Империя Грифона - 7

Глава 1

Песок под ногами был горячим и грубым, и Амберто чувствовал его даже сквозь подошвы — тонкую кожу, протёртую за полгода до дыр в двух местах. Он не помнил, когда в последний раз носил нормальную обувь. Кажется, в прошлой жизни. В той, где Мираж ещё дышала, а Огонёк не был закован в чёрный доспех, как жук в хитин.

Солнце Степи висело в зените — белёсое, огромное, затянутое дымкой, — и тени на песке были короткими и резкими, как удары ножа. Пахло разогретой древесиной, потом, кровью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что бывает только там, где долго держат диких зверей. Арена, сколоченная из толстых, потемневших от времени досок, дрожала под ногами — трибуны гудели, и гул этот был похож на утробный рык огромного зверя. Орки заполнили их до отказа: воины в кожаных доспехах с костяными накладками, женщины с детьми на плечах, старики, чьи морды были изрезаны ритуальными шрамами. Они топали ногами, били кулаками по перилам, выкрикивали что-то на своём гортанном языке, и в этом шуме тонули даже мысли.

Амберто вышел первым.

Песок хрустнул под его шагами. Деревянные трибуны нависали над ним, как стены ущелья, и на мгновение ему показалось, что он снова в подземельях древних — только вместо каменных сводов над головой было выцветшее небо, а вместо тишины — рёв толпы. Он шёл, не глядя на зрителей. Его правая рука лежала на рукояти кинжала — того самого, что когда-то принадлежал Мираж. Второй, точно такой же, висел на левом бедре. Их баланс, форма, вес — всё было родным, знакомым до дрожи. Когда они покидали подземелья Купели, то смогли найти и забрать часть вещей, отобранных храмовниками, в том числе кинжалы и арбалет Мираж. Увы, ручной арбалет фелисийки был утерян во время сплава по горной реке, закончившимся падением в озеро и пленом, но кинжалы Амберто позже вернули — скорее всего, они оказались слишком малы для широких орочьих лап.

И теперь, сжимая их в руках, бывший чародей вспоминал, как она сражалась этими кинжалами — быстро, текуче, словно танцуя. Он не танцевал. Его стиль был грубее, резче, лишённый кошачьей грации. Но он учился. Месяц за месяцем, бой за боем — он вбивал в мышцы её движения, пока они не стали его собственными. И теперь, выходя на песок, он чувствовал её рядом. Не как призрак — как тень за плечом.

Его тело изменилось за эти полгода. Мышцы, когда-то одряхлевшие после болезни, теперь снова бугрились под загорелой кожей. Плечи раздались, живот подтянулся, а движения стали экономными и точными — орочья арена не прощала лишних жестов. На торсе, поверх старых шрамов темнели новые — следы когтей и клыков. Но самый заметный был на лице: рваная линия, пересекавшая правую щёку от скулы до подбородка, с ответвлениями, похожими на молнии. Осколки пальцев Огонька оставили его в первую ночь, когда Амберто сорвался и едва не убил всё живое. Теперь шрам побледнел, но никуда не делся — напоминание о том, во что превращается его дар без контроля.

Следом за Амберто на арену вышел Огонёк.

Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и доски прогибались под его весом. Чёрный доспех, вплавленный в тело волей Двуликого, поглощал солнечный свет, словно провал в реальности. За полгода на нём не появилось ни царапины. Ни одна стрела, ни один клык, ни один коготь не оставил следа на этой броне — и орки, поначалу смеявшиеся над «железным человеком», теперь смотрели на него с суеверным уважением. Его движения стали плавнее, чем в первые дни, — он научился управлять своим новым телом так же, как когда-то управлял живым. Но Амберто знал: Огонёк до сих пор почти ничего не чувствует. Только давление, тепло, холод — и боль, когда удар достаточно силён, чтобы пробиться сквозь сталь. За полгода он ни разу не пожаловался. Ни разу не спросил, зачем Амберто вернул его. Просто шёл вперёд.

Последним вышел Хельм.

Друид держал в руках лук — не тот изящный, звёздный, который когда-то подарил ему наставник, а грубый, клеёный из кусков рога и дерева, стянутых сухожилиями. Орки не дали бы ему ничего лучшего, а сам он, лишённый магии, не мог призвать своё оружие. Но он научился стрелять из этого. За полгода тренировок, начавшихся с позорных промахов — поначалу лук был слишком тугим для друида — и кончившихся тем, что он клал стрелу в глаз бегущему зверю, Хельм превратился в отменного лучника. Не такого, как эльфийские рейнджеры, — но достаточного, чтобы выжить.

Его тело тоже изменилось. Мышцы на плечах и руках, натруженные постоянной стрельбой, стали рельефнее, а движения — текучими, как у хищника. Шрам через всю грудь, оставленный клинком храмовника, побледнел, но не исчез. И глаза — когда-то спокойные, как вода в лесном озере, — теперь смотрели иначе. В них поселилась тьма. Не та, что клубилась в зрачках Мираж, когда демон брал контроль. Другая. Усталая. Выжженная. Глаза человека, который потерял слишком многое и теперь ждал, когда потеряет остальное.

Их татуировки — чёрные, похожие на замысловатые шрамы линии, покрывавшие спины от лопаток до поясницы, — горели под солнцем, напоминая о том, что их магия всё ещё скована. Но сегодня, если они победят, всё изменится. Шаманы обещали вернуть им доступ к магическому дару в случае победы. Аванс перед участием в Великих Играх.

Противоположные ворота дрогнули и начали подниматься. Толпа взревела громче. Амберто сжал рукояти кинжалов. Огонёк шагнул вперёд, заслоняя братьев. Хельм наложил стрелу на тетиву.

Кабан вырвался на арену.

Он был огромен — размером с добрую лошадь, — и его щетина торчала во все стороны, как частокол из грязных копий. Из пасти, полной клыков, каждый длиной в ладонь, капала пена. Маленькие, налитые кровью глазки обежали арену и остановились на троих людях, стоявших на песке. Кабан всхрапнул, взрыл копытом песок и ринулся вперёд.

Толпа взвыла.

Амберто не двигался. Он ждал — ровно до того момента, когда кабан окажется в десяти шагах. Затем, за мгновение до столкновения, он ушёл вправо — не прыжком, а коротким, экономным движением, как когда-то сражалась Мираж. Клык просвистел в пальце от бедра, и Амберто, используя инерцию зверя, полоснул кинжалом по его боку. Лезвие вспороло шкуру, но недостаточно глубоко — кабан лишь взревел от боли и ярости.

Огонёк принял удар на себя.

Кабан врезался в него, как таран, и любой другой человек рухнул бы с переломанными костями. Но Огонёк устоял. Его стальные ноги врылись в песок, а стальные руки — все три, одна живая и две цельнометаллические, — обхватили зверя за бока, и на мгновение они застыли: чёрный рыцарь и огромный кабан, сцепившиеся в смертельном объятии. Затем Огонёк напряг мышцы, и стальные пальцы с хрустом впились в шкуру, пробивая щетину и жир до самого мяса. Кабан завизжал. Амберто видел, как вздулись жилы на шее воина — единственной части тела, не скрытой бронёй, — и понял, чего ему стоит этот захват. Даже сейчас, даже в доспехе Двуликого, он боролся на пределе.

Хельм выстрелил.

Стрела вошла в глаз зверя — глубоко, почти до середины древка. Кабан дёрнулся, его визг перешёл в булькающий хрип, и он начал заваливаться на бок. Огонёк отступил, позволяя туше рухнуть на песок. Кровь хлынула из раны, заливая песок.

Толпа взорвалась криком.

Амберто опустил кинжалы. Его дыхание было ровным, но сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на поверженного зверя, на песок, пропитанный кровью, на свои руки, сжимавшие кинжалы Мираж. С которыми, когда-то в Пустыне, она училась сражаться. С ними же на поясе, уже в Империи, она танцевала вместе с чародеем в бальном зале, заставляя сотни глаз следить за каждым их движением. И теперь они у Амберто в руках, а душа самой фелисийки — в Бездне.

Он отогнал эту мысль. Сейчас было не время.

Орки на трибунах всё ещё ревели, но уже по-другому — не с кровожадным предвкушением, а с восторгом. Они пришли посмотреть на смерть, а увидели победу. И победители были людьми. Чужаками. Те, кто полгода назад чистили свинарники и не могли связать двух слов на их языке.

Амберто развернулся и пошёл к выходу. Огонёк и Хельм двинулись следом. Завтра их ждал следующий бой. Но сегодня они победили. А полгода назад...

***

Полгода назад всё было иначе.

Он помнил холод водопада, обрушившийся на него с такой силой, что, казалось, сама смерть ударила его в грудь. Помнил, как вода сомкнулась над головой, как его закрутило в водовороте и швырнуло о камни. Помнил, как вынырнул, задыхаясь и кашляя, и увидел орков — десятки орков, бегущих к берегу. Их луки были нацелены на него, и он не мог даже поднять руки — слишком измотанный, слишком разбитый, слишком опустошённый после всего, что случилось в форте.

Их схватили сразу же. Арканы захлестнули Огонька, утянув его на землю. Амберто и Хельма оглушили стрелами с затупленными наконечниками — боль, унизительная и беспомощная, заставила их согнуться и рухнуть в грязь. И последнее, что он видел перед тем, как потерять сознание, был мешок с песком — прахом Мираж, — привязанный к его спине. Орки сорвали его, грубо и равнодушно, и мешок упал на землю.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он очнулся. Но когда открыл глаза, он был уже в стойбище.

Оно раскинулось по берегу озера, огромное и беспорядочное, как и все оркские поселения. Шатры из выделанных шкур, кибитки на колёсах, загоны для скота, костры, дым от которых поднимался к небу десятками столбов. Запахи — дыма, жареного мяса, навоза, сырой кожи, пота. И звуки: рёв скота, крики детей, гортанная речь, лязг металла. Амберто лежал на земле, связанный, и смотрел в небо, чувствуя, как силы медленно, капля за каплей, возвращаются в измученное тело.

***

Их разделили.

Амберто и Хельма бросили в загон для пленников — тесную, грязную яму, накрытую сверху решёткой из толстых брёвен. Внутри было темно, сыро и холодно, а воздух был пропитан запахом немытых тел и испражнений. Здесь уже сидели другие пленники — люди, гоблины, даже один дварф с выжженным на щеке клеймом. Они смотрели на новичков пустыми, равнодушными глазами людей, которые давно перестали надеяться на что-либо. Дварф, чьё имя было Балин, оказался самым старым пленником — он попал сюда ещё до Большого Набега, двенадцать лет назад. Его кожа была серой от грязи, борода свисала клочьями, а глаза выцвели от палящего солнца, как старая трава. Он сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Иногда он начинал бормотать что-то себе под нос — тихо, едва слышно, на подгорном наречии — и тогда другие пленники замолкали. Если кто-то пробовал заговорить с Балином в это время, дварф или игнорировал собеседника, или мог наброситься с кулаками.

Огонька увели отдельно. Его доспех, вплавленный в тело, вызывал у орков нечто среднее между суеверным ужасом и жадным любопытством. Такого пленника у них ещё не было. Железный человек. Дух предков. Или, может быть, демон, закованный в сталь. Они не знали, что с ним делать, и это было его единственной защитой.

Прошло три дня, прежде чем за ними пришли.

Двое орков — огромных, с ритуальными шрамами на лицах и костяными ожерельями на шеях, — вытащили Амберто из ямы и поволокли через всё стойбище. Он не сопротивлялся. Не было сил. Его приволокли к большому шатру в центре лагеря и бросили на колени перед входом. Земля здесь была утоптана до каменной твёрдости, и колени ударились о неё с глухой болью. Из шатра вышел шаман — старый орк с лицом, изрезанным морщинами и ритуальными шрамами. Его глаза, выцветшие от времени, смотрели на Амберто без злобы, без любопытства, без чего-либо вообще. Просто оценивали.

Шаман что-то произнёс на своём языке. Амберто не понял ни слова. Тогда орк, стоявший слева, грубо разорвал рубаху на его спине и швырнул лохмотья на землю. Амберто попытался дёрнуться, но второй орк навалился на него, прижимая лицом к земле. Холодный воздух обжёг голую кожу. А потом пришла боль.

