквизиции я успею ознакомиться позже.

В её голосе не было ни резкости, ни вызова. Только спокойная, непререкаемая уверенность хозяйки, которая решает, о чём будут говорить за её столом. Огонёк открыл было рот, затем закрыл и откинулся на спинку стула, с лёгкой, почти одобрительной усмешкой.

— Как пожелаете, — сказал он, и в этом коротком ответе Амберто уловил что-то похожее на уважение.

Фелиция перевела взгляд на Амберто.

— Расскажи, что произошло. Всё, что считаешь нужным.

Амберто отложил ложку. Он знал, что не сможет рассказать всё. Слишком многое в этой истории принадлежало чужим тайнам, тёмным сделкам и вещам, о которых Фелиции знать не следовало. Но основные события — он мог изложить.

Он начал с того, как они выехали из города, как нашли лагерь, как увидели голову отца. Он говорил медленно, подбирая слова, и его голос был ровным, почти лишённым эмоций. Он зашёл издалека. Рассказал о том, что волею судьбы ему некогда довелось столкнуться с наследием древних, ещё в долине Змеи, где познакомился с мастером-инквизитором Ке-Ахи по прозвищу Огонёк и неожиданно воссоединился с братом. Как их дальнейшие исследования комплексом древних привели их в Степи, где они стали пленниками орков, но смогли завоевать себе свободу и уважение. Как позже узнали про вторжение, поспешили в родную долину, но не успели. Как использовали полученный авторитет, чтобы пройти в орочий лагерь и встретиться с вождём. О самом разговоре, как и о последующем бое он рассказал вскользь, пользуясь тем, что леди Фелиция всё еще была несколько шокирована упоминанием орочьего плена. Также он опустил про образовавшийся перед умирающим орком долг. Он просто сказал, что вожди мертвы, и орда, оставшись без лидера, рассыпется.

Фелиция слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она несколько секунд молчала, глядя на свои сложенные на столе руки. Потом подняла глаза.

— Значит, его голова в сумке? — спросила она. — Николаса...

Она не договорила.

— Да, — ответил Амберто.

Фелиция медленно кивнула. Её лицо оставалось бесстрастным, но Амберто увидел, как дрогнули её сухие пальцы.

— Надо отнести её на ледник, — она помолчала, прежде чем добавить. — Он был хорошим паладином. И не самым плохим мужем. Каким он был отцом — решать тебе.

Огонёк, всё это время молчавший, подался вперёд.

— Леди Таврос, вы правы, что хотите услышать всё из первоисточника. Но я всё же прошу учесть: события в лагере касаются не только Дома Сокола или Дома Быка. Если наше основное предположение подтвердится, и орки и правда помимо сделок с духами начали заниматься демонологией, это угроза для всей Империи, и не только.

Фелиция перевела на него долгий взгляд.

— Вот как, — произнесла она. — Вы продолжаете настаивать на этой версии? Что ж. Пусть будет так. К тому же, отчёт разведчиков полностью подтвердил слова юного де Соммерсета.

Амберто вопрошающе поднял бровь.

— Что? Вы же не думали, что я просто поверю вам на слово? — леди Фелиция тонко улыбнулась. — Ни то, что я знаю тебя едва ли не с рождения, ни личные симпатии не дают абсолютных гарантий. Люди меняются. К тому же, старческое любопытство сложно сдержать, оно — одно из немногих удовольствий, доступных в моём возрасте.

Огонёк скорее удовлетворённо, нежели удивлённо уточнил:

— И как там орочий лагерь?

— Несколько часов назад был в полном раздрае. Орки спорят, часть племён снялись с места и двинулись на север, назад в Степь. Два каких-то особенно горячих вождя схлестнулись насмерть, — при этих словах на губах у Фелиции заиграла мстительная улыбка. — Через час голуби должны доставить новое донесение, но пока всё идёт так, как мы и ожидали.

Амберто ощутил лёгкую горечь. Вот он, золотой дом. Фелиция Таврос принимала их в своем доме, ужинала с ними за одним столом, помогала с ранами Огонька, но при этом отправляла разведчиков проверить, не утаили ли они что-то от неё.

Леди Таврос, заметила его реакцию, но лишь улыбнулась. Сегодня она определённо праздновала победу.

— Вы четверо — на редкость странная компания. Книги по демонологии, странная магия, разрушающая материю, связи с орками, друидизм. Я уже не говорю про платок на шее вашей спутницы. Но вы также спасли долину. Я не забуду этого.

Она посмотрела прямо в глаза чародея.

— Я не буду ходить вокруг да около. Долина в руинах. Орки разрознены, но ещё опасны. Мор с юга. Альтандия на западе. И среди всего этого — мой Дом. Дом Таврос. Последняя в роду — я.

Она сделала паузу.

— Мне нужен наследник, Амберто. И я хочу, чтобы это был ты.

Амберто, пьющий чай, подавился и закашлялся. Он ожидал чего угодно — вопросов о планах, просьб о помощи с орками, — но не этого.

— Я? — переспросил он. — Вы предлагаете мне... принять ваш Дом?

— Не предлагаю, — ответила Фелиция. — Я прошу. Ты — сын Серебряного Дома, ты доказал свою силу, ты знаешь, что такое жертва. И теперь ты — спаситель долины. Кто, если не ты?

— Спасали её все вместе, — тихо возразил Амберто. — Те, кто сдержал первый натиск орков. Те, кто попал под огненный дождь. Они истощили орочьих шаманов своей смертью. Без них я бы не справился.

Фелиция усмехнулась — горько, но с теплотой.

— Скромность — хорошее качество. Но не для Золотого Дома. Ты должен отвыкать от неё, если собираешься вести за собой людей.

Амберто не знал, что сказать. Он ощущал, как стул под ним шатается, а пол уходит куда-то в сторону. Он не был готов. Никогда не хотел этого. Но Фелиция смотрела на него с такой спокойной надеждой, что отказать ей было невозможно.

— Мне нужно подумать, — произнёс он наконец.

— Думай, — разрешила Фелиция. — Но помни: Дом Таврос не может ждать вечно. Как и долина. И не думай, что одного твоего согласия будет достаточно.

Амберто посмотрел на неё с недоумением, а Фелиция продолжила:

— Перстни Медных Домов может выдать кто угодно. Золотые Дома, Серебряные, Церковь, сам Император. Только плати ежегодный налог за того, за кого поручился, — Амберто молча кивнул, приготовившись к лекции. Да, он помнил, что медный перстень — это лишь статус. И возможность аристократией хоть сколько-то обезопасить полезных ей людней от произвола.

— Раз в год происходит совет Золотых Домов, на котором достойных представителей Медных поднимают до Серебряных, — пожилая леди продолжила, объясняя свою мысль издалека. — Но знаешь ли ты, как Серебряный Дом может подняться до Золотого?

— Эм... Никак? — уточнил Амберто. Золотые Дома были основой Империи, потомки первопоселенцев и продолжатели их воли.

— Вот именно. Никогда ранее Золотой Дом не прерывался. Более ста лет назад Дом Змеи заигрался, но даже тогда Император не стал вырезать его под корень, — леди Фелиция вздохнула. — Как и не было прецедентов принятие кого-либо со стороны в Золотой Дом.

Огонёк вмешался в разговор:

— Кроме Дома Дракона.

— Дом Дракона — это отдельный разговор. У них всё не как у людей, — Фелиция осуждающе покачала головой. — Долина Быка слишком важна для Империи, Император не может усилить другой Золотой Дом, опосредованно отдав долину ему в управление. Как и самолично сделать приглянувшийся ему Серебряный Дом Золотым. Это будет плевком в лицо другим домам.

— И что же вы предлагаете? Боюсь, я слишком молод, чтобы идти с вами под венец, — попытался отшутиться Амберто.

— Да, жаль, что твой отец вычеркнул Хельма из рода,— леди Фелиция произнесла это настолько серьёзным тоном, что Амберто поперхнулся и лишь затем распознал насмешливые искорки в её глазах.

— Госпожа Фелиция. Мне искренне жаль ваших погибших родных. Возможно, будет лучше сначала оказать им должные почести, решить проблемы долины, и лишь затем вернуться к этому разговору? — чародей попытался сменить тему явно неудобного для него разговора.

— Нет, — отрезала та. — Пусть о мёртвых заботится Слепец, мы должны позаботиться о живых. Если мы хотим сохранить долину, действовать нужно сейчас.

