Империя Грифона - 8

Глава 1

Прошло три дня с того момента, как группа спустилась в лабиринт Пепельного Города.

Три дня без солнца, без неба, без смены дня и ночи. Только бесконечные коридоры, уходящие в темноту, только стены из серого матового металла, которые не поддавались времени, только холод, который не проходил, сколько ни кутайся в шкуры. И ловушки. Бесконечные, вездесущие, смертоносные.

Группа продвигалась медленно — гораздо медленнее, чем рассчитывала. Лабиринт был не просто запутанным. Он был многоуровневым. Коридоры петляли, пересекались, уходили вниз и вверх, разветвлялись и заканчивались тупиками, и каждый новый поворот мог оказаться последним. Карты не было. Указателей не было. Только чутьё Огонька, который шёл первым, проверяя стены стальными руками, только магическое зрение Амберто, который пытался разглядеть ловушки в переплетении силовых линий, только интуиция Хельма, который прикрывал спину и молился, чтобы его стрелы не понадобились.

Но магическое зрение помогало слабо.

— Здесь тоже, — произнёс Амберто, останавливаясь в очередном коридоре. Его глаза, воспалённые и красные от постоянного напряжения, скользили по стенам. — Силовые линии. Везде. В полу, в потолке, в каждой панели. Они переплетаются, расходятся, сливаются. Я не могу понять, где ловушка, а где просто фон.

— Фон? — переспросил Огонёк, не оборачиваясь. Он стоял на коленях, ощупывая поверхность стен перед собой стальными пальцами — методично, дюйм за дюймом, как советовал Урган перед спуском. Вот только помимо всего прочего у орка было обоняние гончего пса, реакция дикого кота и выносливость бизона. У Огонька же — руки, что ему отсекало, плавило в огне и кислоте, сминало и плющило. И чародей, что неизменно эти руки чинил.

— Фон, — повторил Амберто. — Древние пропитали магией всё вокруг. Стены, пол, потолок, механизмы — всё связано в единую сеть. Она светится. Вся. И я не вижу разницы между участком, где просто течёт энергия, и участком, где она готова выплеснуться молнией или струёй кислоты.

— Значит, пора признать, что твоё зрение здесь бесполезно, — подытожил Хельм. Он стоял позади, держа лук наготове, и его лицо, освещённое тусклым розовым огоньком на ладони Амберто, было мрачным.

— Не совсем. Я вижу крупные скопления. Если энергия собирается в пучок, я замечаю это заранее. Но если ловушка питается от общего фона... — Амберто покачал головой. — Тогда я узнаю о ней одновременно с вами.

— Весело, — прокомментировал Огонёк. — Значит, идём как раньше. Я проверяю механику. Ты смотришь на магию. Хельм...

Договорить он не успел. Плита под его левой рукой дрогнула — едва заметно, почти неуловимо, — и из стены, с тихим, свистящим шёпотом, вылетели лезвия.

Огонёк среагировал мгновенно. Его правая стальная рука метнулась вверх, перехватывая первое лезвие — длинное, узкое, заточенное до бритвенной остроты. Стальные пальцы сомкнулись на металле, и лезвие замерло в дюйме от его шлема. Второе он отбил левой рукой — живой, единственной, которая ещё чувствовала боль, — и лезвие, звякнув, ушло в стену. Третье, четвёртое, пятое — они летели одно за другим. Лезвия звенели, высекали искры, оставляли на доспехе глубокие царапины. Одно пробило наплечник — неглубоко, но достаточно, чтобы воин пошатнулся. Другое вонзилось в бедро, туда, где броня была тоньше, и Огонёк, глухо рыкнув, вырвал его и отшвырнул в сторону.

И всё стихло.

Огонёк стоял, тяжело дыша, и чёрная кровь из раны на бедре сочилась по доспеху, капая на пол. Его руки, все три, дрожали от напряжения. Нагрудник был исцарапан так, словно по нему прошлись гигантской кошкой. Наплечник пробит. Шлем получил новую вмятину.

— Привал, — произнёс он. — Сейчас.

Он опустился на пол — тяжело, как падающий валун, — и прислонился спиной к стене. Его дыхание, хриплое и надсадное, разносилось по коридору.

— Даже не знаю теперь, радоваться или огорчаться, что после Круга боль вернулась, — вздохнул воин.

Хельм уже был рядом. Его пальцы, засветившиеся зелёным, коснулись раны на бедре воина, и руны на запястьях вспыхнули ярче. Исцеление шло медленно — магия в этом месте работала иначе, словно сам воздух вытягивал из неё силу, — но кровь постепенно останавливалась. Амберто опустился рядом с пробоиной в наплечнике и прижал к ней ладонь. Тёмно-синий свет заструился по чёрной стали, и края пробоины начали срастаться.

— Третьи лезвия за сегодня, — тихо произнёс Амберто. — И это ещё повезло. Если бы ты не успел...

— Я успел, — перебил его Огонёк. — Голова ведь на месте.

— Пока, — мрачно добавил Хельм, не отрываясь от исцеления.

Повисла тишина, нарушаемая только гулом магии и хриплым дыханием воина. Амберто, закончив с наплечником, перешёл к нагруднику, и его пальцы, освещённые тёмно-синим, двигались машинально — он делал это уже в пятый раз за день. Или шестой. Он сбился со счёта.

— Мы не выдержим, — произнёс он наконец. — Ещё несколько дней в таком темпе — и Огонёк просто не встанет. Или я не смогу починить доспех. Или Хельм истратит все силы на исцеление. Мы идём вслепую, мы теряем время, и конца этому не видно.

— Есть идея? — спросил Хельм, поднимая голову.

Амберто посмотрел на стену — на переплетение силовых линий, которые пульсировали в его магическом зрении, как кровеносная система гигантского зверя. Где-то там, в этой паутине, скрывалась логика. Должна была скрываться.

— Пока нет, — ответил он. — Но будет.

Огонёк, привалившись спиной к холодной стене, смотрел на то, как Амберто залечивает его доспех, и в его глазах, горевших в прорези шлема, медленно разгоралась знакомая искра. Та самая, которая появлялась всякий раз, когда он находил решение, лежавшее на поверхности, — грубое, прямое и, как правило, разрушительное.

— Сломай всё, — произнёс он.

Амберто поднял голову. Его пальцы, всё ещё светившиеся тёмно-синим, замерли.

— Что?

— Сломай всё, — повторил Огонёк. — Ты же Разрушитель. Трещина в звёздном полотне. Ты пробил стену Колизея. Ты высушил стража древних. А здесь — смотри. — Он обвёл рукой коридор. — Стены, пол, потолок — всё пронизано магией. Ты сам говорил. Это как кровеносная система. Так перережь её. Подключись к этим линиям и выпей всё до дна. Ловушки перестанут работать, и мы просто пройдём насквозь.

Хельм, сидевший рядом, медленно покачал головой.

— Это плохая идея.

— Почему? — Огонёк повернулся к нему.

— Потому что мы не знаем, что питает эти линии. Если источник достаточно мощный, Амберто просто не справится с таким объёмом. Ты видел, что случилось, когда он поглощал того льва в подземельях Змеи. Он едва не сжёг сам себя. А здесь — энергия, которая питает целый комплекс. Тысячи ловушек. Стену пламени, которая горит полгода. Двери, решётки, механизмы. Ты хочешь, чтобы он выпил всё это разом?

— Не разом, — возразил Огонёк. — Постепенно. Линия за линией.

— А если они замкнуты? — тихо спросил Амберто.

Оба повернулись к нему. Чародей смотрел на стену, и его глаза, всё ещё горевшие розовым, скользили по невидимым для остальных линиям.

— Если они замкнуты, — повторил он, — то, выпивая энергию из одной линии, я не истощаю систему. Я просто создаю перепад, который тут же заполняется из соседних участков. Как вода в сообщающихся сосудах. Я могу пить и пить, но уровень не понизится. А я... я переполнюсь.

— И что тогда? — спросил Огонёк.

— Тогда я сгорю. Или взорвусь. Или и то, и другое. — Амберто помолчал. — Но попробовать стоит.

Он поднялся и подошёл к стене. Его правая рука, с чёрными ногтями, коснулась холодного металла, и розовый свет под кожей вспыхнул ярче. Он закрыл глаза и потянулся.

Это было похоже на погружение в ледяную воду. Магия древних текла сквозь стены, как кровь сквозь жилы, — размеренно, неумолимо, равнодушно. Амберто коснулся одной из линий и начал пить. Розовый свет хлынул из его ладони, впитываясь в металл, и энергия потекла в него — густая, мощная, незнакомая. Она отличалась от всего, что он поглощал раньше. Не живая, как духи. Не божественная, как ангел. Не природная, как пламя химеры. Это была чистая, переработанная, инженерная магия — магия, которую древние превратили в инструмент.

Он пил минуту. Две. Три. Энергия текла в него, наполняя каждую клетку, и розовый свет под кожей становился ярче, жарче, требовательнее. Он чувствовал, как дар внутри него раздувается, насыщается, требует выхода. Но линии в стенах не тускнели. Поток не ослабевал. Энергия, которую он забирал, тут же восполнялась из других участков — из глубины комплекса, из самого сердца Пепельного Города.

— Достаточно, — раздался голос Хельма.

Амберто разжал ладонь и отшатнулся от стены. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. Розовый свет пульсировал под кожей так ярко, что просвечивал сквозь одежду, и он чувствовал, как его тело дрожит от переполнявшей его силы.

— Ты был прав, — произнёс он, тяжело дыша. — Линии замкнуты. Я выпил много — очень много, — но поток не ослаб. Я просто наполнил себя до краёв.

— И что теперь? — спросил Огонёк. — Ты можешь выплеснуть это? Разрушить что-нибудь?

Амберто посмотрел на стену. Его дар пульсировал, требовал выхода, и он знал, что мог бы это сделать. Мог бы замкнуть полученную энергию на разрушение — ударить по стене так, как ударил по шаману на арене. Прожечь коридор насквозь. Или обрушить свод. Или...

— Нет, — ответил он. — Я не знаю, сколько энергии уйдёт на удар. Если я вложу слишком много — стена рухнет, и потолок обвалится. Если слишком мало — я не добьюсь ничего. А если я попытаюсь направить разрушение в магические линии... — Он покачал головой. — Я не знаю, что будет. Может, я отключу ловушки. Может, я отключу всё — включая двери, которые нам нужно открыть. Может, я разбужу что-то, что спит внизу. Помнишь Долину Кабана? Мы тогда выпустили Мор. Я не хочу повторить это здесь.

Повисла гнетущая тишина, Амберто потёр переносицу, всё ещё чувствуя, как переполнявшая его сила кусается под кожей огненными муравьями, отдаёт звоном в ушах и гулом в голове, посмотрел в темноту коридора и тяжело вздохнул.

— Что? — спросил Хельм, заметив его взгляд.

— Я думаю, — медленно произнёс Амберто. — О том, как нам не хватает Мираж.

Имя упало в тишину, как камень в воду. Хельм вздрогнул — едва заметно, но Амберто заметил. Огонёк, сидевший у стены, поднял голову, и в прорези шлема блеснули его глаза.

— Она прошла бы по этим ловушкам танцуя, — продолжал Амберто, и его голос, только что сосредоточенный и деловой, стал тише, глуше, словно он говорил сам с собой. — Лёгкая. Гибкая. С кошачьей реакцией. Она видела бы каждую плиту, каждую нить, каждый зазор. Она чувствовала бы опасность раньше, чем та сработала бы. Она... — Он осёкся и сжал кулаки. — Она была в этом лучшей из нас. А теперь её душа в Бездне. Потому что мы не смогли её спасти.

Огонёк долго молчал, глядя в темноту. Потом хмыкнул — невесело, но и без той мрачной обречённости, которая звучала в голосе Амберто.

— Знаешь, что я думаю? — произнёс он. — Зная Мираж, она и там устроилась. Если она вырвала сердце у демона-лорда в Лазурном Утёсе, то и в Бездне она не даст себя в обиду. Она найдёт, на кого охотиться. Найдёт, с кем заключить сделку. Найдёт способ выжить.

— Ты правда в это веришь? — тихо спросил Хельм.

— Я верю в Мираж, — ответил Огонёк. — Она умела выживать.

Амберто поднял голову. Его глаза, всё ещё горевшие розовым после поглощения энергии, расширились. Что-то промелькнуло в его взгляде — не надежда, нет. Скорее, искра безумной, отчаянной идеи, которая рождается только тогда, когда все остальные идеи исчерпаны.

— Если это так, — произнёс он, — если она действительно всё ещё существует где-то там, в Бездне... если она всё ещё борется, всё ещё жива... то, может быть, я могу её призвать.

Хельм замер. Его лицо, освещённое розовым светом, стало каменным.

— Что? — произнёс он. — Что ты сказал?

— Я сказал: может быть, я могу её призвать, — повторил Амберто. — Двуликий сказал, что её душа в Бездне. Не уничтожена. Не рассеяна. Просто... там. А если душа существует, если она сохранила себя, если она всё ещё Мираж, — то, может быть, есть способ вытащить её оттуда.

— Игры с Бездной добром не оканчиваются, — произнёс Хельм. Его голос, обычно спокойный, сейчас звучал напряжённо, как натянутая тетива. — Ты знаешь это не хуже меня. Мы видели, что Бездна делает с теми, кто с ней связывается. Демон в Мираж. Демон в Галлиполе. Иван, который...

— Иван сам выбрал этот путь, — перебил его Амберто. — А Мираж — нет. Её затащили туда обманом. Она не продавала душу. Она заключала сделку, написанную мелким шрифтом. Это просто... нечестно. И если есть способ вернуть её обратно — я должен попробовать.

— Ты говоришь о демонологии, — тихо произнёс Хельм. — О призыве. О кругах и рунах. Ты хоть понимаешь, что это значит? Что это может обрушить на нас?

— Уже поздно спорить о том, что приемлемо, а что нет, — ответил Амберто. — Мы прошли через всё. Мы убивали, лгали, предавали. Мы заключили сделку с Двуликим. Мы воскресили Огонька. Мы спорили со стихиями и ломали Круги. И теперь ты говоришь мне, что демонология — это слишком?

— А ты хоть разбираешься в демонологии? — Хельм шагнул вперёд. — С каких пор этому учат в Академии?

— Не учат. — Амберто покачал головой. — Но я и в некромантии не особо разбирался, а мужа Марины в Тихих Мхах как-то поднял. Помнишь? Я даже не знал, что делаю. Просто случайно задел его даром, и он восстал. А потом я запомнил круг тех культистов в Галлиполе. Тех, что опоили нас и пытались принести в жертву в подвале. Я видел их схему. Концентрические круги. Руны призыва. Символы Бездны. Нас учили опознавать их — чтобы знать, с чем имеем дело. Но я запомнил. Я всё запомнил.

— Это безумие, — произнёс Хельм. — Ты хочешь начертить демонологический круг по памяти, в подземелье, полном ловушек, и призвать душу из Бездны, надеясь, что это будет Мираж, а не что-то иное. Это даже звучит как бред.

— А что мы ещё можем сделать?! — взорвался Амберто. — Ты сам сказал: мы не можем продолжать так, как сейчас! Ещё несколько дней — и мы умрём здесь. Все трое. Огонёк не выдержит. Ты истратишь всю магию. Я сорвусь. Нам нужен кто-то, кто пройдёт эти ловушки. Кто-то, кто видит их лучше нас. Кто-то, кто двигается быстрее и легче. Мираж была такой. И если есть шанс, что она снова может быть такой...

— А если вместо неё явится демон-воин? — перебил его Хельм. — Какой-нибудь козлорогий, пылающий огнём? Что тогда?

— Тогда мы его убьём, — глухо произнёс Огонёк.

Оба брата повернулись к нему. Воин сидел, привалившись к стене, и его глаза горели в прорези шлема.

— Мы уже убивали демонов, — продолжал он. — В Галлиполе, в лесах Долины Петуха, в Лазурном Утёсе. Если явится очередной — убьём и его. А если повезёт, то сначала изобьём, а потом заставим идти впереди и собирать все ловушки на себя. Будет у нас дрессированный демон-разведчик. Экономия сил и времени.

Хельм уставился на него. Его лицо, освещённое розовым светом, выражало что-то среднее между изумлением и усталой обречённостью.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно, — ответил Огонёк. — Я серьёзно говорю, что если мы будем продолжать так же, то сдохнем здесь. И я серьёзно говорю, что лучше сдохнуть, пытаясь сделать что-то, чем просто ждать, пока очередная ловушка прикончит одного из нас, а затем погибнут и остальные. Если Амберто говорит, что может призвать Мираж, — пусть призывает. Если вместо неё явится демон — убьём демона. Если явится что-то похуже — убьём что-то похуже. А если ничего не явится — что ж, мы хотя бы попробовали.

Повисла долгая, мучительная пауза. Хельм переводил взгляд с брата на Огонька и обратно. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, и Амберто видел, как побелели костяшки. Он знал этот жест. Брат всегда так делал, когда принимал решение, которое ему не нравилось. Когда соглашался с тем, с чем соглашаться не хотел.

— Вы оба безумцы, — произнёс он наконец. — И я, кажется, тоже, раз вижу во всём этом некую извращённую логику.

Огонёк хмыкнул. Амберто выдохнул — он не заметил, что задержал дыхание.

— Хорошо, — сказал Хельм, и его голос прозвучал глухо, словно каждое слово приходилось выталкивать силой. — Что тебе нужно для этого круга?

Амберто выдохнул. Он не ожидал, что брат согласится так быстро — или вообще согласится. Он приготовился к долгому спору, к крикам, к обвинениям в безумии. Но Хельм просто спросил «что тебе нужно». И в этом был весь он.

— Мел, — ответил Амберто. — Или что-то, чем можно чертить.

— Мел, — повторил Хельм. — В подземелье, где нет ничего, кроме металла и камня. Где мы не видели ни единой деревяшки, ни единой кости, ни единого...

— У меня есть, — перебил его Огонёк. Все повернулись к нему. Воин, всё ещё сидевший у стены, запустил стальную руку в один из подсумков на поясе и извлёк оттуда небольшой, но увесистый мешочек. — Мел. Всегда ношу с собой, ещё в стойбище обновил запасы, а то старый весь промок.

— Зачем? — спросил Хельм, и в его голосе прозвучало искреннее изумление.

— На всякий случай. — Огонёк пожал плечами, насколько это позволял доспех. — В армии нас учили всегда иметь при себе мел. Отмечать пройденный путь в подземельях. Оставлять знаки для тех, кто идёт следом. А ещё кремень с кресалом, трутницу, факелы, верёвку, свечу, бумагу с чернилами...

— Я понял, понял, можешь не продолжать.

Хельм перевёл взгляд с мешочка на Огонька, потом на Амберто. Его лицо, освещённое розовым светом, выражало что-то среднее между раздражением и обречённостью.

Амберто протянул руку и взял мешочек. Он был увесистым — Огонёк явно готовился к долгому путешествию.

— Этого хватит, — произнёс он. — Нужно найти ровное место. Достаточно большое, чтобы начертить круг.

Огонёк долго молчал, глядя в темноту коридора, потом заговорил — негромко, без обычной насмешки, и его голос, искажённый шлемом, звучал глухо и тяжело, как падающий камень.

— В Галлиполе, — произнёс он, — когда я лежал на полу таверны, с перебитыми рёбрами, и ждал, что демон меня прикончит, я уже решил, что всё. Отвоевался. И тут она — едва стоявшая на ногах — встала между нами и этой тварью. Это тогда она заключила ту проклятую сделку, как я понял. Стала монстром — все эти иглы, когти, чёрный огонь. Чтобы спасти нас.

Он помолчал, и его стальные пальцы сжались в кулак с тихим скрежетом.

— Если есть шанс вернуть её — я свой должок отдам. Чего бы это ни стоило.

***

Амберто опустился на колени посреди небольшой камеры, которую они выбрали для ритуала. Это была круглая комната, когда-то, возможно, служившая техническим помещением — на стенах темнели пустые панели, а в центре, в полу, зияло отверстие, из которого поднимался слабый, едва уловимый поток воздуха. Здесь не было ловушек — Огонёк проверил каждый дюйм, — и это было единственное место за три дня, где они могли чувствовать себя в относительной безопасности.

Чародей развязал мешочек с мелом и вынул кусок покрупнее. Пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения. Он знал, что рисовать нужно быстро: мел осыпался, линии расползались, и каждая ошибка могла стоить им всего.

— Ты уверен, что помнишь схему? — тихо спросил Хельм, стоявший у входа с луком наготове.

— Я же сказал, — ответил Амберто, не оборачиваясь. — Я видел её в Галлиполе. В подвале таверны. Культисты начертили круг, в котором принесли в жертву тех людей. Я запомнил.

— Ты видел её один раз, — напомнил Хельм. — Больше полугода назад. В полутьме. В подвале. Ты уверен, что...

— Я не запоминал её, — перебил его Амберто. — Я понял её.

Хельм замолчал. Амберто продолжал чертить. Он работал быстро, почти не глядя, — его рука двигалась сама, словно ведомая чем-то, что было глубже памяти и глубже знаний. Внешний круг. Внутренний круг. Символы по краям — угловатые, ломаные, не похожие ни на один язык, который он знал.

— Что это за знаки? — спросил Огонёк, наблюдавший за его работой.

— Руны призыва. Символы Бездны.

— Не похоже на староимперский. Я видел такой на старых артефактах. Эти другие.

— Знаю, — ответил Амберто. — Они не из Империи. Они старше. Гораздо старше.

— Тогда откуда ты их знаешь?

Амберто замер. Его рука с мелом застыла над кругом. Он поднял голову и посмотрел на воина. В его глазах, всё ещё горевших розовым отсветом дара, мелькнуло что-то — не страх, а скорее сомнение, смешанное с осознанием.

— Я не знаю, — произнёс он тихо. — Я их чувствую. Они... правильные. Когда я начал чертить, я просто знал, какой символ должен быть здесь, а какой — там. Как будто я видел их сотни раз. Как будто они всегда были у меня в голове и ждали, когда я их использую.

— Откуда ты мог их видеть? — произнёс Хельм. — Ты успел прочитать книгу Корвина о демонологии? Или Иван тебе что-то оставил?

Амберто повернулся к брату. Хельм стоял, опустив лук, и его лицо, освещённое розовым светом, было мрачным.

— Сны, — вздохнул чародей. — Мне снятся сны. Ещё с долины Змеи. — Он помолчал. — Аюми говорила, что Болото говорит с ней. Что оно нашёптывает ей тайны, которые она не могла знать. Вот и со мной говорит... что-то.

— Ты не Аюми, — покачал головой Хельм.

— Нет, — согласился Амберто. — Я — Разрушитель. Трещина в звёздном полотне. И что-то приходит ко мне во снах. Что-то, что знает символы Бездны.

Чародей опустил взгляд на круг. Его символы горели в магическом зрении — не розовым, не синим, а каким-то иным, чуждым светом, который он не мог опознать. Он чувствовал их правильность. Он чувствовал, что каждая линия, каждая руна, каждый изгиб находятся именно там, где должны быть. И от этого ему становилось не по себе.

— Я думал, — тихо ответил он. — Каждую ночь. Каждый раз, когда просыпаюсь и помню эти знаки. Но сейчас у нас нет выбора. Если что-то говорит со мной — пусть говорит. Если оно поможет мне вернуть Мираж — я готов заплатить любую цену.

— А если цена — ты сам? — спросил Хельм. — Если то, что говорит с тобой, не помогает, а использует тебя? Что, если эти символы приведут не к Мираж, а к чему-то, что захочет занять твоё место?

Амберто опустил мелок. Его пальцы, перепачканные белым, дрогнули. Он не оборачивался, но Хельм видел, как напряглись его плечи.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Я знаю, что, возможно, это ловушка. Что то, что говорит со мной во снах, — не друг. Что эти символы могут привести не к Мираж, а к чему-то, что захочет меня уничтожить. Или, что хуже, использовать. — Он наконец повернулся, и его глаза, горевшие розовым, встретились с глазами брата. — Но я должен попробовать. Понимаешь? Должен. Не только потому что это наш единственный шанс. А потому что... я не спас её тогда. Я стоял и смотрел, как она каменеет. Я пытался — трижды пытался — переписать реальность, и каждый раз она рассыпалась песком у меня в руках. Может быть, если бы я был сильнее, если бы я лучше контролировал дар... может быть, она была бы жива. А теперь у меня есть шанс исправить это. И если для этого нужно поставить на кон себя — я поставлю. А если я ошибусь, тогда ты сделаешь то, что должен, — ответил Амберто и снова склонился над кругом.

Он чертил ещё долго. Символы сменяли друг друга — угловатые, текучие, ломаные, плавные, — и каждый находил своё место в сложной, замысловатой схеме. Огонёк молча наблюдал, и его стальные пальцы сжимались в кулак при каждом новом знаке. Хельм стоял у входа, держа лук наготове, и его лицо было каменным. Никто не произносил ни слова.

Наконец Амберто закончил. Он выпрямился и оглядел круг. Мел, которым он чертил, осыпался с пальцев белой пылью. Линии на полу, неровные и местами подрагивающие, продолжали светиться в его магическом зрении чужим, холодным светом — не розовым, не зелёным, а каким-то иным, что вызывал у него смутное, инстинктивное отторжение.

Огонёк встал у дальней стены, развернув плечи так, чтобы в случае чего принять удар на доспех. Его две стальных руки лежали на рукояти чёрного меча, а глаза не отрывались от круга.

Хельм стоял у входа — единственного пути наружу. Его звёздный лук, сотканный из лунного света, был поднят. Он ждал. Его лицо, освещённое мертвенным светом круга, было спокойным и холодным, как вода в замёрзшем озере.

Никто не произносил ни слова. Всё уже было сказано. Все аргументы исчерпаны, все предупреждения высказаны, все ставки сделаны. Оставалось только одно.

Амберто шагнул к краю круга и опустился на колени. Его правая рука легла на внешнюю линию.

— Теперь нужно активировать, — произнёс он. — Что бы ни появилось — не атакуйте, пока я не скажу. Или... если оно не попытается меня убить.

— Если оно сделает хоть одно резкое движение... — тихо ответил Хельм, зажигая стрелу на звёздном луке. — Я не буду ждать, пока оно оторвёт тебе голову.

Чародей закрыл глаза. Розовый свет хлынул из его ладони, коснулся линии круга — и мир вокруг начал меняться.

Глава 2

Амберто закрыл глаза. Розовый свет хлынул из его ладони, коснулся линии круга — и мир вокруг начал меняться.

Мел вспыхнул. Не огнём — холодным, потусторонним свечением, которое не грело, а высасывало тепло из воздуха. Линии на полу засветились тем же чуждым светом, который он видел в своих снах — не розовым, не зелёным, а каким-то иным, неузнаваемым. Воздух в камере сгустился, стал плотным и вязким, как патока. Запахло озоном, старой кровью и чем-то ещё — чем-то, что Амберто не мог опознать, но что вызывало у него древний, инстинктивный ужас. Запах Бездны.

Он не знал, что делать дальше. Он знал, как чертить круг — или, вернее, чувствовал, как его чертить, — но дальше начиналась территория, на которую он никогда не ступал. Призыв. Он должен был позвать её. Должен был выкрикнуть её имя.

Но какое имя?

Он замер. Его пальцы, всё ещё прижатые к линии круга, дрогнули. Имя. У каждого демона есть имя — истинное, настоящее, то, что позволяет его призвать. Это азы демонологии, что знал каждый, даже никогда её не изучавший. И магия призыва всегда требовала точности. Ошибка в имени означала ошибку в цели. А он не знал её имени.

«Мираж» было именем людским. Сработает ли оно теперь? Вдобавок, он не был уверен до конца, что именно его даровали фелисийке при рождении. Многие племена юга никогда и никому не назвали истинных имён, опасаясь отдать власть над собой чужаку. А Мираж была скрытной до самого конца. Или же просто не считала это столь важным, привыкнув к своему прозвищу и сроднившись с ним. А, может быть, она просто не была суеверной и сразу представилась данным с рождения именем? Как же сложно. И теперь чародей стоял перед кругом, готовый призвать душу фелисийки из Бездны, и не знал, кого звать.

И тогда он сосредоточился не на имени. На воспоминаниях.

Он вспомнил их первую встречу. Переулок в Долине Змеи. Умирающий Лориан. Погоня, закончившаяся для него отравленным кинжалом в бедро.

Он вспомнил, как она оплатила лечение Хельма, не сказав ни слова. Как подобрала их на улице, когда гвардия Дома Змеи избила их до полусмерти и бросила в канаву. Как в Тих Мхах она умирала от ран и яда гигантских жаб, а он сидел рядом и не мог ничего сделать. Как она первой встретила их после застенков Инквизиции — живая, невредимая, с язвительной улыбкой на губах.

Он вспомнил их поцелуй на празднике в Галлиполе. Вкус вина на её губах. Запах её шерсти — тёплый, живой. То, как она отшатнулась, когда его дар вырвался наружу и оставил на её боку белое пятно мёртвой шерсти. То, как она посмотрела на него тогда — с болью, с пониманием, с прощанием.

Он вспомнил бал в поместье Галлуса, где она танцевала с ним, а сотни глаз следили за каждым их движением. Вспомнил пустыню, которую она показала ему в их общем сне — бескрайнюю, золотую, пахнущую песком и вечностью. Вспомнил, как она рассыпалась песком в его руках — трижды, трижды он пытался переписать реальность, и трижды она ускользала, оставляя его с пустыми ладонями и разбитым сердцем.

— Мираж! — выкрикнул он.

Его голос, сорванный и хриплый, разнёсся под сводами камеры. Розовый свет на линии круга вспыхнул ярче, и в центре, над символом призыва, начало что-то формироваться. Сначала — только тень, сотканная из дыма и холодного огня. Затем — силуэт. По-кошачьи гибкий. Стройный. С хвостом, который нервно подрагивал, как у неё. Сердце Амберто пропустило удар.

А потом в круге появился демон.

Он был похож на Мираж в тот момент, когда она отдалась сделке, — но это была не она. Шерсть-иглы, чёрная и блестящая, покрывала его тело от шеи до кончика хвоста. Когти — длинные, загнутые, способные рвать камень — поблёскивали в свете круга. Глаза, жёлтые и хищные, горели тем же огнём, что и у неё, но в них не было ни боли, ни сомнения, ни тени человечности. Только голод. Только уверенность. Только самодовольная, ослепительная кошачья улыбка, от которой у Амберто похолодело в груди.

Демон был мужчиной. Высокий, широкоплечий, с мощной грудью и длинными, мускулистыми руками. Его хвост, усеянный костяными шипами, хлестнул воздух, и по камере разнёсся низкий, вибрирующий звук. Он обвёл взглядом группу — Огонька, угрожающе поднявшего меч, Хельма, чья стрела уже горела на тетиве, самого чародея, стоявшего на коленях у края круга, — и улыбнулся ещё шире. Это была не улыбка угрозы. Это была улыбка разумного, который только что оказался в невыгодной позиции, но не потерял ни капли достоинства.

Он поднял руку — медленно, плавно, показывая, что не вооружён, — и заговорил. Его голос, низкий и мурчащий, разнёсся под сводами камеры, и в нём слышалась странная, почти неуместная элегантность:

— Ты звал меня, смертный. И я здесь. Моё имя — Мерах.

Амберто замер. Его сердце, только что бившееся где-то в горле, рухнуло вниз и разбилось о рёбра. Мерах. Не Мираж. Мерах. Он ошибся. Он назвал не то имя — прозвище, маску, псевдоним, — и круг, повинуясь его зову, нашёл того, кто отозвался на это имя. Того, чьё имя было достаточно близко, чтобы магия призыва сочла его подходящим.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

— Боюсь, что да, — произнёс Мерах, и в его голосе прозвучала искренняя, почти сочувственная насмешка. — Ты хотел получить некую Мираж. Ты получил меня. Так бывает, когда не знаешь настоящего имени. — Он склонил голову набок, разглядывая Амберто с тем же выражением, с каким кот разглядывает раненую птицу. — Но не расстраивайся. Возможно, и я смогу быть тебе полезен.

— Стоять! — рявкнул Огонёк. Его чёрный меч был направлен прямо в грудь демону. — Одно движение — и я тебя разрублю пополам.

Мерах перевёл взгляд на воина. Его улыбка стала чуть шире.

— От тебя воняет богом, — произнёс он задумчиво. — Храмовник? Паладин? Не люблю вашу братию, вы слишком радикальны, — он чуть наклонил голову. — Опусти меч, о святой воин, я не собираюсь с вами драться. Я трезво оцениваю свои силы. Вас трое — включая вашего демонолога, который так и фонит заёмной силой. И Говорящего с Миром, который мечтает меня поджарить. И тебя. У меня нет шансов. А я, знаешь ли, очень не люблю ненужную боль. По крайней мере, испытывать, а не причинять.

— Что ты хочешь? — спросил Хельм. Его голос, холодный и ровный, разнёсся под сводами камеры.

— Это вы меня призвали, — ответил Мерах. — Значит, вы чего-то хотите. Я не мог не воспользоваться возможностью. И раз уж я здесь, я предлагаю сделку.

Амберто поднял голову. Его глаза, всё ещё горевшие розовым, встретились с жёлтыми глазами демона.

— Сделку? — переспросил он.

— Сделку, — подтвердил Мерах. — Тебе нужна некая Мираж? Я могу тебе в этом помочь. А взамен... — Он помолчал, и его улыбка стала чуть менее хищной. — Взамен ты отпустишь меня. Не сейчас. Когда придёт время. И не в Бездну — в твой мир. Я хочу остаться здесь.

— Ни за что, — отрезал Хельм. — Мы не заключаем сделок с демонами.

— Да, и именно поэтому вы начертили круг? — заметил Мерах. — О, это так логично. Словно испить вино, чтобы утолить жажду, но не опьянеть, или возлечь с женщиной, чтобы сохранить её невинность.

— Не игра со словами, — глухо произнёс Огонёк.

— Прошу прощения, — согласился Мерах. — Я забыл, что для паладинов логика является оскорблением.

Он помолчал, обводя взглядом напряжённые лица. Его хвост, усеянный костяными шипами, лениво качнулся из стороны в сторону. Потом он снова заговорил — и его голос стал другим. Менее насмешливым. Более... деловым.

— Но прежде чем мы продолжим, — произнёс он, — я хотел бы узнать: кто она? Та, кого вы звали? Та, ради которой ты, юный демонолог, готов был поставить на кон всё, включая свою жизнь и жизни твоих спутников?

Амберто поднял голову. Его глаза, всё ещё горевшие розовыми отсветами, встретились с жёлтыми глазами демона. И он начал говорить.

Он рассказал ему о Мираж. О том, как она появилась в их жизни — внезапно, словно выстрел из арбалета. О том, как она заключила сделку с демоном из Бездны — не по глупости, не из жажды силы, а чтобы спасти их. О том, как она боролась с этим демоном внутри себя, как спорила с ним и заставляла его замолчать. О том, как она умерла — не в бою, не от ран, а от яда, который медленно превращал её в камень. И о том, как сам Двуликий подтвердил: её душа отправилась в Бездну.

Мерах слушал молча, не перебивая. Его лицо, освещённое холодным светом круга, было непроницаемым. Когда Амберто закончил, демон долго молчал, глядя куда-то в стену. Потом пожал плечами — равнодушно, почти лениво.

— Полгода, — произнёс он. — Ты сказал, прошло полгода. За такой срок в Бездне она должна была стать кормом. Слабые души не выживают там долго. Их пожирают. Поглощают. Переваривают. Таковы правила. Если она была обычным смертным, пусть даже некоторое время с демоном внутри, её уже нет. Она стала частью кого-то более сильного.

Амберто стиснул кулаки. Его новая рука сжалась так, что чёрные ногти пробили кожу до крови. Розовый свет под кожей вспыхнул ярче, готовый вырваться наружу, и он почувствовал, как ярость — чистая, слепящая, всепоглощающая — поднимается изнутри. Он хотел разорвать этого демона в клочья. Хотел выпить его досуха, как выпил ангела или духов на арене, и смотреть, как он корчится и рассыпается прахом. Хотел...

Мерах заметил это. Его уши, покрытые короткой чёрной шерстью, дрогнули. Он отступил на шаг — едва заметно, почти инстинктивно, — и его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Но, — быстро добавил он, — если твоя подруга была достаточно ловкой, достаточно везучей, она могла спрятаться. Найти убежище. Переждать. Может быть, даже убить и поглотить кого-то другого — более слабого, менее осторожного. И начать своё возвышение. Такое случается. Редко, но случается.

Амберто смотрел на него и понимал: это ложь. Вернее, не ложь — утешение. Слова, которые Мерах говорил не потому, что верил в них, а потому, что понял: если он не скажет что-то обнадёживающее, чародей, переполненный магией и яростью, разорвёт его на части. Это было не знание. Это был инстинкт самосохранения.

— Ты не знаешь её, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как надтреснутый колокол. — Ты никогда о ней не слышал.

Мерах помолчал. Потом склонил голову — коротко, по-деловому, — и ответил:

— Нет. Не знаю. И не слышал. Но это ничего не меняет. Я знаю Бездну. Знаю, как она устроена, как в ней выживать, как в ней искать. Я могу помочь тебе найти её — или то, что от неё осталось.

Он обвёл взглядом группу — Огонька, всё ещё державшего меч наготове, Хельма, чья стрела горела на тетиве, Амберто, стоявшего на коленях у края круга, — и его голос стал тише, серьёзнее.

— Я не прошу вас доверять мне, — произнёс он. — Это было бы глупо. Я демон. Вы люди. Между нами не может быть доверия. Но между нами может быть соглашение. Временное. Взаимовыгодное. Я помогаю вам выбраться отсюда — и помочь я могу, поверьте. Вы даже не представляете, насколько это место близко к Бездне — я чую это всеми фибрами того, что заменяет мне душу. А когда мы выйдем на поверхность, когда опасность минует, вы решите, что со мной делать. Отпустить или убить. Но пока мы здесь — я ваш лучший шанс на выживание.

Он протянул руку — всё так же медленно, всё так же плавно, — и его когти блеснули в свете круга.

— Ну что, Разрушитель? — спросил он. — Заключим сделку?

Амберто долго смотрел на протянутую руку — когтистую, покрытую короткой чёрной шерстью, слишком похожую на ту, которую он видел в своих снах. Потом поднял глаза и встретился взглядом с демоном.

— Что именно ты хочешь? — спросил он.

Мерах чуть наклонил голову, и его улыбка стала чуть менее хищной.

— Ты переполнен силой, — произнёс он. — Я это чувствую. Ты напился магии из стен этого места, и теперь она разрывает тебя изнутри. Я могу помочь тебе с этим. Ты поделишься со мной частью этой силы — не всей, только частью, — и я смогу существовать в этом мире достаточно долго, чтобы помочь вам пройти через Пепельный Город.

— А что потом? — спросил Хельм. Его голос был холодным, как вода в замёрзшем озере.

— Потом — свобода, — ответил Мерах. — Я хочу остаться здесь. В вашем мире. Не в Бездне.

— И что, ты будешь просто жить среди нас? — Огонёк скрежетнул доспехом. — Охотиться на людей? Убивать?

— Я не охотник, — ответил Мерах. — Вы призывали специалиста по... выживанию. Я не убиваю без необходимости. Мне нужно не мясо и не души. Мне нужен этот мир. Его воздух. Его солнце. Его... возможности. — Он помолчал. — Бездна не отдаёт своё. Вы знаете это? Демон, который пытается остаться в мире живых надолго, всегда чувствует её зов. Она тянет его обратно, как трясина тянет утопленника. Только демон-лорды могут сопротивляться этому зову достаточно долго, чтобы успеть сделать ваш мир частью Бездны. А такие, как я, слабее. Гораздо слабее. Даже если ты отпустишь меня, я не проживу здесь долго. Может быть, год-два. А потом Бездна заберёт меня обратно.

Амберто смотрел на него, и внутри у него что-то холодело. Он вспомнил Мираж. Вспомнил, как она боролась с демоном, сидевшим в ней. Вспомнил, как тот обещал ей час в день — контроль над её телом. А потом — как она разоблачила его ложь.

— Демон-лорд, — произнёс он. — Тот, что сидел в Мираж. Ты знаешь его?

— А вы знаете его истинное имя?

— Нет, — Амберто понял, что тот никогда не представлялся.

— Бездна велика, — пожал плечами Мерах. — Гораздо больше, чем вы можете себе представить. В ней есть свои пласты, больше в разы вашего мира, свои войны, свои союзы. Я не знаю того, кто побывал в твоей подруге. Но я знаю, как это работает. Он хотел её тело. Хотел вырваться в ваш мир, остаться здесь и присоединить его к Бездне, вернее, к своему домену, получив больше силы и власти. Если от его домена хоть что-то осталось за века заточения.

Амберто молчал. Его мысли метались, как пойманные птицы. Если только демоны-лорды, могущественные существа, моли оставаться в мире живых достаточно долго, и то, теряя силы, то Мираж...

— Если я найду её душу, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, — если я призову её, как призвал тебя... она сможет остаться?

Мерах посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Его хвост замер. Уши прижались к голове. Он понял, о чём спрашивает Амберто, ещё до того, как тот закончил.

— Нет, — тихо ответил демон. — Не сможет. Она — смертная душа в Бездне. Мало того, что она слаба. Даже если ты найдёшь её, даже если призовёшь — Бездна не отпустит. Она будет тянуть Мираж обратно до тех пор, пока та не вернётся или не растворится. Вдобавок, не у каждого демона есть истинное имя...

— Что? — удивился Амберто. — Но все же призываемые демоны им обладают. Без него призыв невозможен.

— Ты путаешь причину и следствие, — в голосе Мераха проступили лекторские нотки. — Новые души слишком слабы, чтобы иметь Истинное Имя. Это и их проклятие, и их защита — чтобы их не приманивали и не поглощали более сильные. Так что в этом ваша надежда...

— Надежда? — переспросил Амберто.

— Есть вероятность, что Бездна не смогла отдать тебе Мираж в ответ на твой призыв не потому, что ты ошибся с именем или она умерла и там, — медленно произнёс демон, — А потому, что Мираж ещё не обладает Истинным Именем. Её душа слишком слаба, чтобы отозваться на зов. Она существует — да. Она жива — или, вернее, сохранила себя. Но она не может быть призвана. Пока.

— Пока? — переспросил Амберто. — Что значит «пока»?

— Пока она не станет сильнее, — ответил Мерах. — Пока не поглотит кого-то другого. Пока не получит Истинное Имя. Пока не превратится в то, что сможет ответить на призыв. — Он помолчал. — Если она выживет, конечно. Если её не поглотят раньше.

В камере повисла тишина. Амберто стоял на коленях у края круга и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Надежда, которую он лелеял все эти часы, — надежда, что он сможет призвать Мираж прямо сейчас, что она снова будет здесь, живая и настоящая, — рассыпалась в прах. Но на смену ей пришло что-то иное. Холодная, упрямая решимость. Если Мираж ещё существует, если она ещё борется, если она может стать сильнее, — значит, у него есть шанс. Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь.

— Ты поможешь нам пройти Пепельный Город, — произнёс он. — В обмен на это я поделюсь с тобой силой. А когда мы выйдем наружу, когда опасность минует, ты отправишься назад в Бездну...

— Что?! — в голосе демона прорвалась ярость.

— Ты. Отправишься. В Бездну. — ответил чародей не менее яростно. — Найдешь там Мираж. И позаботишься о том, чтобы она выжила. Получила силы. И возвысилась.

Демон надолго задумался:

— И что я с этого получу?

— Я призову тебя повторно, скажем, через год. И спрошу, как она там. Если ты мне поможешь, получишь столько сил, что тебе хватит на десятилетия, — вздохнул чародей.

— Чувствую, что будет продолжение, — усмехнулся демон.

— Да. Если ты солжешь. Или предашь меня. Или проигнорируешь сделку, я обещаю, что найду способ, чтобы твоё существование в Бездне...

— Да, я понял, стало ещё более невыносимым. Поверь, чуть ли не каждый демонолог заканчивает призыв такими обещаниями.

Мерах посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул.

— Я согласен, — произнёс он. — Но мне понадобится аванс. Лабиринт вокруг... Опасен. Что если я умру и отправлю домой раньше срока? Чем большим запасом сил ты поделишься, тем выше шансы на успех нашего... соглашения.

Амберто уже почти протянул руку для рукопожатия, но вмешался Хельм:

— Не так быстро. Мне нужно поговорить с братом.

Он отвёл Амберто в сторону. Не грубо — он никогда не был груб с братом, — но твёрдо, положив ладонь на его плечо и оттащив на несколько шагов, туда, где свет круга уже не доставал, и лица тонули в полутьме. Огонёк остался у круга, держа демона на прицеле. Мерах, заметив это, лишь хмыкнул и демонстративно уселся на пол, скрестив ноги. Его хвост лениво постукивал по камню, а жёлтые глаза следили за каждым движением воина с тем особым, оценивающим интересом, который бывает только у хищников, признавших чужую силу.

— Ты не можешь ему верить, — тихо произнёс Хельм. Его голос был ровным, но Амберто слышал в нём напряжение, которое брат пытался скрыть.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Хельм сжал его плечо сильнее. — Ты хочешь верить. Ты хочешь, чтобы он был прав. Ты хочешь, чтобы Мираж была жива, чтобы её можно было спасти, чтобы всё это было не напрасно. И он это понимает. Он играет на этом. Всё, что он сказал — про Бездну, про Истинные Имена, про то, что она слишком слаба, чтобы отозваться, — всё это может быть ложью. Или смесью лжи и правды, что ещё опаснее.

— Я знаю, — повторил Амберто. — Но у нас нет выбора.

— Выбор есть всегда.

— Нет. — Амберто покачал головой. — Мы не пройдём этот лабиринт сами. Ты видел, что случилось за три дня. Ещё немного — и мы начнём ошибаться. А здесь цена ошибки — смерть. Мерах может провести нас. Он уже доказал, что чувствует ловушки лучше, чем мы. Если он хочет выжить, ему нужно, чтобы выжили мы.

— Именно поэтому он будет нам помогать, — согласился Хельм. — Пока ему это выгодно. Когда он получит то, что хочет? Ты готов влить свою силу, силу комплекса в незнакомого демона? Что ему помешает напасть на нас, когда ты ослабнешь, а он наоборот станет сильнее?

Амберто молчал. Его пальцы, всё ещё перепачканные мелом, сжались в кулак. Хельм смотрел на него и ждал. Он всегда ждал, когда Амберто принимал трудные решения. Не давил. Не торопил. Просто был рядом.

— Я не знаю, что будет, — произнёс Амберто наконец. — Но я знаю, что если мы не справимся сами. И даже если мы сейчас повернём назад, шансы на то, что мы выберемся живыми, ускользающе малы. Ты сам завёл нас в эту ловушку. А теперь читаешь мне нотации о том, что правильно, а что нет?

— Я лишь...

Хельм осёкся и долго смотрел на брата. Потом убрал руку с его плеча и кивнул — коротко, почти извиняющееся.

— Хорошо, — сказал он. — Но если он предаст нас...

— Да, вся надежда на тебя, — ответил Амберто. — Я помню, насколько демонам не нравился звёздный огонь.

Они вернулись к кругу. Мерах, всё ещё сидевший на полу, поднял голову и посмотрел на них с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

— Ваш Говорящий с Миром на редкость мудр, — произнёс он, кивая на Хельма. — Мудрее многих, с кем мне приходилось иметь дело. Но он прав лишь отчасти. Мои слова могут быть ложью. У меня нет способа доказать их. Клятвы? — Он пожал плечами. — Я мог бы поклясться Бездной, но вы не знаете законов Бездны и не сможете проверить, сдержу ли я клятву. Я мог бы поклясться вашими богами, но у них нет надо мной власти. Всё, что у меня есть, — это моё слово. А слово демона, как известно, стоит недорого. — Он поднялся — плавно, текуче, — и отряхнул невидимую пыль с колен. — Поэтому я предлагаю единственное доказательство, которое вы можете принять. Дело. Я проведу вас через этот лабиринт. Я чую магию Бездны, а этот комплекс пропитан ею насквозь. Ловушки, двери, решётки — всё это я вижу так же ясно, как вы видите свет вашего факела. Я проведу вас. А вы — вы будете судить меня по делам, а не по словам.

Огонёк переглянулся с Хельмом. Друид едва заметно кивнул. Воин опустил меч — не убрал, но перестал целиться в грудь демону.

И они ударили по рукам — человек с розовым огнём в глазах и демон с кошачьей улыбкой.

— А теперь — обещанный аванс, — улыбка Мераха сейчас была широкой, предвкушающей и весьма зловещей.

Амберто шагнул к демону и положил ладонь ему на грудь. Розовый свет хлынул из его пальцев — не тот, что он использовал для исцеления, а тот, что горел в нём с тех пор, как он напился магии из стен. Дар, его проклятая сила, отозвался на прикосновение к демонической плоти с жадностью, почти с голодом. Две силы — розовая и тёмная — соприкоснулись, и воздух вокруг них задрожал.

Амберто не просто делился своей силой. Он замыкал линии комплекса на демоне, пропуская их через себя. Он чувствовал, как магия Пепельного Города течёт сквозь него — густая, мощная, неиссякаемая, — и уходит в Мераха, наполняя его так же, как раньше наполняла самого Амберто. Это было похоже на то, что брат делал в Кругу, когда лечил их, — только там друид был руслом для живой, природной силы, а здесь сам Амберто становился проводником для чего-то чуждого. Чего-то, что с каждым мгновением казалось всё более... правильным. Словно его дар и магия Бездны были двумя сторонами одной монеты. Словно они узнавали друг друга.

Мерах задышал чаще. Его глаза, жёлтые и хищные, расширились. Он чувствовал, как сила вливается в него, как его тело, ещё недавно израненное и ослабленное, наполняется мощью, которой у него никогда не было. Его шерсть-иглы засветилась тёмным, почти чёрным светом. Когти стали длиннее. Хвост забился в воздухе, как у кота, почуявшего добычу.

— Да, — прошептал он. — Да... Ещё!

Амберто влил больше. Его лицо побледнело. Из носа потекла тонкая струйка крови — смесь розового и алого, — но он не останавливался. Розовый свет пульсировал в такт его сердцу, и с каждым ударом демон становился сильнее. Он больше не был вытащенным в иной мир существом, что с опаской пыталось угадать, чего же хотят его призыватели. Он был существом, которое только что получило глоток силы, способной поспорить с мощью демон-лорда.

— Ещё! — выдохнул Мерах, и его голос стал ниже, глубже, в нём зазвучали утробные, рокочущие ноты. — Ещё, червь! Ты можешь больше! Я чувствую это! Дай мне всю эту мощь, и я...

— Хватит! — рявкнул Хельм.

Его рука сжала плечо Амберто и рванула назад. Связь разорвалась. Амберто пошатнулся и рухнул бы на пол, если бы брат не подхватил его. Розовый свет погас. В камере снова стало темно, и только холодное свечение круга напоминало о том, что здесь произошло.

Мерах стоял, тяжело дыша. Его тело светилось — не розовым, не зелёным, а тем самым чуждым, потусторонним светом, который Амберто видел в своих снах. Он стал выше. Его плечи раздались, мышцы налились силой, а когти, ещё недавно бывшие просто длинными, теперь напоминали лезвия. Он посмотрел на Хельма — и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то, чего там не было раньше. Не голод. Не ярость. Скорее — расчёт. Холодный, оценивающий расчёт, который бывает только у тех, кто только что получил преимущество и теперь прикидывает, как его использовать.

А потом он улыбнулся — всё той же кошачьей, самодовольной улыбкой, — и развёл руками.

— Как скажете, — произнёс он, и его голос снова стал мягким, почти мурлыкающим. — Договор есть договор. Я получил аванс. Теперь моя очередь отрабатывать.

Он развернулся и двинулся по коридору — всё той же плавной, текучей походкой, но теперь в ней появилось что-то новое. Уверенность. Сила. Опасность.

Огонёк проводил его взглядом и скрежетнул доспехом.

— Ничего не напоминает? — спросил он, поворачиваясь к Хельму.

— О чём ты?

— О том, что ты сделал со своим крокодилом. Жорой. В Долине Кабана. Ты тогда тоже зачерпнул силу из Круга. Тоже влил её в хищника.

Хельм замер. Его лицо, освещённое угасающим светом круга, стало бледным. Он вспомнил. Круг в Долине Кабана. Огромный крокодил, которого они поймали, чтобы добыть его кровь для противоядия. Он, Хельм, тогда пытался подчинить Круг, направить его силу на исцеление брата — и случайно наделил разумом зверя. Жора — Георг Первый — стал не просто мутировавшей тварью. Он стал личностью. Он говорил. Он благодарил. А потом — ушёл. Разорвал связь с Кругом, разорвал связь с этим миром и исчез, оставив после себя только круг на камне и память о чуде, которое Хельм сотворил, сам того не желая.

Хельм стоял, глядя в темноту, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Круг ограничивал Жору — и всё равно крокодил разорвал связь и ушёл. А здесь не было ни Круга, ни границы. Только демон, который только что напился магии, пропитанной Бездной. Демон, который стал сильнее, чем был. Демон, который теперь знал, на что способен его брат.

«Мы заигрались, — подумал Хельм. — Мы оба заигрались».

Амберто — со своим даром, который тянулся к Бездне так же естественно, как дерево тянется к солнцу. Он сам — со своей магией друида, которая когда-то наделила разумом зверя, а теперь стояла в стороне, пока его брат наделял силой демона. Они оба вторгались в сферы, которые не понимали. Оба играли с огнём, который мог спалить не только их, но и весь мир.

«Что мы наделали?» — спросил он себя, но ответа не было. Только тишина. Только холод. Только демон, который шёл впереди и улыбался своей кошачьей улыбкой.

***

Они шли уже несколько часов — или то, что казалось часами в этом месте, где не было ни солнца, ни звёзд, ни смены дня и ночи. Мерах двигался впереди, и его чутьё действительно работало. Он останавливался перед каждой ловушкой, указывал на неё когтистым пальцем и либо обходил, либо, если обход был невозможен, что-то делал — касался стены в определённом месте, нажимал на скрытую панель, шептал слова на языке, которого никто из группы не знал, — и ловушка отключалась. Плиты переставали дрожать. Лезвия убирались в стены. Сопла, из которых должны были вырваться струи пламени или кислоты, оставались холодными и мёртвыми.

— Он слишком хорошо это делает, — тихо заметил Хельм, когда Мерах в очередной раз обезвредил скрытую молниевую ловушку. — Слишком уверенно. Как будто знает это место.

— Он же говорил, что специалист по... выживанию, — ответил Огонёк. — Амберто что искал, то и получил.

— Вот именно это меня и беспокоит. Его навыки предполагают не только замки и ловушки, но искусство обмана.

Мерах, словно услышав их — а он, возможно, действительно слышал, — обернулся и улыбнулся своей кошачьей улыбкой.

— Вы слишком подозрительны, — произнёс он. — Если вы умрёте, я не получу оставшуюся часть оплаты.

Он шагнул вперёд, в очередной коридор, — и замер. Его уши прижались к голове. Хвост напрягся.

— Что? — спросил Амберто.

— Здесь, — тихо произнёс Мерах. — Что-то не так. Я не чувствую...

Договорить он не успел. Плита под его ногой ушла вниз — и из стен, с оглушительным лязгом, вылетели лезвия. Мерах попытался отпрыгнуть, но опоздал. Одно лезвие рассекло его плечо — глубоко, до кости. Второе вонзилось в бедро. Третье, самое страшное, ударило поперёк живота, и демон, взревев от боли, рухнул на пол.

— Влей больше силы! — крикнул он.

Амберто бросился вперёд. Розовый свет хлынул из его ладони, ударил в грудь демона, и Мерах закричал — не от боли, а от напряжения. Его плоть начала срастаться. Края раны на животе, из которых сочилась тёмная, почти чёрная кровь, сомкнулись. Бедро восстановилось. Плечо затянулось, оставив только рваный шрам. Демон, тяжело дыша, поднялся на ноги и прислонился к стене. Его лицо было бледным — настолько, насколько может быть бледным лицо, покрытое чёрной шерстью.

— Это было неожиданно, — произнёс он. — И сложнее, чем я думал.

— И болезненнее, — добавил Огонёк. В его голосе, искажённом шлемом, прозвучало что-то похожее на удовлетворение.

— Да, — согласился Мерах. — И болезненнее. — Он покосился на Хельма. — Твой брат только что отсрочил моё возвращение в Бездну. Какое странное ощущение. Видимо, именно это вы называете благодарностью? Хотя куда мне, демону, до этих чувств.

Хельм ничего не ответил. Только хмуро кивнул в сторону коридора. Мерах, пошатываясь, но ехидно улыбаясь, пошёл вперёд. Амберто брёл за ним и рассматривал демона — его рваные шрамы, подрагивающий хвост, уши, настороженно прижатые к голове, — и думал о том, что только что увидел. Демон действительно ошибся. И действительно нуждался в помощи. Или сделал вид, что она ему нужна.

Возможно, Хельм был прав, и Мерах не заслуживал доверия. Но сейчас, в этом лабиринте, он был их единственным проводником. И Амберто надеялся, что выгода от их сделки для демона перевесит выгоду от предательства.

Глава 3

Они блуждали по лабиринту ещё два дня — или то, что ощущалось как два дня в этом месте, где время измерялось не солнцем, а числом пройденных коридоров и обезвреженных ловушек. Счёт дням Амберто вёл по привалам: каждый раз, когда они останавливались, чтобы Мерах залечил раны от очередной пропущенной ловушки, чародей делал зарубку на каменной стене кинжалом Мираж. Зарубок было уже больше десятка, и каждая из них напоминала о том, как медленно они продвигаются.

Мерах шагал впереди, и его чутьё работало почти безотказно. Почти. Он останавливался перед каждой плитой, каждой решёткой, каждым скрытым соплом, и его когтистые пальцы порхали по стенам с той особой, почти небрежной грацией, которая бывает только у тех, кто знает своё дело до последней мелочи. Демон двигался в полутьме, как рыба в воде, и его жёлтые глаза, горевшие в темноте, видели то, чего не видел никто из группы. Он чуял магию, как гончий пёс чует дичь. Иногда он замирал на несколько минут, водя лапой по воздуху, словно читая невидимые письмена, а затем уверенно сворачивал в нужный коридор или обезвреживал сложную последовательность ловушек.

И даже так он иногда ошибался. Чародей с трудом представлял, сколько они бы прошли без помощи демона.

***

Они наткнулись на скелет орка. В очередной раз. Этот скелет лежал, скорчившись, у стены, и его кости были рассечены пополам — лезвие, вылетевшее из стены, перерубило его много лет назад. Рядом валялся сломанный лук и колчан с истлевшими стрелами.

Мерах остановился над останками и несколько секунд изучал их. Его жёлтые глаза скользнули по позвоночнику, перебитому точно в том месте, где сходились рёбра, по рукам, всё ещё сжимавшим обломок лука, по ногам, подогнутым в последней, предсмертной судороге. Затем он перевёл взгляд на стены — на едва заметные пазы, из которых вылетают лезвия.

— Этот умер быстро, — произнёс он задумчиво. — Даже не понял, что случилось. Лезвие вошло в спину — видишь, след на позвоночнике? — Он указал когтем на рассечённую кость. — Он стоял лицом к опасности, которую ждал, и не заметил ту, что пришла сзади. Не проверял стены должным образом. Шёл вперёд, сосредоточившись на полу.

— Ты можешь определить это по костям? — спросил Огонёк.

— Я могу определить это по тому, как он умер, — ответил Мерах. — Я видел сотни смертей. Эта — не самая глупая, но близко к тому.

Он перешагнул через останки и двинулся дальше, не оборачиваясь.

***

Огонёк, шедший следом, время от времени хмыкал — это был его способ выражать нечто среднее между уважением и подозрением. Он шёл, держа меч наготове, и его глаза в прорези шлема не отрывались от спины демона.

Хельм молчал, но Амберто видел, как брат следит за каждым движением Мераха, как его пальцы непроизвольно сжимаются в инстинктивном стремлении призвать звёздный лук.

— Он слишком хорошо это делает, — тихо произнёс Хельм на вторые сутки, когда Мерах, даже не глядя, отключил сложную последовательность лезвий, растянувшуюся на добрых двадцать шагов. Лезвия вылетали из стен одно за другим, и демон, почти танцуя, уклонялся от них. Через минуту коридор был безопасен.

Мерах обернулся, и его кошачья улыбка стала чуть шире.

— Ты читаешь следы на земле, Говорящий. Для тебя примятая трава — это история. Для меня эти стены — такая же история. Магия течёт здесь повсюду, и каждая ловушка — как абзац в книге. Я просто умею читать.

— И что же написано в этой книге? — спросил Амберто.

— Что те, кто строил это место, боялись, — ответил Мерах. — Очень боялись. И у них были на то причины.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сам — одна из этих причин, — демон усмехнулся. — Не я лично, конечно. Но такие, как я. Они боялись, что Бездна вырвется наружу. И, судя по тому, что я чувствую внизу, — у них были для этого все основания.

***

А потом они нашли спуск.

Это произошло на третий день — или в конце третьего цикла отдыха, потому что дни здесь давно перестали иметь значение. Коридор, по которому они шли, внезапно расширился, и перед ними открылась шахта — огромная, уходящая в темноту, с лестницей, высеченной прямо в скале. Ступени были стёртыми, скользкими от вековой влаги, а перила — металлические, холодные на ощупь — вибрировали от какого-то низкого, утробного гула, доносившегося снизу. Гул был ритмичным, как сердцебиение, и Амберто почувствовал, как его дар отзывается на этот ритм, пульсируя в такт.

— Здесь, — произнёс Мерах, останавливаясь у края. Он принюхался — его ноздри раздувались, втягивая воздух, — и его уши прижались к голове. — Дальше — нижний ярус. Я чувствую его. Чувствую так же ясно, как вы чувствуете свет. И ещё... — Он помолчал, и его хвост напрягся. — Там, внизу, что-то есть. Что-то родное. Что-то, что пахнет Бездной так же сильно, как я сам. Но не только. Смесь ощущений. Притягательная и отталкивающая, убаюкивающая и обжигающая. Сложно передать словами. Никогда с таким не сталкивался. Словно дольку лимона посыпали сахаром, солью и хорошенько поперчили, но вкусы не смешиваются, а дополняют друг друга.

Они спустились. Лестница уходила вниз на сотни футов, и с каждым шагом воздух становился всё тяжелее и плотнее. Стены шахты были покрыты трещинами и потёками, и кое-где сквозь них пробивался бледный свет манатоков. Он пульсировал, как живой, и чародей чувствовал, как его дар тянется к нему, словно растение к солнцу.

Внизу их встретила дверь — массивная, круглая, вделанная прямо в скалу. Она была сделана из того же серого матового металла, что и стены верхних коридоров, но в отличие от них несла на себе следы куда более мощной защиты. По всей поверхности змеились руны — не те, что Амберто видел во снах, а похожие на те, что использовали имперские артефакторы. Только старше. Гораздо старше. И они всё ещё работали. Свечение рун было тусклым, но ровным, и Амберто чувствовал, как от них исходит тепло — не физическое, а магическое, давящее на сознание, как тяжёлое одеяло.

Амберто попытался осмотреть дверь магическим зрением и чуть не ослеп.

— Как же ярко, — произнёс он. — Столько магии. Не уверен, что смогу сломать её, тем более — открыть.

— Я смогу, — сказал Мерах. — Вам же нужен был специалист по... выживанию?

Он усмехнулся, шагнул вперёд, и его когти коснулись первой руны, затем второй, в одному ему понятной последовательности. Руны вспыхивали — ярко, предупреждающе, — а потом начали гаснуть одна за другой. Каждая угасшая руна отдавалась в воздухе тихим, почти музыкальным звоном, и с каждым звоном давление, давившее на сознание Амберто, ослабевало.

Мерах работал быстро и молча. Его пальцы порхали по рунам, как пальцы пианиста по клавишам, и в его движениях была странная, завораживающая гармония. Через десять минут дверь дрогнула и начала открываться — медленно, со скрежетом, который эхом разнёсся по шахте.

— Ты знаешь этот язык, — тихо произнёс Хельм. Это был не вопрос.

— Это наша особенность, — ответил Мерах. — Мы постигаем все языки того мира, куда нас призывают. Иначе было бы невозможно заключать сделки. Иногда это... удобно.

— Древние не думали, что демоны будут здесь ходить, — заметил Огонёк.

— Люди вообще порой слишком беспечны, — усмехнулся Мерах. — Идём.

Дверь открылась, и они вошли в главный зал нижнего яруса. Амберто замер на пороге, не в силах отвести взгляд.

Зал был огромен. Куполообразный потолок, терявшийся где-то во тьме, был покрыт защитными символами и знаками — выцветшими, осыпавшимися, но всё ещё различимыми. Он сливались в концентрические круги, расходящиеся от центра, линии, соединяющие их, руны, которые Амберто не мог опознать.

Стены — высеченные из цельного камня, покрытые трещинами и потёками, — уходили в темноту. Кое-где на них виднелись следы пожара: чёрные разводы, оплавленные участки, трещины, из которых всё ещё сочилась энергия повреждённых манатоков. Вдоль стен стояли стеллажи — массивные, металлические, покрытые ржавчиной, — и на них лежали инструменты, колбы, реторты, амулеты. Всё это было разбросано в беспорядке, словно здесь произошла какая-то катастрофа, и люди отчаянно суетились в попытках спасти свои жизни.

А в центре зала, на массивном каменном возвышении, стояла четырёхгранная стелла.

Она была огромна. Каждая её грань, исцарапанная и тоже покрытая потёками, была испещрена руническими знаками от основания до вершины. И эти знаки всё ещё функционировали. Они дышали. Они мерцали. Каждая грань — своим светом. Первая грань светилась тем же цветом, что и дар Амберто, вторая — серебристым, третья — голубым, четвёртая — изумрудно-зелёным.

От стеллы вертикально вверх шёл толстый манаток, толщиной в ствол взрослого дерева, а от потока протекающей по нему магической силы шевелились и вставали дыбом волосы.

А вокруг стеллы лежали останки.

Костяки. Десятки костяков. Часть из них лежало на полу, протянув руки к стелле, словно до конца надеялись что-то изменить. Их одежда — магические балахоны, когда-то зачарованные, чтобы защищать владельцев, — превратилась в бесполезные лохмотья. Их пальцы, иссохшие до костей, всё ещё сжимали амулеты или посохи. Один из них, сидевший у самой стеллы, всё ещё держал в руках книгу и металлическое перо. Он умер за попыткой вести записи. До конца.

А от центрального зала, расходясь в четыре стороны, уходили коридоры, заканчивающиеся не менее монументальными створками. Четыре пути. Четыре двери.

Первая дверь была покрыта ржавчиной и тленом. Металл, из которого она была сделана, рассыпался трухой при одном взгляде, и от неё исходил запах — сладковатый, тошнотворный, как от разлагающейся плоти. Коридор по краям был тёмным, и от него тянуло холодом — не физическим, а каким-то иным, от которого кровь стыла в жилах.

Вторая дверь заросла мхом и лишайником. Зелень, яркая и живая, пробивалась сквозь щели, оплетала косяки, свисала гирляндами, и от неё веяло теплом — влажным, плодородным, почти осязаемым. В воздухе пахло весной, цветущим лугом, свежестью после грозы. Хельм, стоявший рядом, выдохнул — и Амберто услышал в этом выдохе что-то похожее на благоговение.

Третья дверь была кристаллизована. Металл и камень превратились в подобие гигантской друзы — прозрачные, идеально огранённые кристаллы росли из стен, из пола, из потолка, смыкаясь в сплошную стену. Они светились мягким, ровным светом — не розовым, не зелёным, а каким-то иным, стерильным и безжизненным. Идеальным, застывшим, но не мёртвым. Кристаллы были холодными на ощупь, и Хельм, коснувшись одного из них, отдёрнул руку — не от холода, а от неприятного ощущения, которое возникло при прикосновении.

Четвёртая дверь была искажена до неузнаваемости. Её форма словно менялась на глазах — казалось, что поверхность идёт рябью, словно вода, потревоженная ветром. Кое-где металл превратился в решето, и сквозь дыры клубился розовый туман. Его дар, всегда пульсировавший под кожей, сейчас отозвался с такой силой, что у чародея перехватило дыхание. Розовый свет на его ладони вспыхнул ярче, и он почувствовал, как что-то тянет его — не физически, а на каком-то более глубоком уровне. Словно сама дверь звала его. Словно она знала его имя.

— Энергия идёт оттуда, — произнёс он, проследив направление манатоков, что шли от стеллы в сторону коридоров. — Из-за кристаллизованной и из-за изрешечённой дверей. От других ничего не чувствую.

Мерах, стоявший рядом, подался вперёд. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Его глаза, жёлтые и хищные, расширились.

— Неужели эти безумцы пробили проход к моему дому? — прошептал он. — Чую родное. Неужели они добрались до Бездны?

Он шагнул было к изрешечённой двери, но Хельм остановил его, положив руку на плечо. Демон замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. Но он не стал спорить.

— Сначала осмотримся, — произнёс друид.

Они рассредоточились по залу. Амберто направился к стелле, где среди каменных обломков и ржавых инструментов лежали останки. Мерах, не дожидаясь указаний, двинулся к стеллажам у восточной стены — его жёлтые глаза горели в полутьме, а ноздри алчно трепетали. Огонёк занял позицию у входа, держа меч наготове и медленно обводя взглядом тёмные углы зала, где всё ещё клубился розовый туман. Хельм направился к западной стене, где под слоем пыли угадывались встроенные полки, высеченные прямо в камне.

Первые несколько минут они работали молча. Амберто опустился на колени рядом со скелетом, сжимавшим книгу, и осторожно, двумя пальцами, извлёк её. Страницы были хрупкими, как крылья бабочки, но магия, всё ещё пульсировавшая в переплёте, сохранила их. Он отложил книгу в сторону и потянулся к другим документам, разбросанным по алтарю.

— Здесь что-то есть, — произнёс он, разворачивая пожелтевший лист, покрытый убористыми столбцами цифр. — Координаты. Звёздные карты. Привязка к лунным циклам.

— Координаты чего? — спросил Огонёк, не оборачиваясь.

— Чего-то, — пожал плечами Амберто, пробегая глазами по строкам. — Здесь рассчитаны углы открытия, стабилизирующие контуры, компенсационные петли... — Он покачал головой. — Я не понимаю и половины терминов. Но они что-то искали, каждый раз корректируя параметры.

Он отложил лист и взял следующий — на этот раз это был не столбец цифр, а нечто вроде инвентарного списка. Строчка за строчкой, тем же убористым почерком, были перечислены образцы.

— «Образец 17-А», — прочитал он вслух. — «Извлечён из мира L. Предположительно — корневая система неизвестного растения. Проявляет слабую фотосинтетическую активность даже в полной темноте. При контакте с человеческой кожей вызывает ускоренное заживление ран. Побочный эффект — временное окрашивание тканей в зелёный цвет. Длительность эффекта — до шести часов». — Он перевернул страницу. — «Образец 23-G. Извлечён из мира O. Кристаллическая структура, не соответствующая ни одному известному минералу. При вибрации на частоте 440 герц издаёт мелодию. Мелодия не повторяется. Предположительно — закодированная информация».

— Поющие кристаллы, — хмыкнул Огонёк. — Они нашли поющие кристаллы.

— «Образец 41-D», — продолжил Амберто. — «Извлечён из мира D. Фрагмент ткани неизвестного существа. Ткань продолжает сокращаться спустя шесть месяцев после извлечения. Не проявляет признаков разложения. При контакте с живой плотью...» — Он осёкся.

— Что? — спросил Хельм.