Татуировку наносили костяными иглами — длинными, тонкими, смоченными в густой чёрной жидкости, пахнущей золой и горькими травами. Шаман работал медленно, методично, и каждое прикосновение иглы отзывалось вспышкой боли, растекавшейся по позвоночнику и уходившей куда-то вглубь, в самую сердцевину его существа. Это была не просто боль от прокола кожи. Это было что-то иное — словно иглы проникали глубже, чем плоть, и создавали барьер между ним и его даром, оставляя взамен пустоту.

Амберто кричал. Он не хотел кричать — он пытался сжать зубы и терпеть, как учили наставники в детстве, как учила сама жизнь. Но боль была слишком сильной, слишком чужеродной, и крик вырывался из горла сам собой, хриплый и животный. Он чувствовал, как линии на его спине складываются в узор — сложный, замысловатый, — и как с каждым новым штрихом его дар, всегда пульсировавший где-то на границе сознания, затихает, гаснет, уходит вглубь.

Когда всё закончилось, Амберто лежал на земле, не в силах пошевелиться. Его спина горела, словно с неё содрали кожу и натёрли солью. Он чувствовал, как кровь стекает по бокам и впитывается в утоптанную землю. Шаман что-то сказал — коротко, равнодушно, — и орки подняли его, уже не грубо, а скорее деловито, и потащили обратно в яму.

Измученного, но, как ни странно, отчасти умиротворённого. Впервые в жизни он ощущал спокойствие и тишину. Дар не требовал, не просил, не угрожал. Его словно никогда не существовало. Да, на Амберто уже ранее надевали ошейник из хладного железа, но в нём у чародея было ощущение, будто его лишили чего-то важного, отсекли руку или ногу, оставив гнетущее чувство потери. Сейчас же он не чувствовал ничего, как если бы родился простым смертным. Амберто горько усмехнулся — столько испытаний, столько потерь. Если бы год назад он знал, что орки так легко смогут лишить его сводящего с ума дара, то направился бы прямиком в Степи, а не в Долину Змеи.

Хельма привели через час. Его татуировка была такой же — чёрной, сложной, покрывавшей всю спину от лопаток до поясницы, — и он тоже кричал. Амберто слышал его крик издалека, и от этого крика у него сжимались зубы и холодели пальцы. Брат, который прошёл через смерть и воскрешение, который пережил гибель Аэуэ и не проронил ни слезинки, — сейчас кричал, как раненый зверь. И Амберто ничего не мог сделать.

Потом, когда Хельма бросили обратно в яму, они лежали рядом на грязной соломе, спина к спине, и молчали. Говорить было не о чем. Их магия была мертва. Их тела были изранены. Огонёк был где-то там, в другом конце стойбища, и они не знали, жив ли он. И мешок с прахом Мираж... Амберто помнил, как орк сорвал его и швырнул на землю, в пыль.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.

***

Братьев заставили работать.

На следующее утро, едва рассвело, орки вытащили их из ямы и погнали к загонам для скота. Амберто, ещё не оправившийся после татуировки, шатался от слабости и каждые несколько шагов спотыкался. Хельм выглядел немногим лучше. Им выдали грубые деревянные лопаты и показали, что нужно делать: убирать навоз за свиньями.

Загон был длинным, крытым грубой соломой, и внутри него стояла такая вонь, что у Амберто перехватило дыхание. Свиньи — огромные, лохматые, с длинными клыками, не уступавшими кабаньим, — хрюкали и рыли землю, и их маленькие глазки следили за людьми с тупым, равнодушным любопытством. Навоз лежал слоями — старый, слежавшийся, и свежий, ещё дымящийся на утреннем холоде. Его нужно было сгребать в кучи, а потом выносить за пределы стойбища, в яму, вырытую на склоне холма. Работа была бесконечной. Как только заканчивался один загон, нужно было переходить к следующему, а потом к третьему, а потом возвращаться к первому, потому что свиньи не переставали гадить.

Амберто сгребал навоз и думал о том, что его отец, паладин Серебряного дома, наверное, предпочёл бы увидеть сына мёртвым, чем за таким занятием. Думал о том, что Мираж, с её гордостью и независимостью, скорее всего, плюнула бы орку в лицо и тут же упала со свёрнутой шееё. Думал о том, что Огонёк где-то там, за загонами, и неизвестно, жив ли он.

Хельм работал молча. Его лицо, всегда спокойное, теперь было замкнутым и отстранённым. Он не жаловался, не проклинал орков, не пытался искать выход. Просто делал то, что велели. И это пугало Амберто больше, чем любые крики.

Каждый день был похож на предыдущий. Их будили на рассвете ударом древка по решётке, давали полкружки воды и ломоть жёсткого хлеба, затем гнали на работу. Солнце поднималось, и вонь в загонах становилась невыносимой. Амберто вскоре перестал её замечать — обоняние просто отключилось, сдалось, как сдаётся перегруженная мышца. К полудню давали ещё воды — один из орков-надзирателей, пожилой, со шрамами на предплечьях, выливал ведро в деревянную бадью, и пленники по очереди пили, стоя на коленях. Амберто ненавидел этот момент больше всего. Не воду — воду он глотал жадно, не чувствуя вкуса. А то, как они стояли на коленях. Как скот у водопоя.

После полудня — снова работа. Иногда их перегоняли на другие задания: таскать воду из ручья для кухни, колоть дрова, чистить котлы. Орки не проявляли жестокости — просто использовали, как используют тягловых животных. Без злобы. Без насмешки. С равнодушной эффективностью.

Вечерами, когда их снова бросали в яму, Хельм начинал говорить. Не о будущем — о прошлом. О том, как они детьми играли в саду поместья де Соммерсет, а мать читала им книгу о древних героях. О том, как он, тогда ещё юный друид, впервые призвал силу Леса и почувствовал, что мир гораздо больше, чем он думал. О том, как Аэуэ смеялась, сидя у него на плече. Эти разговоры были похожи на исповедь — тихую, горькую, — и Амберто не перебивал. Он слушал и понимал: брат прощается с тем, кем он был.

Однажды, когда они лежали в яме после особенно тяжёлого дня, один из гоблинов, Тихий Ручей, неожиданно заговорил. Его голос, тихий и надтреснутый, разнёсся в темноте:

— Довольно нести эту чушь. Ты говоришь о лесе так, будто он всё ещё с тобой.

Хельм промолчал.

— Вы считаете себя лучше других? Все здесь что-то потеряли. Я тоже постоянно вспоминал, — продолжал Ручей. — Свой лес. Народ. Верил, что обязательно сбегу и вернусь к своим. Но надежды теряют вкус. Как трава, которую жуёшь слишком долго. — Он помолчал, и в тишине было слышно, как капает вода с потолка ямы. — И вы сломаетесь. Так что заткнитесь и дайте поспать.

Он замолчал и больше не произнёс ни слова за весь вечер. Но его слова повисли в воздухе, и Амберто чувствовал их тяжесть. Гоблин, который добровольно отринул мысли о свободе, и теперь ему невыносимо слушать о ней от других.

Зато внезапно закричал Балин:

— Он идёт! Идёт! И степь дрожит под копытами его коня! Огненный дождь прольётся с небес и падут древние стены! О Всеотец, защити! — братья недоумённо смотрели на дварфа, чьи зрачки закатились так глубоко, что были видные кровавые прожилки глаз.

Однако остальные пленные лишь ответили ворчанием и причитаниями от том, что сегодня в яме особенно шумно. Видимо, они уже привыкли к выходкам сумасшедшего дварфа. Хельм пожал плечами под встревоженным взором Амберто:

— Кто-то теряет надежду к сопротивлению и волю сражаться. А кто-то уходит в созданный им же воображаемый мир. Иногда сойти с ума — это спасение.

***

Испытание Огонька состоялось через две недели. Весть о нём принёс в яму возбуждённый шёпот других пленников: «Железного человека поведут на арену! Против троих!» Амберто и Хельм, прильнувшие к решётке, могли только слушать обрывки новостей и ждать, сжимая кулаки от бессильной тревоги.

Орки действительно долго не знали, что делать с этим пленником. Его нельзя было ранить обычным оружием. Он не чувствовал боли. Он не умолял, не проклинал, не пытался торговаться — просто сидел в своей клетке и молчал, и это молчание, тяжёлое и беспросветное, нервировало орков больше, чем любой крик. Тогда вождь племени — огромный орк по имени Гарраш, чьё лицо было покрыто таким количеством шрамов, что живого места почти не осталось, — решил устроить проверку.

Вначале вождь приказал привести переводчика.

Переводчиком оказался пожилой человек с седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами, — бывший писарь из маленького альтандского городка, попавший в плен десять лет назад. Он давно уже выучил орочий язык и теперь служил посредником между орками и пленниками. Его звали Корвин — то же имя, что и у торговца редкостями, убитого демоном в Галлиполе, и это совпадение почему-то показалось Огоньку злой насмешкой судьбы.

Корвин явился в шатёр бледный, с дрожащими руками — он уже знал, что Гарраш не привык к отказам, а характер у «железного человека» был, мягко говоря, несговорчивый. Старый писарь подготовил в уме десяток обтекаемых фраз, но Огонёк спутал все его планы одним коротким кивком: он согласился драться. Не из страха — просто три недели в клетке истощили даже его терпение, а арена обещала хоть какое-то действие.

Воина вывели на утоптанный песок под палящим солнцем. Трибуны были полупустыми — только праздные воины, старухи да вездесущие дети, — но весть о бое уже разнеслась, и к арене стягивались всё новые зрители. Трое орков стояли напротив Огонька — все опытные воины с ритуальными шрамами, поигрывающие мускулами. Они переглядывались и скалились, предвкушая лёгкую победу.

Огонёк ждал, не двигаясь, и его чёрный доспех поглощал солнечный свет, как провал в реальности. Корвин, стоявший у края арены, в последний раз выкрикнул предупреждение — он обязан был это сделать, — и поднял руку. Рука упала.

Первый орк ринулся вперёд, целясь кулаком в шлем. Огонёк не стал уклоняться. Удар пришёлся в висок с глухим звоном, но чёрная фигура даже не покачнулась. Вместо этого две стальные руки сомкнулись на запястье нападавшего, живая рука перехватила его за плечо, и Огонёк, провернувшись всем корпусом, швырнул орка в песок с такой силой, что тот пролетел добрых десять шагов и замер, оглушённый. Толпа ахнула. Второй воин попытался зайти сбоку, но Огонёк уже развернулся, принял его атаку на доспех, и стальные пальцы с хрустом сомкнулись на предплечье орка. Рывок — и орк взвыл, рухнув на колени с выбитым плечом. Третий, самый опытный, попятился, оценивая противника, но было поздно. Огонёк двинулся на него — не быстро, а с той неумолимой, лавинной поступью, которая не оставляла шансов. Орк ударил, целясь в шею — единственное уязвимое место, — но стальная ладонь перехватила его руку на полпути, а живая рука сграбастала его за горло и приподняла над землёй. Орк захрипел, беспомощно болтая ногами, и Огонёк, помедлив ровно столько, чтобы зрители прочувствовали момент, разжал пальцы, позволив ему рухнуть в песок.

Тишина. А затем по трибунам прокатился низкий, нарастающий гул — смесь изумления и одобрения. Железный человек победил.

Когда Огонька отвели обратно в шатёр, Корвин выглядел так, будто постарел ещё на десять лет. Он тщательно подбирал слова, переводя речь вождя: — Вождь сказал, что ты хорошо сражался. Он хочет, чтобы ты представлял его племя через полгода на Великих Играх. — Дай угадаю, если я откажусь, моих друзей убьют? — спросил Огонёк. — Не я придумал эти правила, — вздохнул Корвин. — Тогда передай этому зеленомордому херу: я согласен сражаться, хоть за них, хоть против них. Но с одним условием — мои друзья будут со мной.

Корвин побледнел. Он открыл рот, закрыл, перевёл взгляд на непроницаемый шлем Огонька и понял, что спорить бесполезно. Слова были переданы. Гарраш выслушал их с каменным лицом, но желваки на его скулах заходили ходуном. Он не привык, чтобы пленники диктовали ему условия. Резкий приказ — и вождь покинул шатёр, не удостоив Огонька даже взглядом, а двое воинов уже тащили пленника прочь.