— И что вы предлагаете? — смиренно вздохнул Амберто.

— Во-первых, победить врага мало. Нужно сделать так, чтобы остальные узнали, что это именно твоя заслуга, — продолжила последняя из рода Таврос.

— Я смогу подключить ресурсы инквизиции. Думаю, местное отделение будет не меньше заинтересовано в сохранении стабильности, — кивнул Огонёк. — Пустим слухи, оплатим пару песен, не впервой.

Амберто скривился, вспомнив долину Петуха и перевранную историю о случившемся в подвале таверны и роли во всём этом мастера Ивана.

— Будем действовать наверняка. Я потяну за свои ниточки, пусть инквизиция тянет за свои, — согласилась Фелиция. — Но есть и во-вторых. Никто не доверит долину юнцу с сомнительным прошлым. Пусть он является хоть трижды героем. Тебе, юный де Соммерсет, придётся себя проявить.

— Разобраться с остатками орков? — с надеждой переспросил чародей. Но нет, и леди Фелиция, и инквизитор, и даже эйнхерия смотрели на него с неким сочувствием.

— Проблема голода. Несобранный урожай. Разорённые сёла. Разрушенные торговые пути. Если ты всё это решишь, ты покажешь себя не просто талантливым заклинателем или хитроумным воителем, но и хорошим управляющим, — пожилая леди смотрела на Амберто с жалостью, в то время, как каждое произносимое ей слово звучало как удар молотка, заколачивающего крышку гроба. А ведь чародей понимал, что это далеко не все проблемы. Она умолчала про разрушенный Бастион и оголённую границу со Степью, про Мор, про Альтандию, про нехватку рабочих рук.

— Ты должен сделать Дом Сокола не просто очередным Серебряным домом, успешно перенёсшим вторжение, но первым среди остальных домов. Чтобы ни у кого не возникало вопросов, — закончила леди Фелиция.

Чародей спрятал лицо в ладонях и тихо произнёс:

— Почему я? Можно мне просто ещё пару шахт?

— Ни один подвиг не остаётся без награды, — мрачно пошутил Огонёк. — Цепляйся за возможность, пока внезапно не выяснилось, что вождя убил какой-то особо ловкий диверсант из Дома Крысы.

— Я отправила тебя в орочий лагерь, на смерть. Думала, что ты не вернёшься. Как и все остальные мои близкие. Но ты вернулся. Видимо, это судьба, — леди Фелиция продолжила так, словно чародей уже согласился. — У нас есть где-то пол года. В конце весны будет очередное собрание Золотых Домов по поводу присуждения Медным домам статуса Серебряных. Там я оглашу свои намерения. К этому времени ты должен набрать как можно больше политических очков.

Амберто внезапно поднял голову и вопросительно посмотрел на эйнхерию.

Лора чуть склонила голову набок, догадавшись, о чём подумал чародей.

— Приемлемо, — тихо произнесла она.

Амберто удивлённо посмотрел на неё.

— У тебя не будет из-за этого проблем?

— Ритуал основан на крови, а не на титулах, — пояснила Лора. — Принятие в дом не отменит твоей связи с Соммерсетами. Оно лишь добавит новую. Это не предательство рода, если ты об этом тревожишься.

Амберто не думал о предательстве. Но после её слов задумался и об этом.

— С вашего позволения, мне всё же нужно побыть одному, — сказал он.

Леди Фелиция кивнула, показывая этим, что завтрак окончен. Амберто же поднялся наверх, в свою комнату, и закрыл за собой дверь. Свёрток с головой отца уже унесли на ледник, и чародей был рад, что хотя бы эта проблема уже решена. Он сел на кровать и уставился в стену, пытаясь понять, что чувствует. Пока что доминировало сожаление о том, что орки его не убили.

***

В конце концов, чародей волевым усилием перестал жалеть себя и решил переложить груз ответственности на того, кто был сопричастен к текущей ситуации — а именно, на Хельма. Рассудив, что было бы неплохо посоветоваться с братом, и если тот начнёт артачиться и рассуждать о долге и морали, то Амберто просто восстановит его в правах, назначит наследником по праву старшинства и женит на леди Фелиции. С этими мыслями чародей вышел из комнаты и едва не столкнулся с Лорой.

Эйнхерия стояла у стены, в нескольких шагах от двери, и ждала. В полумраке коридора, освещённого лишь слабым светом из зашторенных окон, она казалась почти бесплотной — тёмный костюм, бледное лицо, застывшее, как маска. Но когда Амберто переступил порог, она отлепилась от стены и бесшумно шагнула за ним.

Он остановился. Поднял бровь.

— Я думал, тебе нужно отдохнуть.

— Мне не нужен отдых, — ответила Лора. — По крайней мере, не сейчас.

Амберто смерил её взглядом. Швы на шее были скрыты платком, но он знал, что они там, — сам зашивал, стежок за стежком. Она держалась прямо, и только едва заметная скованность в движениях выдавала, что тело всё ещё слушается её не до конца.

— И куда ты собралась? — спросил он.

— За тобой.

Амберто вздохнул и двинулся по коридору. Лора последовала за ним — беззвучно, как призрак.

— Тебе обязательно идти следом? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

— И как далеко простирается это твоё «следом»?

Он остановился у лестницы и обернулся. Лора стояла в двух шагах, и её тень на стене сливалась с его собственной.

— Теперь я — твоя тень, — произнесла она. — Ты — глава рода. Я буду сопровождать тебя везде. Явно или скрытно — как потребуется.

Амберто прищурился.

— Даже в ванной?

— В ванной, в спальне, на поле боя, — ответила Лора ровно, не моргнув. — Где угодно.

Амберто почувствовал, как к щекам приливает кровь. Он поспешно отвернулся и начал спускаться по лестнице, надеясь, что Лора не заметит его смущения. Конечно, она заметила. Она всегда всё замечала.

— Мой отец, надо полагать, не был в восторге от такого... сопровождения, — произнёс он, глядя прямо перед собой.

— Николас отказался от моей службы в личных покоях. Он счёл это... неподобающим.

— А все твои предыдущие подопечные? — Амберто сам не понял, зачем спросил. Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. — Они тоже были столь щепетильны в вопросах чести?

Лора ответила не сразу. Они спустились в холл, и только там, остановившись у подножия лестницы, она произнесла:

— Нет. Не все.

Амберто замер. Ему стало стыдно — так стыдно, что захотелось провалиться сквозь каменный пол. Он не хотел знать. Не хотел представлять, как его предки, носители крови де Соммерсет, смотрели на эту бледную женщину, которая служила им двести лет.

— Прости, — выдавил он. — Это был глупый вопрос.

— Не глупый, — возразила Лора. — Закономерный. Ты хочешь понять границы моей преданности.

Она помолчала, и в этом молчании было что-то тяжёлое, как камень на дне колодца.

— Был один, — произнесла она наконец. — Он путал преданность роду с личным рабством. Решил, что раз я не могу отказать, то можно позволить себе лишнее.

Амберто похолодел.

— И что ты сделала?

— Убила его.

Воздух в холле стал ледяным. Амберто открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова не находились.

— Ты... — начал он и осёкся. — Ты только что говорила про абсолютную преданность. А теперь говоришь, что убила одного из тех, кому должна была служить?

— Роду, — поправила Лора. — Я служу роду. Не человеку. Больная ветвь должна быть отсечена, иначе погибнет всё дерево.

Амберто смотрел на неё, пытаясь осознать услышанное. Она говорила об убийстве так же спокойно, как о погоде. Ни раскаяния, ни сожаления. Только констатация факта.

— И что, роду не нужны порченые ветви? — переспросил он.

— Именно.

Амберто провёл ладонью по лицу. Ему отчаянно захотелось свести всё к шутке, разрядить обстановку, вернуть разговор в безопасное русло.

— Ну, отцу, видимо, повезло, что он не был столь настойчив, — усмехнулся он.

Усмешка вышла жалкой.

— Желание Николаса я могла бы и выполнить, — ответила Лора.

Амберто замер. Он не был уверен, шутка ли это в ответ или она действительно сочувствовала чувствам отца. И, поняв, что не хочет об этом думать, отвернулся и быстрым шагом направился к двери, ведущей в сад.

Ему резко захотелось подышать свежим воздухом.

Лора, разумеется, последовала за ним. Но теперь она шла чуть дальше, на расстоянии вытянутой руки, и её молчание было почти осязаемым.