— «...при контакте с живой плотью пытается присоединиться к ней. Один из лаборантов, Тевос, по неосторожности прикоснулся к образцу голой рукой. Ткань начала прорастать в его ладонь. Ампутация не потребовалась — мы успели отделить образец с помощью концентрированной энергии мира C. Но шрамы остались. Тевос утверждает, что иногда всё ещё чувствует, как ткань шевелится под кожей». — Амберто отложил лист. — Они работали с вещами, которых не понимали.

— Вы тоже, — заметил Мерах от стеллажей. Он держал в руках толстую папку, перетянутую кожаным ремешком. — Но это не помешало вам призвать меня.

Хельм, стоявший у западной стены, извлёк с полки ещё одну книгу — на этот раз не дневник, а нечто вроде лабораторного журнала. Он раскрыл её, пробежал глазами по первым страницам и хмыкнул.

— Здесь описания существ, — произнёс он. — Тех, кого они вытащили из окон. Или тех, кто вырвался сам.

— Читай, — потребовал Огонёк.

Хельм перевернул страницу.

— «Существо 7-В. Мир C. Бесформенная протоплазма, реагирующая на магические эманации. Способна временно принимать форму предметов, к которым прикасается. Не агрессивна, но крайне любопытна. Сбежала из вольера, имитировав форму дверной ручки. Найдена через два дня в библиотеке — пыталась слиться с книгой по теоретической магии. Возможно, обладает зачатками интеллекта». — Он перевернул ещё страницу. — «Существо 12-К. Мир D. Гуманоидный силуэт, сотканный из чёрного дыма. Не взаимодействует с материей, но реагирует на речь. При попытке контакта повторяет слова исследователя с задержкой в три секунды. Один из лаборантов утверждает, что существо повторяло его фразы до того, как он их произносил. Проверка не подтвердила».

— Существа, которые имитируют дверные ручки, и призраки, которые говорят раньше тебя, — подытожил Огонёк. — С каждым днём я всё больше рад, что родился не в их время.

— «Существо 34-M», — продолжал Хельм, пропуская несколько страниц. — «Мир O. Геометрическая структура, состоящая из идеально подогнанных треугольных пластин. Пластины вращаются вокруг общего центра, постоянно меняя конфигурацию. Структура не проявляет признаков жизни, но реагирует на приближение человека — увеличивает скорость вращения. При длительном наблюдении вызывает головную боль и ощущение дезориентации. Один из лаборантов утверждает, что понял принцип формирования конфигурации, после чего впал в кататонический ступор. Направлен на отдых». — Хельм закрыл журнал. — Дальше — только цифры и графики.

— Это не просто исследования, — тихо произнёс Амберто. — Они каталогизировали саму реальность. Пытались понять, из чего состоит творение. Из каких кирпичиков собраны миры.

— И за это поплатились, — отозвался Мерах. Он уже перебрался к другому стеллажу и теперь листал россыпь отдельных листов. — Ваши Древние были умны. Но ум и мудрость — не одно и то же. Можно знать, как открыть дверь, и не понимать, стоит ли это делать.

Он поднял один из листов, поднёс его ближе к глазам и хмыкнул.

— А вот это уже интереснее.

— Что там? — спросил Огонёк.

— Протокол вскрытия, — ответил демон. — Они не просто каталогизировали существ. Они их препарировали.

В зале повисла тишина. Мерах, не замечая или игнорируя её, продолжил читать — и его голос, низкий и мурчащий, разносился под сводами зала с той особой, почти небрежной интонацией, с какой читают вслух утреннюю газету.

— «Объект: существо класса „Химера“, обозначенное как Образец 89-F. Извлечено из мира L. Внешне напоминает помесь ящерицы и бабочки. Крылья атрофированы. Внутренние органы...» — Он пробежал глазами по строкам и усмехнулся. — О, это прелестно. «Внутренние органы расположены в порядке, не соответствующем ни одному известному классу позвоночных. Пищеварительная система начинается в грудной клетке и заканчивается в основании хвоста. Дыхательная система отсутствует как таковая — газообмен осуществляется через крылья. При вскрытии брюшной полости обнаружено, что существо не имеет крови в привычном понимании. Вместо неё — гелеобразная субстанция, которая при контакте с воздухом сворачивается в нити, напоминающие паутину. Нити прочны. Очень прочны. Не режутся сталью, не горят в огне, не растворяются в кислоте. Мы сохранили образец. Возможно, из этого можно делать хирургические нити. Или...» — Мерах перевернул лист. — «...или материал для смирительных рубашек».

Он отложил лист и взял следующий.

— «Образец 112-R. Мир D. Фрагмент кости неизвестного существа. Кость чёрная, блестящая, холодная на ощупь. При длительном контакте вызывает онемение конечности. При помещении в воду вода замерзает. При помещении в огонь огонь гаснет. При помещении в вакуум...» — Мерах хмыкнул. — «...кость начинает петь».

— Петь? — переспросил Огонёк.

— Петь, — подтвердил Мерах. — «Издаёт низкочастотный звук, не воспринимаемый человеческим ухом, но фиксируемый приборами. Звук не затухает. Мы зафиксировали его и воспроизвели на повышенной частоте. Это была мелодия. Мелодия, которую никто из нас никогда не слышал. Лаборант, что работал над расшифровкой мелодии, был обнаружен повесившимся в собственной комнате. На этом исследования временно прекращены». — Мерах отложил лист.

— Кость, которая поёт заставляет покончить с собой, — медленно произнёс Огонёк. — Да вашу ж мать.

Амберто, слушавший Мераха, вдруг поднял голову от своих бумаг.

— Здесь кое-что ещё, — произнёс он. — Не просто описания существ. Алхимические свойства.

Он развернул очередной лист — на этот раз это была таблица, расчерченная на десятки столбцов.

— «Вытяжка из корня Образца 17-А», — прочитал он. — «При смешивании с дистиллированной водой даёт слабый регенеративный эффект. При смешивании со спиртом — эффект усиливается втрое. При смешивании с кровью...» — Он осёкся. — «...субъект, употребивший смесь, временно приобрёл способность к фотосинтезу. Кожа позеленела. Аппетит пропал. Субъект утверждает, что больше не нуждается в еде, но очень хочет стоять на солнце. Эффект прошёл через три дня».

— Они делали из этого настойки? — удивился Огонёк.

— Они делали из этого всё, — ответил Амберто, переворачивая страницу. — «Кристаллическая пыль Образца 23-G. При вдыхании вызывает состояние, близкое к медитативному трансу. При растворении в воде — жидкость приобретает способность отражать не только свет, но и магию. При нанесении на кожу — кожа становится прозрачной. Субъект, нанёсший раствор на руку, мог видеть собственные кости. Эффект необратим. Рука осталась прозрачной навсегда». — Он отложил таблицу. — Они экспериментировали и, судя по записям, не на себе.

— А на ком? — удивился Хельм.

— Тут был отсек с испытуемыми. Замороженными, помещёнными в анабиоз. И как я понял, далеко не добровольцами, — помрачнел чародей.

— Да, не то, что вы. Вы экспериментируете на себе, — заметил Мерах, и в его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку.

Хельм, тем временем, разбирал ящики столов у западной стены. Книги, которые он находил, в основном рассыпались в прах при одном прикосновении, но несколько уцелели. Он извлёк одну из них — на этот раз не лабораторный журнал, а нечто вроде личного дневника. Обложка, когда-то бывшая тёмно-синей, выцвела до серого, но магия, по счастью, опять же сохранила страницы. Или просто повезло.

— Здесь другое, — произнёс он. — Не описания существ. Не протоколы. Это... дневник. Исследователя. Того, кто здесь работал. Судя по всему, важной шишки.

Он начал читать вслух. Сначала медленно, с трудом разбирая выцветшие строки, потом всё быстрее, и его голос, ровный и холодный, разносился под сводами зала, как голос самого времени.

День сороковой.

Оборудование смонтировано. Окна к полярностям стабилизированы. Это было непросто — трижды мы теряли команды настройщиков, когда первичные контуры выходили из-под контроля.

В первый раз это был мир C. Окно открылось слишком близко к источнику, и лабораторию накрыло волной нестабильности. Стены пошли рябью, металл стал прозрачным, а один из моих ассистентов просто исчез — не умер, не растворился, а перестал быть. Мы нашли его через три дня в коридоре на верхнем ярусе. Он был жив, но не мог вспомнить своего имени. И говорил задом наперёд. Вскрытие показало, что все его внутренние органы, включая мозг, были зеркально отражены.

Во второй раз это был мир O. Окно, открытое на эстель дальше расчётного, и целый сектор превратился в кристалл. Вместе с двумя лаборантами. Они всё ещё там — стоят, как статуи, и, боюсь, простоят вечность. Я приказал замуровать сектор. Никто не спорил.

В третий раз — D. Мы думали, что учли все параметры, но полярность D... она непостоянна. Она дышит. Она ждёт. Когда окно открылось, из него хлынула не энергия — из него хлынуло ничто. Оно высасывало жизнь из всего, к чему прикасалось. Трое погибли, прежде чем мы успели закрыть контур. Я до сих пор слышу их крики.

Впрочем, L ничуть не лучше.

И только O ни разу не подвел, если не ошибаться в расчётах. Он стабилен. Он предсказуем. Он не пытается нас убить при каждом удобном случае.

Кстати, о стабильности: сегодня на обед была чечевичная похлёбка. Третий раз за неделю. Я понимаю, что мы в глухом комплексе, до которого караван идёт полгода, но неужели нельзя было прислать что-то кроме чечевицы? Создавать еду магией — это удел учеников, а не старших магистров, но такими темпами я скоро вспомню ученичество. Ксеангеар, разумеется, считает, что мы должны питаться «органической пищей» и поддерживать моду на неё. Легко ему рассуждать о пользе органики, сидя в столице, где повара соревнуются за право подать ему завтрак. А тут — чечевица. Трижды в неделю.

— Он жалуется на еду, — заметил Огонёк. — Древний маг, повелитель стихий, а жалуется на чечевицу.

— Это... обнадёживает, — ответил Хельм и перевернул страницу.

День пятьдесят второй.

Сегодня мы достали фрукт. Окно к миру L выдало нечто совершенно неожиданное — плод, похожий на грушу, но с фиолетовой мякотью и запахом, от которого кружится голова. Я, разумеется, проверил его на токсичность — ничего опасного приборы не показали. Тогда мы с лаборантами решили попробовать. Я знаю, что это нарушение протокола. Знаю. Но, демоны меня раздери, мы сидим в этом комплексе уже полгода, и чечевичная похлёбка — наше единственное развлечение.

Так вот, фрукт оказался безумно вкусным. Сладкий, с кислинкой, тает во рту. Мы съели по половинке и запили разбавленным вином. А потом нас развезло. Не так, как от алкоголя — хуже. Гораздо хуже. Реальность стала слоиться, как слюда. Я видел звуки. Слышал цвета. Один из лаборантов, Марилл, два часа разговаривал со своим отражением в металлической панели, уверяя его, что они — лучшие друзья. Другой, Тевос, пытался вычислить формулу Вселенной, рисуя мелом на полу, и утверждал, что разгадал тайну мироздания, но забыл её, как только протрезвел.

Работа лаборатории была парализована на сутки. Если бы Ксеангеар узнал, он бы рвал и метал. Но что он может нам сделать? Сослать ещё дальше? Запереть в этом комплексе без связи? Мы и так здесь.

Без таких отдушин работа не идёт. А этот случай показывает, насколько мы продвинулись в исследовании тайн мироздания. Эльфы бы кусали локти от зависти — они до сих пор не могут повторить межмировые порталы, а мы уже таскаем фрукты из параллельных реальностей. Правда, после вчерашнего я не уверен, что мы готовы к тому, что эти реальности нам предлагают. Но прогресс есть прогресс.

— Они съели фрукт из иного мира и их развезло, — медленно произнёс Амберто. — Древние маги, повелители реальности.

— И видели звуки, — добавил Огонёк. — Я начинаю их уважать.

— Ты начинаешь уважать всех, кто умеет пить, — заметил Хельм.

— Это достойное качество, — неожиданно поддержал воина Мерах. — Даже в Бездне уважают тех, кто умеет ценить... различные вещества. В любых их проявлениях.

День семьдесят восьмой.

Снова чечевица. Я написал официальную жалобу в Совет. Ответ придёт через полгода. К тому времени я, возможно, уже умру от чечевицы. Или от скуки.

День девяностый.

Окна стабильны. RLD-препараты показывают отличные результаты. MCO — по-прежнему непредсказуемы. Но я продолжаю работать.

Мы балансируем на лезвии. Каждое окно требует ювелирной точности. Откроешь слишком близко к мирам с нашими устойчивыми законами — концентрации энергии недостаточно, и эксперимент проваливается. Откроешь слишком близко к полярностям — лаборатория начинает разрушаться. Уже были прорывы. Из окна мира O вырвался элементаль — существо из чистого кристалла, которое двигалось, как живое, и превращало всё, к чему прикасалось, в соль. По счастью, оно было крайне медлительным, но практически неуязвимым. Мы заперли его в секторе 3, за тройным контуром, и погрузили в стазис. Из окна C выползло нечто, что я не могу описать. Оно не имело постоянной формы — каждые несколько секунд оно становилось то жидкостью, то газом, то твёрдым телом, и каждое его прикосновение меняло структуру материи вокруг. Мы потеряли двух лаборантов, прежде чем загнали его обратно. Из окна L — как ни странно, никаких угроз. Только растения. Много растений. Они заполонили сектор 5, и теперь там настоящие джунгли. Я приказал запечатать дверь и не открывать без крайней необходимости. Но мы продолджаем соблюдать протоколы безопасности — там, где L, там и вирусы, бактерии, грибы. Они могут быть страшнее любых призраков и элементалей. А из окна D... лучше бы оно молчало. Но оно не молчит. По ночам я слышу шёпот.

Мы поставили защитные системы. Лабиринт наверху — не просто ловушки для чужаков. Это сдерживающий механизм. Если что-то вырвется из окон, лабиринт задержит это. Стена пламени — последний рубеж. Всё это должно работать, даже если мы погибнем. Особенно если мы погибнем.

Хельм перевернул страницу. Его голос стал тише.

День сто двадцатый.

RLD-препараты показали себя превосходно. Мы протестировали седьмую итерацию на подопытных — полная регенерация тканей, восстановление утраченных конечностей, даже частичное омоложение. Жаль, что без экстракта из образцов мира D врывная регенерация переходит в не менее взрывной рост раковых опухолей.

Окно к L работает стабильно. С окном к O сложнее — кристаллизация продолжается, но нам удалось замедлить процесс.

С MCO всё иначе. Инъекции на основе C дают непредсказуемый результат. Один из подопытных, получивший дозу вчера, сегодня утром прошёл сквозь стену. В прямом смысле. Его тело стало полупрозрачным, и он шагнул сквозь камень, как сквозь воздух. Мы успели зафиксировать показатели, прежде чем он... рассеялся. Он не умер. Он просто перестал быть материальным. Его сознание, если верить приборам, всё ещё где-то здесь — размазано по всему комплексу тонким слоем вероятности.

Другой подопытный, получивший ту же дозу, воспламенился. Не сгорел — именно воспламенился, и продолжал гореть, оставаясь в сознании, ещё около получаса. Он кричал всё это время. Я не мог ему помочь. Я только записывал показания приборов.

И тем не менее я продолжаю. Потому что если мы найдём правильное сочетание полярностей, если сможем стабилизировать MCO-инъекции, — мы решим проблему, над которой бились поколения. Мы сделаем дар доступным. Контролируемым. Безопасным. Мы создадим новое поколение магов — не избранных, не случайных, а тех, кто действительно достоин.

— Достоин, — тихо повторил Амберто. — Он хотел создать магов, которые будут достойны дара. А вместо этого...

Хельм перевернул ещё одну страницу. Почерк стал более неровным, более торопливым.

День сто пятьдесят первый.

Сегодня был салат. Настоящий салат — с маслом, уксусом и зеленью, которую мы вырастили в секторе 5. Тевос предложил добавить туда лепестки одного из растений, которые мы притащили из окна L. Я согласился. В конце концов, мы уже ели фрукт из другого мира, и ничего страшного не случилось. Ну, почти ничего.

Салат оказался восхитительным. А потом у нас начались галлюцинации. На этот раз — музыкальные. Мы слышали симфонию, которую никто не играл. Она звучала отовсюду — из стен, из потолка, из наших собственных голов. Тевос утверждает, что это была музыка сфер. Я думаю, это был просто отравление. Но записал на всякий случай.

Кстати, о записях: я перечитал свои старые заметки и понял, что стал слишком много жаловаться на еду. Это непрофессионально. С другой стороны, я сижу в этом комплексе уже полтора года, и моё меню состоит из чечевицы, салата и межмировых фруктов. Я имею право жаловаться.

День трёхсотый.

Спорили сегодня до хрипоты. Я продолжаю стоять на своём — наше общество зашло в тупик. Магократия слишком удобна. Она слишком легко разрешает большую часть проблем, но не даёт развиваться социуму. Магу не нужны другие люди. Вместо слуг можно создать големов. Автоматонов. Подчинить элементалей или демонов. При грамотно составленной печати они не бунтуют, не болеют, не устают и не умирают, как люди. Они сильнее. Выносливее. Даже беря себе ученика, маг зачастую создаёт себе не помощника, а конкурента. Да, Печать решает эту проблему, но заставляет магов общаться с другими равными им по силам с позиции недоверия. В обществе пропал дух кооперации. Сотрудничества.

Я вижу это каждый день. Мои собственные ассистенты смотрят на меня с опаской — они знают, что на них наложена Печать, и боятся, что я воспользуюсь ею. Я не виню их. Я сам боюсь того, что может случиться, если Печать попадёт не в те руки. Но пока она у меня, я могу работать. Пока я могу работать, у нас есть шанс.

— Печать, — перебил Амберто. — Та самая. По которую рассказывал Техник.

— Не все воспринимали её как должное, — кивнул Хельм. — Знали и считали проблемой. Читай дальше.

День триста двадцатый.

Иногда мне кажется, что даже Богоравный Ксеангеар в тайне разделяет мои взгляды, иначе он бы так не приветствовал моду на органическую, а не созданную магией пищу. Мода на созданные руками людей вещи хоть как-то снижает разделение между магами и не-магами. Иначе, я боюсь, маги попросту уничтожили бы всех лишних не-магов. Но я полностью не согласен с его видением дальнейшего решения проблемы.

Если я предлагаю выборочно наделять магическим даром лучших, то проект «Эллизиум», за который так радеет архимаг, повысит восприимчивость к магии у всех. Что, по моему мнению, опасно. Я также опасаюсь, что, повысив магический фон, Ксеангеар спровоцирует второй рассвет расы эльфов, на данный момент забившихся в страхе в свои чащобы.

Ксеангеар утверждает, что раз магоканалы эльфов сильно тоньше грубых людских, что, в свою очередь, делает их более чувствительными к магии, то при повышенном фоне им, наоборот, магия будет даваться тяжелее. Я же считаю иначе. Я видел результаты моделирования. Эльфы не ослабнут — они переродятся. Они станут теми, кем были до того, как бежали. И тогда они припомнят нам всё — и войну, и унижения, и долгие века страха. Я пытался донести это до Совета. Меня не услышали. Возможно, именно поэтому я здесь.

Потенциально «Эллизиум» породит множество магических аномалий. Рождение магических тварей и монстров. Спонтанную некроактивность — все мы видели результаты в секторе 7, и они ужасны. Впрочем, я полагаю, что именно за эту критику меня и отправили в один из самых глухих и опасных комплексов, с которым связь проходит раз в полгода.

Хельм закрыл книгу. Тишина, повисшая в зале, была такой глубокой, что Амберто слышал биение собственного сердца. Он смотрел на дверь, за которой клубился розовый туман, и думал о том, что только что услышал.

— «Эллизиум», — произнёс он наконец. — Проект, который должен был повысить восприимчивость к магии у всех. Этот исследователь боялся, что он породит аномалии, монстров, некроактивность. Всё, что сейчас происходит в мире.

— Значит, те, кто поддерживал Ксеангеара, победили, — тихо произнёс Хельм. — По крайней мере, тогда.

— Но мы не знаем, победили ли они в итоге, — возразил Амберто. — Мы не знаем, удался ли «Эллизиум». Если да — погубил ли именно он Империю Древних? Или Империя пала по другим причинам? И работает ли он сейчас — или это был разовый выброс, который просто повысил фон навсегда? — Он покачал головой. — Слишком много вопросов. И ни одного ответа.

— А твой дар? — спросил Огонёк. — То, что ты — Разрушитель. Это связано с «Эллизиумом»? Или с MCO?

— Я не знаю, — ответил Амберто. — Исследователь писал, что MCO-инъекции дают непредсказуемый результат. Подопытные проходили сквозь стены, воспламенялись, исчезали. Мой дар — он действительно хаотичен. Но это не значит, что я — результат такой инъекции. Это может быть случайностью. Совпадением. Или... — Он замолчал.

— Или? — подсказал Хельм.

— Или это может быть не случайностью, — закончил Амберто. — Если мой отец знал. Если Император отдал приказ... — Он покачал головой. — Я не могу строить выводы на пустом месте. Но совпадение выглядит слишком удобным. Слишком подозрительным.

— Хотел бы я сказать, что это паранойя, — произнёс Огонёк. — Но после службы в инквизиции я начал считать её не недостатком, а достоинством, помогающим выживать.

Мерах, стоявший у испещрённой двери, улыбнулся своей кошачьей улыбкой.

— Если хочешь найти ответы о себе, юный демонолог, — тебе туда, — произнёс он, указывая когтистым пальцем на клубящийся розовый туман. — Там твой дом. Такой же, как мой. Или, по крайней мере, там ты узнаешь, почему твой дар так похож на магию Бездны.

Амберто долго смотрел на дверь. Потом кивнул — коротко, по-деловому.

— Значит, идём. Только сначала осмотрим остальные. Я хочу знать, с чем мы имеем дело.

И они двинулись в обход зала, к первой из дверей. К той, что была покрыта ржавчиной и тленом.

Глава 4

Они остановились в нескольких шагах от двери. Вблизи она выглядела ещё хуже. Металл, из которого она была сделана, рассыпался трухой при одном взгляде — ржавчина проела его насквозь, оставив только хрупкий, пористый остов. От двери тянуло холодом — не физическим, а каким-то иным, от которого кровь стыла в жилах. И запах — сладковатый, тошнотворный, как от разлагающейся плоти, — стал здесь гуще, плотнее, словно сама материя вокруг была пропитана тлением.

Амберто шагнул вперёд и протянул руку.

— Стой, — голос Хельма прозвучал резко, как щелчок тетивы. Амберто замер. — Зачем? Зачем ты хочешь открыть эту дверь?

— Чтобы посмотреть, что там.

— Нам не нужно знать, что там, — Хельм говорил тихо, но в его голосе звенело напряжение, которое Амберто слишком хорошо знал. — Мы знаем, что это за дверь. Мы знаем, куда она ведёт. Ты сам читал дневники — они боялись того, что за этими дверями. Боялись настолько, что построили лабиринт, стену пламени, десятки защитных контуров. И ты хочешь открыть дверь, чтобы просто... посмотреть?

— В конце концов, наша цель — дверь с розовым туманом. В дверь к Бездне, — ответил чародей. — И я не хочу, чтобы, пока мы будем там, что-то вырвалось отсюда и ударило нам в спину.

Хельм посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— А что мешает этому «чему-то» вырваться прямо сейчас? — спросил он. — Что мешает ему вырваться, пока мы стоим здесь и спорим? Дверь рассыпается от одного прикосновения. Если бы там было что-то живое, что-то активное, оно бы уже выбралось наружу. Мы бы не стояли здесь и не обсуждали, открывать её или нет.

Амберто открыл рот. Закрыл. Почесал затылок — жест, который он перенял у Огонька и который появлялся всякий раз, когда он не находил, что ответить.

У него не было контраргументов.

Хельм был прав. Если бы за дверью мира D, что, судя по всему, обозначало мир, близкий к полярности Смерти, скрывалась активная угроза, она бы не стала ждать, пока кучка измученных путников решит, открывать дверь или нет. Она бы уже выползла, вырвалась, просочилась сквозь ржавчину и тлен. То, что дверь всё ещё стояла — пусть и рассыпающаяся, пусть и готовая рухнуть от одного прикосновения, — говорило о том, что за ней либо ничего нет, либо то, что там есть, давно потеряло силу.

— Исследовать весь комплекс — риск, — произнёс Амберто наконец. — Не исследовать — тоже риск. Если бы не наша паранойя, мы бы не выжили. Но... — Он помолчал, подбирая слова. — Как ни странно, от этой двери я чувствую меньше всего опасности.

Он снова протянул руку. Хельм не остановил его.

Пальцы коснулись металла — и дверь рассыпалась.

Не открылась, не отъехала в сторону, не ушла в стену. Она просто перестала быть. Ржавчина, веками державшая форму двери, потеряла последние связи, и металл осыпался пылью — сначала тонкой струйкой, потом потоком, а потом вся поверхность, от верхней петли до нижнего края, рухнула вниз облаком рыжей, удушливой взвеси. Амберто отшатнулся, закашлялся, прикрывая лицо рукавом, и услышал, как Огонёк за его спиной глухо выругался сквозь шлем. Мерах фыркнул, встряхнув головой, и его хвост нервно хлестнул воздух.

Когда пыль осела, они увидели коридор.

Он был старым. Не просто старым — древним, как сам камень, из которого его высекли. Стены, покрытые трещинами и потёками, уходили в темноту, которую заговор Света, призванный чародеем над головой, разгонял с трудом, словно даже магия здесь истлела до половины своей силы. Коридор был широк — достаточно, чтобы идти в ряд, — и вдоль стен виднелись дверные проёмы. По четыре с каждой стороны. Лаборатории.

— Значит, идём, — произнёс Огонёк. Это был не вопрос.

— Идём, — подтвердил Амберто. — Только осторожно.

Он первым шагнул в коридор. Подошвы его сапог коснулись пола — и поднялось облако пыли. Не рыжей, как от двери, а серой, мелкой, как мука. Амберто закашлялся.

— Здесь всё... мёртвое, — тихо произнёс он. — Не как в зале. Там была жизнь. А здесь — только пыль.

Хельм шагнул следом и остановился, разглядывая ближайший дверной проём. Он не был закрыт — двери давно не было, только ржавые петли напоминали о том, что она когда-то существовала. Друид заглянул внутрь, и его лицо, освещённое слабым светом манатоков, стало мрачным.

— Здесь ничего нет, — произнёс он. — Оборудование. Или то, что от него осталось.

Амберто заглянул через его плечо. Лаборатория была небольшой — квадратная комната, в центре которой когда-то стоял стол. Теперь от стола остался только контур на полу — прямоугольник из более тёмной пыли, очертивший то, что истлело столетия назад. Колбы, реторты, инструменты — всё превратилось в песок. Только каменные стены выдержали испытание временем, да и те были покрыты трещинами и потёками, словно по ним прошлась гигантская рука и сжала до хруста.

— Здесь прошло не тысячу лет, — медленно произнёс Амберто. — Гораздо больше. Я не знаю, сколько именно, но... достаточно, чтобы даже кости превратились в пыль.

Хельм опустил взгляд. На полу, в углу лаборатории, темнел силуэт — человеческий контур, впитавшийся в камень. Он был серым, почти чёрным, и повторял очертания скорчившегося тела. Кости, кожа, одежда — всё превратилось в прах, который впитался в пол и оставил только тень. Тень того, кто умер здесь сотни тысяч лет назад.

— Время здесь... оно течёт иначе, — тихо произнёс Хельм. — Или текло.

Они двинулись дальше. Каждая лаборатория была такой же, как первая. Пыль. Контуры на полу. Силуэты на стенах. Иногда попадались останки оборудования — ржавые остовы, рассыпавшиеся от одного прикосновения, оплавленные тигли, осколки колб, превратившихся в перламутровую пыль. Амберто попытался поднять один из осколков, но тот рассыпался у него в пальцах.

В третьей лаборатории они нашли кости. Вернее, то, что когда-то было костями. Они лежали в центре комнаты — горстка серого порошка, сохранившая форму черепа. Амберто присел на корточки, протянул руку, и лёгкое движение воздуха от его ладони заставило порошок осыпаться.

— Даже кости, — прошептал он. — Здесь всё умерло.

Огонёк, шедший позади, остановился у четвёртой лаборатории. Его рука, сжимавшая меч, дрогнула.

— Здесь то же самое, — произнёс он. — Пыль. И только.

Мерах, замыкавший процессию, молчал. Его жёлтые глаза скользили по стенам, по потолку, по полу, и Амберто видел, как напряжён его хвост, как прижаты уши. Демон был настороже. И это Амберто не нравилось.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Ничего, — ответил Мерах. — Именно это меня и беспокоит. Я демон Бездны. Я чую магию, как вы чуете свет. Но здесь... здесь нет магии. Нет жизни. Нет смерти. Только тишина. Такая глубокая, что в ней можно утонуть.

Они дошли до конца коридора. Здесь он расширялся, образуя ещё один зал — меньше центрального, но всё ещё огромный. И в этом зале стояли Врата.

Амберто замер на пороге, не в силах отвести взгляд. Он только что читал о них в дневниках, в лабораторных журналах, в протоколах вскрытия. Он знал, что они должны быть тут. Но одно дело — знать, и совсем другое — видеть.

Врата были огромны. Высеченные из цельного камня, они возвышались над полом на высоту трёх человеческих ростов, и их поверхность была покрыта рунами — теми, что Амберто видел на грани стеллы, обращённой в эту сторону. Только эти руны не светились. Они были мёртвыми. Холодными. Потухшими. Камень, из которого были сделаны Врата, треснул — огромная, зияющая трещина пересекала их сверху донизу, и края трещины были оплавлены, словно когда-то давно через них прошла сила, которую камень не выдержал.

— Они мёртвые, — произнёс Хельм. — Врата мертвы. Уже давно.

Амберто подошёл ближе. Его рука коснулась холодного камня, и он почувствовал... пустоту. Не просто отсутствие магии. Не просто тишину. Абсолютную, всепоглощающую пустоту, которая была здесь всегда и будет здесь вечно. Словно сама ткань реальности в этом месте истончилась до предела, а потом порвалась и так и осталась висеть лохмотьями.

— Они не просто не работают, — произнёс он. — Они никогда не заработают снова. Здесь... всё кончилось. Всё, что могло умереть, умерло. И всё, что должно было жить, тоже умерло.

Он обвёл взглядом зал. У подножия Врат, на каменных плитах, темнели силуэты — десятки человеческих контуров, впитавшихся в пол. Некоторые лежали, протянув руки к Вратам. Некоторые сидели, привалившись спиной к стене. А один, последний, стоял на коленях, и его правая рука всё ещё касалась каменной арки — жест, который застыл навечно. Они умерли здесь. Все они. Учёные, лаборанты, маги, исследователи — те, кто работал с полярностью Смерти.

И от каждого их шага поднимались тучи пыли. Мелкой, серой, вездесущей. Она висела в воздухе, оседала на одежде, забивалась в нос и горло. Амберто закашлялся, прикрывая лицо рукавом, и услышал, как Огонёк, шедший рядом, делает то же самое.

— Нужно закрыть лица, — произнёс он. — Иначе мы задохнёмся раньше, чем осмотрим всё.

Они оторвали полосы ткани от плащей. Амберто обмотал лицо, закрывая рот и нос, и почувствовал, как ткань тут же стала серой от пыли. Остальные сделали то же самое. Мерах, которому повязка была не нужна, стоял у входа в зал и наблюдал за ними с непроницаемым выражением лица.

— Мир, в котором всё умерло, но при этом — как-то живёт. Вернее, функционирует, — произнёс он. — Даже для меня это... необычно. В Бездне смерть — это просто поглощение. Слабый становится частью сильного и живёт в нём. Здесь же смерть — это не конец. Потому что не бывает конца без начала, тут же это непрерывный процесс. Не думал, что это возможно.

— Возможно, — глухо ответил Амберто сквозь повязку. — Ещё как возможно.

Они стояли посреди мёртвого зала, окружённые тенями тех, кто умер здесь тысячи лет назад, и тишина, давившая на уши, была такой глубокой, что Амберто слышал биение собственного сердца. Он смотрел на Врата, на трещину, пересекавшую их сверху донизу, на руны, потухшие и мёртвые, и думал о том, что полярность Смерти — это не просто дверь. Это не просто конец всему. Это конец, растянутый в бесконечности.

Огонёк, стоявший рядом, еле заметно выдохнул. Его плечи, всегда напряжённые, всегда готовые к бою, чуть опустились. Амберто не видел его лица — только глаза в прорези шлема, — но он знал этот выдох. Это был выдох облегчения. Лаборатория в мир Смерти была пуста. Врата мертвы. Опасность, которую они ожидали, не материализовалась.

И сам Амберто чувствовал то же самое. Из всех миров, описанных в журналах, этот показался ему самым жутким. Но сейчас лаборатория пуста. Безопасна.

— Уходим, — произнёс Амберто. — Здесь больше не на что смотреть.

Они двинулись обратно по коридору. Пыль клубилась под ногами, оседала на одежде, забивалась в складки плащей, и даже когда они вышли обратно в центральный зал, Амберто чувствовал её вкус на губах — сухой, безжизненный, как сам мир, заглянувший сюда через гостеприимно распахнутое окно. Он стянул повязку с лица и глубоко вздохнул. Воздух центрального зала, всё ещё тяжёлый и пропитанный магией, показался ему воздухом летнего леса после грозы — им хотелось дышать снова и снова. У чародея закружилась голова, но он никак не мог остановиться.

Огонёк, стоявший рядом, тоже снял повязку. Его глаза в прорези шлема смотрели на дверь, из которой они только что вышли.

— Одна готова, — произнёс он. — Осталась кристаллическая и изрешечённая.

— Нет, покрытая мхом тоже нужна, — поправил его Амберто. — За ней должны быть врата к миру Жизни. Да, в журналах писали, что он условно безопасен, но кто знает, что случилось за эти годы. Так что мир L мы тоже проверим. Но сначала... сначала отдохнём. У меня до сих пор першит в горле от этой пыли.

Хельм, стоявший чуть поодаль, кивнул. Его лицо, покрытое серым налётом, было усталым, но в глазах читалось то же облегчение, что и у остальных.

Мерах, всё ещё стоявший у входа в коридор, обернулся и посмотрел на Амберто. Его кошачья улыбка, как всегда, была на месте, но в жёлтых глазах читалось что-то новое. Что-то похожее на уважение.

— Продолжай в том же духе, юный демонолог, — произнёс он. — Твоя здоровая паранойя выгодна нам обоим — выше шансы на исполнение контракта.

Амберто ничего не ответил. Он смотрел на три оставшиеся двери — заросшую мхом, кристаллизованную, затянутую розовым туманом, — и думал о том, что одна из них, та, что пахнет Бездной, зовёт его по имени. А ещё, где-то там, за ней может быть способ отыскать Мираж.

Но это будет позже.

Сначала — отдых.

***

Они отдыхали недолго. Полчаса, может быть, час — Амберто потерял счёт времени, привалившись спиной к холодной стене центрального зала и закрыв глаза. Он не спал — просто позволил телу замереть, а мыслям — течь медленно, как вода в замерзающем ручье. Огонёк сидел рядом, положив меч на колени, и его дыхание, искажённое шлемом, было ровным и тяжёлым. Хельм, пристроившийся у стеллы, перелистывал уцелевшие страницы лабораторного журнала — не читал, а просто скользил глазами по строчкам, словно искал что-то, что пропустил в первый раз. Мерах сидел на корточках у дальней стены, и его хвост лениво постукивал по каменным плитам.

— Пора, — произнёс Амберто, поднимаясь.

Они двинулись ко второй двери — той, что заросла мхом и лишайником. В отличие от двери Смерти, эта не рассыпалась от одного взгляда. Напротив, она выглядела пугающе живой. Зелень, яркая и сочная, пробивалась сквозь каждую щель, оплетала косяки, свисала гирляндами, и от неё веяло теплом — влажным, плодородным, почти осязаемым. Воздух здесь пах весной, цветущим лугом, свежестью после грозы — запахами, которые в этом подземелье, пропитанном смертью и Бездной, казались чужеродными и оттого ещё более тревожными.

Амберто протянул руку и коснулся двери. Металл под слоем мха был холодным, но не мёртвым, как у двери Смерти, — он вибрировал, словно внутри него текла какая-то сила. Живая сила.

— Закрыто, — произнёс он.

Мерах шагнул вперёд, отстранил его движением хвоста и прижал ладонь к двери. Его когти погрузились в мох, и демон замер, прикрыв глаза. Прошло несколько секунд. Затем он открыл глаза и хмыкнул.

— Запор открыт, — сказал он. — Я его чувствую. Механизм исправен, магия работает, руны целы. Дверь должна открываться. Но она не откроется. — Он провёл когтями по косяку, срезая слой мха, и показал группе то, что скрывалось под ним. Корни. Толстые, узловатые, переплетённые. — Растения оплели все стыки. Каждый зазор, каждый шов, каждую щель. Дверь не заперта — она запечатана. Жизнь сама заблокировала выход.

— Сможешь разрушить? — спросил Огонёк.

— Можно попытаться, — кивнул Амберто. — Только отойдите.

Он дождался, пока Хельм и Огонёк отступят на несколько шагов, и положил ладонь на дверь. Розовый свет хлынул из-под его пальцев и потёк по стеблям, по корням, по листьям. Чародей прикрыл глаза и сосредоточился.

Дар отозвался с готовностью, почти с жадностью. Он коснулся растений и начал разрушать — не сжигать, не выжигать, а именно разрушать, разбирая материю на составляющие, стирая связи между частицами. Листья сворачивались, чернели и рассыпались пеплом. Стебли истончались, становились прозрачными и исчезали, оставляя в воздухе только запах гари и сырой земли. Корни, оплетавшие косяк, рвались один за другим с тихим, почти музыкальным треском, и каждый разрыв отдавался в двери глухим стуком, словно где-то в глубине обрывалась туго натянутая струна.

Мерах смотрел. Его жёлтые глаза, всегда горевшие ровным, оценивающим светом, сейчас расширились. Он не шевелился — только хвост нервно подрагивал, а уши развернулись вперёд, ловя каждый звук. Амберто заметил это краем глаза, но не мог отвлечься — дар требовал концентрации. Однако даже сквозь напряжение он почувствовал, как изменился взгляд демона. Это было не просто уважение. Это было что-то другое. Оценивающее. Изучающее. Так смотрит мастер на редкий инструмент, который только что показал свои истинные возможности. Так смотрит охотник на дичь, которую не ожидал тут увидеть. Так смотрит...

Амберто встряхнул головой, отгоняя наваждение. «Паранойя повышает шансы выжить, но значительно усложняет жизнь», — подумал он. Может быть, ему просто показалось. Может быть, демон просто заинтересован. Может быть...

Он усилил напор, и остатки корней осыпались пеплом. Дверь, освобождённая от оков, дрогнула и начала открываться — медленно, со скрежетом, который эхом разнёсся по коридору. Амберто отдёрнул руку и выдохнул. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, и розовый свет под кожей пульсировал, требуя выхода.

— Впечатляет, — произнёс Мерах, и в его голосе, низком и мурчащем, прозвучала странная, почти собственническая нотка. — Ты не просто разрушаешь. Ты разбираешь. Как опытный мастер разбирает механизм, чтобы понять, как он устроен. Только ты не собираешь обратно.

Амберто ничего не ответил. Он смотрел в открывшийся проход.

Коридор за дверью был заполнен зеленью. От пола до потолка, от стены до стены — всё было покрыто побегами. Они переплетались, как змеиный клубок, свисали с потолка, стелились по полу, пробивались сквозь стены. И все они были одинаковыми — тонкие, гибкие, с мелкими листьями и крошечными усиками, которые шевелились в воздухе, словно искали, за что ухватиться.

— Это ещё что за... — начал Огонёк и осёкся.

Хельм шагнул вперёд. Его лицо, освещённое розовым светом, стало бледным.

— Чечевица, — произнёс он.

— Что?

— Чечевица, — повторил Хельм. — Та самая. Из дневника. Исследователь жаловался на неё. Трижды в неделю. — Он провёл ладонью по ближайшему побегу, и тот зашевелился, потянулся к его пальцам, как слепой червь. — И она оказалась сильнее.

— Сильнее чего? — спросил Огонёк.

— Сильнее всего, — ответил Хельм. — Исследователь писал, что растения из мира L заполонили целый сектор. Они вырвались из лаборатории, проросли сквозь стены, сквозь защитные контуры, сквозь изоляцию. Они не были агрессивными — они просто росли. И росли. И росли. Пока не поглотили всё.

— Иномировые фрукты, — тихо произнёс Амберто. — Они ели их, пили настойки, добавляли в салат. А простая чечевица тем временем захватывала комплекс.

Хельм, стоявший рядом, пожал плечами.

— В этом есть некая логика, — заметил он. — Растения из иных миров, привыкшие расти при изобилии магии жизни, проиграли местному бобовому, способному выживать в гораздо более скудных условиях нашего мира.

Амберто шагнул в коридор. Побеги тут же потянулись к нему — не агрессивно, но настойчиво, как растения тянутся к свету. Он вытянул руку и выпустил розовый свет. Ближайшие стебли задымились, почернели и рассыпались. Но на их место тут же потянулись новые — из глубины коридора, из стен, из потолка.

— Они восстанавливаются, — произнёс он. — Быстрее, чем я разрушаю.

Он сделал ещё шаг. Ещё одну вспышку. Ещё одну волну пепла. И почувствовал, как дар внутри него начинает пульсировать — не от напряжения, а от голода. Он сжигал растения, но они не давали ему силы. Их магия — жизненная, природная, чуждая его дару — не поглощалась, а просто уходила в никуда, растворялась в воздухе, возвращалась обратно в побеги. Это была бесконечная, замкнутая на себя система, и он не мог разорвать её.

Побеги росли быстрее, чем он разрушал. Они не сражались с ним — они просто заполняли пустоту, как вода заполняет пробоину в днище лодки. Медленно. Неумолимо. Бесконечно.

Амберто отступил. Его лицо было бледным, розовый свет под кожей пульсировал, требуя выхода, но он понимал — если продолжит, то выдохнется раньше, чем пройдёт хотя бы дюжину шагов.

— Не пройти, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, словно сам воздух здесь был пропитан смирением. — Они восстанавливаются быстрее, чем я разрушаю. И они не дают силы. Я просто трачу свою, а они...

— Они живые, — закончил Хельм. Он шагнул вперёд и положил ладонь на ближайший побег. Тот шевельнулся, потянулся к его пальцам, и друид не отдёрнул руку. — Не просто живые. Они чувствуют. Они растут. Они... слушают.

Он закрыл глаза. Руны на его запястьях начали разгораться. Сначала тускло, едва заметно, потом ярче, и наконец вспыхнули ровным, изумрудным светом, который отразился в листьях и заставил побеги замереть.

Амберто почувствовал это. Не увидел — почувствовал. Дар Хельма был иным, чем его собственный. Он не разрушал и не поглощал. Он говорил. Он просил. Он убеждал. И растения слушали.

Хельм открыл глаза. Они тоже светились зелёным — не тем розовым огнём, что горел в глазах Амберто, когда тот призывал свой дар, а мягким, глубоким, лесным светом, в котором было что-то древнее и спокойное. Он шагнул в коридор.

И побеги расступились.

Они не убрались — они просто перестали быть стеной. Стебли, переплетённые в плотный кокон, начали расплетаться, расходиться в стороны, прижиматься к стенам, освобождая проход. Листья подрагивали, усики сворачивались, корни, пробившие каменный пол, втягивались обратно в трещины. Хельм шёл медленно, и каждое его движение отдавалось в зарослях волной — зелёной, живой, послушной.

— Идите за мной, — произнёс он. Голос его звучал ровно, но Амберто слышал в нём напряжение. — И не делайте резких движений.

Они двинулись следом. Огонёк, пригнувшись, чтобы не задеть сводчатый потолок, шагал сразу за Хельмом, держа меч наготове — не потому, что ждал нападения, а потому, что не умел иначе. Амберто шёл следом, и его дар пульсировал под кожей, готовый вырваться наружу при первом признаке опасности. Мерах замыкал процессию, и его хвост, напряжённый и неподвижный, говорил больше, чем любые слова.

Коридор уходил вперёд и вниз, и чем дальше они продвигались, тем гуще становились заросли. Здесь, в глубине, они были старше. Толще. Мощнее. Стебли толщиной в руку переплетались над головой, образуя арки и своды, с которых свисали бледные, лишённые света побеги. Воздух стал влажным и тёплым, как в оранжерее, и пахло здесь уже не весной, а чем-то древним — сырой землёй, перегноем, жизнью, которая существует миллионы лет и будет существовать ещё миллионы.

Амберто казалось, что он идёт по дну зелёного моря. Над головой смыкались волны из листьев, по бокам колыхались стебли-водоросли, и свет манатоков, ещё работавших кое-где под потолком, пробивался сквозь эту толщу тусклыми, зеленоватыми пятнами. Он чувствовал себя крошечным, ничтожным, потерянным в бесконечности, которая не была ему враждебна, но и не была дружелюбна. Она просто была. И она не замечала его — пока.

— Здесь что-то есть, — тихо произнёс Хельм. — Впереди. Большое.

Они вышли в лабораторию. Вернее, в то, что от неё осталось.

Зал был огромен — почти такой же, как у Врат Смерти, — но от него сохранились только стены. Всё остальное было поглощено, переварено, превращено в питательную среду для бесконечных побегов. Стеллажи, столы, приборы — всё исчезло под слоем зелени, и только кое-где из этой зелени торчали ржавые остовы, напоминавшие о том, что здесь когда-то работали люди.

А в центре зала, у подножия Врат, лежал скелет.

Он был огромен. Амберто потребовалось несколько секунд, чтобы осознать масштаб — существо, которому принадлежали эти кости, было размером с дом. Череп, вытянутый и узкий, с тремя рядами зубов, повернулся к вошедшим пустыми глазницами. Позвоночник, толщиной в человеческий торс, тянулся через весь зал и уходил в заросли. Рёбра, каждое — как корабельная балка, торчали из зелени, и на них всё ещё висели клочья того, что когда-то было плотью, а теперь превратилось в серую, иссохшую плёнку.

Но самое страшное было не в размере. Самое страшное было в том, как хищник умер.

Заросли проросли сквозь него. Побеги пронизывали рёбра, оплетали позвоночник, тянулись из глазниц. Корни, толстые и узловатые, пробили кости в десятках мест и уходили в пол, закрепляя скелет, как экспонат в музее. Чечевица сожрала его. Медленно. Неумолимо. Как она сожрала всё остальное в этом зале. Как она сожрала бы их, если бы Хельм не заставил её расступиться.

— Он пришёл из Врат, — произнёс Хельм. Его голос был тихим и каким-то далёким. — Когда-то давно. Когда Врата ещё работали. Он прорвался сюда и, наверное, думал, что нашёл новые охотничьи угодья.

— А вместо этого сам стал добычей, — закончил Амберто.

Он перевёл взгляд на Врата. Они были расколоты. Не треснуты временем, как у мира Смерти, а именно расколоты — ударом чудовищной силы, который разнёс каменную арку на куски. Осколки, покрытые мхом и лишайником, валялись на полу, и некоторые из них были размером с Огонька. Края разлома были острыми, свежими — даже спустя тысячелетия они не успели сгладиться, — и на них всё ещё виднелись следы рун, которые когда-то питали Врата.

— Удар хвоста, — произнёс Мерах. Он стоял у дальней стены, разглядывая скелет с тем особым, оценивающим интересом, который был свойственен только ему. — Видите, позвонки у основания хвоста смещены? Он бил в агонии. Уже поглощённый, уже умирающий, он всё ещё пытался бороться. И разнёс Врата вдребезги. — Демон хмыкнул. — Впечатляющая предсмертная судорога.

Амберто хотел что-то ответить, но осёкся. Он почувствовал это.

Заросли шевелились.

Не так, как раньше — не медленное, ритмичное движение растущих стеблей. Что-то изменилось. Побеги, только что висевшие неподвижно, начали поворачиваться. Листья, бледные и сморщенные, разворачивались в их сторону. Усики, тонкие и гибкие, тянулись к ним — не быстро, не агрессивно, но с тем осторожным, почти нежным любопытством, с каким слепой ощупывает лицо незнакомца.

Их изучали.

— Хельм, — тихо произнёс Амберто. — Нам нужно уходить. Сейчас.

Хельм не стал спрашивать. Он чувствовал то же, что и брат — или, может быть, даже больше. Его руны на запястьях вспыхнули ярче, и заросли, уже начавшие смыкаться, снова замерли. Но теперь в их неподвижности была не покорность — выжидание. Они ждали. Они слушали. Они думали.

— Медленно, — прошептал Амберто. — Без резких движений.

Они двинулись обратно. Хельм шёл последним, прикрывая отход, и его руны горели так ярко, что отбрасывали изумрудные отсветы на стены. Побеги провожали их — не нападая, но и не отступая. Они просто следили. Сотни, тысячи стеблей, листьев, усиков — все они были обращены к уходящей группе, и Амберто чувствовал их внимание кожей.

Он чувствовал, как заросли думают. Не разумом — инстинктом. Они не были злыми. Они не были агрессивными. Они просто не понимали, кто эти существа. Они не знали, съедобны ли они. Они не знали, опасны ли они. И пока они не знали, они ждали.

Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг отдавался в тишине шорохом — стебли тёрлись о стены, листья задевали одежду, усики скользили по доспеху Огонька с тихим, металлическим звоном. Амберто смотрел только вперёд, на удаляющийся проём двери, и считал шаги. Десять. Двадцать. Тридцать. Ему казалось, что прошла вечность.

А потом они вышли.

Огонёк, оказавшийся в центральном зале первым, развернулся и схватился за край двери. Амберто и Мерах протиснулись мимо него, и едва Хельм переступил порог, как воин налёг на створку всем своим весом. Дверь, всё ещё живая, всё ещё оплетённая мхом и лишайником, начала закрываться — медленно, с тем же скрежетом, с каким открывалась.

В последний миг Амберто увидел коридор. Увидел побеги, которые потянулись к закрывающейся двери. Увидел усики, которые шевелились в воздухе, словно прощаясь. А потом створка встала на место, и Огонёк одним движением провернул колесо замка — массивного, покрытого ржавчиной, но всё ещё надёжного.

Тишина.

Амберто стоял, привалившись спиной к холодной стене, и дышал. Просто дышал. Его сердце колотилось так, словно он только что пробежал через весь лабиринт, а розовый свет под кожей всё ещё пульсировал, хотя он не использовал дар уже несколько минут. Просто страх. Просто напряжение. Просто осознание того, что они только что были на волосок от гибели.

Огонёк, всё ещё державшийся за засов, медленно разжал пальцы. Его стальные руки дрожали — едва заметно, но Амберто видел это.

— Чечевица, — произнёс воин, и в его голосе, искажённом шлемом, прозвучало что-то среднее между смехом и дрожью. — Демоны, Бездна, духи, твари из окон в иные миры. И самая страшная тварь в этом комплексе — чечевица.

— Начинаешь даже испытывать некую гордость за наш мир, — тихо произнёс Хельм.

Мерах, стоявший у двери, провёл когтями по засову — проверяя, надёжно ли, — и обернулся. Его кошачья улыбка, как всегда, была на месте, но в жёлтых глазах читалось что-то новое. Уважение к чуждой силе? Или просто азарт, который всегда просыпался в нём при виде опасности? Амберто не мог сказать. Но он знал одно: Мерах запомнил эту дверь.

— Две двери из четырёх мы проверили, — подвёл итог чародей. — Осталось ещё две. Порядок и Хаос. Кристаллы и Бездна.

Он оттолкнулся от стены и выпрямился. Его ноги всё ещё дрожали, но голос звучал ровно.

— Сначала — Порядок. Потом — дверь, за которой ответы. И, возможно, Мираж.

Глава 5

Они стояли перед кристаллической дверью.

Амберто ожидал сопротивления. После двери Смерти, рассыпавшейся от прикосновения, и двери Жизни, запечатанной побегами чечевицы, кристаллическая дверь должна была стать очередным препятствием — возможно, самым сложным. Она выглядела неприступной. Металл и камень превратились в подобие гигантской друзы — прозрачные, идеально огранённые кристаллы росли из стен, из пола, из потолка, смыкаясь в сплошную стену. Они светились мягким, ровным светом — не розовым, не зелёным, а каким-то иным, стерильным и безжизненным.

Но когда Амберто протянул руку и надавил на створку, дверь открылась.

Без скрежета, без усилия, без единого звука. Она просто отошла в сторону, словно кто-то невидимый смазал петли минуту назад. Кристаллы, наросшие на неё за тысячелетия, не затронули стыки — вернее, они заместили собой металл, но место соединения осталось идеально ровным, словно сама материя подчинилась какому-то высшему расчёту.

— А вот это уже жутко, — тихо произнёс Огонёк.

Они вошли в коридор. Здесь было... чисто. Не в том смысле, в каком чистота означает отсутствие грязи — грязь здесь как раз была. Обломки, осколки, какие-то тряпки, инструменты, оставленные на столах, — всё это пролежало здесь тысячи лет и не изменилось. Тряпки не истлели, бумага не пожелтела, металл не заржавел. Даже пыли не было — ни единой пылинки, хотя воздух казался неподвижным и мёртвым. Просто всё, что попало сюда, осталось таким, каким было в момент, когда комплекс покинули последние исследователи.

Амберто остановился у одного из столов. На нём, среди разбросанных инструментов и колб, лежало яблоко. Оно было свежим — красным, с глянцевой кожурой и зелёным листком на черенке. Чародей протянул руку, коснулся его — и отдёрнул пальцы. Яблоко было холодным и твёрдым, как камень. Не гнилым — именно свежим, но время не тронуло его.

— Здесь всё... законсервировано, — произнёс он. — Время не течёт. Или течёт иначе, чем у Смерти. Там всё истлело до праха. Здесь — сохранилось навечно.

Хельм провёл ладонью по стене. Кристаллы, покрывавшие её, были гладкими и холодными, но в отличие от двери Смерти, от них не веяло пустотой. Напротив — в них чувствовался порядок. Жёсткий, неподвижный, мёртвый, но порядок. Каждая грань была выверена до микрона, каждый кристалл занимал именно то место, которое должен был занимать. Ни хаоса, ни случайности — только безупречная, застывшая гармония.

— Воздух здесь... стерильный, — заметил Мерах. Он принюхался и недовольно повёл ушами. — Ни запаха. Ни жизни. Ни смерти. Как в операционной. Или в склепе, который никогда не открывали.

Они двинулись дальше. Коридор петлял, но не так запутанно, как верхние ярусы лабиринта — словно создатели этого места не пытались запутать тех, кто сюда попадёт. Им не нужно было прятаться. Им не нужно было защищаться. Порядок не нуждается в защите — он просто существует, и всё, что не соответствует ему, рано или поздно отсеивается.

Лаборатории по обе стороны коридора были в таком же идеальном состоянии. Оборудование работало — Амберто проверил один из приборов, и тот отозвался тихим, мелодичным звоном. Манатоки под потолком горели ровным, белым светом, без мерцания и перебоев. Всё функционировало так, словно исследователи покинули комплекс вчера, а не тысячелетия назад.

Они дошли до конца коридора. Здесь, как и в предыдущих секторах, он расширялся в зал, и в центре зала стояли Врата.

Эти Врата не были расколоты, как в мире Смерти. Не были разрушены, как в мире Жизни. Они были целыми. И они работали.

Руны на каменной арке светились ровным, серебристым светом, и поверхность Врат не была твёрдой — она мерцала и переливалась, как зеркало, в которое смотришь под углом. Пространство внутри арки дрожало, и Амберто чувствовал, как оттуда тянет холодом — не мёртвым холодом Смерти, а стерильным холодом бесконечности.

Он шагнул ближе, заглянул внутрь — и замер.

За Вратами открывался мир.

Две плоскости — кристаллическая земля и такая же кристаллическая поверхность наверху, то ли небо, то ли вторая земля, зеркально отражённая. Они тянулись в бесконечность, насколько хватало глаз, и расстояние между ними было огромным — сотни, может быть, тысячи футов. Их соединяли перемычки — колонны из кристаллов, похожие на песочные часы: расширяющиеся у оснований и сужающиеся посередине. А между ними, ровно на середине расстояния, в воздухе висели отдельные кристаллы — кубы, октаэдры, додекаэдры, идеально симметричные и неподвижные. Они не падали, не поднимались — просто висели, словно гравитация работала в обе стороны одновременно, находя точку равновесия точно посередине.

— Это... прекрасно, — прошептал Хельм, и в его голосе звучало искреннее благоговение. — И неправильно. Очень неправильно.

Амберто застыл перед Вратами, не в силах отвести взгляд. Мир за ними — этот безупречный, геометрический, выверенный до последнего атома мир — притягивал и отталкивал одновременно. Ему казалось, что если он сделает ещё один шаг, то гравитация изменится, и он упадёт вверх — или вниз, — и будет падать вечно между двумя кристаллическими плоскостями.

— Знаешь, о чём я думаю? — тихо произнёс он.

Хельм, стоявший рядом, покачал головой.

— О том, что это место — оно не злое. Не как Смерть. Не как Жизнь, которая просто хочет расти. Оно... правильное. И от этого мне страшнее всего.

— Потому что правильное не означает хорошее, — ответил Хельм. — Можно выстроить идеальный механизм, в котором нет места человеку. Можно создать совершенный порядок, в котором нет места жизни.

— Именно. — Амберто перевёл взгляд на кристаллы, висевшие в воздухе между плоскостями. — Там, снаружи, я думал, что мой дар — это самое страшное, что есть в мире. Разрушитель. Трещина в звёздном полотне. А здесь я смотрю на это, — он кивнул в сторону Врат, — и понимаю, что есть вещи похуже разрушения. Есть порядок, который не оставляет места ни для чего, кроме себя.

Огонёк, стоявший у дальней стены, хмыкнул.

— Философия, — произнёс он. — Я думал, ты перестал рефлексировать каждые полчаса где-то с Галлиполя.

— Уничтоженные мором деревни заставляют внимательнее относиться к последствиям своих решений.

Хельм лишь грустно покачал головой. Брат не смог себя простить ни за Сухой Камень, ни за Долину Петуха. И, видимо, никогда не сможет.

Мерах, который всё это время молча разглядывал Врата, вдруг заговорил.

— В Бездне тоже есть Порядок, — задумчиво произнёс демон,обращаясь больше к себе, чем к собеседникам. — Не такой, как здесь. Не геометрический. Но есть. Иерархия, продиктованная силой. Структура. Бездна не тождественна Хаосу. Да, мы близки, но сомневаюсь, что у его полюса возможно хоть какое-то существование.

— То, что перед нами — тоже не полюс Порядка, лишь близкий к нему мир, — тихо произнёс Амберто. — Не думаю, что сознание что человека, что демона вообще способно представить, каково там, в центре первостихи. Абсолютном. Застывшем. Вечном. — Он покачал головой. — Идём. Нужно проверить лаборатории. Убедиться, что здесь нет угроз.

Они начали открывать двери — одну за другой, методично, как учил их горький опыт. Первая лаборатория была пуста. Вторая — тоже. В третьей стояли ряды колб с образцами, всё ещё хранившими свой цвет и форму. Четвёртая...

Огонёк открыл дверь, заглянул внутрь — и резко выругался.

— Твою мать. — Он попятился, и его стальные руки сжались на рукояти меча. — Что там те маги писали про элементаля из мира Порядка? Что он неуязвим и погружён в стазис?

— Да, — ответил Хельм, и его голос стал напряжённым. — В секторе три, за тройным контуром. Они заперли его и...

— Так вот, — перебил его Огонёк. — Нет больше никакого стазиса.

Из двери, за которую он заглянул, выходил элементаль.

Он был огромен. Выше Огонька на голову, а может, и больше — трудно было сказать, потому что его тело не имело чётких очертаний. Оно состояло из кристаллов — прозрачных, идеально огранённых, — которые двигались, перетекали, меняли форму, оставаясь при этом единым целым. Конечности удлинялись и укорачивались. Голова, лишённая лица, поворачивалась из стороны в сторону, и Амберто чувствовал, как от неё исходит волна холода — не физического, а какого-то иного, от которого мысли становились вязкими и медленными.

Элементаль двигался медленно. Тягуче. Каждый его шаг занимал несколько секунд, но в этом движении была неумолимость, от которой у Амберто перехватило дыхание. Он не торопился. Ему некуда было торопиться. Он существовал вечно и будет существовать вечно, и то, что четверо смертных стояли у него на пути, ничего не меняло.

А вокруг его ног расползались пятна соли.

Белые, кристаллические, они появлялись там, где элементаль касался пола, и росли, расходились кругами, как лёд по воде. Камень превращался в соль. Металл превращался в соль. Воздух вокруг элементаля дрожал и искрился, и Амберто чувствовал, как его дар внутри сжимается, отступает, словно пытается укрыться от этого холода.

— Меч! — рявкнул Огонёк и бросился вперёд.

Он ударил — быстро, сильно, как учили его в боях на арене. Чёрный меч, тот самый, что был с ним с самого начала, описал дугу и вонзился в кристаллическое тело элементаля. Раздался звон — высокий, чистый, почти музыкальный, — и меч рассыпался. Не сломался, не треснул — он превратился в соль. Белые кристаллы, бывшие секунду назад клинком, осыпались на пол и смешались с соляными кругами, а Огонёк, потеряв оружие, пошатнулся и отступил.

— Проклятье! — выдохнул он.

Хельм вскинул руку. Звёздный лук, сотканный из лунного света, возник в его пальцах, и стрела, горевшая серебристым огнём, сорвалась с тетивы. Она ударила элементаля в грудь — и исчезла. Не взорвалась, не отскочила, не оставила следа. Просто перестала быть, словно её никогда не существовало.

— Бесполезно, — произнёс Хельм, и его голос дрогнул.

— Даже пробовать не стану, — быстро сказал Мерах, отступая к двери. — Я, конечно, демон, но не самоубийца. Эта тварь — чистая энтропия в обратном направлении. Она не убивает. Она превращает. И мне совершенно не хочется становиться соляным столпом.

Амберто выбросил руку вперёд. Розовый свет хлынул из его ладони, но Хельм рванул его за плечо, оттаскивая назад.

— Ты спятил! — крикнул он. — Одно касание — и ты соль! Ты не сможешь поглотить то, что тебя уничтожит!

— Я и не собирался касаться!

Амберто вырвался, огляделся по сторонам, и его взгляд упал на ближайший стол. На нём, среди колб и реторт, стояла каменная чаша — массивная, так и просящаяся в руку. Чародей схватил её и влил в камень свой дар. Розовый свет вспыхнул, запульсировал, наполнил чашу до предела, и Амберто, почти не целясь, швырнул её в элементаля.

Взрыв.

Грохот ударил по ушам, и Амберто ослеп на мгновение — розовая вспышка залила коридор, смешалась с серебристым светом кристаллов, и по стенам пробежала дрожь. Огонька, стоявшего слишком близко, швырнуло назад, и он рухнул на пол, оглушённый, придавленный собственным доспехом. Его шлем загудел от удара, а перед глазами поплыли круги.

Когда свет погас, Амберто увидел элементаля. Тот всё ещё стоял. Его тело, только что бывшее цельным, теперь было покрыто трещинами — от плеча до пояса, — и несколько кристаллов осыпались на пол. Но он не упал. Не остановился. Не замедлился. Трещины начали затягиваться прямо на глазах, кристаллы срастались, и через несколько секунд элементаль был таким же целым, как прежде. Только пятна соли вокруг него стали чуть шире.

— Назад! — крикнул Мерах. Он подскочил к Огоньку, схватил его за наплечники и рывком взвалил на спину, как мешок с мукой. Демон попятился к выходу, и его хвост, напряжённый и прямой, как копьё, указывал на элементаля.

Амберто и Хельм отступали следом, не сводя глаз с твари. Элементаль шёл. Медленно. Тягуче. Неумолимо. Его шаги отдавались в тишине глухим стуком, и с каждым шагом соляные круги на полу становились шире.

Они выскочили в центральный коридор. Хельм налёг на кристаллическую дверь, и она закрылась — всё так же легко, без единого звука. Амберто, тяжело дыша, привалился к стене и сполз на пол. Его руки дрожали. Розовый свет под кожей пульсировал, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Огонёк, которого Мерах опустил на пол, застонал и попытался сесть. Его шлем был помят, а доспех покрыт свежей солью — белой, кристаллической, той самой, что расползалась вокруг элементаля.

— Меч... — прохрипел он. — Мой меч...

— Превратился в соль, — мрачно ответил Мерах. — Как и всё, к чему эта тварь прикасается. Можешь считать, что легко отделался.

Повисла тишина. Амберто закрыл глаза и попытался выровнять дыхание. Он всё ещё чувствовал холод, исходивший от элементаля — не физический, но оставшийся где-то под кожей, в костях, в мыслях. Как будто сама идея Порядка, абсолютного и неумолимого, поселилась в нём и не хотела уходить.

— Эта тварь заперта? — спросил Хельм. Его голос звучал глухо. — Дверь выдержит?

— Это самая прочная дверь из всех, что мы видели, — ответил Амберто. — Если она не выдержит...

Он не договорил. Где-то в глубине коридора, за кристаллической дверью, раздался звук.

Бум.

Низкий, глухой, вибрирующий. Он прошёл сквозь камень, сквозь металл, сквозь кристаллы, и Амберто почувствовал его всем телом — как дрожь, пробежавшую от пяток до макушки.

Бум.

Второй удар. Дверь дрогнула. Кристаллы на ней зазвенели, и по самой крупной друзе пробежала тонкая, едва заметная трещина.

Бум.

Третий удар. Трещина расширилась. Соляные разводы начали проступать на металле — белые, кристаллические, расползающиеся, как иней по стеклу. Дверь, только что бывшая неприступной, начинала сдавать.

— Он ломает её, — прошептал Огонёк. — Через десять минут он будет здесь.

Амберто поднялся на ноги. Его колени дрожали, но голос, когда он заговорил, был ровным.

— У нас есть десять минут. Может, меньше. — Он обвёл взглядом центральный зал — стеллу, три оставшиеся двери, манаток, пульсирующий розовым. — Нужно решать, что делать дальше. Потому что если мы не найдём способ остановить эту тварь, она пройдёт сквозь нас, как сквозь ту чечевицу.

Бум.

Дверь дрожала. Соляные пятна ползли по ней, как живое существо, и Амберто смотрел на них и думал о том, что Порядок — это не покой. Это смерть, застывшая в идеальной форме. И она идёт за ними.

***

Они стояли в центральном зале, и каждый удар сердца отдавался в тишине гулким эхом. Бум. Бум. Бум. Кристаллическая дверь дрожала, соляные разводы ползли по ней, как живое существо, и с каждым ударом трещин становилось больше.

— Нужно решать, — произнёс Амберто. Его голос звучал ровно, но Хельм слышал в нём напряжение, которое брат пытался скрыть. — У нас есть несколько минут, прежде чем эта тварь выбьет дверь. Что мы знаем? Она неуязвима для обычного оружия. Магия её не берёт. Мой дар может нанести урон, но для этого мне нужно насыщать предметы силой и швырять их.

— Один бросок — и ты чуть не оглушил Огонька, — заметил Мерах. — А элементаль почти не пострадал. Сколько бросков ты сможешь сделать, прежде чем выдохнешься?

— Столько, сколько потребуется, — ответил Амберто. — В любом мире, даже с самыми непривычными законами, должен работать закон сохранения магической энергии. Я не просто разрушаю — я заставляю элементаля тратить силу на самоисцеление. Каждая моя атака истощает его. Если я продолжу, рано или поздно он истратит себя до конца.

— Если ты не истратишь себя раньше, — тихо произнёс Хельм.

Амберто не ответил. Он смотрел на дверь, за которой методично, неумолимо, бесконечно бил элементаль, и в его глазах, горевших розовым, читалась холодная, упрямая решимость.

— А зачем вообще сражаться? — Мерах пожал плечами и обвёл рукой центральный зал. — У нас есть дверь. Та, ради которой мы сюда пришли. Дверь к Бездне. Мы можем просто уйти туда и оставить эту кристаллическую тварь здесь.

— А если он пойдёт за нами? — спросил Хельм.

— С какой стати? Он — элементаль Порядка. Бездна — это Хаос. Они несовместимы, как вода и масло.

— Ты готов проверить это на практике? — Хельм повернулся к демону, и его голос стал жёстким. — Ты сам говорил, что это место близко к Бездне. Что магия здесь течёт повсюду. Дар Амберто, который — я напомню — тоже связан с Бездной, уже показал себя нестабильно при контакте с этой тварью. Что, если Врата среагируют на элементаля? Что, если они взорвутся, как та чаша? Мы окажемся по ту сторону без возможности вернуться.

На лице Мераха на кратчайший миг мелькнуло выражение, которое Амберто почти пропустил — настолько быстрым оно было. Разочарование? Или, наоборот, подтверждение того, что именно этого он и добивался? Чародей моргнул, и лицо демона снова стало непроницаемым, но осадок остался. Мерах хотел, чтобы они ушли в Бездну и не вернулись. Или не хотел — кто разберёт этого кошачьего ублюдка?

— Можно заманить его в заросли, — произнёс Хельм, прерывая мысли Амберто. — В мир Жизни. Пусть тратит силу на превращение чечевицы в соль. Если растение восстановится быстрее, чем он будет его уничтожать, мы выиграем время.

— Нет, — глухо произнёс Огонёк. Он всё ещё сидел на полу, привалившись спиной к стене, и его голос, искажённый шлемом, звучал хрипло. — Ты не понимаешь. Если элементаль войдёт туда и начнёт превращать чечевицу в соль, а чечевица начнёт отращивать новые побеги и опутывать его, то там начнётся такая битва, что весь коридор превратится в зелёный ад. Заросли будут метаться, как раненый зверь, и любого, кто окажется внутри, разорвёт в клочья. Мы не сможем контролировать эту бойню.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Амберто.

Огонёк помолчал. Потом поднял голову, и в прорези шлема блеснули его глаза.

— Увести его из комплекса. Я открыл ту дверь — мне её и закрывать. Элементаль медленный. Очень медленный. Я видел, как он двигается, — он делает шаг за несколько секунд. Если я пойду пешком, он не догонит меня и через год. Я выведу его через лабиринт, а вы пока займётесь Вратами к Бездне.

— Нет, — отрезал Мерах. — Ты погибнешь в лабиринте от первой же ловушки.

— Я прошёл через лабиринт, когда мы спускались.

— Ты прошёл через лабиринт с проводником, — возразил демон. — С вашим демонологом. Один ты не сделаешь и сотни шагов. Ты не чувствуешь магию. Ты не видишь ловушки. Ты просто идёшь вперёд и надеешься, что твой доспех выдержит. — Он склонил голову набок и улыбнулся своей кошачьей улыбкой. — Нет, твоя броня тут не поможет. Если кто и поведёт этого кристаллического ублюдка через лабиринт, так это я.

Повисла тишина. Амберто перевёл взгляд с Огонька на Мераха, и в его голове начали складываться детали плана, которого он ещё не озвучил, но который уже начинал формироваться.

— Ты, — произнёс он, глядя на демона. — Ты поведёшь его. Ты чувствуешь магию. Ты знаешь лабиринт. Ты быстрее любого из нас, и ты единственный, кто может выжить, даже если ошибётся.

Мерах кивнул. Его уши развернулись вперёд, а хвост нервно хлестнул воздух.

— Я проведу его через каждую ловушку, которую мы обошли по пути сюда. Через лезвия, через плиты, через молнии и кислоту. Я буду ломать их одну за другой, и он будет идти за мной, как послушный пёс. А потом... — Демон сделал паузу, и его кошачья улыбка стала шире. — Потом либо он истает, пытаясь исцелиться от ран, либо я ошибусь, умру и отправлюсь в Бездну. Где, согласно нашему контракту, должен буду найти вашу потерянную кошку.