Альтандец, боясь, что их прервут, быстро зашептал ему вслед: — Вождь сказал, что хоть ты и воин, твои спутники больше чем на батраков не тянут, увы. Выпускать их на арену — трата времени. — И с чего он так решил? — голос Огонька прозвучал ровно, но в нём уже звенела сталь. — Не знаю. Возможно, ты сопротивлялся плену, а они — нет. Для орков это страшный позор — сдаться без боя, — покачал головой Корвин. — А может, вождь просто хочет сломить твою гордость. Прости, но я здесь лишь голос, и ничего больше.

Огонёк ничего не ответил. Он уже знал, что будет делать. Защищать их. Торговаться за них. Потому что никто другой этого не сделает.

***

Два орка-воина подхватили Огонька под руки и потащили прочь. Его приковали к столбу посреди стойбища — массивному, врытому глубоко в землю бревну, к которому крепились тяжёлые железные цепи, — и оставили на солнцепёке.

Столб стоял на открытом месте, в центре площади, и каждый орк, проходивший мимо, видел прикованного воина. Днём солнце накаляло его чёрный доспех так, что от него исходил жар, и воздух вокруг дрожал, как над раскалённой сковородой. Ночью жара сменялась холодом Степи, и иней оседал на стальных наплечниках тонким белым слоем. Огонёк стоял неподвижно. Он не просил, не жаловался, не дёргал цепи. Его стальные руки, зафиксированные за спиной, оставались неподвижными, и только пальцы время от времени сжимались в кулаки — единственное движение, которое он мог себе позволить.

Орочьи дети иногда подбегали к столбу и кидали в него мелкими камешками. Камни отскакивали от доспеха с тихим звоном, и дети смеялись и убегали. Огонёк не реагировал. Он стоял и смотрел в одну точку — туда, где за шатрами виднелась полоска озера. Он думал о том, что его бог молчит. Двуликий дал ему жизнь взаймы, но не дал ни силы, ни знака, ни хотя бы слова. Только доспех, который не снимается, и голод, который никогда не проходит полностью.

Каждое утро вождь и переводчик приходили спросить, не поменял ли тот своё мнение, и каждое утро здоровяк отвечал отказом. Вождь лишь с неким уважением кивал и лично давал Огоньку напиться воды — подносил деревянную чашу к прорези шлема и ждал, пока тот напьётся. В первый раз воин демонстративно отказался и остался стоять весь день на жаре, зажариваясь в собственных латах. К вечеру его шлем раскалился так, что капли воды, случайно попавшие на него, шипели и испарялись. В следующие разы он принимал воду, но каждый раз повторял условие — сражаются или все, или никто. Вождь усмехался и уходил.

Однажды вечером, когда солнце уже село и столб остывал, к Огоньку подошёл шаман. Тот самый старый орк, что наносил татуировки братьям. Он долго смотрел на воина, склонив голову набок, а потом что-то произнёс на своём языке. Огонёк не понял ни слова, но интонация была не угрожающей, а скорее задумчивой. Шаман протянул руку и коснулся доспеха — не с благоговением, а с профессиональным интересом, как касаются неизвестного артефакта. Затем он ушёл, и больше в тот день никто к Огоньку не подходил.

Орки, проходившие мимо, смотрели на него с любопытством. Некоторые — с презрением, но их было меньше. Большинство — с тем особым, оценивающим интересом, который вызывают только те, кто доказал свою силу. Железный человек, который не сдаётся. Железный человек, который требует своего даже перед лицом вождя. Это вызывало уважение. А уважение в Степи было дороже золота.

***

Слова гоблина не выходили из головы ни у Амберто, ни у Хельма. И почти не сговариваясь, братья решились бежать на исходе третьей недели. И Амберто, и Хельму было тяжело оставлять Огонька одного, но сейчас они ничем не смогли бы ему помочь. Они решили вначале найти способ вернуть свою магию, а затем уже думать, как вызволить здоровяка.

Ночь выдалась безлунной — тучи, пришедшие с гор, затянули небо, и даже звёзды, вечные спутники Степи, не пробивались сквозь эту пелену. Ветер, пахнущий полынью и сухой травой, трепал волосы и забирался под одежду ледяными пальцами. Амберто помнил, как дрожали его руки, когда они ползли под решёткой — не от холода, а от напряжения. Орки, охранявшие загон, напились. Не в стельку — орки вообще редко напивались до беспамятства, — но достаточно, чтобы ослабить бдительность. Праздник в честь какого-то духа предков гремел в главном шатре, и оттуда доносились гортанные песни и бой барабанов.

Хельм шёл первым. Его спина, покрытая татуировкой, чернела в темноте — узор, казалось, поглощал скудный свет костров. Он двигался бесшумно, как учил его наставник, и Амберто, ползший следом, старался не отставать. Они миновали загон, проползли под телегой, перемахнули через низкую изгородь и скрылись в высокой траве.

Никто их не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Степь встретила их тишиной. Не той тишиной, что бывает в лесу или в горах, — а другой, глубокой, звенящей, в которой каждый шорох отдаётся эхом на мили вокруг. Трава здесь была высокой, по пояс, и пахла пылью и сухостью. Где-то далеко, у самого горизонта, вспыхивали зарницы — беззвучные, призрачные, словно сама земля дышала электричеством.

Они шли всю ночь, не останавливаясь, меняя направление, чтобы сбить возможную погоню со следа. Хельм ориентировался по мху на редких камнях и по тому, как трава клонилась под ветром, сжимая в руке суковатую палку и внимательно всматриваясь, куда ставит ногу. Вся Степь была испещрена норами грызунов, а сломанная нога означала бы для братьев или смерть, или возвращение в орочий плен. Амберто просто шёл следом, сжимая в руке подобранный камень и доверившись брату.

К рассвету они выбились из сил.

Солнце взошло внезапно, как это всегда бывает в Степи, — огромное, белёсое, затянутое дымкой. Оно залило равнину светом, и Амберто, обернувшись, увидел то, от чего у него похолодело в груди. Стойбище всё ещё было видно. Они прошли миль десять, не больше. Вся их ночная ходьба, все их усилия — лишь крохотный отрезок на бескрайнем полотне Степи.

— Надо идти дальше, — сказал он.

— Надо найти воду, — ответил Хельм.

Воды не было. Они шли ещё несколько часов, пока солнце не поднялось в зенит и не превратило Степь в раскалённую сковороду. Язык прилипал к нёбу, губы потрескались, а перед глазами начали плыть круги. Амберто вспомнил Пустыню — ту, что показывала ему Мираж в их общем сне. Тогда он думал, что знает, что такое жажда. Теперь он понимал, что не знал ничего.

***

К полудню они нашли ручей — жалкий, полувысохший, с водой, пахнущей тиной. Они пили, лёжа на животе, и вода казалась слаще любого вина. Амберто оторвался от воды первым и поднял голову. На противоположном берегу, в сотне шагов, стояли львы.

Их было трое. Огромные, золотисто-песчаные, с гривами цвета выгоревшей травы и клыками, выступавшими из пасти даже когда она была закрыта. Саблезубые львы Степи — те самые, о которых пленные рассказывали с ужасом по вечерам. Якобы кто-то пошёл за водой, а наутро орки нашли лишь растерзанные останки. Амберто тогда не поверил — орки были слишком хорошими охотниками, чтобы подпустить хищников близко к стойбищу. Теперь же, глядя в янтарные глаза зверя, он понял: дыма без огня не бывает.

Львы смотрели на людей с тем особым, ленивым любопытством, которое бывает только у сытых хищников. Они не были голодны — Амберто видел это по расслабленным мышцам, по тому, как неспешно подрагивали кончики хвостов. Они не охотились. Им было скучно.

Хельм поднялся медленно, не делая резких движений, и выставил перед собой палку — слишком тонкую, слишком лёгкую, чтобы всерьёз надеяться ею отбиться.

— Медленно, — прошептал он. — Отходим. Не бежать.

Они попятились. Львы, всё так же лениво, двинулись следом. Один зевнул. Другой неспешно потянулся, выпуская и втягивая когти, и Амберто увидел на его морде не голод, а праздное любопытство сытого хищника, который размышляет, стоит ли эта возня потраченных усилий. Прайд расходился полукругом, беря людей в кольцо не как добычу — как игрушку, которую интереснее загнать, чем сразу прикончить.

Первым бросился самый молодой — лев с ещё не до конца отросшими клыками и шрамом через морду. Он скользнул к друиду, не столько атакуя всерьёз, сколько проверяя, насколько жертва способна сопротивляться. Амберто швырнул камень — не прицельно, от отчаяния, — и булыжник лишь чиркнул зверя по плечу. Лев недовольно мотнул головой, но не отступил. Хельм попытался отмахнуться палкой, удар вышел слабым и неточным, и в ответ когти полоснули по предплечью — не глубоко, скорее предупреждающе. Друид вскрикнул, роняя своё единственное оружие. Лев не стал развивать атаку — он отскочил в сторону и замер, склонив голову набок, словно изучая реакцию жертвы. Амберто остро пожалел, что так бездарно выбросил своё единственное оружие, а второй лев уже шёл к чародею — молча, без рычания, словно наслаждаясь страхом двуногой добычи. Его хвост хлестал по бокам, а янтарные глаза следили за каждым движением, явно в ожидании, когда же тот побежит в ужасе и можно будет в два прыжка догнать, напрыгнуть со спины, повалить и сломать хребет.

Хельм в свою очередь, прижимая раненую руку к груди, пятился спиной от ручья. Молодой лев шёл за ним — не спеша, играя, как кошка с полупридушенной мышью. Амберто крикнул что-то неразборчивое и попытался обойти своего зверя и встать плечом к плечу с братом, но лев одним смазанным движением лапы сшиб его на землю. Когти не пробили кожу — просто придавили, как многотонная каменная плита. Амберто лежал, задыхаясь, чувствуя, как трава вдавливается в щёку, и смотрел, как лев играет с его братом.

Он не мог пошевелиться. Не мог помочь. Никогда ещё он не был так беспомощен. Без маги. Без дара. Двуногая мышь, с которой решила поиграть огромная кошка.

Хельм, понимая, что сейчас произойдёт, поднял здоровую руку — не для удара, просто инстинктивно заслонился. Лев сократил дистанцию в один стремительный прыжок и ударил лапой. Когти вспороли плечо друида до самой кости, сбивая с ног. Хельм вскрикнул и рухнул на одно колено, зажимая рану; кровь хлынула на траву. Зверь, почуяв её запах, зарычал — но не голодно, а с азартом игрока, который наконец-то дождался от своей игрушки интересной реакции. Он уже припал к земле, целясь в горло, — и тогда над Степью раздался низкий, вибрирующий звук, похожий на рёв охотничьего рога.

Львы замерли. Их уши прижались к головам, хвосты опустились. Сытые хищники не дерутся за добычу и не рискуют ради развлечения. Звук рога означал одно: в их игру вмешался кто-то опаснее. Кто-то, с кем лучше не связываться. Словно по неслышной команде, они развернулись и исчезли в высокой траве, растворившись в мареве, дрожавшем над равниной. Тот, что придавил Амберто, недовольно фыркнул в лицо чародея, убрал лапу и ушёл последним — без спешки, но и без прежней уверенности.

Амберто вскочил и бросился к брату. Хельм сидел в воде, зажимая плечо рукой. Кровь, горячая и липкая, просачивалась сквозь пальцы и капала в ручей, расплываясь алыми облачками. Лицо друида было белым как снег, но он был в сознании.

— Держись, — прошептал Амберто, прижимая ладонь поверх его руки. — Держись.

Из-за холма, поднимая клубы пыли, показались всадники. Орки. Десяток, вооружённые луками и копьями. Их низкорослые степные лошади шли наметом, и земля дрожала под копытами. Амберто поднял голову и смотрел на них без страха. Может быть, это была смерть. Может быть, спасение. Ему было всё равно. Лишь бы брат выжил.