Они вышли в сад. Утро ещё только вступало в свои права, и трава была мокрой от росы. Амберто остановился у скамьи под старой яблоней и, не глядя на Лору, произнёс:

— И всё же, что ты будешь делать, если я, скажем, решу жениться?

— Если твой брак пойдёт на пользу роду — благословлю. Если нет — отговорю.

— А если я не послушаюсь?

Лора пожала плечами.

— Это будет твоим правом. Я буду на твоей стороне, пока ты не пересечёшь черту, за которой будет гибель для рода де Соммерсетов.

Амберто медленно повернулся к ней. Её лицо было по-прежнему бесстрастным, но в тёмных глазах что-то мерцало — не угроза, а, скорее, любопытство.

— То есть, отдавая приказы истязать меня, убивать невинных, похищать Эрика и так далее, отец черту не переходил? Ты серьёзно? — спросил он.

— Я всегда серьёзна, — ответила Лора. — То, что ты перечислил — обычная политика аристократов. Те стражники на перевале были далеко не невинными овечками. Они вымогали взятки, крали и отбирали у слабых. Если бы я была обычной девушкой и пыталась бы проехать без торгового каравана, то могла расстаться далеко не только с брошью.

Амберто скривился:

— А гоблины? Ты убила их просто так. Походя.

— Мне двести лет. Вот уж к кому-кому, а к гоблинам я не испытываю ни малейшего сочувствия. Если им регулярно не напоминать, где их место, все кончается большой кровью, — Лора внимательно посмотрела на чародея. — Амберто, они — не люди. Они мыслят по-другому. В головах у них тугой клубок из неуёмного любопытства и паранойи, толкающий их на весьма странные и, зачастую, опасные как для них самих, так и для окружающих поступки.

Амберто покачал головой и сел на скамью. Лора осталась стоять рядом, и её тень снова слилась с его тенью на мокрой траве.

— Знаешь, — произнёс он наконец, — чем дольше я с тобой разговариваю, тем сильнее жалею, что вообще начал этот разговор.

— Ты хотел узнать правду. Я дала её тебе.

— Правда — это не всегда то, что хочешь услышать.

— Верно, — согласилась Лора. — Но ты — глава рода. Тебе придётся привыкать.

Амберто вздохнул и откинулся на спинку скамьи, глядя в серое небо. Где-то за стенами поместья, в городе, просыпалась жизнь — крики разносчиков, скрип телег, далёкий лай собак. Но здесь, в саду, было тихо, и эта тишина, как ни странно, приносила облегчение.

— Я не готов, — тихо сказал он.

— Никто никогда не бывает готов, — ответила Лора. — Это как прыжок в ледяную воду. Можно сто раз сказать себе, что будет холодно, но тело всё равно обожжёт.

Она впервые за весь разговор посмотрела на него не как на главу, а как на человека. И в этом взгляде, коротком, едва уловимом, мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Но ты справишься, — добавила она. — Ещё тогда, когда ты поймал мой кинжал голой ладонью, я это поняла.

Амберто не нашёлся с ответом. Он просто сидел и смотрел, как первые лучи солнца пробиваются сквозь тучи, окрашивая сад в золотисто-розовые тона. Лора молчала рядом, и её молчание больше не давило. Оно было таким же естественным, как утренний ветер или влажная трава под ногами.

Где-то в доме хлопнула дверь, и послышались шаги. Амберто поднялся.

— Пойдём, — сказал он. — Нужно найти Хельма.

Лора кивнула и последовала за ним — всё так же беззвучно, как тень. Но теперь Амберто знал: эта тень может не только защищать. Она может и судить. И от этого по спине пробежал холодок.

Глава 20

Амберто нашёл Хельма в его комнате.

Брат уже не спал. Он сидел на краю кровати, одетый, но с заметной неохотой, как человек, которого подняли раньше, чем тело было готово. Его лицо всё ещё было серым, под глазами залегли глубокие тени, а руки, лежавшие на коленях, чуть подрагивали — то ли от слабости, то ли от остаточного напряжения после ритуала. В комнате пахло травами и мазями, которые оставила служанка, и этот запах смешивался с чем-то ещё, едва уловимым, — запахом усталости, который нельзя было перебить никакими снадобьями. Увидев Амберто, он не удивился. Только медленно, с видимым усилием, поднял голову и посмотрел на брата.

— Ты уже поговорил с леди Фелицией, — произнёс он. Это был не вопрос.

Амберто закрыл за собой дверь и прислонился к косяку.

— Она предлагает мне стать наследником Дома Таврос.

— Как я и думал.

Амберто нахмурился.

— Почему?

— Она осталась последней из рода. Она лучше отдаст долину кому-то знакомому, тем более — её спасителю, чем позволит раздёргать её на части. — Хельм слабо усмехнулся. — Ты — очевидный кандидат.

— Очевидный? — Амберто горько хмыкнул. — Я — изгой, отчисленный из Академии, наёмник. Ты называешь это очевидным?

— Ты — юный аристократ, взявший в Академии отпуск, чтобы повидать мир и отдохнуть от учёбы, — ответил Хельм. — Росчерк пера — и ты восстановлен. О том, что случилось в Долине Змеи, инквизиция будет молчать, а в Галлиполе нас знают как героев, спасителей города и друзей наследника.

Амберто вдруг подумал, что Хельм, несмотря на всю свою слабость, выглядит как человек, который уже принял решение. В его глазах не было прежнего колебания, которое так часто раздражало Амберто в прошлом. Теперь там было что-то другое — может быть, та же усталость, но и спокойная, холодная решимость, какой Амберто раньше не замечал.

Он отлепился от двери и прошёл к окну. За стеклом, в саду, по мокрой траве гулял ветер, и первые лучи солнца уже золотили верхушки деревьев. Он смотрел на это, но не видел.

— Ты, я смотрю, уже всё решил за меня, — произнёс он, не оборачиваясь. — И где твоя осторожность и неприязнь всех этих игр Домов?

Хельм вздохнул.

— Пришла пора взрослеть нам обоим. Я просто думал о том, что мы будем делать дальше. И понял: выбор невелик.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и заговорил — тихо, но отчётливо, как человек, который слишком долго обдумывал эти слова.

— Посмотри на нас, Амберто. Мы вдвоём. Ты и я. У нас нет ни дома, ни ресурсов, ни покровителей. Есть только разорённая долина, орки, которые ещё не ушли, Мор, который подступает с юга, клятва Двуликому, которая висит над тобой, как меч, и пророчество, что могло исполниться, а могло и нет. Если мы не сделаем передышку, нас просто раздавит. Не враги — так обстоятельства.

Он поднял глаза на брата.

— Фелиция даёт нам шанс. Не просто титул. Доступ к ресурсам. Возможность действовать открыто, а не прятаться по углам.

— И обязательства, — добавил Амберто. — Ты забыл про обязательства. Я стану должником Золотого Дома. Меня втянут в их игры.

— Ты уже в их играх, — возразил Хельм. — С тех пор, как по приказу Императора и с дозволения отца тебе вкололи препарат древних. Этого уже не изменить. Но теперь у тебя хотя бы будет возможность влиять на правила.

Амберто резко обернулся.

— Влиять? Или быть использованным? Отец тоже говорил, что даёт мне силу. А на деле сделал из меня оружие.

Хельм смотрел на него долго, не отводя глаз.

— Я не отец, — произнёс он наконец. — И я не прошу тебя становиться оружием. Я прошу лишь не отказываться от инструментов, которые могут нас спасти.

Он медленно поднялся с кровати. Ноги держали его нетвёрдо, но он удержался.

— Ты ничего не теряешь, Амберто. Мы всё равно должны были бы делать то, что делаем: восстановить дом, найти союзников, призвать Мираж, разобраться с Двуликим. Так или иначе, нам пришлось бы решать эти задачи. Но если мы примем предложение Фелиции, мы будем решать их, имея за спиной ресурсы Золотого Дома. Если же не примем — будем делать то же самое, но в одиночку, без денег, без связей, без защиты. Что из этого выгоднее?

Амберто молчал. Он понимал логику брата, но что-то внутри него сопротивлялось.

— А если я не справлюсь? — спросил он.

— Тогда мы будем там же, где были до этого, — спокойно ответил Хельм. — Проиграем, отступим, начнём заново. Но по крайней мере попытаемся. Какой смысл отказываться заранее?