— Ты готов рискнуть?

— Я демон, юный чародей. Я всегда рискую. — Мерах посмотрел на дверь, которая дрожала под новым ударом, и в его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. — К тому же этот элементаль... он мне не нравится. От него разит Порядком так, что у меня шерсть встаёт дыбом. А я очень не люблю, когда у меня встаёт дыбом шерсть.

— Тогда решено, — произнёс Амберто. Он поднялся на ноги и обвёл взглядом группу. — Огонёк, Хельм — мы отходим к Вратам с розовым туманом. Ждём, пока Мерах уведёт элементаля. Потом входим в Бездну, делаем то, за чем пришли, и возвращаемся. Мерах — ты знаешь, что делать.

— Я знаю, — ответил демон. — Я всегда знаю.

Бум. Дверь содрогнулась. Кристаллы на ней зазвенели, и одна из друз, самая крупная, треснула пополам. Соляные разводы покрывали уже почти всю поверхность, и сквозь трещины в двери начал пробиваться холодный, стерильный свет — свет Порядка.

— Уходим, — скомандовал Амберто. — Быстро.

Огонёк, превозмогая боль, поднялся на ноги. Хельм помог ему, подставив плечо, и они двинулись к дальней стене зала — туда, где клубился розовый туман, где пульсировал манаток и где ждала их дверь, ради которой они проделали весь этот путь. Амберто задержался на мгновение, бросил последний взгляд на Мераха — и демон ответил ему лёгким, почти незаметным кивком. Мол, иди. Я справлюсь.

А потом дверь рухнула.

Кристаллы брызнули в стороны, ударились о стены, осыпались на пол, и в проёме, затянутом соляной пеленой, возник силуэт — огромный, угловатый, состоящий из бесчисленного множества идеально огранённых граней. Элементаль шагнул в центральный зал. Его пустые глазницы обвели пространство и остановились на группе.

— Эй! — крикнул Мерах. Его голос, низкий и мурчащий, разнёсся под сводами зала, и в нём звенела насмешка, смешанная с чем-то почти безумным. — Ты! Кристаллический ублюдок! Ты ищешь, кого бы превратить в соль? Так начни с меня! Ты же чуешь Хаос? Я так и вижу, как у тебя сейчас все грани аж трескаются от ненависти. Ну же! Иди сюда!

Элементаль остановился. Его голова повернулась — медленно, тягуче, — и пустые глазницы уставились на Мераха. Холод, исходивший от него, усилился. Соляные пятна на полу начали расползаться быстрее, и Амберто почувствовал, как его дар внутри сжимается, отступает, пытается укрыться от этой стерильной, безжизненной силы.

— Вот так, — прошептал Мерах, пятясь к выходу. — Смотри на меня. Иди за мной. Я покажу тебе, что бывает с теми, кто связался с Мерахом Хитрецом.

Он сделал шаг назад, в коридор, ведущий к лестнице. Элементаль, не издав ни звука, двинулся за ним. Медленно. Тягуче. Неумолимо. Его шаги отдавались в тишине глухим стуком, и с каждым шагом соляные круги на полу становились шире.

Амберто, уже стоя у двери с розовым туманом, смотрел, как Мерах уводит элементаля в темноту. Демон что-то говорил — слов было не разобрать, но интонация, насмешливая и звонкая, эхом разносилась по коридору. Ещё мгновение — и оба исчезли в проёме, ведущем к лестнице. Ещё мгновение — и стихли шаги.

Тишина.

— Он справится, — произнёс Огонёк, но в его голосе, искажённом шлемом, не было уверенности.

— Он демон, — ответил Хельм. — Они живучие.

Амберто ничего не сказал. Он смотрел в темноту, где только что исчез Мерах, и думал о том, что только что они доверили свою жизнь существу, которое ещё несколько дней назад пыталось торговаться за каждую каплю силы. Существу, которое на краткий миг выдало своё желание оставить их в Бездне. Существу, которое теперь уводило элементаля Порядка через лабиринт, полный смертельных ловушек.

«Паранойя повышает шансы выжить, но значительно усложняет жизнь», — вспомнил он.

А потом повернулся к двери с розовым туманом. К двери, за которой ждала Бездна.

Глава 6

Они стояли перед последней дверью.

Амберто смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не страх, не предвкушение, а странная, тягучая смесь того и другого. Они шли к этой двери с того самого момента, как спустились в лабиринт. Они принесли в жертву меч, здоровье и покой. Они вызвали демона, разбудили элементаля, едва не остались в зелёном чреве чечевицы навсегда. И вот она — изрешечённая, дырявая, затянутая розовым туманом. Дверь, за которой ответы. Дверь, за которой, возможно, Мираж.

Он протянул руку и коснулся металла.

— Осторожно! — рявкнул Огонёк, но поздно.

Амберто отдёрнул пальцы и посмотрел на ладонь. Острый край двери чуть не оставил его без пальцев. Брат подбежал и принялся залечивать глубокий порез, а чародей задумчиво перевёл взгляд на дверь и только теперь заметил то, что должен был заметить сразу. Кромка. Она была бритвенно острой — не зазубренной, не оплавленной, а именно острой, словно кто-то заточил её час назад.

— Не лезь вперёд меня, — буркнул Огонёк. Он поднял левую руку — одну из тех, что дал ему Двуликий, — и на стальной поверхности темнела глубокая царапина. Такая же, как на пальцах Амберто. — Я просто уже касался её, когда ты отошёл. Не знаю уж во что Хаос превратил дверь, но сейчас её края режут металл, как масло.

— А сама поверхность мягкая и пористая, — тихо произнёс Хельм. — В этом мире всё может быть не тем, чем кажется.

Амберто снова прижал ладонь к двери — на этот раз осторожно, избегая кромки. Упругий металл под пальцами был странным. Одновременно горячим и холодным, словно две температуры существовали в нём одновременно и не смешивались. Как огонь и лёд, наложенные друг на друга. Как две реальности, спорящие за один кусок материи. Его дар внутри отозвался — не так яростно, как у мира Порядка, не так настороженно, как у мира Жизни, а... узнающе. Словно он наконец нашёл то, что искал.

— Открываем, — произнёс он.

Дверь отошла в сторону. Розовый туман хлынул в проём — не ядовитый, не обжигающий, но плотный, как кисель, и Амберто на мгновение перестал видеть что-либо, кроме розовой мглы. Он шагнул вперёд.

Туман огибал его. Он не расступался — он именно огибал, словно чародей был камнем в русле медленной реки. Розовые щупальца тянулись к нему, касались одежды, лица, рук — и отступали, не причиняя вреда. Амберто чувствовал их прикосновения как лёгкое покалывание, почти щекотку. Его дар пульсировал в такт движениям тумана, и на какой-то безумный миг ему показалось, что туман — живой. Что он узнал его.

Сзади раздался сдавленный вскрик.

Он обернулся. Хельм стоял в нескольких шагах позади, прижимая руку к груди, и его лицо было искажено болью. Рукав его куртки дымился, и на коже, там, где туман коснулся её, расплывались красные пятна — словно кислота оставила свои следы.

— Он жжётся, — произнёс Хельм сквозь зубы. — Не сильно, но постоянно. Как крапива. Или как солнечный ожог, который не проходит. Я не смогу долго здесь находиться.

— Держись позади, — бросил Амберто. — Дальше от тумана.

— Я в порядке. Просто... предупреждаю.

Огонёк, шедший последним, молча протянул руку в туман — одну из тех, что Двуликий дал ему взамен потерянной, — и замер. Прошло несколько секунд. Потом он выдернул руку обратно и поднёс её к глазам. Стальная поверхность меняла цвет. Не быстро, не радикально, но заметно: от чёрного к тёмно-фиолетовому, с розовыми прожилками, которые расходились по металлу, как трещины по льду.

— Окрашивает, — произнёс он. — Мой доспех. Туман его окрашивает.

— Это не краска, — тихо сказал Амберто. — Это Хаос. Он меняет всё, к чему прикасается. Даже мёртвый металл.

Они двинулись дальше. Коридор здесь был прямым — ни поворотов, ни ответвлений, ни лабораторий. Только гладкие стены, покрытые мелкими трещинами, и манатоки, которые здесь еле мерцали, с трудом пробиваясь через розовую мглу. Свет давал только туман — розовый, пульсирующий, ненадёжный. Но Амберто не нуждался в свете. Он чувствовал дорогу. Он чувствовал, куда идти. Словно что-то звало его — не голосом, не словами, а самим присутствием, как магнит зовёт стрелку компаса.

Коридор закончился внезапно. Стены расступились, и они вышли в зал — последний зал, тот, ради которого всё это было.

Окно в иной мир было здесь.

Оно не было разрушено, как врата Жизни или Смерти. Каменная арка обрамляла провал в ткани реальности, затянутый розовым маревом, которое колыхалось и дышало, как живое. Края арки были неровными, изогнутыми, словно оплавленными, и по ним непрерывно бежали искры, но врата работали.

Амберто подошёл к самому краю и заглянул внутрь.

За окном было небо. Бесконечное, затянутое розовым туманом, оно уходило во все стороны без конца и края. Внизу не было земли. Вверху не было солнца. Только небо — везде, насколько хватало глаз, — и в этом небе парили скалистые острова.

Они были разными. Одни — крошечные, размером с кулак. Другие — огромные, с замковую башню. Третьи — такие большие, что на них мог бы разместиться целый город. А четвёртые... Четвёртые были размером с Хребет Конца Мира.

У одних островов края были острыми, как лезвия, у других — гладкими, оплавленными, словно они прошли через огонь. Поверхность одних была чёрной, как обсидиан, других — покрытой серой, колючей растительностью, третьих — вся испещрённая трещинами, из которых сочился всё тот же розовый туман. Они не были похожи друг на друга. Ни один остров не повторял другой. Словно какой-то безумный творец создавал их по одному, каждый раз забывая, каким был предыдущий.

Они двигались. Медленно, величественно, как айсберги в полярном море. Они сближались и расходились, описывали дуги и петли, вращались вокруг друг друга и вокруг своей оси, и Амберто, глядя на них, не мог понять закономерности. А потом понял.

Они не парили. Они падали.

Все они падали — вечно, бесконечно, без начала и без конца, — но гравитация здесь была такой же безумной, как и всё остальное. Она менялась каждое мгновение: здесь тянула вниз, там — вверх, здесь — вбок, там — под углом. Острова не летели — они падали, но их падение прерывалось, меняло направление, закручивалось в спирали, и они сталкивались, разлетались, крошились краями и снова продолжали свой бесконечный танец. Как листья на ветру. Как пыль в солнечном луче. Как мысли в голове безумца, которые никогда не доходят до завершения.

— Это... — прошептал Хельм, но осёкся.

Амберто молчал. Он стоял на краю провала, смотрел на падающие острова — и ничего не чувствовал.

Он ждал. Сам не зная чего. Вспышки озарения. Голоса, который назовёт его по имени. Внезапного понимания, которое обрушится на него, как обрушивалось в Академии, когда сложная формула вдруг становилась простой и очевидной. Он шёл через всё это — через лабиринт, через демона, через чечевицу и элементаля, — чтобы дойти до точки, где пазл сложится. Где его дар обретёт смысл. Где он поймёт, кто он такой и зачем существует. Где он найдёт способ вернуть Мираж.

Пазл не сложился. Он стоял на краю бесконечности, и бесконечность молчала. Ей не было до него дела.

Он был разрушителем. Трещиной в звёздном полотне. Он думал, что это делает его особенным — проклятым, но особенным. Он думал, что где-то там, в глубине его дара, скрыт ответ. Что Бездна узнает его. Что Хаос заговорит с ним, как говорил со жрицей Удачи или с друидами у Круга.

Но Хаос молчал. Туман огибал его, розовые щупальца касались лица, и в их прикосновениях не было ни смысла, ни послания. Они просто были. Как ветер. Как дождь. Как гравитация, которая швыряла скалистые острова из стороны в сторону без цели и причины. Хаос не говорил с ним, потому что Хаос не говорил ни с кем. У него не было ни голоса, ни воли, ни замысла. Он просто существовал — бессмысленный, бесконечный, равнодушный.

И тогда Амберто понял: его дар — это не послание. Это не миссия. Это просто трещина. Случайность. Сбой в ткани реальности, который не несёт в себе никакого смысла. Он не избранный. Он не проклятый. Он просто ошибка.

И от этого понимания внутри стало так пусто, словно кто-то вынул все внутренности и оставил только оболочку.

— Здесь ничего нет, — произнёс Хельм. Он стоял в нескольких шагах позади, прижимая обожжённую руку к груди, и в его голосе Амберто услышал странную, почти неуместную нотку. Облегчение. — Ты видишь? Никто не говорит с тобой. Никто не ждёт тебя. Может, это и есть ответ.

— Ответ — что ответа нет? — глухо переспросил Амберто.

— Ответ — что ты свободен.

Амберто поднял голову и посмотрел на брата. Хельм стоял, освещённый розовым светом, и его лицо, покрытое пятнами от ожогов, было спокойным. Таким спокойным, каким Амберто не видел его с тех пор, как они покинули стойбище.

— Ты боялся, что Бездна заговорит с тобой, — продолжал Хельм. — Что она прикажет тебе что-то. Или предскажет. Или сделает тебя своим орудием. Но она молчит. Ты стоишь на краю Хаоса, и Хаос тебя не замечает. Ты ему не нужен. Ты свободен.

Свободен. Слово упало в тишину и растворилось в тумане. Амберто не знал, что с ним делать. Он привык быть орудием — сначала своей семьи, потом Инквизиции, потом пророчеств и стихий. Он привык, что его дар — это бремя, долг, проклятие, что-то, что имеет смысл вне его самого. А теперь ему говорили, что смысла нет. Что он просто человек, который может разрушать материю, и больше ничего. Что он свободен.

Свободен для чего?

Огонёк хмыкнул.

— Не хочу нарушать торжество момента, но до свободы тебе далеко. Я не просил тебя заключать сделку с Двуликим, но я всё же тебе за неё благодарен, — произнёс он. — И дажеи не потому, что ты вернул меня к жизни — я осознанно шёл на смерть и был готов. А за то, что ты решился таки его освободить. И я более чем уверен, что наш мир так перекошен именно из-за того, что древние, заигравшись в богов, пленили истинного бога Справедливости.

Воин помолчал, а затем выдал то, о чём размышлял много ночей:

— Что, если именно с этим связано пророчество? Что разрушение мира не стоит воспринимать слишком буквально? Ты освободишь Двуликого, разрушишь этим старый мир и поможешь создать новый.

Хельм хмыкнул:

— Удобная теория. Но не думаю, что провидцы приходили бы в такой ужас лишь из-за смены парадигмы веры в Империи.

— Кто знает. Вдруг этим дряхлым манипуляторам в новом мире не оставалось бы места? — пожал плечами Огонёк.

Амберто перевёл взгляд с воина на брата, потом на окно в бесконечность. Где-то там, в этом розовом мареве, падали скалистые острова. Где-то там была Бездна — не здесь, а дальше, глубже, за гранью того, что он мог видеть. Где-то там была Мираж. Или то, что от неё осталось. А может быть, ничего.

— Ответа я не получил. Но без Мираж я не уйду. Я должен хотя бы попытаться. Но для начала, нужно понять, как ориентироваться в этом... хаосе парящих островов, — произнёс он наконец. — И дождаться Мераха. А потом... — Он посмотрел на падающие острова, и в его глазах, горевших розовым, мелькнуло что-то новое. Не надежда. Не отчаяние. Решимость. — Потом будет видно.

***

Они вернулись в центральный зал. Розовый туман остался за спиной, и воздух здесь, хоть и спёртый, показался Амберто свежим — после стерильного холода Порядка и обжигающего дыхания Хаоса он был таким родным. Хельм опустился на пол у стеллы, прижимая к груди обожжённую руку, и начал залечивать кислотные ожоги. Его лицо, покрытое красными пятнами, было бледным и сосредоточенным. Огонёк стоял у двери, ведущей к лестнице, и прислушивался. Где-то там, наверху, Мерах уводил элементаля через лабиринт, и время от времени до них доносились далёкие, едва слышные звуки — треск ловушек, звон кристаллов, низкий гул, который мог быть как голосом демона, так и скрежетом соли, разъедающей камень.

— Как-то же они работали с этим миром, — произнёс Амберто. Он не спрашивал — он думал вслух. — Исследователи. Они не прыгали в окно наугад. Они... — Он осёкся и перевёл взгляд на груду бумаг, всё ещё разбросанных у стеллы. — Они записывали. Координаты. Расчёты. Протоколы.

Он опустился на колени и начал перебирать листы — один за другим, быстро, но внимательно. Хельм, прервавшись и превозмогая боль, пододвинулся ближе и взял стопку лабораторных журналов. Несколько минут они работали молча, и только шорох бумаги нарушал тишину.

— Здесь, — произнёс Хельм. Он держал в руках дневник — тот самый, что читал раньше, — но теперь листал дальше, туда, где записи становились всё более отрывочными и неровными. — Слушай.

Снова пытались открыть окно к С. Координаты, рассчитанные в прошлом месяце, не сработали. Окно вышло нестабильным — просуществовало четыре минуты и схлопнулось, едва не затянув туда Тевоса. Он отделался новым цветом волос и лёгкой дезориентацией. Я же говорил, что Бездна нестабильна. Говорил Ксеангеару. Говорил Совету. Говорил всем, кто готов был слушать. Меня не услышали. Теперь мы здесь, и каждое открытие окна — это случайность. Координаты бесполезны. Ни один расчёт не повторяется дважды. Мы тыкаем пальцем в небо и надеемся, что попадём не туда, где нас убьют мгновенно.

Хельм перевернул страницу.

Сегодня окно проработало почти час. Мы вытащили оттуда два новых образца — оба бесполезны, если не считать эстетической ценности. Один напоминает стеклянный шар, внутри которого висит туман. Другой — куб, грани которого меняют цвет в зависимости от настроения смотрящего. Я провёл перед ним полчаса. Он стал чёрным. Видимо, я в плохом настроении.

— Координаты бесполезны, — повторил Амберто. — Каждое открытие случайно. — Он отложил лист и потёр переносицу. — Как тогда найти ответы? Как найти Мираж, если даже маги Древних не могли попасть в одно и то же место дважды?

Огонёк, стоявший у двери, обернулся. Его шлем, покрытый розовыми прожилками после контакта с туманом, тускло блестел в свете манатоков.

— У тебя есть только один выход, чародей, — произнёс он.

Амберто поднял голову.

— Неужели всё же прыгать на удачу?

— Нет. — Огонёк покачал головой и шагнул ближе. — Я не про удачу в смысле «повезёт — не повезёт». Я про Удачу. С большой буквы. Ты помнишь Альтандию? Жрицу? Ты вроде говорил, что она учила тебя управлять своей удачей.

Амберто помнил. Он помнил каждое слово. Твой дар — это изменение вероятностей. Управление судьбой. Он смотрел на Огонька и чувствовал, как в голове начинают складываться детали, которые ещё минуту назад казались разрозненными.

— Мой дар связан с вероятностями, — медленно произнёс он. — Со случайностью.

— Именно. — Огонёк скрестил стальные руки на груди. — Ты путаешь все прорицания. Ты меняешь реальность самим своим присутствием. А теперь скажи мне: что такое Бездна?

— Хаос, — ответил за брата Хельм. — Чистый Хаос.

— Чистый Хаос, — повторил Огонёк. — Место, где нет законов. Место, где координаты не работают, расчёты бесполезны, а каждое открытие — случайность. И у нас есть человек, чей дар — управлять случайностями. — Он ткнул стальным пальцем в сторону Амберто. — Ты. Ты — единственный, кто может настроить это окно. Не рассчитать. Не вычислить. Почувствовать. Подумай о Мираж — и крутани настройки. Пусть твой дар сделает то, что не могли сделать маги Древних. Пусть случайность станет закономерностью.

Повисла тишина. Амберто смотрел на свои руки — старую, приращенную братом, и новую, розовую, с чёрными ногтями, воссозданную с нуля — и чувствовал, как внутри закипает странная, противоречивая смесь эмоций. Это звучало безумно. Абсолютно, совершенно безумно. Он — не маг Древних. Он не умеет настраивать окна. Он не знает, как работают координаты. Но...

Но жрица Удачи говорила ему именно это. Весь его опыт говорил ему именно это. Даже Мерах, сам того не понимая, говорил ему именно это: твой дар и магия Бездны — две стороны одной монеты.

— Это звучит одновременно безумно и логично, — произнёс он.

— Всё, что мы делаем, звучит безумно, — ответил Огонёк. — Но до сих пор работало.

Хельм, сидевший у стеллы, поднял голову. Его лицо было мрачным, но в глазах читалось что-то новое. Не страх. Не сомнение. Скорее — принятие.

— Ты действительно собираешься рискнуть? — тихо спросил он. — Ты забыл, сколько в дневниках описано несчастных случаев именно с миром Хаоса?

Амберто посмотрел на брата, потом на свои руки, потом на дверь, за которой клубился розовый туман.

— Я помню, — ответил он. — Но это единственный шанс. И если для этого нужно думать о Мираж и надеяться, что мой дар сам найдёт путь... — Он сжал кулаки. — Я сделаю это.

Он поднялся на ноги. Его колени дрожали, а ладони были влажными от пота, но голос, когда он заговорил, звучал ровно.

— Сначала всё же дождёмся Мераха. Это его родной мир, он должен знать его лучше нас. — Амберто посмотрел на дверь с розовым туманом. — Потом найдём Мираж. Я передам её запас энергии, необходимой для возвышения. Или перерождения? В общем, для того, чтобы она получила демоническое имя. Или как там Мерах объяснял их иерархию? Впрочем, сейчас не важно. Просто ждём.

Огонёк кивнул и вернулся на свой пост у двери — элементаль порядка всё ещё был где-то там и мог вернуться в любой момент, если демон где-то совершил бы ошибку. Хельм снова склонился над дневниками, в надежде найти всё же менее опасный способ. А Амберто стоял посреди центрального зала, смотрел на дверь, за которой ждала Бездна, и думал, что то, к чему они пришли — это даже не план. Это контуры плана, зыбкие и расплывчатые. Но это лучше, чем ничего.

***

Они ждали.

Сначала час. Потом другой. Огонёк стоял у двери, ведущей к лестнице, и его стальные пальцы то сжимались в кулак, то разжимались — единственное проявление тревоги, которое он позволял себе в этом доспехе, ставшем его второй кожей. Хельм сидел у стеллы, перелистывая дневники, но Амберто видел, что брат не читает — просто скользит глазами по строчкам, прислушиваясь к звукам, доносившимся сверху.

Звуки становились всё громче.

Сначала это был просто гул — низкий, вибрирующий, от которого зудели зубы. Потом добавился грохот — тяжёлый, как горный обвал, словно где-то наверху рушились целые секции лабиринта.

В какой-то момент свет от манатоков ярко вспыхнул и погас, а дрожь прошла по всему комплексу. Амберто почувствовал её ногами, всем телом, как землетрясение, которое не прекращалось, а только нарастало. Зал погрузился в абсолютную темноту. Хельм вскочил на ноги. Огонёк выхватил из-за пояса кинжал — последнее оружие, которое у него осталось после того, как меч превратился в соль.

Когда свет зажёгся снова, он был тусклее. Манатоки, веками работавшие без перебоев, теперь мерцали, как свечи на ветру.

— Они разносят комплекс, — произнёс Хельм. Его голос был тихим, но в нём звенела тревога.

— Они могут обрушить свод, — закончил Амберто. — Или отключить Врата. Или и то, и другое.

Он посмотрел на дверь с розовым туманом. Времени не оставалось. Мерах мог не вернуться — и, возможно, уже не вернётся. Если они будут ждать дальше, то рискуют остаться здесь навсегда, погребёнными под тоннами камня и соли.

— Я сделаю это сейчас, — произнёс он.

Хельм открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Он видел лицо брата. Он знал это выражение — холодную, упрямую решимость, которая появлялась всякий раз, когда Амберто принимал решение, граничащее с безумием. И сейчас это выражение говорило больше любых слов: он не отступит.

Чародей вошёл в коридор. Туман огибал его, как и прежде — не обжигая, не причиняя вреда, — и его дар пульсировал в такт движению розовых щупалец. Он дошёл до окна, остановился на том же месте, где стоял несколько часов назад, и посмотрел на падающие острова. Они всё так же кружились в своём бесконечном танце — бессмысленном, прекрасном, равнодушном.

И тогда он закрыл глаза и начал молиться.

Он молился так, как не молился никогда в жизни — даже когда стоял на коленях перед Двуликим, даже когда просил бога Справедливости и Насилия вернуть Огонька. Тогда он торговался. Тогда он заключал сделку. Сейчас он просто просил. Он не обещал ничего взамен. Он не угрожал. Он просто стоял на краю бесконечности и обращался к богине Удачи, к той, кто когда-то назвала его своим избранником.

— Твоя жрица говорила, что я меняю вероятности, — прошептал он. — Что мой дар — это судьба. Что я — спаситель мира, и она была моим авансом. Помоги мне снова. Не ради меня. Ради неё. Ради Мираж, которая не заслужила того, что с ней случилось. Ради той, которая заключила сделку с демоном, чтобы спасти нас, и заплатила за это жизнью. Пожалуйста. Я знаю, ты слышишь меня, но я не знаю, есть ли тебе дело до того, что происходит здесь. Но если есть — помоги мне найти её.

Ответом была лишь тишина.

И в тот момент, когда он уже не ждал ответа, когда отчаялся и решил действовать наугад, пока или не найдёт фелисийку, или не откроет врата к собственной гибели, один из дисков панели координат сам собой щёлкнул, сместившись на одно деление в сторону

Чародей, воодушевлённый знаком богини, положил ладони на механизм. Четыре круглых диска, похожих на сейфовые. Четыре оборота наугад. Он крутил диски и думал о Мираж. О подвале таверны, когда она встала между ним и демоном. О том, как она рассыпалась песком в его руках — трижды, трижды он пытался переписать реальность, и трижды она ускользала. О её голосе, низком и насмешливом, когда она называла его лысым крысёнышем при первой встрече. Впрочем, как и всех людей в целом. Он крутил диски, и розовый свет лился из его ладоней.

Окно задрожало, и картинка в нём — бесконечное небо, падающие острова — начала меняться. Она смазывалась, плыла, как отражение в воде, потревоженной ветром. Мелькали какие-то пейзажи — скалы, пустоши, чёрные равнины, заполненные туманом. Амберто не смотрел на них. Он думал только о Мираж. О том, как она улыбалась ему на балу в Галлиполе. О том, как играла на флейте. О том, как её шерсть пахла теплом и жизнью.

И тогда он увидел её.

Это было не видение. Не иллюзия. Он знал это так же твёрдо, как знал своё имя. Где-то там, в бесконечности Бездны, в мире, который он не мог назвать, она была жива. Она сидела, скорчившись, в каком-то подобии пещеры, и её тело, покрытое чёрными иглами, было исхудавшим до предела. Когти, которые когда-то могли рвать камень, были обломаны. Шерсть, когда-то блестящая и мягкая, свалялась и потемнела. Она была истощена. Загнана. Она пряталась.

Но она была жива.

И тогда Амберто не колебался ни секунды. Он прыгнул.

Розовый туман сомкнулся вокруг него, и на один бесконечный миг он перестал существовать — не умер, не исчез, а именно перестал быть, размазанный по вероятностям, расщеплённый на тысячу возможных версий самого себя. А потом реальность схлопнулась обратно, и он рухнул на каменный пол — жёстко, до боли в коленях, — и воздух Бездны, горячий и сухой, обжёг его лёгкие.

Он поднял голову.

Мираж стояла в трёх шагах от него.

Она была такой же, как в видении — исхудавшая, израненная, покрытая чёрными иглами, — но теперь он видел её глаза. Жёлтые. Дикие. Горящие тем же огнём, что и у Мераха, но в них не было ни хитрости, ни расчёта. Только боль. Только ярость. Только отчаяние, которое копилось полгода и теперь выплёскивалось наружу.

Она не узнала его.

Её когти зажглись пламенем — чёрным, с розовыми прожилками, тем самым, которое он видел, когда она сражалась с демоном в Галлиполе, — и она оскалилась, как загнанный зверь.

— Хватит! — крикнула она. Её голос, хриплый и сорванный, разнёсся под сводами пещеры. — Хватит этих трюков! Хватит лезть мне в голову! С меня довольно!

Амберто вскочил на ноги. Он не обнажал клинки, не готовил заклинания. Он просто стоял и смотрел на неё, и сердце колотилось так, словно собиралось пробить грудную клетку.

— Мираж, — произнёс он. — Это я.

— Нет! — Она мотнула головой. — Ты не он! Ты — очередная иллюзия! Очередная ложь! Я уже видела его — столько, что я сбилась со счёта! — Её голос сорвался. Пламя на когтях вспыхнуло ярче. — Да сколько можно?!

Амберто бросил взгляд через плечо — и похолодел. Окна, через которое он прыгнул, больше не было. Только каменная стена, покрытая трещинами и чёрными потёками. Пути назад не существовало.

Он снова повернулся к Мираж. Она всё ещё стояла в боевой стойке, и её когти, горящие чёрным пламенем, были нацелены ему в грудь. Но он видел — видел, как дрожат её руки. Как подрагивают уши. Как в глубине жёлтых глаз, за пеленой ярости и боли, теплится что-то ещё. Что-то, похожее на надежду, которую она боялась впустить.

И тогда Амберто сделал единственное, что мог. Он не стал атаковать. Не стал кричать. Не стал убеждать. Он просто встал и медленно, очень медленно развёл руки в стороны, открывая грудь для удара.

— Это я, — повторил он. — Настоящий.

Пламя на когтях Мираж дрогнуло. В её глазах, жёлтых и диких, на мгновение мелькнуло что-то — не узнавание, нет, но тень сомнения. А потом она замахнулась, и её когти стремительно метнулись к горлу Амберто.

Глава 7

Мираж атаковала.

Она была стремительна — гораздо быстрее, чем он помнил. Полгода в Бездне не ослабили её рефлексы — наоборот, заточили до бритвенной остроты. Её когти, горевшие чёрным пламенем, рассекли воздух в том месте, где только что была его голова, и Амберто уклонился — не столько благодаря реакции, сколько благодаря чутью, вбитому в мышцы сотнями тренировок с Урганом.

Она не остановилась. Удар, ещё удар, разворот, хвост хлестнул по ногам — он перепрыгнул. Она была грациозна и смертоносна, как танцующее пламя, и на какой-то миг Амберто засмотрелся — засмотрелся на неё, живую, настоящую, с горящими глазами и оскаленными клыками, — и это едва не стоило ему жизни. Когти оцарапали горло, разминувшись с артерией на палец.

Он не стал выставлять Щит. Вместо этого его руки метнулись к поясу, и два кинжала — её кинжала, — скрестились с когтями. Звон. Искры. Чёрное пламя брызнуло в стороны, опалило камень, и Мираж замерла.

Её глаза округлились. Она смотрела на кинжалы — на те самые кинжалы, которые ей когда-то подарил лично Мудрейший, которые он носил с собой все эти годы, ни разу не расставаясь. Которые были частью её, продолжением её рук, её памяти.

— Не может быть, — прошептала она. Её голос, только что звонкий и яростный, стал тихим, неуверенным, каким-то детским. — Этого не может быть. Ты не можешь...

Амберто медленно, очень медленно развернул кинжалы рукоятями вперёд и протянул ей. Он ничего не говорил. Просто стоял и смотрел на неё.

Мираж недоверчиво взяла один кинжал. Провела пальцем по лезвию, по рукояти, по крошечной зазубрине, оставшейся после их поединка с Лорой. Она знала эти кинжалы. Она знала каждую царапину на них. Их нельзя было подделать — никакая иллюзия, никакой морок не воспроизвёл бы эту зазубрину именно в этом месте.

Кинжал выпал из её пальцев и звякнул о камень. А потом она бросилась ему на грудь.

Он поймал её. Обнял. Прижал к себе — исхудавшую, дрожащую, пахнущую гарью и пеплом, — и она вцепилась в него так, словно боялась, что он исчезнет. Её когти, только что горевшие пламенем, скользнули по его спине, не раня, просто прижимая к себе.

— Ты пришёл, — прошептала она. — Ты пришёл за мной. В Бездну. Ты... — Она задохнулась и уткнулась лицом в его плечо. — Я не верила. Я не могла поверить. Я думала, ты — очередная иллюзия. Я думала...

— Я знаю, — ответил он. — Я бы тоже не поверил.

Они стояли так долго — минуту, две, вечность, — и время вокруг них перестало существовать. Амберто чувствовал, как колотится её сердце — быстро, часто, как у загнанного зверя, — и его собственное сердце билось в том же ритме. Впервые за полгода она была здесь, настоящая, живая, и он держал её в своих объятиях.

И в этот миг Амберто увидел руку.

Человеческую, не стальную — живую, со знакомыми рунами на запястье. Она просунулась прямо из воздуха в нескольких шагах позади него, на уровне груди, словно пронзила камень. Рука ощупала пустоту, сжалась в кулак, и до Амберто донёсся голос Хельма — приглушённый, но отчётливый:

— Амберто! Вы там что, с ума посходили? Она же тебя чуть не убила!

Чародей понял. Врата не исчезли. Они просто были невидимы с этой стороны. Древние, проектировавшие этот комплекс, создали окна таким — видимо, в целях безопасности, чтобы существам из иных миров было сложнее найти вход. Он с облегчением выдохнул.

Но додумать эту мысль он не успел.

Потому что фелисийка отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, — и её лицо, покрытое чёрными иглами, озарилось улыбкой. Той самой, которую он помнил. Насмешливой. Тёплой. Живой.

— Ты пришёл, — повторила она. — Ты пришёл за мной.

И поцеловала его.

Это был не нежный поцелуй. Не осторожный. Она впилась в его губы с той же жадностью, с какой голодный впивается в еду, и её когти скользнули по его плечам, по груди, по поясу. Она расстегнула пряжку его плаща — быстро, ловко, как делала всё в своей жизни, — и её губы переместились на его шею, не замечая никого и ничего, кроме чародея.

Амберто покраснел.

— Мираж, — прошептал он, отстраняясь. — Мираж, подожди...

— Что? — Она подняла голову, и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Ты всё ещё боишься причинить мне вред? — Она усмехнулась, и усмешка эта была горькой, как полынная настойка. — Со мной случилось кое-что похуже, чем твоя магия. Поверь.

— Нет, — ответил он. — Дело не в этом. Просто...

— Просто что? — Она склонила голову набок, и её уши, покрытые чёрной шерстью, дрогнули. — Та жрица?

Амберто замер. Он не ожидал этого. Не сейчас. Не здесь.

— Я видела вас, — тихо произнесла Мираж. — Я знаю, что было между вами. — Она помолчала. — Я не злюсь. Это было так давно. Словно, в прошлой жизни.

Она внезапно рассмеялась, и в этом смехе сквозила горечь:

— Так ведь это и было в прошлой жизни. Моей жизни. Так прошлое сейчас не важно. Я просто... хочу почувствовать, что ты здесь. Что ты настоящий. Что ты не исчезнешь.

Он не ответил. Вместо этого он взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза — долго, пристально, как смотрел только на неё.

— Я здесь, — произнёс он. — И я не исчезну. Но Хельм и Огонёк смотрят на нас с той стороны. И времени мало.

Мираж перевела взгляд на то место, где из воздуха торчала рука Хельма — друид, видимо, не решался убрать её, — и вздохнула.

— Его всегда мало, — произнесла она. — Всегда.

Фелисийка внезапно улыбнулась, и в этой улыбке была вся она — прежняя Мираж, насмешливая и дерзкая, которую он помнил и которую думал, что потерял навсегда.

***

Они стояли обнявшись посреди чужой пещеры, в мире, который не был создан для живых, и Амберто чувствовал, как сердце Мираж колотится где-то у его груди — быстро, часто, словно пытается наверстать полгода молчания. Он не хотел разрывать объятия. Он хотел стоять так вечно.

Но вечности у них не было.

Он поднял голову и крикнул в сторону невидимых Врат:

— Хельм! Мне нужен манаток!

Рука друида, всё ещё торчавшая из воздуха, исчезла. Мираж отстранилась и посмотрела на Амберто — её жёлтые глаза, только что сиявшие счастьем, стали настороженными.

— Зачем тебе манаток? — спросила она. — Ты открыл Врата сюда. Значит, сможешь открыть их обратно. Мы уберёмся отсюда, и...

Она осеклась. Она увидела его лицо.

Амберто умолк. Он не знал, как сказать это. Не знал, какими словами объяснить то, что он понял ещё там, в центральном зале, когда читал дневники исследователей. И теперь, глядя в её глаза — живые, настоящие, любимые, — он чувствовал, как слова застревают в горле, как кость.

— Амберто? — Её голос дрогнул. — Что случилось?

— Ты принадлежишь Бездне, — произнёс он наконец. — Навсегда. Мерах объяснил мне, когда я призывал его. Смертная душа, попавшая сюда, становится частью Бездны. Даже если я выведу тебя через Врата, Бездна не отпустит. Она будет тянуть тебя обратно, пока ты не вернёшься. Или пока не умрёшь.

Мираж замерла. Её лицо, только что живое и радостное, застыло, как маска. Когти, всё ещё горевшие чёрным пламенем, сжались в кулаки.

— Что? — прошептала она. — Что ты сказал?

— Я не могу просто вытащить тебя отсюда. Но у меня есть план. Я...

— План? — Её голос сорвался на крик. — Ты пришёл сюда, в Бездну, чтобы сказать мне, что у тебя есть план?! — Она отшатнулась от него, и пламя на её когтях вспыхнуло ярче. — Зачем?! Зачем тогда ты здесь?! Чтобы сказать мне это в лицо?! Дать надежду и отнять?!

— Мираж...

— Нет! — Она ударила кулаком по стене пещеры, и камень треснул. — Ты не понимаешь! Ты не знаешь, через что я прошла! Полгода! Полгода я пряталась, бежала, сражалась! Полгода я видела тебя — не тебя, иллюзии, мороки, ложь, — и каждый раз ты рассыпался пеплом! А теперь ты настоящий — и ты говоришь мне, что я не могу уйти?!

Она задыхалась. Слёзы текли по её лицу и тут же испарялись, не успевая упасть. Её тело, покрытое чёрными иглами, дрожало от ярости и отчаяния.

Амберто шагнул к ней. Она взмахнула когтями, но он не остановился. Он взял её за плечи и посмотрел в глаза.

— У нас есть план, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Мерах. Демон, которого я призвал. Он помог нам пройти через лабиринт, и он обещал найти тебя в Бездне, если с ним что-то случится. Но он не просто демон. Он знает, как здесь выживать. Он знает, как получать силу. И он расскажет тебе. А пока... — Он помолчал. — Ты должна довериться мне.

Мираж смотрела на него долго — секунду, две, вечность. Потом её плечи опустились. Пламя на когтях погасло.

— Что ты задумал? — тихо спросила она.

В этот момент из невидимых Врат показалась рука Хельма. Она сжимала кабель манатока — тонкий, светящийся, пульсирующий розовой энергией.

— Держи, — раздался приглушённый голос друида. — Второй конец подключён к стелле.

Амберто взял кабель. Тот был тёплым на ощупь и вибрировал, как живой. Комплекс сам вытягивает энергию из разницы потенциалов между Порядком и Хаосом. И если Мераху хватило манатока из стены лабиринта, для плана Амберто этого потока энергии тем более должно было хватить. Чародей опустился на колени и жестом попросил Мираж сесть рядом. Она повиновалась — всё ещё напряжённая, всё ещё дрожащая, но уже без той ярости, что бушевала в ней минуту назад.

Чародей взял её руку. Пальцы фелисийки, покрытые чёрной шерстью, дрожали.

— Доверься мне. Возможно, будет больно. Я не знаю. Я буду вливать в себя силу, столько, сколько смогу. Чтобы ты продержалась здесь. Чтобы стала сильнее. Чтобы никто в Бездне не посмел к тебе приблизиться. Готова?

Она кивнула.

Амберто закрыл глаза и начал пропускать энергию через себя. Розовый свет потёк из кабеля в его ладонь, из его ладони — в ладонь Мираж. Он делал это медленно, осторожно, тонким ручейком — не так, как с Мерахом, не мощным потоком, а капля за каплей, боясь повредить ей. Он чувствовал, как энергия входит в неё, как её тело принимает её, как её собственная сила, дремавшая где-то глубоко внутри, начинает пробуждаться.

Мираж вздрогнула. Её глаза расширились.

— Я чувствую... — прошептала она. — Силу. Странное чувство. Так себя ощущают маги?

— Не знаю, — ответил Амберто, не открывая глаз. — Возможно? Лучше спросить у Хельма, он постоянно что-то делает с силой Кругов.

Фелисийка подняла свободную руку и посмотрела на свои пальцы. Чёрные иглы на них засветились — не розовым, не зелёным, а глубоким, тёмно-фиолетовым светом, который пульсировал в такт ударам её сердца. Обломанные когти, только что бывшие тупыми и выщербленными, начали отрастать — медленно, но заметно. Кончики заострились, заблестели, как свежезаточенная сталь.

— Ого, — прошептала она. — Это... это мощно.

— Это только начало, — ответил Амберто. — Держись.

И продолжил вливать.

Капля за каплей. Ручеёк за ручейком. Энергия текла из манатока в него, из него — в неё, и где-то в глубине души он молился, чтобы этого хватило. Чтобы она выжила. Чтобы она стала сильнее. Чтобы Бездна не забрала её раньше, чем они найдут способ...

Амберто вначале даже не понял, что произошло. Просто в какой-то момент почувствовал, как кабель в его руке дёрнулся — и обмяк.

Врата закрылись.

В его руке остался обрывок кабеля манатока — рассечённый поперёк. Чародей смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то холодеет. Не магия. Не дар. Обычный, человеческий холод. Тот самый, который приходит, когда ты понимаешь, что совершил непоправимую ошибку.

— Что случилось? — спросила Мираж. Её голос был тихим, но в нём звенела тревога. — Почему стена?

— Свет погас, — ответил Амберто, и его голос звучал глухо, как из-под земли. — Там, в комплексе. Свет погас, и врата закрылись. Но Хельм... Хельм снова их откроет. Он знает, как. Он умный. Он откроет и эти. Нужно просто подождать.

Они ждали. Секунду. Другую. Минуту. Холод внутри Амберто рос, растекался по жилам, заполнял каждую клетку. И когда он стал невыносимым, он вспомнил.

Координаты бесполезны.

Каждое открытие Врат в мир Хаоса — случайность. Он смог настроить окно с помощью своего дара, с помощью молитвы Удаче, с помощью воспоминаний о Мираж. Но для этого ему нужно было находиться у панели врат, но никак не по эту сторону межмирового разрыва. А Хельм — даже если он прямо сейчас стоит у окна и пытается его открыть — не сможет попасть в то же место дважды.

Чего ему стоило вытащить Мираж и влить в неё силу там, в комплексе?! Ошибка, ставшая роковой. Он думал только о том, как найти её, — и не подумал о том, как вернуть.

Они застряли. По-настоящему. Навсегда.

Это отразилось на его лице — должно быть, отразилось, — потому что Мираж вдруг перестала дышать.

— Что? — прошептала она. — Что такое?

Он не ответил. Он не мог ответить. Воздух вокруг стал густым и вязким, как патока, и каждый вдох давался с трудом. Сердце колотилось так, что его стук отдавался в ушах глухим барабанным боем. Перед глазами поплыли круги. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно, хоть слово, — и не смог. Его пальцы, сжимавшие обрывок кабеля, онемели. Он не чувствовал их. Он не чувствовал ничего, кроме холода — того самого, что приходит, когда надежда умирает.

— Амберто! — Голос Мираж прозвучал откуда-то издалека. — Амберто, посмотри на меня!

Он не мог. Он тонул. Паника накатывала волнами — удушливая, слепая, всепоглощающая, — и он не мог вынырнуть. Он вспомнил, как то же самое случалось с ним постоянно после Академии, когда он только вступил в отряд Элиры и так отчаянно боялся своего дара, неизвестности, себя самого. Тогда она спасла его. Научила дышать, была рядом. Но Элира мертва. Остался лишь холод, темнота и бесконечное осознание того, что он всё испортил. В очередной раз.

А потом он почувствовал прикосновение.

Тёплое. Мягкое. Её ладонь легла на его щёку и заставила поднять голову. Мираж стояла перед ним на коленях — исхудавшая, покрытая иглами, с обломанными когтями, — но в её жёлтых глазах больше не было ни ярости, ни отчаяния. Только спокойствие. Странное, неестественное спокойствие, которое появляется у тех, кто слишком долго жил на грани и разучился бояться.

— Посмотри на меня, — повторила она тихо. — Слушай мой голос. Ты слышишь меня?

Он кивнул — или ему показалось, что кивнул. Она наклонилась к его уху, и её дыхание, горячее и частое, коснулось его кожи.

— Я теперь полна сил, — прошептала она. — Ты дал мне столько, что я чувствую себя так, как не чувствовала никогда. Мы что-нибудь придумаем. Вместе. А сейчас... — Она сделала паузу, и в её голосе зазвучала та самая насмешливая, дерзкая нотка, которую он помнил и любил. — Сейчас ни Хельм, ни Огонёк на нас не смотрят. И если ты думаешь, что я позволю тебе провести остаток вечности в панике, ты меня плохо знаешь.

Он моргнул. Паника всё ещё клокотала где-то в груди, но её голос, её прикосновение, её слова пробивались сквозь неё, как свет пробивается сквозь тучи.

— Я намерена продолжить то, что начала, — продолжала Мираж всё тем же шёпотом, и её губы изогнулись в улыбке. — И на этот раз, чародей, если у тебя будут ещё какие-то отговорки, не забывай — я теперь явно сильнее тебя.

Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. В её улыбке была насмешка, но под ней — что-то ещё. Уязвимость, которую она прятала за бравадой. Надежда, которую она боялась высказать вслух.

И тогда мысли понеслись в голове Амберто. Не слова — цепочка образов, быстрая, как падающие звёзды.

Она — демон. Дар не причинит ей вреда — он только что влил в неё столько силы, что у него самого закружилась бы голова.

Они в Бездне. Ни Хельма, ни Огонька. Ни Инквизиции, ни Домов, ни любопытных глаз. Никого, кто мог бы осудить или помешать.

Они могут умереть завтра. Или сегодня. Или через час. Каждый раз, когда они были в шаге друг от друга, что-то мешало — его дар, обязательства, чужие интриги. Всегда находилась причина.

Хватит.

Он не произнёс ни слова из этого вслух. Вместо этого он протянул руку, коснулся её щеки — покрытой чёрной шерстью, всё ещё исхудавшей, но живой, настоящей, — и притянул её к себе.

Мираж несколько удивлённо моргнула, видимо, ожидая, что чародей снова будет её отговаривать. Она бы даже обиделась, если бы не понимала, что за воздвигнутыми Амберто стенами не стоит желание уберечь её саму. Фелисийка открыла рот, чтобы что-то сказать — должно быть, очередную колкость, — но он не дал ей договорить.

— Ты права, — сказал он. — Хватит.

И поцеловал её.

Снаружи пещеры, за каменными стенами, Бездна дышала. Розовый туман клубился между падающими островами. Но здесь, в крошечном убежище посреди бесконечного Хаоса, время наконец остановилось. И двое, прошедшие через ад, перестали ждать.

***

Они настолько потеряли себя друг в друге, что не заметили, когда остров начал крениться.

Это произошло не резко — не так, как бывает при землетрясении. Скорее, как медленный, почти незаметный наклон палубы корабля, который попал в полосу штиля и теперь лениво дрейфует по течению. Каменные стены пещеры дрогнули, и Амберто почувствовал, как пол уходит из-под ног — вернее, не из-под ног, а из-под спины, потому что в это время Мираж была сверху, а он — на лопатках, на жёстком каменном полу, и её глаза горели в темноте, как два жёлтых солнца.

А потом гравитация сменила вектор.

Мираж, потеряв равновесие, завалилась на бок и скатилась бы дальше, если бы Амберто не удержал её. Теперь он оказался сверху — и первым его порывом было вскочить. Проверить, что случилось. Оценить опасность. Подготовиться к бою. Это было вбито в него тренировками с Урганом, месяцами в Степи, годами выживания — всегда быть настороже, всегда ждать удара.

Мираж остановила его. Её руки обхватили его спину, и она рассмеялась — мурчаще, хрипловато, с той особой интонацией, которую он помнил ещё с первой встречи.

— Спокойно, чародей. Это просто гравитация поменяла направление. Здесь такое бывает. — Её глаза сверкнули. — И не вздумай останавливаться.

Он и не собирался.

Время текло иначе — может быть, минуты, может быть, часы, — и где-то посреди этого течения, посреди жара и шёпота и движения, Мираж не сдержалась. Её когти, отросшие и острые, вонзились ему в спину — не со злости, не в попытке ранить, а просто потому, что она забылась. Забыла, кто она. Забыла, что стала существом, способным рвать камень.

Амберто дёрнулся. По спине потекло тёплое — кровь, смешанная с потом, — и капли упали на камень.

— Ой, — выдохнула Мираж. Её глаза, только что затуманенные, стали ясными и испуганными. — Я не хотела. Я просто...

— Пустяки, — перебил он. — Жизнь с орками научила меня и не к такому.

Она моргнула. Её испуг сменился удивлением, а удивление — тем самым насмешливым прищуром, который он так хорошо знал.

— Неужели чародей делал ЭТО с орчихами?

— Нет, — ответил он, не сбавляя ритма. — Там был огромный орк. И много, очень много масла.

Глаза Мираж округлились — на этот раз искренне. Она открыла рот, чтобы задать вопрос — должно быть, очень подробный и очень неприличный, — но именно в этот момент Амберто сделал то, что заставило её забыть обо всех вопросах. Её голова запрокинулась, и слова превратились в низкий, вибрирующий стон, который эхом разнёсся под сводами пещеры.

***

Через какое-то время они лежали обнявшись. Каменный пол всё ещё был жёстким, а гравитация всё ещё вела себя непредсказуемо — один раз их едва не оторвало от пола, и Мираж, смеясь, вцепилась когтями в стену, удерживая их обоих. Но сейчас остров, кажется, снова стабилизировался. Или они просто перестали это замечать.

Амберто лежал на спине, глядя в потолок пещеры, и чувствовал, как Мираж, пристроившаяся у него под боком, лениво водит когтем по его ключице.

— Знаешь, — произнёс он наконец, — возможно, нам и правда нужно было сделать это гораздо раньше.

Мираж приподнялась на локте и посмотрела на него.

— Огонёк был прав, — добавил он.

Она нахмурилась, и её уши встали торчком.

— Ничего себе темы вы там обсуждали за моей спиной, — произнесла она и легонько стукнула его кулаком в плечо. — Ты бы ещё с Хельмом посоветовался.

Амберто честно ответил:

— Я советовался.

Мираж замерла. Потом медленно, очень медленно села — всё ещё обнажённая, всё ещё покрытая чёрными иглами, но теперь они не казались такими уж страшными — и уставилась на него.

— И что? — спросила она. — Что сказал Хельм?

— Он сказал не спешить.

Повисла пауза. А потом Мираж вздохнула — долго, протяжно, с той особой интонацией, которая говорила больше любых слов.

— Теперь я восторгаюсь терпением Аэуэ ещё больше, — произнесла она.

Амберто хмыкнул. Он хотел что-то ответить, но Мираж уже снова легла рядом, прижалась к его боку и положила голову ему на плечо. Её когти, только что бывшие опасным оружием, теперь едва касались его кожи.

— Расскажи мне про орка и масло, — потребовала она. — Подробно.

— Мы выбрались из того подземелья. И разнесли всё к демонам Бездны.

Мираж хихикнула.

— А потом нас взяли в плен.

— Тогда вам повезло, что орки использовали масло.

Теперь уже Амберто шутливо ткнул Мираж в плечо, но укололся об одну из игл.

— И, в итоге, мы сражались на большой арене. Перед тысячами орков.

— Всё равно не понимаю, при чём тут масло.

— Ну, там были схватки и попроще.

— То есть, ты выскальзывал из захватов голого орка, покрытого маслом?

— Он был не голый. На нём была набедренная повязка.

— А на тебе?

Амберто задумался.

— Тоже набедренная повязка. В основном.

— В основном?

— Она иногда сползала. Масло было очень скользким.

Мираж уткнулась лицом в его плечо и расхохоталась — не сдержанно, не насмешливо, а искренне, по-настоящему, как смеялась только с ним. Её тело дрожало от смеха, и когти непроизвольно царапали его кожу, но он не возражал.

— Жаль, я этого не видела, — произнесла она, отсмеявшись. — Для пленника ты как-то слишком тепло вспоминаешь орков.

— Никогда не думал, что скажу это, но они, как правило, славные парни, — ответил Амберто. — Когда не убивают пленников на арене ради развлечения, — помрачнел он.

— Знаешь. Я даже на тех храмовников не держу зла. Они делали то, что должны были делать, — вздохнула Мираж.

Амберто посмотрел на неё несколько удивлённо.

— Что? У меня был выбор: или простить их, или сойти с ума от бессмысленной ненависти. Я выбрала первое.

Лицо фелисийки, освещённое тусклым светом, сочившимся откуда-то из стен, сейчас было расслабленным и умиротворённым. Он не видел её такой с тех пор, как... с тех пор, как никогда не видел. Даже до того, как она умерла. Даже в те редкие моменты, когда они оставались наедине, между ними всегда что-то стояло — его страх, её яд, чужие планы, чужие интриги. Сейчас между ними не было ничего.

— Мы выберемся, — произнёс он.

— Я знаю, — ответила она. — Но не сейчас.

— Не сейчас, — согласился он.

И они остались лежать — двое посреди падающего острова, в мире, который не был создан для живых. За стенами пещеры Бездна продолжала свой бесконечный танец. Розовый туман огибал скалы. Где-то далеко, за много миров отсюда, Хельм и Огонёк искали способ вытащить их отсюда. Но здесь, в крошечном убежище посреди Хаоса, время словно остановилось. И впервые за долгие месяцы ни один из них не думал о том, что будет завтра.

Глава 8

Они стояли перед вновь открывшимся окном. Когда комплекс содрогнулся в очередном пароксизмальном спазме от битвы двух порождений первостихий — Порядка и Хаоса, — что шло ярусом выше, и погас свет манатоков, чтобы тут же загореться вновь, изображение за вратами мелькнуло на доли секунды. Но этого хватило, чтобы образ пещеры, где нашла укрытие Мираж, сменился образом какого-то плато, покрытого бритвенно острыми кристаллами, пригибающимися от невидимого ветра. Хельм смотрел на кристаллическую равнину и не мог заставить себя отвести взгляд. Его брат только что шагнул в Бездну, а он, Хельм, держал кабель, по которому текла энергия, как всё оборвалось.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

Он бросился к панели координат. Четыре диска, похожих на сейфовые, ещё хранили отпечаток тепла от прикосновений Амберто. Хельм вцепился в них обеими руками — обожжённой розовым туманом, которую так и не успел залечить до конца, и здоровой, — и начал крутить, молясь богине Удачи, чтобы она помогла и ему. Ей же был нужен Амберто. Его брат. Пещера, где исхудавшая Мираж вцепилась в чародея, как утопающий цепляется за спасительное бревно.

Окно снова дрогнуло. Розовый туман снова заклубился в проёме. Хельм, не дыша, всматривался в него.

Картинка сменилась. Вместо пещеры он увидел чёрный лес из шипов и стекла, в острых гранях которого отражались протуберанцы розового тумана — изломанный и безжизненный. Ни брата, ни Мираж.

— Амберто! — крикнул он в проём, но голос утонул в розовом мареве.

Он крутанул диски снова. Ещё раз. Ещё. Перед его глазами мелькали миры — скалистые пустоши, реки из камней, огненные болота, — но ни в одном из них не было того, кого он искал. Его пальцы дрожали, срывались с дисков, и он продолжал крутить, уже не глядя на координаты, просто пытаясь попасть хоть куда-то, где мог быть брат.

— Хельм! — рявкнул Огонёк.

Друид не услышал. Он крутил диски всё быстрее, и картинка в окне мелькала, как в лихорадочном сне, — и вдруг из проёма вырвалось нечто.

Это была не энергия. Не туман. Не пламя. Это было... протуберанец чистой материи Хаоса — розовый, с чёрными прожилками, пульсирующий, как живое сердце. Он вырвался из окна, ударил в стену за спинами Хельма и Огонька и оставил на ней оплавленную борозду глубиной в ладонь. Камень зашипел, как масло на сковороде. Воздух наполнился запахом гари, окислившегося металла и озона.

Огонёк отшвырнул Хельма от панели и ударил по рычагу отключения. Окно схлопнулось. Протуберанец, лишённый подпитки, задрожал и растаял, оставив после себя только дымящуюся борозду на стене и дрожащий от напряжения воздух.

— Ты нас чуть не убил, — произнёс Огонёк. В его голосе, искажённом шлемом, не было упрёка — только констатация факта.

— Мой брат там, — хрипло ответил Хельм. — Мой брат в Бездне, и я не знаю, где именно. Я должен его найти. Я должен...

— Ты должен выжить, чтобы найти его, — перебил Огонёк. Он отпустил плечо Хельма и отступил на шаг. — Мерах говорил, Бездна огромна. Найти твоего брата — это даже не иголку в стоге сена искать. Это поиск иглы в целом мире, состоящем из стогов.

Хельм закрыл лицо руками. Расплавленный камень всё ещё шипел где-то позади, и запах гари мешался с запахом озона, но он не замечал этого. Он видел только лицо брата — его усталую, холодную решимость перед тем, как Амберто шагнул в окно.

— Мерах, — произнёс он вдруг.

— Что?

— Мерах. Демон. Он обещал найти Мираж в Бездне. Он что-то знает. Он должен знать. — Хельм поднял голову. Его глаза, зелёные и воспалённые, горели той же решимостью, что и у брата. — Мы найдём его. У него могут быть ответы.

— Если он ещё жив, — заметил Огонёк.

— Он жив. Он демон. Они живучие.

Огонёк помолчал, глядя на измученного друида, потом кивнул.

***

Они двинулись в обратный путь — через центральный зал, к лестнице, ведущей на первый ярус. Идти стало легче, чем при спуске: большая часть ловушек была обезврежена, а те, что уцелели, явно пострадали от битвы Мераха с элементалем. Манатоки мерцали, как свечи на ветру, и их свет был неровным, прерывистым. Хельм шёл, опустив голову, и его мысли были далеко — там, в Бездне, куда ушёл его брат.

След из соли вёл их, как путеводная нить. Сначала это были просто белые разводы на полу — там, где элементаль проходил, не задерживаясь. Потом добавились сработавшие ловушки: лезвия, застывшие на полпути и покрытые соляной коркой; плиты, ушедшие в пол и так и не вернувшиеся обратно; целая секция коридора, где электрическая ловушка выжгла всё вокруг, но сама теперь рассыпалась солью при одном прикосновении. Мерах и элементаль прошли здесь, как стихийное бедствие.

Они нашли демона у подножия лестницы. Он сидел, привалившись спиной к стене, и его хвост лениво постукивал по каменным плитам. Рядом с ним, в неглубокой выбоине, растеклась лужица того, что осталось от элементаля Порядка, — белая соляная кашица с редкими кристаллическими осколками, которые всё ещё слабо светились, но уже не представляли опасности.

Сам Мерах выглядел немногим лучше своей жертвы. Его шерсть-иглы, когда-то блестящая и чёрная, теперь была покрыта соляными разводами, а местами — глубокими трещинами. Одно ухо было порвано, другое прижато к голове. На груди, там, где Амберто вливал в него силу, темнел рваный шрам — след от кристаллического лезвия, которое едва не достало до сердца. Но его глаза, жёлтые и хищные, горели всё тем же знакомым огнём.

— Вы долго, — произнёс он вместо приветствия. Его голос, обычно низкий и мурчащий, звучал хрипло. — Я уже начал скучать.

— Мой брат в Бездне, — сказал Хельм без предисловий. — Из-за тебя.

— Из-за меня? — Мерах приподнял бровь. — Я уводил элементаля, чтобы вы могли спокойно работать.

— Ты разнёс комплекс, — голос Хельма дрогнул, но он справился с собой. — Свет погас, Врата закрылись, координаты сбились. Амберто остался там. С Мираж. Я пытался открыть окно снова, но... — Он осёкся.

— Но? — Мерах склонил голову набок.

— Координаты бесполезны. Я не могу попасть в то же место дважды.

Повисла пауза. Мерах перевёл взгляд с Хельма на Огонька, потом снова на Хельма. Его хвост замер.

— Правильно ли я понял, — медленно произнёс он, — что юный демонолог сейчас в Бездне?

— Да, — ответил Хельм. — И его нужно вытащить. Как-то призвать. Или открыть проход. Ты же знаешь Бездну. Ты же...

— А зачем? — перебил Мерах.

Хельм замер. Вопрос повис в воздухе, как лезвие, готовое упасть.

— Что значит «зачем»? — медленно произнёс он. — Это мой брат. Он спас тебя. Он дал тебе силу. И ты спрашиваешь...

— Я спрашиваю: зачем его вытаскивать? — повторил Мерах. Он говорил всё тем же хриплым, усталым голосом, но теперь в нём появилась новая нотка. Не угроза — скорее, предвкушение. — Твой брат уникален. Его дар позволяет поглощать энергию и передавать её другим. Я испытал это на себе. — Он коснулся когтем шрама на груди. — И знаешь что? Этого достаточно. Если я найду его в Бездне — а я найду, поверь, — и если он поделится со мной ещё раз, я стану демоном-лордом. Не жалким беглецом, которого может призвать любой недоучка. Демоном-лордом. С доменом. С армией. С властью, которой у меня никогда не было.

Огонёк шагнул вперёд. Меча у него не было — только кинжал за поясом, — но его стальные кулаки сжались с тихим скрежетом.

— Мой меч рассыпался солью, — произнёс он. — Но это не значит, что я не могу избить тебя до полусмерти. Говори яснее.

— Я говорю ясно, паладин тёмного бога. — Мерах улыбнулся своей кошачьей улыбкой — в последний раз. — Мне не нужно вытаскивать твоего брата. Мне нужно быть с ним. Там. В Бездне. А для этого...

Он резким движением полоснул когтями по собственному горлу.

Рана открылась мгновенно — глубокая, рваная, — и из неё хлынула не кровь, а тьма. Густая, маслянистая, она потекла по груди, по животу, по ногам, и тело Мераха начало терять форму. Сначала исчезли черты лица — просто разгладились, как глина под рукой скульптора. Потом растворились плечи, руки, хвост. Ещё секунда — и на каменном полу осталась только чёрная лужа, похожая на мазут.

***

Хельм смотрел на чёрную лужу, расползавшуюся по каменному полу. Пять минут назад это был Мерах — демон, который провёл их через лабиринт, который увёл элементаля, который обещал найти Мираж в Бездне. Теперь это была просто жидкость, похожая на мазут, и она медленно впитывалась в трещины, словно Бездна забирала своё обратно.

Он опустился на колени. Не от слабости — от пустоты. От ощущения, что всё, что он делал последние месяцы, всё, что он пытался предотвратить, случилось. Его брат в Бездне. Тот, кто мог бы им помочь, кто хоть как-то понимал, что делать дальше, только что перерезал себе горло и отправился туда же, чтобы использовать Амберто как инструмент для возвышения. Элементаль мёртв, Врата закрыты, координаты бесполезны. А он, Хельм, Избранный, Говорящий с Миром, друид, прошедший через смерть и воскрешение, сидит на полу заброшенного комплекса и не может сделать ничего.

— Я не смог его уберечь, — произнёс он. Голос звучал глухо, как из-под земли. — Я должен был быть рядом. Я должен был пойти с ним. Я должен был...

— Собраться.

Голос Огонька прозвучал резко, как удар стали о сталь. Хельм поднял голову. Воин стоял над ним — закованный в чёрный доспех, с глазами, горевшими в прорези шлема, — и смотрел на него без жалости. Не потому, что не сочувствовал. Потому, что жалость сейчас была бесполезна.

— Соберись, друид. — Огонёк опустился на корточки рядом с ним. — Твой брат в Бездне. Это плохо. Но у нас есть варианты, и я сейчас их перечислю, а ты будешь думать и высказывать свои аргументы. Хорошо?

Хельм не ответил, но и не отвёл взгляд.

— Первое, — Огонёк загнул стальной палец. — Демонологи. Как минимум, одного мы знали. Иван был демонологом. Возможно, не самым лучшим, раз он так закончил, но это значит, что есть и другие. Инквизиция столетиями собирала знания о Бездне — книги, свитки, протоколы допросов. Всё это где-то хранится. Мы найдём эти книги. Или других демонологов. Мы найдём способ открыть Врата целенаправленно, а не наугад.

Он загнул второй палец.

— Второе. Жрица Удачи. Та, что так щедро одаривала твоего брата собой. — Хельм поморщился, но Огонёк не обратил внимания. — Она сказала, что Амберто — её избранник. Что его дар — это судьба. Если она не соврала, а жрицы обычно не врут, то твой брат нужен богине Удачи. А боги могут то, чего не можем мы. Может быть, она поможет нам найти его. Или, по крайней мере, подскажет, где искать.

Загнулся третий палец.

— Третье. Двуликий. Он говорил со мной. Он говорил со мной не раз. И он хочет, чтобы Амберто разрушил его тюрьму. А для этого ему нужен живой и дееспособный чародей, а не груда костей в Бездне. Может быть, Двуликий что-то знает. Может быть, он поможет.

Он опустил руку и посмотрел Хельму прямо в глаза.

— И четвёртое. Не списывай брата со счетов. Он искал Мираж и нашёл её в бесконечности Бездны. А теперь он там, с ней, а она — демон, который полгода выживал в аду в одиночку. Они не беспомощны. Они опасны. Тем более ты уже должен был понять принцип его дара — чем больше давление, тем твой брат сильнее. Его можно сломать лишь морально, но фелисийка с ним, она не даст ему совсем уж расклеиться. В крайнем случае... — Огонёк хмыкнул.

Хельм вопросительно поднял бровь.

— Интересно, они там уже?

Хельм моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, настолько неуместным в этой ситуации, что его мозг на секунду завис.

— Уже... что?

Огонёк промолчал. Но в этом молчании было всё — и понимание, и усмешка, и что-то ещё, почти отеческое.

Хельм закрыл глаза и вздохнул. Долго. Протяжно. С той особой интонацией, с какой вздыхают люди, которые только что осознали: мир вокруг них безумен, и ничего с этим не поделаешь.

— Что за каша у тебя в голове, воин?

Огонёк покачал головой:

— Это не каша. Когда стоишь на грани или только что прошёлся по самой кромке, весь организм бурлит. И хочет жить. Ну или порождать жизнь. Это нормально, — он поднялся на ноги и протянул друиду стальную руку. — Вставай. Мы не поможем твоему брату, сидя на полу.

Хельм посмотрел на протянутую руку — холодную, чёрную, покрытую прожилками от тумана, — и взял её. Пальцы Огонька сомкнулись вокруг его ладони, и он рывком поднял друида на ноги.

— Вот так, — произнёс воин. — А теперь — наверх. У нас много дел. Книги, жрицы, боги. И, возможно, пара демонологов, которые ещё не продали душу. Должен же быть хоть один приличный.

Хельм отряхнул плащ от соляной пыли и в последний раз посмотрел на чёрную лужу, расползавшуюся по полу.

— Ты правда веришь, что они справятся? — тихо спросил он.

— Твой брат — Разрушитель, — ответил Огонёк. — А Мираж продержалась там полгода, без сил. Если кто и выживет в Бездне, то это они.

Он повернулся и зашагал к выходу, ориентируясь по меловым отметкам. Хельм, помедлив секунду, двинулся следом. За их спинами чёрная лужа окончательно впиталась в трещины. От Мераха не осталось ничего, кроме памяти. И плана, который демон уже начал осуществлять.

***

После часов, проведённых в нижнем ярусе, где воздух был пропитан магией Бездны и стерильным холодом Порядка, подъём казался почти обыденным. Почти — потому что лабиринт вокруг них умирал.

Манатоки, веками горевшие ровным белым светом, теперь мерцали, как свечи на сквозняке. Одни гасли совсем, погружая целые секции коридоров в абсолютную темноту. Другие, наоборот, вспыхивали с утроенной яркостью, а потом перегорали с тихим стеклянным звоном, осыпая каменный пол осколками. Свет шёл волнами — то ярче, то слабее, — и в этом ритме было что-то болезненное, словно само сердце комплекса билось в агонии.

Ловушки, которые они с таким трудом обходили при спуске, теперь жили собственной жизнью. Одни срабатывали непрерывно: секция коридора, где Мерах обезвредил лезвия, снова ожила, и теперь клинки вылетали из стен безостановочно, как заведённый механизм, который забыли выключить. В другом месте плита, уходившая в пол при нажатии, застыла на середине и дрожала, не в силах ни подняться, ни опуститься. А в третьем ловушка, непрерывно бьющая молнией, которую демон отключил одними лишь прикосновениями когтей, теперь рассыпалась облаком искр при каждом шаге, хотя никто к ней не прикасался.

Но самое неприятное — некоторые ловушки не работали вовсе. И именно это пугало Огонька больше всего. Потому что нельзя было понять, безопасен ли коридор или просто притворяется безопасным, чтобы ударить в спину.

— Стой, — произнёс он в очередной раз, останавливаясь перед развилкой.

Хельм замер позади. Огонёк опустился на колено и провёл стальной ладонью по полу. Мел. Белая, осыпавшаяся, но всё ещё заметная полоса — та самая, которую он оставил здесь при спуске. Он выдохнул — звук, искажённый шлемом, больше походил на скрежет.

— Чисто. Пока.

Он выпрямился и двинулся дальше. Каждый шаг давался ему с трудом — не физическим, а тем, что требовал абсолютной концентрации. Без Мераха, который чуял магию, как гончий пёс чует дичь, без Амберто, который видел ловушки магическим зрением, Огонёк полагался только на мел, на память и на чутьё, что позволило ему дожить до своих лет.

— Ты как? — спросил он, не оборачиваясь.

Хельм не ответил сразу. Он шёл позади, прижимая к груди обожжённую руку, и его глаза были пустыми — не от слабости, а от той особой усталости, которая приходит после того, как надежда рушится слишком много раз подряд.

— Идти могу, — ответил он наконец. — Остальное — не важно.

— Остальное всегда важно, — возразил Огонёк.

Они прошли ещё несколько коридоров. Меловые отметки вели их, как путеводная нить, и Огонёк мысленно поблагодарил Клауса, который много лет назад вбил ему в голову привычку всегда носить с собой мел. « Демонологи, некроманты, всякое отребье просто обожают забиться поглубже в какую-нибудь нору. Подземелья не прощают самоуверенности, — говорил тот. — Ты можешь быть лучшим мечником Империи, но если заблудишься в темноте, твой меч тебя не спасёт». Воин помрачнел, вспомнив старого инквизитора. Ошибку с Иваном тот воспринял как нечто слишком личное. Ну или слишком устал. И сейчас Огонёк как никто его понимал, но не имел права... уйти в отставку.

Они миновали секцию с лезвиями. Клинки всё так же вылетали из стен в безумном, бессмысленном ритме, но Огонёк уже запомнил этот ритм. Три удара, пауза, два удара, длинная пауза. Он прошёл сквозь них, пригнувшись, и Хельм повторил его движения с точностью тени.

У секции с кислотными соплами их ждал сюрприз. Сопла не работали — застыли, покрытые соляной коркой. Видимо, элементаль прошёл и здесь, и его магия Порядка превратила кислоту в соль раньше, чем та успела выплеснуться. Огонёк провёл пальцем по корке и хмыкнул.