Их подобрали быстро и без лишней жестокости. Один из орков — пожилой, с длинным шрамом через всё лицо — спешился и осмотрел рану Хельма. Что-то одобрительно проворчал — Амберто тогда ещё не знал языка, но интонация была именно одобрительной, — а затем перекинул друида через седло. Не как мешок с зерном, а как раненого воина, которого нужно доставить в лагерь.

Амберто не тронули. Ему дали коня — тощего, низкорослого, но коня, — и один из орков показал жестом: садись. Он сел. Сопротивляться было бесполезно, да и сил уже не осталось.

Они скакали обратно к стойбищу, и ветер хлестал по лицу, а солнце, поднявшееся в зенит, жгло плечи. Амберто смотрел в спину орку, ехавшему впереди, и думал о том, что они проиграли. Что побег не удался. Что брат ранен. Что их магия всё ещё скована.

Но кое-что ещё он заметил. То, как орки переглядывались между собой. То, как они смотрели на него — не с презрением, не с насмешкой, а скорее с... интересом?

Глава 2

В стойбище их не бросили в яму. Не привязали к позорному столбу. Не избили и не наказали.

Амберто видел, как его брата, всё ещё истекающего кровью, бережно уложили на носилки из шкур и унесли прочь. Он хотел пойти следом, но орк со шрамом через лицо преградил ему путь и покачал головой. Не сейчас. Нельзя.

Амберто оставили стоять посреди площади, под палящим солнцем. Земля под ногами была утоптана до каменной твёрдости тысячами ног, и жар от неё поднимался волнами, искажая воздух. Он стоял, покачиваясь от усталости, и чувствовал, как пот стекает по спине, разъедая свежую татуировку. В висках стучало. Перед глазами всё ещё стояла картина: лев, прыгающий на брата, когти, вспарывающие плоть, кровь на траве.

Орки приходили, смотрели на него и уходили. Они не угрожали — просто стояли в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и разглядывали его с тем же выражением, с каким разглядывают диковинного зверя. Женщины, прикрывая глаза от солнца ладонями, что-то обсуждали между собой на своём гортанном языке. Воины оценивали его стойку, его раны, его взгляд. Никто не смеялся. Никто не плевал в его сторону. Просто смотрели. Амберто казалось, что он голый перед ними — не телом, а душой. Они видели его слабость. Видели его страх. Но видели и что-то ещё — то, что заставило их не убить его на месте за попытку побега.

Через полчаса пришёл Корвин.

Старый писарь появился из-за шатров, и Амберто заметил его сразу. Корвин шёл не так, как обычно — не той шаркающей походкой сломленного человека. Он шагал быстрее, прямее, и в его глазах, когда он приблизился, Амберто увидел нечто новое. Удивление, смешанное с уважением. Словно старый писарь только что узнал о нём то, чего не ожидал.

— Ты жив, — сказал Корвин вместо приветствия, опускаясь на корточки рядом. — И твой брат жив. Это уже чудо.

— Чудо — это когда молишься и тебя слышат, — глухо ответил Амберто. — А нас просто не догнали львы.

— Вы пытались сбежать, — Корвин покачал головой. — Ты и твой брат. Без магии. Без оружия. Без знания Степи. — Он помолчал, и его голос стал тише. — По степи, кишащей львами и волками, в полной темноте. И вы почти дошли до ручья.

— Почти не считается, — повторил Амберто. Слова давались с трудом — губы пересохли, язык прилипал к нёбу.

— Считается, — возразил Корвин. В его голосе зазвенела неожиданная твёрдость. — У орков считается. Они почти не охраняют пленников, потому что Степь — лучшая охрана. Мало кто вообще пытается бежать. А те, кто пытается... — Он осёкся, подбирая слова. — За десять лет, что я здесь, я видел троих. Один упал в сусличью нору и сломал ногу ещё до рассвета. Второго загрызли волки. Третьего нашли на следующий день: он просто лежал в траве, потерявший сознание от жажды и палящего солнца. А вы... вы первые, кто ушёл так далеко. Кто сражался со львами и выжил.

Амберто поднял голову. Корвин смотрел на него серьёзно, без тени насмешки. Его морщинистое лицо, обожжённое степным солнцем, выражало нечто среднее между тревогой и гордостью.

— Вождь Гарраш хочет говорить с тобой. Сегодня. Сейчас. — Он помолчал и вдруг положил руку Амберто на плечо. — И, парень... не вздумай изображать покорность. Здесь это не ценят. Если решишь гнуть спину — он это сразу поймёт. И тогда тебе конец.

Амберто медленно кивнул. Он уже понял: в этом мире уважают только тех, кто смотрит прямо.

***

Шатёр вождя был самым большим в стойбище. Сшитый из десятков выделанных шкур — львиных, волчьих, бизоньих, — он возвышался в центре лагеря, как гора среди холмов. Вдоль швов висели костяные подвески, и они тихо позвякивали на ветру, словно перешёптываясь о чём-то древнем. Над входом развевались вымпелы из конских хвостов — белые, чёрные, рыжие, — и их тени дрожали на утоптанной земле. Амберто, подходя к шатру, чувствовал запах дыма, мускуса и старой кожи, и этот запах был тяжёлым, почти осязаемым.

Внутри горели масляные лампы — грубые глиняные чаши, наполненные топлёным жиром, — и их свет отражался от бронзовых блюд, развешанных по стенам. Пахло дымом, кожей и чем-то сладковатым — может быть, сушёными травами, которые шаманы жгли для защиты от злых духов. Пол был устлан шкурами, и Амберто ступал по ним босыми ногами, чувствуя мягкую щетину старого меха.

Вождь Гарраш сидел на возвышении, покрытом шкурой саблезубого льва. Это был огромный орк — даже по меркам своего народа, — с плечами, широкими как дверной проём, и руками, каждое из которых было толщиной с бедро взрослого человека. Его лицо покрывали ритуальные шрамы — десятки, если не сотни, — так что живого места почти не осталось. Шрамы были старыми, выцветшими, но в тусклом свете ламп они казались письменами на древнем свитке. Его маленькие, глубоко посаженные глаза смотрели на Амберто цепко, оценивающе, и в их глубине горел какой-то особый, хищный интерес. Глаза охотника, который увидел необычную добычу.

Рядом с вождём стоял Огонёк. Его уже отвязали от столба, но он всё ещё был скован — не цепями, а ритуальными путами, сплетёнными из крашеной шерсти. Узлы затянуты так, что даже его стальные руки не могли разорвать их без риска повредить себе. Но его поза выражала не покорность, а скорее вынужденное ожидание. Увидев Амберто, он едва заметно шевельнулся, и стальные пальцы его рук сжались с тихим скрежетом — единственный звук, который он мог издать, чтобы выразить свои чувства. В прорези шлема блеснули глаза — живые, внимательные, — и Амберто почувствовал, как волна облегчения окатывает его. Огонёк был жив. Огонёк был здесь.

Корвин встал чуть поодаль, готовый переводить. Его голос, когда он заговорил, звучал ровно, но Амберто заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край рубахи. Старый писарь боялся. Не за себя — за него.

Гарраш заговорил. Его голос был низким и рокочущим, как далёкий гром, как камнепад в горах. Он произносил слова медленно, с расстановкой, и каждое из них падало в тишину, как камень в воду. Корвин переводил, стараясь сохранять интонации:

— Вождь говорит: «Я смотрел на тебя. Ты слаб телом. Твоя магия скована. У тебя нет оружия. Твоя спина покрыта свежими шрамами от татуировки, и ты ещё не оправился от боли. Но ты всё равно побежал. В ночь. В Степь. Почему?»

Амберто встретил взгляд вождя. Он не отвёл глаз — не потому, что был смелым, а потому, что вспомнил слова Корвина: «не вздумай изображать покорность». Он собрал остатки сил, выпрямился, насколько позволяла израненная спина, и ответил правду.

— Потому что я не могу жить на коленях.

Корвин перевёл. Гарраш выслушал, и его лицо — непроницаемое, как каменная маска, — на мгновение дрогнуло. Что-то мелькнуло в его глазах. Не гнев. Скорее удовлетворение. Так смотрит мастер на ученика, который только что выдержал сложное испытание.

— Вождь говорит: «У нас, орков, есть лишь два пути. Можно быть батраком. Работать, гнуть спину, есть из корыта и никогда не держать в руках оружие. Такие живут долго. Умирают старыми. Их никто не уважает. Их имена забывают раньше, чем их кости успевают истлеть. А можно быть воином. Сражаться. Охотиться. Рисковать жизнью. Добывать славу, добычу, новых батраков. Воин может умереть завтра. Но он живёт сегодня. И его помнят после смерти».

Гарраш помолчал, обвёл взглядом шатёр — словно давая Амберто время осознать услышанное, — а затем добавил. Корвин перевёл это особенно тщательно, и его голос дрогнул:

— «Я предлагаю вам сделку. Ты, твой брат и Железный человек будете сражаться за моё племя. На арене. Против зверей, против других пленников, против чемпионов других кланов. В обмен я дам вам учителя языка, оружие, еду и право называться воинами. Если вы окажетесь достойны — если докажете, что духи предков благоволят вам, — я верну вашу магию. Своей властью. И вы будете участвовать в Великих Играх. Если проиграете... — он пожал плечами, и это движение было тяжёлым, как обвал, — значит, духи предков не на вашей стороне. И тогда ваши кости будут гнить в Степи, как гниют кости всех, кто не смог доказать свою силу».

Амберто переглянулся с Огоньком. Воин едва заметно кивнул — коротко, по-деловому. Этого было достаточно.

— Мы согласны, — сказал Амберто. — Но есть условие. Мой брат ранен. Он будет сражаться только когда поправится.

Гарраш выслушал перевод и хмыкнул. Звук был низким, гортанным, но в нём не было угрозы.

— «Само собой. Я не бросаю воинов в бой, пока они не готовы. Твой брат будет лечиться. Шаман уже занялся его раной. А вы... — он перевёл взгляд на Огонька, — вы начнёте тренироваться. Немедленно».

Потом, когда они уже покинули шатёр и шли через ночное стойбище к новому жилью — не яме, а небольшому шатру на окраине, — Амберто заговорил.

— Спасибо.

— За что? — удивился воин.

— Я слышал от других батраков. Как ты стоял у того столба, на солнцепёке, каждый день спорил с вождём, и всё – из-за нас, — чародею было стыдно. Хоть они и говорили себе, что вернутся за Огоньком, но даже не попытались его освободить.

— Ха. Уж лучше постоять в цепях, чем вычищать с утра до вечера свиное дерьмо, — пожал плечами воин, отчего доспех заскрежетал.

— Ни слова о свином дерьме. Особенно моему отцу, если мы выберемся.

— Когда. Когда мы выберемся. И это будет моей любимой байкой, как наследник Серебряного Дома обхаживал хрюшек, которую я буду повторять в каждой таверне. Сразу после байки про ананас, — Огонёк явно не терял присутствия духа.

— И всё равно, если бы не твоё упрямство, мы бы до сих пор сидели в той яме.

— Нет, — глухо ответил воин. — Угроза пленника не стоит того, чтобы менять планы вождя. Даже такого, как я. Он мог бы просто пригрозить убить вас — и я бы вышел на арену. Но в итоге он согласился, потому что вы пытались бежать. Побег — это поступок воина. А воинов здесь уважают. Даже если они враги.

Он помолчал, и его стальные пальцы сжались в кулак. В лунном свете, пробивавшемся сквозь облака, его доспех казался ожившей скалой.

— Я слышал, как они говорили о вас. О том, как ты с камнем пошёл на льва. О том, как твой брат отбивался шестом. И теперь они будут смотреть на вас иначе.

— Как на равных? — спросил Амберто.

— Как на будущих мертвецов, — поправил Огонёк. — Равными вы станете, только если победите. А пока что вы для них — смазка для их топоров. Развлечение и тренировка для молодых бойцов. Не более.

Они прошли ещё несколько шагов. Амберто молчал. В голове крутилось что-то, что не давало покоя. И вдруг — прозрение, холодное и острое, как лезвие кинжала.

— Постой... Откуда они знали про камень?

Огонёк обернулся. В прорези шлема блеснули его глаза — и в них мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— Дошло наконец-то.