Амберто провёл ладонью по лицу. В голове звенело, в груди было пусто. Он ненавидел, когда Хельм был прав. А тот был прав, и это бесило больше всего.

— И не забывай про твою сделку с богом Огонька, — продолжил друид. — Чем выше будет твой статус, тем ближе мы подберёмся к его тюрьме, и тем лучше поймём, с чем имеем дело. Если бог безумен — у нас будет больше возможностей его остановить. Если нет — больше возможностей освободить его так, чтобы не обрушить мир.

— Ты веришь, что его можно остановить?

Хельм покачал головой.

— Не знаю. Но без ресурсов у нас точно не будет даже шанса. А так — будет.

Амберто опустился на стул у стены и уставился в пол. Он снова видел перед собой лицо Фелиции — усталое, но решительное. Видел её сухие пальцы, сжимавшие подлокотник. Видел, как она смотрела на него, когда говорила: «Ты — спаситель долины».

— Я не герой, — прошептал он.

— Ты вышел один против лагеря орков, при виде которых любой бывалый наёмник наклал в штаны, и приказал — не попросил, а приказал — отвести тебя к их главному, — ответил Хельм. — Если уж ты не герой, тогда я не знаю, что нужно сделать, чтобы так себя называть.

Он подошёл к брату и положил руку ему на плечо.

— Я не говорю, что мы должны соглашаться прямо сейчас. Я говорю, что мы должны попробовать. Если не выйдет — мы ничего не потеряем, только вернёмся к тому, что делали. Но если выйдет... у нас появится шанс.

Амберто поднял на него глаза. В них не было согласия, но не было и прежнего отчаяния.

— Ты правда веришь, что мы справимся?

Хельм слабо усмехнулся.

— Я верю, что у нас нет другого выбора. Иногда этого достаточно.

Амберто долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Я подумаю. Но если я соглашусь, мы будем делать это по-моему. Без отцовских методов.

— По-твоему, — согласился Хельм. — Так и будет.

Он убрал руку с плеча брата и снова сел на кровать, устало откинувшись к стене. Вид у него был такой, словно он только что пробежал ещё один бой, только без оружия.

— Отдыхай, — сказал Амберто, поднимаясь. — Завтра, возможно, будет тяжёлый день.

— Завтра всегда тяжёлый день, — отозвался Хельм, закрывая глаза. — Но мы хотя бы живы.

***

Амберто вышел из комнаты брата и прикрыл за собой дверь — медленно, стараясь не потревожить тишину, которая снова окутала его, как только стихли слова. В коридоре, как он и ожидал, ждала Лора. Она стояла у окна, сложив руки перед собой, и смотрела на улицу, но стоило ему переступить порог, как её взгляд тут же вернулся к нему.

— Отдыхать, — произнёс он коротко. — Поговорим позже.

Лора молча кивнула.

Он прошёл мимо неё, чувствуя, как её тень снова пристраивается за его спиной. В комнате было тихо, прохладно и полутемно. Кровать, всё ещё смятая после утреннего пробуждения, манила. Амберто стащил сапоги, не заботясь о том, куда они упадут, и рухнул на покрывало. Лора осталась в кресле, и в наступившей тишине он слышал её дыхание — ровное, почти бесшумное, но всё же присутствующее. Оно было странным утешением, как шум дождя за окном или треск дров в камине. Амберто поймал себя на мысли, что за последние годы так и не привык засыпать в одиночестве. И эта мысль, вместо того чтобы разбудить его, мягко утянула в сон.

Сон пришёл мгновенно — глухой, тяжёлый, но не пустой. Ему снилась Бездна. Не та, из которой он выбрался, а другая, спокойная, как тёмное озеро. Он видел Мираж — она стояла на краю, и её чёрная шерсть блестела в розовом свете падающих островов. Она смотрела на него и улыбалась, но когда он шагнул к ней, между ними разверзлась пропасть. Он пытался заговорить, но из горла вырывался только пар.

Проснулся он оттого, что кто-то осторожно постучал в дверь.

— Господин Амберто? — раздался приглушённый голос служанки. — Леди Таврос просит вас к ужину.

Он сел на кровати, потёр лицо. За окном уже сгустились сумерки. Комната тонула в мягком полумраке, и лишь у стены, в кресле, неподвижно сидела Лора, всё в той же позе, как и утром.

— Сейчас, — ответил он, поднимаясь.

Чародей умылся из кувшина и натянул чистую рубаху, которую оставила служанка. Лора поднялась, когда он направился к двери, и последовала за ним — уже не так плотно, как утром, но по-прежнему бесшумно, словно тень, отлитая из сумерек.

В доме что-то изменилось.

Когда они спускались по лестнице, Амберто уловил отдалённый смех. Он доносился из кухни, приглушённый стенами, но всё же отчётливый — не тот нервный смешок, каким слуги обмениваются за спиной хозяев, а настоящий, искренний, какой бывает у людей, только что узнавших, что худшее осталось позади. Внизу, в холле, две молодые служанки шептались, склонившись друг к другу, и их глаза блестели. Заметив Амберто, они вздрогнули, присели в книксене, но сдержать улыбки не смогли. Амберто заметил, как одна из них бросила на него быстрый, восхищённый взгляд, а вторая тут же одёрнула подругу за рукав, стрельнув глазами в сторону двери, за которой, должно быть, находилась Фелиция.

Радость и траур дышали в этом доме одним воздухом.

Казалось, весь особняк — от чёрного мрамора камина до последнего посудного шкафа — ожил, наполнился сдержанным, но неудержимым облегчением. Даже пламя свечей, дрожавшее от сквозняка, словно плясало веселее обычного. Но вместе с этим его обитатели будто стыдились того, что они живы, а те, кто отправился защищать долину с оружием в руках — нет.

У столовой их встретил пожилой дворецкий. Он поклонился с достоинством, но в его глазах тоже что-то теплилось, несмотря на усталость.

Фелиция уже была за столом. Она сидела во главе, как всегда прямая, но сегодня на её плечах не было ни траурной накидки, ни тёмного платка. Вместо этого она надела строгое тёмно-серое платье с серебряной брошью в форме быка. Лицо её оставалось спокойным, и лишь лёгкая складка у губ выдавала, что она чувствует.

Огонёк был здесь же — с кружкой вина, в чуть более чистой одежде, чем утром. Он выглядел отдохнувшим и довольным, как человек, завершивший трудное дело. Хельм сидел рядом с ним, всё ещё бледный, но уже не такой измождённый, как утром. Он кивнул Амберто.

Лора заняла своё место у окна, откуда видела и стол, и вход. Амберто сел напротив Фелиции.

Некоторое время все молчали. Но это было не прежнее, вымученное молчание, а другое — ожидающее, как перед началом церемонии.

Наконец Фелиция подняла голову и обвела взглядом зал.

— Я знаю, что у каждого из вас был долгий день, — произнесла она. — И знаю, что в этом доме скорбь. Мой род пал. Многие из прислуги потеряли близких. — Она сделала паузу. — Но мертвые не хотели бы, чтобы мы хоронили себя вместе с ними. Сегодня вся долина Быка празднует общую победу. Пусть этот ужин станет тризной по павшим — и напоминанием живым, что они ещё дышат.

Она повернулась к дворецкому.

— После ужина откройте бочонок вина для прислуги. Выдать всем премию. И два следующих дня — выходные: сначала первой половине слуг, потом второй.

Дворецкий склонился в глубоком поклоне. В его старых глазах на мгновение блеснуло что-то очень похожее на облегчение — старому слуге было радостно от того, что госпожа не раздавлена горем.

— Будет исполнено, леди Таврос.

Когда он вышел, дом словно выдохнул. Из кухни донёсся приглушённый радостный гул. Кто-то из поварят рассмеялся, и тут же раздался грозный окрик повара, но даже он звучал не зло.

Ужин подали не просто хороший — а достойный героев. Повар явно постарался: на столе появились запечённая птица с травами, прозрачный как слеза бульон, ароматный свежий хлеб, масло, несколько десятков сыров, фрукты из Долины Обезьяны, вино, достойное Императора, и даже торт, напоминающий белоснежный форт. Птица была покрыта хрустящей корочкой, под которой скрывалось нежное, истекающее соком мясо. Хлеб, ещё тёплый, пах дрожжами и топлёным маслом, и Амберто, разломив кусок, почувствовал, как от одного запаха у него закружилась голова. Сыры, разложенные на большом блюде, были разными — от мягких, тающих во рту, до твёрдых, с ореховым привкусом. А торт, возвышавшийся в центре стола, казался слишком красивым, чтобы его есть: белоснежные сливки, уложенные, как снег на крепостной стене, и засахаренные фрукты, блестевшие в свете ламп, как драгоценности.