— Хоть какая-то польза от той твари.

— Он спас нас, — тихо произнёс Хельм. — Мерах.

— Он спас нас, чтобы использовать, — напомнил Огонёк. — Не путай мотивы с последствиями.

— Я не путаю. Просто... — Хельм осёкся и покачал головой. — Не важно.

Огонёк не стал настаивать. Он знал этот тон — тон человека, который пытается примириться с предательством. Хельм всегда был тем, кто стремился видеть лучшее в людях. Даже в демонах.

Они продолжали подъём. Коридоры сменяли друг друга, и меловые отметки, оставленные при спуске, становились всё более частыми — здесь группа шла ещё осторожно, проверяя каждый дюйм. Теперь эти отметки были единственным, что вело их вперёд.

— Знаешь, о чём я жалею? — произнёс Огонёк, когда они в очередной раз остановились перед застывшей ловушкой.

— О чём?

— Что я согласился на ту треклятую руку. Тогда бы демон не поглотил память Техника и мы отправились бы на север, в Долину Быка, а не в Альтандию. Альтандия оказалась тупиком, лучше мы бы поискали способ в инквизиторских архивах или библиотеке Дома Быка или де Соммерсетов, а не оказались тут... — Огонёк обвёл рукой коридор. — Если бы он тогда пошёл к отцу, возможно, всё сложилось бы иначе.

— Если бы не Альтандия, мы бы не оказались у орков, — ответил Хельм. — И тогда вся орда пошла бы на Империю.

— Вся орда? — удивился Огонёк. — Ты о чём?

— Я к тому, что иногда даже правильные решения ведут к неправильным последствиям. И наоборот. Мы — не боги, чтобы знать будущее. Даже тысячелетия гаданий орденов друидов помогают лишь увидеть волны на поверхности воды, но никак не то, что лежит на дне, — Хельм увёл разговор в сторону. Он не мог сейчас рассказать воину правду. Всю правду. Как в попытке спасти брата от пророчества, он не только умолчал о второй половине орды, что отправилась на их родную долину в очередном набеге под предводительством ещё одной трещины в мироздании, но и потерял его в Бездне.

Они двинулись дальше. Хельм молчал, но его лицо, покрытое пятнами от ожогов, стало чуть менее мрачным. Те слова, что он сказал Огоньку, были очередной ложью. Ведь сам друид сейчас в них не верил.

***

Они прошли ещё один коридор. Судя по отметкам на стенах, они приближались к тому месту, где спускались в лабиринт в первый раз. Где-то там, за поворотом, должен быть вход.

Огонёк замедлил шаг, заставив Хельма едва не врезаться ему в спину. Воин присел и коснулся пола, проводя пальцами по мелкой пыли, покрывавшей камень. Хельм заглянул ему через плечо и увидел на полу отметку. Их старую отметку мелом, оставленную несколько дней назад. Почти стёршуюся, но всё ещё видимую.

— Пришли, — тихо произнёс Огонёк.

Они двинулись дальше, но что-то было не так. С каждым шагом воздух становился всё теплее, а в воздухе появился тревожный гул.

Коридор повернул в последний раз, и они вышли к входу.

И увидели стену пламени. Она горела ровно и безмолвно, как горела тысячелетия назад, когда комплекс был построен. Ярко-оранжевый, с проблесками синего и чёрного, огонь плясал в проёме, отделяя их от внешнего мира. Жар, исходивший от него, был таким сильным, что Хельму пришлось прикрыть лицо обожжённой рукой, а стальной доспех Огонька начал нагреваться, как сковорода на костре.

Они стояли и смотрели на пламя. Молча.

— Не успели, — произнёс Хельм. Его голос был тихим, почти безжизненным. — Стена горит полгода. Полгода — и ни днём меньше. Мы здесь застряли. Без еды и воды.

— Ошибаешься. От голода мы не умрём, — произнёс Огонёк.

Хельм повернулся к нему. Воин стоял, скрестив руки на груди, и его глаза в прорези шлема смотрели на пламя с каким-то мрачным весельем.

— Что?

— Чечевица, — ответил Огонёк. — У нас есть целый коридор, заросший чечевицей. Исследователь питался ей годами. И ничего — выжил. Даже дневник вести не перестал. Из стеблей можно выжать сок, так что и жажда нам не грозит.

Хельм уставился на него. Потом перевёл взгляд на стену пламени, потом снова на Огонька.

— Ты серьёзно предлагаешь питаться чечевицей полгода?

Огонёк посмотрел на стену пламени. Оранжевые языки плясали в проёме, и их отсветы бликовали на его доспехе. Прошло несколько секунд. Потом он медленно покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Я лучше шагну в пламя.

Он повернулся к стене огня и сделал шаг вперёд.

— Стой! — Хельм схватил его за плечо. — Ты что делаешь?

— Иду вперёд, — ответил Огонёк, не оборачиваясь. — Доспех Двуликого выдержит. Он выдерживал многое. Выдержит и пламя. А если нет — что ж, по крайней мере, я не умру от чечевицы.

— Ты сошёл с ума!

— Возможно. Но что ты предлагаешь?! Сидеть тут, пока Амберто там?! Я должен выбраться и найти способ. Хоть какой-то. А потом мы за тобой вернёмся. Через полгода. Ну или за это время ты придумаешь что-то. Или малец спасётся сам. Три стратегии всяко лучше, чем одна — сидеть и ждать.

Он сделал ещё шаг. Жар стал невыносимым — даже сквозь доспех Огонёк чувствовал, как нагревается металл. Но он продолжал идти.

— Есть другой способ! — крикнул Хельм.

Огонёк остановился.

— Какой?

— Врата, — произнёс Хельм, и его голос, только что дрожавший от напряжения, стал твёрдым. — Врата в нижнем ярусе. Они всё ещё работают.

Огонёк медленно повернулся. Его шлем, уже начавший нагреваться, тускло блестел в свете пламени.

— И чем проход в другой мир поможет нам преодолеть стену пламени? — спросил он. — Мы не в том положении, чтобы убегать в иные миры. Нам нужно в наш.

— Да, — согласился Хельм. — Именно в наш. Поэтому мы не будем вводить координаты какого-либо из миров. Мы выставим все на нули.

Повисла пауза. Огонёк смотрел на Хельма, и его глаза в прорези шлема медленно расширялись — не от страха, а от осознания.

— Все координаты на нули, — медленно произнёс он. — Точка отсчёта. Начало начал. Это либо наш мир, либо центр мироздания.

Хельм побледнел. Не просто побледнел — его лицо, и без того бледное после ранения, стало белым, как соль, оставшаяся от элементаля Порядка. Он явно не задумывался о втором варианте.

— Центр, — тихо ответил он. — Я не подумал об этом, когда предлагал. Я думал только о том, что нулевые координаты должны привести нас домой. Но если...

— Если Врата настроены на центр всего сущего, — перебил Огонёк, — то мы выйдем в место, где сходятся все четыре полярности. Смерть. Жизнь. Порядок. Хаос. — Он помолчал. — Я не маг древних. Но даже я понимаю, что это звучит как что-то, что нельзя открывать.

Хельм опустил взгляд на свои руки — одну обожжённую, другую с рунами, — и ничего не ответил. Он думал о том, что центр мироздания — это не просто место. Это точка равновесия всех сил, которые существуют во вселенной. Если покоям Творца где-то и существовать, то явно там. И страшно представить, что за создания будут стеречь его покой. Кто-то явно опаснее призванного в Альтандии ангела.

И он только что предложил открыть туда дверь.

— Мы точно никуда не попадём, если просто будем сидеть здесь, — вздохнул Огонёк. — Стена горит полгода. Комплекс может рухнуть раньше. Или чечевица вырвется из-за двери и сожрёт нас. Или я свихнусь от твоей компании.

— Моей компании?

— Ты слишком похож на брата. Много рефлексируешь. Это утомляет. Но Амберто хотя бы иногда забавный.

Хельм невольно хмыкнул — звук, который был почти смехом.

— Значит, решено, — произнёс Огонёк. — Возвращаемся к Вратам. Выставляем нули. И надеемся, что твоя идея не приведёт нас в место, которое ещё хуже Бездны.

Воин развернулся и двинулся обратно по коридору. Хельм, помедлив секунду, последовал за ним. За их спинами стена пламени продолжала гореть — смертоносная, безмолвная, равнодушная. Она будет гореть ещё полгода. Но они не собирались ждать.

Глава 9

Пещера была маленькой — не больше десяти шагов в поперечнике, — но за полгода Мираж сумела превратить её в нечто, отдалённо напоминающее жильё. Не дом, нет. В Бездне не бывает домов. Но убежище. Место, где можно перевести дух и не ждать удара в спину каждую секунду.

Стены пещеры были покрыты сетью мелких трещин, из которых сочился слабый розовый свет — тот самый, что пронизывал здесь всё: воздух, камень, туман за порогом. Он пульсировал, как сердцебиение, и от этого казалось, что пещера живёт собственной жизнью. Пол, стены и даже потолок были частично устланы циновками, сплетёнными из серых, свалявшихся шкур. Грубо, неровно, но мягко — насколько мягкость вообще возможна в мире, где камень преобладает над всем. И весьма предусмотрительно с учётом постоянно меняющейся гравитации.

Амберто сидел, привалившись спиной к попахивающему меху, и смотрел, как Мираж обустраивает их — теперь уже их — временное пристанище. Двигалась она всё с той же кошачьей грацией, что и раньше, но теперь в её движениях появилось что-то новое. Хозяйственность? Нет, не то слово. Скорее — обжитость. Она знала здесь каждый камень, каждую трещину, каждый выступ. Её когти, отросшие и острые, касались предметов с той бережной точностью, которая бывает только у тех, кто долго жил один и привык, что никто другой не позаботится о его вещах.

Он перевёл взгляд на стены. В углу, у дальней трещины, висели связки каких-то корней — не лекарственных, как он сначала подумал, а съедобных. Мираж нашла их на нижних уступах, где туман был гуще, а скалы — мягче. На вкус — горькие и волокнистые, но они не убьют. Рядом, на самодельной полке, выдолбленной прямо в камне, лежали обломки костей. Не человеческих. Непохожих одна на другую. Может быть, крысиных. Может быть, чьих-то ещё.

— Смотри, — сказала она, указывая на нечто, висевшее в центре пещеры.

Амберто пригляделся. С потолка и со стороны стен свисали толстые, похожие на высушенные жилы лианы — серые, упругие, покрытые крошечными шипами, которые Мираж тщательно обточила. На этих лианах, ровно посередине между полом и сводом, покачивался кокон. Он был сплетён из десятков серых шкур, сшитых вместе грубыми, но прочными стежками — Мираж использовала те же лианы, расщепляя их на тонкие нити. Швы были неровными, но крепкими, и видно было, что каждую шкуру она резала и сшивала вручную, часами, днями, может быть — неделями.

Кокон висел на лианах, расходящихся к стенам пещеры, к потолку, даже к полу, и от этого напоминал то ли гамак, то ли паутину, то ли колыбель. Покачиваясь, он издавал тихий, почти неслышный шорох — сухие шкуры тёрлись друг о друга.

— Мой спальный мешок, — пояснила Мираж. — Гравитация тут меняется. Иногда тянет вниз, иногда вбок, иногда вообще вверх. Если спать на полу, можно проснуться на стене. Или на потолке. Или — она усмехнулась, и её жёлтые глаза сверкнули в полумраке — вообще не проснуться, свернув шею. Вначале обшивала стены шкурами, потом придумала это. Кокон висит по центру. Куда бы ни тянуло, он остаётся на месте. Приходится качаться, как в колыбели, зато не падаешь.

— Всё равно я не понимаю. Я видел эти острова со стороны — такое ощущение, что они не просто парят, а непрерывно падают, — задумчиво почесал в затылке чародей.

— Да, всё так. Я первые месяца часто сидела на краю и смотрела на пролетающие мимо куски Бездны. И далеко не все они представляют из себя безжизненные камни. Иногда мимо пролетали крепости, какие-то посёлки и даже целые города, — поделилась своими наблюдениями Мираж.

— Но как тогда это работает?

— Что работает?

— Если острова падают, почему тогда мы можем по ним ходить? Мы должны тоже падать, с тем же ускорением, что острова? — в чародее взыграл артефактор, стремящийся докопаться до сути вещей.

— Я думала об этом, — Мираж пожала плечами. — Но не знаю. Видела только, что иногда острова отталкиваются, не долетая друг до друга. А иногда гравитация просто исчезает на пару минут. Может, тут нет одного «низа». Может, у каждого острова своё притяжение, и поэтому мы не падаем вместе с ним в общую бездну.

— Если у каждого острова своя гравитация, то она должна откуда-то браться. Может, от самих скал? Или от того, что внутри?

— Ты ищешь логику там, где её может не существовать. Я тоже ломала голову в первое время, но потом поняла, что есть вещи поважнее — выжить.

Амберто согласно кивнул. Он подошёл ближе и коснулся шкур. Они были мягкими — гораздо мягче, чем он ожидал, — и в то же время прочными. Кожа, выделанная без инструментов, без кислот, без всего, что обычно используют кожевники. Только обсидиановый нож и бесконечное терпение.

— Чем ты их резала?

— Вот этим. — Мираж вытащила из складок своего плаща — вернее, того, что от него осталось, — кинжал. Он был сделан из обсидиана: чёрный, блестящий, с краями, острыми как бритва. Не человеческая работа, но и не демоническая. Скорее — осколок, отколотый от одной из тех скал, что падали в бесконечности за стенами пещеры, и заточенный вручную. Или когтями. Рукоять была обмотана полосками кожи — той же, что пошла на кокон.

— Я нашла его на третьем острове, — сказала Мираж. — Перебралась по лианам. Думала, там будет по-проще. Но нет... — Она покачала головой, и её уши, покрытые чёрной шерстью, дрогнули. — Там было что-то вроде огромного гнезда. Из веток, костей и засохшей крови. Не знаю, кто его бросил. Может, умер. Может, ушёл. Я решила не дожидаться его возвращения.

Она повертела кинжал в пальцах и протянула Амберто. Тот взял его и взвесил на ладони. Лёгкий. Острый. На лезвии виднелись крошечные зазубрины — следы долгой работы. Он провёл пальцем по краю и тут же отдёрнул руку: кинжал был острее, чем казался.

— А это, — Мираж подняла с пола бурдюк, сшитый из тех же серых шкур, — вода. Местная. Источник тут неподалёку, на нижнем уступе. Но с ним...

Она помедлила, подбирая слова. Её хвост нервно хлестнул воздух.

— С ним проблемы, — закончила она. — Вода там есть всегда. Сочится прямо из скалы. Прозрачная, холодная, на вид — чище не бывает. Но вкус... он меняется. Иногда это просто вода. Иногда — что-то другое. Я не знаю, что именно. Знаю только, что нельзя пить сразу. Нужно набрать бурдюк, сделать глоток и ждать. Если через час тебя не вырвало — вода пригодна. Если вырвало — выливаешь всё. Если повезёт, следующий раз будет нормальным.

Она замолчала, и её глаза стали отстранёнными, словно она смотрела куда-то внутрь себя.

— Несколько раз приходило опьянение. Такое, что стены начинали светиться, а тени — разговаривать. Шептали что-то на языке, которого я не знаю, но почти понимала. А один раз... — Она запнулась. — Один раз я испытывала такое наслаждение, какого не испытывала никогда в жизни.

Амберто приподнял бровь, и на его губах заиграла тень улыбки.

— Так уж и никогда? А прошлая ночь?

Мираж посмотрела на него — и впервые за всё время, что он её знал, в её глазах не было ни насмешки, ни кокетства. Только холодная, выстраданная серьёзность.

— Никогда, — повторила она. — То, что случилось прошлой ночью, было... настоящим. А та вода — нет. Она дала мне что-то, чего не существует. Иллюзию. А потом, когда действие закончилось, я две недели лезла на стену от наркотической ломки. Меня выворачивало наизнанку, мышцы сводило судорогами, я орала так, что чуть не привлекла хищников. У меня едва хватило сил вылить бурдюк, и то я потом ползала по полу и облизывала лужу. Но, к счастью, эта дрянь уже впиталась в землю. Если бы я сделала ещё глоток... — Она покачала головой. — Меня бы здесь не было.

Повисла пауза. Где-то снаружи, за стенами пещеры, розовый туман клубился между падающими островами, и его движение отдавалось в камне тихой, почти неслышной вибрацией. Амберто отложил обсидиановый кинжал и взял её за руку. Её пальцы, покрытые чёрной шерстью, были холодными и чуть дрожали. Она не отдёрнула их.

— Идём, — произнесла она наконец. — Покажу тебе, где я охотилась. Нам нужна еда. И вода. И, возможно, ещё несколько шкур — если ты собираешься здесь остаться.

— Я собираюсь, — ответил он.

Она кивнула и, высвободив руку, двинулась к выходу из пещеры.

***

Поверхность острова встретила их розовым туманом и вечным полумраком. Небо — если это можно было назвать небом — клубилось над головой, и где-то в вышине проплывали силуэты других островов, таких же падающих и таких же бесконечно одиноких, как этот. Некоторые были совсем крошечными, размером с кулак, и они мелькали, как искры в дыму. Другие — огромные, как горы, — проплывали величественно и медленно, заслоняя собой тусклый свет, и тогда на остров опускалась глубокая тень.

Скалы под ногами были тёмно-серыми, пористыми, покрытыми сетью трещин, из которых сочился всё тот же розовый туман. Кое-где из расщелин торчали пучки жёсткой, колючей травы — серой, с фиолетовыми прожилками. Мираж говорила, что трава не съедобна, но из неё получаются неплохие нити. Кое-где на камнях темнели пятна засохшей крови — не человеческой, не звериной, а какой-то иной, чёрной, маслянистой, которая до сих пор поблёскивала в свете тумана.

Они шли по краю острова, балансируя на скользких от тумана камнях. Ветер — если это был ветер, а не дыхание самой Бездны — нёс запахи: гарь, озон, что-то сладковатое, как гниющие цветы, и что-то металлическое, как кровь. Звуки здесь были обманчивыми: шорох осыпающихся камней мог быть просто эхом далёкого столкновения островов, а мог — шагами хищника. Мираж научилась различать их за месяцы одиночества. Амберто только предстояло этому научиться.

Источник находился на нижнем уступе — крошечная расщелина, куда едва можно было протиснуться. Вода сочилась прямо из скалы — прозрачная, холодная, на вид совершенно обычная. Она стекала по камню тонкой струйкой, собираясь в небольшое углубление, которое Мираж, видимо, выдолбила сама.

Амберто протянул руку и коснулся воды. Ни вкуса, ни запаха. Он знал, что это ничего не значит.

— Пей осторожно, — сказала Мираж, проверив бурдюк. — Я набирала совсем недавно, но это ничего не значит.

Он кивнул и отпил глоток. Вода была водой — холодной, пресной, чуть металлической на вкус. Ничего больше. Он сделал ещё глоток, и Мираж, наблюдавшая за ним, едва заметно покачала головой.

— Хватит. Теперь ждём, — сказала она. — Час. Если не вырвет — можно набирать.

Они сели у расщелины, привалившись спинами к скале. Где-то в вышине падал очередной остров — огромный, как гора, и такой же равнодушный. Его тень накрыла их на несколько секунд, и в этой тени было что-то удушающее.

— Расскажи, — попросил Амберто. — Как ты выжила здесь. В первые недели.

Мираж долго молчала, глядя на струйку воды. Потом заговорила — неохотно, отрывисто, словно каждое слово приходилось вытаскивать из прошлого, которое она предпочла бы забыть.

— Первые дни я просто лежала. В той пещере, где ты меня нашёл. Не могла двигаться от слабости. Не могла охотиться. Я пила воду из лужи на полу. Меня рвало через раз. Потом я поняла, что если не начну двигаться, то сдохну здесь, и никто никогда не узнает.

Она замолчала, сорвала травинку, покрутила в пальцах.

— Научилась различать следы. Крысы оставляют царапины на камне — видишь? — Она указала когтем на едва заметные борозды у основания скалы. — Три когтя, редко четыре. Если царапины свежие, каменная крошка ещё не осыпалась. Если старые — ветер уже всё сгладил. По этому я понимала, куда идти. И когда.

— А грибы? — спросил Амберто. — Те, что я видел в пещере. Ты их ела?

— Один раз. — Её лицо исказила гримаса. — Думала, что умру. Три дня меня рвало чёрным, я не могла даже ползти до источника. С тех пор — только крысы. И вода. Крысы и вода. Месяцами. А когда вода была непригодна, приходилось пить крысиную кровь.

Амберто молчал, переваривая услышанное. Месяцы. Она провела здесь месяцы в одиночестве, питаясь крысами и водой, которая могла убить её в любой момент. И она не сломалась.

— А на кого-то крупнее ты охотилась? — спросил он.

Мираж ответила не сразу.

— Пробовала. Один раз. — Она замолчала и уставилась на струйку воды. — До сих пор не знаю, кто на кого охотился.

Она не стала уточнять. Амберто не стал спрашивать. Недосказанность повисла между ними, но нарушать её было бы неправильно. Вместо этого он протянул руку, коснулся её руки и просто оставил ладонь там, согревая её своим теплом.

Они сидели так, пока не прошёл час. Вода оказалась пригодной.

***

— Отсюда я ходила на охоту, — Мираж указала когтем в сторону, где скалы становились ниже, а туман — гуще. — Там, в расщелинах, живут крысы. Не такие, как в нашем мире. Крупнее. Злее. Но съедобные.

Она двинулась вперёд, и Амберто последовал за ней. Они шли по краю острова, и под ногами хрустела каменная крошка, смешанная с костями — мелкими, почти птичьими, но явно принадлежавшими местным тварям. Кое-где валялись обглоданные черепа — крысиные, подумал Амберто, но не был уверен.

— Я охотилась так, — продолжала Мираж, не оборачиваясь. — Выслеживала. Ждала. Иногда часами.Потом — бросок. Когти — в шею. Кровь — в горло. Шкуру — на кокон. Мясо — в еду. Сначала я просто пила их кровь. Потом поняла, что могу поглощать их силу. — Она сделала паузу и обернулась. — Это было каплей в море. То, что ты дал мне вчера — больше, чем я получила бы за сто лет такой охоты. Я стала сильнее раз в десять. Может, больше. Я и не знала, что могу так.

Амберто остановился и посмотрел на неё. Сейчас, в тусклом свете Бездны, она выглядела почти так же, как при первой встрече — хищная, сосредоточенная, опасная. Но теперь он знал, что скрывается под этой маской. Он знал, чего ей стоило выжить здесь. И он знал, что она ждёт его решения.

— Тогда давай попробуем собрать их побольше, — произнёс он. — Одну за одной ты можешь охотиться часами. А если их привлечь? — Привлечь? — Мираж обернулась и прищурилась. Вместо ответа Амберто вытянул руку и призвал дар. Розовый свет вспыхнул на его ладони — не разрушительный, не поглощающий, а пульсирующий и неожиданно яркий, как маяк. Свет отразился в тумане, разошёлся кругами, и в этом свете скалы вокруг стали похожи на застывшие волны. Чародей попробовал приглушить его, влить меньше силы, но дар отреагировал неожиданно строптиво, разгораясь лишь сильнее, подобно костру, в который подкинули сухих дров.

— Нет! — прошипела Мираж, но было поздно.

Из расщелин, из трещин, из-под камней, из тумана — отовсюду начали выползать крысы. Они были размером с собаку, с серой, покрытой костяными наростами шкурой, светящимися розовыми глазами и зубами, способными перегрызть кость. Их лапы, увенчанные тупыми когтями, скрежетали по камню. Их были десятки — а может, и сотни. Они текли, как река, и все они стремились к свету, как мотыльки на пламя.

Мираж выругалась сквозь зубы и бросилась вперёд.

Она была великолепна. Её когти, отросшие после передачи силы, рассекали крыс, как масло. Чёрное пламя плясало на кончиках, и каждое прикосновение оставляло после себя глубокие обожжённые раны. Она двигалась, как танцующее пламя — быстро, смертоносно, грациозно, — и за несколько секунд вокруг неё образовался круг из мёртвых тел. Крысы визжали, разбегались, но свет маяка притягивал их, и они возвращались снова и снова.

— Хватит! — крикнула она, отбивая очередную крысу. — Развей, пока...

Она не договорила. Амберто услышал звук — низкий, вибрирующий, похожий на хлопки огромных крыльев. Звук шёл сверху, из тумана, и он нарастал так быстро, что чародей едва успел поднять голову. Из розовой мглы, сложив перепончатые крылья, камнем падало существо размером с лошадь. Нетопырь. Огромный, чёрный, с пастью, усеянной тремя рядами зубов, каждый из которых был длиной с человеческий палец. Его глаза, розовые и пустые, как у всех тварей Бездны, были прикованы к свету дара. Он пикировал прямо на Амберто — привлечённый маяком, как мотылёк на пламя.

Амберто попытался уклониться. Но не успел.

Удар был такой силы, что его оторвало от земли. Он почувствовал, как когти нетопыря — длинные, загнутые, твёрдые как сталь — вонзились в грудь, как рёбра треснули с влажным хрустом, как что-то горячее и липкое хлынуло из раны. А потом — резкая, ослепительная боль, которая затмила всё. Нетопырь вырвал его сердце.

Он увидел его — своё собственное сердце, зажатое в зубастой пасти. Оно всё ещё билось. Один удар. Второй. Третий. Вкус собственной крови наполнил рот — металлический, солёный, — и мир вокруг начал темнеть.

«Как глупо», — мелькнула мысль. Не отчаянная, не яростная — почти спокойная, как вздох. — «Я прошёл так далеко. Я нашёл Мираж. И я умру здесь, на охоте за крысами. Как глупо. Я не хочу так умирать. Я не хочу...»

Дар сработал сам.

Амберто не понял, как это произошло. Одна секунда — и он видит свои собственные рёбра, развороченные когтями нетопыря. Другая — и реальность вокруг него дрогнула, смазалась, пошла рябью, как вода, потревоженная камнем. Он почувствовал, как время — или то, что здесь заменяло время, — откатилось назад. Один удар сердца. Два удара. Три. Это было похоже на ледяную волну, прокатившуюся по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Каждая клетка кричала, каждая мышца протестовала против того, что он делал — или что его дар делал с ним, — но он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться.

И он снова стоял на том же месте. Дар пульсировал на его ладони, как маяк. Крысы текли из расщелин. Мираж кричала ему: «Хватит!» А сверху, из розового тумана, камнем падал нетопырь.

В этот раз Амберто уклонился. Он бросился вбок, кубарем перекатился по камням, обдирая плечи и спину об острые выступы, и когти нетопыря вонзились в скалу там, где только что была его грудь. Камень треснул и рассыпался крошкой.

— Мираж! — крикнул он, и голос сорвался в хрип.

Он почувствовал резкий упад сил, как будто из него разом выкачали всю кровь. Дар мигнул и отключился, оставив после себя только глухую, пульсирующую боль где-то в основании черепа. Тошнотворный комок подступил к горлу, и чародея вырвало — прямо на камни, прямо на остатки крысиных тел. Перед глазами поплыли круги.

Но Мираж уже была рядом. Её когти вонзились в перепончатое крыло, и чёрное пламя побежало по шкуре нетопыря, оставляя дымящиеся борозды. Запахло палёной плотью — сладковатой и тошнотворной. Тварь заревела — низко, утробно, — и развернулась к ней, щёлкая зубами. Амберто не дал ей этого сделать. Он из последних сил вскочил на ноги, выхватывая обсидиановый кинжал, и вонзил его в бок нетопыря — туда, где, по его расчётам, должно было находиться сердце.

Кинжал ушёл по рукоять. Чёрная кровь хлынула на его руку, обжигая холодом, а не жаром. Нетопырь забился, заревел, попытался взлететь, но Мираж уже вцепилась в его второе крыло и рванула, разрывая перепонки с треском, похожим на звук рвущейся парусины. Чёрная кровь хлынула на камни, зашипела, разъедая поверхность. Амберто провёл клинком ещё раз — от сердца к горлу, — и нетопырь рухнул.

Тишина.

Крысы, оставшиеся без света маяка, разбежались по расщелинам, как тараканы при свете факела. Только туман клубился над мёртвыми телами, и где-то в вышине, как ни в чём не бывало, продолжали свой бесконечный танец падающие острова. Мираж стояла над трупом нетопыря, тяжело дыша, и её когти всё ещё горели чёрным пламенем. Её грудь вздымалась, а по лицу стекала чужая кровь — чёрная, маслянистая, смешанная с потом.

А потом она вытащила сердце твари и впилась в него зубами.

Амберто смотрел, как она пьёт силу. Это было не похоже на то, что он делал, когда поглощал энергию манатоков или духа-стража. Это было грубее. Жестче. Совсем как в подвале таверны. Её тело дрожало, иглы на спине вставали дыбом, а глаза горели всё ярче — жёлтые, дикие, полные голода. Чёрная кровь стекала по её подбородку, капала на камни, шипела, испаряясь.

Когда она закончила, то подняла голову и посмотрела на него. Её лицо было покрыто чёрной кровью, но в глазах читалось что-то, чего Амберто не ожидал. Не голод. Не удовлетворение. А страх.

— Сейчас я хочу сама тебя прибить! — произнесла она. Её голос дрожал, срываясь на крик. — О Звёзды! Чем ты думал? Орки совсем тебе мозги отбили на арене? Я вообще не поняла, как ты успел среагировать! Он же чуть тебя не убил! — Она замолчала, набирая воздух в лёгкие. Её когти, всё ещё горевшие пламенем, сжались в кулаки.

— Я не успел, — ответил Амберто. — И он меня убил.

— Что?!

Чародей подошёл к ней, пошатываясь, и опустился рядом на колени. Камень был холодным и скользким от крови. Он посмотрел ей прямо в глаза:

— Я умер. Нетопырь вырвал мне сердце. Я видел его в его пасти. А потом мой дар... отмотал время назад. Я не знаю, как это работает. Но это сработало. — Он помолчал, прислушиваясь к себе. — Но, похоже, я повредил дар. Я его чувствую, но словно... потянул его. Он есть, но любая попытка использования отдаёт болью. Как мышца, которую порвал.

Мираж долго смотрела на него, и в её глазах сменяли друг друга эмоции — страх, неверие, облегчение, ярость. Наконец ярость победила. Но не та, слепая, что была минутой раньше, а холодная, сосредоточенная.

— Никогда, — произнесла она, и каждое слово было как удар когтя по камню. — Никогда больше не делай так. Ты понял меня? Ты не зажигаешь дар без моего разрешения. Ты не привлекаешь внимание. Ты не рискуешь собой так глупо. Ты...

— Я понял, — перебил он. — Понял.

Она замолчала и уткнулась лбом в его плечо. Он обнял её — осторожно, боясь задеть обсидиановые иглы, всё ещё дыбящиеся на её спине, — и они сидели так несколько минут. Двое посреди вала мёртвых крыс и огромного нетопыря, в мире, где смерть была не событием, а фоном. Где-то в вышине проплывал очередной остров, и его тень накрыла их, как одеялом.

— Я не хочу тебя терять, — прошептала она. — Снова.

— Не потеряешь, — ответил он. — Обещаю.

***

На обратном пути Амберто заметил следы.

Они уже почти дошли до пещеры, когда он остановился, разглядывая камень у своих ног. Три глубокие параллельные борозды пересекали поверхность скалы — не старые, выветренные, а свежие, с острыми краями и каменной крошкой, ещё не унесённой ветром. Кто-то провёл когтями по камню. Кто-то очень большой. Размер отпечатка был больше лапы нетопыря, а глубина говорила о силе, с которой было нанесено касание.

— Мираж.

Она обернулась. Её взгляд упал на отметины, и она замерла. Хвост напрягся. Уши прижались к голове.

— Я видела такие раньше, — тихо произнесла она. — На третьем острове. Рядом с гнездом. Только те были старые, а эти... — Она провела когтем по краю борозды. — Эти оставлены не больше нескольких часов назад. Если ты как-то привлёк местных хищников...

Амберто огляделся. Туман клубился вокруг, скрадывая очертания скал. Ему показалось, что в этой мгле что-то движется — не крыса, не нетопырь, а что-то гораздо большее. Но когда он вгляделся пристальнее, там не было ничего. Только розовый туман и бесконечные падающие острова.

— Нужно уходить из пещеры, — произнесла Мираж.

— Прости, но после того нетопыря... — Амберто недоговорил, но всё было и так очевидно.

— Хорошо, мы сегодня ночуем в моём убежище, ты восстанавливаешь силы, а завтра мы уходим.

Чародей кивнул. Фелисийка не сказала «опасность». Не сказала «я боюсь». Но её голос, обычно насмешливый и дерзкий, прозвучал так, что Амберто не стал спорить. Они двинулись к пещере быстрым шагом, и каждый шорох, каждый отголосок падающих камней заставлял их оборачиваться. Но никто не появился.

***

Они вернулись в пещеру. Мираж зашла первой, внимательно осмотрелась и только потом позволила себе выдохнуть. Амберто опустился на циновку, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, и привалился спиной к стене. Он почти не спал прошлой ночью — сначала из-за близости Мираж, потом из-за того, что его тело привыкало к новой реальности. Теперь усталость навалилась на него, как тяжёлое одеяло.

Они забрались в кокон. Вдвоём. Им было тесно, но сейчас они бы предпочли эту тесноту любой кровати. Спина фелисийки касалась его груди, легонько покалывая иглами, а чародей в свою очередь её обнял и крепко прижал к себе. Кокон покачивался в такт движению острова — гравитация менялась каждые несколько минут, и они то прижимались друг к другу ещё плотнее, то почти парили в невесомости.

Амберто закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

Ему снилась стена пламени. Ярко-оранжевая, с проблесками синего и чёрного, она горела в проёме огромной пещеры, и перед ней стояли двое. Хельм — его лицо было бледным, покрытым пятнами от кислотных ожогов, а рука, которую он прижимал к груди, всё ещё дымилась. Огонёк — закованный в чёрный доспех, с глазами, горевшими в прорези шлема. Они говорили о чём-то. Амберто не слышал слов.

Он попытался крикнуть им, но голос не слушался. Он попытался шагнуть к ним, но ноги не двигались. А потом Хельм — его брат, его измученный, отчаявшийся брат — побледнел так, что его лицо стало белым, как соль, и видение оборвалось.

Амберто проснулся в холодном поту. Кокон покачивался. Мираж всё ещё спала рядом — её дыхание было ровным, спокойным, и когти во сне она убрала под себя, как кошка. Он посмотрел на неё и не стал будить. Что бы ни значил этот сон — видение, бред или отголосок реальности, — сейчас он ничего не мог с этим сделать.

***

Когда Мираж проснулась, он рассказал ей. О странном сне. О стене пламени. О брате. Она выслушала молча, не перебивая, и когда он закончил, долго смотрела на стену пещеры.

— Ты думаешь, это было настоящее? — спросила она наконец.

— Не знаю. Но это не было похоже на обычный сон.

— Тогда, возможно, твой дар не так уж и повреждён, — она повернулась к нему. — Попробуй призвать его. Осторожно. Посмотрим, что получится.

Амберто вытянул руку. Он сосредоточился — медленно, осторожно, как учил его когда-то отец, когда дар только просыпался, — и попытался призвать крошечную искру. Не маяк, не разрушительный луч, а просто светлячка, который мог бы осветить их лагерь.

Боль пришла мгновенно. Острая, как удар ножа под лопатку, она пронзила его от ладони до основания черепа. Розовый свет вырвался из-под кожи — неконтролируемый, дикий, яростный, — и ударил в стену пещеры, выбивая из камня крошку. Мираж отшатнулась. Амберто рухнул на колени, и его вырвало — на этот раз только водой, которую они с таким трудом набрали.

Спазмы сотрясали его тело ещё несколько минут. Когда они прекратились, он остался лежать на полу, тяжело дыша и чувствуя, как дар внутри него пульсирует, словно потревоженный зверь.

Мираж опустилась рядом. Положила руку ему на спину — туда, где только что пробежала судорога, — и стала ждать. Она ничего не говорила. Не утешала. Не упрекала. Она просто была рядом. И это было лучше любых слов.

— Похоже, я бесполезен, — прохрипел он наконец.

— Ты никогда не был бесполезен, — ответила она. — Твой дар — не единственное, что в тебе есть. Ты спас Тихие Мхи, шахтёров в Лазурном Утёсе, стал героем Галлиполя. Ты помог брату очистить его Круг. Ты прошел половину Империи и Альтандии, чтобы помочь мне, а потом победил у орков на их же арене. — Она помолчала. — Ты справишься и сейчас. Мы справимся. Вместе.

Он ничего не ответил. Но когда она протянула ему руку, он взял её и поднялся. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но он стоял. И она стояла рядом.

Чародей снова посмотрел на свою ладонь — ту, из которой только что вырвался неконтролируемый всплеск, — и сжал её в кулак. Дар всё ещё был там. Искалеченный. Потянутый. Но живой. И пока он был жив, была надежда.

— Нам нужно двигаться дальше, — произнёс он. — Хельм и Огонёк обязательно попытаются нас вытащить, и нам нужно найти способ связаться с ними. Или выбраться отсюда самим.

— Или и то, и другое, — добавила Мираж.

Она подошла к выходу из пещеры и выглянула наружу. Розовый туман всё так же клубился между падающими островами. Где-то там, в бесконечности Бездны, их ждали ответы. И опасности, о которых они пока не знали.

— Идём, — произнесла она. — Разберёмся по пути.

Глава 10

Они вернулись в центральный зал через четыре часа после того, как покинули его — хотя Хельм мог бы сказать, что время в этом месте измеряется не минутами, а потерями. Сначала брат, потом предательство Мераха. Теперь они возвращались вдвоём, и каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом.

Зал встретил их всё тем же мерцанием манатоков — неровным, прерывистым, как сердцебиение умирающего. Стелла в центре по-прежнему пульсировала четырьмя цветами, но теперь её свет казался тусклее. После того как Амберто вытянул из неё столько энергии для Мираж, что-то в комплексе надломилось. Или, может быть, дело было в битве Мераха с элементалем, которая всё ещё отдавалась в стенах далёкими, едва слышными вибрациями.

Хельм подошёл к панели координат и провёл по ним ладонью — нежно, почти благоговейно, словно стараясь задобрить дух машины — и отдёрнул руку. Не время для сантиментов. Время для действий.

Огонёк встал у рычага активации, и его живая рука легла на рукоять. Воин обвёл взглядом зал — стелла, четыре двери, манатоки, — и задержался на проёме, ведущем к лестнице. Оттуда всё ещё тянуло холодом и солью. Элементаль был мёртв, но память о нём осталась — в разводах на стенах, в трещинах, в запахе, который не выветривался.

— Готов? — спросил он.

— Готов.

Воин медленно потянул рычаг, отключая врата, Хельм взялся за диски. Его пальцы легли на металл — один за другим, четыре нуля, четыре точки отсчёта. Он крутил медленно, тщательно, проверяя каждое деление. Первый диск — щелчок, ноль. Второй — щелчок, ноль. Третий. Четвёртый. В проёме Врат сейчас виднелась лишь каменная стена.

— Давай.

Огонёк аккуратно включил механизм древних.

Цепочка рун на вратах загорелась, но... ничего не произошло.

В каменной арке виднелась лишь всё та же голая каменная стена. Серая, покрытая трещинами, знакомая до боли — потому что они видели такие же стены последние несколько дней. Ни Бездны. Ни центра мироздания. Ничего. Просто камень в нескольких дюймах от проёма. Можно было протянуть руку и коснуться его.

— Не получилось, — произнёс Огонёк. В его голосе не было разочарования — только усталость, глубокая и многодневная, как степной колодец. — Значит, нули не работают.

— Нет, — Хельм покачал головой. Он смотрел на стену, и в его глазах, зелёных и воспалённых, разгорался огонь понимания. — Ты не понимаешь. Они работают.

— Что?

Друид протянул руку к панели — не к дискам координат, а к ряду тумблеров, расположенных ниже. Тех, что исследователь в дневниках называл «регуляторами высоты и смещения». Хельм не знал точно, как они работают. Он только догадывался. Но догадка — это больше, чем ничего.

Его пальцы сомкнулись на первом тумблере — массивном, с насечками, холодном на ощупь, — и сдвинули его на одно деление вверх. Изображение в проёме дрогнуло и поползло вверх. Камень сменялся камнем — серым, с вкраплениями кварца, с тонкими прожилками розового тумана, застывшего в трещинах. Потом пошли слои другого цвета — темнее, плотнее, с оплавленными краями, — и Хельм понял, что они поднимаются сквозь породу.

— Что ты делаешь? — спросил Огонёк.

— Двигаю точку выхода, — ответил Хельм, не отрываясь от тумблера. — Нулевые координаты — это не другое место. Это точка отсчёта. И если я могу двигать её вверх...

Он сдвинул тумблер ещё на деление. Изображение поползло быстрее. Порода становилась тоньше, в ней появлялись пустоты — трещины, каверны, — а потом, без предупреждения, стена кончилась, и в проём ударила волна жара.

Оранжевое пламя заполнило Врата. Стена огня, та самая, что преграждала им выход, теперь была в проёме — не как изображение, а как реальный, обжигающий, ревущий огонь, готовый вырваться наружу. Жар был таким сильным, что Хельм отшатнулся, прикрывая лицо обожжённой рукой. Его волосы затрещали. Воздух в зале мгновенно нагрелся на десяток градусов.

— Выключай! — рявкнул Огонёк.

Хельм не выключил. Вместо этого он крутанул второй тумблер — тот, что отвечал за расстояние, — и изображение дёрнулось в сторону. Стена пламени сдвинулась, отдалилась, и в проёме показалось небо. Настоящее небо — серое, затянутое тучами, но живое, ветреное, пахнущее степью и дождём.

Друид подкрутил первый тумблер снова, и изображение поднялось выше, над стеной пламени, над пустошью Пепельного Города. Теперь в проёме была только степь с высоты птичьего полёта. Бескрайняя, серая, колышущаяся под ветром, как море.

Хельм выдохнул. Он не заметил, что задержал дыхание. Его пальцы, всё ещё сжимавшие тумблер высоты, дрожали, и он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

— Нулевые координаты, — повторил он. — Это не центр мироздания. Это точка расположения врат. Тумблеры позволяют двигать её в пространстве.

— Значит, мы можем выйти, — Огонёк уже взялся за рычаг фиксации. — Просто настроить высоту, расстояние — и мы в степи, за пределами ловушки. Я сейчас...

— Подожди, — перебил Хельм.

Он смотрел на тумблеры. На диски координат. И в его голове складывалась картина — огромная, пугающая, захватывающая дух.

— Если мы можем двигать точку выхода здесь, над комплексом, — медленно произнёс он, — то...

— То мы можем открыть проход в любую точку мира, — закончил Огонёк. Он понял. Не сразу, но понял. — Не только над комплексом. Куда угодно. В Офидос. В Галлиполь.

— В Долину Быка, — тихо добавил Хельм. — Домой.

Они переглянулись. Возможности, которые открывались перед ними, были настолько огромны, что на мгновение оба забыли о том, где находятся. Врата Древних, которые исследователи использовали для изучения иных миров, могли стать порталом в любую точку их собственного. Не нужно ждать полгода, пока погаснет стена пламени. Не нужно искать проводника. Не нужно ни с кем договариваться. Просто настроить координаты — и шагнуть.

Воин внезапно задумался.

— А зачем нам в Долину Быка?

Огонёк стоял, глядя не на проём, где колыхалась степь, а внутрь себя, и в прорези его шлема горел тот самый огонь, который появлялся всякий раз, когда он говорил о своём боге.

— Тюрьма Двуликого, — произнёс Огонёк. — Под Императорским дворцом. Мы говорили, что нам нужен Амберто, чтобы разрушить её. Но теперь у нас есть Врата. Мы можем открыть их прямо туда. И освободить его сами.

Хельм медленно выпрямился. Его лицо, только что освещённое азартом открытия, стало каменным.

— Нет, — сказал он. — Это слишком опасно.

— Опасно? — Огонёк повернулся к нему. — Мы только что прошли через лабиринт, полный ловушек. Мы сражались с элементалем Порядка. Мы открывали врата в Бездну. И ты говоришь мне, что освободить бога — это слишком опасно?

— Именно это я и говорю. — Голос Хельма был тихим, но твёрдым. — Мы не знаем, что удерживает Двуликого. Мы не знаем, какие печати наложены на его тюрьму. Мы не знаем, сможем ли мы их сломать. И мы не знаем, что случится, если мы попытаемся. Может быть, нас заметят. Может быть, мы откроем проход и оттуда вырвется нечто, что убьёт нас раньше, чем мы поймём, что произошло.

— А может быть, — Огонёк шагнул к нему, и его доспех, покрытый розовыми прожилками, тускло блеснул в свете манатоков, — мы откроем проход, и бог, который ждал тысячу лет, выйдет на свободу. И отплатит нам за это.

— Отплатит? — Хельм горько усмехнулся. — Ты говоришь о Двуликом. Да, он вернул тебя к жизни, но сделал это весьма... своеобразно.

— Я знаю. — Огонёк говорил негромко, но каждое его слово падало, как камень. — Но ведь вернул же. Бог не может пойти против своей природы. А нашему миру явно не хватает справедливости.

— Справедливость, — повторил Хельм. — А что, если его справедливость — это не то, чего ты ждёшь?

— Тогда я приму это. — Огонёк скрестил стальные руки на груди. — Я служу ему большую часть жизни. Если он решит, что я должен умереть, — я умру. Но я не поверю, что он оставит нас без помощи. Не сейчас. Не после всего, что мы сделали.

Хельм долго смотрел на него. Он видел его глаза в прорези шлема — не безумные, не фанатичные, а спокойные и уверенные, как у человека, который давно сделал выбор и не собирается отступать.

— Ты правда веришь, что он поможет? — тихо спросил он.

— Я знаю. За труды должно идти вознаграждение. В этом суть справедливости.

Повисла пауза. Где-то в глубине комплекса манатоки продолжали своё мерцание, и их свет отражался в цепочке соли, отмечающей путь элементаля Порядка. Хельм смотрел на свои руки — одну целую, другую так и не залеченную до конца, — и думал о том, что каждое их решение могло вести к этому моменту. Может быть, это и есть судьба, о которой говорили друиды. Может быть, именно для этого они прошли через всё.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Но если что-то пойдёт не так — ты дёргаешь рычаг отключения. Сразу.

— Согласен.

Хельм склонился над панелью. Никто никогда не открывал Врата в тюрьму бога. Никто не знал, сработает ли это.

Тумблеры шли туго — гораздо туже, чем раньше. Изображение в проёме металось: степь сменялась горами, горы — городами, города — темнотой подземелий. Врата гудели — низко, вибрирующе, — и этот гул отдавался в зубах. Манатоки замерцали быстрее, словно само сердце комплекса забилось в тревоге.

— Осторожнее, — произнёс Огонёк. — Ты же не хочешь зацепить океан. Не хочу проверять, предусмотрена ли тут защита от затопления.

— Я понял принцип. Я знаю, что делаю, — ответил Хельм, хотя на самом деле не знал. Никто не знал. Кроме тех, кто когда-то строил этот комплекс. Но все они умерли сотни лет назад.

Он выставил последний тумблер. Изображение в проёме замерло. Перед ними открылась Столица. Лабиринт улиц, океан, далекое здание Академии, императорский дворец.

— Мы ровно над дворцовым комплексом, — прошептал Огонёк.

Хельм нажал на тумблер высоты.

Изображение ухнуло вниз. Врата взвыли. Это был не тот ровный гул, что сопровождал их работу раньше, — это был высокий, режущий уши звук, от которого завибрировали стены и с потолка посыпалась каменная крошка. Свет манатоков вспыхнул с утроенной яркостью — розовый, зелёный, серебристый, голубой, все четыре цвета одновременно, — и по панели координат пробежала трещина.

— Выключай! — крикнул Хельм.

Но было поздно.

Из проёма ударил свет — не розовый, не оранжевый, а белый, слепящий, как тысяча солнц. Друид отшатнулся, прикрывая лицо руками, и успел увидеть то, что открылось за Вратами, прежде чем изображение исчезло.

Огромный зал. Купол, сотканный из чистого, застывшего света. И внутри него — три фигуры, замершие, как статуи. Они не двигались. Они не дышали. Они просто стояли там, в самом сердце времени, которое остановилось, и ждали.

А потом Врата взорвались.

Не физически — не было ни огня, ни осколков, — но свет погас, изображение исчезло, и проём снова стал глухой каменной стеной. Панель координат задымилась. Тумблеры застыли в том положении, в котором их оставил Хельм, и больше не двигались. Манатоки, веками работавшие без перебоев, погасли один за другим, погружая зал в темноту.

***

Тишина была оглушительной. Не той тишиной, что наступает после боя, когда ещё звенят клинки в ушах и адреналин выплёскивается дрожью в пальцах. А той, что приходит после катастрофы — глухой, ватной, мёртвой.

Хельм стоял над дымящейся панелью и смотрел на оплавленные руны. Его пальцы, только что двигавшиеся с уверенностью исследователя, теперь дрожали. Он не пытался скрыть эту дрожь. Он вообще больше ничего не пытался скрывать.

Огонёк стоял рядом, и его дыхание, искажённое шлемом, было хриплым и тяжёлым.

— Мы сломали их, — произнёс он.

Хельм повернулся к нему. Медленно. Очень медленно. И когда он заговорил, его голос был тихим — таким тихим, что Огонёк его едва расслышал.

— Мы? — переспросил Хельм. — Мы?

Огонёк открыл рот, но Хельм не дал ему сказать.

— Это не «мы», — продолжал он, и его голос начал подниматься, как вода в колодце, которую слишком долго сдерживали. — Это ты. Ты настоял. Ты убедил меня. Ты сказал, что твой бог отплатит. И я, глупец, тебе поверил!

— Хельм...

— Нет! — Друид ударил кулаком по панели координат — по мёртвым тумблерам, которые больше никогда не сдвинутся с места. — Ты поставил своего бога выше всего! Выше меня, выше себя, выше моего брата! Ты даже не подумал о том, что эти Врата — единственный способ найти Амберто! Единственный способ вернуть его из Бездны! Ты думал только о Двуликом!

— Это правда, — произнёс Огонёк.

Хельм замер. Он ожидал оправданий. Возражений. Споров. Но не этого.

— Что?

— Я сказал — это правда. — Огонёк стоял неподвижно, закованный в свой чёрный доспех, и его глаза в прорези шлема горели ровным, спокойным огнём. — Я действительно поставил Двуликого выше. Выше тебя, выше твоего брата, выше себя. И если бы мне пришлось сделать этот выбор снова, я бы сделал его снова.

Хельм смотрел на него, и в его глазах, зелёных и воспалённых, недоверие сменялось яростью, а ярость — чем-то похожим на боль.

— Ты... — прошептал он. — Ты бы пожертвовал Амберто? Ради своего бога?

— Да. — Голос Огонька был ровным, как клинок, положенный на стол. — Потому что миру нужен бог Справедливости. Миру, в котором Инквизиция пытает невиновных, в котором Дома грызутся за власть, в котором орки вынуждены регулярно идти на смерть, потому что бесплодные земли не могут их прокормить. Миру, в котором твой брат — Разрушитель — должен был умереть десятки раз, но выжил только чудом. Этому миру нужна справедливость. И если ради этого нужно пожертвовать одним человеком — пусть даже Амберто, пусть даже мной, — я готов.

Хельм открыл рот. Закрыл. Его кулаки, только что сжимавшиеся в ярости, разжались.

— Ты говоришь как фанатик, — произнёс он наконец.

— Во-первых, я этого и не отрицал, — согласился Огонёк. — И во-вторых, — он поднял верхнюю стальную руку, останавливая готовые сорваться с губ Хельма слова, — я бы не стал рисковать, если бы не имел запасной план.

— Какой ещё запасной план?

— Вторые Врата, — произнёс Огонёк. — Мир Порядка. Они всё ещё работают. Если эти сломаны, мы можем использовать те. Выставить нули, как ты сделал здесь, и выйти в Степь.

Хельм замер. Его ярость, только что клокотавшая в горле, начала оседать, сменяясь чем-то другим. Не надеждой — скорее, холодным, расчётливым пониманием.

— Врата Порядка, — медленно произнёс он. — Ты прав.

— Давай отложим взаимные обвинения и выберемся отсюда, — кивнул Огонёк.

Хельм ничего не ответил. Он просто развернулся и двинулся к двери, ведущей в коридор мира Порядка.

Они шли через зал, и их шаги отдавались в тишине гулким эхом. Свет манатоков, только что горевший ровно, теперь мерцал, и в этом мерцании было что-то болезненное — словно сердце комплекса билось всё медленнее и медленнее.

Коридор мира Порядка встретил их всё той же стерильной чистотой. Кристаллы на стенах светились ровным, белым светом — не мерцали, не гасли, — и воздух здесь был таким же сухим и безжизненным, как при первом посещении. Всё функционировало. Всё было на своих местах.

— Видишь? — произнёс Огонёк. — Здесь всё в порядке. Врата должны работать.

Хельм не ответил. Он шёл вперёд, и с каждым шагом его лицо становилось всё более мрачным. Он чувствовал что-то — не магией, не даром, а каким-то древним, почти животным чутьём, которое говорило ему, что что-то не так.

Они дошли до конца коридора. Здесь, как и прежде, он расширялся в зал, и в центре зала стояли Врата.

Хельм остановился.

По каменной арке змеилась трещина. Она начиналась у основания, пересекала руны, которые когда-то светились серебристым светом, и уходила вверх, к самой вершине, где смыкалась с другой трещиной — той, что шла от стены. Трещина была глубокой — не поверхностной, не косметической, а структурной, прошедшей сквозь саму ткань магии, которая питала Врата. Руны на арке не светились. Они были мёртвыми. Холодными. Потухшими.

Огонёк замер. Его нижняя стальная рука, только что уверенно лежавшая на поясе, безвольно опустилась.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет...

— Да, — глухо ответил Хельм.

Он подошёл к Вратам и коснулся трещины. Камень был холодным — не просто холодным, а мёртвым, как камень в склепе, который никогда не знал солнечного света.

— Когда комплекс содрогнулся, — произнёс Хельм, — когда свет погас в первый раз. Видимо, тогда всё и случилось. Врата Порядка мертвы.

Огонёк опустился на колени. Его доспех, закованный в чёрную сталь, глухо стукнул о каменный пол. Он смотрел на трещину, на мёртвые руны, на арку, которая никогда больше не откроется, и чувствовал, как внутри что-то рушится.

— Я... — прошептал он. — Я не знал. Я думал, что у нас есть вторая попытка...

— Ты не знал, — согласился Хельм. Его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, который только что потерял последнюю надежду. — И я не знал. Никто не знал.

Огонёк поднял голову.

— Почему ты так спокоен?

— Я ждал этого, — вздохнул друид.

Огонёк моргнул.

— Что?

Хельм отошёл от Врат и прислонился спиной к стене. Его лицо, освещённое тусклым светом умирающих манатоков, было спокойным. Не мрачным. Не отчаявшимся. Спокойным.

— Чего ещё можно было ожидать в мире, где, как ты сам сказал, пленён бог Справедливости? — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, почти неуместная усмешка. — Одна неудача за другой. Одно предательство за другим. Планы рушатся, надежды гаснут, и каждый раз, когда кажется, что выход найден, что-то ломается. Ты веришь в Двуликого? Так вот тебе доказательство: мир без справедливости — это мир, где всё идёт не так. Где Врата ломаются в самый неподходящий момент. Где брат теряется в Бездне. Где демон предаёт, а элементаль крушит всё вокруг.

Огонёк медленно сел на пол. Его спина, всегда прямая, сгорбилась. Доспех скрежетнул, когда он прислонился к стене.

— Значит, чечевица. Полгода. — Он покачал головой. — Я не думал, что всё закончится так.

— Не закончится.

Огонёк поднял голову.

— Что?

— Разве ты не видишь? — Хельм указал на манатоки под потолком. — Посмотри на них. Внимательно.

Огонёк посмотрел. Манатоки мерцали — но не так, как раньше, когда они то гасли, то вспыхивали с утроенной яркостью. Теперь они просто тускнели. Медленно. Неуклонно. Как свечи, в которых заканчивается воск.

— Их интенсивность падает, — продолжал Хельм. — Нет разницы потенциалов Хаоса и Порядка. Мы сами нарушили этот баланс — когда выпустили элементаля, когда заставили Мераха сражаться с ним, когда мой брат вытянул столько энергии, чтобы напитать Мираж. Комплекс был сломан ещё тогда, когда свет мигнул в первый раз и Амберто оказался потерян. Тогда сломались Врата Порядка — мы просто не заметили этого сразу. Питание начало иссякать уже тогда. А теперь оно иссякает всё быстрее.

Огонёк слушал, и в его глазах, горевших в прорези шлема, медленно разгоралось понимание.

— Ловушки, — произнёс он.

— Да. Ловушки. Они тоже питаются от комплекса. Когда энергия иссякнет окончательно, они отключатся. Все. И тогда...

— И тогда стена пламени погаснет, — закончил Огонёк. — Нам не придётся ждать полгода.

— Именно. Может быть, несколько дней. Может быть, несколько часов. Я не знаю точно, сколько продержится остаточная энергия. Но это не полгода. — Хельм оттолкнулся от стены и выпрямился. — Так что вставай. У нас нет времени на отчаяние. Нужно подготовиться к выходу. Собрать припасы — всё, что осталось.

Огонёк посмотрел на него — на друида, который только что потерял всё: брата, Врата, надежду на быстрое возвращение, — и который всё ещё стоял. Всё ещё говорил. Всё ещё планировал.

Он медленно поднялся на ноги. Его доспех скрежетнул, и стальные руки сжались в кулаки.

— Почему? — спросил он. — Ты только что готов был накинуться на меня с кулаками, а сейчас ты так спокоен.

— Я не спокоен, — Хельм покачал головой, и в его голосе прозвучала та самая, странная усмешка, которую Огонёк слышал минутой раньше. — Я всё ещё на тебя зол. Но сейчас от этой злости никакого толку. Она не поможет вернуть брата. Она не поможет спасти мир. Так что я решил отложить это чувство, до поры до времени. Пока мы не спасём Амберто. Но потом...

Хельм не договорил свою угрозу до конца, но Огонёк понял друида без слов. Хельм отвернулся и двинулся обратно по коридору, туда, где в центральном зале их ждали скудные припасы и долгое ожидание. Огонёк последовал за ним молча, и лишь его шаги гулким эхом отдавались в тишине.

За их спинами Врата Порядка стояли, покрытые трещиной, и руны на них больше никогда не зажгутся. Но где-то глубоко внутри комплекса энергия всё ещё теплилась — и с каждым часом её становилось всё меньше. Стена пламени, веками горевшая на входе, доживала свои последние дни. А вместе с ней умирал и Пепельный Город — со всеми его тайнами, ловушками, дневниками и мёртвыми исследователями.

Впереди была свобода. Нужно было только подождать.

Глава 11

Пробуждение пришло не сразу — сначала был звук. Где-то на грани сна и яви Амберто услышал скрип — низкий, протяжный, как стон старого дерева под ветром. Потом добавился треск натянутых волокон, и только затем — рывок. Кокон дёрнулся так, словно гигантская рука схватила его и встряхнула, как мешок с костями.

Амберто распахнул глаза.

Шкуры вокруг него раскачивались из стороны в сторону, и лианы, удерживавшие кокон, вибрировали, издавая тот самый скрип, который он слышал сквозь сон. Это было не плавное покачивание, к которому он уже начал привыкать — мерное, убаюкивающее, как колыбель на волнах. Нет, это был резкий, почти судорожный рывок, от которого его тело непроизвольно напряглось, а пальцы вцепились в край шкуры.

Где-то снаружи, за стенами пещеры, гравитация снова менялась. Но не плавно, как это бывало обычно, а рывками, словно кто-то невидимый крутанул руль мироздания и теперь дёргал его из стороны в сторону, не в силах выровнять курс. Остров, на котором они укрывались, вздрагивал всем своим каменным телом, и эти судороги передавались кокону, а через него — Амберто.

Он перевёл дыхание и прислушался к себе. Тело отзывалось болью — тупой, ноющей, разлитой по всем мышцам, как после долгой битвы. После вчерашнего — после того, как он влил в Мираж столько силы, сколько она не получила бы за сто лет охоты, после схватки с тучей крыс и нетопырём, после того, как его дар выжег сам себя изнутри, пытаясь отмотать время вспять, — каждая клетка его тела протестовала. Виски сдавливала тупая, пульсирующая боль. Грудь, там, где в отменённой реальности когти нетопыря разорвали его рёбра, саднила — кожа была цела, но память тела не желала отпускать пережитое. Даже дыхание давалось с трудом, словно лёгкие забыли, как работать правильно.

Он попытался призвать дар — просто чтобы проверить, на месте ли он, — и тут же зашипел от боли. Вместо привычного розового свечения из ладони вырвалась лишь слабая искра, а по руке до самого плеча пробежала судорога, словно кто-то дёрнул за оголённый нерв. Дар всё ещё был там, внутри. Но он был повреждён. Как порванное сухожилие, которое заживёт не скоро.

Мираж уже не спала. Она сидела на крысиных шкурах, поджав ноги под себя, и её глаза — жёлтые, светящиеся собственным внутренним огнём — смотрели в темноту. В тусклом свете, сочившемся из трещин в стенах, её силуэт казался вырезанным из обсидиана: чёрные иглы на спине, вставшие дыбом, острые уши, развёрнутые вперёд и ловящие каждый звук, хвост, замерший в напряжении, как у кошки перед прыжком. Она была совершенно неподвижна, но в этой неподвижности чувствовалась такая концентрация, что Амберто невольно понизил голос.

— Давно проснулась?

— Час назад. Может, два. — Она не обернулась. Голос её звучал тихо, но в нём звенела тревога. — Гравитация скачет. Такого не было уже месяц. Обычно она меняется плавно — тянет вниз, потом вбок, потом вверх, но медленно, постепенно. Можно привыкнуть. Можно приспособиться. А сейчас — как судороги. Рывками. Будто само пространство заболело.

Она замолчала, и он услышал, как её когти тихо царапают пол пещеры — нервный жест, который она позволяла себе только в минуты крайнего напряжения.

Амберто сел, морщась от боли в спине. Шкуры под ним заскрипели. Он коснулся груди — того самого места, где в прошлой, отменённой реальности когти нетопыря пробили его насквозь, словно проверяя, на месте ли сердце.

Мираж наконец обернулась. Её лицо, покрытое чёрной шерстью, было мрачным.

— Пора уходить.

Амберто потёр лицо ладонями, чувствуя, как песчинки, застрявшие в складках кожи, царапают веки. Здесь всё было пропитано пылью — мелкой, вездесущей, розоватой, как и туман снаружи.

— Но куда? — спросил он. — У нас здесь вода. Источник в двухстах шагах, на нижнем уступе. Крысы в расщелинах — мы знаем, где они водятся, знаем, как их привлечь. Стены, которые защищают от ветра и хищников. Кокон, наконец. Ты столько сил потратила, чтобы обустроиться, а теперь хочешь всё бросить?

— Я хочу выжить. — Она поднялась на ноги и потянулась — грациозно, как дикая кошка. Мышцы под чёрной шерстью перекатились, иглы на спине на мгновение встали дыбом и снова улеглись. У Амберто тут же возникли определённые желания, никак не связанные с переездом, но Мираж, перехватив его взгляд, лишь улыбнулась и покачала головой.

— Тебя надо вытаскивать. Ни того, ни другого не случится, если мы будем сидеть в этой пещере и заниматься лишь тем, о чём ты сейчас подумал.

— Сложно думать о другом, когда ты так... выгибаешься, — вздохнул чародей.

— Вокруг Бездна. Ты забыл, как вчера мы нашли следы какого-то монстра у самого убежища? — Она подошла к стене пещеры, где, аккуратно завёрнутые в тот же крысиный мех, лежали её пожитки. Её движения были быстрыми и точными, без колебаний — она уже всё решила. — Я видела такие следы месяц назад. Три параллельные борозды на камне, глубокие, как от когтей. Тогда я не придала им значения — мало ли что царапает скалы в Бездне. А через два дня нашла обглоданный скелет нетопыря. Вдвое крупнее того, что мы убили вчера. Его просто разорвали на части — крылья отдельно, грудная клетка расколота, как орех, кости вылизаны до блеска. Я не знаю, что это было. И не хочу знать. Я хочу убраться отсюда до того, как оно вернётся.

Амберто помолчал, переваривая услышанное. Картина, нарисованная Мираж, была яркой и пугающей. Он представил себе нетопыря — огромного, размером с лошадь, — разорванного на куски, как тряпичная кукла. И существо, которое могло это сделать, всё ещё где-то там, в розовом тумане.

— Так ты не знаешь, что это было? — спросил он.

— Нет. — Она замерла на мгновение, и её хвост нервно хлестнул воздух. — И не хочу знать. Я хочу, чтобы мы были как можно дальше отсюда, когда оно вернётся проверить свои охотничьи угодья.

— А если оно не вернётся? — Амберто спустился с кокона, чувствуя, как холодный камень обжигает босые ступни. — Если мы уйдём, то потеряем убежище. Воду. Еду. Всё, что у нас есть. Ради чего? Ради того, чтобы бродить по островам в поисках неизвестно чего?

Мираж повернулась к нему. Её глаза горели — не розовым, не зелёным, а своим собственным, жёлтым огнём, который стал ярче после того, как она поглотила силу нетопыря.

— Ради того, чтобы не сидеть в норе, как крыса. — Она выдохнула, пытаясь успокоиться, и её плечи опустились. — Послушай меня, красавчик. Ты здесь всего несколько дней. Ты не знаешь, как это — сидеть в одной пещере месяцами. Питаться крысиным мясом — жёстким, волокнистым, с привкусом металла. Пить воду, которая может убить тебя в любой момент — не сразу, нет, а через час, когда ты уже поверил, что всё в порядке. И ждать. Просто ждать. Когда единственное развлечение — считать трещины на потолке и слушать, как гравитация играет с камнями снаружи. Я так жила полгода. С меня хватит. Хватит прятаться. Мы не выживем, если будем просто сидеть и надеяться.

— Мы не выживем, если будем бегать по островам без плана, — возразил Амберто. — Наша задача — продержаться. Брат что-нибудь придумает.

Мираж посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула — не раздражённо, а скорее устало.

— Ты слишком надеешься на Хельма.

Амберто нахмурился.

— Что это значит?

— То и значит. Твой брат — хороший друид. Он умён. Он заботлив. Он осторожен. Но иногда он слишком осторожен. — Она затянула ремешок бурдюка и перекинула его через плечо. — Ты же знаешь это не хуже меня.

Амберто отвёл взгляд. Её слова попали в цель — в ту самую точку, которую он старался не трогать последние месяцы. Перед его глазами всплыла картина, яркая и болезненная, как свежая рана: коридор в форте, серые каменные стены, тусклый свет факелов. И Хельм, выходящий из облака тумана. Он в любой момент мог просочиться сквозь прутья. Мог уйти. Мог попытаться что-то сделать. Но он ничего не сделал. Потому что это было слишком рискованно. Потому что он не был уверен. Потому что...

— В Альтандии, — произнёс Амберто глухо, не глядя на Мираж, — в форте, где была Купель Созидания. Хельм мог выбраться из камеры. Превратиться в туман, как Аюми. Просочиться сквозь решётку. Но он дал тебе умереть.

Мираж замерла. Её рука, сжимавшая обсидиановый кинжал, дрогнула, и остриё царапнуло камень полки.

— Вот как.

— Я тогда сорвался. И чуть не уничтожил мир, как в пророчестве. Когда не смог вернуть тебя.

Повисла тишина — тяжёлая, густая, как туман за стенами пещеры. Где-то снаружи гравитация снова дрогнула, и кокон качнулся, заскрипев лианами. Амберто смотрел в стену и видел не камень, а лицо брата — его спокойные зелёные глаза, его вечно нахмуренный лоб, его руки с рунами, которые он всегда прятал в рукавах от чужого взора.

— Ты так и не простил его? — тихо спросила Мираж.

Амберто не ответил. Он не знал, винит ли он Хельма. Он знал только, что каждый раз, когда он думает о той камере, о том дне, о том, как Мираж рассыпалась песком в его руках, он вспоминает тот туман. И что-то внутри него сжимается в холодный, тугой узел.

— Посмотри на меня, — сказала она.

Он поднял голову. Её глаза, жёлтые и дикие, смотрели на него без упрёка, но и без жалости. Так смотрит тот, кто сам прошёл через ад и знает цену каждому слову.

— Твой брат ничего бы не сделал. Там было шестеро храмовников. Шестеро обученных воинов с освящённым оружием, против которого его магия почти бесполезна. Один друид против шестерых, даже с туманом — это не подвиг, это самоубийство. А даже если бы он каким-то чудом победил, даже если бы мы добрались до Купели Созидания — что дальше? Ты помнишь, что сидело во мне? Демон. Он ждал именно этого — момента, когда я окажусь рядом с источником силы. Он стёр бы мою личность за секунду, как я стираю пыль с камня. И тогда либо он убил бы вас всех, либо, что гораздо хуже, вы бы ничего не заметили. И ты бы жил с демоном, думая, что это я. Каждый день. Каждую ночь. Не зная, что за моими глазами прячется что-то чужое.

Она шагнула к нему и взяла его за руку. Её когти были холодными — холоднее, чем обычно, — но прикосновение было мягким, почти нежным. Она провела подушечками пальцев по его ладони, стирая невидимую грязь.

— Хельм не виноват. Никто не виноват. Кроме, может быть, Мудрейшего, который отравил меня ядом Печати... и меня самой, что приняла этот дар из его рук. Но Мудрейший сейчас в другом мире. Как и твой брат. И Огонёк. А мы здесь. И если мы будем сидеть в этой пещере и ждать, пока твой брат придумает, как нас спасти, мы можем не дождаться. Не потому, что он не хочет. А потому, что он не сможет. Он не знает, где мы. И он не может открыть Врата в то же место дважды — ты сам говорил, координаты бесполезны.

Амберто долго смотрел на их переплетённые пальцы — его, человеческие, с чёрными ногтями, и её, покрытые чёрной шерстью, с когтями, способными рвать камень. Когда-то это сочетание показалось бы ему неправильным. Сейчас оно казалось единственно возможным для него.

— Ты говоришь так, будто у тебя уже есть план? — спросил он наконец.

Мираж отпустила его руку и выпрямилась. Её глаза снова загорелись тем самым огнём, который появлялся всякий раз, когда она говорила о чём-то важном.

— Я нашла кое-что. Когда пыталась разведать соседние острова, ещё до того, как ты появился. Там, за дальним краем. Несколько островов в стороне.

— Что ты нашла?

— Второй родник. И следы стоянки. Костровище. — Она обернулась через плечо, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на азарт. — Кто-то там был. И не один раз.

Амберто начал разминать затёкшие за ночь мышцы. Тело протестовало, а в спине даже что-то пару раз хрустнуло.

— Когда выступаем?

— Дай подумать. Выглядишь ты неважно, тебе не помешала бы разминка, — фелисийка слегка ехидно улыбнулась, а чародей уже потянул её к себе.

— Вот теперь ты начал понимать намёки.

***

Сборы отодвинулись ещё на час. Брать с собой почти ничего не требовалось — Мираж настояла на том, чтобы они шли налегке, взяв только то, без чего нельзя обойтись.