Амберто замер. Орки никого не отпускали просто так. Они не полагались на случай. Они изначально шли за братьями — скрытно, бесшумно, как умеют только степные охотники. Следили так, что даже Хельм, друид с чутьём следопыта, ничего не заметил. И когда львы собирались разорвать их, орки просто стояли и смотрели. Ждали. Побегут они — и будут убиты? Или попытаются дать хищникам отпор?

Это было испытание. Такое же, как устраивал Ке-Ахи — толкал Амберто в пропасть и смотрел, выплывет ли он. Только там, в прошлой жизни, чародея страховали его собственный дар и сам здоровяк. А здесь — страховки не было. Если бы они дрогнули, если бы побежали, если бы Хельм не нашёл в себе сил поднять шест, — их кости сейчас белели бы в траве.

Испарина выступила на лбу Амберто. Адреналин, который держал его на ногах весь день, отступил, и только сейчас он понял, как близко они были от смерти. Не метафорически — физически. Когти льва, просвистевшие в пальце от лица. Кровь брата на его руках. И орки, которые просто смотрели.

Он почувствовал себя акробатом, вышедшим на середину каната, натянутого под куполом цирка, — и только сейчас, на середине, заметившим, что страховочной сетки внизу нет.

Они дошли до шатра. Внутри было тесно и темно, но на полу лежали шкуры — старые, вытертые, но мягкие. В углу стоял глиняный кувшин с водой, и Амберто жадно напился, чувствуя, как вода течёт по подбородку. Впервые за много дней она не имела привкуса грязи.

Он лёг на шкуру и закрыл глаза. Тело ныло от усталости, спина горела, а в голове всё ещё звучали слова Гарраша. «Воин может умереть завтра. Но он живёт сегодня. И его помнят после смерти».

Завтра начиналась новая жизнь. Жизнь воина. Жизнь гладиатора. Жизнь, в которой каждое утро может стать последним.

Но впервые за долгое время он чувствовал не только отчаяние. Он чувствовал надежду. Хрупкую, как льдинка на ладони, — но надежду.

Где-то там, в шатре шамана, его брат лечил свою рану. Где-то там, в соседнем шатре, Огонёк проверял свои стальные руки, готовясь к завтрашней тренировке. И где-то там, среди остальных отобранных орками вещей, валялся мешок с песком Мираж, ожидая, когда он вернётся за ней.

Он вернётся. Обязательно.

С этой мыслью Амберто провалился в сон.

***

Тренировки начались на следующий же день, и они были не такими, как у наставников в родном поместье или в Академии.

Никто не объяснял правил. Никто не давал поблажек. Их просто вывели на утоптанную площадку за стойбищем — широкий круг, обнесённый грубым забором из врытых в землю кольев, — и поставили напротив орков-инструкторов. Огонька сразу утащили к дальнему концу площадки, где стояли самые массивные тренировочные манекены — бревна, обмотанные шкурами и старыми кольчугами. Амберто оставили в центре, лицом к лицу с орком, чьё имя он узнал позже: Урган. Это был воин средних лет, с мощными руками и длинным шрамом через всю грудь, который остался, как ему позже рассказали, от саблезубого льва.

Урган указал на стойку с оружием — копьями, длинными мечами, короткими мечами, какими-то странными кастетами, похожими на копья, монструозными топорами, которые чародей вряд ли сумел бы поднять. Но чародей удивил сам себя — он прикипел взглядом к двум парным кинжалам. Деревянным, плохо ошкуренным, с занозами, — ими явно никто никогда не пользовался. Но руки сами потянулись к рукоятям, и Амберто встал напротив орка, попытавшись по памяти максимально скопировать стойку Мираж.

Наставник лишь насмешливо посмотрел на чародея, фыркнул и взял со стойки деревянный меч. И сразу же атаковал, даже не пытаясь что-то объяснить.

Амберто едва успел уклониться. Деревянное лезвие просвистело у виска, и он, отшатнувшись, выставил кинжалы перед собой — так, как при нём многократно делала Мираж. Урган хмыкнул, и Амберто вдруг понял, что этот хмык был одобрительным. Орк снова пошёл в атаку, и на этот раз Амберто попытался контратаковать — ушёл вбок, полоснул по рёбрам, но орк легко отбил удар и толкнул его плечом. Амберто рухнул на песок.

— Умер. Медленный, — произнёс Урган на ломаном имперском. Видимо, одни из немногих слов, которые он выучил от Корвина. — Ещё.

Они повторяли это снова и снова. Амберто падал, поднимался, снова падал. Его рёбра покрылись синяками, руки дрожали от напряжения, но он продолжал. Каждый раз, когда он пропускал удар, в голове звучал голос наставника по фехтованию: «Не стойте на месте. Вы не дуб, чтобы врастать в землю. Двигайтесь». И он двигался. Час за часом, день за днём.

Через неделю таких тренировок, когда его тело уже начало привыкать к новому ритму, а синяки стали привычными, как старая одежда, он снова вышел против Ургана. На этот раз он не просто уклонялся — он атаковал. Его деревянные кинжалы мелькали в воздухе, и один из ударов достиг цели: чиркнул по предплечью орка. Урган остановился, посмотрел на руку, потом на Амберто — и впервые улыбнулся. Это была не насмешка. Это была улыбка учителя, который видит, что ученик наконец-то начал понимать.

— Хорош, — сказал он. — Сталь. Завтра.

Амберто нервно сглотнул, пытаясь отдышаться и уже жалея, что достал орка. Он явно не был готов сражаться боевым оружием. Но Урган его не спрашивал.

***

— Верни наши вещи, — Амберто запомнил совет Корвина — говорить уверенно, но не нагло. Будто он в своём праве.

Орк-оружейник, пожилой, с обвисшими усами и множеством шрамов на предплечьях, поднял голову. Он сидел на корточках у входа в арсенал — большой шатёр, забитый оружием и доспехами, — и перебирал связку стрел. Амберто стоял перед ним, скрестив руки на груди, и старался, чтобы голос звучал твёрдо. Рядом, опираясь на плечо брата, стоял Хельм — его рана уже затянулась, но он всё ещё был бледен и двигался осторожно. За их спинами, как живая скала, возвышался Огонёк, и его присутствие придавало Амберто уверенности. Корвин переводил, стараясь сохранять нейтральный тон.

— Моя не понимать, — спросил оружейник, не отрываясь от работы.

— Не валяй дурака. Корвин рассказал, что ты умеешь говорить на имперском, — уличил хитромудрого орка во лжи чародей.

— Книжник слишком много болтает. Он когда-нибудь доболтается, — вздохнул оружейник.

— Гарраш дал добро. Ты же не хочешь оспорить приказ вождя? Так что давай сюда всё, что было при нас, — Амберто старался говорить спокойно, хотя внутри у него всё дрожало — слова вождя были весьма расплывчаты, но чародей надеялся, что старый орк не пойдёт проверять. — Оружие, снаряжение. Личные предметы.

Оружейник хмыкнул. Он отложил стрелы, поднялся и скрылся в глубине арсенала. Через несколько минут он вернулся, держа в руках небольшой мешок из грубой ткани. Он развязал его и начал выкладывать содержимое на деревянный стол перед собой — медленно, без интереса, как будто это был мусор, который жалко выбросить.

Первым на стол лёг обломок посоха Хельма. Та самая половина, которую друид сохранил после того, как освящённый клинок разрубил его на две части. Дерево было всё ещё тёмным, покрытым замысловатой резьбой, но руны, когда-то горевшие зелёным, теперь погасли и были едва видны. Хельм взял обломок в руки, и Амберто увидел, как его пальцы сжались на дереве — нежно, почти благоговейно. Это было не просто оружие. Это была часть его прошлого. Часть его самого.

Затем на стол легли кинжалы Мираж. Оба — тонкие, сбалансированные, с рукоятями, обмотанными тёмной кожей. Амберто взял их в руки, и после деревянных поделок они были просто песней. Он проверил лезвия — они были в порядке, без ржавчины, без зазубрин. Орки хотя бы не дали им испортиться.

— Арбалет, — сказал он.

Оружейник пожал плечами и развёл руками — жест, понятный без перевода.

Амберто сжал зубы. Арбалет Мираж был утерян во время сплава по горной реке — он помнил, как она выронила его, когда их плот перевернулся на порогах, и как вода унесла оружие в темноту. Но он надеялся, что орки нашли его позже. Видимо, нет. Ещё одна часть её, потерянная навсегда.

— И последнее, — произнёс Амберто, и его голос дрогнул. — Мешок. С песком.

Оружейник нахмурился:

— Песок? Вы серьёзно? Я что, идиот, хранить у себя песок?

Амберто сжал кулаки. Орк, увидев этот жест, лишь расхохотался:

— И что ты мне сделаешь, сопляк? То, что вы каким-то чудом не сдохли в степи и обосрались так вонюче, что даже львы вами побрезговали, не делает из вас воинов.

Стальной кулак влетел ему в челюсть, старый орк упал и выплюнул выбитый клык. С изумлением посмотрел на него, а затем расхохотался:

— Можешь повесить на себя, считай, первый настоящий трофей — всё равно новый вырастет. Хотел бы я пошутить, что высыпал песок в отхожую яму, но я же не из ваших, чтобы опускаться до лжи.

Амберто нахмурился.

— Да всё в порядке с твоим песком. Я хотел его выбросить, но шаман сказал оставить. На всякий случай.

Оружейник снова скрылся в арсенале и вернулся с мешком. Тем самым. Из грубой мешковины, перевязанным верёвкой. Амберто взял его в руки, и сердце пропустило удар. Мешок был легче, чем он помнил — часть песка, видимо, высыпалась, пока орки швыряли его туда-сюда. Но он всё ещё был здесь. Не на дне озера. Не развеян по ветру. Здесь.

— Спасибо, — сказал он глухо.

Оружейник что-то буркнул и вернулся к своим стрелам, лишь посмеиваясь над выбитым зубом.

Вечером, сидя в шатре, чародей развязал мешок и заглянул внутрь. Песок был серым, мелким, как пыль. Он взял щепотку, растёр между пальцами и закрыл глаза. Где-то там, в этом песке, была Мираж. Не её душа — душа была в Бездне. Но её тело. Её последняя оболочка. И пока он держал этот песок в руках, она не была потеряна до конца.

Хельм, сидевший рядом, ничего не сказал. Просто положил руку брату на плечо и сжал — коротко, почти незаметно. И этого было достаточно.

***

Хельм начал тренироваться позже — его плечо заживало почти две недели, и только потом шаман позволил ему брать в руки оружие. Он перебрал всё, что было в арсенале: копья, топоры, дубины, — но остановился на луке. Луки у орков были двух видов: короткие, из рогов степных туров, предназначенные для стрельбы с седла, и длинные, охотничьи, из дерева. Хельм взял короткий, что в руках человека выглядел длинным. Не потому, что собирался стрелять верхом — просто длинный лук был чуть ли не выше самого Хельма.

Новое оружие было чужим, непривычным — гораздо мощнее имперских луков — Хельм далеко не с первой попытки смог его натянуть —, и гораздо, гораздо тяжелее звёздного, созданного магией. Но он был настоящим. Материальным. И он не зависел от татуировки на спине.

Первая стрела ушла в небо. Вторая — в землю в десяти шагах от мишени. Третья сломалась о камень, когда он слишком резко отпустил тетиву. Орки, наблюдавшие за ним, смеялись — не зло, а скорее с тем особым, грубоватым юмором, который был свойственен их народу. Хельм не обращал внимания. Он продолжал стрелять.

Он вспоминал наставления своего наставника — того, что отдал ему силу Круга, а до этого учил всему, что знал сам. «Тетива касается подбородка. Тянешь спиной, а не руками. Плечи расслаблены. Вдохнул, прицелился, успокоился, выстрелил». Он повторял эти правила снова и снова, как мантру, как молитву. И постепенно его стрелы начали ложиться ближе к цели, хоть руки и болели немилосердно.

Через неделю он впервые попал в центр мишени. Хельм опустил лук и несколько секунд просто смотрел на дрожащее древко. Орк-инструктор, наблюдавший за ним, одобрительно хмыкнул и отошёл. А Хельм вытащил ещё одну стрелу и продолжил.

Через две недели он уже попадал в центр с семидесяти шагов. Через месяц — со ста. Ещё через месяц он мог со ста шагов отсечь стрелой кончик красной ленты, развевающейся на ветру.