Слуги двигались быстро и радостно, и Амберто впервые почувствовал, как напряжение последних недель отпускает — пусть ненадолго, но по-настоящему.

— Что ж, — начал Огонёк, отрывая себе птичью ножку, — с мастером Аллардом прошло лучше, чем я предполагал изначально. Он оказался не таким уж безнадёжным бюрократом. Прочитал мой отчёт — тот, что для местных, — и долго молчал. Потом сказал, что он бы многое отдал за такого сотрудника. Предложил должность заместителя.

Он усмехнулся, перехватив взгляд Амберто.

— Я отказался, само собой. Объяснил, что у меня уже есть подопечный, который не умеет сидеть на месте и постоянно влипает в истории. И тогда он сказал, что, кажется, наконец понял, зачем мне бумаги с личной подписью главы Инквизиции. И если ты идёшь со мной в комплекте, то он, пожалуй, отзовёт своё предложение.

— Жаль, не стать мне инквизитором. Как думаешь, чёрное бы мне пошло? — Амберто вздохнул нарочито опечаленно.

— Добиться того, что не ты боишься инквизиции, а она — тебя. Такое впервые на моей памяти, — Огонёк хмыкнул. — Так что можешь ломать решётки спокойно — прибежавшая стража лишь будет брать под козырёк и спрашивать, куда складывать обломки.

— А если серьёзно?

— Если серьёзно, нам повезло, — отрезал Огонёк. — Потому что нас всех и правда могли задержать до выяснения обстоятельств и подтверждения из Столицы. Пытать, не пытали бы, просто держали в камере, но даже леди Фелиция нам бы тут не помогла.

Та слушала их, не вмешиваясь, но в её глазах мелькнула обеспокоенность.

— Ты только за этим ходил к Алларду? — спросил Хельм, впервые за вечер подав голос.

— Нет. Мы обсудили детали... версии для народа, — Огонёк откинулся на спинку стула. — Лучшие аналитики уже этим занимаются. Хотя в таких случаях достаточно запустить пару слухов, и найдутся люди, которые якобы пережили огненный дождь в какой-то луже и самолично видели, как Амберто оторвал орочьему вождю голову. Будут готовы рассказывать это за кружку пива. Даже платить не нужно. История напишет себя сама, главное — успевать направлять её в нужное русло.

Амберто поморщился.

— Так баллады и слагают, — покачал головой Огонёк. — Их создают люди, приносящие правду в жертву красивому слогу, притом со слов свидетелей, которых там даже не было.

Хельм, который почти не притронулся к еде, вдруг произнёс:

— Баллады — это хорошо, но они не накормят долину.

Фелиция, услышав это, кивнула с лёгкой улыбкой одобрения, но в её глазах промелькнула тщательно скрываемая тревога.

Разговор постепенно перетёк на другие темы: как спасти оставшийся урожай, нехватку рабочих рук, возможные караваны из соседних долин. Фелиция вставляла короткие, точные замечания, Хельм иногда говорил о погоде и земле — его голос, тихий и усталый, звучал как напоминание о том, что мир, даже израненный, продолжает жить. Огонёк по большей части слушал, но иногда вворачивал мрачные шутки, от которых Амберто то хмыкал, то морщился. Амберто слушал их и думал о том, как странно — сидеть за этим столом, пить вино и обсуждать цены на зерно, когда всего сутки назад он полз в грязи и крови, молясь всем богам, чтобы его не заметили. Он перевёл взгляд на Лору, но та была неподвижна, как всегда, и только её тёмные глаза внимательно следили за каждым движением за столом.

Когда с едой было покончено и слуги убрали посуду, Фелиция отпила вина и посмотрела на Амберто долгим, оценивающим взглядом.

— Итак? — спросила она.

Амберто вздохнул. Он знал, что этот момент настанет, но оттягивал его до последнего. И теперь, сидя за столом с куском хлеба в руке, он понимал, что больше тянуть некуда.

— Да, — произнёс он. — Я согласен.

Фелиция коротко кивнула.

— Вот и отлично.

Она поднялась, подошла к буфету и извлекла оттуда толстую, туго перетянутую бечёвкой пачку документов. Печать из тёмного воска свисала с неё, как клеймо.

— Это для Адель, — сказала она, протягивая пакет Амберто. — Здесь упоминания, на какие товары скоро будет повышен налог, а какие Дом Быка станет закупать в больших объёмах. Не указания. Рассуждения, которые, по совершенной случайности, могут воплотиться. А могут и не воплотиться.

Амберто взял пакет. Он был тяжёлым.

— А как же Гильдия Купцов? — спросил он, хотя уже знал ответ.

Фелиция холодно посмотрела на него.

— Где была Гильдия, когда орки разоряли долину? — произнесла она. — Если хоть один из них попытается возразить, я живо им напомню про порченые припасы для гарнизона.

Амберто не нашёл ответа. Да и искать не хотелось.

— Лучше не терять времени, — продолжала Фелиция. — Чем раньше Адель начнёт готовиться, тем лучшие условия мы сможем выбить.

— Мы и так готовы выехать, — сказал Амберто, откладывая пакет в сторону. — Отдохнули. Лошади, надеюсь, тоже.

— Лошади ждут в конюшне, — кивнула Фелиция. — Я распоряжусь, чтобы вас не задерживали.

***

Они уже готовы были тронуться, когда из дома вышла Фелиция. В руках она несла большую шкатулку из тёмного дерева, обитую серебром. Амберто, увидев её, помрачнел.

— Это он? — спросил он.

Фелиция молча кивнула и протянула шкатулку. Амберто взял её — тяжёлую, холодную. Его пальцы скользнули по серебряной окантовке, ощущая холод металла, и он на мгновение прикрыл глаза. Лора подошла сзади, бережно приняла ларец и откинула крышку. Внутри, среди льда, уложенного поверх бархата, покоилась голова Николаса де Соммерсета. Кровь была смыта, волосы расчёсаны, а закрытые глаза придавали лицу выражение почти умиротворённое. Фелиция явно постаралась.

— Цирюльник? — тихо спросил Амберто.

— И гробовщик, — ответила Фелиция. — Это меньшее, что я могла сделать.

Лора закрыла крышку, словно прощаясь, и молча вернула ларец чародею.

— Благодарю, — произнесла она, и её голос впервые чуть дрогнул.

Амберто кивнул, не в силах говорить. Он сел в седло, держа шкатулку перед собой. Огонёк и Хельм уже ждали у ворот.

— Береги себя, — сказала Фелиция, глядя на Амберто.

— Постараюсь.

Они выехали за ворота и направились к восточным воротам. Улицы были залиты холодным лунным светом, и мостовые блестели от недавнего дождя. Ветер, пахнущий гарью и мокрой землёй, пронизывал до костей, и Амберто, сжимая ларец с головой отца, чувствовал, как холод проникает даже сквозь дерево. Город ещё не спал: беженцы сидели у костров, стражники зябко кутались в плащи, где-то кричали разносчики, а из-за стены доносился далёкий собачий лай. В переулках слышались пьяные голоса, у костров кто-то смеялся — город тоже праздновал.

На центральной площади, освещённой масляными фонарями, стоял городской глашатай. Он выкрикивал новость — с теми самыми интервалами, которые положены для указов, и его зычный голос разносился над толпой:

— Орда обезглавлена! Герой из славного рода Сокола, талантливый волшебник, обучавшийся у лучших умов Академии, Амберто де Соммерсет, и его доблестные спутники сразили вождя орков и всех его телохранителей в честном бою! Доказав превосходство Империи в магической науке и воинской доблести!

Амберто скривился. В его памяти живо всплыло всё, что было на самом деле: как он лежал без сознания, как полз в грязи, боясь привлечь внимание, как добивал умирающего калеку. Разве это доблесть? Герой — Хельм, что в одиночку сдерживал Каргана, или Огонёк, сражавшийся с пылающим орком на равных, или ополченцы, что вышли против зелёнокожих с копьями и деревянными щитами.

— Говорят, о твоей доблести, — пробормотал Огонёк, поравнявшись с ним. — Привыкай.