Пара бурдюков с проверенной водой — той, что они набрали вчера и которая не вызвала рвоты спустя час, — отправилась в заплечный мешок. Туда же лёг обсидиановый кинжал в ножнах из крысиной шкуры, несколько полос вяленого мяса, завёрнутых в ту же шкуру, чтобы не привлекать запахом хищников. Моток лиан, которые Мираж использовала как верёвку, — длинный, упругий, тщательно очищенный от шипов. Ещё один моток — запасной, на случай если первый оборвётся. Несколько костяных крючьев, выточенных из особенно крупных крысиных рёбер, — Мираж вырезала их долгими вечерами, когда делать было совершенно нечего.

Она укладывала вещи в мешок с той же привычной ловкостью, с какой делала всё в своей жизни — быстро, точно, без лишних движений. Каждый предмет занимал своё место: бурдюки — на дно, как самую большую тяжесть, мясо — в середину, верёвки — по бокам, чтобы легко дотянуться, крючья — в отдельный кармашек, пришитый изнутри, чтобы ничего не порезать и не проткнуть. Амберто смотрел на неё и думал о том, сколько раз она проделывала это одна, без него.

— Ты всегда так собираешься? — спросил он.

— Всегда. — Она затянула последний ремешок и подняла мешок. — Если что-то понадобится в спешке, лучше знать, где оно лежит. Я один раз искала верёвку в темноте, пока меня окружала стая крыс. Больше не хочу.

Амберто взял её кинжалы. Те самые, подаренные когда-то Мудрейшим. Она заметила это и ничего не сказала, но уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Он пристегнул ножны к поясу — туда, где они и должны быть.

— Кокон оставляем? — спросил он.

Мираж бросила последний взгляд на своё убежище — на кокон, покачивающийся в центре пещеры, на циновки, сплетённые из крысиных шкур, на связки сушёных трав в углу, на каменную полку, где всё ещё лежали обломки костей. Она провела здесь полгода. Это была её тюрьма и её крепость одновременно. И теперь она покидала её.

— Оставляем. — Её голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Если не получится с другим местом, вернёмся. Если получится — сделаем новый.

Она осмотрела пещеру в последний раз и вышла наружу. Амберто последовал за ней.

***

Поверхность острова встретила их всё тем же розовым туманом и вечным полумраком. Но сегодня что-то было иначе. Амберто почувствовал это сразу, едва покинув убежище. Гравитация была нестабильной — не просто меняющейся, а дёргающейся, как испуганный зверь. Она тянула то вниз, то вбок, то вверх, и каждый рывок отдавался в теле неприятной дрожью. Приходилось идти осторожно, почти крадучись, широко расставляя ноги и балансируя руками, чтобы не взлететь слишком высоко и не рухнуть на острые скалы.

Мираж двигалась впереди — уверенно, как будто нестабильная гравитация была для неё не более чем неудобством. Её босые ступни, покрытые короткой чёрной шерстью, ступали по камням бесшумно, и только хвост, поднятый для равновесия, слегка покачивался в такт шагам. Время от времени она останавливалась, приседала на корточки и касалась камня ладонью — не для того, чтобы проверить следы, а чтобы почувствовать вибрацию. Она объяснила ему однажды, что гравитация здесь не просто меняется — она резонирует. И если прислушаться, можно предугадать следующий рывок.

Амберто пока не умел этого делать. Он просто шёл за ней, стараясь не отставать и не оступаться. Под его ногами хрустела каменная крошка, смешанная с пеплом и мелкими костями. Скалы здесь были тёмно-серыми, пористыми, как пемза, и из каждой трещины сочился розовый туман — тонкими, почти незаметными струйками, которые сливались в общее марево. Кое-где на камнях темнели пятна засохшей крови — не человеческой, не звериной, а какой-то иной, чёрной, маслянистой, которая поблёскивала даже в отсутствие прямого света. Кое-где из расщелин торчали пучки жёсткой травы — серой, с фиолетовыми прожилками, — той самой, которую Мираж использовала для нитей.

Они шли по краю острова, и внизу, под обрывом, клубилась розовая бесконечность. Ветер — если это был ветер, а не дыхание самой Бездны — нёс запахи: гарь, озон, что-то сладковатое, как гниющие цветы, и что-то металлическое, как свежая кровь.

Они дошли до дальнего края. Здесь остров обрывался в розовую пустоту — резко, без предупреждения, словно кто-то отрубил его гигантским топором. Впереди, на расстоянии около сотни футов, виднелся другой остров — меньше этого, с рваными краями и тёмными прожилками на скалах. Он медленно вращался вокруг своей оси, и в этом вращении не было никакой закономерности: то ускорялся, то замедлялся, то на мгновение замирал, а потом начинал крутиться в обратную сторону.

— Жди, — сказала Мираж.

Она присела на корточки у самого края и стала смотреть. Не на остров — на пространство между ними. Её уши развернулись вперёд, хвост замер, и вся она превратилась в один сплошной орган чувств. Прошло несколько минут. Гравитация дрогнула, потянула в сторону, потом вниз, потом снова в сторону. Амберто чувствовал эти толчки всем телом — как будто кто-то невидимый перебирал струны мироздания, и каждая струна отдавалась в костях.

— Сейчас, — произнесла Мираж.

Она отступила на несколько шагов, пригнулась, как кошка перед прыжком, и побежала. Её босые ступни оттолкнулись от камня в тот самый момент, когда гравитация на мгновение ослабла, и тело, покрытое чёрными иглами, взмыло над пропастью. Розовый туман сомкнулся вокруг неё, скрыв на несколько томительных секунд, а потом она приземлилась на дальнем острове — легко, почти беззвучно, коснувшись камня сначала руками, потом ногами. Тут же обернулась и махнула ему.

Амберто выдохнул. Прыгать в розовую пустоту, не зная, удержит ли тебя гравитация или швырнёт в сторону, как щепку, было страшно. Но он заставил себя отступить на несколько шагов, разбежаться и прыгнуть.

Мгновение невесомости. Розовый туман вокруг — плотный, как вода, и в то же время невесомый, как воздух. Амберто летел вперёд, раскинув руки, а в его ушах свистел ветер. Он видел, как приближается дальний остров, как вращаются его скалы, как Мираж протягивает ему руку — и в этот момент гравитация внезапно дёрнулась, и траектория полёта резко изменилась. Он едва не пролетел мимо, в последний момент схватившись за край, Мираж схватила его за запястье и рывком вытянула на твёрдую поверхность. Они упали на камни, тяжело дыша.

— В порядке? — спросила фелисийка, и в её голосе прозвучала не столько тревога, сколько усталое облегчение.

— Живой, — ответил чародей, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Тогда вставай. Это только первый прыжок.

***

Они пересекли ещё два острова таким же образом — выжидая момент, когда гравитация на мгновение стабилизируется, и прыгая с одного края на другой. Каждый прыжок был риском. Каждый прыжок мог стать последним. Но Мираж чувствовала ритм — тот самый, который Амберто только начинал различать, — и вела их вперёд, от одного клочка твёрдой земли к другому.

На третьем острове им пришлось перебираться по лианам.

Не все острова были голыми кусками камня. Часть из них была покрыта причудливым лесом, дающим побеги, что тянулись не только ввысь, но и в стороны, за пределы острова, цепляясь за соседние острова в попытке дотянуться, схватить, присвоить себе, образуя в итоге причудливые мосты.

Старые, толщиной в человеческую руку, лианы тянулись от одного острова к другому, как мосты, построенные безумным архитектором. Их поверхность была покрыта коркой засохшей слизи — серой, потрескавшейся, похожей на старую краску. Кое-где из этой корки торчали шипы — мелкие, но острые, как иглы. Мираж скользила по лианам с ловкостью, выработанной месяцами практики: она не шла, а именно скользила, перебирая руками и ногами, используя хвост как балансир. Её когти впивались в корку, оставляя глубокие борозды, но не пробивая её насквозь.

Амберто двигался медленнее. Лианы раскачивались под его весом, и каждый шаг отдавался дрожью, которая бежала по всему этому живому — или мёртвому? — канату. Шипы царапали его ладони, оставляя тонкие кровоточащие полосы. А внизу, под лианами, не было ничего — только розовый туман, клубящийся в бесконечности. Он старался не смотреть туда, но взгляд сам собой падал в бездну, и тогда голова начинала кружиться, а мышцы — деревенеть.

— Не смотри вниз, — бросила Мираж через плечо. Она была уже на середине и даже не замедлилась.

— Я не смотрю.

— Врёшь.

Он действительно смотрел. Но он заставил себя отвести взгляд, сосредоточиться на руках — на том, как пальцы сжимают лиану, как мышцы предплечий напрягаются при каждом движении, как пот стекает по вискам и капает в пустоту. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Когда он наконец спрыгнул на твёрдую землю, его руки дрожали, а ладони были стёрты до крови.

— Привыкнешь, — сказала Мираж, заметив его взгляд. — У меня тоже сначала кровоточили.

— А потом?

— А потом перестали. Кожа стала толще. Или я просто перестала замечать.

***

На четвёртом острове лиан не было. Вместо них Мираж достала из мешка моток верёвки — длинной, гибкой, сплетённой из тех же лиан, что удерживали кокон. Она обвязала её вокруг каменного выступа — массивного, похожего на сломанный клык, — проверила узлы, дёрнула несколько раз и, убедившись, что держит, начала спускаться. Её тело скользнуло вниз, в розовый туман, и исчезло из виду. Несколько минут снизу доносился только шорох — это её когти цеплялись за камень, — а потом голос:

— Давай!

Амберто схватился за верёвку и начал спускаться. Каждый дюйм давался с трудом. Мышцы плеч горели. Стёртые ладони саднили. Он чувствовал, как верёвка врезается в кожу, оставляя новые ссадины поверх старых, и старался не думать о том, что будет, если он сорвётся. Через несколько бесконечно долгих минут его ноги коснулись твёрдой поверхности. Он выдохнул и посмотрел на свои ладони — кожа была содрана в нескольких местах, и кровь смешивалась с каменной пылью, образуя тёмную, липкую грязь.

— Привыкнешь, — повторила Мираж, но на этот раз в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие.

Она двинулась вперёд, и он пошёл за ней, чувствуя, как с каждым шагом адреналин медленно отпускает, сменяясь глухой, ноющей усталостью.

***

Остров, на который они спустились, был меньше их прежнего — всего несколько сотен шагов в поперечнике, — но он отличался от всего, что Амберто видел в Бездне до сих пор. Скалы здесь были темнее — не серые, а почти чёрные, с вкраплениями какого-то минерала, который слабо светился фиолетовым в тусклом свете тумана. Этот свет пульсировал — медленно, ритмично, как сердцебиение, — и от этого казалось, что сам остров живой. Воздух был теплее, чем на прежнем месте, и пах иначе: не гарью и озоном, а чем-то сладковатым, как гниющие фрукты, с металлическим привкусом, который оседал на языке.

В центре острова, в небольшой ложбине, укрытой скалами с трёх сторон, журчал родник.

Камень здесь был не просто тёмным — он был пористым, как застывшая лава, и вездесущий туман Бездны оседал на нём мельчайшей росой. Скала жадно впитывала эту взвесь, чтобы затем, словно пройдя сквозь невидимый фильтр, исторгнуть её из глубокой трещины тонким, дрожащим ручейком. Вода собиралась в естественной каменной чаше — неглубокой, но достаточно широкой, и журчала с тихим, почти интимным звуком, падая в этот небольшой резервуар. На вид она была кристально чистой и обжигающе холодной.

Мираж опустилась на колени, зачерпнула воду ладонью, понюхала. Потом лизнула — осторожно, самым кончиком языка, как пробуют незнакомую еду. Замерла, прислушиваясь к ощущениям.

— Ждём час, — сказала она наконец. — Но пахнет нормально. Лучше, чем тот, у пещеры. Там иногда отдавало тухлыми яйцами. Здесь — просто вода.

Амберто кивнул и огляделся. Ложбина была неплохим убежищем — скалы защищали от ветра и скрывали от глаз любого, кто мог бы пролетать мимо. Но Мираж хотела показать ему нечто другое.

В нескольких шагах от родника, у основания самой высокой скалы, темнел след от огня. Костровище.

Чародей подошёл ближе и присел на корточки. Камни были уложены неровно, но осмысленно — несколько плоских обломков образовывали основание, а более высокие, поставленные вертикально, защищали пламя от ветра. Тот, кто это сделал, понимал, как разводить огонь на открытом пространстве, где ветер непредсказуем. Внутри круга лежал слой пепла — серого, мелкого, смешанного с обугленными фрагментами. Пепел был холодным, но не слежавшимся — его ещё не размыло туманом и не разнесло ветром.

Амберто провёл пальцем по пеплу и растёр его между пальцами. Частицы были мелкими, почти как пыль, и всё ещё хранили слабый запах гари. Он поднял один из обугленных кусочков — кость. Маленькая, расколотая вдоль. Костный мозг был выскоблен дочиста — кто-то разбил кость острым предметом и добрался до содержимого.

— Свежие, — произнёс он.

Мираж подошла и встала рядом.

— Я же говорила.

Амберто продолжал осматривать стоянку. Рядом с костровищем, на плоском камне, который явно служил столом, лежали ещё кости — уже не обугленные, а просто обглоданные. Он перебрал их одну за другой. Крысиные — много, десятка два, не меньше. Пара костей покрупнее — возможно, от нетопыря. И одна, совсем маленькая и тонкая, которую он не смог опознать. Кости были чистыми — ни следа гниения, ни запаха. Кто-то питался здесь не один раз. Кто-то, кто умел разводить огонь, раскалывать кости и, судя по тому, как аккуратно были сложены камни, заботился о своём убежище.

Он перевёл взгляд на землю вокруг. Следы. Отпечатки ног — или лап — на свалявшемся пепле. Они были нечёткими, смазанными, но достаточно крупными, чтобы принадлежать существу размером с человека. Или с демона.

— Есть догадки? — спросил он, поднимая голову.

Мираж покачала головой. Она присела рядом с ним и указала когтем на один из отпечатков.

— Не знаю. Следы старые — может быть, несколько дней. Может быть, неделя. — Она провела когтем по краю отпечатка.

— Было ожидаемо, что мы не единственные разумные в Бездне.

— Возможно. И тот, кто здесь был, явно выживает здесь дольше нас. Значит, у него есть то, чего нам так не хватает. Знания. Опыт. Может быть, карта островов. Или способ предсказывать гравитацию.

Амберто кивнул, но ничего не ответил. Он всё ещё смотрел на следы огня, на кости, на отпечатки в пепле. Бездна, которая ещё вчера казалась пустой и безжизненной, теперь наполнилась чьим-то присутствием. Оно не было дружелюбным — друзей здесь не бывает. Но оно и не было враждебным — пока. Оно просто было. И это меняло всё.

— Остаёмся здесь, — произнёс он наконец. — Подождём в засаде. Проверим, кто здесь останавливается.

— Надеюсь, он не будет тянуть с возвращением.

— Вода неподалёку есть. Мясо мы с собой захватили. Можно и подождать, — улыбнулся Амберто. — Заодно расскажу, что мы делали без тебя в Степи.

Мираж посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. Потом её губы изогнулись в знакомой насмешливой улыбке.

— Вот таким ты мне нравишься больше, — сказала она. — Когда не прячешься.

Он не ответил. Но его рука сама собой коснулась фантомного следа от нетопыриных когтей.

Мираж тем временем подошла к скале и начала собирать сухие лианы для костра — те, что свешивались с верхнего уступа, мёртвые и ломкие, а чародей остался у костровища, глядя на отпечатки в пепле и гадая, не окажется ли чужак опаснее того монстра, заставившего их покинуть убежище.

Глава 12

Воин и друид ждали.

Часы тянулись медленно, но в этой медлительности было что-то почти успокаивающее. Не нужно было никуда бежать, сражаться, совершать выматывающие переходы или продираться через коридоры, полные ловушек. Никто их не атаковал, не гнался за ними, не пытался убить. Впервые за долгое время они могли просто сидеть, и это бездействие, такое чуждое их измученным телам, было странным подарком судьбы.

Хельм сидел у стеллы, привалившись спиной к холодному камню. Он наконец-то залечил обожжённую туманом руку и сейчас смотрел на манатоки, мерцавшие под потолком, и мысленно отсчитывал время по их пульсации. Раньше они горели ровно. Теперь же они мерцали раз в двенадцать секунд. Ещё два часа назад мерцание было раз в тринадцать секунд, и это говорило, что комплекс медленно умирает, и вместе с ним умрёт и стена пламени, преграждавшая выход.

Огонёк не сидел. Он вообще редко сидел без дела — сказывалась многолетняя привычка занимать чем-то руки, даже когда разум требовал отдыха. Сейчас он методично, с дотошностью архивариуса, собирал разбросанные по центральному залу бумаги. Дневники исследователей, лабораторные журналы, протоколы вскрытий, алхимические таблицы — всё, до чего могли дотянуться его стальные пальцы, отправлялось в стопку у стеллы. Он сортировал их по темам, разглаживал скомканные страницы, складывал рассыпающиеся фрагменты, и в его движениях было что-то почти трепетное — так прикасаются к священным текстам, а не к мёртвым бумагам.

— Ты серьёзно? — спросил Хельм, наблюдая за его работой. — Собираешься тащить это с собой?

— Абсолютно серьёзно, — ответил Огонёк, не отрываясь от своего занятия. Он поднял с пола пожелтевший лист, пробежал глазами по строчкам и аккуратно положил его поверх остальных. — Инквизиция столетиями собирала знания о магии древних. Каждый клочок пергамента, каждая полустёртая руна из старых раскопок шли в архив. А здесь — целая библиотека. Дневники. Протоколы. Расчёты. Ты понимаешь, насколько это ценно?

— Эти записи бесполезны без врат, — покачал головой Хельм. — Вы не сможете открыть проход в иные миры. Комплекс разрушен, панель координат мертва, последние врата треснули. Всё, что здесь написано, — это инструкции к инструменту, которого ни у кого больше нет.

— Нет бесполезного знания, — возразил Огонёк. Он взял очередной лист — на этот раз протокол вскрытия химеры, — и его глаза в прорези шлема пробежались по строчкам. — Даже если мы не можем использовать это сейчас, даже если это никогда нам не пригодится — это знание. А знание — это то, что отличает нас от зверей.

— Звери тоже умеют учиться, — заметил Хельм.

— Они не записывают свои уроки, чтобы ими могли воспользоваться другие. — Огонёк перевернул страницу. — Клаус, мой наставник, говорил: «Самый опасный враг Инквизиции — не демон, не культист, а неизвестность». Потому что демона можно убить, культиста — сжечь, и мы всегда знаем, как. Но неизвестную угрозу приходится изучать методом проб и ошибок, где цена этих ошибок — жизни.

Он обвёл всеми тремя руками зал — стеллу, четыре двери, остатки лабораторий:

— Посмотри на это место, друид. Те, кто построил его, знали больше, чем любой маг в Империи. Они открывали проходы в иные миры. Они добывали фрукты из параллельных реальностей и ели их на ужин. И где они теперь? Мертвы. А их знание рассыпается в пыль вместе с костями. Если мы не сохраним хотя бы то, что осталось, их жизнь и смерть будут напрасны.

Хельм посмотрел на стопку бумаг. Она росла на глазах: Огонёк добавлял к ней всё новые и новые листы. Стопка уже достигала колена и грозила перерасти в полноценный архивный фонд.

— Ты стал философом, — произнёс он наконец.

— Я стал старым, — ответил Огонёк. — А старые солдаты либо спиваются, либо начинают думать о том, что оставят после себя.

Хельм хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он поднялся, размял затёкшие плечи и двинулся в обход зала. Ему тоже нужно было чем-то занять себя, чтобы не сойти с ума от ожидания.

***

Он шёл вдоль стен, разглядывая стеллажи, которые в первый раз осматривал мельком, когда их больше интересовали врата и дневники. Теперь, когда спешить было некуда, он мог позволить себе не торопиться. Зал освещался всё теми же манатоками, но их свет стал заметно тусклее, постоянно прерываясь. Тени сгустились в углах, и Хельму пришлось призвать крохотную звёздочку на ладони, чтобы разглядеть содержимое полок.

Большая часть инструментов, которые он видел, рассыпалась в прах при первом прикосновении — время не пощадило ни металл, ни дерево, ни стекло. Но кое-что уцелело, защищённое магией, которая всё ещё теплилась в стенах комплекса. В дальнем конце зала, за стеллажами с оборудованием, он обнаружил дверь — не парадную, как те, что вели к полярностям, а маленькую, узкую, почти незаметную. Она была приоткрыта.

Хельм протиснулся внутрь и оказался в небольшом помещении, которое явно служило складом. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные не приборами, а контейнерами — ящиками, колбами, банками, металлическими коробками. Запасники. Хельм замер на пороге, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Он вспомнил дневник исследователя — описания образцов, которые они извлекали из иных миров. Растения, кристаллы, части существ. Всё это было здесь, в этой комнате, и никто не прикасался к этому тысячелетиями.

Он медленно двинулся вдоль стеллажей. В одной из металлических коробок он нашёл несколько фруктов — сморщенных, высохших, но всё ещё сохранивших форму. Те самые, из дневника, — плоды из мира Жизни. Хельм осторожно прикоснулся к одному из них и отдёрнул руку: фрукт был холодным, как лёд, и твёрдым, как камень. Дальше шли контейнеры с образцами тканей. В одной из колб плавал кусок плоти — тёмно-красный, с прожилками, — и он всё ещё слабо пульсировал. Хельм поспешно отодвинул колбу подальше.

На отдельном стеллаже, в самом тёмном углу, лежали образцы из мира Смерти. Кости — одни крошечные, как птичьи, другие массивные. Но одна привлекла его внимание: чёрная, блестящая, длиной в человеческую ладонь. Видимо, та, что пела в вакууме и заставила лаборанта повеситься. Хельм медленно протянул руку, но остановился в дюйме от поверхности. Он чувствовал холод, исходивший от неё — не физический, а какой-то иной, от которого мысли становились вязкими и медленными. Он отдёрнул руку.

— Вот он, живой пример, что не всё знание работает во благо, — прошептал он. — Но разве им объяснишь?

***

В центральном зале его встретил Огонёк, который уже закончил сортировать бумаги и теперь сидел у стеллы, перебирая стопки.

— Ты долго, — заметил он. — Что-то нашёл?

— Образцы, — ответил Хельм. Он опустился на пол рядом с воином и выдохнул, словно только что пробежал через весь лабиринт. — Там, в запасниках. То, что они извлекали из иных миров. Фрукты, ткани, кости. И ещё... — Он осёкся.

— Что?

— Там та чёрная кость. — Хельм посмотрел на свои руки и покачал головой. — Ты же не собираешься и её забрать с собой?

— Я что, похож на безумца? — удивился Огонёк.

— И куда же делась твоя философия? — в голосе Хельма сквозила усмешка. — Разве артефакт из мира Смерти не заслуживает изучения?

Огонёк пожал плечами.

— Заслуживает, — ответил воин, а друид опешил от этих слов. — И я непременно укажу в отчёте о её местоположении. И когда-нибудь, специально подготовленные люди ею займутся.

— Зачем? Создать очередное оружие, как вы хотели поступить с братом? — Хельм вспылил.

— Чтобы быть готовыми, если те, чьи кости нашли древние, окажутся в нашем мире.

Хельм не ответил. Он смотрел на дверь, ведущую в запасники, и думал о том, что если древние маги смогли открывать порталы в другие миры, если предки людей, эльфов и дварфов когда-то пришли в этот мир, спасаясь от чего-то ужасающего, то перестраховка Огонька не выглядит такой уж безумной. И это пугало.

***

Время шло. Манатоки продолжали мерцать всё чаще и постепенно тускнеть, и Хельм, которому надоело сидеть без дела, снова поднялся и двинулся в обход зала. Огонёк остался у стеллы, перебирая свои бесценные бумаги и бормоча что-то себе под нос о классификации миров.

За дверью, которую Хельм не заметил при первом осмотре, оказался коридор — узкий, тёмный, явно не парадный. Такие коридоры строили для обслуживающего персонала: техников, лаборантов. Пол здесь был покрыт тонким слоем пыли, но следов не было. Этим коридором не пользовались очень, очень давно.

Хельм шёл медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Где-то вдалеке всё ещё слышался гул умирающих манатоков, но здесь, в глубине комплекса, он звучал приглушённо, как шум моря в раковине. По обе стороны коридора располагались двери — маленькие, одинаковые, без табличек и опознавательных знаков. Он открывал их одну за другой.

Первая дверь вела в крошечную каморку с кроватью, столом и умывальником. Жилая комната. На кровати всё ещё лежало одеяло, а на столе стояла кружка с остатками давно высохшей жидкости. Тот, кто жил здесь, ушёл — или умер — так давно, что даже запах исчез. Вторая комната была такой же. Третья — тоже. Четвёртая дверь вела не в жилую каморку. Она вела в лабораторию.

Хельм замер на пороге. Это помещение было больше остальных и обставлено совсем иначе. Вдоль стен тянулись стеллажи с оборудованием — не тем, что в главных лабораториях, а более грубым, функциональным. Столы с ремнями. Инструменты, похожие на хирургические. И капсулы.

Их было восемь. Восемь стеклянных саркофагов, выстроившихся вдоль дальней стены. Каждый был размером с человеческое тело и подключён к манатоку толстым, оплавленным кабелем. Манаток давно погас. Капсулы все до одной были закрыты — хотя их явно пытались сломать изнутри. Стекло на некоторых было покрыто трещинами, а на внутренней стороне виднелись царапины. Глубокие, отчаянные, оставленные не инструментом, а ногтями. Люди внутри пытались выбраться. Они били по стеклу, царапали его, возможно, кричали — но их уже никто не слышал.

Хельм подошёл ближе в ужасной догадке. В капсулах лежали тела — вернее, то, что от них осталось. Время здесь, в отличие от секции Порядка, не было заморожено, и плоть давно истлела, оставив только скелеты, завёрнутые в лохмотья. Друид выдохнул, к своему стыду почувствовав облегчение. Ему было бы невыносимо ждать, что капсулы отключились совсем недавно, в момент поломки врат, и те, кто в них находился, медленно умирали от удушья, пока Хельм с Огоньком сидели по соседству и спорили о ценности знаний.

Один из скелетов лежал в позе эмбриона, поджав колени к груди. Второй всё ещё опирался о стекло капсулы, словно до последнего пытался его выдавить.

Хельм стоял и смотрел на них. Он вспомнил дневник исследователя и его упоминание отсека с испытуемыми. Замороженными, помещёнными в анабиоз. И, судя по описанию, далеко не добровольцами. И вот он нашёл их.

Когда маги умерли, о подопытных некому было позаботиться. Капсулы вышли из строя, и анабиоз прервался. Заключённые в них люди проснулись — и обнаружили себя в ловушке.

Сколько они прожили после пробуждения? Минуты, если капсулы были герметичны? Дни, если воздух всё же был, и они в итоге умерли без воды и пищи? Этого никто никогда не узнает. Но, судя по царапинам на стекле, их смерть была не из лёгких.

Хельм опустился на колени перед ближайшей капсулой и закрыл глаза. Он не молился — он просто стоял, отдавая дань уважения тем, кого никто не оплакал. Потом поднялся и пошёл обратно, в центральный зал.

***

Огонёк поднял голову, когда Хельм вошёл. Лицо друида было бледным, а глаза — пустыми, как у человека, который только что увидел то, чего не должен был видеть.

— Что там? — спросил Огонёк.

— Лаборатория с капсулами анабиоза, — ответил Хельм. — Там были люди. Подопытные. Когда маги умерли, о них никто не позаботился. Они пытались выбраться, но не смогли.

Огонёк медленно поднялся на ноги. Его стальные руки сжались в кулаки.

— Сколько?

— Восемь. Может быть, больше — я осмотрел не всё.

— И ты хочешь... — Огонёк осёкся, но Хельм уже понял.

— Мы не можем просто оставить их так, — произнёс друид. — Они были людьми. Они заслуживают хотя бы погребения.

— Как? Даже одно тело хоронить негде — кругом камень.

— Я знаю. — Хельм поднял голову, и в его глазах, зелёных и воспалённых, мелькнуло что-то похожее на решимость. — Но есть стена пламени.

Огонёк уставился на него.

— Ты хочешь сжечь их?

— Да. Отнести туда и бросить в огонь. Это не погребение в земле, но лучше, чем оставить их гнить в стеклянных гробах.

Огонёк долго смотрел на него, и в прорези шлема невозможно было прочесть его выражение. Но потом он кивнул.

— Это глупо, — произнёс он.

— Знаю.

— Тратить силы на мёртвых, когда нам потом идти через полстепи? Таскать тела через лабиринт и рисковать снова попасть в ловушку?

— И?

Огонёк тяжело вздохнул, отложил записи и пошёл за Хельмом.

***

Они начали с лаборатории. Хельм открывал капсулы одну за другой — осторожно, уважительно, словно боялся причинить боль тем, кто уже ничего не чувствовал. Огонёк вынимал тела и укладывал их на старенькие носилки. Останки были невероятно лёгкими — почти невесомыми, словно птичьи кости, — и он грузил по три-четыре за раз, одно к другому, иначе им пришлось бы ходить до стены пламени до бесконечности. Когда он поднимал очередное тело, сухие суставы тихо поскрипывали, а истлевшая ткань робы крошилась в его стальных пальцах.

Воин и друид работали молча. Не потому, что им нечего было сказать — просто слова здесь были неуместны. Подопытные, лаборанты, техники — все, кого они находили в жилых комнатах и коридорах, — отправлялись в последний путь. Хельм закрывал глаза каждому, прежде чем Огонёк забирал тело.

Лабиринт, который они так боялись, теперь не представлял угрозы. Манатоки почти погасли, и большинство ловушек застыло на полпути, лишённое энергии. Клинки, вылетавшие из стен, теперь висели в воздухе, дрожа и не в силах ни ударить, ни убраться обратно. Плиты, уходившие в пол, замерли. Молниевые ловушки рассыпались пеплом при первом прикосновении. Путь к выходу, который когда-то занял у них несколько дней, теперь занимал часы — и каждый шаг этого пути был пройден с грузом на плечах.

Они шли к стене пламени. Она всё ещё горела, но её жар стал заметно слабее. Уже можно было стоять в пяти шагах от неё и не чувствовать, как плавится кожа. Хельм останавливался у самого края, туда, где жар становился невыносимым, и брал одно из тел за руки. Огонёк, стоявший рядом, брал его за ноги, и они вместе — одним рывком — отправляли тело в пламя.

Огонь вспыхивал ярче на мгновение, принимая подношение, и снова успокаивался. Тело исчезало в оранжевом мареве, оставляя после себя только облачко пепла, которое ветер уносил в темноту.

***

Они проделали этот путь шесть раз. Восемь тел из лаборатории. Потом ещё лаборанты, которых они нашли в жилых комнатах. Техники, умершие у панели управления. Исследователи, в том числе тот, что до последнего вёл дневник.

— Он заслужил покой, — сказал друид. — Больше, чем кто-либо.

***

Когда всё закончилось, они стояли у стены пламени и смотрели на огонь. Их одежда была покрыта пеплом — серым, мелким, вездесущим. Пеплом, который когда-то был людьми. Хельм чувствовал его вкус на губах и не пытался стереть.

Огонёк нарушил молчание первым.

— Это было глупо, — произнёс он. Голос, искажённый шлемом, звучал глухо. — Мы потратили день. Мы вымотались так, словно сражались на арене несколько боёв подряд.

Мы рисковали — пусть ловушки и обесточены, но кто знает, что могло пойти не так. И всё это ради мёртвых, которым уже всё равно.

Хельм не ответил. Он смотрел на пламя и думал о том, что только что они сделали то, чего никто не делал для этих людей. Никто не оплакал их. Никто не закрыл им глаза. Никто не пришёл за ними, когда капсулы отключились и тьма сомкнулась вокруг.

— Знаешь, что такое глупость? — произнёс он наконец. — Глупость — это когда делаешь что-то бессмысленное. А это... это не было бессмысленным.

— Тогда что это было?

Хельм перевёл взгляд с пламени на воина. Его лицо, покрытое пеплом, было спокойным.

— Не знаю. Может быть, попытка доказать самим себе, что мы ещё способны на что-то, что не приносит нам пользы, но всё равно правильно.

Огонёк помолчал, глядя на огонь.

— Что ж, — вздохнул он. — Тогда я рад, что мы это сделали.

Он повернулся и двинулся обратно по коридору, туда, где в центральном зале их ждали скудные припасы и долгое ожидание. Хельм задержался ещё на мгновение, глядя на стену пламени. Огонь всё ещё горел, но его жар продолжал слабеть. Ещё несколько дней — и они смогут выйти. Ещё несколько дней — и они окажутся в степи, под открытым небом. А пока...

Он развернулся и пошёл следом за Огоньком.

***

Они ждали ещё три дня — или то, что ощущалось как три дня в этом месте, где время измерялось не солнцем, а тускнеющим светом манатоков.

Хельм следил за их пульсацией с дотошностью, которая удивила даже его самого. Каждый час он подходил к стелле и прикладывал ладонь к холодному камню, чувствуя, как вибрация внутри него становится всё слабее и слабее. Манатоки умирали — не так, как умирает пламя свечи, задутое ветром, а как умирает старое дерево, медленно, неумолимо, от корней к кроне. Их свет, когда-то яркий и ровный, теперь мерцал, как последние угли в костре, и в этом мерцании было что-то почти живое — словно само сердце Пепельного Города делало последние, судорожные удары.

Огонёк проводил время за своими бумагами. Он рассортировал их по темам, перевязал бечёвкой и аккуратно убрал в рюкзак.

На четвёртый день — или то, что ощущалось как четвёртый день, — свет манатоков погас.

Это произошло не так, как они ожидали. Не было ни громкого хлопка, ни вспышки, ни облака дыма. Они поднялись наверх — вместо стены огня сейчас был только каменный проём, за которым виднелась степь, серая и бескрайняя, и небо, затянутое низкими тучами.

Хельм стоял у выхода и смотрел наружу. Ветер, врывающийся в коридор, был холодным и резким, и он пах иначе, чем воздух нижнего яруса. Не гарью, не озоном, не сладковатым тленом. Он пах полынью, сухой травой и приближающимся дождём.

Огонёк, стоявший рядом, медленно вдохнул полной грудью.

— Степь, — произнёс он. — Не думал, что буду по ней скучать.

Они стояли так несколько минут, просто вдыхая воздух свободы. Потом Хельм подхватил свой мешок — тощий, с жалкими остатками еды и бурдюком воды, — и шагнул в проём. Огонёк последовал за ним, придерживая свой драгоценный груз.

***

Степь встретила их колючим ветром и низким, серым небом. Земля под ногами была твёрдой и сухой, покрытой трещинами, и редкие пучки травы, пробивавшиеся сквозь неё, были жухлыми и безжизненными. Но это была настоящая земля. Настоящая трава. Настоящий мир.

Хельм поднял голову и посмотрел на горизонт. Где-то там, на юго-востоке, лежала Империя. Где-то там были книги Инквизиции, что могли помочь им вернуть Амберто. Он сейчас думал об отце, которого не видел много лет. О поместье, в котором вырос. О матери, с которой так и не попрощался, уйдя из дома.

— Пора возвращаться, — вздохнул друид.

Огонёк молча кивнул, и они двинулись в путь — двое измученных путников, бредущих по бескрайней степи. За их спинами вход в Пепельный Город темнел, как открытая рана на теле земли. Где-то глубоко внизу, в темноте заброшенных залов, остались лежать артефакты, которые они не смогли унести: и сфера с розовым туманом, и чёрная кость, и многое другое, что ни они, ни маги древности не смогли опознать. Всё это теперь было прошлым. А впереди, за холмами, ждало будущее — неопределённое, опасное, но живое.

***

Они шли уже несколько часов, когда Хельм внезапно остановился и опустился на колено. Его рука коснулась пожухлой травы, и он замер, прислушиваясь к чему-то, чего Огонёк не мог слышать.

— Времени осталось мало, — произнёс друид, поднимаясь. — Я открою быструю тропу, но после неё я буду вымотан. Сильно вымотан.

Огонёк посмотрел на него — на бледное лицо, на тёмные круги под глазами, — и кивнул.

— Делай, что должен.

Хельм закрыл глаза и раскинул руки в стороны. Руны на его запястьях вспыхнули зелёным — не ярко, как раньше, а тускло, с перебоями. Воздух вокруг них задрожал, и степь на мгновение потеряла чёткость очертаний, словно кто-то накинул на мир полупрозрачное покрывало. А потом перед ними открылась тропа, проходящая по границе между миром людей и миром фейри. Она дрожала, как мираж над раскалённой землёй, и вела сквозь холмы, срезая расстояние, которого на обычной дороге было не избежать.

Они двинулись по ней. Каждый шаг давался странно: ноги ступали по твёрдой земле, но пейзаж вокруг плыл, смазывался, как отражение в воде, потревоженной ветром. Горизонт то приближался рывком, то застывал, и солнце, висевшее над головой, почти не двигалось, хотя тени от редких валунов ползли с неестественной скоростью. Время растягивалось и сжималось одновременно — Огонёк чувствовал, как воздух становится плотнее, как каждый вдох требует усилий. Под ногами хрустела всё та же сухая трава, но звук доходил с задержкой, будто издалека. Мир сделался зыбким, ненастоящим.

Дорога то взбиралась на холмы, которые при обычном шаге пришлось бы огибать полдня, то ныряла в низины, где туман сгущался так, что Огонёк видел лишь спину идущего впереди Хельма. Тот шёл, не оглядываясь, и его плечи с каждым часом опускались всё ниже. Зелёное свечение рун постепенно тускнело, а шаги становились тяжелее, словно друид тащил на себе невидимый груз.

Через три часа — или через день, Огонёк не мог сказать точно — тропа истаяла. Они стояли посреди степи, но пейзаж вокруг изменился. Холмы, которые должны были маячить на горизонте ещё несколько дней, теперь были позади. А впереди, уже различимые невооружённым глазом, угадывались очертания гор.

Хельм покачнулся и рухнул бы на землю, если бы Огонёк не подхватил его. Друид был бледен, как снег, и его дыхание было хриплым и прерывистым. Капли пота стекали по его вискам, а пальцы рук, унизанные рунами, мелко дрожали.

— Что случилось? — спросил Огонёк, опуская его на траву.

— Ничего, — ответил Хельм. — Просто... быстрая тропа. Я же предупреждал.

— Это не просто тропа, — Огонёк скрестил руки на груди. — Ты выглядишь так, словно из тебя выкачали половину жизни. Что на самом деле случилось?

Хельм долго молчал, глядя на небо. Потом вздохнул и прикрыл глаза.

— Мы расстались с местными духами... не на самой приятной ноте. Когда мы пришли в Круг в первый раз, мне сделали предложение. Стать хранителем. Я отказал. — Он помолчал. — Теперь они на меня обижены. Степь всё равно мне чужая, Огонёк, хоть я и починил Круг. Здесь моя сила — это лишь малая часть того, что я могу в лесах. Каждое заклинание даётся с трудом. Каждый контакт с духами — это борьба. Нужно время. И доверие. А у меня сейчас нет ни того, ни другого.

Огонёк смотрел на него и чувствовал, что Хельм что-то недоговаривает. Слишком уж виноватым был его голос, слишком старательно он отводил взгляд. Но воин не стал настаивать. По крайней мере, сейчас.

— Принято, — сказал он. — Отдыхай. Потом пойдём дальше.

Они устроили короткий привал — ровно настолько, чтобы Хельм смог восстановить дыхание и сделать несколько глотков воды. А потом двинулись дальше.

***

Степь была пуста. Хельм хмурился, вглядываясь в горизонт, и его лицо становилось всё более мрачным. Он ожидал увидеть орков — тех, что взяли в осаду Северный Бастион. Но здесь не было никого. Только ветер гулял по равнине, пригибая к земле редкие пучки ковыля.

Огонёк первым заметил следы. Широкая полоса примятой травы пересекала степь и уходила на юго-восток. Следы копыт. Сотни, тысячи следов. Орда прошла здесь — и прошла недавно.

Он остановился и присел на корточки, разглядывая землю.

— Что это значит?

Хельм стоял рядом, и его лицо было бледным — не от усталости, а от осознания. Он молчал, сжимая и разжимая кулаки.

— Орки... — медленно произнёс он наконец. — Часть орды. Видимо, они не все пошли на Альтандию.

— Что? Ты знал? — в голосе Огонька звякнул металл.

Хельм не ответил на вопрос. Его взгляд был прикован к следам, уходящим за горизонт.

— Нам нужно дойти до Бастиона и понять, что здесь произошло.

Огонёк долго смотрел на него, и в его глазах, горевших в прорези шлема, читалось нечто, похожее на холодную ярость. Но он сдержался.

— Идём, — бросил он, и в этом слове было больше угрозы, чем в ином крике.

Они двинулись дальше, следуя за полосой следов. Чем ближе они подходили к тому месту, где должен был стоять Северный Бастион, тем больше становилось свидетельств того, что тут стоял орочий лагерь. Круги костровищ с обугленными костями. Груды мусора — обрывки кожи, сломанные древки копий, черепки глиняной посуды. Испражнения орков и их лошадей, уже высохшие, но всё ещё источавшие резкий, животный запах. В воздухе висел дух гари и разложения, и с каждым шагом он становился гуще.

А потом они увидели руины.

Северный Бастион — гордость Империи, крепость, стоявшая на границе со Степью уже много веков, — превратился в оплавленный камень. Стены, когда-то высокие и неприступные, рухнули, и их обломки спеклись в бесформенную массу, словно прошёл невероятный пожар. Башни осыпались, ворота были будто вырваны неведомым великаном и отброшены в сторону, а ров, когда-то заполненный водой, испарился от жара. Ветер гонял по пепелищу хлопья сажи, и где-то в глубине руин ещё поднимался слабый дымок.

Хельм стоял и смотрел на руины, и его лицо было белым, как соль.

— Такое пламя... — прошептал он наконец. — Я не думал, что он так силён. У Амберто не было бы и шанса...

Глава 13

Три дня. Три долгих, тягучих, наполненных ожиданием дня, за которые Бездна ни разу не напомнила о себе ничем, кроме смены гравитационных толчков.

Они устроили засаду в небольшой расщелине прямо над родником — в каменной складке, достаточно глубокой, чтобы скрыть их от посторонних глаз, и достаточно широкой, чтобы лежать вдвоём, вытянувшись, не мешая друг другу. Сверху расщелину прикрывал массивный нависающий камень, изъеденный временем, а снизу открывался отличный обзор на костровище и плоский валун, служивший кому-то столом. Позиция была почти идеальной — если не считать того, что камень оказался предательски жёстким и вытягивал тепло из тела так, что Амберто с тоской начал вспоминать крысиные шкуры, оставленные в старом убежище. Мираж, казалось, не замечала неудобств: она лежала неподвижно, словно отлитая из тёмного металла, и только кончик хвоста едва заметно подрагивал, когда очередной толчок проходил сквозь скалу.

Новый остров вёл себя совсем иначе, чем тот, где находилось её убежище.

Там, на старом месте, гравитация дёргалась хаотично, непредсказуемо, швыряя остров из стороны в сторону, заставляя его вращаться вокруг своей оси, как брошенный в воду лист. Здесь же всё было по-другому. Когда гравитационный толчок проходил сквозь скалу, остров не переворачивался и не крутился — он лишь слегка кренился, а затем плавно, как поплавок на воде, возвращался в исходное положение, всегда держась одной стороной кверху. Качнёт — и он снова ровно. Ещё качнёт — и опять ровно. Эта повторяющаяся плавность успокаивала.

Вечерами, когда туман за краем острова сгущался и мир за пределами их крошечного лагеря исчезал в розовой мгле, они разводили крохотный костерок в углублении скалы. Огонь питался сухими лианами и потрескивал почти по-домашнему. В один из таких вечеров Мираж, лениво водившая когтем по камню, сказала:

— На старом острове я спала в коконе, потому что иначе было никак. Здесь можно просто лечь на землю и не бояться, что проснёшься на потолке. И родник есть. Неудивительно, что кто-то приметил это место под стоянку.

Амберто кивнул, но его мысли блуждали далеко. Он смотрел на костровище, на круг из плоских камней, уложенных вокруг него, на пепел, который они старались не тревожить, и размышлял. О том, что за три дня никто не пришёл. О том, что следы, которые они нашли, были старыми — может, недельной давности, может, больше. О том, что тот, кто здесь останавливался, либо ушёл навсегда, либо возвращается очень редко. И ещё он размышлял о том, почему одни острова крутит, как щепки в водовороте, а другие висят неподвижно, словно их держит невидимый якорь.

— Мне кажется, я понял, — произнёс он, нарушая тишину.

Мираж, лениво вычерчивавшая когтем узоры на камне, подняла голову.

— Что именно?

— Острова. Почему они ведут себя по-разному. — Он взял плоский камешек и положил на ладонь. — Смотри. Если толкнуть его здесь, — он ткнул пальцем в край камешка, — он перевернётся. А если толкнуть здесь, — он ткнул в центр, — он просто сдвинется.

Мираж перевела взгляд с камешка на его лицо.

— Из-за центра тяжести? Думаешь, острова неоднородны?

— Не просто центр тяжести. Ядро. — Амберто сжал камешек в кулаке. — То, что держит их форму. То, что иначе взаимодействует с гравитацией. На старом острове ядро, видимо, было близко к центру, поэтому его всё время переворачивало при смене поля. А здесь ядро удерживает остров в одном положении — оно находится у края и всегда тянет вниз. Как поплавок с грузилом.

— Поплавок с грузилом, — повторила Мираж с лёгкой усмешкой. — Никогда не думала, что буду жить на поплавке.

— Я не знаю, из чего состоят эти ядра, — продолжал Амберто, не замечая её усмешки. — Может, из какого-то металла. Может, из минерала. Может, из чего-то совсем другого. Но если я прав, то...

Он осёкся.

— То что? — спросила Мираж.

— То все острова разные по своей структуре. И нам нужно искать такие, как этот. — Он кивнул в сторону скалы, которая в очередной раз мягко качнулась и замерла. — Стабильные. С ядрами у края. На них безопаснее. На них можно строить убежища. На них, возможно, останавливаются другие.

— Другие, — эхом повторила Мираж, и в её голосе проскользнула странная смесь надежды и настороженности.

Они замолчали. Костерок тихо потрескивал, пожирая сухие лианы, и его оранжевый свет отражался в жёлтых глазах Мираж, делая их похожими на два тлеющих угля. Где-то вдалеке, за краем острова, гравитация снова дрогнула, но остров лишь слегка качнулся, словно убаюкивая их. Поплавок с грузилом. Убежище, которое держалось на плаву в бесконечном море Хаоса.

— Ещё день, — произнесла Мираж. — Если никто не придёт, уходим.

— Ещё день, — согласился Амберто.

И они остались ждать, глядя на костровище, которое пока пустовало, как пустует стол в доме, хозяин которого ушёл и неизвестно когда вернётся.

На четвёртый день они уже собирались уходить. Стабильный родник пополнял их запасы быстрее, чем они их тратили, но крысиное мясо почти закончилось — оставалось всего несколько полос, и их хватило бы на один скромный ужин на двоих. Пора было возвращаться.

Амберто как раз сворачивал моток лиан, когда услышал звук.

Низкий, вибрирующий, похожий на гудение огромных крыльев. Он уже слышал такой — там, на старом острове, когда из тумана вынырнул нетопырь и вырвал ему сердце. Тело отреагировало раньше разума: мышцы напряглись, рука метнулась к кинжалу, дыхание перехватило, а в груди гулко ухнуло. Он бросил взгляд на Мираж. Она тоже услышала. Её уши мгновенно развернулись в сторону звука, хвост замер, а когти сами собой выпустились, царапнув камень с тихим скрежетом.

Хлопанье нарастало. Оно шло сверху, из розового тумана, и в этом звуке была ритмичность — не хаотичная, как у дикого зверя, а размеренная, словно кто-то управлял полётом. А потом из тумана, разрывая розовую мглу, вывалился нетопырь.

Он был крупнее того, что они убили на старом месте, — раза в полтора, не меньше. Его шкура, покрытая короткой жёсткой шерстью, отливала антрацитовым блеском, а перепонки крыльев казались прошитыми тёмными жилами. Но не размер заставил Амберто замереть. На нетопыре была сбруя. Кожаные ремни, украшенные металлическими кольцами, охватывали его мощную грудь и шею, а на спине, между лопатками, темнело седло — высокое, с дополнительными ремнями креплений, явно изготовленное искусным шорником.

И в седле сидел всадник.

Демон. Высокий, поджарый, с серой, отливающей сталью чешуёй, одетый в кожаную куртку с чёрными металлическими вставками, сшитую явно мастером. Его лицо, узкое и вытянутое, было сосредоточенным, а движения — точными и выверенными. Он натянул поводья, и нетопырь, сложив крылья, камнем рухнул вниз, чтобы в последний момент расправить их, затормозить и мягко, почти беззвучно приземлиться на плоскую площадку рядом с родником.

Демон легко, без усилия, спрыгнул с седла. Его ноги коснулись камня бесшумно, и он, не оглядываясь по сторонам, снял с пояса какую-то повязку — плотную, кожаную, с металлическими заклёпками — надвинул её на уши нетопыря и жёстко затянул. Лишённый эхолокации, зверь тут же обмяк. Его крылья безвольно опали, лапы подогнулись, и он улёгся на камень, сгорбившись и поджав под себя когтистые конечности. Из горла нетопыря вырвался низкий, почти жалобный звук — не рык, не стон, а что-то среднее, — и он затих, превратившись в живую статую, лишь едва уловимо подрагивая от ужаса.

Демон, не глядя на своего скакуна, отстегнул от седла пару бурдюков и направился к роднику.

Амберто переглянулся с Мираж. Та прижала палец к губам и едва заметно покачала головой: не сейчас. Он кивнул, соглашаясь. Они вжались в камень, стараясь не дышать, почти сливаясь с тенью, отбрасываемой нависающим уступом.

Демон опустился на колени у родника и начал наполнять бурдюки механическими, отработанными до автоматизма движениями: окунуть бурдюк в чашу, подождать, пока наполнится, вытащить, затянуть горловину, взяться за следующий. Никакой опаски. Никакого страха. Ни единого взгляда через плечо. Его спина, обтянутая кожей куртки, оставалась прямой и расслабленной.

И именно это пугало Амберто больше всего.

Если этот демон так уверен в своей безопасности, значит, он здесь не один. Или значит, что это место — чья-то территория, и все об этом знают. Или у него есть способ защитить себя, о котором они не догадываются. В любом случае, нападать первыми было бы глупо.

Они ждали.

Демон наполнил оба бурдюка, поднялся, отряхнул колени от каменной крошки и направился обратно к нетопырю. Закинул бурдюки на седло, проверил ремни, привычным жестом потрепал зверя по загривку — тот даже не шевельнулся, только дрожь усилилась. Затем демон взялся за повязку, собираясь её снять.

И тогда Мираж вышла из укрытия.

Она двигалась бесшумно — ни единого звука, ни единого шороха. Её когти были выпущены, но не горели пламенем, а глаза смотрели на демона с холодным, оценивающим прищуром. Амберто последовал за ней, держа руку на рукояти кинжала, но не обнажая его.

Фелисийка почти подобралась к демону со спины, когда тот, даже не оборачиваясь, слегка вальяжно произнёс:

— А вы хороши. Но я слышу дыхание второго. Недавно у нас?

Мираж замерла. Её рука с выпущенными когтями, уже занесённая для броска к горлу — нет, не убить, но получить преимущество в переговорах, — остановилась. Демон медленно, нарочито медленно развернулся и посмотрел на них с лёгкой усмешкой. Его глаза — тёмно-красные, с вертикальными зрачками — скользнули по Мираж, по Амберто, по их оружию, по их позам. Он их оценивал.

— Язык проглотили? — спросил он. Голос у него оказался низким и ровным, почти без интонаций.

— Я тут полгода, он — новенький, — ответила Мираж. — Это твоя стоянка?

Амберто лихорадочно пытался понять, хорошо ли это, что демон не бросился на них в атаку, а предпочёл светскую беседу. С одной стороны, диалог всегда лучше схватки, и они искали его именно для того, чтобы расспросить. С другой — его спокойствие, даже некоторое пренебрежение пугало. Словно это он изначально их искал.

Помимо кожаной куртки и таких же штанов, на поясе у демона висел длинный меч — хищный, изогнутый, из такого же чёрного металла, как и вставки на куртке, явно выкованный умельцем. На груди, поверх куртки, темнел амулет — демоническая лапа, удерживающая язык пламени на ладони.

— Моя, — ответил демон. — Все эти острова — мои охотничьи угодья. — Он зловеще улыбнулся, обнажив клыки.

— И на кого же ты охотишься? — нахмурилась Мираж.

— На таких, как вы, конечно. — Он сделал короткую паузу, и в этот момент фелисийка пригнулась перед броском, а чародей через боль попытался зажечь дар, но тот отозвался лишь очередной вспышкой боли. Демон явно наслаждался произведённым эффектом. — А вы боевые. Не убегаете в страхе, не падаете на колени в мольбах. Именно таких я и ищу. — Он довольно осклабился.

***

— Можете называть меня Зейн, — произнёс демон, и его голос, низкий и ровный, прозвучал под сводами пещеры, как раскат далёкого грома. Он не делал угрожающих жестов, не тянулся к мечу, но сама его поза — расслабленная, почти ленивая — говорила о том, что он здесь хозяин. — А теперь, когда мы представились, предлагаю перейти к делу. Опусти оружие, юная демоница. Твои когти мне не навредят, но могут испортить разговор. А разговор этот тебе нужен гораздо больше, чем мне.

Мираж не шелохнулась. Её когти всё ещё были выпущены, но пламя на них погасло. Она смотрела на Зейна с тем же холодным, оценивающим прищуром, с каким смотрела на него из засады. Амберто, стоявший в паре шагов позади, чувствовал, как напряжена каждая мышца в её теле. Он и сам был напряжён до предела: его ладонь, лежавшая на рукояти кинжала, вспотела, а повреждённый дар внутри пульсировал тупой, ноющей болью.

— Чего ты хочешь? — спросила Мираж. Её голос был ровным, но Амберто слышал в нём напряжение — то самое, которое появлялось всякий раз, когда она была готова к бою.

— Для начала — чтобы ты убрала когти, — повторил Зейн. — Затем — чтобы вы оба выслушали меня. А потом — чтобы вы приняли решение. Взвешенное и, я надеюсь, разумное.

Он обошёл нетопыря, всё ещё застывшего в оцепенении, и присел на плоский валун, служивший столом. Жест был нарочито небрежным, но Амберто заметил, как демон расположился так, чтобы держать в поле зрения и их, и родник, и край острова.

— Для начала — небольшой урок того, как тут всё устроено, — продолжил Зейн. Он снял с пояса флягу, отхлебнул из неё и убрал обратно. — Вы, судя по всему, здесь недавно. Даже та, что продержалась полгода, — он кивнул на Мираж, — почти ничего не знает о том, куда попала. Это не упрёк. Это констатация факта. Ты выживала, а не изучала.

Он вытянул руку и обвёл ею пространство вокруг — розовый туман за краем острова, падающие скалы, бесконечное небо.

— Бездна не едина. Она состоит из слоёв — не в том смысле, в каком слоёный пирог состоит из коржей, а скорее как облака в грозовом небе: они наползают друг на друга, смешиваются краями, сливаются и расходятся. Границы между мирами здесь размыты. При должном упорстве — и при должном знании — можно пройти из одного слоя в другой без всяких порталов. Просто идёшь, и реальность вокруг тебя меняется. Иногда медленно, как закат. Иногда резко, как удар хлыста.

Амберто задумался. Он не собирался подтверждать или опровергать слова демона, но внутри у него что-то щёлкнуло. Значит, когда он настраивал координаты и видел мелькающие пейзажи — скалы, пустоши, чёрные леса, — он пролистывал слои Бездны.

— Этот слой, — продолжал Зейн, — тот, в котором вы сейчас находитесь, подчиняется одному владыке. Его имя — Меллиболг. — Демон коснулся амулета на своей груди — демонической лапы, удерживающей язык пламени. — Это его знак. Каждый, кто носит такой, служит ему. Я — один из его охотников.

— Охотников за душами, — уточнила Мираж. — Ты сказал, что охотишься на таких, как мы.

— Именно. — Зейн ничуть не смутился. — Но не спеши бросаться на меня. Я не убиваю души. Я их нахожу, оцениваю и, если они подходят, привожу к Меллиболгу. Тех, кто не подходит, я не трогаю. Пусть себе живут — или умирают, это уж как повезёт.

— И по каким же критериям ты оцениваешь? — спросил Амберто.

Зейн перевёл взгляд на него. Его тёмно-красные глаза с вертикальными зрачками изучали чародея с тем же холодным, профессиональным интересом, с каким кузнец оценивает заготовку для клинка.

— Хороший вопрос, новенький. — Он откинулся назад, опираясь спиной о камень. — Видишь ли, когда душа смертного попадает в Бездну, она слаба. Очень слаба. Представь себе новорождённого котёнка, которого бросили в яму с голодными крысами. Примерно так это и выглядит. Большинство душ погибает в первые же дни — их пожирают низшие твари, вроде тех крыс, на которых вы здесь охотитесь. Затем эти твари становятся добычей хищников покрупнее. Те, в свою очередь, — добычей ещё более крупных. Энергия души переходит из одного существа в другое, концентрируется, копится. Так устроена пищевая цепочка Бездны.

Он сделал паузу и посмотрел на Мираж.

— Но некоторые души выживают. Не за счёт того, что их кто-то защищает. А за счёт собственной силы, хитрости, воли к жизни. Они прячутся. Сражаются. Охотятся сами. Ты, — он указал на Мираж когтистым пальцем, — продержалась полгода в одиночку. И, судя по исходящей от тебя силе, ты охотилась не только на крыс? Нетопыри, да? А второй служил приманкой? Хитро. И безрассудно. Мне нравится.

Мираж чуть заметно напряглась.

— А ты, — Зейн перевёл взгляд на Амберто. — В тебе есть что-то, но я не пойму что. Крохи силы? Сломанный магический дар? Увы, для нас ты теперь бесполезен. Удачи тебе выжить тут в одиночку.

— Он пойдёт со мной, — жёстко ответила Мираж. — И то, если я приму твоё предложение и предложение твоего хозяина.

— Зачем тебе этот балласт? Он уже сыграл свою роль, — удивился демон.

— Скажем так, я успела к нему привязаться, — немного сально улыбнулась Мираж. — Он помогал мне согреваться ночами.

— Поверь, в Эшрабе, куда мы направимся, есть много демонов, что смогут тебя согреть. Включая меня, — не менее сально улыбнулся Зейн.

— Ты немного не понял. Из нас двоих я предпочитаю активные действия, — Мираж лгала так уверенно, что Амберто аж покраснел.

— О! Ооо... — Зейн бросил на чародея сочувствующий взгляд. — Хорошо, оформим как раба. Или как питомца. Только учти, когда силы ещё прибавится, игрушки имеют тенденцию ломаться. Ну или кто-то может попробовать забрать её себе.

Амберто переглянулся с Мираж. Та едва заметно покачала головой — не сейчас, не выдавай ничего. Он и не собирался.

— Допустим, мы почти договорились, — произнесла фелисийка. — Что дальше?

— Дальше — контракт, — ответил Зейн. — Меллиболг собирает сильных слуг. Не рабов — именно слуг. Тех, кто может думать, сражаться, принимать решения. Тех, кто способен стать не просто пушечным мясом, а настоящей силой. Ему нужны такие, как вы. И он готов предложить взамен защиту, знания и место в его домене. — Демон помолчал. — А причина проста: даже у могущественного лорда всегда найдутся те, кто хочет занять его место. Меллиболг не исключение. Ему нужны верные бойцы. И он готов щедро платить за верность.

— А если мы всё же откажемся? — спросила Мираж.

Зейн посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Его хвост, до этого лежавший неподвижно, медленно скользнул по камню.

— Я не стану вас убивать, если ты об этом, — произнёс он наконец. — По крайней мере, не сейчас. Но подумайте сами: вы в Бездне. У вас нет проводника, нет знаний, нет защиты. Рано или поздно вы наткнётесь на кого-то, кто не будет таким сговорчивым, как я. Или на тварь, которая окажется вам не по зубам. Или на охотник из другого домена, где с душами обращаются совсем иначе. Меллиболг — не самый худший вариант. Поверьте.

— Нам нужно подумать, — сказал Амберто.

— Разумеется. — Зейн поднялся с камня и одёрнул куртку. — Я не тороплю. У меня есть ещё несколько островов, которые нужно проверить. Я вернусь сюда через три цикла. Три цикла сна и бодрствования, если вы ещё не разучились их различать. Если вас здесь не будет — что ж, значит, вы сделали свой выбор. Если будете — поговорим подробнее.

Он подошёл к нетопырю и одним движением сдёрнул повязку с его ушей. Зверь дёрнулся, вскинул голову, издал короткий визг — и тут же замер, почувствовав на загривке ладонь хозяина. Зейн потрепал его по шкуре и легко, без усилия, запрыгнул в седло.

— И ещё, — произнёс он, натягивая поводья. — Не советую путешествовать по этому слою без проводника. Границы тут тонкие, но коварные. Можно выйти совсем не туда, куда хотел. А можно и не выйти вовсе.

Он улыбнулся — на этот раз без угрозы, скорее с лёгкой иронией, — и нетопырь, взмахнув крыльями, взмыл в розовый туман. Через несколько секунд звук хлопающих крыльев затих в вышине, и над островом снова воцарилась тишина.

Амберто и Мираж остались стоять у родника. Вода всё так же журчала, стекая по камню, и ветер всё так же нёс запах гари и озона. Но теперь тишина ощущалась иначе — не пустой, а наполненной новыми смыслами и вопросами, на которые у них пока не было ответов.

***

Когда Нетопырь Зейна исчез в розовом тумане, какое-то время никто из них не двигался — Мираж всё ещё смотрела в небо, куда улетел нетопырь, а Амберто всё ещё держал ладонь на рукояти кинжала, хотя опасность уже миновала.

Первой тишину нарушила Мираж. Она втянула когти, потянулась, разминая затёкшие плечи, и опустилась на плоский валун — тот самый, что служил столом неведомому хозяину стоянки.

— Ну что, чародей, — произнесла она, и в её голосе прозвучала знакомая насмешка, но под ней угадывалась усталость, — похоже, у нас появился шанс.

Амберто опустился рядом. Камень был холодным и неудобным, но после трёх дней в расщелине даже такая поверхность казалась роскошью.

— Шанс на что? — спросил он. — На службу демон-лорду, о котором мы ничего не знаем?

— На выход, — ответила Мираж. — Подумай сам. Мы в Бездне. У нас нет проводника, нет карты, нет знаний о том, как работают местные... правила. Мы даже не знали, что Бездна состоит из слоёв, пока этот чешуйчатый не просветил. А теперь у нас есть предложение. Защита. Информация. Место в домене. Это больше, чем у нас было вчера.

— Если он не солгал.

— Если он не солгал, — согласилась Мираж. — Но зачем ему лгать? Посмотри на это с его стороны. Он — охотник. Он ищет сильные души для своего хозяина. Мы подходим — по крайней мере, я подхожу. — Она усмехнулась. — Ты, конечно, балласт, но балласт, с которым я отказываюсь расставаться. Он это принял. Зачем ему тратить время на ложь, если он мог просто улететь и забыть о нас?

— Чтобы заманить нас в ловушку, — возразил Амберто. — Вдруг его хозяину нужны не слуги, а что-то другое? Жертвы для ритуала. Или источник силы. Или...

— Ты чрезмерно усложняешь, — перебила Мираж. — Ты слышал, что он сказал про других лордов? Про тех, кто хочет занять место Меллиболга? Это не выдумка. Это политика. А в политике всегда нужны верные бойцы.

Амберто помолчал, переваривая её слова. Она была права — но что-то всё равно не давало ему покоя.

— Есть кое-что ещё, — добавила фелисийка. — Как я поняла принцип, самых сильных и инициативных забирают. Слабые умирают в одиночестве. Если Меллиболг забирает всех, кто способен выжить и организоваться, значит, в этом слое не может быть никакой другой общины. Никакого другого поселения. Все, кто мог бы его создать, либо служат лорду, либо мертвы. Нам некого искать. Нет смысла бродить по островам в надежде найти союзников.

Амберто кивнул.

— Я тоже об этом подумал. Мы хотели найти выживших — тех, кто мог бы помочь. Но если система работает так, как описал Зейн, то выжившие бывают только двух видов: те, кого уже завербовали, и те, кого ещё не нашли. Вторые — это мы. И наш выбор прост: либо мы соглашаемся на предложение, либо продолжаем прятаться по норам.

— Пока нас не найдёт кто-то похуже Зейна — или тот, кто на вершине местной пищевой цепи, или охотники из другого домена, — добавила Мираж.

Они замолчали. Вода в роднике тихо журчала, и где-то в вышине, за розовым туманом, продолжали свой бесконечный танец падающие острова.

— Я не доверяю ему, — произнёс Амберто.

— Я тоже, — согласилась Мираж.

— Но других вариантов у нас нет.

— Тоже верно.

Амберто вздохнул и откинулся назад, опираясь спиной о камень.

— Тогда решено. Ждём три цикла. Если он вернётся — идём с ним. Если нет — значит, всё это было пустой болтовнёй, и мы возвращаемся к плану «бродить по островам и надеяться на чудо».

Мираж улыбнулась — на этот раз без насмешки, скорее тепло.

— Мне нравится, когда ты рассуждаешь здраво, — сказала она. — Почти как при нашей первой встрече.

— Тогда я был наивным дураком.

— Ты был честным дураком. А честность в нашем мире — редкость.

***

Три цикла прошли быстрее, чем они ожидали. Теперь, когда решение было принято, им больше не нужно было прятаться. Они развели костёр прямо у родника — открыто, не таясь, — и сидели у огня, как сидели бы на привале где-нибудь в степи. Только вместо степного ветра вокруг клубился розовый туман, а вместо звёзд над головой проплывали падающие острова.

Они сходили на охоту. На этот раз Амберто не зажигал маяк — они действовали по-старому, как Мираж охотилась в одиночку: выслеживали, ждали, били наверняка. Крысы здесь были крупнее, чем на старом острове, и их мясо оказалось на удивление сносным — не таким жёстким и с меньшим металлическим привкусом. Они зажарили несколько тушек на костре и съели, запивая водой из родника.

Амберто несколько раз пытался призвать дар — осторожно, маленькими порциями. Дар отзывался неохотно, но боль стала чуть слабее. Искра, которую он смог зажечь на ладони, продержалась почти минуту, прежде чем погасла, и это было маленькой победой.

Мираж следила за ним несколько настороженно, опасаясь, что на огонёк дара может снова прилететь нечто опасное, но с тенью надежды.

— Не торопись, — сказала она, когда он в очередной раз зашипел от боли. — Растяжение лечат покоем, а не нагрузкой.

— Я знаю, — ответил он, растирая запястье. — Просто... не хочу быть балластом. — Слова Зейна явно задели гордость чародея.

— Ты не балласт. — Она пересела ближе и положила голову ему на плечо. — Ты — мой козырь. Просто пока ты лежишь в рукаве. А когда придёт время, я тебя вытащу.

— Да, а до тех пор, я твой питомец, — слегка грустно улыбнулся Амберто.

Он хмыкнул и обнял её за плечи. Так они и сидели у костра — двое посреди Бездны, в ожидании демона, который мог стать их пропуском в новую жизнь.

***

На третий цикл Зейн вернулся.

Хлопанье крыльев донеслось с неба ровно тогда, когда Амберто, по его расчётам, должно было наступить утро. Нетопырь вынырнул из тумана, сложил крылья и мягко приземлился на то же место, что и в прошлый раз. Зейн спрыгнул с седла, оглядел стоянку — костёр, остатки крысиных тушек, спокойно сидящих у огня Амберто и Мираж — и улыбнулся.

— Я рад, что вы здесь, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удовлетворение.

Он сделал паузу, и Амберто заметил, как дрогнул кончик его хвоста.

— Меллиболг будет доволен. Я возвращаюсь с уловом. Сразу двое. Ргхару будет тяжело нести троих.

Слово «улов» повисло в воздухе, и Мираж нахмурилась. Зейн либо не заметил этого, либо сделал вид, что не заметил. Он уже поправлял сбрую на нетопыре, подгоняя её ещё под двух седоков.

Амберто переглянулся с Мираж. Та едва заметно покачала головой: потом. Он кивнул и поднялся, отряхивая пепел с плаща.

Впереди была Эшраба.

Глава 14

Руины Северного Бастиона ещё дымились.

Хельм стоял на краю оплавленного рва и смотрел на то, что осталось от крепости. Ветер гонял по камням хлопья сажи, и где-то в глубине разрушенных залов ещё потрескивали остывающие балки. Запах гари смешивался с запахом смерти — тем самым, который не спутаешь ни с чем.

Огонёк молчал.

Он стоял рядом, закованный в чёрный доспех, и ждал. Хельм знал — Огонёк умеет ждать. Но теперь его молчание было иным. Тяжёлым. Требовательным.

— Хельм, — произнёс он наконец, и его голос, искажённый шлемом, прозвучал как скрежет металла. — Ты должен мне рассказать.

Хельм не обернулся. Он смотрел на оплавленный наконечник стрелы под ногами и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не стыд. Скорее — облегчение. Облегчение от того, что больше не придётся носить это в себе.

— Ты спрашивал, знал ли я, — произнёс он тихо. — Ответ — да. Знал. С того самого дня, как восстановил Круг в Степи.

Он повернулся к Огоньку и встретил его взгляд. В прорези шлема горели холодные, требовательные огни.

— Я расскажу. Всё, что знаю. Но это долгая история.

— У нас есть время, — ответил Огонёк. — Орда ушла вперёд, а мы здесь одни.

Хельм кивнул и опустился на обломок стены. Камень был тёплым — он всё ещё хранил жар того пламени, что разрушило Бастион. Друид потёр виски, собираясь с мыслями, и заговорил уже спокойнее, словно пересказывал давний сон, который наконец обрёл слова.

— Мой орден всегда считал, что главная угроза миру — она же и надежда — мой брат. Так показало пророчество. Амберто — трещина в звёздном полотне, Разрушитель, чьё существование может погубить всё живое. Или может спасти. Я верил в это. Верил до тех пор, пока не восстановил Круг в Степи и не услышал правду. Оказалось, мы ошибались. Картина не полна. Амберто не единственный. Просто его дар проявился ярко, и его заметили сразу. А есть ещё двое. Братья-близнецы, Карган и Таграк, родились в дальнем стойбище на востоке Степи. У них тот же дар, только разделённый на двоих. Поэтому никто — ни шаманы, ни духи, ни даже мой орден — не могли их распознать. По отдельности они казались обычными детьми.

Он помолчал, глядя на свои руки, испачканные сажей.

— Их дар… он словно раскололся. Каргану досталась физическая мощь, уверенность, харизма. Он был сильным, ловким, первым во всём — лучший ученик, лучший воин. А Таграк… Таграк получил саму суть дара — способность видеть и менять реальность. Но эта способность спала. Он рос неуклюжим, слабым, вечно путался в заклинаниях. Над ним смеялись. Никто не видел в нём силы. И сам он не подозревал, что внутри него дремлет то, что может переписывать законы мироздания.

Хельм перевёл дыхание, вспоминая тот шёпот Ветра, который пересказывал ему историю двух братьев.

— Совет Шаманов узнал о Разрушителе. Они искали одного — и нашли Каргана. Сильного, успешного, того, кто превосходил всех вокруг. Они решили, что это он. Ошиблись. Но разбираться не стали. Пришли в стойбище, призвали Феникса — священный огонь, что сжигает саму суть, — и сожгли Каргана заживо на глазах у Таграка. Тот пытался прорваться к брату, кричал, но его держали. Он был слишком слаб, чтобы вырваться.