***

Огонёк тренировался отдельно. Его тело, закованное в чёрный доспех, требовало иного подхода — никто из орков не мог научить его сражаться с тремя руками, одна из которых была живой, а две — стальными. Поэтому он учился сам.

Его тренировки начинались на рассвете, когда солнце только-только показывалось над горизонтом, окрашивая Степь в бледно-розовые тона. Он выходил на пустырь за стойбищем — голый, утоптанный до каменной твёрдости пятачок земли, — и начинал с самого простого: таскал валуны. Огромные, серые, покрытые лишайником камни, которые не могли поднять даже самые сильные орки, он обхватывал всеми тремя руками и отрывал от земли. Жилы на его шее вздувались, живая рука дрожала от напряжения, а стальные скрежетали, вгрызаясь в камень. Он делал шаг, другой, третий — медленно, неумолимо, — и нёс валун на другой конец пустыря. Затем возвращался за следующим. И так — час за часом, пока солнце не поднималось в зенит.

Орки, проходящие мимо, поначалу останавливались и смотрели. Они переглядывались, качали головами, что-то обсуждали на своём гортанном языке. А Огонёк продолжал таскать камни. Он не считал подходы, не замерял время, не давал себе поблажек. Он просто работал — так же, как работают ветер и вода, равнодушные к тому, замечает ли их кто-то.

Когда жара становилась невыносимой даже для него, он переходил к борьбе. Чучела — деревянные чурбаны, обмотанные шкурами, — заменяли ему противников. Он атаковал их всеми тремя руками сразу, отрабатывая захваты, которые никто, кроме него, не мог применить. Живая рука хватала чучело за условное горло, стальные вцеплялись в бока, и он рвал, давил, скручивал — до тех пор, пока измочаленное дерево не разлеталось щепками. Тогда он отбрасывал остатки и переходил к следующему чучелу.

И спарринги. Бесконечные спарринги с другими воинами. Более ловкими, быстрыми и гибкими, нежели закованный в латы здоровяк.

И орки, поначалу смеявшиеся над его неуклюжестью, постепенно умолкли. Они видели, как он принимает на доспех удары, которые сломали бы кости любому воину, и продолжает идти вперёд. Один из молодых орков, горячий и самоуверенный, однажды высмеял воина во время поединка — и Огонёк, даже не уклоняясь от его ударов, просто сгрёб его всеми тремя руками и швырнул через всю площадку, словно тряпичную куклу. Орк пролетел десяток шагов и рухнул в пыль, а Огонёк уже развернулся к следующему чучелу, будто ничего не произошло. Больше никто не смеялся над его медлительностью.

К вечеру, когда солнце клонилось к закату, он переходил к отжиманиям. Это выглядело почти комично: огромная чёрная фигура, закованная в сталь, размеренно опускалась и поднималась, чередуя все три руки. Нет, воин не пытался накачать мышцы в стальных конечностях, но он чувствовал, что чем больше их использует, тем лучше они его слушаются. Песок под ним становился мокрым от пота, вытекающего из сочленений доспеха, а он продолжал, не сбиваясь с ритма, не замедляясь, не давая себе передышки. Оркские дети, пробегавшие мимо, иногда останавливались и считали вслух — они уже выучили числа до ста, но Огонёк всегда заходил дальше. Гораздо дальше.

Воин больше не пытался соревноваться с врагами в скорости — с его весом и бронёй это было невозможно. Вместо этого он делал ставку на грубую, неостановимую силу, выносливость и несокрушимую защиту. Его тело, когда-то ослабленное болезнью, теперь напоминало ожившую скалу. Мышцы, натруженные постоянной работой, бугрились даже под сталью, а движения, поначалу скованные и неуклюжие, постепенно обретали свою особую, тяжёлую плавность. Он двигался, как лавина: медленно, но неотвратимо.

Без усталости. Без страха. Без сомнений.

Но внутри, под доспехом, он оставался человеком. И иногда, когда тренировка заканчивалась и он оставался один, он поднимал глаза к небу и смотрел на звёзды. Двуликий молчал. Его бог, ради которого Огонёк пожертвовал всем — своей жизнью, своей смертью, своим телом, — не давал о себе знать. Ни знака, ни слова, ни даже намёка. Только доспех, который не снимается. Только голод, который никогда не проходит полностью. Только память о том, ради чего всё это было затеяно.

Он не жаловался. Никогда. Но иногда, в тишине ночной Степи, он позволял себе одну-единственную мысль: «Я жив. Я ещё жив. Вопреки всему». И с этой мыслью он шёл в свой шатёр, закрывал глаза и проваливался в сон, чтобы на следующее утро снова выйти на пустырь и продолжить тренировку.

Глава 3

В первый же вечер тренировок, когда Амберто падал с ног от усталости, а Огонёк довёл себя до изнеможения настолько, что мог только сидеть у входа в свой шатёр и смотреть на звёзды, они сидели у погасшего костра, на шкурах, брошенных прямо поверх неошкуренных брёвен, ждали Хельма и молчали. Солнце уже село, и Степь погрузилась в ту особую, глубокую темноту, какая бывает только вдали от городов и крепостей.

Костровище представляло собой круг из обожжённой земли, обложенный по краям камнями. Сейчас оно было пустым и холодным — только горстка серого пепла на дне напоминала о вчерашнем огне. Вокруг, на двух шестах, вбитых в утоптанную землю, висели котелки: один побольше, для воды, и один поменьше, для еды. Оба были потёртыми, закопчёнными, с вмятинами от долгого использования. Чуть дальше, полукругом, стояли три шатра — Амберто, Хельм и Огонёк получили их ещё вчера, после сделки с Гаррашем, но не успели толком освоиться, провалившись в сон — один после нескольких недель сна стоя, прямо в доспехе, прикованным к столбу, второй — после бессонной ночи,проведённой в степях. Хельма шаманы отпустили лишь под утро, и тот отсыпался днём, пока брат и Огонёк тренировались в поте лица, а под вечер его снова увели на перевязку.

Чародей понимал, что их положение крайне шаткое. Если бы вождь действительно захотел, то мог уговорить Огонька сражаться, хотя бы путём угроз жизни Амберто или Хельма, однако ему явно были нужны бойцы, готовые сражаться не за страх, а за совесть. Но со слов остальных пленников, настроение Гарраша менялось чаще весенней погоды.

Ночи в Степи были холодными. Днём солнце накаляло землю так, что она трескалась, но стоило ему зайти — и жара сменялась пронизывающим холодом, который забирался под одежду и оседал инеем на коже шатров. Ветер, пахнущий полынью и сухой травой, пробирал до костей, и Амберто, кутаясь в старую шкуру, мечтал о тепле.

У соседних шатров горели маленькие костерки, кипятившие травяной взвар, а в центре стойбища варился бульон на костях в огромном чане. Одуряющий мясной дух разносился по лагерю, заставляя наполняться слюной рот, но чародей так до конца и не понял, каков их статус? Пленники? Воины? Игрушки вождя? Орки ничего и не думали объяснять — и даже если бы захотели, Амберто всё равно не знал орочьего.

Корвин появился из-за шатров бесшумно — старый писарь давно научился ходить так, чтобы не привлекать внимания, — и остановился у края костровища, ведя за собой Хельма. Он помог раненному друиду усесться на бревно, опустил на землю мешок, что нёс с собой, развязал горловину и начал выкладывать содержимое на плоский камень. Несколько полосок вяленого мяса — жёсткого, тёмного, пахнущего дымом. Три лепёшки из кореньев — твёрдые, как камень, серовато-бурые на сломе. Кусок сыра из козьего молока, завёрнутый в тряпицу. И бутылка. Стеклянная, запечатанная тёмным сургучом, с мутным зеленоватым стеклом, сквозь которое едва угадывалась жидкость.

— Еда, — коротко сказал Корвин. — Вождь велел кормить вас получше. Говорит, тощие воины плохо сражаются.

— Передай вождю, что мы польщены, — глухо отозвался Огонёк. Его голос, искажённый шлемом, звучал как скрежет камней.

Корвин хмыкнул и принялся за дело. Он достал из этого же мешка несколько лепёшек сушёного навоза — того самого, что братья собирали в загонах все эти недели, — и уложил их в костровище поверх пучка сухой травы. Чиркнул огнивом. Трава занялась быстро, и через минуту язычки пламени уже лизали серые брикеты, наполняя воздух едким, но знакомым запахом. Пламя разгорелось, и дрожащие тени заплясали на лицах. Амберто уже не морщился от этого запаха — за эти недели он привык. Даже находил в нём что-то успокаивающее. Запах тепла. Запах жизни.

— Мы же рядом предгорьями. Неужели нельзя было запасти нормальных дров? — скривился Огонёк.

— Так это тут, — сказал Корвин, кивая в сторону гор. — А много вы видели деревьев в степи?

— Ни одного не видели — мы от лагеря ушли не дальше чем на десяток миль. Но предполагаю, что и не увидим, — ответил Хельм. Он сидел, закутавшись в старую шкуру, и грел над огнём замёрзшие руки. Его плечо всё ещё болело, но двигал он им уже свободнее. Рана затягивалась — орочий шаман знал своё дело.

— Вот именно. В степи деревьев нет. Только трава и навоз. — Корвин подвесил над огнём котелок с водой и бросил туда щепотку сушёных трав. — Так что можете гордиться. Вы не просто чистили свинарники. Вы обеспечивали топливо.

— Скажи это моему отцу, — пробормотал Амберто.

— Непременно. Если встречу.

Амберто усмехнулся — коротко, невесело — и взял с камня полоску мяса. Оно было жёстким, как подошва, и солёным до горечи, но после целого дня тренировок даже такая еда казалась роскошью. Он жевал, чувствуя, как соль щиплет потрескавшиеся губы, и смотрел на бутылку.

— А это откуда? — спросил он наконец. — С набега? Или кто-то тайком торгует с орками?

Корвин пожал плечами.

— Какая разница? Сегодня она наша. Пей.

Он разлил вино по глиняным кружкам — густое, тёмное, пахнущее смолой и ягодами. Амберто сделал глоток. Вино было терпким и чуть кисловатым, но он не пил ничего крепче воды уже несколько месяцев, и даже этот простой вкус показался ему божественным. Он передал кружку Хельму. Тот отпил, кивнул и передал Огоньку. Воин поднёс кружку к шлема, сдвинул забрало и вино исчезло в темноте — только тихий булькающий звук говорил о том, что он пьёт.

— Сегодня вы впервые вышли на тренировку, — произнёс Корвин, когда все выпили. — Я смотрел. Ты, — он кивнул Амберто, — со своими кинжалами изображал шута, а не воина. Ты, — кивок в сторону Огонька, — таскал камни, как муравей таскает крошки. А ты, — он перевёл взгляд на Хельма, — пока просто сидел и смотрел. Но скоро начнёшь.

— Ты пришёл, чтобы рассказать нам то, что мы уже знаем? — спросил Амберто.

— Я пришёл, чтобы поговорить. — Корвин уселся на бревно, обхватив кружку обеими руками. — Теперь вы — воины. По крайней мере, таково слово Гарраша. Вождь распорядился выделить вам отдельные шатры. Это привилегия. И это значит, что я могу говорить с вами как с равными. — Он помолчал. — И вы можете задавать мне вопросы. Любые. О жизни орков, об их законах, о том, что вас ждёт. Если я знаю ответ — я его дам. Это часть моей работы.

— С каких пор? — спросил Огонёк.

— С сегодняшнего дня. Вождь распорядился. — Корвин чуть усмехнулся. — Видимо, он решил, что вы достаточно упрямы, чтобы заслужить немного правды.

Огонёк хмыкнул — звук, искажённый шлемом, получился низким и скрежещущим.

— А ты, стало быть, у нас воин? — спросил он. — Не очень-то похож. Дрожал перед вождём, как осиновый лист.

Корвин не обиделся. Он просто кивнул, признавая справедливость вопроса.

— Орки ценят не только мышцы, — сказал он. — Я — переводчик. Писец. Посредник.

Огонёк склонил голову набок. В прорези шлема блеснули его глаза.

— Вот как? — произнёс он. — А что же они ценят ещё?