— Таковы правила, — добавила Лора.

Амберто не стал оглядываться. Он пришпорил коня, и тот перешёл на рысь. Позади остались крики глашатая, горящие окна и город, который уже сочинял историю, где он был героем. Людям нужны герои — без них этот мир слишком страшен.

Он поднял ладонь с чёрными ногтями, похожими на когти. Это всё, что он мог дать этому городу, этой долине, Империи. Не героя — монстра, запятнанного Хаосом.

Для орков этого хватило, но хватит ли для всего остального?

Глава 21

Дорога до поместья заняла остаток ночи и почти всё утро. Небо так и не прояснилось: низкие тучи висели над самой головой, и в воздухе стояла та особая сырость, от которой холод проникает под одежду и остаётся там надолго.

Они ехали через поля, где пшеница, кое-где уже сжатая, а кое-где так и не тронутая серпом, поникла под тяжестью намокших колосьев. Дожди, начавшиеся несколько дней назад, сделали своё дело: земля раскисла, и копыта коней то и дело увязали в грязи, оставляя глубокие следы. Местами пшеница полегла, спутанная ветром, и в сером утреннем свете эти полосы выглядели не мёртвыми, а брошенными второпях — как будто люди ушли, не успев убрать последнее, и теперь каждый час промедления грозил обернуться потерями. Фермы попадались пустые, с распахнутыми дверями и тёмными окнами, но в некоторых дворах уже виднелись следы возвращения: свежий помёт у конюшни, забытая корзина с недособранными яблоками, дымок над крышей.

Под утро им начали встречаться первые люди на тракте.

Сначала одиночки: крестьянин с узлом за плечами, бредущий на восток с упрямой, тяжёлой походкой; женщина с двумя детьми, тащившая за собой тележку с инструментами; паренёк, который вёл на верёвке упирающуюся козу и терпеливо, без злобы, уговаривал её идти дальше. Они шли не издалека — скорее выбирались из лесов, оврагов и дальних хуторов, где пересиживали набег. Их лица, серые от недосыпа, были обращены вперёд с угрюмой тревогой, а взгляды скользили по всадникам, не задерживаясь. Потом — семьи, а за ними — целые группы, растянувшиеся по дороге. Некоторые уже успели прихватить с собой серпы и косы, точно спешили не домой, а сразу в поле. Они возвращались. Не с радостью, не с надеждой, а с той угрюмой, обречённой решимостью, с какой люди возвращаются к неубранному урожаю, понимая: ещё немного — и всё сгниёт под дождями.

На развилке, у старого колодца, горел костёр. Пламя было слабое, дымное, но в сыром воздухе оно казалось островом тепла. Вокруг него собралось несколько семей — одни варили похлёбку, другие просто сидели, протянув к огню озябшие руки. Пахло мокрой шерстью, дымом и разваренной крупой. Амберто придержал коня и спешился: людям и животным нужна была передышка. Ноги затекли от долгой езды, и он, ступив на землю, почувствовал, как хлюпает под сапогами размокшая дорога. Остальные последовали его примеру.

Они устроились в стороне, не навязываясь, но достаточно близко, чтобы слышать разговор. Говорили двое — старик с обветренным лицом и его старший сын, мужчина лет сорока, нервно оглядывавшийся на запад. Старик сидел ближе к огню, протянув к пламени узловатые руки, и в его глазах отражалось пламя.

— Говорю тебе, ещё не все орки ушли, — тихо, но настойчиво произнёс сын. — Вчера у Северной рощи видели следы. Свежие. Возвращаться сейчас — безумие.

— Если мы не вернёмся сейчас, — ответил старик, не оборачиваясь к сыну и глядя в огонь, — урожай сгниёт под дождями. Зимой будет такой голод, что орки покажутся меньшим злом.

— Урожай! — фыркнул сын. — Какой урожай? Половина полей вытоптана, половина не убрана.

— Зато остальное можно успеть сжать, — возразил старик. — Если поторопиться. Пока дожди не зарядили.

Он помолчал и добавил, уже тише, но в его голосе появилось что-то, от чего Амберто, сидевший неподалёку, перестал жевать.

— Да и не будут разбирать, что орки украли, а что свои под шумок прибрали. Соседи, что в город подались, оставили добро. Надо успеть, пока другие к рукам не прибрали.

Сын посмотрел на отца долгим взглядом, но ничего не сказал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на отвращение, но он смолчал. А старик, будто не замечая его молчания, добавил ещё тише:

— Много добра осталось от тех, кто в ополчении пал. Да будет Слепец справедлив к их душам. Им оно уже не нужно.

Амберто почувствовал, как внутри что-то обрывается. Ещё совсем недавно он смотрел на этих людей и чувствовал не то чтобы гордость, но сдержанное уважение: они не сломлены, они возвращаются, они будут спасать долину. А теперь от этих слов его передёрнуло, как от пощёчины. Тот самый старик, что говорил о спасении урожая, спокойно рассуждал о мародёрстве.

— Люди, — негромко произнёс Огонёк. — Они везде — люди.

Хельм, сидевший рядом, перевёл на него мрачный взгляд.

— И что, альтандцы бы так не сделали? — спросил он.

Огонёк скривился так, будто съел лимон.

— Те? — буркнул он. — Фанатики с промытыми мозгами. Им их дурацкие законы не позволяют даже думать о таком.

Амберто, не ожидавший такого ответа, уставился на него. А потом, сам не зная почему, начал хохотать. Сначала тихо, одними плечами, затем всё громче, и этот смех был не весёлым, а каким-то надрывным, как будто из него выходил весь скопившийся за последние дни ужас. Хельм, увидев лицо брата, не выдержал и тоже усмехнулся, а затем рассмеялся — вполголоса, устало, но искренне. Даже Лора, сидевшая в стороне, позволила себе короткую, едва заметную усмешку, прикрыв рот ладонью.

Огонёк оглядел их, покачал головой и махнул рукой.

— Ладно, смейтесь, — сказал он, но в его голосе не было обиды. Только усталость и что-то, отдалённо похожее на облегчение.

После привала они поехали дальше. И чем ближе подъезжали к поместью, тем чаще стали замечать над деревнями дым. Не чёрный, не густой, не тот, что оставляют пожары, а сероватый, едва различимый, стелющийся над крышами. Люди вернулись. Топили печи, готовили еду, сушили одежду. Кое-где уже слышался стук топоров и скрип колодезных журавлей. Где-то лаяла собака, и этот звук, такой обыденный, казался самым живым из всего, что они слышали за последние дни.

— Дым, — произнёс Амберто.

— Значит, живы, — отозвался Хельм.

— Или греются у чужих очагов, — добавил Огонёк, но уже без злобы, скорее с усталой иронией.

Амберто ничего не ответил. Он смотрел на эти серые дымки, поднимающиеся над деревнями, и впервые за долгое время позволил себе подумать, что, возможно, не всё потеряно. Что долина, пусть израненная, пусть ограбленная, всё ещё дышит. И что где-то там, за этими холмами, его ждёт мать, которая, наверное, уже знает о возвращении сыновей. И ждёт.

Они тронулись дальше. До поместья оставалось не больше часа пути.

***

Они подъехали к воротам, когда солнце уже стояло высоко, но не грело — серый осенний свет заливал двор, влажную брусчатку, стены, увитые потемневшим плющом. Ворота были распахнуты. Во дворе, как и в прошлый раз, было людно, но теперь это была не та угрюмая, замершая толпа беженцев. Люди двигались, разговаривали, у дальних конюшен стучал молоток, от кухни тянуло дымом и запахом свежего хлеба. Несколько работников тащили к амбару мешки с зерном. Завидев всадников, кто-то из слуг бросился к дому, и вскоре на крыльце показалась Адель.

Она выбежала без плаща, в простом тёмном платье, и ветер трепал её седые волосы, выбивая пряди из узла. Адель стояла, обхватив себя руками за плечи, и вглядывалась в подъезжающих. Когда Амберто спешился, она сделала шаг вперёд, потом ещё один, но не побежала — просто замерла на краю крыльца, и её лицо было непроницаемым. Только пальцы, сжимавшие локти, побелели.

— Вы вернулись, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, хотя Амберто услышал в нём тонкую, как волосок, трещину. — Живые.