Огонёк слушал не шевелясь, только пальцы его стальной руки медленно сжались в кулак, издав тихий скрежет.

— Карган умер. Но Таграк не принял этой смерти. Он поднял обгоревшее тело и понёс его через всю Степь. Один. И дар его пробудился от горя. Он пришёл в тот самый Круг, где мы исцеляли свои раны...

— Ты нас исцелил, — поправил воин.

— Сейчас это не важно. Таграк приказал духам стихий воскресить Каргана. И они подчинились — так же, как подчинились мне, когда я потребовал вашего исцеления. Не могли сопротивляться. Такова сила Разрушителя — она может диктовать свою волю всему миру. Точно так же Амберто, едва её пробудив, закрыл всё небо тучами над Империей.

Хельм поднял взгляд. Здесь, на границе Степи, уже начинал накрапывать мелкий дождик, вечный спутник его родной страны, ставший таковым после вмешательства брата.

— Карган вернулся. Но не как живой — как неуязвимый. Его плоть восстановилась, но он уже не был полностью смертным. Пока Таграк жив и пока его часть дара течёт в брате, Каргана нельзя убить. Пламя не жжёт его, сталь не ранит. Он стал идеальным воином. А Таграк заплатил за это всем, что имел. Он истощил себя до предела. Теперь это калека, который едва ходит, опираясь на посох. Его собственная жизненная сила выгорает — ему осталось полгода, может, год.

Он замолчал, и несколько мгновений был слышен только ветер, гоняющий пепел по камням.

— Дальше — хуже, — продолжил Хельм глухо. — Духи стихий поняли, что они натворили. Они создали то, чего боялись больше всего: Разрушителя, способного ими повелевать, и его неуязвимого брата, который ничего не боится. И тогда они решили исправить свою ошибку — не покаянием, а новой ложью. Они явились к Каргану и Таграку и нашептали им, что корень всех бед — не только Совет Шаманов, но и Империя. Что люди и шаманы в сговоре против орков. Что эльфы издавна манипулируют обоими народами, натравливая их друг на друга. Что если уничтожить Империю, орки обретут истинную свободу, и таким, как Таграк, больше никогда не придётся страдать.

Огонёк хмыкнул — звук получился глухим и невесёлым.

— Карган, конечно, поверил. Он воин, а не мудрец. А Таграк… он слишком любит брата, чтобы спорить. Тем более, духи вплели в свою ложь достаточно правды, чтобы она звучала убедительно. Мол, устранив угрозу от Империи, орки смогут сбросить власть эльфов и перестанут убивать собственных детей ради эфемерного мира. Красиво звучит, правда? — Хельм горько усмехнулся. — И вот теперь Карган, воскрешённый и неуязвимый, пылающий ненавистью ко всем людям, ведёт половину Орды на Империю. А за ним стоит Таграк — умирающий калека, который способен менять реальность так же, как мой брат. И никто, кроме нас, не знает всей правды.

Он замолчал, опустив плечи, словно рассказ вытянул из него последние силы. Тишина повисла над руинами, нарушаемая лишь завыванием ветра. Хельм молча смотрел на разрушенные стены, на оплавленный камень, на пепел, кружащийся в воздухе.

— И ты скрыл это от нас, — произнёс Огонёк. В его голосе не было упрёка. Только констатация. — Ты знал — и не сказал ни мне, ни брату.

— Да. — Хельм опустил голову. — Я боялся, что Амберто бросится спасать всех и погибнет. Ты знаешь моего брата. Он бы не раздумывал ни секунды. А духам стихий только этого и надо. Они хотят, чтобы Разрушители сошлись в битве и уничтожили друг друга.

— Значит, ты защищал его, — медленно произнёс Огонёк. — От него самого.

— Я...

— Ты был прав.

Хельм замер. Он ожидал гнева. Ожидал обвинений. Ожидал, что Огонёк скажет: «Ты предал Империю». Но не этого.

— Что? — переспросил он.

— Ты был прав, — повторил Огонёк. Его голос звучал ровно, без эмоций, но именно это пугало больше всего. — Если бы ты рассказал Амберто ещё в Степи, он бы немедленно бросился искать Каргана. Без подготовки. Без плана. С повреждённым даром. И сам бы сунул голову в петлю.

Он поднялся на ноги и обвёл рукой руины.

— Посмотри на это, друид. Здесь была крепость. Стены, башни, гарнизон. Всё, что могла выставить Империя на этой границе. И что от неё осталось? Оплавленный камень и пепел. Твой брат не справился бы с такой силой. Его бы раздавили.

Хельм смотрел на Огонька и не узнавал его. Тот же доспех, тот же шлем, тот же голос. Но слова — слова были совсем не те, что он ожидал услышать.

— Ты... — начал он и осёкся.

— Я солдат, — перебил Огонёк. — Я умею считать потери. Эта крепость, — он кивнул на дымящиеся руины, — проигранная битва. Потерять Амберто означало проиграть всю войну. Да, открою тебе страшную тайну: твой брат — не единственный монстр, который есть у Империи, и, по моим примерным оценкам, далеко не самый сильный. Есть Иоанн, старший сын Императора, прирождённый гений войны. Есть Павел — дай ему время, и он убедит кого угодно в чём угодно. Есть Золотые Дома. Тот же Дом Крысы способен тайно проникнуть в орочий стан и вырезать всех вождей. Но все они далеко. Если бы Амберто погиб, нашлись бы те, кто остановил орду. Но не нашлось бы того, кто вернул бы в мир Справедливость.

Хельм молчал. Его пальцы, лежавшие на коленях, дрожали. Он ожидал чего угодно — гнева, проклятий, удара. Но не этого. Не понимания.

— Я думал... — произнёс он наконец, и его голос сорвался. — Я думал, ты обвинишь меня.

— В чём? — Огонёк пожал плечами. — В том, что ты спас брата от верной гибели? В том, что дал ему время накопить силы? — Он покачал головой. — Орки идут по землям Империи. Они разоряют деревни, грабят, убивают. Но они не могут делать это вечно. Армия Империи уже собирается. Легионы выступят им навстречу. И тогда орда завязнет. За это время мы вытащим Амберто, подготовимся и нанесём удар.

Он умолк и добавил:

— Поздно сожалеть о том, что уже случилось. Бастион пал. Орки почти без потерь уничтожили крепость, запирающую перевал. Наши этого не ждали, и теперь орда хлынула в долину. Часть племён сейчас отправится собирать припасы, грабить деревни, чтобы лишить имперскую армию продовольствия. Другая часть двинется на опережение — бить те войска, что сейчас спешно собирают. Это обычная тактика кочевников: стремительный натиск и выжженная земля.

Хельм слушал, и в его голове постепенно складывалась картина — холодная, военная, выверенная. Та самая, которую он сам пытался игнорировать, думая о спасении брата.

— Что ты предлагаешь? — спросил он.

— Добраться до поместья твоего отца, — ответил Огонёк. — Осторожно, не привлекая внимания. Армия всегда медленнее одиноких путников. У армии обоз, даже у орков, что привыкли кочевать. Если мы пойдём быстро и не будем ввязываться в стычки, у нас есть шанс успеть раньше, чем орда перережет дороги.

— А потом?

— А потом — искать способ вытащить твоего брата из Бездны. — Огонёк скрестил руки на груди. — Потому что без него нам не освободить Двуликого. А если мы не освободим Двуликого... — Он не закончил, но Хельм и так понял.

Ветер гнал по руинам пепел. Солнце уже клонилось к горизонту, и длинные тени от разрушенных стен протянулись через весь двор. Хельм сидел на обломке стены и смотрел на свои руки, впервые за долгое время чувствуя не тяжесть вины, а нечто иное. Может быть, надежду. Может быть, решимость.

— Я думал, ты возненавидишь меня, — произнёс он тихо.

— Я был зол, — ответил Огонёк. — Всё ещё зол. Но злость не поможет нам выжить. Я тоже многое скрывал от Амберто. И как никто другой могу тебя понять.

Он протянул Хельму руку.

— Вставай. Нам нужно идти.

***

Они двинулись в путь, спускаясь по склону холма к руслу пересохшего ручья. Хельм шагал молча, глядя под ноги, чтобы не споткнуться об оплавленные обломки, которыми была усеяна земля вокруг руин. Огонёк, напротив, шёл легко — насколько легко может идти человек, закованный в чёрный доспех, — и его шлем время от времени поворачивался из стороны в сторону, осматривая местность в поисках чудом уцелевших выживших или орочьей засады.

Через полчаса Огонёк первым нарушил молчание:

— Быструю тропу открыть можешь?

Хельм покачал головой, не сбавляя шага:

— Нет. Здесь я бессилен. Здесь нет линий силы. Они вообще редко когда проходят вдоль дорог. Вернее, не так: дороги редко когда прокладывают вдоль линий, которые изобилуют магическими аномалиями. К тому же, мне нужна связь с местным Кругом.

Огонёк хмыкнул. Его шлем чуть наклонился набок — жест, который Хельм уже научился распознавать как ироничный.

— Местным Кругом? — переспросил воин. — Ты хочешь сказать, что у тебя нет связи с Кругом в Долине Быка? Там, где ты родился и вырос? Где начинал учиться у друидов?

Хельм поморщился. Вопрос попал в точку — в ту самую, которую он старался обходить стороной уже много лет.

— Когда я поссорился с отцом и ушёл из дома, — произнёс он сухо, — я предпочёл оказаться от него подальше. От дома. От Долины. От всего, что с ней связано. И Круги, да будет тебе известно, — это вообще-то заповедные священные места. Туда кого попало не пускают, а уж тем более не проводят экскурсии для праздных путников. Это ты привык, что мы ходим от Круга к Кругу, словно яблоки в саду собираем. На самом деле каждый раз, когда я прошу Круг о помощи, я…

Он осёкся.

Огонёк молчал, но в этом молчании было что-то красноречивое. Слишком красноречивое.

Хельм поднял голову и встретился взглядом с прорезью шлема. В ней горели холодные огни — но теперь в них плясало что-то похожее на насмешку.

— Ты надо мной подшучиваешь, — произнёс друид.

— Скучно идти молча, — пожал плечами Огонёк.

Хельм хотел ответить что-то резкое, но передумал. Вместо этого он покачал головой и двинулся дальше. В конце концов, если Огонёк, узнав правду, мог над ним шутить, значит, не всё ещё было потеряно. Значит, у них оставалось что-то, кроме пепла и взаимных обвинений.

***

Дорога вглубь Долины Быка вела через предгорья.

От разрушенного Бастиона она убегала строго на юг — широкая, утоптанная, пыльная, столетиями служившая армии для подвоза обозов к запирающей перевал крепости и переброске войск. В сезон дождей она превращалась в месиво, но сейчас, в сухую погоду начала осени, земля была твёрдой, как камень, и покрытой сетью глубоких трещин.

По обе стороны от дороги поднимались невысокие, поросшие лесом холмы, а за ними, в дымке, синели вершины горного хребта — уже далёкие, оставшиеся за спиной. Здесь, в предгорьях, воздух был теплее и пах хвоей и влажной землёй.

Хельм шагал по обочине, стараясь держаться в тени деревьев. Дорога была пуста — ни обозов, ни патрулей. Только ветер гонял по колее пыль и сухие листья. Тишина стояла такая, что каждый шаг Огонька, облачённого в сталь, отдавался гулким эхом.

***

Они шли уже несколько часов. Дорога петляла между холмами, то ныряя в густой ельник, то выходя на открытые участки, где ветер трепал высокую траву. Кое-где на обочинах валялись сломанные тележные оси и обрывки сбруи — следы поспешного бегства. Один раз им попался перевёрнутый фургон, разграбленный и пустой. Рядом, в пыли, темнели бурые пятна.

— Орки, — произнёс Хельм, не останавливаясь.

— И людская жадность, — добавил Огонёк. — Могли бы бросить обоз и убежать.

— Убежать от орков? — скептически покачал головой друид.

— Всегда можно попытаться. Бежать, прятаться, забиться в расщелину. Эти же, судя по пятнам крови, надеялись договориться. Или стояли как овцы на заклание.

Они миновали несколько деревень. Вернее, того, что от них осталось. Первая встретила их запахом гари за полмили до того, как они увидели её. Когда дорога вывела их к околице, Хельм остановился. Частокол был проломлен, ворота сорваны. За ними темнели остовы сожжённых домов. На улице, уткнувшись лицом в пыль, лежал человек в крестьянской рубахе. Его так и не похоронили. Видимо, уже было некому.

— Здесь никого, — тихо сказал Хельм.

— Задерживаться нельзя, — ответил Огонёк. — Орки могли организовать патрули в тылу, они могут вернуться.

Хельм кивнул и двинулся дальше, стараясь не смотреть по сторонам. Но запах гари ещё долго преследовал его.

***

К вечеру они вышли к небольшой реке. Деревянный мост через неё был сожжён — от него остались только обугленные сваи, торчащие из воды. Но орки, прошедшие здесь раньше, навели временную переправу: несколько брёвен, связанных верёвками, и настил из жердей.

— Рискнём? — спросил Хельм, слегка вздрогнув. Он и раньше не особо любил шаткие переправы, а после вынужденного купания в горной реке шахты Чёрной Пасти, когда Огонёк чудом успел вытащить его из бурного потока, этой любви не прибавилось.

— Если тут прошла орочья орда, нас тем более выдержит, — равнодушно пожал плечами воин.

Они перешли реку, осторожно ступая по шаткому настилу. Брёвна скрипели и прогибались под весом Огонька, но выдержали. На том берегу дорога продолжалась — такая же широкая, такая же пыльная.

***

До темноты они успели пройти ещё несколько миль, пока не наткнулись на постоялый двор, притаившийся у дороги. Вернее, на то, что от него осталось. Крыша провалилась, окна были выбиты, а на стене, выходящей к дороге, темнело огромное пятно копоти. Рядом, на коновязи, всё ещё висела сбруя — лошадей то ли угнали, то ли они сорвались и убежали.

— Заночуем здесь, — решил Огонёк. — Крыши нет, но стены укроют от ветра.

Хельм кивнул. Они вошли внутрь, и друид призвал крошечную звёздочку на ладони — ровно столько света, чтобы осмотреться, не привлекая внимания. Внутри был разгром: перевёрнутые столы, разбитая посуда, следы борьбы. Но тел не было — видимо, хозяева успели бежать или их забрали в плен.

Огонёк сгрёб обломки мебели в угол и расчистил место для ночлега. Хельм, убедившись, что вокруг нет опасности, погасил звёздочку и сел, привалившись спиной к стене. Есть не хотелось. Хотелось просто закрыть глаза и не видеть больше этой дороги, этих развалин, этих следов крови на утоптанной земле.

— Спи, — сказал Огонёк. — Я подежурю первым.

Хельм не стал спорить. Он закрыл глаза и почти сразу провалился в тяжёлый, лишённый сновидений сон.

***

Утром они двинулись дальше.

Дорога по-прежнему была пуста. Они миновали ещё одну деревню — такую же мёртвую, как и первая. На этот раз Хельм заметил старую женщину, сидевшую на пороге разрушенного дома. Она смотрела на них пустыми, ничего не выражающими глазами и не отвечала на вопросы. Хельм оставил ей половину своего пайка и двинулся дальше. Он не знал, выживет ли она. Но он сделал то, что мог.

***

Чем дальше они продвигались, тем больше становилось следов прошедшей орды. Дорога была истоптана тысячами ног. Трава по обочинам — выжжена. В воздухе висел запах гари, который не могли разогнать даже ветры с гор.

К полудню они поднялись на гребень холма и увидели дымы.

Несколько десятков костров поднимались к небу, и их серый дым стелился над долиной, застилая горизонт. Хельм припал к земле и подполз к краю обрыва. Огонёк, стараясь не греметь доспехом, лёг рядом.

Внизу, в широкой долине, раскинулся орочий лагерь.

Это был не просто бивак — это была полноценная стоянка целой армии. Сотни шатров, крытых шкурами, тянулись вдоль русла неглубокой реки. Дымили походные кузницы. На большом выгоне паслись лошади. В центре лагеря стояли осадные орудия: несколько требушетов, разобранных для перевозки, и тараны с бронзовыми головами. Огонёк помрачнел ещё больше. Орки не умели изготавливать такое. У них не было ни мастеров, ни подходящих кузниц. Дварфы. Только они могли продать орде осадные орудия.

В этот раз орки явно готовились не просто пограбить, сжечь всё, что только можно, и отступить. Они собирались равнять города Империи с землёй.

Лагерь гудел, как улей. Орки двигались между шатров, занимаясь повседневными делами. Лаяли собаки, ржали лошади. Воины отдыхали, чинили амуницию, даже стирали и развешивали шкуры на просушку. Это была не просто армия — это был целый народ, привыкший к жизни в походах.

— Орда встала, — тихо произнёс Огонёк. — Ждут отрядов, что ушли за добычей.

— Сколько их? — спросил Хельм.

— Трудно сказать. Шатров где-то на тысячу воинов. Но это только те, кого мы видим. Часть племён уже ушла вперёд — разорять долину и перерезать дороги. А основные силы, — он указал вглубь лагеря, где виднелся большой шатёр, украшенный рогами и знамёнами, — стоят здесь. Ждут.

— Чего ждут?

— Пока передовые отряды вернутся с припасами. Пока разведчики доложат, где собираются имперские силы. — Огонёк помолчал. — И, возможно, они ждут, пока Таграк накопит силы для нового удара.

— Нам нужно обойти лагерь скрытно, — произнёс Хельм. — Боюсь, наша репутация чемпионов Игры тут ничего не значит.

— Обойдём, — согласился Огонёк. — Двинемся вдоль ручья, прикрываясь лесом. Если не будем высовываться, пройдём незамеченными. Потом вернёмся на дорогу. И дальше, к твоему отцу. Да, двигаться по дороге — рискованно, но у нас нет времени продираться весь путь через кусты. Каждый день промедления — несколько сожжённых деревень.

Хельм молча кивнул.

***

Они отползли от края обрыва и, пригибаясь, двинулись в обход лагеря, прижимаясь к руслу неглубокого ручья. Берега здесь заросли густым ивняком и ольшаником — достаточно плотным, чтобы скрыть от случайного взгляда, но недостаточно, чтобы заглушить звук шагов. Хельм ступал первым, выбирая дорогу среди корней и замшелых валунов. Огонёк, напротив, двигался почти бесшумно, несмотря на свой доспех — полгода жизни в нём научили его ходить так, чтобы сталь не звенела.

Они прошли около мили, когда Хельм внезапно замер и вскинул руку. Огонёк остановился как вкопанный.

Впереди, за поворотом ручья, где ивняк редел, открывалась небольшая поляна. На поляне стояли двое орков. Один сидел на поваленном стволе и смотрел в сторону леса, не выпуская из рук двуручный топор устрашающего размера. Второй стоял спиной к ручью и мочился в кусты, что-то ворчливо обсуждая с товарищем. Рядом, прислонённое к дереву, стояло длинное копьё.

Хельм отступил в тень и бесшумно вскинул руку. Воздух над его ладонью задрожал, и в пальцах материализовался звёздный лук — сотканный из серебристого света, полупрозрачный, но смертоносный. Тетива засветилась, когда он наложил стрелу.

— Тот, что с топором, мой, — прошептал он едва слышно.

Огонёк кивнул и начал смещаться левее, обходя поляну по дуге.

Хельм выдохнул и спустил тетиву. Стрела из лунного света сорвалась без единого звука и вонзилась орку в основание черепа. Тот захрипел, выронил топор и завалился на бок — испустив дух раньше, чем коснулся земли.

Второй орк резко развернулся. Его рука метнулась к копью, но Огонёк уже был рядом. Он вылетел из кустов, как чёрная молния, и ударом живой руки отшвырнул копьё в сторону, не дав врагу даже взяться за древко. Орк зарычал и бросился вперёд, пытаясь смять противника массой — он был крупнее, тяжелее, с мощными руками и бочкообразной грудью. Они сцепились, как два медведя, не поделившие куст малины, и покатились по земле, ломая всё на своём пути и вздымая тучи сухих листьев.

Огонёк поймал запястье орка, успевшего выхватить нож, и вывернул его с такой силой, что хрустнула кость. Нож упал в траву. Орк взревел от боли и попытался сбросить противника, но Огонёк уже вцепился в него мёртвой хваткой. Стальные руки воина — две холодные, безжалостные конечности, которые дал ему Двуликий, — сомкнулись на горле орка и начали сжиматься, а третья, живая, сжимала орочье запястье.

Орк захрипел. Его пальцы скребли по стали, оставляя на доспехе длинные царапины. Он извивался, бил кулаком свободной руки, пытался вывернуться, но Огонёк давил и давил.

И тогда орк замер.

Его глаза встретились с глазами Огонька, горевшими яростью в прорези шлема. На мгновение в них мелькнуло узнавание. Не страх — скорее удивление. Он помнил этот чёрный доспех. Эти стальные руки. Помнил арену и бой с эльфом. Он сидел на трибунах и орал вместе с тысячами других орков, когда Железный Человек сражался в финале Игр. Он болел за него. А теперь умирал от его рук — просто потому, что оказался не в то время, не в том месте.

Огонёк сжал сильнее. Хрустнули позвонки. Орк обмяк.

Воин опустил тело на землю и на мгновение замер. Потом поднял двуручный топор, выпавший из рук первого орка, взвесил в руках и удовлетворённо хмыкнул. Топор был грубой ковки, но добротный, с широким лезвием и удобной рукоятью, обмотанной кожей.

— Сгодится, — произнёс он.

Хельм уже стаскивал тела в кусты. Он работал быстро — один труп, второй, копьё туда же, нож, ремни. Но до конца уничтожить следы схватки было невозможно. Поломанные кусты и деревца, смятая трава, вырванные куски дёрна — не нужно быть следопытом, чтобы понять, что тут произошло.

— Нужно уходить, — сказал он, выпрямляясь. — Патруля хватятся. Если они не вернутся, сюда пришлют отряд, а потом отправят погоню.

— Согласен. — Огонёк закинул топор на плечо и двинулся вверх по склону оврага, прочь от ручья. Хельм последовал за ним, и через несколько минут ивняк сомкнулся за их спинами, скрывая следы короткой, молчаливой схватки.

Глава 15

Ргхар, всё ещё ослеплённый повязкой, не шевелился, только кончики его крыльев едва заметно подрагивали, когда демон поправлял ремни на его груди.

— Садитесь, — бросил Зейн через плечо. — Сзади, вплотную друг к другу. Там есть дополнительные ремни — пристегнитесь. Будет трясти.

Амберто переглянулся с Мираж. Та пожала плечами — мол, выбора нет — и первой забралась на широкий круп нетопыря. Седло, рассчитанное на одного, явно не предполагало троих седоков, но Зейн, судя по всему, делал это не впервые. Позади основного седла обнаружились две дополнительные петли из толстой кожи, прикреплённые к раме грубого металла. Зейн протянул Мираж широкий ремень с пряжкой, потом второй — Амберто. Чародей затянул ремень вокруг пояса, чувствуя, как холодная сталь пряжки упирается в живот. Мираж, сидевшая впереди, прижалась спиной к его груди. Он чувствовал, как напряжены её мышцы, как часто бьётся сердце — такое же быстрое, как его собственное.

— Ргхару это не понравится, — предупредил Зейн, поправляя поводья. — Он не любит тройную ношу. Но выбора у него нет. Как и у всех нас.

Он рывком сорвал повязку с ушей нетопыря.

Ргхар дёрнулся всем телом. Его уши — длинные, заострённые, покрытые короткой, бархатистой на вид шерстью — развернулись вперёд, ловя звуки. Он издал низкий, вибрирующий звук — не рык, а скорее утробный гул, от которого завибрировала кожа седла, — и повернул голову, разглядывая седоков. Его тёмные глаза с иголочными булавками зрачков уставились сначала на Амберто, потом на Мираж. В них читалось недовольство. Глубокое, почти человеческое. Перепонки крыльев дёрнулись, и по ним пробежала волна дрожи.

— Знаю, дружок, знаю, — Зейн потрепал его по загривку и взялся за поводья. — Потерпи. В Эшрабе получишь двойную порцию свежего мяса, обещаю.

Нетопырь фыркнул, мотнул головой, но подчинился. Зейн натянул поводья и направил его к краю обрыва. Амберто смотрел, как приближается кромка, и внутри у него всё сжималось в тугой, ледяной ком. За обрывом не было ничего — только розовый туман, клубящийся в бесконечности, и далёкие силуэты падающих островов. Он уже прыгал с острова на остров, спускался по лианам, но тогда он контролировал движение собственными мышцами. Сейчас контроль был в руках демона, которого он знал всего несколько дней.

Мираж, сидевшая впереди, чуть повернула голову.

— Как он полетит? — спросила она. Её голос был ровным, но Амберто чувствовал, как напряжены её плечи, как мелко дрожат мышцы спины под слоем игл. — С тремя седоками?

— Ргхару не впервой таскать тяжёлые грузы, — ответил Зейн, не оборачиваясь. В его голосе слышалась лёгкая усмешка. — Новички бывают весьма крупные. Он справлялся и не с такими. — Демон помолчал, подбирая поводья, и добавил: — Вдобавок, мы и не собираемся лететь.

Амберто не успел спросить, что это значит. Зейн натянул поводья и резким движением направил нетопыря прямо за край. Ргхар мощно оттолкнулся всеми четырьмя лапами, и на мгновение Амберто ощутил, как ремень до боли впился в живот, его подбросило, отрываясь от седла, а затем в груди всё сжалось от пустоты под ногами и стремительного падения.

Крылья не раскрылись.

Нетопырь камнем понёсся вниз. Ветер ударил в лицо с такой силой, что Амберто едва не задохнулся. Он инстинктивно зажмурился, но любопытство — или ужас — заставило его снова открыть глаза. Розовый туман проносился мимо, смазываясь в сплошную стену цвета разбавленного вина. Гравитация, и без того непредсказуемая, здесь словно взбесилась — она тянула вниз, вбок, вверх, и каждый рывок отдавался в животе тошнотворным спазмом. Ремень врезался в поясницу, и Амберто почувствовал, как от напряжения немеют бёдра. Его пальцы, вцепившиеся в седло, побелели. Ветер выбивал слёзы из глаз, закладывал уши, и в этом рёве тонули все остальные звуки.

Но сквозь рёв он услышал собственный крик — тонкий, панический, совершенно не героический. Он сорвался с губ раньше, чем Амберто успел его подавить.

Мираж не кричала. Он чувствовал, как дрожат её плечи, как она вжимается в него спиной, как её когти, непроизвольно выпущенные, царапают его колено. Она закусила губу — до крови, — но молчала, опасаясь, что показав страх перед Зейном, она может потерять шанс вызволить отсюда Амберто.

Демон же хохотал.

Его смех, низкий и раскатистый, каким-то чудом перекрывал вой ветра. Он сидел в седле так же свободно, как сидел бы в кресле у камина, и даже не думал натягивать поводья. Одна рука небрежно покоилась на рукояти меча, вторая — на загривке Ргхара, и пальцы Зейна едва заметно шевелились, поглаживая жёсткую шерсть. Шерсть на его голове развевалась, открывая высокий чешуйчатый лоб и небольшие роговые наросты над висками, а глаза горели азартом. Он наслаждался этим падением, как мастер наслаждается хорошо выполненной работой.

Ргхар не махал крыльями. Он просто падал, сложив перепонки плотно вдоль тела, и лишь изредка чуть поворачивал их — на какой-то неуловимый градус, — чтобы скорректировать направление. Амберто видел, как мускулы под шкурой нетопыря перекатываются при каждом таком движении, как напрягаются мощные плечи и бока. Падение не было бесконтрольным — оно было точным, выверенным до последнего дюйма, и в этой точности было что-то от полёта хищной птицы, пикирующей на добычу.

Впереди, в розовой мгле, начало проступать что-то тёмное. Оно приближалось с каждой секундой — сначала как размытое пятно, потом как россыпь отдельных точек, и наконец Амберто, превозмогая ветер, разглядел, что это. Туча мелких камней. Обломки скал всех размеров — от крошечных осколков до глыб размером с дом, — несущиеся навстречу в хаотичном танце. Они сталкивались, разлетались, крошились, и их края поблёскивали в розовом свете, как зубы гигантской пасти.

— Мы разобьёмся, — прошептал Амберто.

Никто его не услышал. А в следующее мгновение нетопырь нырнул.

Это был не поворот крыла, не смена траектории — это был переход, мгновенный и неуловимый, как щелчок пальцев. Пространство перед ними сморщилось, пошло рябью — невидимой, но осязаемой, как жар от костра, — и Ргхар, сложив крылья, проскользнул в едва заметную складку реальности. Амберто почувствовал, как его внутренности на мгновение перевернулись, как воздух стал густым и вязким, как патока, а затем всё стихло.

Ветер исчез. Падение прекратилось. Нетопырь парил в воздухе, медленно и величественно взмахивая крыльями, а перед ними, заслоняя полнеба, висел город.

Эшраба.

Он был огромен — не просто остров, а целый архипелаг из скал и башен, соединённых мостами, арками и переходами, оплетёнными светящимися лианами. Сотни, если не тысячи платформ, больших и малых, висели в розовом небе, соединяясь в причудливую, многоярусную конструкцию, напоминавшую то ли слоёный пирог, то ли гигантский термитник. В центре, на самом большом острове, возвышался дворец — многоярусный, с куполами, похожими на луковицы, и башнями, устремлёнными в розовое небо. Его стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, но по ним, словно вены, бежали прожилки текучего света, пульсирующие в такт сердцебиению города. Свет этот был не розовым, не оранжевым, а каким-то глубоким, алым, как тлеющие угли, и от него купола, казалось, дышали, расширяясь и сжимаясь в медленном, гипнотическом ритме.

Вокруг дворца теснились кварталы поменьше — хаотичное переплетение башен, переходов и висячих садов, где деревья могли расти корнями вверх, а ветвями вниз, как будто смеясь над гравитацией, и их кроны, освещённые снизу, отбрасывали на стены причудливые, танцующие тени. Фрукты на этих деревьях светились собственным светом — зелёным, голубым, фиолетовым, — и их мягкое сияние смешивалось с алым светом прожилок, создавая картину, которую Амберто не мог бы описать словами. Кое-где между башнями были натянуты тонкие висячие мосты, казавшиеся нитями паутины, и по ним, иногда балансируя, иногда — используя все четыре, а то и шесть или восемь конечностей, скользили фигуры всевозможных форм и видов. Улицы — если это можно было назвать улицами — представляли собой извилистые дорожки и лестницы, высеченные прямо в скале, освещённые фонарями из кованого металла и матового стекла. На перекрёстках горели жаровни, и их оранжевый огонь смешивался с розовым туманом, создавая причудливые, пляшущие тени, в которых мерещились какие-то фигуры.

Воздух над городом был полон движения. Десятки нетопырей кружили между башнями, и их крылья отливали антрацитом в свете факелов. Среди них Амберто заметил несколько крылатых силуэтов, совсем непохожих на Ргхара, — более крупных, с длинными хвостами и гребнями на спинах, — и они двигались с грацией хозяев неба.

А в центре города, заняв чуть ли не половину от всей поверхности города, раскинулся рынок — пёстрый, шумный, заставленный палатками и лотками, примыкающими к домам из камни и глины. Даже с высоты Амберто слышал гул голосов, крики торговцев, лязг металла, взрывы смеха и обрывки музыки — протяжной, заунывной, с ритмом, который отдавался в груди. Между лотками двигались демоны всех мастей: высокие, как Зейн, с чешуёй, отливающей сталью, и приземистые, покрытые густым мехом; с рогами, закрученными как у баранов, и с шипами, растущими прямо из плеч; в кожаных доспехах, потёртых и покрытых царапинами, и в ярких тканях, напоминавших шёлк, которые развевались на ветру. Над площадью поднимался дым от кузниц, а ветер доносил запахи — жареного мяса, острых специй, сладковатых благовоний, нагретого металла и чего-то ещё, неуловимого, что Амберто не мог опознать, но что вызывало смутное, инстинктивное беспокойство.

Крыши многих зданий были увенчаны куполами, и на этих куполах, в лучах тусклого света, переливались мозаики из драгоценных камней и металла — золотые, серебряные, изумрудные, — изображавшие каких-то крылатых существ, сцены битв и сложные геометрические узоры. Огромные арочные окна, забранные резными решётками, светились изнутри мягким, тёплым светом, и в этих окнах мелькали силуэты. Эшраба была живой. Она дышала, двигалась, звучала — и она была прекрасна той мрачной, чуждой красотой, от которой у Амберто перехватывало дыхание.

А над всем этим возвышались башни — высокие, узкие, с плоскими вершинами, увенчанными не куполами, а открытыми площадками. С них время от времени доносились звуки, которые Амберто поначалу принял за крики птиц. Но когда Ргхар начал снижаться и описал широкую дугу над центральными кварталами, чародей разглядел то, что происходило на этих площадках, и его желудок сжался в ледяной ком.

На вершинах башен были установлены массивные каменные столбы с вделанными в них цепями. К этим цепям были прикованы демоны — мужчины и женщины, старые и молодые, разных видов и мастей. Их руки были вывернуты под неестественными углами, ноги подогнуты или вытянуты вдоль столбов, а тела покрыты ранами, которые светились тусклым, болезненным светом — видимо, нанесённые особым оружием, способным пробить демоническую регенерацию.

Палачи — коренастые демоны в кожаных фартуках, покрытых тёмными, засохшими пятнами, — двигались между столбами с методичностью ремесленников. Их инструменты были разложены на переносных столиках: скальпели с лезвиями из чёрного стекла, зазубренные щипцы, тонкие иглы, свёрла, какие-то жгуты, пропитанные едкой жидкостью, от которой поднимался пар. Один из палачей, лениво зевая, срезал полоску плоти с бедра распятого демона — длинную, тонкую, почти прозрачную, — и бросал её в стоящую рядом жаровню. Плоть шипела, сворачивалась, и над башней поднимался сладковатый, тошнотворный дымок. Другой палач сверялся с большими песочными часами, висевшими на столбе, и, когда последняя песчинка упала, подал знак. Третий демон, державший в руках раскалённый металлический стержень, прижал его к оголённым мышцам жертвы. Та взвыла — низко, утробно, захлёбываясь собственным криком, — и обмякла, потеряв сознание.

Палач недовольно поморщился, отложил стержень и плеснул в лицо жертвы водой из стоявшего рядом ведра. Демон задёргался, закашлялся, приходя в себя. Процедура продолжилась.

Амберто передёрнуло. Он видел смерть. Он видел битвы, ранения, пытки — в застенках Инквизиции, в лабиринте Пепельного Города, на арене Колизея. Но там страдание имело предел. Там человек или орк умирал — рано или поздно, но умирал, — и его муки заканчивались. Здесь же, в Бездне, где даже низшие демоны обладали регенерацией, способной затягивать раны за минуты, этот предел был недостижим. Плоть заживала. Кости срастались. Нервы восстанавливались — и снова могли чувствовать боль. Бесконечно. Годами. Пока палач не решит, что наказание исполнено.

Он только сейчас осознал, что демоническая живучесть — далеко не всегда благо для своего обладателя. В руках умелого мучителя она превращалась в проклятие. В способ растянуть агонию на дни, недели, столетия.

— И давно они там? — спросил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Зейн, сидевший в седле, равнодушно пожал плечами:

— По-разному. Те, что на ближней башне, — воры. Пытались украсть фрукты из чужого сада. Им дали по десять циклов. Те, что на дальней, — должники. Если за них кто-нибудь заплатит — отпустят. А тот, что на центральной... — Он прищурился, вглядываясь. — Демонолог. При жизни вызывал наших и заставлял служить. Этого не отпустят. Будут держать, пока не умрёт от истощения. Лет через сто, может, если ему повезёт.

— И это вы называете милосердием? — не выдержала Мираж.

Зейн обернулся к ней, и в его тёмно-красных глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее недоумение.

— Конечно, — ответил он. — Меллиболг мог бы приказать их казнить. Мог бы скормить их нетопырям. Мог бы стереть их память и сделать рабами. Но он даёт им шанс. Десять циклов на башне — и ты свободен. Боль — это цена. Цена, которую здесь платят за всё.

— И многие выдерживают? — спросил Амберто.

— Почти все, — Зейн хмыкнул. — Жажда жизни в Бездне удивительно сильна. Даже сильнее боли.

Амберто промолчал. Он смотрел на башни, на палачей, сверявшихся с песочными часами, на распятых демонов, чьи тела восстанавливались быстрее, чем их успевали разрушать, и думал о том, что Эшраба — это не просто город. Это государство, построенное на страхе, боли и надежде. Надежде на то, что когда-нибудь, через десять циклов, через сто лет, тебя снимут с этого столба, и ты снова станешь свободен. Если, конечно, выживешь. Если не сойдёшь с ума. Если не забудешь, зачем ты вообще хотел жить.

И если уже Меллиболг, которого Зейн называл «весьма милосердным» демон-лордом, предпочитает устраивать такие зрелища для своих подданных — не в подземельях, не в застенках, а на виду у всего города, — то чего же ждать от других лордов? От тех, кто не носит маску милосердия? От тех, кто не даёт шансов?

Впрочем, возможно, местные обитатели понимают только такой язык. Язык силы. Язык боли. Язык, на котором «справедливость» означает не прощение, а соразмерное воздаяние. И в мире, где нет смерти как избавления, этот язык, возможно, единственный, который работает.

Но Амберто не был уверен, что хочет на нём говорить.

Ргхар, всё ещё недовольно подрагивая крыльями, начал снижаться. Он описал широкую дугу над центральной площадью, и Амберто увидел внизу сотни обращённых вверх лиц — демоны провожали нетопыря взглядами, кто-то указывал пальцем. Нетопырь направился к одной из башен, увенчанной широкой площадкой, окружённой невысоким парапетом с резными украшениями в виде переплетённых змей.

Ргхар мягко коснулся камня, пробежал несколько шагов, гася инерцию, и замер. Его когти проскрежетали по плитам, оставляя неглубокие царапины. Зейн легко спрыгнул с седла и бросил поводья подбежавшему слуге — низкорослому демону с серой, морщинистой кожей и большими перепончатыми ушами, которые нервно подрагивали. Слуга был одет в простую тунику, перехваченную кожаным ремнём, и двигался с той особой, угодливой поспешностью, которая выдавала многолетнюю привычку прислуживать. Он поймал поводья на лету и склонился в глубоком поклоне, коснувшись рукой груди.

— Отведи Ргхара в стойло, — распорядился Зейн, отряхивая дорожную пыль с рукавов. — Двойную порцию, я ему обещал. И проследи, чтобы ремни заменили — второй запасной подъистёрся, чуть не оборвался во время полёта. — От этих слов чародей нервно сглотнул. Именно этот ремень всю дорогу удерживал его в седле.

Слуга кивнул и что-то залопотал на странном языке, — гортанном, с обилием шипящих и свистящих звуков. К своему удивлению, Амберто понял, что тот сказал.

Зейн усмехнулся.

— Что? Непривычно? Над всей Эшрабой особые чары. Позволяют разумным из разных миров понимать друг друга, — он показал на свой амулет с изображением когтистой лапы. — В нём такая же магия. Сложно искать рекрутов, не понимая их языка.

Мираж, чуть пошатываясь, уже спрыгнула на каменные плиты и разминала затёкшие ноги, потирая затёкшие мышцы. Её хвост нервно подрагивал, а уши всё ещё были прижаты к голове — видимо, от пережитого напряжения. Амберто слезал медленнее — ремень, которым он пристегнулся, затянулся слишком туго и не желал поддаваться, и ему пришлось повозиться с пряжкой, прежде чем та наконец щёлкнула. Он сполз с нетопыря, чувствуя, как дрожат колени и как противно ноет поясница. Ноги казались ватными, чужими.

— Добро пожаловать в Эшрабу, — произнёс Зейн, и в его голосе прозвучала сдержанная гордость хозяина, демонстрирующего гостям свои владения. — Домен Меллиболга. Ваш новый дом. По крайней мере, на ближайшее время.

Он сделал широкий жест, обводя рукой раскинувшийся внизу город — лабиринт улочек, светящиеся купола, башни, мосты, — и его глаза, тёмно-красные, с вертикальными зрачками, на мгновение задержались на лице Мираж, словно оценивая произведённое впечатление. Ветер, тёплый и влажный, шевелил шерсть на его голове, и в этом ветре смешивались запахи Эшрабы — дым, специи, горячий камень и что-то ещё, древнее, как сама Бездна.

*** Зейн провёл их через лабиринт улочек, и Амберто впервые смог рассмотреть Эшрабу не с высоты птичьего полёта, а с земли — вернее, с камня, на который ступали его ноги. Улицы здесь были узкими, стиснутыми между высокими стенами из тёмного, почти чёрного камня, и по ним гулял тёплый, сухой ветер, несущий запахи жареного мяса, специй и чего-то сладковатого — не то благовоний, не то гниющих фруктов.

Им встречались демоны. Много демонов. Одни проходили мимо, не удостаивая их взглядом — привыкли к чужакам, другие задерживались, рассматривая Амберто с тем особым, оценивающим интересом, с каким смотрят на редкий товар на рынке. Какой-то рогатый верзила в кожаном фартуке, стоявший у дверей кузницы, проводил Мираж долгим, масляным взглядом и что-то хмыкнул себе под нос — Зейн, не сбавляя шага, бросил на него короткий, острый взгляд, и верзила тут же отвёл глаза, сделав вид, что очень занят рассматриванием собственного молота. Амберто заметил, как несколько прохожих, едва завидев амулет на груди Зейна — демоническую лапу, удерживающую язык пламени, — поспешно уступали дорогу. Знак Меллиболга здесь явно имел вес, и немалый.

Они вышли к дворцовой стене — массивной, сложенной из тёмного камня с алыми прожилками, пульсирующими в такт сердцебиению города. Но Зейн не повёл их к главным воротам. Вместо этого он свернул в неприметный проулок, зажатый между стеной дворца и каким-то складским зданием, остановился перед узкой, обитой металлом дверью и постучал трижды, затем два раза и, с перерывом, ещё три. Смотровая щель на двери отодвинулась и на Зейна уставились налитые кровью глаза. Все шесть.

— Новенькие? — пробасил голос из-за двери, похожий на скрежет камней.

— Нашёл одну, — кивнул Зейн, останавливаясь. — Размещу в восточном крыле. Нужно показать улов хозяину.

— Или у меня в глазах двоится, или ты разучился считать, — заухал голос.

Зейн недовольно скривился.

— Картат, а эту уже не твоё дело. Новенькая привязана к своей игрушке. Боится спать в одиночестве.

— Так это решаемо. Будет и вдвоём, и втроем, и в десятером.

— Смотрю, здоровяк, тебе вдесятером не привыкать? — вмешалась Мираж.

— А то! — довольно раздалось из-за двери.

— А хоть одна баба там была? Или чисто мужская компания? — не удержалась фелисийка.

Судя по ухнувшему по двери кулаку, оставившему легкую вмятину, демон шутку не оценил.

— А ты больно остра на язык. Смотри, как бы на своей шкуре не пришлось выяснять.

— Так! Хватит! Картат! Открывай! И если с новенькой что случится против её воли — десятью циклами не отделаешься.

Демон-привратник открыл дверь, злобно глядя как на фелисийку, так и на Амберто, пропуская их внутрь, и чародей наконец-то увидел Картата вживую.

Огромный, почти в полтора раза выше Зейна, с бычьей шеей и мощными руками, покрытыми костяными наростами. Его глаза, все шесть, были маленькими, глубоко посаженными и налитыми кровью. На нём был кожаный доспех с металлическими вставками, и на груди, поверх доспеха, висел такой же амулет, как у Зейна — лапа, держащая пламя. Знак принадлежности к домену.

Зейн увёл их побыстрее в глубь коридоров и подальше от проблем, но чародей успел расслышать бурчание: «Десять циклов можно и потерпеть».

Они миновали несколько поворотов, поднялись по узкой винтовой лестнице, прошли через анфиладу каких-то подсобных помещений — Амберто заметил кладовую, забитую бочками и тюками, и комнату с оружием, где на стеллажах рядами стояли мечи и копья, — и наконец остановились перед очередной дверью. Она ничем не отличалась от десятка других, мимо которых они прошли: тёмное дерево, металлические петли, массивная ручка, замочная скважина.

Зейн достал из кармана ключ — длинный, с замысловатой бороздкой, — и протянул его Мираж.

— Это крыло отведено страже и охотникам, — произнёс он, кивая на коридор позади. — Здесь живут те, кто служит Меллиболгу достаточно долго, чтобы заслужить отдельную комнату. Раньше новичков располагали в общих казармах, но...

Он сделал паузу, и его губы изогнулись в лёгкой усмешке.

— Регулярные изнасилования плохо сказывались на рекрутах. Некоторые не доживали до первого задания.

— Надеюсь, ты шутишь, — произнесла Мираж, и в её голосе прозвенел металл.

— Отчасти, — ответил Зейн, и по его тону было невозможно понять, действительно ли он шутил или просто не хотел вдаваться в подробности. — Но дверь запирайте. Обязательно. И не только на ключ — вон, видите, засов. — Он указал на массивный металлический засов, вделанный в стену рядом с дверью. — Накидывайте его тоже. Когда будете внутри. И когда будете снаружи — запирайте на ключ. Здесь, конечно, не казармы, но... — Он снова усмехнулся. — Демоны есть демоны. У нас праведников мало.

— Мы учтём, — сухо ответила Мираж, забирая ключ.

Зейн толкнул дверь и вошёл первым. Комната, открывшаяся за ней, была небольшой — шагов десять в длину и шесть в ширину, — но, как ни странно, уютной в своей спартанской простоте. Стены, сложенные из того же тёмного камня, были голыми, если не считать нескольких крюков для одежды. В углу, у дальней стены, стояла кровать — низкая, широкая, застеленная серым шерстяным одеялом. Рядом с кроватью — небольшой стол с масляной лампой и пустой глиняной кружкой.

— Скромно, — заметила Мираж, обводя комнату взглядом.

— Многие гостиничные номера богаче, — согласился Зейн, — зато у вас есть то, чего нет в большинстве из них. — Он указал на неприметную дверь в дальнем углу комнаты. — Отдельная комната с водопроводом. В казармах душевые общие.

Мираж подошла к двери и открыла её. За ней оказалось крошечное помещение — не больше трёх шагов в поперечнике. Вдоль одной стены проходила толстая металлическая труба, из которой торчал вентиль. Под трубой, в каменном полу, темнело отверстие стока, прикрытое металлической решёткой. Рядом со стоком стояло ведро и лежал кусок серого мыла, источавший слабый травяной запах.

— Холодная вода, — пояснил Зейн, указывая на вентиль. — Её можно пить. Вон там, — он кивнул на сток, — можно справить нужду. Там же, если встать над стоком, можно ополоснуться. Не горячий источник, конечно, но после нескольких недель в Бездне без мытья — вполне сойдёт.

— Почти роскошь, — произнесла Мираж, и в её голосе прозвучало что-то похожее на одобрение.

— Как я и говорил, Меллиболг заботится о своих людях, — Зейн слегка поклонился. — Позже, если всё пройдёт удачно, я распоряжусь принести мяса, сыра и лепёшек. А пока, если вы не против, я украду юную демоницу на пару часов. Хозяин всегда лично беседует с новенькими до подписания контракта.

Амберто переглянулся с Мираж. Та кивнула — едва заметно, но он понял.

— Идём, — произнесла она, направляясь к двери. — Чем быстрее закончим, тем быстрее я вернусь.

Зейн посторонился, пропуская её вперёд, и уже на пороге обернулся к Амберто.

— Сиди тихо, — сказал он. — Никому не открывай. Если кто-то постучит — молчи. Если кто-то попытается выломать дверь — молись, чтобы засов выдержал.

— Я понял, — ответил Амберто.

— Вот и славно.

Дверь закрылась. Чародей, оставшись один, первым делом задвинул засов — массивный, металлический, с глухим стуком вошедший в паз. Затем проверил ключ в замке, повернув его до упора. Убедившись, что дверь заперта надёжно, он опустился на край кровати. Та оказалась жёсткой, но после трёх ночей в каменной расщелине даже такой матрас казался королевским ложем. Он поднял глаза к потолку и задумался. Обо всём сразу: о башнях с распятыми демонами, о дверях с засовами, о привратнике, явно затаившем обиду. Сейчас ему казалось, что в убежище Мираж было гораздо безопаснее.

В Эшрабе, как и везде в Бездне, сила была единственной валютой, и, судя по словам Картата, если ты силен, наказание за проступок будет... весьма умеренным.

И пока собственная сила чародея была сломана, оставалось только одно: ждать возвращения Мираж и надеяться, что контракт, который она сейчас подписывала, не окажется ошибкой.

Глава 16

Хельм и Огонёк бежали уже второй час, и каждый вдох обжигал лёгкие, как глоток кипятка.

Сначала они пытались запутать следы — петляли по руслу пересохшего ручья, прыгали с камня на камень, продирались сквозь густой ольшаник. Огонёк в своём тяжёлом доспехе пыхтел, обливался потом, но упрямо бежал за друидом. Хельм старался сбить возможных преследователей со следа как мог, но уж слишком явные следы оставлял после себя воин, не привыкший скрытно передвигаться по лесу. Обломанные ветви, сорванные листья, оборванная паутина, глубокие следы от латных сапог — оставалось надеяться, что и орки тоже гораздо лучше чувствую себя в степях, чем под сенью деревьев.

Но увы, орки, которых всё же отправили за ними, были не просто воинами — они были охотниками. Следопытами, которые с детства учились читать землю, как книгу. Хельм понял это, когда вдалеке, где-то за гребнем холма, раздался первый звук, от которого у него похолодело в груди.

Собачий лай. Низкий, утробный, многоголосый.

— У них с собой охотничьи псы, — бросил друид, не сбавляя шага. Его голос звучал ровно, но Огонёк слишком хорошо знал Хельма, чтобы не заметить его волнение по напрягшейся спине. — Теперь только вперёд. Нет смысла путать следы.

— Далеко они? — выдохнул воин, перепрыгивая через поваленный ствол.

— Судя по лаю — меньше мили.

Они вырвались из ольшаника на открытый склон и, не сговариваясь, прибавили скорость. Под ногами хрустела сухая осенняя трава, ветер хлестал по лицу, а сердце колотилось где-то в горле. Хельм чувствовал, как силы покидают его — после быстрой тропы, после тяжёлого перехода он был вымотан до предела. Но останавливаться было нельзя.

Впереди показалась дорога. Старая и разбитая — две глубокие колеи, заросшие по краям бурьяном. По ней бежать было гораздо легче, но и преследователи их сразу же заметили. За спиной раздались торжествующие крики — низкие, гортанные, полные азарта. Хельм бросил взгляд через плечо и насчитал не меньше десяти силуэтов на гребне холма. Десяток орков, размахивающих оружием и улюлюкающих, как стая волков, почуявших кровь.

— Если нас догонят, уходи туманным шагом. Я их задержу, — буркнул Огонёк.

— Нет, — коротко ответил Хельм.

— Глупо умирать вдвоём. Вдобавок, орки могут взять меня в плен. После победы на играх я — знатный трофей, — попытался утешить его воин.

— Без тебя доступ к инквизиторским архивам мне закрыт. Так что прорываемся вдвоём.

— Тогда бежать нет смысла, — отрезал воин. — Нужно искать удобное место и принимать бой.

Ландшафт, казалось, услышал их мольбы. Дорога резко пошла вниз и вывела их к небольшому оврагу, через который был переброшен старый деревянный мостик, перекинутая через пересохшее по засушливой осени русло ручья. Шириной он был едва ли в три шага — двое могли бы стоять плечом к плечу, но не больше. Идеальное место, чтобы принять бой.

— Здесь! — рявкнул Огонёк, разворачиваясь в центре моста. Его стальные сапоги гулко ударили по камню, и он перехватил топор обеими руками — живая придерживала рукоять у самого лезвия, а две стальные держали древко пониже, чтобы вложить в удар всю силу. Его чёрная фигура, широкая и неподвижная, стала живой стеной, загородившей проход. — Выбивай лучников и не дай накинуть на меня арканы!

Хельм отбежал подальше за спину воина и, тяжело дыша, привалился плечом к дереву, выгадывая минуты отдыха. Воздух над его ладонью задрожал, и в руках соткался полупрозрачный, светящийся серебром лук. Тетива засветилась мягким, холодным светом. Он призвал стрелу и приготовился.

Первый пёс вылетел на мост, даже не думая останавливаться. Огромный, серый, с оскаленной пастью, он нёсся прямо на Огонька, и его глаза горели охотничьим азартом. Хельм отпустил тетиву. Стрела из лунного света бесшумно сорвалась с лука и вонзилась зверю прямо в грудь — туда, где под короткой шерстью бешено колотилось сердце. Пёс взвизгнул, споткнулся на полном ходу и покатился по доскам, остановившись в шаге от воина. Второго зверя, прыгнувшего сразу за ним, Огонёк встретил ударом топора — лезвие, описав короткую, сокрушительную дугу, вошло точно между глаз, раскроив череп до самого основания. Тяжёлое тело рухнуло под ноги воину, и он, даже не взглянув на него, пнул его вперёд, создавая импровизированную баррикаду из тел.

Орки накатывали волнами, как прибой.

Двое, вооружённые огромными кривыми мечами, попытались прорваться через воина с флангов, но Хельм, тщательно прицелившись, снял его точным выстрелом в горло — стрела оставила оплавленную дыру, и орк захрипел, хватаясь за шею. Второй, напоровшись на встречный сокрушительный удар топора, попытался принять его на жёсткий блок, но отлетел в сторону, ломая хрупкие деревянные перила, и неуклюже рухнул в овраг, глухо ударившись о камни. Третий орк, самый рослый, с боевым топором наперевес, сошёлся с Огоньком в клинче. Их оружие сталкивалось с оглушительным звоном, высекая снопы искр. Орк был силён — его мышцы, бугрящиеся под серой шкурой, вздулись от напряжения, — но позиция на мосту лишала его манёвренности. Он не мог обойти противника, не мог ударить сбоку. Только в лоб. Только против троих рук, не уступавших в силе, и стального панциря.

Однако у орков было преимущество в численности. Пока Огонёк держал центр, а Хельм с тремя орками-лучниками обменивались выстрелами, укрываясь за стволами деревьев, друид краем глаза заметил, как ещё двое врагов, спрыгнув в овраг, начали карабкаться по склону, пытаясь зайти им в спину. Друид развернулся, вскинул лук и встретил первого из них удачным выстрелом. Орк пошатнулся и рухнул на дно ручья, однако, отвлёкшись на нового противника, Хельм пропустил нашедшую цель стрелу. Вспышка боли ослепила его на мгновение, когда та вошла в плечо, заставив закусить губу до крови, чтобы не потерять концентрацию на призванном луке. Кровь, тёплая и липкая, потекла по рукаву, а в ушах зашумело.

И в этот момент, воспользовавшись заминкой, двое орков, ещё не вступавшие в бой, метнули арканы. Один обхватил топор, а второй захлестнула Огоньку шею. Воин взревел, схватившись за аркан двумя руками, а третьей не отпуская древко, однако его противник не терял время даром. Мощный удар обрушился на шлем, к счастью, не пробив, но оставив вмятину. Оглушённый воин потерял равновесие и рухнул на деревянный настил с такой силой, что мост содрогнулся.

— Огонёк! — крикнул Хельм. Он рванулся вперёд, забыв о боли в плече, но дорогу ему преградили орк, вылезший из оврага. Оскалившись, он взял в руку зажатый в зубах нож, больше похожий на короткий меч. Друид попытался натянуть тетиву, но орк ударил его под дых. Хельм согнулся, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, и понимая, что ещё мгновение — и всё будет кончено. Огонька уже тащили по мосту, захлестнув арканами и не давая подняться. Его самого сейчас добьют.

Собрав остатки сил, он активировал туманный шаг. Тело на миг стало невесомым, распалось на клочья тумана, и рукоять ножа, летевшая ему в голову, прошла сквозь пустоту. Он материализовался в десяти шагах от схватки, хватая ртом воздух и понимая, что долго так не продержится. Ещё несколько таких уловок — и он просто рухнет без сил. Руки уже дрожали. Орк, увидев, что добыча ускользает, взревел и бросился к нему.

И тут воздух прорезал резкий, свистящий звук. Хельм увидел, как из-за поворота дороги, из-за густых елей, росших вдоль склона, вылетели всадники. Построившись полукольцом, они вскинули арбалеты, и слитный залп ударил по оркам с такой силой, что трое из них рухнули замертво, даже не успев вскрикнуть. Болты, выпущенные с близкого расстояния, пробили кожаные доспехи и вошли глубоко в плоть. Остальные, включая тех, что уже почти добрались до Хельма, замерли в замешательстве.

Рабочие лошади, покрытые попонами с грубой вышивкой — гербом Дома Быка. Солдаты, одетые в грубые кожаные доспехи явно не по размеру и уже перезаряжавшие арбалеты, неуклюже орудуя рычагами. Это были не имперские легионеры, закованные в сталь и дисциплину, а ополченцы — простые мужчины с обветренными и чёрными от загара лицами. Фермеры, лесорубы, углежоги, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свои дома. Командовал ими пожилой сержант, с мрачным и сосредоточенным лицом, и он единственный, кто был в шлеме и кто успел перезарядить арбалет и сделать повторный выстрел.

Но пришедшие в себя орки, даже потеряв половину своих, не дрогнули. Это были не разбойники, не дезертиры — это были воины, не мыслящие свою жизнь без битв. Они с рёвом бросились на всадников. Один из них, выдернув арбалетный болт из плеча с мясом, лишь гулко расхохотался и в прыжке сбил с лошади ближайшего ополченца. Тот даже не успел закричать — орк обрушил упавшему на грудь лезвие топора, пробив кожаный доспех, как бумагу. Другой орк, размахивая огромной дубиной, утыканной ржавыми шипами, крушил ополченцев, сея хаос и смерть. Один удар — и лошадь, дико заржав, рухнула на землю, подминая под себя всадника. Второй удар — и ополченец, попытавшийся закрыться арбалетом, вылетел из седла, оглушённый. Лошади шарахались, кричали раненые. Сержант, выругавшись сквозь зубы, спешился, выхватил длинный меч и вступил в рукопашную, понимая, что новобранцы в пылу битвы уже не расслышат его приказы, а если и расслышат, то всё равно не смогут исполнить.

Огонёк, пришедший в себя, воспользовался суматохой и скинул арканы. Он вскочил на ноги — залитый чужой и своей кровью, страшный в своей ярости. Подхватив с земли выпавший топор, возможно, чужой, он бросился на орка с палицей.

Хельм, превозмогая боль в плече, вскинул здоровую руку. Он призвал не лук, а нечто иное — силу, которая текла в нём от самой земли. Из-под сухой, потрескавшейся почвы, из трещин в камнях на склоне оврага рванулись толстые, покрытые острыми шипами корни. Они, как живые змеи, оплели ноги второго орка — того, что с топором, — швырнули его на землю, скручивая по рукам и ногам. Орк забился в путах, рыча и пытаясь разорвать их, но корни держали мёртвой хваткой, впиваясь шипами в плоть.

Сержант, увидев это, подбежал к опутанному врагу. Тот взревел, попытался дотянуться до того рукой с ногтями, больше похожими на когти, но сержант, не дрогнув, одним точным ударом рассёк ему горло. Рёв захлебнулся бульканьем. Орк затих.

Ополченцы, всё же перезарядив арбалеты, дали ещё один залп, и орк, сцепившийся с Огоньком, понял, что остался один. Он оттолкнул воина, бросил быстрый взгляд на убитых товарищей, на лежащих собак, на солдат, и на миг в его глазах мелькнуло нечто похожее на разочарование. Нет, не тем, что сейчас он погибнет, как только что погибли его соратники, а тем, что успел забрать так мало с собой. А потом он, издав яростный вопль, бросился на Огонька.

Огонёк, взревев в ответ, обрушил страшный удар, перерубивший дубину вместе с пальцами, руки берсерка и глубоко вошедший тому в грудную клетку. Орк бросил на воина последний взгляд, удовлетворённо хмыкнул и умер с улыбкой, видимо, посчитав, что проиграть такому противнику не зазорно.

Наступила тишина. Такая же оглушительная, как и грохот боя. Тяжёлое, хриплое дыхание Огонька смешивалось с ржанием перепуганных лошадей и стонами раненых ополченцев. Хельм, прижимая здоровую руку к кровоточащему плечу, смотрел на тела, усеявшие берег ручья, и чувствовал не радость от спасения, а глухую, свинцовую тяжесть, которая давила на грудь сильнее любой раны.

Их было пятеро. Пятеро мёртвых ополченцев в простых кожаных доспехах. Люди, которые всего час назад были просто крестьянами. Кузнец, что ковал подковы в деревенской кузне. Лесоруб, что валил деревья на склонах холмов. Фермер, что растил пшеницу на полях у реки. Они взяли в руки арбалеты и сели на своих же рабочих лошадок, чтобы защитить свои дома. И они погибли здесь, на этом забытом богами мосту, спасая двух незнакомцев.

Сержант, бросив хмуры взгляд на Хельма, начал оказывать первую помощь тем, кому ещё можно было помочь, двое ополченцев, самых молодых, отправились в дозор — занять позицию на гребне холма и следить, не появятся ли новые отряды орков, а ещё трое, с мрачными лицами, начали стаскивать тела убитых товарищей к обочине. Они делали это молча, без лишних слов, и в их движениях чувствовалась та особая заторможенность, которая бывает у людей, впервые увидевших смерть так близко.

Хельм, превозмогая боль в рассечённом плече, подошёл к ближайшему раненому. Это был тот самый парень, что свалился с лошади от удара орка, — молодой, почти мальчишка, с едва пробивающимся светлым пушком на щеках. Он лежал на земле, привалившись спиной к колесу перевёрнутой телеги, и зажимал рану в боку, оставленную шипами. Кровь толчками вытекала сквозь пальцы — яркая, алая, пузырящаяся, — пропитывая рубаху и землю под ним. У него явно было пробито лёгкое. Лицо ополченца было белым, как мел, а глаза, широко распахнутые, смотрели в небо с тем особенным, отстранённым выражением, которое бывает у людей, готовящихся к встрече со Слепым Судьёй.

— Убери руки, — тихо сказал Хельм, опускаясь рядом на колени. Его голос прозвучал негромко, но парень вздрогнул, словно очнувшись ото сна.

Он перевёл взгляд на друида — мутный, полный слёз и страха, — но спорить не стал. Руки, скользкие от крови, безвольно упали вдоль тела. Под рваной рубахой открылась глубокая колотая рана — след от дубины, прошедшей по касательной, но разорвавшего мышцы и сломавшей пару рёбер.

Хельм прижал ладонь к ране и руны на его запястье вспыхнули зелёным. Тускло, с перебоями — он слишком устал за последние дни. Но он заставил её течь, направляя тонкие, пульсирующие потоки в разорванные ткани. Плоть под его пальцами задрожала, начала срастаться — сначала медленно, потом быстрее. Края раны стягивались, как края разорванной ткани, сшиваемой невидимой нитью. Кровотечение замедлилось, а затем и вовсе прекратилось. Парень задышал чаще, но уже не так судорожно; на его щеках появился слабый румянец, а в глазах — проблеск осмысленности.

— Жить будешь, — произнёс Хельм, убирая руку. Его пальцы, испачканные кровью, слегка подрагивали.

Он поднялся — и мир на мгновение качнулся. Перед глазами поплыли тёмные круги, но друид устоял, опершись о телегу. Следующим раненым был мужчина постарше, с перебитой ногой. Тот сидел на камне, стиснув зубы, и смотрел на приближающегося Хельма с плохо скрываемым суеверным страхом. Он видел, как светились руны. Видел, как из земли вырвались корни. Но когда друид опустился рядом и протянул руку, мужчина молча позволил прикоснуться к ране. Зелёный свет снова вспыхнул, и — нет, сломанная кость не срослась — даже у такой магии есть пределы вне Кругов, но боль отступила, а кровотечение остановилось.

Сержант стоял в нескольких шагах и наблюдал. Он не вмешивался. Его глаза, выцветшие и цепкие, следили за каждым движением Хельма. Он видел всё: и руны, и корни, и исцеляющий свет. Знал, что друидизм в Империи запрещён, что за такую магию полагается костёр или кол. Но он также знал, что эти двое только что сражались против орков, и что друид, истекающий собственной кровью, сейчас лечит его людей. Сержант был старым солдатом, а старые солдаты умеют отличать врагов от союзников. Он промолчал, только глаза выдавали его замешательство.

И лишь только тогда, когда последний из раненых был перевязан, а Хельм выпрямился, сержант начал задавать вопросы.

— Вы кто такие, демоны вас раздери? — спросил он, и в его голосе не было злобы, только смертельная усталость и раздражение. — И почему за вами гнался отряд орков?

Хельм поднял голову, встретив его колючий взгляд.

— Путники, — ответил он, но, увидев, как сержант недоверчиво прищурился, вздохнул и добавил: — Я целитель. Воин в доспехе — мой телохранитель. Мы шли со стороны Долины Пса, наткнулись на орочий лагерь...

Он замолчал, переводя дыхание.

— Простите. Они умерли из-за нас, — прошептал он, глядя на убитых ополченцев. Его голос дрогнул.

— Они умерли из-за проклятых орков! Чтоб их демоны в Бездне драли! Мы услышали лай собак, решили проверить, а тут вы. Что нам, разворачиваться и уезжать было? Десять дохлых орков против пяти павших наших — хороший размен, если учесть, что обычно один к трём, и не в нашу пользу. И то, это если соддат считать, а не желторотых юнцов, —сержант, проследив за его взглядом, направленный на тела, тяжело вздохнул. Он устало потёр переносицу, и на мгновение его лицо, только что бывшее жёстким и властным, стало просто старым и измученным.

— Они знали, на что шли, — сказал он тихо. — Здесь сейчас каждый день так, как орда прорвалась через перевал. Эти леса, эти холмы — теперь везде поле боя. Мы — всё, что осталось от заслона. Только и модем отлавливать их патрули, давать залп из арбалетов и молится Слепцу, чтобы с первого раза зелёные гниды полегли, — он замялся, словно был вынужден сделать кое-что неприятное ему же самому. — Простите, но я вынужден доставить вас в лагерь. Объявлена всеобщая воинская повинность, все мужчины от четырнадцати и старше должны вступить в ополчение. Тем более, целители.

— Нам нужно в поместье де Соммерсетов, — немного более жёстко, чем хотел, произнёс Хельм, глядя на сержанта. Его голос был тихим, но твёрдым.

Сержант нахмурился. Его взгляд скользнул по лицу Хельма, по чёрному доспеху Огонька, по трофейному топору, который воин всё ещё держал в руке.

— Приказ о наборе в ополчение един для всех, — медленно произнёс он. — Я не буду останавливать вас силой, но дальше будут ещё патрули, и вот они...

Договорить он не успел. Огонёк, не говоря ни слова, скинул с плеча дорожный мешок — тот самый, с бумагами из Пепельного Города, — и извлёк из него небольшую металлическую шкатулку. Пальцы воина ловко отщёлкнули замок, и он, порывшись внутри, аккуратно вынул из-под скрытого дна сложенный в несколько раз пергамент с внушительной сургучной печатью. Печать была тёмно-красной, с оттиском весов — символом инквизиции и самого Слепца.

Сержант взял документ с недоверием, пробежал глазами по строкам. Его брови поползли вверх. Он поднял взгляд на закованного в чёрный доспех воина, затем снова на пергамент, разглядывая печать.

— Господин инквизитор, — произнёс он, возвращая бумагу. Его голос стал заметно тише. — Простите, я даже и не думал...

Он не был уверен до конца, настоящие ли документы, но страх перед инквизицией перевесил все сомнения. К тому же, эти двое только что спасли его людей, и сержант не видел смысла чинить им препятствия.

— Я не могу дать вам полноценный эскорт, — продолжил он. — У меня приказ патрулировать этот участок. Но я выделю вам провожатого.

Он обернулся и зычно крикнул:

— Пётр!

От группы ополченцев, занятых телами, отделился молодой парень. Край его рукава был пропитан кровью, а рука наспех перевязана, но двигался он бодро, лишь изредка морщась от боли при резких движениях. Парень подбежал к сержанту и вытянулся по стойке смирно.

— Он местный, сын кузнеца, — представил его сержант. — Знает здесь каждую тропинку, каждый овраг. Проведёт вас до самого поместья. А мы пока довезём раненых до лазарета и вернёмся в дозор. Не обессудьте, но о вас я буду вынужден всё же доложить.

Хельм хотел было возразить — нет, не против намерения сержанта рассказать о них начальству — всё же он должен был объяснить, почему был вынужден вступить в бой с орками, — а против сопровождения. Он и сам прекрасно знал дорогу к отцовскому дому, каждую развилку, каждый поворот, — но тяжёлая стальная рука легла ему на плечо. Огонёк едва заметно покачал головой.

— Так будет проще, — тихо сказал он. — Меньше вопросов от патрулей. Идём.

Хельм вздохнул и кивнул. Он бросил последний взгляд на убитых ополченцев — тела уже были привязаны к лошадям, испуганно перебирающим копытами от близкого запаха крови, — и двинулся вслед за Петром, который уже бодро шагал вперёд. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от деревьев протянулись через колею, как чёрные пальцы. Где-то вдалеке собирались две армии, готовящиеся вступить в бой, но здесь, на этом мосту, всё уже было кончено. Война коснулась Хельма самым краем, но её привкус — железистый, солёный, горький — останется у друида во рту навсегда. Он и раньше видел бессмысленные смерти, но сейчас он хотел бы, чтобы его наконец вырвало. Чтобы хоть так избавиться от болезненной горечи в груди.

***

Пётр шёл впереди, легко перешагивая через поваленные деревья и то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, не отстают ли его спутники. Дорога, по которой он их вёл, была скорее узкой тропинкой — она петляла по склону холма, огибая овраги и буреломы, и после недавнего боя Петру, видимо, казалось, что так идти безопаснее. Под ногами хрустели уже начавшие опадать листья, смешанные с сосновыми иглами, и воздух был густым от запаха сырой земли и нагретой осенним солнцем хвои. Где-то в вышине, над верхушками деревьев, кружил одинокий ястреб, и его пронзительный крик время от времени разрезал тишину.

Парень ещё не отошёл от пережитого. Рукав его рубахи, всё ещё бурый от собственной крови, прилипал к телу, но он не обращал на это внимания — возбуждение разминувшегося со смертью человека сделало его болтливым, как если бы он пытался словами заглушить страх.

— Вы не представляете, что тут творилось, когда Бастион пал, — заговорил он, даже не дожидаясь вопроса. Его голос был громким, чуть срывающимся, как у человека, который слишком долго молчал и теперь не может остановиться. — Никто не ждал. Все думали — ну, орки, ну, набег, как обычно. Орда разобьётся о стены Бастиона, а те отряды, что пройдут узкими перевалами, отловят егеря и армия. Ну, пожгут пару деревушек в предгорьях, угонят пару стад — бывало и раньше. А тут... — Он махнул рукой, и в этом жесте было столько беспомощности, что Хельму стало не по себе. — За одну ночь. Просто за одну ночь. Утром я вышел на холм, а там дым над перевалом. Чёрный, густой, как из забитой печи. Говорят, что камни плавились как воск. Я не видел, не хочу врать, но у свояка есть друг из егерей, он там успел побывать.

Хельм слушал молча. Он видел эти руины. Видел оплавленный камень и тела, сгоревшие дотла. Видел пепел, который всё ещё кружился в воздухе, и чувствовал запах горелой плоти, который, казалось, въелся в саму землю. Но Петру, кажется, важно было не поделиться фактами, а выговориться. Выплеснуть всё, что накопилось за эти дни, вылить словами тот ужас, который он носил в себе с момента падения крепости.