— Ум, — коротко ответил Корвин. — Если бы орки ценили только силу, у них не было бы ни знахарей, ни шаманов. Ни тех, кто считает скот. Ни тех, кто помнит имена предков и может перечислить их, не сбиваясь, до сотого колена. Сила — это только половина. Вторая половина — это умение применять её вовремя. Или умение обойтись без неё.

— Продолжай, — тихо сказал Хельм. Он отложил обломок посоха и теперь смотрел на Корвина с интересом.

Корвин вздохнул. Он отставил кружку, стянул с плеч верхнюю часть балахона — грубую, выцветшую ткань, — и повернулся спиной к костру.

Амберто замер.

Спина Корвина была покрыта шрамами. Не татуировками, как у братьев, и не боевыми отметинами, как у Огонька. Это были старые, побелевшие полосы — десятки полос, пересекавших друг друга, образующих решётку из рубцовой ткани. Кожа между ними была стянута и блестела в свете костра. Каждая полоса была шириной в палец. Каждая была вырезана отдельно. И каждая была ровной — ни одного лоскута, ни одной неровной линии, словно тот, кто это делал, был не просто палачом, а художником.

— Когда меня только взяли в плен, я был никем, — произнёс Корвин, не оборачиваясь. — Батрак. Хуже батрака — чужак, который даже говорить не умел. Но я хватался за слова. Я впитывал их, как жаждущий капли росы поутру. Я повторял их про себя, пока таскал навоз, пока копал, пока меня пинали. Я учился.

Огонёк слушал молча. Его стальные пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались — единственный знак того, что он вообще слышит. Хельм подался вперёд, его глаза, устремлённые на шрамы, были полны не жалости, а холодного, оценивающего внимания — так смотрят на чужую рану, чтобы понять, как она заживала. Амберто переводил взгляд с Корвина на брата, пытаясь представить, что пережил этот человек.

— Это заметил шаман. Тот самый, что наносил вам татуировки. Он решил... испытать меня. — Корвин наконец повернулся, снова накинул балахон и взял кружку. — Он научил меня играть в одну игру. Она называется «камни в пыли». В земле чертятся линии, и двое игроков по очереди выставляют чёрные и белые камни. Нужно захватить как можно больше территории. Игра кончается, когда камни заканчиваются.

— Не так уж сложно, — заметил Хельм.

— Смотря какая ставка, — возразил Корвин. — За каждый проигрыш шаман вырезал у меня из спины полосу кожи. Вот такую. — Он провёл пальцем по воздуху. — А потом я должен был работать. На солнце. С утра до вечера. Спина горела так, что я не мог дышать. Пот заливал раны, и они горели огнём. Дважды я едва не умер от воспаления и горячки.

В тишине, повисшей над костровищем, было слышно, как потрескивают кизяки в огне и как ветер шелестит травой где-то за шатрами.

— Но ты возвращался, — произнёс Хельм. Это был не вопрос.

— Да, — ответил Корвин. — Я возвращался. Снова и снова. Я бросал ему вызов, зная, что проиграю, — и проигрывал. Но с каждым разом всё дольше. С каждым разом он тратил на победу больше камней. А потом, однажды, я выиграл.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как Амберто медленно выдохнул.

— Так я стал кем-то из его учеников. Потом — переводчиком. Тем, кто я есть сейчас. — Корвин обвёл группу взглядом, и в его глазах мелькнула горькая усмешка. — Так что нет, я не воин. Но я заслужил право говорить с вами.

Огонёк долго молчал. Потом скрежетнул доспехом — это был его способ выражать уважение.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Признаю. Ты не так прост, как кажешься.

— Никто из нас не так прост, — ответил Корвин.

— Тогда объясни, — продолжил Огонёк, — если ты такой упрямый и такой умный, почему ты дрожал перед вождём? Вчера, в его шатре. Я видел. Ты боялся.

Корвин усмехнулся — на этот раз открыто.

— Потому что я не дурак. Вождь вправе казнить или миловать. Сегодня ты воин, а завтра убираешь за свиньями. Или кормишь их своими останками. — Он пожал плечами. — Я знаю своё место. И знаю, как легко его потерять.

Амберто, слушавший этот разговор молча, вдруг задохнулся от возмущения. Он вспомнил, как Корвин советовал ему не изображать покорность. Как говорил «не вздумай гнуть спину». И теперь этот же человек сидел перед ним и рассуждал о том, что нужно знать своё место.

— И при этом ты советовал мне быть наглым с вождём, — произнёс он, и в его голосе зазвенела обида. — «Не вздумай изображать покорность». «Если решишь гнуть спину — он это сразу поймёт». Ты что, хотел моей смерти?!

Корвин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом пожал плечами — тем самым, привычным жестом человека, который слишком много раз видел, как рушатся чужие надежды.

— Тебе всё равно было нечего терять.

Амберто открыл рот, чтобы возразить, но Корвин поднял руку.

— Пойми, парень. Ты был никем. Батрак, который даже говорить не умел. Если бы ты поклонился вождю, он бы просто плюнул и забыл о тебе. И тогда ты до сих пор сидел бы в яме. Или кормил свиней. Или был бы мёртв. — Он отпил вина. — Но ты не поклонился. Ты посмотрел ему в глаза и сказал, что не можешь жить на коленях. И это сработало. Не просто сработало — это было эффектно. Вы все трое перечили вождю больше, чем всё племя вместе взятое за десять лет моего плена.

Огонёк издал звук, похожий на сдавленный смешок.

— То есть ты использовал нас, — медленно произнёс Амберто. — Ты знал, что наглость сработает, но сам так не делал. Потому что боялся. А нас подставил.

— Я дал вам совет, — поправил Корвин. — Самый ценный совет, который у меня был. И он сработал. А то, что я сам не мог ему последовать... — Он развёл руками. — Я слишком много раз проигрывал. Вы — другое дело. Вы ещё не сломлены.

Повисла тишина. Амберто смотрел на Корвина и чувствовал, как внутри борются обида и невольное уважение. Перед ним сидел человек, который знал правила игры лучше, чем кто-либо в этом стойбище. Который выжил там, где другие умирали. Который носил на спине карту своей боли и при этом улыбался, глядя в огонь. И он был прав. Во всём, что говорил. И от этого было ещё горше.

Хельм, молчавший весь этот разговор, вдруг заговорил. Его голос был тихим и ровным, но в нём звучала та особая, друидская мягкость, которая всегда появлялась, когда он хотел перевести разговор в другое русло.

— Расскажи нам о Великих Играх.

Корвин кивнул, словно ждал этого вопроса.

— Есть три типа состязаний, — начал он, беря с камня лепёшку из кореньев и разламывая её пополам. — Первый — сражения пленных. Таких, как вы. Пленники дерутся против пленников. Иногда — против зверей. Это развлечение для толпы, не более. Но есть и второй смысл: пленники, которые побеждают, показывают силу племени, которое их захватило. Если пленник слаб — его племя слабо. Если он силён — значит, и захватившие его сильны.

— А второй тип? — спросил Амберто.

— Сражения пойманных зверей. Их выпускают друг против друга или против группы охотников. Тоже показатель силы. Поймать саблезубого льва живым — это подвиг. Выпустить его на арену — это зрелище.

— А третий? — спросил Огонёк.

— Сражения самих орков. — Корвин отпил вина. — Они дерутся до победы, но не убивают друг друга. Убивать себе подобных им запрещено законом шаманов. Но пленных и зверей — можно. И обычно убивают.

— Как определяется победитель? — спросил Хельм.

— Финальная схватка. В ней сходятся лучшие из лучших. И это, по понятным причинам, орки. Победитель получает право выбрать цель для всей орды. Куда пойдёт набег — на Империю, на Альтандию, на Вольные Баронства, на кого-то ещё. Это решает чемпион.

Амберто обдумывал услышанное. Где-то в глубине его сознания уже начинала формироваться мысль — дерзкая, почти безумная, — но он пока не давал ей хода.

— Ты сказал «по понятным причинам», — произнёс он. — Пленники когда-нибудь побеждали?

Корвин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Никогда. Вы вообще первые, кто попробует.

— Почему?

— Потому что пленники — это расходный материал. Никто не ставит на них в финале. Они нужны, чтобы развлечь толпу перед настоящими боями. — Корвин помолчал. — Так что Гарраш лишь хочет, чтобы вы сдохли по-зрелищнее.

— В его мечтах, — буркнул Огонёк.

— Не думайте, что вы там будете одни. Некоторые племена готовят таких бойцов все десять лет, — покачал головой Корвин.

— Получается, Гарраш — неудачник? — хмыкнул воин.

— Что? Не смей говорить такое даже шёпотом, — писарь втянул голову в плечи и съёжился. От пленника, что бросал вызов шаману, не осталось и следа. Возможно, старик был прав — гордость легче показывать, когда у тебя нет ничего, кроме этой самой гордости.

— Тогда где все остальные бойцы? Тут только мы? Или они в других стойбищах? — задал резонный вопрос Хельм.

— Нет, из бойцов-неорков только вы. Но племя Гарраша, как ни странно, весьма миролюбивое. Они не ходят в малые набеги, не ищут новых батраков, лишь выменивают у других племён или довольствуются тем, что получают после Большого Набега.

— Как-то... неамбициозно, что ли, — Амберто был несколько удивлён. Гарраш с его руками обхватом в ствол взрослого дерева и всеми его шрамами никак не походил на миролюбивого вождя.

— Племя Гарраша — хорошие охотники. Они могут загонять и ловить зверей, охотиться на которых решится далеко не каждое племя, — Корвин словно выгораживал своё племя, испытьвая обиду за то, что кто-то усомнился в их доблести и силе, настолько он уже с сжился с собственным пленом.

Хельм, до этого внимательно слушавший, подался вперёд.

— Ты сказал, что победитель выбирает цель набега. Но набег — это война. Это смерть. Зачем оркам воевать? Зачем они вообще идут в поход?

Корвин вздохнул и отложил лепёшку. Он долго смотрел в огонь, словно решая, как объяснить то, что сам понимал не до конца.

— Орки легко зачинают детей, — произнёс он наконец. — Легко рожают. У них почти нет детской смертности. Каждые десять лет племя удваивается.

— Это же хорошо, — заметил Амберто.

— Хорошо, если у тебя есть чем их кормить. — Корвин покачал головой. — Степь не прокормит столько ртов. Трава, бизоны, козы — этого хватает, но не когда орков становится вдвое больше. Им нужна война, потому что без неё они вымрут от голода.

— И поэтому они идут в набег, — тихо произнёс Хельм.

— Да. Право взять жену и оставить потомство есть только у тех, кто вернулся из похода. Если кто-то нарушит это правило — и он, и его женщина будут убиты. Это не жестокость. Это выживание.

Повисла тишина. Амберто смотрел в огонь и думал о том, что только что услышал. Вся орочья культура, все их законы, все их Игры — всё это было построено вокруг одной простой истины: им нужна война. Не из жадности. Не из злобы. Просто чтобы выжить.

Он вспомнил Долину Быка. Вспомнил поля пшеницы, колосящиеся под летним солнцем. Вспомнил сады, полные яблок и груш. Вспомнил стада коров, пасущиеся на сочных лугах. Люди могли прокормить себя. Люди могли расти и размножаться, не убивая соседей.

И тогда, глядя на лепёшку из кореньев, которую Корвин всё ещё держал в руке, он вдруг произнёс:

— Вот из-за этого мы и победили.

Писарь поднял глаза.

— Что?

— Не из-за магии. Не из-за храбрости. — Амберто кивнул на лепёшку. — Просто мы можем есть траву. А они — нет. Им нужно мясо. И когда мяса не хватает, они идут за ним к нам. Так было. Так будет.

Корвин долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Так было, — повторил он. — Так будет.

Хельм ничего не сказал. Только взял с камня кусок сыра и принялся жевать, глядя в огонь. Огонёк сидел неподвижно, но Амберто знал: под доспехом он тоже думает. О том, что война неизбежна. О том, что их цель — не просто выжить, а направить эту войну туда, где она принесёт меньше вреда. Или больше пользы. Это ещё предстояло решить.