— Мама, — начал Амберто, но Адель уже смотрела мимо него — на Хельма, тяжело спустившегося с седла, на Огонька, мрачного и молчаливого, на Лору, закутанную в плащ, — и наконец снова на Амберто.

— А отец? — спросила она.

Это был простой вопрос, но он повис в воздухе, как нож. Амберто открыл рот, но слова не шли. Он смотрел на мать и не мог заставить себя произнести то, что должен был. В её глазах, зимних, как у него самого, он видел, как постепенно гаснет последняя надежда. Она уже знала. Знала и до этого, но теперь, видя его молчание, получила то самое подтверждение, которого так боялась.

Адель перевела взгляд на Лору.

— А ты, — произнесла она, и её голос изменился. В нём появилась злость, холодная, чужая, не свойственная ей. — Ты должна была оберегать род. Где ты была, когда мой муж умирал?

Лора не шелохнулась. Она стояла, опустив капюшон, и её бледное лицо было бесстрастным, как маска. Но Амберто заметил, как дрогнули её пальцы.

— Я выполняла приказ, — ответила эйнхерия ровно.

— Приказ? — Адель горько усмехнулась. Она шагнула к Лоре, и в этом шаге было что-то, чего Амберто никогда не видел у матери, — не ярость, а отчаяние, готовое выплеснуться.

— Ты должна была защищать его, — произнесла она. — Ты, которая живёт двести лет. Ты, которая не умирает. Где ты была?

— Мама, — вмешался Амберто, вставая между ними. Его голос прозвучал твёрже, чем он сам ожидал. — Лора была со мной. По приказу отца. Если бы не она, меня бы здесь не было.

Адель перевела на него взгляд. В её глазах не было ни благодарности, ни понимания. Только что-то сложное, тяжёлое, в чём он прочитал: «Теперь и ты её выгораживаешь».

Повисло молчание. Ветер гудел в кронах старых деревьев, где-то на конюшне заржала лошадь, и этот звук, резкий и неуместный, разорвал тишину.

Амберто стоял, опустив руки, и чувствовал, как ларец в его ладонях становится всё тяжелее. Он не хотел её мучить. Но и не отдать не мог. Это было как вскрыть рану, которую и так уже было не зашить.

Он медленно подошёл к матери и, не говоря ни слова, протянул ей шкатулку.

Адель посмотрела на неё, потом на сына. В её взгляде мелькнуло непонимание, но она всё же приняла ларец — так, как принимают вещь, о которой боятся спрашивать. Медленно откинула крышку.

Амберто смотрел на её лицо. Оно не дрогнуло. Только веки чуть сомкнулись, а потом она резко захлопнула крышку, словно отсекая острым лезвием часть души.

— Вот, значит, как, — произнесла она отстранённо, словно речь шла о чём-то, чего она до конца ещё не осознала. — Пойду распоряжусь насчёт обеда.

Она прижала ларец к груди и, не сказав больше ни слова, пошла к дому. Её спина была прямой, шаг — твёрдым, и только лёгкая заминка на пороге выдала, что она не видит ничего перед собой.

Во дворе остались четверо. Никто не произнёс ни слова. Даже Огонёк, обычно первым нарушавший молчание, стоял, глядя на закрытую дверь, и молчал.

Амберто смотрел на эту дверь и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Совсем не так он представлял возвращение домой. Совсем не так.

***

Они вошли в дом, и холодный осенний ветер остался за спиной, уступив место теплу каминов и запаху воска, старого дерева и свежеиспечённого хлеба. Внутри было тихо, но не пусто. Из кухни доносились приглушённые голоса, стук посуды и шум воды, а в холле, у подножия лестницы, их уже ждал пожилой слуга с подносом, на котором стояли кувшин с горячей водой и чистая тряпица для умывания.

— Комнаты готовы, господа, — произнёс он с поклоном. — Госпожа ждала вас ещё вчера.

Амберто лишь кивнул. Хельм же, не говоря ни слова, поднялся по лестнице первым. Его шаги были тяжёлыми, и на площадке он на миг остановился, словно что-то вспоминая, но тут же двинулся дальше, в восточное крыло, где находились спальни сыновей.

Чародей последовал за ним. Лора держалась позади, бесшумно ступая по ковровой дорожке, и её присутствие ощущалось как тень — не зловещая, но постоянная, как дыхание за плечом. Огонёк отстал, о чём-то переговорив со слугой, но вскоре тоже поднялся.

Комната Амберто оказалась такой же, какой он её помнил: узкая кровать с покрывалом цвета индиго, массивный письменный стол у окна, шкаф с книгами, что он так и не дочитал, и потёртый ковёр, на котором он в детстве играл в солдатиков. Всё стояло на своих местах, и от этого сжималось сердце. Время не остановилось здесь — оно просто затаилось, как зверь перед прыжком.

Он стянул сапоги, сбросил пропахшую дорогой куртку и уже собирался умыться, когда дверь открылась. На пороге стоял Хельм. В руках у него был свёрток из плотной ткани, перетянутый простой бечёвкой.

— Возьми, — сказал он.

Амберто вытер лицо и взглянул на свёрток.

— Что это?

— Твой камзол, — ответил Хельм. — Тот, что остался у меня. Ты забыл его, когда прыгнул за Мираж.

Он положил свёрток на край кровати и развернул. Внутри, аккуратно сложенный, лежал тёмно-синий камзол с серебряным шитьём по вороту и манжетам. Ткань, хоть и поношенная, была чистой и пахла сухими травами, проложенными от моли.

Амберто смотрел на него, не решаясь прикоснуться.

— Я не помню, когда надевал его в последний раз, — тихо произнёс он. — В Долине Петуха? Или ещё раньше, у Кабана?

— Кажется, в Долине Кабана, — отозвался Хельм. — В Альтандии ты уже его снял. Слишком приметный. А потом, в степи, было не до чистых камзолов.

— Я убрал его как память, — сказал Амберто, сглотнув. — Хотел надеть, когда разберёмся с проблемами. Вернёмся домой.

Хельм ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на брата, и в этом взгляде было что-то, что Амберто не смог расшифровать. Потом друид тихо сказал:

— Одевайся. Мама ждёт нас к обеду.

И вышел, прикрыв за собой дверь.

Амберто переодевался медленно. Камзол сел по фигуре лучше, чем он ожидал, хотя и стал чуть тесноват в плечах. Ткань, когда-то казавшаяся грубоватой, теперь ощущалась почти домашней. Он провёл ладонью по серебряному шитью и вдруг отчётливо вспомнил, как мать застёгивала ему рубашку перед отъездом в Академию, как пахло в тот день осенними яблоками и воском, как отец стоял в стороне, скрестив руки, и не говорил ни слова, но взгляд у него был тяжёлый.

Странное чувство накатило и отступило, оставив после себя холодок.

Он глянул на себя в тусклое зеркало над умывальником. С тёмными кругами под глазами, с зажившими шрамами на скуле и подбородке, в старом камзоле поверх простой рубахи. Из зеркала на него смотрел кто-то другой.

— Надо же, — пробормотал Амберто. — Даже наряд не изменился.

Обед накрыли в малой столовой. Когда Амберто спустился, за столом уже сидели Хельм и Огонёк. Лора стояла у окна, как обычно, и смотрела во двор, но при его появлении коротко оглянулась. Адель сидела во главе стола, прямая, как натянутая струна. Перед ней стоял нетронутый бокал с водой, на тарелке — остывший суп. Глаза её были припухшими, красными, но лицо — спокойное. Она уже успела сменить платье на строгое, тёмно-серое, с глухим воротом, и собрать волосы в тугой узел.

Амберто сел напротив. Тишина в столовой была не враждебной, но тяжёлой. Только стук ложек нарушал её.

Адель подняла глаза и оглядела сына. Её взгляд задержался на камзоле.

— Надо же, — произнесла она. — У меня на редкость бережливый сын.

Голос её был ровным, почти светским.

— Этот камзол тебе купили ещё к поступлению в Академию. Думала, ты давно его выбросил.

Амберто покачал головой.

— Я обрабатывал его магией. Есть один полезный заговор, убирающий грязь... А потом брат сохранил его для меня.

Адель перевела взгляд на Хельма, и в её глазах на мгновение что-то потеплело.

— Вот как, — сказала она. — А я уж подумала, что все эти годы ты донашиваешь его из какого-то особого упрямства.

Она чуть подалась вперёд и тише, но всё так же ровно добавила:

— Возможно, нам стоило высылать тебе больше денег. Среди отпрысков Золотых домов ты, должно быть, смотрелся… странно.