— Сразу объявили сбор ополчения, — продолжал он, перепрыгивая через очередной замшелый ствол. — Ну, я и пошёл. А жену отправил на восток, в Долину Крысы. Эх, только успели свадьбу сыграть... Там, конечно, тоже неспокойно: в шахтах полно каторжников, и как бы они не взбунтовались, почуяв, что власть ослабла. Но это всё равно лучше, чем тут. Тут смерть каждый день. — Он помолчал, и его плечи чуть опустились. — Могли бы на юг податься, да там Мор. Говорят, целые деревни выкашивает. Люди мрут, как мухи. Никто не знает, откуда он взялся и как с ним бороться. Священники говорят — кара Слепца, а лекари только руками разводят. Так что выбора особо и не было.

Он обернулся к Хельму и Огоньку, словно ожидая подтверждения, что он поступил правильно. В его глазах читалась тревога: он боялся, что его решение отослать семью могло оказаться ошибкой. Огонёк, как всегда, никак не отреагировал — его шлем был непроницаем, как каменная стена, и парень, немного смутившись, перевёл взгляд на друида.

— А вы чем занимаетесь? Ну, до того как сюда попали? Вы же явно не простые путники.

Огонёк хотел было отрезать что-то резкое — Хельм уже научился распознавать этот лёгкий наклон шлема, предвещавший короткий, как удар клинка, ответ, — но друид мягко положил руку ему на плечо и ответил сам. Его голос был спокойным, усталым, но в нём звучала та особая, доверительная интонация, которая всегда удавалась ему лучше, чем боевые кличи:

— Мы были на западе, в Альтандии. Узнали про сбор орды и поспешили обратно с важными новостями. Но, как видишь, не успели.

Эффект от этих слов был неожиданным. Петра будто прорвало.

— Альтандцы! — выплюнул он с неожиданной злобой, и его лицо, только что бывшее открытым и почти детским, исказилось гримасой ненависти. — Вот уж кто ждёт не дождётся, пока мы ослабнем. Теперь, когда Империя трещит от Мора и Орды, они точно вторгнутся. Они же ненавидят всех магов, до единого. И Слепца нашего ненавидят. Им только дай волю — перебьют всех одарённых, а народу навяжут свою веру. Будут жечь храмы и строить свои. Это уж точно.

Он говорил с такой убеждённостью, с такой яростью, что на мгновение Хельму стало ясно: парень не просто повторяет чужие слова. Он в них верит. Верит так же крепко, как верил в то, что его семья будет в безопасности в Долине Крысы, как верил в то, что ополчение сможет задержать орду.

Хельм открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся. Он слишком хорошо знал, как работает пропаганда. Инквизиция ловко сплетала правду и ложь в один узел, так же как духи обманули Таграка и Каргана, нашептав им полуправду о заговоре орочьих шаманов, Империи и эльфов. Альтандцы действительно недолюбливали магов, считая их дар слишком опасным, чтобы оставлять без контроля. И они действительно не почитали Слепца, веруя в Свет и Рассветного Лорда. Но убивать всех магов? Нет. Скорее, они бы поставили их на строгий учёт и контроль, опутали лицензиями и ограничениями. Насильно запрещать веру? Тоже вряд ли. Но воздвигнуть свои храмы, начать постоянные проповеди — и тогда вода, капля за каплей, рано или поздно источит камень.

Но говорить всё это Петру — значило бы спорить с ветром. Парень верил в то, что ему говорили командиры и священники. Его вера была простой и крепкой, как кузнечный молот, которым его отец бил по наковальне. Хельм не мог её разрушить, да и не хотел. В конце концов, у каждого есть право на свою правду.

К тому же, Альтандии сейчас не до войны с Империей. Вторая часть орды должна сейчас как раз перейти перевалы и обрушиться на альтандцев. Вторжение на ослабленную, но всё ещё огромную Империю стало бы для них самоубийством.

Друид тяжело вздохнул и промолчал. Огонёк, шедший рядом, никак не комментировал слова парня, но Хельм чувствовал на себе взгляд воина — понимающий, чуть насмешливый. Огонёк лучше всех знал о пропагандистской машине Империи, ибо сам когда-то был её частью. Он носил форму инквизиции, выполнял приказы, верил в то, что делает правое дело. И даже годы спустя, осознавая, что мир сложнее, чем кажется, продолжал считать, что делал всё правильно. Да, в Альтандии у него были минуты слабости, но, в конце концов, он сделал то, что должен был сделать, лишив храмовников оружия как против орков, так и против Империи.

Пётр, не замечая внутренней борьбы друида, всё говорил и говорил — о том, что из Долины Пса вот-вот подойдут свежие легионы, и тогда орду погонят обратно в степь, и о том, как альтандцы наверняка только и ждут момента, чтобы ударить в спину. Его голос, ещё юный и ломкий, звучал в такт шагам, сливаясь с размеренным шорохом сухой листвы под ногами и пересвистом невидимых птиц. День и впрямь выдался на редкость погожим для вечно хмурой Империи: небо над головой было не привычно серым и низким, а высоким, прозрачно-голубым, лишь кое-где тронутым лёгкими, точно пух, облаками.

Хельм слушал его вполуха, подставляя разгорячённое лицо скупому осеннему солнцу, и думал о том, что война, на которую они опоздали, оказалась куда сложнее, чем просто столкновение армий. Это была война убеждений, война любви к родине — той самой, что заставила сына кузнеца добровольно пойти в ополчение. Как и многих других — пекарей, пахарей, углежогов, которые никогда не держали в руках оружие. Они встали насмерть на этом забытом богами мосту, даже не зная толком, почему враг пришёл на их землю.

Но много ли в Долине и во всей Империи таких, как он? Тех, кто готов, не раздумывая, отдать жизнь за клочок земли, который никогда не называл своим по-настоящему? Золотые Дома веками вели собственные интриги, делили власть, богатство и древние секреты, едва ли замечая таких, как этот парень с мозолистыми руками. Они удобряли почву Империи умело составленной смесью из правды и лжи, из высоких слов о долге и низких страхов перед соседями. И теперь, когда семена дали всходы, а орда хлынула через перевалы, пришла пора собирать урожай.

Не окажется ли он слишком горьким? Не надломится ли эта любовь к родине, столкнувшись с равнодушием, халатностью и откровенным предательством тех, кто должен был защищать её в первую очередь? Хельм не знал ответа.

Глава 17

Зал, в который Зейн привёл Мираж, был огромен — настолько, что дальняя стена терялась в полумраке, а сводчатый потолок, сложенный из тёмного камня с алыми прожилками, напоминал нёбо гигантского зверя. Эти прожилки пульсировали — медленно, ритмично, в такт невидимому сердцу, — и от этого казалось, что сам зал живой. Что он дышит. Что он наблюдает.

Вдоль стен, на равном расстоянии друг от друга, горели жаровни — массивные, кованые, с чашами размером с тележное колесо, — и их оранжевый свет смешивался с пульсирующим алым сиянием, создавая причудливую, дышащую игру теней. Тени эти ползли по стенам, по полу, по лицу Зейна, искажая его черты. В углах зала, там, куда свет не доставал, что-то шевелилось — не то слуги, не то звери, не то пленники, прикованные цепями к каменным кольцам. Оттуда доносились тихие, жалобные звуки, которые никто, казалось, не замечал.

Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом чего-то сладковатого — не то гниющих фруктов, не то разлагающейся плоти. Он оседал на языке, лип к коже, и от него хотелось задержать дыхание, но Мираж заставила себя дышать ровно и глубоко. Она не покажет слабости. Не здесь. Не перед ним.

В центре зала, на возвышении из грубо отёсанного камня, стоял трон. Он не был украшен ни золотом, ни драгоценными камнями, ни искусной резьбой — просто массивная каменная глыба с углублением для сидения, широкая и низкая, словно алтарь какого-то древнего культа. На его поверхности темнели пятна — Мираж не хотелось думать, откуда они взялись. Подножие трона было усеяно мусором и осколками костей, и по ним ползали крошечные, полупрозрачные существа, напоминавшие помесь жуков и пауков. Они сновали между костями, подбирая крошки плоти, и их хитиновые панцири поблёскивали в свете жаровен. Никто не обращал на них внимания — ни стража, стоявшая у стен, ни слуги, замершие в почтительных позах, ни сам хозяин зала. Эти твари были частью этого места, как плесень в сыром подвале.

И на этом троне восседал Меллиболг.

Мираж ожидала увидеть кого-то похожего на Зейна — поджарого, хищного, опасного в своей ловкости. Но то, что предстало перед ней, было совершенно иным.

Меллиболг был огромен. Не просто велик — он был колоссален, как гора, обтянутая серой, блестящей от слизи кожей. Его тело, покоившееся на троне, напоминало бесформенную груду плоти, но под слоями жира, под этой отвратительной, колышущейся массой, угадывалось нечто иное. Мышцы. Не бугры и не валуны — мышцы покрывали всё его тело сплошным панцирем, перекатываясь под кожей при каждом движении, каждом вдохе. От этого казалось, что под толстым слоем жира скрывается не рыхлая плоть, а туго сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться. Его руки, каждая толщиной со ствол векового дуба, покоились на подлокотниках трона, и пальцы — толстые, короткие, с тупыми когтями — то сжимались, то разжимались в медленном, бессознательном ритме.

Крылья — огромные, перепончатые, с размахом, способным накрыть половину зала, — безвольно свисали по бокам трона, смятые и атрофированные. Их перепонки были покрыты дырами и шрамами, а костяные гребни — трещинами. Они больше не могли поднять своего обладателя в воздух, но даже в этом жалком состоянии выглядели так, что при желании Меллиболг мог бы обрушить свод одним их взмахом. Когда он шевелился, пытаясь устроиться поудобнее, крылья дёргались, а поток воздух заставлял мигать жаровни, а слуг — чуть пригибаться от ураганного ветра .

Его лицо — если это можно было назвать лицом — заплыло жиром, так что черты угадывались лишь по теням. Глаза, глубоко посаженные, тёмно-красные, с вертикальными зрачками, смотрели с холодной, оценивающей проницательностью, которая никак не вязалась с остальным обликом. Рот — широкая щель, заполненная мелкими, игольчатыми зубами, — был постоянно приоткрыт, и из него вырывалось влажное, горячее дыхание. На макушке, среди редких, сальных волос, росли два коротких, кривых рога — единственное, что напоминало о демонической природе этого существа.

Он был отвратителен. И он был чудовищно, невообразимо силён — это чувствовалось в каждом его движении, в каждом вдохе, в той лёгкости, с которой его пальцы крошили камень в задумчивости. Силён настолько, что не мог есть и пить сам. Не потому, что ему мешал жир. Ему мешала собственная сила. Мираж поняла это, когда он пошевелился и его пальцы сжались в кулак. Камень подлокотника треснул и осыпался крошкой. Фрукты в его руке превратились бы в кашу, мясо — в слизь, а кубки и чаши он сминал бы в лепёшку, даже не заметив этого.

Поэтому его кормили и поили рабыни. Они карабкались вверх и вниз по высоким лестницам, приставленным к трону, рискуя каждую секунду сорваться и разбиться о каменный пол. Их мышцы были развиты именно для этого — не для битвы, не для охоты, а для того, чтобы доставлять еду и питьё в рот существа, которое не могло сделать это самостоятельно.

Их было четверо. Почти обнажённые — облачённые в самый минимум одежды, скорее интригующий, чем призванный скрыть хоть что-то, — они казались живым воплощением самых смелых мужских фантазий. Длинные, острые когти на руках и ногах, позволявшие им цепляться за дерево перекладин, лишь добавляли им дикой, опасной красоты. Даже фелисийка, ранее не замечавшая за собой тяги к женщинам, на миг остолбенела, не способная оторвать взгляда от наложниц. Меллиболг, уже неспособный к плотским утехам из-за своей чудовищной силы, явно окружал себя такими рабынями не только ради услады своего взора, но и ради производимого эффекта. Они были для него одновременно и украшением тронного зала, и символом статуса: каждая из них напоминала гостям и слугам, что повелитель может заполучить любую красоту, какую пожелает, и использовать её по своему усмотрению. Их грация, их бесстрашие перед лицом постоянной опасности, их идеальные тела, блестящие от пота в свете жаровен, — всё это служило одной цели: подчеркнуть, насколько он могущественен, даже в своём кажущемся бездействии. Они привыкли к этой работе — к высоте, к риску сорваться, к близости существа, которое могло раздавить их одной судорогой. И они знали: их красота — это единственное, что у них осталось. То, что даёт им право жить. До тех пор, пока Меллиболгу нравится на них смотреть.

Мираж заметила, как одна из рабынь, забравшись на самый верх лестницы, осторожно, балансируя на цыпочках, поднесла к губам Меллиболга кубок. Это был не простой кубок — массивный, металлический, похожий скорее на ведро с ручками, — и рабыня держала его обеими руками, напрягая все мышцы. Её спина была покрыта каплями пота, а руки дрожали от напряжения.

Меллиболг приоткрыл рот, и рабыня, наклонив кубок, влила вино ему в глотку. Часть жидкости пролилась мимо, потекла по подбородку, по складкам жира, и вторая рабыня, стоявшая на перекладине ниже, тут же подхватила капли тряпкой.

Одна из рабынь, та, что стояла у самого основания трона, держала в руках поднос с нарезанными фруктами. Она ждала своей очереди, чтобы подняться. Её лицо было пустым, лишённым каких-либо эмоций — ни страха, ни надежды. Просто функция. Просто инструмент. Ещё одна лестница, по которой еда попадала в рот Меллиболга.

Зейн склонился в глубоком поклоне, коснувшись рукой груди. Мираж последовала его примеру — не потому, что испытывала почтение, а потому, что инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости.

— Повелитель, — произнёс Зейн. Его голос, обычно ровный и уверенный, сейчас звучал тише обычного. — Я привёл новичка. Демоница, полгода в Бездне, выживала одна. Смогла сама убить нетопыря и поглотить его силу.

Он не упомянул Амберто — и Мираж мысленно поблагодарила его за это.

Меллиболг перевёл взгляд на Мираж. Этот взгляд, тяжёлый и липкий, скользнул по ней, оценивая, взвешивая, и на мгновение ей показалось, что её разбирают на части — не физически, а как-то иначе, глубже. Она почувствовала, как что-то касается её сознания — не грубо, не насильно, а скорее с любопытством, как человек касается незнакомого предмета. Её демоническая сущность внутри встрепенулась, ощетинилась, но не стала сопротивляться — это было бы бесполезно.

— Подойди ближе, — произнёс Меллиболг. Голос демон-лорда был низким, утробным, заставляющим внутренности скручиваться в узел, а шерсть на спину у Мираж — вставать дыбом.

Она сделала несколько шагов вперёд. Каждый шаг отдавался эхом от стен, и она спиной чувствовала, как Зейн провожает её взглядом. Его плечи были напряжены — она заметила это краем глаза. Он волновался, и это волнение было заразительным.

Меллиболг пошевелился, пытаясь устроиться поудобнее, и его рука сжала подлокотник. Камень под его пальцами треснул — не просто треснул, а взорвался, разлетевшись шрапнелью. Осколки брызнули в стороны — острые, как осколки стекла, — и один из них, размером с человеческую голову, ударил рабыню, стоявшую у подножия трона. Та не успела даже вскрикнуть. Тело разорвало на части — осколок прошёл через живот, перерубив рабыню пополам. Кровь — чёрная, маслянистая — растеклась лужей, и твари, копошившиеся у трона, тут же засуетились, устремляясь к добыче.

Мираж замерла. Она видела смерть. Видела битвы, ранения, пытки. Но это... это была не казнь. Не наказание. Это была случайность. Судорога. Неосторожное движение существа, которое не могло контролировать собственную силу и которое даже не заметило, что только что убило одного из своих подданных.

К трону уже спешил демон-слуга — низкорослый, сгорбленный, с перепончатыми ушами, которые нервно подрагивали. Его лицо было бледным, а глаза бегали, как у затравленного зверька. Он упал на колени перед троном, не смея поднять голову, и замер в ожидании приказа.

— Заменить, — произнёс Меллиболг. Его голос звучал скучающе, почти мечтательно.

— Кого, повелитель? — слуга замер в нерешительности, и его голос дрогнул. — Трон? Рабыню?

— Обоих.

Слуга отполз назад, не поднимаясь с колен, и уже через несколько секунд целая вереница рабов тащила новый подлокотник для трона. Рабыню — вернее, то, что от неё осталось, — уносили в противоположную сторону. Мираж видела, как рваные раны на её теле затягиваются, как срастаются кости, как восстанавливаются разорванные мышцы. Демоническая регенерация делала своё дело, и женщина впервые проявила эмоции. Она кричала — но не от боли, а от ужаса перед тем, что с ней сейчас будет. Её голос, высокий и надрывный, эхом разносился под сводами зала.

— Пощадите! — вопила она. — Я сделаю всё! Пощадите, господин!

Меллиболг проводил её равнодушным взглядом и перевёл глаза на Мираж. В них не было ни гнева, ни удовлетворения, ни жалости — только спокойное, почти меланхоличное любопытство, как у ребёнка, наблюдающего за муравьями.

— Инструмент должен быть идеальным. Не люблю шрамы, — произнёс он доверительно, словно обращаясь к старой знакомой. В этот раз его голос, низкий и утробный, прозвучал почти ласково. — Но это не значит, что я не забочусь о своих людях. Её бросят в казармы. Надо же устраивать бойцам праздник время от времени.

Он сделал паузу, и тишина в зале стала такой глубокой, что Мираж слышала, как скребутся твари у её ног. Затем Меллиболг заговорил снова:

— Ты осуждаешь меня.

Это был не вопрос. Мираж стиснула зубы и промолчала. Она знала, что любой ответ — согласие, отрицание, оправдание — может стоить ей жизни. Но Меллиболг, казалось, не нуждался в ответе — он читал её лицо, как открытую книгу.

— Не суди по обложке, юная демоница, — произнёс он всё тем же меланхоличным тоном. — Та, кого только что унесли, оказалась в Бездне не случайно. Она убила своего новорождённого ребёнка. Просто потому, что очередному любовнику мешал плач. — Он помолчал, и его глаза на мгновение затуманились, словно он вспоминал что-то далёкое. — В Бездне не бывает праведников. Запомни это.

Мираж стояла неподвижно, и её мысли метались, как пойманные птицы. Мог ли демон её обманывать? Мог. Но она понимала: ему нет смысла врать. Для него она — мошка. Мелкая, незначительная, каких перед ним стояли миллионы и будут стоять ещё миллионы. Мошкам не врут. Им просто... не придают значения. Меллиболгу всё равно, будет она ему служить или нет. Он не нуждается в ней. Но ему важен сам факт того, какие души пополняют его ряды. Кого находят охотники и насколько те хорошо выполняют свою задачу. И сейчас он оценивал не её.

Зейн, стоявший позади, волновался не за Мираж. Он волновался за себя, потому что Меллиболг через неё оценивал его работу. Если охотник приводит стоящего рекрута, он заслуживает награды. Если нет — кто знает, чем это обернётся? Мираж вдруг поняла, что её судьба сейчас зависит не от её ответов, а от того, насколько хорошо Зейн сделал свою работу.

Меллиболг перевёл взгляд на Зейна, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки — жутком, неестественном, словно у трупа, которого дёргают за ниточки.

— Ты хорошо поработал, — произнёс он. — Она сильна. И она умеет молчать, когда нужно. Редкое качество. — Он снова посмотрел на Мираж. — Контракт. Стандартные условия. Служба — сто по сто циклов. В обмен — защита, тренировки, место в моём домене. Отказ — и ты свободна. Можешь идти на все четыре стороны. Прямо сейчас. Тебя никто не тронет в этом городе — моё слово.

Он замолчал, и тишина в зале стала такой глубокой, что Мираж слышала биение собственного сердца и шорох тварей, копошившихся у её ног.

— Но если ты откажешься, — добавил Меллиболг, и его голос, не меняя тона, стал вдруг тяжелее, плотнее, — за воротами Эшрабы моё слово потеряет силу. А там, снаружи, тебя уже ждут. Не мои охотники — другие. Те, кто не предлагает контрактов. Те, кто берёт силой.

Он склонил голову набок — медленно, величественно, — и его тёмно-красные глаза уставились на Мираж с тем же холодным любопытством, с каким он смотрел на рабыню, которую только что разорвало на части.

— Выбор за тобой.

Мираж смотрела на него и думала о том, что это существо, способное разорвать её на части одним неосторожным движением, сейчас говорит с ней почти как с равной. Не потому, что она равна. А потому, что он — демон-лорд, и ему нужны хорошие слуги. Такие, как Зейн. Такие, как она. Он не запугивал её — он просто излагал факты. И от этого было ещё страшнее.

— Я согласна, — произнесла она.

Меллиболг кивнул — медленно, величественно, — и махнул рукой. Его пальцы рассекли воздух, оставив за собой едва заметный след, словно сама реальность прогнулась под их весом.

— Зейн оформит детали. Ступайте.

Зейн снова поклонился — на этот раз чуть менее напряжённо, но всё ещё с той особой, выверенной почтительностью, которая граничила со страхом, — и, взяв Мираж за локоть, повёл её к выходу. Его пальцы были холодными и сухими, и она почувствовала, как они слегка дрожат. Он, хохотавший тогда, когда они отвесно падали на каменную стену, а любая ошибка Ргхара размазала бы их но ней тонким слоем, боялся своего хозяина. Это было отрезвляющее знание.

Мираж шла за Зейном, чувствуя, как внутри что-то застывает — не страх, не отвращение, а холодное, расчётливое понимание. Она только что подписала контракт с существом, для которого жизни подданных определялись лишь их полезностью. Которое убивало случайно — просто потому, что не могло контролировать собственную силу. Которое считало милосердием то, что его жертвы выживали после пыток.

Но в этом мире, где сила была единственной валютой, у неё не было другого выбора. Пока не было.

Её хвост нервно хлестнул воздух, когда дверь тронного зала закрылась за её спиной. Она чувствовала, как Зейн выдыхает рядом с ней — долго, протяжно, словно сбрасывая невидимый груз. Она ничего не сказала ему. Ей нужно было переварить всё, что она увидела. Всё, что она узнала. И всё, что ей предстояло сделать, чтобы когда-нибудь — возможно, очень не скоро, — выбраться из этой клетки, которую она сама для себя выбрала.

***

Административное крыло Эшрабы встретило их запахом чернил, старого пергамента и застарелого пота. Это был огромный зал, разительно отличавшийся от мрачного величия тронного. Его сводчатый потолок терялся в полумраке, а стены, сложенные из того же тёмного камня, что и везде в городе, были почти полностью скрыты за бесконечными стеллажами, забитыми папками, свитками и гроссбухами. Стеллажи эти уходили вверх на добрых двадцать футов, и между ними, на узких галереях, закреплённых на цепях, копошились демоны-архивариусы — мелкие, сгорбленные, с длинными цепкими пальцами и огромными, как плошки, глазами, приспособленными к полутьме. Они сновали вверх и вниз по приставным лестницам, перебирали свитки, сверялись с какими-то списками и время от времени швыряли вниз папки, которые подхватывали другие клерки, сидевшие за столами.

Столы тянулись бесконечными рядами — десятки, если не сотни, — и за каждым сидел демон-писарь. Они были разных мастей: рогатые и безрогие, покрытые чешуёй и шерстью, тощие как скелеты и тучные, едва помещавшиеся за своими рабочими местами. Но всех их объединяло одно — выражение бесконечной, вселенской усталости на лицах. Они скрипели перьями, перекладывали бумаги, ставили печати, и гул их работы — монотонный, убаюкивающий — наполнял зал, как шум далёкого прибоя.

Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом чернил и нагретого сургуча. Под потолком, на цепях, висели масляные лампы, но их свет был тусклым, зеленоватым, и от этого весь зал казался погружённым в вечные сумерки. Кое-где, над столами наиболее важных чиновников, лампы горели ярче, и их оранжевые огоньки создавали островки тепла в этом море уныния.

Зейн провёл Мираж через весь зал к массивному столу, за которым восседал демон с головой волка. Его серо-бурая шерсть была покрыта чернильными пятнами, а за обоими ушами было заткнуто по перу. Перед ним высилась такая гора бумаг, что могла бы похоронить его заживо, если бы упала ему на голову.

— Зейн, — проворчал он, подняв голову и уставившись на демона жёлтыми глазами с вертикальными зрачками. — Если твой улов снова будет неграмотным, я его съем.

— Подавишься, — пожал плечами Зейн. — Оформляй давай.

Волкоголовый вздохнул — тяжко, обречённо, как вздыхает человек, который уже много столетий занимается одним и тем же и не видит этому конца. Он сгрёб в сторону ближайшую колонну документов, опасно при этом накренившихся, освобождая крошечный пятачок пространства, и извлёк из-под конторки толстенную папку, перевязанную кожаным шнурком.

— Имя? — спросил он, обмакивая перо в чернильницу.

— Мираж.

— Настоящее?

Мираж замолчала. Ей явно нехотелось сообщать незнакомому демону имя, данное ей при рождении.

Волкоголовый поднял голову и уставился на неё долгим, немигающим взглядом. Его уши дрогнули.

— Мне всё равно, как тебя звали при жизни. Мне нужно то, что отзывается в тебе сейчас. Имя, которое ты приняла в Бездне.

Мираж замялась. У неё не было другого имени. Только «Мираж» — прозвище, данное ей в детстве дедом, которое она носила столько, сколько себя помнила. Имени, данного при рождении, она никогда не знала — его должны были сообщить ей отец или мать на совершеннолетие, но так и не успели. А если бы она его и знала — какая теперь разница? Мираж — это она, а она — это Мираж.

— Мираж, — повторила она. — Другого нет.

Волкоголовый хмыкнул и что-то записал в своей папке. Затем последовали вопросы. Бесконечные. Утомительные. Абсурдные.

— Причина попадания в Бездну? — спрашивал он, и его перо скрипело по пергаменту.

— Яд, — коротко отвечала Мираж.

— Самоубийство или убийство?

— Убийство. Меня отравили.

— Особые навыки?

— Бой. Скрытность. Выживание.

— Предыдущий опыт службы?

— Шпионка.

Волкоголовый поднял бровь — или то, что у него было вместо брови, — и протянул фелисийке толстую стопку листов. На каждом из них было свыше десятка вопросов, каждый требовалось заполнить вручную, архаичным пером и чернилами. В случае помарки демон заставлял начинать лист заново.

Мираж заполняла бланк за бланком, даже высунув кончик языка от усердия. Даже при подделке документов ей не приходилось так аккуратно работать. А вопросам всё не было конца и края. Вдобавок, они становились всё более детальными, всё более бессмысленными или унизительными. Мираж отвечала, сначала спокойно, потом сквозь зубы, потом с едва сдерживаемым раздражением. Она прошла через Бездну, выжила там, где выживал один из тысяч, убила нетопыря, предстала перед демон-лордом. А теперь её спрашивали о том, не было ли у неё вставных зубов при жизни или кличку её питомца.

Зейн, стоявший рядом, откровенно скучал. Он прислонился спиной к ближайшему стеллажу и рассматривал когти на своей руке с таким интересом, словно видел их впервые.

— Зачем всё это? — наконец не выдержала Мираж. — Это же Бездна. Мир свободы. Почему здесь столько бумаг?

Волкоголовый оторвался от своей папки и посмотрел на неё с тем особым выражением, которое бывает у старых чиновников, когда они слышат неуместный вопрос.

— Свобода, — произнёс он таким тоном, словно пробовал это слово на вкус и оно ему категорически не нравилось. — Все так говорят. «Бездна — это свобода». «Здесь нет законов». — Он фыркнул. — Законы есть везде, юная демоница. Просто здесь их никто не соблюдает.

— Тогда зачем...

— А затем, — перебил он, — что именно там, где на законы всем наплевать, их должно быть как можно больше. Должна же бюрократия себя хоть чем-то занимать. Ты подписываешь бумаги, я их подшиваю, все делают вид, что так и надо. Порядок, — он усмехнулся, и его волчья пасть растянулась в жутковатом подобии улыбки, — держится не на законах. Он держится на привычке.

Мираж хотела возразить, но Зейн, не отрываясь от созерцания своих когтей, лениво добавил:

— Он прав. Это правило работает в любом мире, где есть хоть какая-то власть.

Мираж вспомнила Империю. Вспомнила Инквизицию с её бесконечными протоколами. И вздохнула.

— Я всё, — сказала она волкоголовому.

Тот осклабился и достал из ящика стола ещё одну стопку, не менее объемную, чем первая. Мираж закатила глаза так, что в какой-то момент испугалась, что сейчас они сделают полный оборот.

И тем не менее, она заполняла бланк за бланком. Подписывала. Ставила отпечатки пальцев. Её раздражение росло с каждой минутой. Бумаги было так много, что казалось, будто ей предстоит провести здесь вечность. И когда она уже готова была взорваться и разнести эту конторку в щепки, Зейн, словно прочитав её мысли, негромко заметил:

— Кстати, о бумагах. Знаешь, зачем на самом деле нужны все эти бланки?

— Чтобы свести меня с ума, — процедила Мираж.

— Почти. — Зейн отлепился от стеллажа и подошёл ближе. Его глаза, тёмно-красные, с вертикальными зрачками, смотрели на неё с тем самым выражением, которое она уже начинала распознавать: насмешка, смешанная с чем-то более хищным. — Видишь ли, каждый твой штрих, каждая подпись, каждый клочок бумаги, которого ты коснулась, — это оттиск твоих эмоций. Твоей личности. И чем ты раздражённее, тем оттиск глубже.

Мираж замерла. Её рука с пером повисла в воздухе.

— И что это значит?

— Это значит, — Зейн склонил голову набок и улыбнулся — не той открытой, почти дружелюбной улыбкой, которую она видела раньше, а хищной, острой, как лезвие, — что по этим оттискам тебя можно найти. Где угодно. В любом слое Бездны.

Повисла тишина. Мираж перевела взгляд на стопку уже заполненных бланков — толстую, в полпальца, — и почувствовала, как внутри что-то холодеет. Она только что оставила здесь свой портрет. Свой запах. Свой след.

Он выдержал паузу, наслаждаясь её молчанием, и добавил всё тем же лёгким, почти дружелюбным тоном:

— Здесь же Бездна. Граница с полюсом Хаоса. Здесь нет власти богов, нет обетов и клятв. Лишь прагматизм. Ты можешь нарушить контракт и бежать. Можешь примкнуть к другому демон-лорду. — Он развёл руками. — Если успеешь покинуть домен до того, как тебя нагонят.

Мираж смотрела на него, и её ярость — та самая, что клокотала в груди при заполнении бесконечных бланков, — перенеслась на улыбающегося демона.

— Ты мог бы предупредить об этом до того, как я заполнила первый бланк, — произнесла она сквозь зубы.

— Мог. А зачем? — согласился Зейн. — Мне же тебя потом и искать, если что. Тем более, тогда ты бы не была бы такой... искренней. А искренность, — он подмигнул ей, — оставляет самые глубокие оттиски.

Волкоголовый, всё это время молча наблюдавший за ними, хмыкнул и придвинул к Мираж последний бланк.

— Подпиши здесь, здесь и здесь, — сказал он будничным тоном. — И можешь быть свободна. Ведь «Бездна — это свобода».

Мираж подписала. На этот раз — спокойно, без единой лишней эмоции. Но она знала, что это не поможет. Её эмоции уже были здесь — зафиксированы, запротоколированы, подшиты в папку. И теперь они будут храниться в этом зале вечно.

Глава 18

Пётр вывел их на дорогу, когда солнце уже клонилось к закату, а погружая лес в багряные сумерки. Воздух, ещё недавно сухой, теперь остыл и в нём начала явственнее чувствоваться осень. Пахло сухой травой и терпким ароматом поздних яблок — где-то за обочиной, в заброшенном саду, осыпался невидимый урожай.

После извилистых лесных троп идти по открытой дороге было почти непривычно. Здесь, на просторе, глазу было не за что зацепиться, кроме бесконечных полей, виноградников и редких перелесков, и это отсутствие укрытий одновременно успокаивало и тревожило. Война ощущалась иначе — не как непосредственная угроза, а как далёкая, но неотвратимая беда, что нависла над всей долиной, словно грозовая туча, готовая пролиться ледяным дождём.

Поля, мимо которых они проходили, стояли пустыми. Неубранная пшеница — тяжёлые колосья, полные вызревшего зерна, — сиротливо клонилась под порывами ветра. Урожай, который крестьяне не успели сжать, так и остался в поле. Кое-где виднелись брошенные серпы и перевёрнутые корзины — люди бежали, не закончив работы. На обочине валялась опрокинутая телега с вывалившимся скарбом — сломанная и брошенная. Владелец сделал мудрый выбор, предпочтя жизнь выпавшему тряпью, каким-то горшкам и прочему скарбу. Всё это было припорошено свежей дорожной пылью, но ещё не успело обветшать — бегство произошло совсем недавно, может быть, день или два назад. Крестьянские дворы, попадавшиеся на пути, были покинуты в спешке. Ворота стояли распахнутыми настежь, и ветер раскачивал их с тихим, надрывным скрипом. Во дворе одного дома Хельм заметил брошенную куклу — тряпичную, с вышитым крестиком вместо рта, — валявшуюся в грязи.

Где-то вдалеке, за холмами, поднимался дым. Не маслянистый, как над Бастионом, но такой же чёрный, тревожный. Горели деревни, до которых добрались передовые отряды орды. Хельм смотрел на этот дым, и в груди у него что-то сжималось — то ли гнев, то ли бессилие.

Пётр шагал впереди и продолжал говорить. Его голос, ещё юный и ломкий, звучал гулко в пустоте окружающего пейзажа.

— Поместье де Соммерсетов — настоящая крепость, — рассказывал он, не оборачиваясь. — Туда орда вряд ли сунется — там нечем поживиться, кроме запасов вина, зерна и хмеля, а зубы можно пообломать. Лорд-паладин, говорят, самолично командует сбором ополчения. У него в поместье сейчас, должно быть, не протолкнуться от беженцев.

Хельм слушал его вполуха. Его мысли были далеко — вернее, они были впереди, за холмом, где из-за крон старых дубов уже проглядывала знакомая башенка. А когда на горизонте показались и другие очертания — старая мельница на холме с крыльями, требующими починки, ровные ряды виноградников, большой амбар для зерна у дороги — он и вовсе перестал слышать. Сердце забилось чаще, а в горле встал комок, который он не мог проглотить.

Он узнавал каждое дерево, каждый поворот дороги — вон тот дуб, с которого он упал в детстве и сломал руку, а мать потом сидела у его постели, пока он не уснул. Вон тот камень на обочине, который он на спор с Сержем, сыном мельника, пытался перевернуть. Не получилось.. Вон тот овраг, где они с соседскими детьми играли в войну, ещё не зная, что однажды война станет для них реальностью. Воспоминания нахлынули разом, и он почувствовал, как к глазам подступает предательская влага.

Поместье де Соммерсетов приближалось. Ограда из дикого камня, местами обрушенная, но всё ещё крепкая. Кованые ворота с гербом дома — распахнувший крылья сокол, — были распахнуты настежь, и возле них толпилась вереница людей. Беженцы, понял Хельм. Крестьяне с телегами, нагруженными скарбом, женщины с детьми, старики. Они послушно ждали своей очереди — если людей поместье, больше похожее на небольшой форт, нежели на дворец, ещё могло бы вместить, хоть и пришлось, бы потесниться, то телеги приходилось оставлять снаружи, чем далеко не все были рады. — Возле ворот уже появился небольшой лагерь: телеги, костры, даже сохнущее на верёвках бельё. Самые хитрые решили и вещи свои не оставлять без присмотра, и находиться поближе к спасительным стенам. Глупцы. Зная характер своего отца, в случае нападения орков, он без колебаний отдал бы приказ закрыть все двери и не впускать ни кого не смотря ни на какие мольбы.

Однако люди всю равно надеялись на лучшее. Даже сейчас что в очереди, что в палаточном городке слышался смех или ожесточенная брань что-то не поделивших людей, а от костров пахло дымом и мясной похлёбкой.

Пётр остановился у обочины и обернулся к своим спутникам.

— Ну вот, — произнёс он с явным облегчением. — Дошли.

Хельм стоял, глядя на поместье, и молчал. Он смотрел на дом, в котором вырос, и не узнавал его. Не потому, что дом изменился — изменился он сам. За эти пятнадцать лет он успел побывать друидом, странником, изгнанником, мёртвым и воскрешённым. Он видел Бездну, сражался с чудовищами, нежитью и демонами, терял брата и находил его снова. А теперь он стоял перед воротами родного дома и не мог заставить себя сделать последний шаг. Воспоминания давили на плечи тяжёлым грузом: гневный крик отца, хлопнувшая дверь, долгие годы молчания. Он не знал, имеет ли право теперь называть это место домом.

Пётр, кажется, ожидал, что его отпустят или, наоборот, попросят проводить до самого порога. Он переминался с ноги на ногу и явно не понимал, что делать дальше. Хельм бросил на него короткий взгляд — тот самый, который, по его мнению, должен был ясно дать понять, что сопровождающий больше не нужен. Но Пётр, будучи сыном кузнеца, а не дипломатом, намёков не понимал.

Огонёк, стоявший рядом, тяжело вздохнул — звук, искажённый шлемом, больше походил на змеиное шпиение, — и сделал шаг вперёд.

— Тебе пора возвращаться к отряду, — произнёс он ровным, не терпящим возражений тоном. — Дальше мы сами. Дела Инквизиции.

Пётр вздрогнул и побледнел. Видимо, за всеми этими событиями — за боем на мосту и за болтовнёй по пути, — он и вправду забыл, кого именно сопровождал. Война смазала картину мира, уравняла бывших начальников и их слуг, показав, что кровь у всех одинаковая и перед смертью все равны. Но сейчас, вернувшись в условный тыл, реальность напомнила о себе. Сын кузнеца вспомнил, что перед ним не просто усталые путники, а инквизитор и его спутник, и поспешил попрощаться.

— Да, конечно, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я... я пойду. Доложу сержанту, что доставил вас. Счастливо оставаться.

Он развернулся и почти бегом бросился обратно по дороге, время от времени оглядываясь через плечо. Хельм проводил его взглядом, и где-то глубоко внутри шевельнулось сожаление. Пётр был хорошим парнем. Простым, честным, смелым. Именно такие на войне и гибнут первыми.

Друид снова повернулся к поместью, осознав, что просто ищет повод отсрочить неизбежное. Его ноги будто приросли к земле. Он стоял и смотрел на дом, и внутри у него что-то сжималось — не страх, не стыд, а странная смесь того и другого. Он мог бы хотя бы писать. Лишь матери, тайком о отца. Напоминать, что он жив. Что скучает. Что любит её. Но он не писал, оправдывая себя тем, что не хочет бередить ни своих ран, ни её. Что так будет лучше. Что сейчас для него главное — баланс. Судьба мира. Что он сделал свой выбор, став друидом, а старая жизнь не имеет к нему больше никакого отношения. А теперь он вынужден вернуться— пыльный, грязный, усталый. Словно побитый пёс, пришедший зализывать раны.

— Я... — начал он и осёкся.

Огонёк стоял рядом и молчал. Потом положил стальную руку ему на плечо — тяжело, но не грубо. Этот жест, простой и молчаливый, говорил больше любых слов. Они прошли через слишком многое, чтобы нуждаться в утешениях.

— Что, страшно? — произнёс он тихо. — Я бы на месте твоей матушки тебя бы высек. Розгами.

— Я не видел её пятнадцать лет. , — ответил Хельм, и его голос дрогнул. — Она думает, что я предатель. Или мёртв.

— Тогда самое время её переубедить. Идём.

Он убрал руку с плеча Хельма и первым двинулся к воротам. Его чёрный доспех тускло блестел в уходящем свете дня, и беженцы, толпившиеся у входа, расступались перед ним, как вода перед носом корабля, не смея делать какие-то замечания или задавать вопросы. Хельм, помедлив секунду, последовал за ним. Они миновали ворота, прошли через двор — здесь тоже были люди, деловито разгружавшие повозки и складывая штабелями их содержимое, — и подошли к главному дому. Огонёк поднялся на крыльцо и трижды ударил стальным кулаком в дверь.

Прошло несколько долгих, мучительно долгих секунд. Дверь приоткрылась.

На пороге стоял дворецкий — старик Говард, и Хельм не смог сдержать лёгкой улыбки, увидев знакомое лицо. Он сильно постарел, сгорбился, и его лицо, покрытое сетью морщин, выглядело бледным и испуганным. Он перевёл взгляд с чёрного доспеха Огонька на его шлем, потом на Хельма, и в его глазах не мелькнуло ни тени узнавания.

— Мастер-инквизитор Ке-Ахи Тареш, — произнёс Огонёк официальным тоном. — По важному делу.

Дворецкий моргнул и отступил на шаг.

— Я... я доложу госпоже, — пролепетал он и, даже не спросив, что за дело и почему инквизитор явился без предупреждения, исчез в глубине дома.

Они остались ждать на пороге. Хельм смотрел на дверной проём, и каждая деталь — старая царапина на краске, оставленная его собственным деревянным мечом в детстве, выцветший гобелен с гербом дома, доставшийся ещё от бабушки, ваза, разбитая совместно с братом, а потом ими же и склеенная, — всё это обрушивалось на него с такой силой, что у него перехватывало дыхание. Запах дома — воск, старое дерево, полевые цветы в вазах— был тем же самым, что и пятнадцать лет назад. Казалось, время здесь остановилось, замерло в ожидании его возвращения.

В коридоре послышались шаги. Из полумрака вышла женщина. Адель де Соммерсет, мать Хельма и Амберто.

Она изменилась. Не так, как изменился Говард, — возраст коснулся её иначе. Её волосы, когда-то цвета спелой пшеницы, теперь поблекли. Теперь их цвет напоминал не цвет налитых жизнь колосьев, гнущихся к земле от тяжести зёрен, а цвет соломы, оставшейся лежать на полях после сбора урожая и уже омытых осенними ливнями. Седина переплелась с застывшим солнечным светом. Её лицо, запомнившееся друиду таким молодым, почти девчоночьим, чуть осунулось и покрылось сетью тонких морщин, а под глазами залегли мешки и глубокие тени. Видимо, она не спала уже много ночей, что тоже добавляло ей лет. Одежда на ней была простой и практичной, далекой от роскошных нарядов, запомнившихся Хельму по поместью Галлусов — льняная ткань, укрытая передником, испачканном какими-то настойками и реагентами для лекарств. Её внешний вид явно не был подобающим госпоже в обычные времена, но сейчас, когда каждый в поместье работал на пределе сил, никто бы не посмел её в чём-либо упрекнуть.

Она была напряжена. Её спина была выпрямлена, а подбородок вздёрнут — поза женщины, которая была готова встречать трудности лицом к лицу, но которая уже устала от того, что с каждым днём их становится всё больше и больше. Её глаза — единственное, что осталось неизменным за эти годы, — были цвета зимнего неба, светло-серые, ясные и цепкие. И сейчас эти глаза смотрели на Огонька с плохо скрываемой тревогой.

— Господин инквизитор, — произнесла она ровным, но холодным голосом. — Чем обязаны?

Огонёк не ответил. Он просто отступил в сторону, открывая Хельма.

Адель перевела взгляд на второго незнакомца — высокого, худого мужчину в пыльной дорожной одежде, с усталым лицом, чёрными кругами под глазами и разноцветными волосами, тронутыми сединой, — и не узнавала его. Её смущали глаза — серые, холодные, как зимнее небо, такие же, какие она видит по утрам в зеркале, — смотрели на неё с выражением, которое она не могла понять. Слишком много смешалось в этом взгляде: боль, надежда, страх, вина, любовь

Хельм видел, как она пытается сопоставить черты его лица с каким-то воспоминанием, как хмурится, как приоткрывает губы, чтобы что-то спросить, и осекается. Он знал, что изменился. Время, его магия, смерть — всё это наложило свой отпечаток. Его лицо стало жёстче, черты заострились, а в волосах прибавилось седины. Но где-то там, глубоко внутри, он всё ещё оставался тем мальчишкой, который ушёл из дома пятнадцать лет назад. И он ждал, что мать узнает его. Ждал, что она увидит — нет, не черты лица, не цвет волос, а что-то иное, что-то, что невозможно скрыть.

Она не увидела. Внутри Хельма что-то оборвалось.

— Чем могу помочь? — повторила Адель, и её голос стал чуть резче. Она явно не понимала, зачем инквизитор привёл в её дом этого странного, измождённого человека.

Хельм открыл рот. Закрыл. Слова застряли в горле, как кость. Он столько раз представлял себе эту встречу — и она никогда не должна была быть такой. Он думал, что вернётся победителем или, по крайней мере, с ответами. А он стоял перед матерью, и она не узнавала его.

— Мама, — произнёс он наконец, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал тихо, почти шёпотом. — Это я. Хельм.

Адель замерла. Её рука, лежавшая на поясе, дрогнула. Она смотрела на него долго — секунду, две, вечность, — и в её глазах что-то происходило. Неузнавание сменялось изумлением, изумление — недоверием, недоверие — чем-то ещё, что Хельм не мог назвать словами. Это было похоже на то, как солнце пробивается сквозь тучи после долгой зимы.

— Хельм? — прошептала она. Её голос был таким же тихим, как его. — Хельм?

Он кивнул. Он хотел что-то добавить — объяснить, оправдаться, рассказать всё, что случилось за эти пятнадцать лет, — но не успел. Адель шагнула вперёд, схватила его за плечи и притянула к себе. Её объятия были крепкими, почти до боли, и от неё пахло травами и дымом. Хельм стоял, уткнувшись лицом в её волосы, и чувствовал, как его собственное тело дрожит. Он почувствовал влагу на щеках, а что-то внутри него, что-то, что он держал запертым всё это время, медленно отпускало. Он вернулся домой.

Огонёк уже собирался переступить порог и войти в дом, когда из глубины дома послышались тяжёлые, размеренные шаги — такие, какие бывают у человека, привыкшего буквально жить в латах. Адель, всё ещё обнимавшая Хельма, вздрогнула и отстранилась, бросив быстрый взгляд через плечо. Хельм выпрямился, и его лицо, только что бывшее открытым и уязвимым, снова замкнулось.

В коридор вышел Николас де Соммерсет.

Он был в полном боевом облачении — стальные латы, изготовленные по фигуре, с символом Слепого Судьи на нагруднике, поножи и наручи, покрытые царапинами и следами недавней починки. Плащ за спиной был переброшен через плечо, а меч — длинный, полуторный, с потемневшей от времени рукоятью — висел на поясе. Он явно собирался выдвигаться в военный лагерь, закончив с подготовкой обороны поместья, но был вынужден прервать сборы, чтобы узнать, что заставило дворецкого метаться по дому с перепуганным видом.

Николас де Соммерсет был высок, широк в плечах и всё ещё крепок, несмотря на возраст. Его лицо, даже сейчас тщательно выбритое несмотря на обрушившиеся на долину напасти, хранило то же выражение суровой, непоколебимой уверенности, которое Хельм помнил с детства. Льдисто-голубые глаза скользнули по Огоньку, задержались на Хельме — и расширились. Всего на мгновение. В следующую секунду они снова стали непроницаемыми.

— Что здесь происходит? — спросил он, и его голос, низкий и рокочущий, разнёсся по коридору. Он смотрел на Хельма, и в этом взгляде не было ни радости, ни удивления. Только холод.

Адель открыла рот, чтобы что-то сказать, но Николас лишь печально покачал головой, и та умолкла. Как умолкала всегда, не решаясь ним спорить.

— Хельм. Ты вернулся., — произнёс он, не отрывая взгляда от сына. Странное чувство из горечи и злости нахлынуло на друида. Он не понимал, почему мама его не смогла признать сразу, а вот отец узнал с первого взгляда. Вот только тон, которым тот его приветствовал, не оставлял сомнений: ему не рады.

— Отец, — начал Хельм, делая шаг вперёд. — Долина в опасности. Мне нужна твоя помощь. Амберто...

— Я предупреждал тебя, — перебил его Николас. Его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Когда ты ушёл из дома, я сказал тебе: если ты покинешь этот порог, назад дороги не будет. Ты сделал свой выбор. Ты предпочёл стать врагом Империи. Я не принимаю в своём доме предателей.

Хельм побледнел. Он ожидал чего угодно — гнева, крика, даже удара, — но не этого ледяного, безразличного тона.

— Отец, я...

— Не называй меня так, ты мне больше не сын, — отрезал Николас. — Ты...

Он не договорил. Огонёк, всё это время стоявший рядом, сделал шаг вперёд. Его движение было быстрым и плавным, как бросок змеи. Левая рука сжалась в кулак и врезалась Николасу в челюсть. Удар был смачным, точным, вложенным — не стальная мощь, а живая человеческая сила, наполненная чистой, незамутнённой яростью. Николас, не ожидавший атаки, пошатнулся, отступил на шаг и задев спиной столик с многострадальной вазой. Та пошатнулась и упала, разбившись во второй раз. Лязгнули латы. По подбородку потекла кровь из разбитой губы.

Хельм замер в шоке. Адель прикрыла от удивления рот. Николас выпрямился, держась за челюсть, и его глазах, только что презрительно-холодных, заплясала снежная буря.

— Ты кто такой?! И что ты себе позволяешь?! — прорычал он, уставившись на Огонька.

— Моё имя — Ке-Ахи Тареш, — произнёс Огонёк ровным, ледяным голосом. — Мастер-инквизитор. Тот самый агент из Галлиполя.

Лицо Николаса изменилось мгновенно. Ярость исчезла, сменившись каменной, непроницаемой маской. Он вытер кровь с губы тыльной стороной ладони, посмотрел на неё — и перевёл взгляд на чёрный шлем Огонька. Осознание произнесённых воином слов было мгновенным. Он понял не только причину удара, но и то, кто на самом деле стоит перед ним.

— Инквизитор, значит, — произнёс он тихо. — Это так похоже на воронов. Прятать лица. Как трусы.

Огонёк замер.

Повисла тишина — тяжёлая, готовая взорваться. Он и раньше слышал эти слова. От врагов, от пленных, от тех, кого допрашивал в подвалах Инквизиции. Тогда они отскакивали от него, как стрелы от латного нагрудника. Он знал, кто он. Знал, что выполняет приказы. Знал, что служит высшей цели. Сомнения? Они были, но он умело хоронил их под слоем дисциплины и долга.

Но сейчас слова паладина ударили точно в цель. Потому что он сам, где-то глубоко внутри, уже давно чувствовал: маска, надетая им добровольно — это не просто броня. Это клетка. Это кокон, в котором он прятался от самого себя. От своих сомнений. От своего прошлого. От того человека, которым он был и которым поклялся больше не быть.

И не важно, была ли эта маска в виде туповатого здоровяка, любящего грубые шутки и пиво, или глухого шлема, дарованного ему самим Двуликим.

Не ведая того, Николас попал прямо в цель. Все они, носящие чёрные одежды с серебряным символом весом, носили маски. Кто-то — маску сноба, как Ренар. Кто-то — маску шута, как Иван. Маску Клауса Огонёк не знал, но, возможно, старик жил с ней так давно, что она заменило ему лицо.

Неужели я и правда трус? — мысль вспыхнула, как искра, и тут же разгорелась в пожар. — Я, который сражался с базилисками и ордами нежити, наёмниками и демонами, храмовниками, орками и элементалями первостихий? Я, который бросился с голыми руками на Разрушителя? Когда я успел смириться с тем, что в моей жизни не осталось ничего и никого, кроме моего бога?

Он сжал кулаки. Стальные пальцы скрежетнули. В висках застучала кровь, а перед глазами на мгновение встала картина: он сам, больше года тому назад. Изучает дело Амберто. Плетёт нити интриг, чтобы свети его и Элиру. Заносит топор над Хельмом. Тогда он был уверен, что делает правое дело. Тогда он тоже прятал лицо. За маской долга.

Воин издал звук, похожий на рык, и всеми тремя руками вцепился в собственный шлем. Раздался тошнотворный треск — это рвалась кожа, приросшая к металлу. Волосы. Плоть. Боль была ослепительной, белой, как молния, пронзившая его от макушки до пят. Перед глазами поплыли круги, а в горле застрял крик, который он так и не выпустил наружу. Но он продолжал тянуть, чувствуя, как вместе с кожей сдирает с себя что-то ещё. Старую личину. Старые страхи. Старого себя.

Кровь хлынула по лицу, по шее, по доспеху. И когда шлем с мерзким чавкающим звуком отделился от головы, Огонёк почувствовал не боль — освобождение. Он стоял посреди коридора — без шлема, с лицом, наполовину представлявшим собой месиво из заживших шрамов, свежих ран и розовых прожилок, и тяжело дышал. Его глаза, налитые кровью, смотрели на Николаса с холодной, нечеловеческой яростью. Но в них мелькнуло и что-то ещё — удивление. Он сам не ожидал, что сможет. Словно бабочка, выходящая из куколки, он разорвал то, что считал своей неотъемлемой частью.

И тогда Николас, почти без замаха, нанёс ответный удар. Голой рукой, сняв латную перчатку. Кулак врезался в челюсть Огонька с такой силой, что воин отшатнулся. Перед глазами снова вспыхнула боль, но на этот раз — очищающая, отрезвляющая, возвращающая в реальность. Он сплюнул кровь на каменный пол. А Николас смотрел на него без страха, но и без прежнего холода. Что-то изменилось в его взгляде. Может быть, уважение. Может быть, признание. Может быть — и Огонёк вдруг с предельной ясностью это осознал — понимание.

Ведь сейчас перед Ке-Ахи стоял человек, который делал с Амберто то же, что и воин. Который превратил детство Амберто в ад. Который, судя по найденным в Пепельном Городе записям, мог одобрить эксперименты над собственным сыном. Который продолжает верить, что цель оправдывает средства.

Паладин знал, в чём была миссия инквизитора. И он знал, что Огонёк знает, что он знает.

Николас — это я, — пронеслось в голове. — Я, который никогда не сомневается. Я, который считает, что знает истину. Я, которым я был до Альтандии. До болот долины Кабана. До Галлиполя и Офидоса. До Амберто.

Он смотрел на паладина и чувствовал, как внутри него борются два чувства. Разум — холодный, расчётливый, тот самый, что помог ему выжить на службе, — говорил: «Он прав. Он ломал Амберто, но именно это сделало его сильным. Ты сам провоцировал чародея, втягивал в неприятности, давил до предела. Ты делал то же самое. Вы оба прикрывали жестокость красивыми словами о долге и вере».

А сердце — то самое, которое он так долго глушил, — кричало другое: «Но так быть не должно! Как можно построить мир Справедливости на лжи?! Как можно построить мир Благоденствия на насилии над невинными?!». Слова, над которыми год назад Огонёк... Ке-Ахи? Огонёк? Он так запутался... Тот, кем бы он ни был, лишь посмеялся бы, ведь они звучали достойными уст блаженного, но никак не носящего чёрное.

И от этого понимания внутри что-то надломилось.

Он не мог больше стоять. Не мог думать. Мысли крутились в голове, как стая голодных псов, и каждая из них несла новую боль. Сомнение? Да, это было сомнение, но не в вере, не в цели — в себе самом и в том пути, по которому он к своей цели идёт. И единственный способ не утонуть в этом сомнение — действовать. Драться или бежать. Но Огонёк никогда не бежал от проблем.

— Выйдем на улицу, — произнёс инквизитор. — Разберёмся там.

— До первой крови? — поднял бровь Николас, и его голос прозвучал как треск ломающегося льда. Это был не вопрос о правилах. Это было напоминание, что они оба всё ещё находятся на одной стороне. Что они оба служат Империи и Слепцу, даже если расходятся в трактовке служения.

— Пока один из нас не сможет стоять на ногах, — ответил Огонёк. Паладин лишь молча кивнул.

Он развернулся и двинулся к выходу, не проверяя, следует ли за ним инквизитор. Огонёк, сжимая топор, пошёл следом. Каждый шаг отдавался болью в разбитой щеке, а мысли, только что метавшиеся, как пойманные птицы, теперь выстроились в чёткий строй. Он больше не сомневался. Он шёл драться. Не чтобы убить, не чтобы победить. А чтобы выплеснуть всё то, что накопилось за этот год. И, возможно, чтобы получить ответы, которые не мог дать ни один разговор.

Хельм и Адель всё также молча последовали за ними. Мать Хельма сжимала край фартука, и её лицо было белым как мел. Хельм же чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он хотел вмешаться, остановить, но но спазм сковал горло. Да и что он мог сказать? Что отец не прав? Что Огонёк не прав? Они оба были правы — и оба виноваты. И эта дуэль была не просто боем. Она была кульминацией всего, что привело их сюда.

Они вышли во двор. Беженцы, толпившиеся у ворот, испуганно расступились, вжавшись в штабеля ящиков. Никто не понимал, что происходит.

Солнце, клонившееся к закату, окрасило небо в багровые тона, и длинные тени от людей протянулись по утоптанной земле. Ветер стих, словно сам мир затаил дыхание. Николас де Соммерсет, лорд-паладин, и Ке-Ахи Тареш, мастер-инквизитор, стояли друг напротив друга, и воздух между ними звенел от напряжения.

Николас обнажил меч — длинный, полуторный, с гербом Дома Сокола на эфесе. Огонёк взвесил топор в руках. Грубый, орочий, казавшийся здесь и сейчас скорее издёвкой.

Они не торопились начинать. Каждый понимал, что это не дуэль насмерть. Огонёк знал, что паладин — не враг. Он знал, что этот человек любит Амберто, пусть и странной, жестокой любовью. Он знал, что его методы, возможно, и правда сделали чародея сильнее. Но он также знал, что больше не хочет быть таким же.

Николас, в свою очередь, видел перед собой не просто инквизитора, который посмел ударить его в его собственном доме. Он видел того, кто посмел занять его место. Кто решил, что знает, что для Амберто будет лучше. Кто мог помешать ему исполнить предназначение, уготованное с детства отцом.

А потом они бросились друг на друга, и двор содрогнулся от синхронного выкрика: «Слово Слепца — Мощь!».

Глава 19

Амберто остался один.

После того как дверь за Зейном и Мираж закрылась и тяжёлый засов с глухим стуком вошёл в паз, он ещё несколько минут стоял посреди комнаты, прислушиваясь к звукам за стеной. Где-то далеко, в глубине дворца, слышался приглушённый гул: голоса, лязг металла, чей-то смех, обрывок музыки — низкой, заунывной, с ритмом, который отдавался в груди. Город жил своей жизнью, не затихая ни на минуту. Но здесь, в восточном крыле, было тихо. Только вода едва слышно журчала в трубе за стеной да потрескивал фитиль масляной лампы на столе.

Он выдохнул и позволил плечам опуститься. Напряжение, державшее его с того самого момента, как они ступили на улицы Эшрабы, медленно отпускало. Не уходило совсем — в Бездне расслабляться было нельзя, — но отступало, сворачивалось где-то глубоко внутри, как зверь, который решил подождать. Амберто потёр затёкшую шею и впервые за долгое время позволил себе просто стоять, никуда не спеша и ничего не опасаясь. Это было странное, почти забытое чувство — последний раз за прошедшие дни он так себя чувствовал лишь в убежище Мираж. Прошла всего неделя, но она сейчас казалась чародею вечностью.

Первым делом он направился в крошечную комнатушку с водопроводом. Открутил вентиль — из трубы с шипением вырвалась струя ледяной воды. Она ударила в каменный пол, разлетаясь брызгами, и он почувствовал, как мелкие капли оседают на коже, заставляя её покрыться мурашками. Он подставил ладони, плеснул в лицо и замер, чувствуя, как холод пробирает до костей. Вода была обжигающе ледяной — такой, что перехватывало дыхание и на мгновение останавливалось сердце. Но это было лучшее, что он ощущал за последние недели.

Он не мылся по-настоящему с того самого дня, как племя Гарраша снялось с места у реки и двинулось к Великому Стойбищу. С тех пор прошли недели — поход до стойбища, Великие Игры, путешествие к Кругу и обратно, празднество, Пепельный город с его ловушками и тайнами — было легко сбиться и потерять счёт времени. У орков во время похода они обтирались влажной тряпкой, а в Пепельном Городе о воде можно было только мечтать. Грязь въелась в кожу, смешалась с потом, и он уже начал забывать, каково это — быть чистым.

Он разделся, аккуратно сложив одежду на край умывальника, и встал над стоком. Вода из трубы текла непрерывно, и он подставил под неё голову, плечи, спину. Холод был таким сильным, что чародей покрывался гусиной кожей и дрожал, но терпел. Растирал кожу ладонями, смывая грязь, соль, засохшую кровь. Вода, стекавшая по его телу, становилась чёрной, потом коричнево-багровой, потом снова прозрачной. Он смотрел, как она уходит в сток, и чувствовал, как вместе с ней уходит что-то ещё. Усталость. Страх. Неуверенность. Не совсем — но достаточно, чтобы он снова почувствовал себя человеком. Он провёл ладонью по груди — туда, где в отменённой реальности когти нетопыря разорвали его рёбра. Кожа была целой, даже шрама не осталось. Но под ней, глубоко в мышцах, всё ещё жила память о разрыве — фантомный страх, который не проходил.

Закончив, он вытерся обрывком грубой ткани, что служил полотенцем. Ткань была жёсткой, почти как мешковина, но он не жаловался. Он вообще разучился жаловаться на такие мелочи. Потянулся к своей дорожной одежде — та, пропитанная потом и грязью, лежала на полу бесформенной кучей. Он поднял рубаху, встряхнул — и сморщил нос. Запах был... стойким. Даже после нескольких недель в Бездне, где воздух сам по себе был пропитан гарью и озоном, его одежда умудрялась пахнуть так, что хотелось зажать нос. Запах пота, грязи, крысиной крови, дыма костра и ещё чего-то — того самого, что въедается в ткань за долгие дни пути и не выветривается никогда.

Он вздохнул и подумал о своём старом камзоле. Тот самый, тёмно-синий, с серебряной вышивкой по рукавам. Он получил его в подарок от матери, прежде чем отправиться в Академию, и с тех пор камзол служил ему верой и правдой. Чародей так часто напитывал его магией, просто для того, чтобы почистить, что сама ткань ею пропиталась, дав неожиданный результат — камзол начал сам чистить себя от грязи, сам зашивал прорехи (края разрыва срастались на глазах, как живая плоть), сам разглаживал складки. Идеальная одежда для того, кто постоянно в дороге и не имеет времени на бытовые мелочи. Амберто хранил его в своей сумке с того момента, как вернул от орков свои вещи, но так и не успел надеть.

Теперь камзол остался там, снаружи портала. В сумке, которую он оставил у панели координат перед тем, как прыгнуть в Бездну. Тогда все мысли были только о Мираж. А теперь, стоя в крошечной комнате с вонючей рубахой в руках, он вдруг остро ощутил потерю. Не камзола — тот был всего лишь вещью. Но он был якорем. Напоминанием о том, что где-то там, за гранью Бездны, есть мир, в котором он был кем-то большим.

Он надеялся, что Хельм догадался захватить его сумку. Брат всегда был предусмотрительным — возможно, сейчас камзол лежит в его мешке, аккуратно сложенный, и ждёт своего хозяина. Амберто представил себе эту картину — Хельм, стоящий над его брошенными вещами, качающий головой и бормочущий что-то про «вечно ты всё разбрасываешь», — и невольно улыбнулся.

— Если он вообще выбрался, — пробормотал Амберто, одёргивая себя. Он не знал, что случилось с Хельмом и Огоньком после того, как Врата закрылись. Но почему-то верил, что они живы. Хельм был слишком осторожен, чтобы погибнуть, а Огонёк — слишком упрям.

Он снова посмотрел на свою грязную одежду и решил попробовать очистить её магией. Раньше он поступал так регулярно. Но не в Бездне. Не после того, как его дар стал маяком, привлёкшим чудовище. Но сейчас выбора не было. Он прикрыл глаза, сосредоточился и направил тонкий ручеёк розового света на ткань. Дар отозвался неохотно — всё ещё болел, всё ещё дёргался, как потревоженный нерв, — но на этот раз боль была чуть слабее. Магия потекла по волокнам, выжигая грязь, растворяя пятна пота, разглаживая складки. Розовый свет скользил по ткани, как вода, и там, где он проходил, рубаха становилась чище, светлее, мягче. Через минуту она выглядела почти как новая — только запах остался. Запах магия не брала. Он был слишком глубоко, слишком въедливо вплетён в саму структуру ткани, и Амберто понял, что проще сжечь эту рубаху и раздобыть новую, чем вывести его.

— Ладно, — вздохнул он. — Переживу.

Он оделся и сел на край кровати. Матрас был жёстким, набитым чем-то вроде мелкой каменной крошки, лёгкой как пемза, и слегка пружинящей, но после нескольких недель сна на камнях и крысиных шкурах он казался королевским ложем. Чародей посмотрел на свою ладонь — ту, с которой только что сходил розовый свет, — и решил попробовать ещё раз. Так, как когда-то зажигал свечу. Не напрягать дар, а просто позволить ему течь.

Он закрыл глаза и потянулся внутрь себя. Дар был там — он чувствовал его, как чувствуют мышцу после долгой болезни. Ослабший, но живой. Он коснулся его мысленно, и тот отозвался — уже не резкой вспышкой боли, а скорее тупой, ноющей пульсацией. Как заживающая рана.

Он начал разминать его. Маленькими порциями, капля за каплей. Сначала — просто искра на кончиках пальцев. Розовый огонёк вспыхнул, подрожал и погас. Амберто выдохнул и попробовал снова. На этот раз искра продержалась дольше — несколько секунд, потом ещё и ещё. Он представил, как энергия течёт по его жилам, как вода по руслу пересохшего ручья, — и боль постепенно отступала, сменяясь чем-то похожим на тепло. Это было странное чувство — почти приятное, если не считать фоновой боли, которая никуда не делась, но стала терпимой. Как мышца, которая ноет после хорошей тренировки: больно, но знаешь, что это к выздоровлению.

Он перешёл к более сложным упражнениям. Заставил розовый свет пробежать от пальцев к запястью, от запястья к локтю, от локтя к плечу. Потом — обратно. Потом — по кругу, как змея, кусающая свой хвост. Каждый цикл давался легче предыдущего. Дар всё ещё был повреждён. Всё ещё болел при сильном напряжении. Но он заживал. Медленно, неохотно, но заживал. И Амберто чувствовал, что если продолжит в том же духе, то через несколько дней сможет использовать его без боли. А через несколько недель — возможно, и в полную силу.

Он как раз заканчивал очередную серию упражнений, когда в двери заскрежетал ключ. Амберто вскочил на ноги и схватился за кинжал — рефлекс, выработанный месяцами опасностей. Дверь попытались открыть снаружи, но засов выполнил свою задачу.

— Амберто! Открывай! Это я! — раздался голос Мираж.

Чародей наконец сбросил засов и дверь распахнулась. На пороге и правда стояла фелисийка Мираж. Её глаза, жёлтые и живые, сияли в полумраке, а хвост нервно подрагивал — признак возбуждения или раздражения, он так и не научился их различать. За её спиной стоял Зейн с объёмным свёртком в руках.

— Мы вернулись, — объявила фелисийка, переступая порог. Её глаза скользнули по нему, оценивая. — Вода сильно холодная?

— Терпимо, — с облегчением ответил Амберто, убирая кинжал.

— Но если я замёрзну, ты же меня согреешь? — Мираж легко улыбнулась. Было видно, что её тоже отпускает напряжение при виде целого и невредимого чародея.

Зейн вошёл следом, пригнувшись, чтобы не задеть притолоку, и положил свёрток на стол. Развернул ткань — внутри оказалось мясо, грубо нарезанное толстыми ломтями, но свежее, с розовыми прожилками и тонким слоем жира по краям. Рядом лежал кусок сыра с голубыми точками, источавший острый, терпкий запах, от которого у Амберто мгновенно потекли слюнки. И несколько лепёшек из серой муки, ещё тёплых, с хрустящей корочкой и мягкой, пористой серединой. От них поднимался пар, и запах свежеиспечённого хлеба на мгновение перебил все остальные запахи комнаты — запах плесени, сырости и старого камня.

— Обещанный ужин, — произнёс Зейн. — И завтрак заодно. Ешьте. Завтра у нас с Мираж первая охота.

Мираж, уже потянувшаяся было к лепёшке, замерла. Её рука повисла в воздухе, а уши встали торчком.

— Охота? — переспросила она. — Какая охота? Ты говорил про тренировки. После оформления бумаг. Я думала, завтра мы...

— Охота и будет тренировкой, — пожал плечами Зейн. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и его хвост лениво качнулся из стороны в сторону. — Заодно познакомишься с остальными. У нас не принято терять время зря. Охота — лучший способ тренироваться и становиться сильнее. Заодно, добивать для Меллиболга новые сердца. На каждые пять для него одно можно оставить себе. И поверь, это весьма щедро. Ты же не думала, что служба у демон-лорда — это патрулирование улиц?

Мираж нахмурилась, явно недовольная тем, что её планы на спокойное утро рушатся. Она явно рассчитывала на день-другой передышки. Но спорить не стала — только вздохнула и отломила кусок лепёшки. Принялась жевать, и её лицо на мгновение стало отсутствующим — видимо, лепёшка оказалась вкуснее, чем она ожидала.

Амберто, сидевший на краю кровати, поднял голову.

— Я тоже пойду.

Зейн перевёл взгляд на него, и в его тёмно-красных глазах мелькнуло искреннее недоумение. Он отлепился от косяка и выпрямился.

— Ты? — Он мотнул головой. — Ты не подписал контракт. Ты вообще здесь не состоишь на службе. Ты — домашний питомец. Ты должен сидеть на коврике и ждать хозяйку. Никто не будет тебя защищать, никто не будет прикрывать тебе спину, и если ты погибнешь — всем будет всё равно.

— Он пойдёт со мной, — вмешалась Мираж, не переставая жевать. Она говорила с набитым ртом, но это ничуть не умаляло твёрдости её тона. — Он сможет за себя постоять. Я знаю, на что он способен. А нашу долю добычи мы поделим пополам. Это не обсуждается.

Зейн уставился на неё, потом на Амберто, потом снова на неё. Его хвост нервно хлестнул воздух, а уши на мгновение прижались к голове — признак раздражения. Но он не стал спорить. Видимо, подумал, что Мираж просто нужно время привыкнуть к новой жизни. Он уже понял, что эта фелисийка — не из тех, кто меняет свои решения под давлением.

— Ладно, — произнёс он, поднимая руки в примирительном жесте. — Пусть идёт. Но если он погибнет, это не моя забота. И не вините меня, если что-то пойдёт не так. Охота — это не прогулка. Там будут твари, которые убивают быстрее, чем ты успеваешь моргнуть. Там будут другие охотники, которые могут решить, что новичок — лёгкая добыча. И там будет хаос, в котором каждый сам за себя.

— Он не погибнет, — ответила Мираж. — Я за ним присмотрю.

Она бросила быстрый взгляд на Амберто, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение. Не страх. Не тревога. Охота обещала быть интересной — и, возможно, опасной. Но именно это ей и нравилось. Амберто поймал её взгляд и едва заметно кивнул. Он понимал: завтрашний день станет проверкой не только для Мираж, но и для него. Проверкой того, насколько он восстановился. Проверкой того, может ли он стоять с ней плечом к плечу в настоящем бою.

— А теперь, — добавил Зейн, направляясь к двери, — советую вам отдохнуть. Завтра я сам за вами зайду. И да, — он обернулся на пороге и улыбнулся Амберто своей широкой улыбкой, — постарайся не умереть в первую же минуту. Это будет плохой рекомендацией для нас обоих. Для меня — потому что я вас привёл. Для Мираж, — потому что она за тебя поручилась.

Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Засов вошёл в паз — Мираж машинально задвинула его, даже не глядя. Амберто и она остались вдвоём в маленькой комнате, освещённой тусклым светом масляной лампы. За окном, за толщей камня, гудел город — чужой, опасный, но теперь, кажется, чуть менее враждебный. Или это просто свет лампы смягчал тени, делая комнату почти уютной.

Мираж пододвинула к нему свёрток с едой. Лепёшки уже начали остывать, но всё ещё были тёплыми. Сыр источал свой острый, терпкий аромат, от которого у Амберто снова потекли слюнки. Он вдруг осознал, насколько голоден. Они ели в последний раз ещё на острове, перед тем как Зейн забрал их, и с тех пор прошло больше половины дня.

— Ешь, — сказала она. — Завтра будет трудный день.

Он взял кусок мяса, отломил половину лепёшки и принялся жевать. Мясо было жёстким, но вкусным — с дымным привкусом и едва уловимой сладостью. Сыр оказался острым, почти обжигающим язык, но в сочетании с пресной лепёшкой — идеальным. Амберто ел и чувствовал, как силы возвращаются к нему. Не только физические — те, что даёт пища, — но и какие-то иные. Уверенность. Решимость. Готовность к тому, что ждёт впереди.

Мираж села рядом с ним на кровать, взяла свой кусок лепёшки и принялась есть — медленно, задумчиво. Её хвост, обвившийся вокруг её собственных ног, слегка подрагивал.

— Ты уверен? — спросила она наконец, не глядя на него. — Насчёт завтрашней охоты. Ты не обязан идти. Зейн прав — ты не подписывал контракт. Ты можешь остаться здесь.

— Я уже оставался, — ответил Амберто. — Когда ты ушла на аудиенцию. Я сидел в этой комнате и ждал. Больше я ждать не собираюсь.

Мираж подняла голову и посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на гордость. Или на то и другое сразу.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда я в душ. А потом проверим, насколько эта кровать удобнее кокона. Вообще, говорят, что питомцев нельзя пускать в постель, но мы ведь уже нарушили ооочень много правил.

Она игриво отломила ещё кусок лепёшки и сунула его в рот чародея, а Амберто, послушно принимая еду, усмехнулся, подумав про себя, что как-то уж слишком быстро Мираж вошла в роль его хозяйки. Но, несмотря ни на что, они снова вместе. И завтра они пойдут на охоту — в сердце Бездны, где опасность подстерегает за каждым углом.

***

Утро началось с тяжёлого, настойчивого стука в дверь. Три удара, пауза, ещё три — Зейн явно не собирался ждать, пока ему откроют. Амберто, уже проснувшийся и успевший ополоснуть лицо ледяной водой, отодвинул засов. Демон стоял на пороге, свежий и бодрый, словно и не было вчерашнего дня, полного бюрократии. Его глаза блестели в полумраке коридора, а хвост лениво покачивался из стороны в сторону.

— Выходите, — бросил он. — Пора. Остальные уже собираются.

Мираж, сидевшая на краю кровати и проверявшая когти, поднялась одним плавным движением. Она не выглядела уставшей, хотя спала не больше нескольких часов. Кровать оказалась и правда удобнее кокона.

Они вышли в коридор. Дворец ещё спал — лампы под потолком горели через раз, и их тусклый, зеленоватый свет едва разгонял тени. Шаги гулким эхом отдавались от стен. Зейн вёл их не к главному выходу, а куда-то вбок, через узкие служебные коридоры и винтовые лестницы, пока они не оказались перед всё той же обитой металлом дверью, через которую входили. К счастью, вместо Картата был какой-то другой привратник, равнодушно проводивший Зейна взглядом.

Утренний воздух Эшрабы был прохладным и влажным. Розовый туман, всегда клубившийся за краем города, здесь, на нижних уровнях, был почти незаметен — только лёгкая дымка стелилась над мостовой, приглушая свет ещё горящих жаровен и фонарей. Город уже просыпался: где-то вдалеке кричали торговцы, лязгал металл, скрипели колёса телег.

Зейн привёл их в таверну. Она располагалась на углу двух узких улочек, втиснутая между торговыми рядами, и выглядела так, словно её построили здесь раньше всех остальных зданий, а потом просто забыли снести. Стены из грубо отёсанного камня, низкий потолок, закопчённые балки, на которых висели связки мелких костей и какие-то амулеты. Внутри было полутемно и почти пусто — только несколько демонов в углу тихо переговаривались, склонившись над кружками. За стойкой стоял трактирщик — высокий, тощий, с восьмёркой длинных, как паучьи лапы, рук, которыми он одновременно протирал кружки и пересчитывал какие-то костяшки.

Зейн подошёл к стойке и бросил трактирщику какую-то короткую фразу, что Амберто не смог расслышать. Тот молча кивнул, нацедил из бочки три высокие кружки тёмного, почти чёрного напитка и поставил их на стойку. На поверхности напитка плясали крошечные пузырьки, и от него исходил сладковатый, чуть терпкий запах, напоминавший забродившие ягоды.

— Традиция, — пояснил Зейн, кивая одну из кружек. — Первую охоту оплачивает старший охотник. То есть я. Пейте.

Он поднёс свою кружку к губам и сделал глоток. Амберто заметил, как он одновременно с этим приложил свой амулет — ту самую демоническую лапу, удерживающую язык пламени, — к плоскому камню, вделанному в стойку. На мгновение амулет вспыхнул алым, и свечение перетекло из него в камень, словно вода, впитывающаяся в губку. Камень на секунду засветился — и снова стал тусклым. Трактирщик удовлетворённо кивнул и вернулся к своим кружкам.

Мираж, следившая за этой процедурой с прищуром, подняла бровь.

— Что это? — спросила она.

— Оплата, — пожал плечами Зейн. — В Бездне не в чести монеты. И бумажки. Здесь ценится только сила. Она же энергия. Она же магия. — Он коснулся амулета. — Это не просто пропуск во дворец и не просто переводчик. Он — накопитель. Раз в десять циклов приходишь с ним к одному из младших казначеев, он переливает тебе столько, сколько заслужил.

— И мне такой же выдадут? — уточнила Мираж.

— После первой охоты, — кивнул Зейн. — Если вернёшься живой.

Они взяли кружки и уселись за грубо сколоченный стол в углу таверны. Зейн пил молча, не отрывая взгляда от двери — видимо, ждал остальных. Амберто отхлебнул напиток и удивился: пиво с каким-то вишнёвым вкусом — кисло-сладкое, с лёгкой горчинкой, — но при этом отдавало чем-то металлическим и чуть обжигало горло. Мираж пила мелкими глотками, и её уши то и дело подрагивали — она прислушивалась к разговорам за соседними столами.

Постепенно в таверну начали подтягиваться другие охотники.

Первым вошёл здоровяк — огромный, серокожий, ростом даже выше Огонька. Он был похож на огра, только без носа — вместо носа у него был просто гладкий провал посреди лица. Одет он был в грубую кожаную куртку, которая трещала на плечах при каждом движении, и нёс на плече огромную цельнометаллическую дубину. Пол под ним жалобно скрипел, а табурет, на который он уселся, издал такой звук, словно вот-вот развалится.

Следом за ним в таверну проскользнул мелкий, покрытый серой шерстью крысолюд. Он был ростом с ребёнка, с коротким голым хвостом и глазками-бусинками, казалось, живущими собственной жизнью. Двигался он быстро, суетливо, постоянно оглядываясь по сторонам и дёргая носом. На поясе у него висел короткий изогнутый нож. Усевшись за стол, он тут же начал что-то нашёптывать здоровяку, и тот глухо, утробно хмыкнул в ответ.

Третьим вошла фигура в багровом балахоне, полностью скрывавшем лицо и тело. Она двигалась бесшумно, как тень, и столь же бесшумно встала напротив Амберто.

— Ты сидишь на моём месте, — раздался тихий голос, похожий на шёпот опадающих листьев.

— Что? Удивился чародей.

— Ты сидишь. На моём. Месте, — столь же равнодушно повторило существо.

— Хорошо. Я подвинусь...

— Нет. Встань и пересядь.

Амберто под насмешливые взгляды остальных и обеспокоенный — Мираж —, пересел.

Фигура устроилась на его месте и откинула капюшон. Под ним оказался эльф. Полностью лысый, с заострёнными, как лезвия, ушами, покрытый сетью ожогов и рубцов, которые уродовали его лицо до неузнаваемости. Кожа его была бледной, почти прозрачной, и сквозь неё просвечивали синие вены. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — смотрели на Мираж и Амберто с холодным, оценивающим любопытством.

— Все в сборе, — произнёс Зейн, отставляя кружку. — Традиция. Перед первой охотой мы представляемся и рассказываем о себе. Не потому, что это приятно, а потому, что смерть в Бездне окончательна. Если кого-то из нас убьют сегодня, пусть от него останется хоть память.

Он кивнул здоровяку. Тот поёрзал на табурете, заскрипевшем под его весом, и заговорил низким, рокочущим голосом, который, казалось, шёл откуда-то из глубины его живота:

— Меня зовут Глоб. Я был честным глобом и умер как глоб.

Он замолчал, словно ожидая, что его поймут. За столом повисла тишина. Мираж наклонилась вперёд, явно ожидая продолжения, но Глоб молчал, глядя на неё с таким же ожиданием.

— И? — не выдержала она. — Что значит «был глобом»?

— Ну, — Глоб почесал провал на месте носа, — я и мои друзья, мы ловили одиноких путников на дорогах. И спрашивали: шкьё или жизнь? Обычно путники выбирали отдать шкьё.

Мираж моргнула.

— Что? Что такое... шкьё?

— Шкьё, — поправил Глоб с лёгким раздражением, словно объяснял очевидную вещь. — Шкьё тапается с варгульников. У меня был свой варгульник, но я его потерял.

Мираж перевела взгляд на Зейна, ища поддержки. Тот сидел с непроницаемым лицом, но кончик его хвоста слегка подрагивал — он явно наслаждался этой сценой.

— Как... как ты его потерял? — спросила Мираж, уже понимая, что ответ будет ещё более запутанным.

— Я был молодой и глупый, — вздохнул Глоб. — Поливал редко, тапал слишком часто. И варгульник засох. И перестал давать шкьё.

Мираж открыла рот, закрыла и снова открыла.

— И без шкьё невозможно жить?

—Можно, — согласился Глоб. — Но грустно. Вот и подался в глобы.

Мираж сдалась. Она молча кивнула и отпила из кружки, явно решив, что дальнейшие расспросы приведут только к ещё большей путанице.

— Ладно, — произнёс Амберто, прерывая затянувшееся молчание. — Рад познакомиться, Глоб.

Здоровяк расплылся в широкой, почти беззубой улыбке и кивнул.

Крысолюд захихикал — высоко, тонко, почти по-птичьи, — и заговорил сам. Его голос был быстрым, скрипучим, и он проглатывал окончания слов, словно боялся, что не успеет договорить.

— Этого зовут Зушшур, — произнёс он, и его маленькие глазки-бусинки забегали по лицам собравшихся. — Этот отравил и перерезал всё его племя. Всё, до последнего. И всё бы получилось, если бы не клятый Захшарр. Тот пришёл в себя от яда и убил Зушшура. Не повезло.

За столом повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как потрескивают угли в жаровне за стойкой. Мираж замерла с кружкой в руке, не донеся её до рта. Амберто, сидевший рядом, медленно опустил лепёшку, которую только что собирался откусить.

— Ты... — Мираж запнулась, подбирая слова. — Ты убил всё своё племя? За что?

— Те смеялись, — ответил Зушшур так, словно это всё объясняло.

— Смеялись? Над чем?

— Над хвостом, — крысолюд дёрнул голым, покрытым редкой шерстью хвостом, который свешивался с табурета и подметал пыльный пол. — Он у этого маленький. Очень маленький. Те говорили, что такого маленького хвоста ещё не видели. Смеялись. Все. Даже старый Зур, у которого вообще не было хвоста — отгрызла крыса-матка, — даже тот смеялся. А у самого хвоста нет! Где справедливость?

Мираж перевела взгляд на Амберто, потом на Зейна. Демон пожал плечами с таким видом, словно говорил: «Я же предупреждал, что здесь нет праведников».

— Это какой-то эвфемизм? — осторожно спросила Мираж, снова глядя на крысолюда. — Ну, «хвост»? Ты про хвост или про...

— Эфе... что? — Зушшур сморщил и без того морщинистую мордочку.

— Эвфемизм, — повторила Мираж. — Ну, когда говорят одно, а имеют в виду другое. Например, «маленький хвост» может означать...

Она замолчала, пытаясь подобрать деликатное выражение. Зушшур смотрел на неё с искренним недоумением. Он явно не понимал, куда она клонит. Тогда Мираж вздохнула и спросила в лоб:

— У тебя что, маленький член?

— Да, — ответил Зушшур с той же спокойной, почти будничной интонацией, с какой до этого рассказывал о резне. — А что? Это как-то связано с хвостом?

Мираж закрыла глаза, глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

— Ясно, — произнесла она. — Не эвфемизм.

Она отпила из кружки — долгим, протяжным глотком, словно пыталась смыть вкус этого разговора, — и обвела взглядом остальных охотников. Глоб, честный разбойник с засохшим варгульником. Зушшур, истребивший своё племя из-за насмешек над хвостом. Эльф в багровом балахоне, молча сидевший в углу и не проронивший ни слова. Зейн, который с лёгкой усмешкой наблюдал за всей этой сценой, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

Она начинала понимать, кто собрался в Бездне. Это были не просто грешники. Не просто души, попавшие сюда за преступления. Это были сломанные, искажённые, искорёженные существа, чьи представления о добре и зле, о норме и безумии, о стыде и наглости были совсем не такими, как у людей. Они не прятали свои грехи — они выставляли их напоказ, как Глоб выставлял свой провал вместо носа, а Зушшур — свой маленький хвост. Им не было стыдно. Им было всё равно.

Она вдруг вспомнила слова Меллиболга: «В Бездне не бывает праведников». Тогда это звучало как угроза. Теперь — как констатация факта.

Эльф в багровом балахоне заговорил последним.

— Можете называть меня просто Эльфом, — произнёс он глухим, лишённым интонаций голосом. — Я не настолько глуп, чтобы сообщать своё истинное имя хоть кому-то. Даже здесь. Особенно здесь.

Он обвёл взглядом сидящих за столом и продолжил:

— Я был демонологом. Не по своей воле — меня назначили им с детства, и я покорно принял эту стезю. Тогда это казалось честью. Теперь я понимаю, что это был приговор.

Он замолчал, глядя куда-то в стену, и его глаза на мгновение затуманились.

— После Великой войны наше Дерево начало умирать. Вы, смертные, вряд ли поймёте, что значит для нас Дерево. Оно было источником нашей магии, самой нашей сути. Оно питалось силой солнца, перерабатывая её в саму жизнь. Но после войны оно потеряло всю листву. Ветви засохли, листья опали. Мы пытались исцелить его — но ничего не помогало. И тогда старейшины приняли решение. Они решили кормить Дерево чужаками. Другими разумными.

— Разумными? — переспросила Мираж, и в её голосе прозвучало что-то среднее между ужасом и отвращением.

— Да, — кивнул Эльф. — Сначала это были пленники, оставшиеся после войны. Потом — те, кто пытался бежать из нашего мира. Потом, когда разумные в нашем мире кончились или научились слишком хорошо прятаться, мы принялись за другие миры. Призванные герои — мы объявляли их избранными, сулили им славу и могущество, а потом скармливали Дереву. Элементали. Духи. Демоны. В ход шло всё, что можно призвать. И я был тем, кто их призывал.

Он сделал паузу и коснулся пальцами рубца на щеке.

— С одним демоном вышла промашка. Он оказался сильнее, чем мы думали. Он вырвался из круга призыва, убил половину моих коллег и меня.

Он замолчал, и никто не нарушил тишину. Даже Зушшур перестал хихикать. Эльф поднял голову и обвёл взглядом собравшихся.

— Я пробыл на башне Меллиболга тысячу циклов. Тысячу циклов меня пытали, жгли, резали, ломали кости и сращивали их снова — только для того, чтобы сломать опять. И каждый цикл, один раз, я просил взять меня на службу. Не умолял. Не унижался. Просто спрашивал. Каждый день. Один раз. И через тысячу циклов меня взяли.

Он склонил голову, давая понять, что его рассказ окончен. Мираж смотрела на него, и в её глазах читалось что-то новое. Не жалость — она знала, что жалость здесь неуместна. Скорее — уважение. Она не была уверена, что смогла бы продержаться тысячу дней непрерывных пыток.

Зейн, дождавшись, когда тишина станет невыносимой, допил своё пиво и поднялся.

— А теперь — на охоту, — произнёс он. — Сегодня мы летим к гнезду гаррона. Он там один — самка уже улетела, но всё равно, будьте начеку. И помните: если кто-то из вас погибнет, его долю поделят между выжившими. Так что не подставляйтесь.

Он направился к выходу, и остальные последовали за ним.

Глава 20

— Слово Слепца — Мощь!

Оружие Огонька и Николаса столкнулось, и мир вокруг них взорвался светом. Не тёплым, ласковым светом солнца, что дарит жизнь и надежду, а обжигающим, безжалостным светом пустыни, что выжигает любую тень и обращает в бегство саму ночь. Он хлынул из меча и топора, как вода прорывает плотину, и волна света и жара разошлась во все стороны, заставив зрителей отшатнуться и прикрыть лица руками.

Хельм, стоявший ближе всех, почувствовал, как волосы на его голове взметнулись и опали, став сухими и ломкими, как солома. Одежда на нём мгновенно высохла, покрывшись соляными разводами — влага испарилась в один миг, оставив после себя только белёсые следы. Кожа на лицах и открытых руках засаднила, словно он провёл целый день под палящим солнцем пустыни без единого глотка воды. Адель вскрикнула и прижалась к дверному косяку, закрывая лицо рукавом. Беженцы, толпившиеся у ворот, закричали и подались ещё дальше назад, давя друг друга и опрокидывая телеги, ослеплённые. Даже трава под ногами сражающихся пожухла и пожелтела, скручиваясь в трубочки, а грязь в лужах высохла и схватилось коркой, покрытой сеткой трещин.

А в центре этого светового шторма, не замечая ничего вокруг, уже сошлись в бою двое.

Огонёк первым пришёл в себя от вспышки и обрушил на паладина удар топором сверху, целя в плечо — тяжёлый, сокрушительный, вложенный всей массой тела, — но Николас принял его на меч, и сталь зазвенела о сталь. Свет вспыхнул ярче, и воин, не останавливаясь, продолжил давить, заставляя паладина отступить на шаг. Под его ногами захрустела спекшаяся земля.

— Ты полез не в своё дело! — прорычал Огонёк, и его голос, искажённый яростью, разнёсся над двором. — Ты решил, что можешь вмешиваться в дела Инквизиции?

Николас оттолкнул его, разрывая дистанцию, и тут же перешёл в контратаку. Меч рассёк воздух, целя в бедро — быстрый, точный, выверенный десятилетиями тренировок, — но Огонёк отбил его древком, и свет снова брызнул во все стороны, осыпая землю мелкими искрами.

— Моё дело — мой сын! — прорычал паладин, наступая. — Я предлагал Инквизиции заняться им лично! Я бы сам создал из него того, кто сломает барьер и освободит Слепца! Я бы выковал из него оружие, достойное его дара!

Новый удар — топор пошёл слева, целя в рёбра, рассекая воздух со свистом. Николас принял его на плоскость меча, и свет снова хлынул во все стороны, заставив толпу ахнуть. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, но он устоял.

— А что вы придумали вместо этого? — продолжал паладин, оттесняя противника. — Академия? Где он не прогрессировал? Где его дар только разрушал всё вокруг, а наставники боялись к нему прикасаться? Трата времени! Вы дали ему тепличные условия, когда ему нужна была кузница!

— Это дало ему нужную базу! Азы! И в итоге, наш план дал плоды! — Огонёк отбил выпад меча, и топор снова пошёл в атаку, целя в голову. Николас ушёл в сторону, и лезвие просвистело в дюйме от его уха. — Твой сын стал тем, кем должен был стать! Он прошёл через такие испытания, которые нельзя организовать на плацу! Сама жизнь стала его учителем!

— После позора изгнания? После того, как попал в подвалы Инквизиции? — Николас заблокировал следующий удар, и их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Его дыхание было тяжёлым, но голос — по-прежнему ледяным. — После того как бросил тень на Дом Соммерсетов? Уничтожил своё будущее? Вы решили сделать из него изгоя. Проходимца. Не пойми кого, скитающегося от деревни к деревне и гоняющего гоблинов за миску каши! Я предлагал сделать из него преданного идеалам империи наследника серебряного дома, а вы сделали из него бродягу! Где теперь гарантии, что он не обратит свой дар против вас же?

— Гарантии? Он видел истинную Империю. Не только особняки, но и подворотни. Крестьянские халупы, постоялые дворы, полные клопов, работу шахтёров, кузнецов, фермеров. Он видел пот и кровь. И он готов был рисковать жизнью за этих людей! Так что не тебе его упрекать! — Огонёк отшвырнул его, и паладин пошатнулся, но устоял, вонзив меч в землю для опоры. Воин перехватил топор и двинулся вперёд, сокращая дистанцию. — Пока ты сидел в поместье и молился Слепцу, твой агент лгала, подставляла непричастных, украла наследника Дома Петуха — и всё это, чтобы вывести Амберто из равновесия! Ты рисковал жизнью невинных, чтобы манипулировать собственным сыном!

— Это политика, — холодно ответил Николас, парируя следующий удар. Их оружие снова сошлось, и свет запульсировал, как сердцебиение. — Красть никого не нужно было — Эрик сам сбежал от своего никчёмного отца. Что многое говорит как о Доме Петуха, так и о Золотых Домах в целом. Пусть Фредерик скажет мне спасибо за жизненный урок. Тем более, что с головы Эрика и волос не упал. Он вернулся домой целым и невредимым, а его отец наконец-то узнал, что мальчишке нужна не позолота, а сталь.

— А как же убитые гоблины?!

Николас сбился с темпа. Всего на мгновение — но этого хватило, чтобы Огонёк едва не достал его плечо. Топор рассёк воздух, и паладин отступил, тяжело дыша. На его лице, покрытом каплями пота, отразилось искреннее недоумение. Он опустил меч на несколько дюймов, и свет чуть померк.

— Гоблины? — переспросил он. — Зеленокожие? Жалеть их? — Он покачал головой, и в его голосе прозвучала горечь, смешанная с презрением. — Инквизитор, ты бы ещё сказал — жалеть орков. Гоблинов нужно ставить на место время от времени, чтобы они не забывали, на чьей земле живут. Иначе выйдет вторая Долина Змеи. Ты же видел, что там творится. Ты же знаешь, чем это кончается.

Огонёк на мгновение замер, и в его глазах мелькнуло что-то — не сомнение, но тень его. А затем он снова бросился вперёд, и топор обрушился на меч с такой силой, что Николас припал на одно колено. Свет вспыхнул в последний раз — ослепительный, нестерпимый, — и оба клинка завибрировали в унисон. По лезвиям побежали трещины, тонкие, как паутина, расходясь от точки соприкосновения. Свечение, только что бывшее ослепительным, сменилось мертвенной белизной. А затем оба клинка рассыпались. Не сломались — именно рассыпались, как стекло, обратившись в облако сверкающей пыли, которое ветер тут же подхватил и унёс в серое небо.

Николас и Огонёк замерли, глядя на пустые руки. Свет погас. Жар исчез. На земле, там, где только что стояли двое, вооружённых благословлённым оружием, теперь валялись только рукоять меча и обломок топорища. Двор погрузился в тишину — такую глубокую, что было слышно, как потрескивает остывающая земля и как часто, загнанно дышат два человека, идущими к одной цели, только разными путями.

***

Внезапно для всех дверь дома отворилась, и на пороге появилась женщина.

Хельм не сразу узнал её — настолько она изменилась. Лора всегда была холодной, уверенной в себе, с той особой, хищной грацией, которая притягивала взгляды и заставляла окружающих держаться настороже. Теперь от этой грации не осталось и следа. Она была бледной — не просто бледной, а серой, как старая бумага, — и её лицо осунулось, скулы заострились, а под глазами залегли глубокие тени. Одежда висела на ней мешком, словно она потеряла в весе и не успела — или не захотела — подогнать её по фигуре.

Но самым страшным был шрам. Он тянулся поперёк горла — уродливый, бугристый, багровый, словно кто-то рассёк ей шею до самого позвоночника, а потом кое-как стянул края раны грубой нитью. Кожа вокруг шрама была стянута, собираясь в некрасивые складки, и когда Лора говорила или поворачивала голову, шрам натягивался, причиняя ей боль — это было заметно по тому, как она морщилась при каждом резком движении.

Хельм отшатнулся. Сердце заколотилось где-то в горле, а перед глазами на мгновение встала картина: утёс, падающее тело, Мираж, раз за разом опускающая меч на горло Лоры. Чтобы наверняка. Но даже этого оказалось недостаточно.

Лора заметила его реакцию. Уголки её губ дрогнули — не в усмешке, а скорее в гримасе, которую при желании можно было принять за улыбку.

— Наигрались? — спросила она. Её голос был хриплым, надтреснутым, словно шрам мешал голосовым связкам работать как следует. — Если да, то пора поговорить о деле. И без лишних ушей.

Она перевела взгляд на Николаса. Тот стоял, опустив руки, и на его лице не было ни раскаяния, ни смущения — только всё та же холодная, непоколебимая уверенность. Лора, не дожидаясь ответа, развернулась и скрылась в глубине дома. Николас двинулся за ней, даже не обернувшись на сына. Хельм бросил взгляд на мать. Адель стояла у двери, прижимая руки к груди, и смотрела на Лору с откровенной, почти физически ощутимой неприязнью. Её губы были поджаты, а глаза — те самые, цвета зимнего неба, — горели холодным, сдерживаемым гневом. Но она молчала. Хельм знал этот взгляд. Так его мать смотрела на людей, которы были ей неприятны, но которым не могла ничего сказать — не из страха — из-за воспитания.

— Иди, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Я разберусь здесь.

Огонёк, всё ещё тяжело дышащий после боя, молча двинулся за Николасом. Хельм, помедлив секунду, последовал за ним. Адель осталась во дворе — Хельм слышал, как она обращается к беженцам, успокаивая их. Её голос, ровный и уверенный, разительно отличался от того, каким она говорила с ним минуту назад. «В поместье прибыла подмога, — говорила она, и её слова эхом разносились над двором. — Вы видели этого воина? Он не уступает по силе лорду-паладину. Это хорошие новости. Всё в порядке».

Хельм подумал, что «всё в порядке» — это, пожалуй, самое далёкое от истины утверждение, которое он слышал за последние недели.

***

В гостиной пахло пылью, старым деревом и чем-то едва уловимым — не то сушёными травами, не то уже увядающими полевыми цветами. Сквозь щели в ставнях пробивались косые лучи закатного солнца, расчерчивая пол оранжевыми полосами. В камине сиротливо лежала горстка холодного пепла — его не разжигали уже несколько дней. Массивный дубовый стол, за которым собиралась вся семья в те редкие дни, когда отец бывал дома, сейчас был пуст. Только слой пыли покрывал его поверхность, и Хельм машинально отметил, что даже здесь, в сердце поместья, не хватает рук, чтобы поддерживать прежний порядок. Гобелен с гербом Дома Сокола, выцветший от времени, висел над камином, и распахнутые крылья птицы, казалось, трепетали в дрожащем свете масляной лампы.

Лора опустилась на стул у стены, сложив руки на коленях. Двигалась она медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Николас остался стоять у камина, опираясь рукой о каминную полку. Огонёк, даже здесь не пожелавший сесть, прислонился к дверному косяку, скрестив все три руки на груди. Его лицо, всё ещё представлявшее собой месиво из шрамов и сочащихся сукровицей пятен, было непроницаемым.

Хельм остановился посреди комнаты и не мог заставить себя сесть. Он смотрел на Лору, и перед его глазами стояла совсем другая картина: утёс, падающее тело, и Мираж, раз за разом опускающая меч на горло поверженного врага. Чтобы наверняка. Не помогло.

Теперь она сидела перед ним. Живая. Или тоже воскрешенная.

— Но как? — прошептал он, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал громче, чем он хотел. — Как ты выжила? Я видел это своими глазами, как ты умерла.

Лора подняла голову. Её лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Так было нужно, — произнесла она. Её голос был хриплым, надтреснутым — шрам на горле стягивал кожу при каждом слове. — Но поверь, всё, что я делала, я делала ради малыша Амберто.

— Что? — Хельм сделал шаг вперёд. Его кулаки сжались. — Ты предала нас. Ты украла Эрика. Ты пыталась убить Мираж. Ты...

— Я выполняла приказ, — перебила его Лора. — Приказ твоего отца.

Хельм замер. Слова повисли в воздухе, как лезвие, готовое упасть. Он медленно повернулся к Николасу. Паладин стоял у камина, и его лицо было таким же каменным, как всегда. Но в глазах, льдисто-голубых, что-то дрогнуло. Не раскаяние. Скорее — тень его.

— Что? — прошептал Хельм. — Что она говорит?

Николас не ответил. Вместо него заговорила Лора:

— Твой отец узнал, что Амберто застрял в застенках Инквизиции в Офидосе. Он решил, что инквизиция действует слишком медлительно. Что Амберто теряет время, вместо того, чтобы развивать дар. И тогда он отправил меня... ускорить процесс.

— Ускорить? — Хельм смотрел на отца, и в его глазах, зелёных и воспалённых, закипала ярость. — Ты отправил её, чтобы она нас преследовала? Амберто чуть не умер на том злосчастном перевале!

— Я отправил её, чтобы она провоцировала Амберто, — ответил Николас, и его голос был таким же ледяным, как прежде. — Чтобы она создавала угрозы, которые заставят его использовать дар на пределе возможностей. Чтобы она выковала из него оружие, которым он должен был стать. И она справилась. После столкновения с Лорой Амберто стал сильнее. Гораздо сильнее.

— Ты рисковал нашими жизнями! — Хельм почти кричал. — Ты рисковал жизнью Амберто! Ты...

— Я рисковал всем! — Николас впервые повысил голос, и этот звук, низкий и рокочущий, разнёсся по гостиной, заставив пламя в лампе дрогнуть. — Я рисковал своим именем, своим домом, своей душой! Я делал то, что должен был сделать, чтобы спасти Слепца! Потому что без него этот мир обречён!

Он замолчал, тяжело дыша. Человек, стоявший перед ним, был его отцом. Но за этими глазами, за этим лицом скрывалось что-то ещё.

— Что? — тихо спросил он. — Ты знал?

— Знал ли я правду? Да. — перебил его Николас. — Правду, которую скрывают от всех. Правду, которую Император хранит под замком уже много веков. Слепец — не на небесах. Он здесь. Под землёй. Запертый древними печатями, которые не может сломать никто.

Он сделал паузу, и его голос стал тише.

— Никто, кроме трещины в мироздании.

Хельм опустился на стул. Ноги больше не держали его. Он смотрел на отца — на человека, которого раньше считал прямым как его де меч, — и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Снова. В который раз.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— От лорда Эдриана, — ответил Николас. — Главы Церкви Слепца. Он пришёл ко мне, когда Император предложил мне искусственный дар для Амберто. Он рассказал мне всё. Правду о тюрьме. И о том, что есть только один способ освободить бога.

— И ты согласился, — произнёс Хельм. — Ты согласился на эксперимент над собственным сыном.

— Да, — ответил Николас. — Я сделал это. И я бы сделал это снова.

В гостиной повисла тишина. Такая глубокая, что Хельм слышал, как потрескивает фитиль в масляной лампе, как скрипит дерево под чьими-то ногами, как бьётся его собственное сердце — быстро, часто, словно загнанный зверь.

Огонёк, всё это время молча стоявший у дверного косяка, отлепился от него и сделал шаг вперёд. Его лицо, изуродованное шрамами от срыва шлема, было непроницаемым, но в глазах горел тот самый холодный, аналитический огонь, который появлялся всякий раз, когда он распутывал очередную интригу. Он посмотрел на Николаса — долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят на равного противника, — и заговорил:

— Тогда ты должен был знать, что не ты один хочешь освободить нашего бога.

— Я лишь хотел тоже быть сопричастным! А не сидеть и ждать результата! — парировал Николас. — Ты сам провоцировал Амберто, втягивал его в неприятности, давил до предела. Я лишь поступил так же. Я верил в сына. С детства он выдерживал самые изнуряющие тренировки. И никогда не жаловался. Так что я знал — давление можно усилить. Его нужно было усилить. И это дало плоды. После перевала Амберто стал сильнее. После плена — ещё сильнее. Каждое испытание, через которое он прошёл, делало его ближе к цели.

— Ближе к цели, — повторил Огонёк тихо, не в силах избавиться от горечи на языке. Ещё несколько дней назад, в Пепельном городе, он сам так отвечал Хельму. Что он пожертвовал бы чем угодно и кем угодно ради цели. Так вот, как это выглядело со стороны. — Ты говоришь, словно Амберто — не твой сын, а просто инструмент.

— Он — и то, и другое! — Николас ударил кулаком по каминной полке, и та жалобно скрипнула. — Он — мой сын, и я люблю его! Но он также — единственная надежда этого мира! И если для того, чтобы он выполнил своё предназначение, мне нужно быть жестоким — я буду жестоким! Если мне нужно быть чудовищем — я буду чудовищем! Потому что альтернатива — это мир без Справедливости! Мир, в котором крестьяне жуют кору, когда аристократы — пирожные с золота, в котором люди боятся стражу больше, чем преступников, где шахтёры гибнут под завалами в то время, как Дом Змеи утаскивает их детей, чтобы ставить на них эксперименты! Я видел голодную нежить, монстров, безумных культистов, жаждущих власти. Так вот, если бы любого из них бросить к сливкам Золотых Домов, я не уверен, кто кого сожрал бы первым. И ты тоже это видел. Ты знаешь истинную Империю. И ты всё ещё смеешь меня судить?

Огонёк молчал. Его лицо было непроницаемым, но Хельм видел, как напряглись мышцы его челюсти, как дрогнули пальцы живой руки. Он смотрел на Николаса — и в его глазах, впервые за долгое время, не было ни насмешки, ни превосходства. Только холодное, отстранённое понимание.

— Я не сужу, — произнёс он наконец. — Я то ещё дерьмо. Похуже тебя. Ты делал всё это в том числе из-за отцовской любви. Как сам её понимал. У меня был только долг.

Он сделал паузу, и его голос стал тише.

— Но я задал себе вопрос. Неужели нет другого способа? Не закладываем ли мы в новый мир, что хотим построить, ростки гнили, воздвигая его руками, что по локоть в крови и дерьме?

Николас смотрел на него, и в его глазах, льдисто-голубых, что-то дрогнуло. Не признание своей неправоты. Скорее — тень сомнения.

— Возможно. Но об этом можно будет рассуждать, когда мы победим, — произнёс он. — Наш бог всё ещё в тюрьме. И пока он там, мы оба — и ты, и я — будем делать то, что должны. Даже если это делает нас чудовищами. Если ты наёдешь иной путь, я буду только рад. Но сейчас у нас есть выбор только между действием и бездействием.

Хельм слушал этот разговор, и в его голове медленно складывалась картина — огромная, пугающая, захватывающая дух. Двое людей, которые ненавидели друг друга, но делали одно дело. Двое людей, которые ломали Амберто — каждый по-своему, — потому что верили, что так нужно. Двое людей, которые смотрели друг на друга и видели собственное отражение.

— Лора, ты так и не ответила, как ты выжила? — внезапно спросил он, и оба спорщика замолчали, повернувшись к нему. — Я спросил об этом в самом начале. И я всё ещё жду ответа. Не уводи разговор в сторону.

Лора, всё это время молча сидевшая у стены, подняла голову и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Затем перевела взгляд на Николаса, словно спрашивая разрешения. Тот едва заметно кивнул. Она вздохнула — звук получился хриплым, надтреснутым, — и заговорила. Её голос, искажённый шрамом, звучал ровно, почти монотонно, словно она пересказывала давно заученный текст.

— Моё настоящее имя — Элория де Соммерсет. Я — твоя прапра... — она сделала короткую паузу, подсчитывая поколения, — ...пратётка. Мне больше двухсот лет. Я добровольно пошла на превращение в высшую нежить. Эйнхерию. Не ревенанта, что движим жаждой мести. Не лича, что иссушен магией до костей и пергамента. Я — эйнхерия. Нежить, движимая чувством долга к роду и привязанностью к потомкам. Я могу пить, есть, дышать. У меня зарастают раны. Поэтому, когда Мираж отрубила мне голову, я не умерла. Моё тело восстановилось.

Хельм смотрел на неё, не в силах произнести ни слова. Его разум отказывался принимать услышанное. Некромантия. Нежить. В его собственной семье.

— Но это невозможно, — прошептал он. — Некромантия запрещена в Империи. За неё сжигают на кострах. Инквизиция...

— Инквизиция знает, — перебила его Лора. — Наш род издревле изучает некромантию с личного разрешения Императора и с одобрения Инквизиции. Не для того, чтобы поднимать мертвецов и создавать армии нежити. А для того, чтобы знать врага в лицо. Чтобы бороться с культами и некромантами, которые нарушают закон. Чтобы понимать, с чем мы имеем дело, и знать, как это остановить. Мы — стражи на границе между жизнью и смертью. И мы несём это бремя сотни лет.

Хельм молчал. В его голове крутились обрывки воспоминаний из детства — как он купался в реке и у него свело ногу. Боль, страх, смыкающийся над головой мрак. И кто-то сильный, тянущий его на свет.

— Ты была с нами с самого начала, — произнёс он наконец. — Ты следила за Амберто. Ты следила за мной.

— Я присматривала за вами, — поправила Лора. — Как присматривала за вашим отцом, за вашим дедом, за вашим прадедом. Это мой долг. Моё предназначение. Я — хранительница рода. И я буду ею, пока последний де Соммерсет не уйдёт в могилу.

— Или пока тебя не убьют окончательно.

— Или пока меня не убьют окончательно, — согласилась она. — Хотя, как видишь, это не так просто сделать.

— Но тогда вы всё знали. Знали о Наставнике, об Ордене. И всё равно позволили мне...

— И что бы ты сделал, если бы я тебе запретил? — горько вздохнул Николас.

— Я бы... Сбежал... — с пониманием ответил Хельм.

— Я до конца надеялся, что ты сделаешь иной выбор. Осознаешь ответственность. Но ты выбрал другой путь. Нельзя быть владетелем, если ты чувствуешь свою ответственность за своих людей, за долину. И я тебя выгнал. Чтобы ничто не держало тебя, не тянуло назад, не разрывало на части...

Хельм смотрел на Лору — на её бледное лицо, на уродливый шрам, пересекающий горло, на руки, сложенные на коленях, — и пытался осознать услышанное. Отец знал. И отец отпустил.

— Но почему именно мы? — спросил он наконец. — Почему наш род?

— Потому что кто-то должен, — ответил Николас, и его голос, всё ещё хриплый после спора, прозвучал почти устало. — И потому что наш дар — дар управления жизнью — делает нас идеальными для этого. Целители, паладины, некроманты, друиды — все они в чём-то схожи.

— Жизненная сила, — ответил Хельм.

— Да. Энергия жизни. Разница лишь в том, что целители используют её, чтобы подстегнуть организм восстанавливать сам себя, друиды напитывают ею живых существ, создавая кровавых стражей и монстров-хранителей, а некроманты вливают её в мертвецов. Но суть одна — перенос силы. Твой дар, Хельм, был идеален для этого. Ты мог бы выпивать нежить, осушать проклятые места, уничтожать порчу одним прикосновением. Я ждал твоего совершеннолетия, чтобы открыть тебе правду. Чтобы начать обучение. Чтобы сделать из тебя наследника не только нашего дома, но и нашего долга.

Он замолчал, и его голос стал тише.

— Но ты ушёл. Ты сбежал из дома, хлопнув дверью, и оставил меня ни с чем. А у Амберто...

— У Амберто не было дара, — закончила за него Лора. — Никакого. Мы проверяли его снова и снова — ничего. Он был обычным ребёнком. Без магии. Без искры. Без всего. Сотни лет наследия прерваны.

Хельм почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он сидел на стуле, вцепившись пальцами в подлокотники, и перед его глазами плыли строки из дневника, найденного в Пепельном Городе. «MCO-инъекции на основе Хаоса дают непредсказуемый результат. Подопытные проходили сквозь стены, воспламенялись, исчезали». Он думал, что эти эксперименты остались в прошлом. Он не знал — даже не подозревал, — что они коснулись его собственной семьи.

— И тогда Император, зная о том, что полезное Империи наследие модет прерваться, предложил тебе искусственный дар, — произнёс он.

— Да, — ответил Николас. — Элория чтит только кровь Соммерсетов. Она не стала бы обучать кого-то не из нашей семьи. И Император нашёл выход, решив заодно создать идеальное оружие против своих врагов. И не только. Разрушитель-некромант. Ты только можешь себе представить, на что он мог бы быть способен? Не просто понять ходячий труп. Вернуть к жизни. И я сделал вид, что только поэтому согласился.

Хельм закрыл лицо руками. Перед его глазами стояла картина: пятилетний Амберто, ещё ребёнок, которого уводят в лабораторию Инквизиции. Или, скорее всего, заносят спящим, раз уж он ничего не запомнил.

— Ты есть, если бы я остался... — прошептал Хельм. — У Амберто не было бы дара...

— Всё сложилось так, как сложилось, — вздохнул Николас. — Разрушителем бы стал кто-то другой. Возможно, кто-то гораздо хуже Амберто. Кто-то, кто залил бы Империю кровью.

— Ты не знаешь этого.

— Я привык ждать от жизни худшего, — Николас впервые посмотрел сыну прямо в глаза. — Вы оба — моя кровь. Вы такие же упрямые, как и я. И я верил в вас обоих. Я отпустил тебя, не став пытаться вернуть, втянуть в заговор против Импператора. Но ты всё равно здесь. Воистину, в нашем мире больше нет справедливости.

Хельм не ответил. Он сидел, сжимая голову руками, и чувствовал, как внутри него что-то рушится — стена, которую он строил больше пятнадцати лет. Стена, за которой он прятал обиду на отца. И теперь эта стена дала трещину.

***

Огонёк, всё это время молча наблюдавший за ними, перевёл взгляд с Николаса на Лору и обратно. Его лицо исказилось в некоем подобии усмешки — холодной, оценивающей, невесёлой. Он увидел то, что не заметил Хельм, захваченный эмоциональным потоком: паладин только что мастерски переписал историю. Из бездушного тирана он превратился в мученика, вынужденного быть жестоким ради высшей цели. И Хельм, измученный, уставший, отчаянно желающий простить отца, почти купился на это.

Огонёк не мог этого допустить. Не сейчас. Не когда на кону стояла судьба Амберто.

— Значит, она тебя учила, — произнёс он, и его голос, нарочито ленивый, разрезал повисшую в гостиной тишину, как нож. — А теперь она — твоя подчинённая. И как давно ты спишь со своей прапрабабкой?

Вопрос был настолько грубым, настолько неуместным после всех высоких слов о долге, что Николас дёрнулся, как от пощёчины. Его лицо мгновенно замкнулось, а кулаки сжались так, что побелели костяшки.

— Ты переходишь все границы, инквизитор, — прорычал он. Голос дрожал — не от страха, а от ярости.

— Я не вчера родился, — спокойно ответил Огонёк, не двигаясь с места. — И я вижу то, что вижу. Ты смотришь на неё так, как не смотрят на подчинённую. А она не смотрит на тебя вообще — потому что боится, что взгляд выдаст вас обоих.

— Между нами ничего нет! — рявкнул Николас. — И никогда не было! Я любил Адель! Я всё ещё...

— О, я верю, что любил, — перебил его Огонёк. — Возможно, даже любишь до сих пор. Но это не мешает тебе смотреть на другую женщину. И твоя жена это знает.

Хельм, сидевший на стуле, переводил взгляд с одного на другого. Его сердце, только что переполненное почти прощением, теперь сжалось в ледяной ком. Он не хотел этого слышать. Он хотел, чтобы Огонёк замолчал. Но воин продолжал.

— Ты только что распинался о долге. О жертвах. О том, как ты рисковал всем. Но когда речь заходит о твоей собственной семье — о твоей жене, которая знает, что ты любишь другую, — ты молчишь. Ты требуешь от сына пройти через боль и предательство, но сам даже не можешь навести порядок в собственной постели.

— Замолчи! — голос Николаса сорвался на крик. — Ты не понимаешь...

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — холодно ответил Огонёк. — Я понимаю, что ты сейчас сделал. Ты рассказал красивую историю о мученике, который всем пожертвовал ради бога. И твой сын, который столько лет тебя ненавидел, почти поверил. Почти простил. Но я-то вижу, что за этой историей скрывается. Обычный человек. Со своими слабостями. Со своими грехами.

Он сделал паузу и посмотрел прямо в глаза Николасу.

— Так что не надо тут строить из себя святого. Ты — не святой. Ты — такой же, как я. Просто ты лучше врёшь. В том числе и самому себе.

Повисла тишина. Хельм смотрел на отца, и в его груди что-то оборвалось. Он почти поверил. Почти простил. Но теперь, глядя на побелевшее лицо Николаса, на его дрожащие руки, на его глаза, полные не гнева, а чего-то похожего на стыд, он понял: Огонёк прав. Отец говорил искренне. Он действительно верил в то, что говорил. Но он говорил не всю правду. Он показал им свою броню, но скрыл трещины.

— Это ничего не меняет, — тихо произнёс Хельм. Его голос был усталым, но твёрдым. — Ни в том, что касается Амберто. Ни в том, что касается Слепца.

Николас ничего не ответил. Его плечи опустились. Он не отрицал. Не спорил. Он просто стоял и смотрел в стену, и в этот момент он был не лордом-паладином, не заговорщиком, не мучеником. Он был просто уставшим, запутавшимся человеком.

Лора, всё это время сидевшая неподвижно, как статуя, подняла голову. Её глаза, тёмные и глубокие, встретились с глазами Огонька. В них не было ни стыда, ни вызова. Только бесконечная, вселенская усталость и тень неохотного уважения к тому, кто только что переиграл их на их же поле.

— Довольно, — произнесла она, и её голос прозвучал как удар хлыста. — Вы здесь не для того, чтобы обсуждать мои отношения с Николасом. Где Амберто?

Глава 21

Сборы были недолгими. Зейн раздал короткие, рубленые приказы, и группа охотников двинулась к стойлам, где их уже ждали осёдланные нетопыри. В предрассветной тишине дворца их шаги отдавались гулким эхом, а факелы на стенах отбрасывали пляшущие тени. Ргхар, скакун Зейна, приветствовал хозяина низким, утробным гулом, и его перепончатые крылья дрогнули, когда демон привычным жестом потрепал его по загривку. Остальные нетопыри — помельче, но такие же угольно-чёрные — беспокойно перебирали лапами, чувствуя напряжение седоков.

Чародей, первым подошедший к нетопырю Мираж, опасливо размышлял, что ему важнее — гордость или жизнь. Уж слишком плотоядно-заинтересованно смотрел на него крылатый монстр. Амберто вздохнул — видимо, у него не получалось ладить не только с конями.

Тогда чародей, плюнув на стереотипы, пропустил Мираж вперёд — не выйдет из него рыцаря на белом нетопыре — и забрался в седло позади фелисийки под ироничным взглядом Зейна. Амберто обхватил Мираж за талию, чувствуя, как напряжены мышцы под слоем игл. Она не обернулась, но её хвост на мгновение коснулся его ноги — короткий, почти незаметный жест, говоривший больше любых слов.

Глоб уселся на самого крупного нетопыря, и тот жалобно ухнул под его весом. Зушшур, чьи глазки возбуждённо бегали, ни на секунду не останавливаясь, пристроился на нетопыря позади Эльфа, который сидел в седле с прямой, неестественно неподвижной спиной. Его багровый балахон развевался на ветру, а лицо, покрытое сетью рубцов, было бесстрастным, как у статуи.

— Взлетаем, — скомандовал Зейн. — Держитесь рядом. В Разломе туман гуще, чем здесь. Потеряетесь — обратную дорогу будете искать сами.

Нетопыри одновременно оттолкнулись от каменных плит и взмыли в розовое небо. Город стремительно провалился вниз, превратившись в лабиринт огней и теней, а затем и вовсе исчез, скрытый пеленой тумана. Ветер ударил в лицо, и Амберто прищурился, вглядываясь в клубящуюся мглу. Где-то там, впереди, их ждала цель.

Зейн, летевший во главе отряда, обернулся и заговорил — громко, перекрывая шум ветра:

— Гарроны — это летающие ящеры. Похожи на виверн, только с двумя головами и хвостовым жалом. Живут поодиночке, в пещерах. Иногда объединяются в пары — ровно настолько, чтобы самка отложила яйца. Потом самец уходит обратно в своё логово, а самка остаётся охранять кладку. Самец перед этим охотится несколько недель подряд, чтобы создать ей запас пищи. Когда он возвращается к себе, он измотан, истощён и едва стоит на лапах. Мы берем его тёпленьким. Вопросы?

— А если он не ушёл? — спросила Мираж. — Если они всё ещё вместе?

— Самка после откладывания яиц крайне агрессивна, — отмахнулся Зейн. — В одной пещере два гаррона не уживутся.

Амберто хотелось бы разделить его уверенность, но что-то в груди сжималось — то ли предчувствие, то ли просто остаточная боль от повреждённого дара. Он промолчал.

***

Они летели около часа. Туман то сгущался, превращая мир в сплошную розовую стену, то расступался, открывая вид на проплывающие мимо острова. Некоторые из них были крошечными, размером с кулак, другие — огромными, как горы. Один раз мимо пролетел целый архипелаг, и Амберто увидел на его склонах руины каких-то построек — не то дворцов, не то крепостей, — но Зейн даже не посмотрел в их сторону.

Наконец впереди показалась цель. Огромный остров, изрезанный трещинами и ущельями, висел в пустоте, и его поверхность была покрыта чем-то похожим на засохшую лаву — чёрной, пористой, местами осыпавшейся. В центре острова зиял провал пещеры, достаточно широкий, чтобы в него мог влететь нетопырь с седоком.

— Садимся, — скомандовал Зейн. — Дальше пешком. Нетопыри могут спугнуть добычу. И без лишнего шума, — демон выразительно посмотрел на Глоба.

Они приземлились на уступ у самого входа в пещеру. Нетопыри, недовольно ворча, устроились на камнях, и Зейн, спешившись, первым двинулся внутрь. Остальные последовали за ним.

В пещере было темно и влажно. Стены, покрытые какой-то светящейся слизью, отбрасывали тусклый зеленоватый свет, достаточный, чтобы различать дорогу. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом гнили и чего-то ещё — мускусного, животного. Где-то в глубине пещеры слышался низкий, ритмичный гул — дыхание спящего существа.

Зейн поднял руку, приказывая остановиться, и указал вперёд. В дальнем конце пещеры, среди нагромождения костей и обглоданных туш, лежал гаррон. Он был огромен — раза в полтора крупнее нетопыря, — с двумя головами, покоящимися на длинных, изогнутых шеях, и мощным хвостом, увенчанным костяным жалом. Его чешуя, тёмно-серая с бурыми подпалинами, тускло блестела в зеленоватом свете. Глаза обеих голов были закрыты, а дыхание — глубоким и размеренным. Он действительно выглядел измождённым: рёбра выпирали сквозь чешую, а крылья, сложенные на спине, казались тусклыми и потрёпанными.

Зейн сделал знак — рассредоточиться. Глоб взял дубину наизготовку, Зушшур вытащил свой изогнутый нож, достал какую-то склянку и начал наносить содержимое на лезвие, а Эльф отступил в тень и прикрыл глаза, потянувшись к магическому дару. Мираж и Амберто двинулись левее, заходя со стороны хвоста.

Охотники действовали слаженно, как и подобает команде, прошедшей не одну вылазку. Глоб обрушил дубину на основание левой шеи, Зушшур вонзил нож в глазницу правой головы, Эльф ударил магией — ослепительной вспышкой, парализовавшей гаррона на несколько секунд. Мираж, решившая не отставать от остальных, размылась в одном молниеносном движении и полоснула монстра когтями по хвосту, отсекая жало. Зейну оставалось лишь добить зверя точным ударом меча в основание шей, туда, где они сливались с туловищем, перерубив спинной мозг.

Всё было кончено за считанные секунды. Гаррон даже не успел проснуться.

— Чисто, — выдохнул Зейн, вытирая меч о чешую. — Эльф, сердце. Остальные — сторожите вход, я осмотрю пещеру.

Он двинулся вглубь, туда, где зеленоватый свет слизи на стенах тускнел, сменяясь кромешной тьмой. Его шаги отдавались гулким эхом, и в этом эхе Амберто слышал что-то зловещее. Прошло несколько минут. Мираж, стоявшая у выхода, напряжённо вглядывалась в темноту. Амберто положил руку на рукоять кинжала, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Зейн вернулся быстрее, чем они ожидали. Его лицо было бледным, а глаза горели тревогой.

— Это не одна пещера, — произнёс он тихо, и в его голосе не было прежней уверенности. — Там, дальше, проход. И там... — Он запнулся, подбирая слова. — Там самка. Она спит, но я видел кладку. Если она проснётся...

Он не договорил. Потому что в глубине пещеры, за его спиной, что-то зашевелилось. Низкий, утробный рык прокатился под сводами, заставив каменную крошку осыпаться с потолка. А затем из темноты, из того самого прохода, который только что обнаружил Зейн, выступила самка.

Она не была измотана охотой. Её чешуя блестела, мышцы перекатывались под кожей, а хвостовое жало угрожающе раскачивалось из стороны в сторону. Она защищала потомство — где-то в глубине пещеры, за её спиной, лежала кладка, — и поэтому находилась в исступлении. В таком состоянии гарроны сражались до последнего.

— Разведчики ошиблись, — прошептал Зейн. — Или меня подставили.

Самка бросилась в атаку. Глоб принял первый удар на дубину, и его отшвырнуло в стену с такой силой, что камень треснул. Жало самки метнулось вперёд и пронзило его грудь, пробив сердце. Здоровяк захрипел, выронил дубину и рухнул на пол — мёртвый ещё до того, как коснулся земли.

— Заходите со спины! — заорал Зейн.

Но самка была быстрее. Её крыло хлестнуло по Зушшуру, и крысолюд отлетел в сторону, заливая кровью камни. Одна из голов плюнула кислотой в Эльфа, сбив его с ног. Раздалось шипение, тот заорал от боли и обмяк, а его багровый балахон начал расползаться лоскутами.

Зейн, Мираж и Амберто остались втроём против разъярённой твари. Они сражались отчаянно, используя каждую возможность для атаки. Зейн рубил мечом, отбивая кислотные плевки и уходя от ударов хвоста, Мираж рвала когтями, оставляя на чешуе глубокие борозды, Амберто пытался применить дар — но розовый свет гас, едва вспыхнув, и в груди снова вспыхивала боль. Дар ещё не восстановился. Тогда чародей сделал единственное, что мог сделать — выхватил кинжалы и бросился в ближний бой. Нет, он не надеялся хоть как-то ранить монстра, но он мог отвлечь, помешать, сбить с толку. И это работало.

Эффект внезапности разъярённой самки сошёл на нет, и чаша весов качнулась уже на их сторону. Медленно, но верно они побеждали. Самка истекала кровью, её движения замедлялись. Ещё один удар — и Зейн отсёк ей одну голову. Ещё один — и Мираж вонзила когти во вторую. Тварь рухнула, содрогнувшись в последний раз.

В пещере наступила тишина. Тяжёлое дыхание выживших смешивалось с запахом крови и кислоты. Зейн опустился на колено, опираясь на меч, и попытался отдышаться. Его плечи вздрагивали, а по лицу стекал пот.

Затем демон, не обращая внимания на других охотников, лежащих без сознания, подошёл к самке и начал вырезать её сердце.

Мираж, пошатываясь, подошла к Амберто. Её лицо было перемазано чёрной кровью гаррона, но глаза горели прежним огнём. Она коснулась его плеча.

— Ты цел?

— Почти, — он вымученно улыбнулся, потирая грудь. — Дар всё ещё не слушается. Я пытался... но только боль.

— Ты бросался на тварь с кинжалами. Этого достаточно, — она легонько стукнула его кулаком в плечо. — Не геройствуй. Дай себе время.

— Времени нет, — прошептал он. — Ты же видела. Мы на волосок от смерти каждую секунду.

— Добро пожаловать в Бездну, — усмехнулась она, но усмешка вышла горькой.

Амберто хотел ответить, что это место не должно стать их домом, что они выберутся, что он обязательно восстановит дар — но слова застряли в горле. Он просто взял её за руку, и она не отдёрнула её. Несколько секунд они стояли так, посреди мёртвых тел, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Никто не заметил, как Зушшур тихо, стараясь не не привлекать к себе внимание, поднялся из лужи собственной крови. Его глазки горели тем же возбуждённым блеском, что и перед охотой. Он шагнул к Зейну со спины, и его изогнутый нож вошёл демону под левую лопатку — точно в сердце.

Зейн захрипел, выронил меч и рухнул лицом вниз. Он умер мгновенно.

— Ты! — Мираж развернулась к крысолюду, и её когти зажглись чёрным пламенем. — Предатель!

— Два сердца гарронов, — прошепелявил Зушшур, поигрывая ножом. — Плюс сердца неудачливых охотников. Слишком лакомый кусок. Этот заберёт всё себе. В Бездне много доменов. Этот наёдёт себе нового хозяина.

Он бросился на Мираж, и они сошлись в схватке. Крысолюд был быстр — гораздо быстрее, чем казался, — и его нож мелькал, оставляя на теле Мираж неглубокие, но кровоточащие порезы. Амберто попытался вмешаться, но Зушшур пнул его в грудь, и чародей отлетел в сторону, ударившись о камень. Перед глазами поплыли круги, а из горла вырвался сдавленный стон.

Дар. Нужен дар. Хотя бы искру.

Он потянулся внутрь себя — туда, где всегда пульсировал розовый свет. И почувствовал отклик. Слабый, дрожащий, как пламя свечи на ветру. На мгновение его ладонь засветилась, и Зушшур, заметив это, испуганно задёргался, пытаясь вырваться.

— Попался, — прохрипел Амберто.

Но свет погас. Мышцу будто свело судорогой, и острая боль пронзила руку до самого плеча. Он закричал, и в этот момент Зушшур ударил его под дых.

Амберто рухнул на камни, хватая ртом воздух. Перед глазами плыли круги. Сквозь пелену боли он увидел, как Зушшур поворачивается к Мираж, как заносит нож, как она пытается поднять когти для защиты.

«Нет. Только не снова. Только не она. Пожалуйста...»

Но дар молчал. Зушшур усмехнулся и сделал выпад. Нож вошёл Мираж в живот — глубоко, по самую рукоять. Она вскрикнула, схватилась за лезвие, но пальцы соскальзывали, залитые кровью. Крысолюд выдернул нож и занёс его для последнего удара.

И тогда ожил Эльф. Его разорванный багровый балахон взметнулся, и с его пальцев сорвалась волна тёмной, клубящейся энергии. Зушшура отшвырнуло в сторону, и он, даже не пытаясь сопротивляться, бросился к выходу из пещеры, продхватив сердца обоих гарронов. Снаружи раздался хлопающий звук — крысолюд, оседлав нетопыря, скрылся в тумане.

Амберто, шатаясь, подполз к Мираж. Она лежала на каменном полу, и из раны на животе толчками вытекала тёмная, почти чёрная кровь. Её лицо, покрытое шерстью, было бледным, а глаза, жёлтые и дикие, смотрели на него с тем особым, отстранённым выражением, которое бывает у тех, кто уже стоит на пороге.

— Нет, — прошептал он, прижимая ладонь к её ране. Кровь текла сквозь пальцы, горячая и липкая. — Нет, нет, нет...

— Яд, — произнёс подошедший демонолог. Его голос был спокойным, почти равнодушным. — На клинке. Её регенерация не справляется.

— Сделай что-нибудь! — воскликнул чародей. — Он не умрёт. Она не может умереть. Я спустился за неё в Бездну не для того, чтобы её потерять... Снова...

Глаза Эльфа на миг расширились.

— Я устала, — прошептала она. — Я так устала, красавчик.

Амберто прижал её к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Он даже не заметил, когда начал плакать. Он держал её, слёзы смешивались с её кровью, растекаясь по каменному полу.

Он звал дар. Он пытался обернуть время вспять. Спасти её, как спас себя. Но вот дар снова бессилен, и она снова умирает у него на руках.

Чародей не заметил, откуда в руках у демонолога возник нож. Один резкий удар — и Эльф привычным, отработанным движением вскрыл грудную клетку Зейна и достал повреждённое сердце. Он повторил тоже с тело Глоба, опустился на колени рядом с Мираж и протянул ей сердце здоровяка. Мираж посмотрела на него мутнеющим взглядом, потом перевела взгляд на Амберто. Тот кивнул.

Она взяла сердце и впилась в него зубами. Кровь потекла по её подбородку, по шее, по груди. Она ела, и с каждым укусом её глаза становились чуть ярче, а рана на животе — чуть меньше. Когда сердце было закончено, Эльф протянул ей второе.

— Не надо, — прошептала она. — Оно твоё.

— Я не нуждаюсь в нём так, как ты, — ответил Эльф. — Ешь.

Она съела и второе. Её рана затянулась, оставив только багровый шрам. Дыхание выровнялось. Она села, опираясь на руку, и посмотрела на Амберто. В её глазах, только что бывших мутными и угасающими, снова горел жёлтый огонь. Уставший, но живой.

— Живая, — прошептал он. — Ты живая.

— Я тебя не оставлю, — ответила она. — Обещала ведь.

Эльф, всё это время стоявший у тела самки гаррона и вглядывался в пустоту. Его лицо, покрытое рубцами, было бесстрастным, но в голосе прозвучало что-то новое — не угроза, а скорее усталая констатация факта.

— Меллиболг будет зол. Возможно, убьёт нас всех. Нам лучше не возвращаться.

Мираж, ещё не успевшая прийти в себя после исцеления, вскинула голову. Её уши встали торчком.

— Что? Но мы же не виноваты. На нас напали. Зушшур предал нас, мы защищались...

— Вы съели сердца, — перебил её Эльф.

— Мы бы погибли! — Мираж почти кричала. — Я бы погибла! Ты сам дал мне сердце Глоба! Ты сам сказал: «Ешь»!

— Это не важно, — ответил Эльф всё тем же ровным, бесцветным голосом. — Важен прецедент. Если поедание сердца другого демона будет разрешено, даже ради спасения жизни, — представь, какое это будет искушение. Каждый демон будет пытаться инсценировать момент опасности, чтобы убить товарища якобы для спасения своей жизни. Нет. Даже если демон умер, его сердце отходит Меллиболгу. Это было в контракте. Мелким шрифтом.

Он сделал паузу и посмотрел на Мираж с тем же холодным, оценивающим выражением, с каким смотрел на неё в таверне.

— Сейчас для Меллиболга мы ничем не отличаемся от сбежавшего крысолюда.

Повисла тишина. Мираж перевела взгляд на Амберто, потом снова на Эльфа. До неё медленно доходил смысл сказанного.

— Но... — начала она и осеклась.

— Тогда почему? — подал голос Амберто. Он всё ещё сидел на каменном полу, прижимая к себе Мираж, и его грудь была залита кровью — своей и чужой. — Почему ты помог нам? Ты мог просто стоять в стороне. Ты мог убить нас, забрать сердца и вернуться к Меллиболгу. Ты бы получил награду. Зачем ты нарушил контракт?

Эльф посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Его тёмные глаза, глубоко посаженные, блеснули в полумраке пещеры.

— Сложно уважать тех, кого всю жизнь считал кормом, — произнёс он наконец. — Я был демонологом. Я призывал демонов, подчинял их, скармливал их своему Дереву. Для меня они всегда были расходным материалом. А потом я сам оказался здесь — и они сделали меня своим инструментом. — Он коснулся пальцами рубца на щеке. — Тысячу циклов. Тысячу циклов я спрашивал их, можно ли мне служить. И они согласились. Думали, что сломали меня. Но я не сломался. Я просто ждал.

Он перевёл взгляд на Мираж, потом снова на Амберто.

— Я не собираюсь служить демонам. И я не собираюсь умирать здесь. А вы — мой шанс.

— Мы? — переспросила Мираж. — Мы — просто беглецы. У нас нет ничего.

— У вас есть он, — Эльф указал на Амберто. — Живой. В Бездне.

Амберто вздрогнул. Он ожидал услышать что угодно — но не это.

— Зейн был слеп, — продолжал Эльф. — Он видел в тебе сломанного мага, бесполезного питомца, которого его хозяйка таскает за собой из прихоти. Но я — демонолог. Я отличаю демона от смертной души. Ты — живой. Ты добровольно сюда спустился. А если есть вход, то есть и выход.

Он сделал шаг вперёд и остановился прямо перед Амберто. Его тень накрыла чародея.

— Я помогу вам. Не из жалости — жалость в Бездне не живёт. А потому, что ты — ключ. Ключ к выходу. И я намерен выйти отсюда вместе с вами.

— Или предать нас на пороге врат, — голос Мираж прозвучал хрипло, но твёрдо. Она всё ещё сидела на полу, прижимая ладонь к затянувшемуся шраму на животе. — Я уже поняла местные правила.

Эльф перевёл взгляд на него, и на мгновение его лицо, покрытое рубцами, дрогнуло.

— Я устал, — произнёс он. — Я устал быть инструментом. Сначала — в руках старейшин, выбравших за меня мою судьбу. Потом — в руках демонов, которые тысячу циклов резали меня на куски. Я не хочу больше никому служить. Я хочу просто уйти.

Он помолчал и добавил:

— Ты — доказательство того, что выход существует. Я не предам тебя. Потому что предать тебя — значит предать самого себя.

Он протянул руку.

— Договор?

Амберто посмотрел на его ладонь, покрытую шрамами и ожогами, потом на Мираж. Та едва заметно кивнула. Он пожал руку Эльфа.

— Договор, — повторил Эльф, разжимая руку. — А теперь нужно подумать, как выбираться. Можете сходить и проверить, но Зушшур был бы дураком, если бы оставил нам нетопырей. Он не дурак, а значит, он убил всех, кроме своего. Пешком по островам мы далеко не уйдём — Меллиболг вышлет охотников, как только поймёт, что отряд не вернулся. У нас есть, возможно, несколько часов.

— И что ты предлагаешь? — спросила Мираж, поднимаясь на ноги. Она всё ещё была бледна, но двигалась уже уверенно.

Эльф оглядел пещеру, задержав взгляд на телах Глоба и Зейна.

— Первое — дождаться новых охотников. Тех, кого отправят проверить, что с нами случилось. Они прилетят на нетопырях. Мы организуем засаду и встретим их.

— Снова убийства, — тяжело вздохнула Мираж.

— Или мы, или они.

Амберто нахмурился. В груди всё ещё саднило от неудачной попытки призвать дар, и перспектива нового боя его не радовала.

— А если они окажутся сильнее нас? Если пришлют целый отряд?

— Значит, мы умрём, — спокойно ответил Эльф. Он повернулся к тому месту, где только что лежал Зушшур, притворяясь мёртвым, и опустился на колено. Его длинные пальцы коснулись каменного пола, испачканного кровью крысолюда.

— Но это ещё не всё, — произнёс он. — У нашего крысиного друга был план побега. Иначе он не пошёл бы на такой риск — слишком трясётся за свою шкуру. Он даже от меня, раненого, сбежал. И я знаю, как его выследить.

Эльф запустил руку в складки своего багрового балахона и извлёк оттуда небольшой амулет. Тот выглядел грубо, почти кустарно: кусок тёмного металла, оправленный в костяную рамку. Амберто сразу понял — это не какой-то могущественный артефакт. Поделка. Грубая, самодельная, но рабочая.

— Что он делает? — спросила Мираж, и в её голосе прозвучал профессиональный интерес.

Эльф поднёс амулет к лужице крови Зушшура, и тот ожил, впитав ту в себя. Над амулетом соткалась тонкая, едва заметная нить. Она тянулась к выходу из пещеры — туда, куда скрылся крысолюд.

— Вот за это нас, демонологов, и не любят, — произнёс Эльф, и его покрытые рубцами губы впервые растянулись в некое подобие довольной улыбки. — Мы умеем находить тех, кто не хочет, чтобы их нашли.

Мираж и Амберто переглянулись. В глазах фелисийки мелькнуло что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— Значит, мы идём по следу Зушшура?

— Именно. Он знал, куда бежать. Прореха между слоями, лазейка, о которой не знает Меллиболг. Мы пойдём по его следу и узнаем, что он знал.

Эльф спрятал амулет обратно в складки балахона и обвёл взглядом пещеру.

— Но сначала — пока ждём охотников, похороним мёртвых. Глоб и Зейн заслужили хотя бы это.

*** Тронный зал Меллиболга гудел в предрассветной тишине. Где-то под сводами, в темноте, слышалось уже ставшее привычным тихое, ритмичное гудение, а по стенам всё так же пульсировали алые прожилки, отбрасывая причудливые тени. Рабыни, почти обнажённые, карабкались вверх и вниз по приставным лестницам, поднося к губам повелителя кубки с вином и куски мяса. Их когти скрежетали по дереву перекладин, но никто не обращал на это внимания.

Картат стоял перед троном, опустившись на одно колено. Его шесть глаз, налитых кровью, смотрели в пол, а костяные наросты на руках тускло блестели в свете жаровен. Он не смел поднять взгляд на повелителя — не из страха, а из осторожности. Меллиболг был не в духе, а когда Меллиболг был не в духе, даже случайное движение могло стоить жизни.

— Ты был прав, — произнёс демон-лорд. Его голос, низкий и утробный, разнёсся под сводами зала, заставив пламя в жаровнях дрогнуть. — Зейн зарвался. Он стал слишком самонадеян. И теперь его амулет не подаёт признаков жизни.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то тяжёлое, как давящая на плечи плита. Его пальцы, толстые и короткие, сжали подлокотник трона, и камень треснул, осыпавшись крошкой на пол. Рабыня, стоявшая у подножия трона с подносом фруктов, едва заметно вздрогнула, но не посмела отступить.

— Это значит, что он либо мёртв, либо предал нас, — продолжал Меллиболг. — Мне всё равно, какой из вариантов верен. Результат один: охота провалена. Охотники не вернулись.

Он перевёл взгляд на Картата, и этот взгляд был тяжёлым, липким, оценивающим.

— Ты предупреждал меня, что Зейн теряет хватку. Ты был прав. Поэтому ты и пойдёшь. Бери троих. Лети к Разлому и выясни, что там произошло. Если найдёшь выживших — допроси. Если найдёшь предателей — убей. Если найдёшь тела — привези. Я хочу знать, кто посмел тронуть моих охотников.

Картат поднял голову. Его шесть глаз блеснули в свете жаровен, а губы растянулись в уродливой, кривой усмешке. Он не питал к Зейну тёплых чувств — скорее наоборот. И теперь, когда его давний соперник был мёртв, перед ним открывались новые возможности.

— Будет исполнено, повелитель, — произнёс он, и его голос, низкий и хриплый, прозвучал почти довольно.

Меллиболг махнул рукой, отпуская его. Картат поднялся с колена и двинулся к выходу из зала. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и каждый из них отдавался гулким эхом от каменных плит.

У самых дверей он остановился и тихо, едва слышно, пробормотал себе под нос:

— Какая досада. Первая же охота для юной демоницы стала и последней.

В его голосе не было ни капли сожаления — только насмешка и предвкушение. Он толкнул массивную дверь и скрылся в темноте коридора, оставив тронный зал в тишине, нарушаемой лишь скрежетом когтей рабынь и тяжёлым дыханием Меллиболга.