Амберто уловил в её словах не укор, а что-то иное — едва слышную горечь, сожаление о том, чего уже не исправить. Он встретил её взгляд и ответил мягче, чем собирался:

— Там было много и других учеников с серебряным перстнем. Да и медных хватало, уже на контракте с Империей. Так что нет, всё было хорошо.

Адель чуть приподняла бровь.

— Ну, если отчисление и бегство на другой край страны — это хорошо, то годы странствий опустили твою планку.

Она сказала это с лёгкой, едва заметной усмешкой, но глаза её оставались печальными.

Амберто на миг прикрыл глаза. В памяти вспыхнуло ощущение, как демон вырывает у него из груди сердце, как холод Бездны накрывает с головой. Он сглотнул и ответил:

— Всё познаётся в сравнении.

Адель смотрела на него долго. Потом, неожиданно серьёзно, произнесла:

— Ты повзрослел.

В столовой снова стало тихо. Но теперь тишина не давила — она была похожа на ту, что наступает после долгого разговора, когда главные слова уже сказаны, а всё остальное можно отложить на потом.

Адель, не отводя взгляда от Амберто, первой нарушила её.

— И всё же, — произнесла она, и голос её, до этого мягкий, стал требовательным, — вы оба вернулись живыми, но я не знаю, что с вами было. И я не отстану, пока не услышу всё. И в деталях.

Она сделала паузу, давая словам осесть. Потом, чуть склонив голову к плечу, добавила — всё так же ровно, но с едва уловимой ноткой, в которой Амберто почувствовал и усталость, и решимость:

— А если откажетесь — нет, отлучить от дома я вас не могу, теперь Амберто главный, — в её голосе проскользнула горечь, но тут же сменилась лёгкой усмешкой, — но сильно обижусь. И знаете, что будет тогда? Придёт моя очередь сбегать из дома. Уеду к морю, на пляжи Долины Обезьяны или острова Дракона. Буду загорать на солнце, пить разбавленный ром, а вы тут будете заниматься делами поместья.

Она говорила это легко, почти шутя, но Амберто видел, что за этой лёгкостью прячется боль. Он посмотрел на неё серьёзно и ответил — тихо, без вызова:

— Если ты так хочешь, мама, то да. Ты можешь уехать. На месяц, на полгода, на год. Отдохни от дел, от этого дома.

Адель перевела взгляд на него, и улыбка исчезла. Она долго смотрела на сына, потом печально покачала головой.

— Как бы мне ни хотелось покинуть место, где всё напоминает о муже, — произнесла она, — я не готова расставаться с сыновьями, когда они только что вернулись. Так что оставь свои попытки перевести разговор в другое русло.

Амберто открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь в столовую распахнулась, и вбежал слуга.

— Госпожа! Юный господин! — выдохнул он, и в его голосе сквозила тревожность. — Орки!

— Продолжай, — велела Адель.

Слуга судорожно кивнул:

— Орки, госпожа. У старого брода. Они напали на людей, что возвращались домой. Четыре телеги с семьями... Один парнишка успел убежать. Сейчас он здесь, у ворот. Просит помощи.

Он замолчал, переводя дыхание. В столовой повисла звенящая тишина. Адель медленно опустилась обратно на стул. Лицо её, только что хранившее подобие спокойствия, потемнело, как небо перед грозой. Она понимала, что сейчас произойдёт. Понимала так же ясно, как понимала в тот день, когда муж уходил на войну.

Амберто поднялся из-за стола. Его стул отодвинулся с тем же тихим скрипом, но в этом звуке теперь слышалось другое — решимость, а не тревога.

— Если это теперь моя земля, — произнёс он, — я не могу не вмешаться.

Он не сказал это громко. Но в его голосе прозвучала такая спокойная, тяжёлая уверенность, что даже слуга, всё ещё стоявший в дверях, выпрямился.

Огонёк, не поднимаясь, фыркнул.

— Как будто раньше мы не вмешивались, — пробормотал он, с нарочитой ленцой откидываясь на спинку стула.

Адель посмотрела на него, потом на Амберто. Её взгляд был долгим, изучающим, но без возражений. Она сцепила пальцы и заговорила — тихо, но отчётливо:

— Сделайте так, чтобы мне не пришлось хоронить в один день и мужа, и кого-то из сыновей.

Это были не просьба и не приказ. Это было то, что говорят, когда других слов уже не осталось.

— Возьмите с собой кого-нибудь из слуг, — продолжила она, и в её голосе мелькнула знакомая хозяйская требовательность. — Хотя бы для присмотра.

Амберто покачал головой.

— Нет. Они не воины, не наёмники и не стражники. Орков ещё нужно выследить, а большой отряд будет мешать. Рисковать ими я не хочу.

— Они хотя бы присмотрят за лошадьми, — настаивала Адель. — В бой могут не вступать, но лишние руки не помешают.

Амберто на мгновение задумался, потом кивнул.

— Хорошо. Если так тебе будет спокойнее.

***

Прошло не больше четверти часа, прежде чем они собрались во дворе. Солнце уже перевалило за полдень, но небо оставалось серым, и холодный ветер трепал полы плащей. Адель не вышла провожать их — она осталась в доме, и только тёмный силуэт в окне второго этажа выдавал её присутствие.

Амберто, уже в седле, осматривал двор. Кони, выбранные вместо уставших, перебирали ногами, всхрапывая, и от их дыхания поднимался пар. Хельм сидел на гнедом, Огонёк — на тяжёлом вороном, а Лора, как всегда бесшумная, замерла рядом с чародеем. С ними ехали двое слуг: совсем молодой паренёк из слуг, слишком юный для ополчения, и хромой конюх, чьё лицо, обветренное и спокойное, не выражало ни страха, ни любопытства. Амберто, оглядев их, на мгновение задержал взгляд на парне. Тот, заметив это, выпрямился, стараясь казаться старше.

«Многие из тех, кто мог держать оружие, погибли от огненного дождя», — подумал Амберто, и от этой мысли внутри у него похолодело сильнее, чем от ветра.

Ещё один парнишка — на вид лет двенадцати, худой, в мешковатой одежде — мялся у стены конюшни, не решаясь подойти. Он переминался с ноги на ногу и бросал на всадников быстрые, испуганно-вопросительные взгляды. Амберто заметил его и тронул коня вперёд.

— Это ты прибежал за помощью? — спросил он.

Мальчик вздрогнул, будто ожидал окрика, и часто закивал.

— Да, господин.

— Тогда садись на коня. Покажешь место.

Мальчик побледнел и отступил на полшага.

— Я не умею, господин.

Амберто нахмурился.

— Совсем?

Тот покраснел, опустив глаза.

— У нас лошадь была, старая совсем. Телегу таскала. Отец не разрешал на ней кататься просто так. Говорил, ей и так тяжело.

Амберто несколько секунд смотрел на него. Потом, приняв решение, развернул коня и подъехал ближе.

— Тогда поедешь со мной, — произнёс он и протянул руку.

Мальчик замер, не решаясь пошевелиться. Его глаза, широко распахнутые, метались между Амберто и землёй.

— Я не посмею, господин. Я же грязный, вдруг вас испачкаю... — пробормотал он едва слышно.

Чародей не дал ему закончить.

— У нас нет времени на церемонии, — отрезал он. — Ты нужен как проводник. Или будешь бежать впереди?

Мальчик открыл рот, но не нашёл ответа. В этот момент Огонёк, до того наблюдавший за сценой со скучающим видом, подъехал ближе. Не слезая с седла, он наклонился, подхватил паренька одной рукой, как пушинку, и без видимых усилий усадил его на коня перед Лорой.

— Если боишься лорда, поедешь с дамой, — произнёс он, и в его голосе мелькнула насмешка. — Так оно и спокойнее.

Лора, чьё бледное лицо выглядывало из-под капюшона, едва заметно улыбнулась. Но мальчик, встретившись с ней взглядом, съёжился ещё сильнее: в этой улыбке было что-то неживое, заставлявшее холод бежать по спине.

— Держись крепче, — тихо сказала она.

Мальчик судорожно вцепился в луку седла.

Процессия из шести всадников выехала за ворота и повернула на восток. Впереди, на фоне серого неба, поднимались далёкие холмы, и ветер, пахнущий сырой землёй и дымом, дул им навстречу.