— Расскажи о себе, — вдруг попросил Корвин, нарушая молчание. — Не то, что ты сказал вождю. Правду. Если вы хотите, чтобы я помог вам, я должен знать, с кем имею дело.

Амберто переглянулся с Хельмом. Друид едва заметно кивнул. Огонёк скрежетнул доспехом — это означало согласие.

И чародей начал говорить.

Он рассказал не всё. Только то, что было безопасно. Что он — маг, лишённый магии татуировкой на спине. Что его дар — разрушительный, опасный, и что он шёл через полмира, чтобы найти способ контролировать его. Что Хельм — его брат, друид, тоже лишённый силы. Что Огонёк — воин, служащий богу, и его доспех — это его подарок.

Корвин слушал, не перебивая. Его лицо, освещённое пламенем костра, было непроницаемым.

Когда Амберто закончил, старый писарь долго молчал. Потом взял бутылку, разлил остатки вина по кружкам и поднял свою.

— Завтра у вас будет тяжёлый день, — сказал он. — Послезавтра — ещё тяжелее. А через полгода — Великие Игры. И если вы хотите выжить, вам нужно знать ещё многое. — Он сделал глоток. — Но это подождёт. Сегодня вы просто ешьте, пейте и отдыхайте.

— Ну уж нет. Так просто ты не уйдешь, — остановил его Огонёк.

— О чём ты? — в голосе писаря появилась тревога.

— Мы рассказали тебе о своём прошлом. А ты про своё умолчал. Откровенность за откровенность, — продолжил воин.

— Но я показал вам свои шрамы...

— Нам интересно другое твоё прошлое.

И Корвин, вздохнув, начал свой рассказ. О том, как попал в плен десять лет назад, во время последнего Большого Набега. О том, как его городок сожгли, а жителей частью перебили, частью угнали в рабство. О том, что до сих пор вспоминает свою семью.

Он говорил тихо, не глядя на собеседников, и его голос дрожал.

— Я не знаю, живы ли они. Когда начался набег, я успел спрятать их в подвале. Сказал, чтобы не выходили, пока не услышат тишину. А потом меня схватили. Десять лет прошло, а я до сих пор не знаю, вышли ли они из того подвала. И если вышли — что с ними стало потом.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как потрескивают угли.

— Ты хочешь вернуться? — спросил Амберто.

Корвин горько усмехнулся.

— Я уже никуда не вернусь. Я слишком стар, слишком сломлен. Но вы... — он поднял глаза, и в них мелькнула искра. — Вы странные. Большинство пленников ломается в первые месяцы.

— Мы уже проходили через худшее, — ответил Амберто.

— Худшее? — Корвин горько усмехнулся. — Мальчик, ты не знаешь, что такое худшее.

— Знаю, — тихо сказал Амберто и отвернулся.

Старый писарь поднялся, отряхнул колени и, не прощаясь, ушёл в темноту. Шаги его стихли за шатрами, и только ветер всё так же шелестел травой где-то на краю Степи.

Амберто смотрел в огонь и думал. О Корвине. О его шрамах. О его словах — «тебе всё равно было нечего терять». О том, что теперь им есть что терять. И о том, что через полгода им предстоит выйти на арену против лучших воинов орды — и победить. Или умереть.

— Он тоже странный, — произнёс Огонёк.

— Он выживший, — ответил Хельм.

Амберто ничего не сказал. Он подбросил в костёр ещё один кизяк и смотрел, как пламя пожирает сухое топливо, превращая его в тепло и свет. Где-то там, в темноте, лежала Степь. Где-то там, за ней, — Империя, Альтандия, Долина Быка. Где-то там, в Бездне, ждала Мираж.

Чародей, повинуясь мимолётному порыву, достал её кинжалы из ножен на поясе и развернул так, чтобы увидеть свое отражение в отблесках костра. В неровном свете пламени обезображенное шрамом лицо выглядело демонической маской.

— На пламени гадают по другому, — раздался голос брата.

Он повернул голову. Хельм уже стоял, скрестив руки на груди. Его лицо, освещённое огнём, было задумчивым.

— Ты же говорил, что рядом со мной все гадания бесполезны, — ответил Амберто.

— Кто знает. Если твой дар запечатан, то всё возможно. Я думал, ты выберешь короткий меч как оружие.

Амберто промолчал.

— Ты сражаешься ими, потому что хочешь, чтобы она была рядом, — продолжал Хельм. — Это не плохо. Просто помни: она не в кинжалах. Она... — Он осёкся. — Она там, где мы не можем её достать. Так что не дай пустым сожалениям и сентиментальности свести тебя в могилу.

— Огонёк, ты ли это? — усмехнулся Амберто, посмотрев на брата с усмешкой.

Глава 4

Первый бой они провели через три дня после того, как Хельм впервые взял в руки лук.

До этого были только тренировки — изнурительные, однообразные, полные синяков и ссадин. Урган гонял Амберто до тех пор, пока тот не научился уклоняться от ударов, не глядя на оружие, а чувствуя его движение кожей. Огонёк к тому времени уже мог поднять валун, который не каждый взрослый орк смог бы сдвинуть с места — сила воина уже явно превзошла человеческую, и было непонятно, помогают ли ему в этом доспехи или же Двуликий что-то сделал с его телом при воскрешении. Впрочем, сейчас всем было уже неважно. Хельм, превозмогая боль в плече, выпускал сотни стрел в день, останавливаясь лишь тогда, когда переставал чувствовать мышцы спины, а пальцы стёсывал в кровь.

Но одно дело — тренироваться поодиночке. И совсем другое — сражаться вместе.

Их первым противником стал волк. Огромный, серый, с жёлтыми глазами и клыками, каждый длиной в палец. Его выпустили на арену в полдень, когда солнце стояло в зените и песок под ногами обжигал даже сквозь подошвы. Толпа на трибунах — орки, их жёны, их дети — взревела, предвкушая кровь.

Волк не стал ждать. Он прыгнул сразу, целясь в горло Амберто — самого мелкого и, на вид, самого лёгкого. Амберто, наученный горьким опытом тренировок, не стал уклоняться в сторону. Он упал на спину, выставив кинжалы перед собой, и волк, пролетев над ним, напоролся брюхом на лезвия. Рык перешёл в визг. Зверь рухнул на песок, заливая его кровью, и через несколько мгновений затих.

Толпа разочарованно загудела. Они ждали зрелища, а не быстрой смерти.

— В следующий раз не убивай сразу, — тихо сказал Огонёк, когда они покидали арену. — Толпе нужно зрелище. Если бой будет слишком быстрым, они начнут требовать большего. И тогда Гарраш бросит нас против кого-то, кого мы не одолеем.

Амберто запомнил этот урок.

Второй бой они провели против двух орков — молодых, горячих, только что прошедших собственный экзамен и жаждущих доказать свою силу. Эти не стали ждать. Они атаковали слаженно, как тренировались годами: один заходил слева, целясь копьём в Огонька, второй — справа, пытаясь достать Амберто топором.

И тут впервые сработала их тактика.

Огонёк принял удар копья на доспех. Наконечник скользнул по чёрной стали, не оставив и царапины, а воин, перехватив древко живой рукой, рванул его на себя. Орк, не ожидавший такой силы, пошатнулся и выпустил оружие. В тот же миг Амберто скользнул из-за спины Огоньку, до этого прикрываясь им как стеной, и всадил лезвие кинжала в бедро — туда, где кожаный доспех не прикрывал мышцы. Орк взвыл и отшатнулся, а Хельм, стоявший у дальнего края арены, выпустил стрелу во второго орка. Она вонзилась в плечо — не глубоко, но достаточно, чтобы тот выбыл из боя, выпустив топор.

Толпа взревела уже по-другому — одобрительно.

Их тактика была проста: Огонёк — стена, Амберто — прикрытие, Хельм — дальний бой. Воин принимал на себя основной удар, сминая противников грубой силой и не давая им добраться до лучника. Амберто страховал его с флангов, не позволяя зайти за спину или набросить аркан — он помнил, как орки пленили Огонька в первый день, и поклялся, что это не повторится. Хельм же, укрываясь за их спинами, выцеливал тех, кто не спешил подходить к здоровяку в упор, — вражеских лучников, пращников, ловцов с сетями и арканами.

Это работало. Не всегда — в третьем бою, против троих орков сразу, они едва не проиграли. Хельма сбили с ног метательным топором, по счастью, затупленным, а Огонька всё же заарканили, и только отчаянный бросок Амберто, перерезавшего верёвку в последний момент, спас его от позорного падения. Но они учились. С каждым боем — всё быстрее, всё слаженнее. И орки, поначалу смотревшие на них как на диковинку, начали проявлять уважение.

— Это те, что упали с водопада, — говорили они. — Железный человек, Шрам и Бычий глаз.

— Это почему я бычий глаз? — переспросил Хельм у брата, в первый раз услышав прозвище. При этом он смотрел хмуро и насуплено, словно дикий бык, размышляя, броситься ли в сокрушительную атаку или продолжать жевать траву.

— Видимо, верят, что ты можешь положить стрелу прямо в глаз бегущего быка, — ответил чародей, скрывая усмешку.

***

Бой с кабаном стал их выпускным экзаменом.

Он состоялся в конце пятого месяца их жизни в степях, когда все тренировки остались позади и Гарраш объявил, что испытание для молодых воинов назначено на следующее утро. Амберто до сих пор помнил каждое мгновение этого боя — горячий песок под ногами, капающую с клыков кабана пену, рёв толпы, нависавшей над ареной, как живая стена. Помнил, как вышел первым, сжимая в руках кинжалы. Помнил, как Огонёк, тяжёлый и неотвратимый, как лавина, встал впереди, заслоняя их с Хельмом. Помнил, как кабан — огромный, с щетиной, как частокол, и клыками в ладонь длиной, — ворвался на арену и ринулся вперёд.

Тогда он ушёл вправо, экономно и точно, копируя движение Мираж, и полоснул кинжалом по боку зверя, а Огонёк принял удар на себя, врывшись стальными ногами в песок, и обхватил кабана всеми тремя руками, пробивая пальцами шкуру. Точку в скоротечном бою поставил Хельм, дождавшись момента и выпустив стрелу, что точно вошла прямо в глаз зверя.

Тогда толпа взорвалась криком — и Амберто запомнил это чувство признания. Триумфа. Отнюдь не такое, когда в Академии наконец-то сходились расчёты или начинал работать артефакт, над которым корпел чародей. Тогда это было усталое удовлетворение проделанной работой. Победа же была... опьяняющей.

Они прошли. Они справились. Они доказали.

***

В тот же вечер, у огромного костра, горевшего в центре стойбища, Гарраш объявил их воинами.

Костёр был сложен из целых брёвен — орки, готовясь к празднику, притащили их из предгорий, и теперь пламя вздымалось на высоту трёх человеческих ростов, отбрасывая на шатры дрожащие оранжевые тени и наполняя воздух сухим, потрескивающим жаром. Вокруг костра, на грубо отёсанных брёвнах и просто на земле, расстелив шкуры, сидели воины племени. Их лица, освещённые огнём, были торжественными и расслабленными одновременно — так бывает только у разумных, которые знают, что сегодня они победили, а завтрашний бой ещё далеко. Женщины разносили чаши с кумысом, пахнущим кобыльим молоком и степными травами. Дети, которым разрешили не ложиться спать, смотрели на происходящее с благоговейным восторгом.

Гарраш поднялся со своего места — огромный, как гора, с лицом, изрезанным ритуальными шрамами, — и заговорил,обращаясь к троице лично и ко всему племени разом. Его голос, низкий и рокочущий, разносился над стойбищем, перекрывая треск огня. Корвин, стоявший рядом с группой, переводил — хотя Амберто уже понимал большую часть слов и без него:

— Вождь говорит: «Вы пришли как рабы. Вы ели из корыта, вы чистили свинарники, вы спали в яме. Но вы не остались там. Вы сражались. Вы проливали кровь. Вы доказали, что духи предков благоволят вам. Отныне вы — часть племени. Не батраки. Не пленники. Воины».

Толпа взревела. Амберто почувствовал, как чья-то тяжёлая рука хлопнула его по плечу — он обернулся и увидел Ургана. Старый орк смотрел на него с тем же одобрительным прищуром, что и на тренировках, но теперь в его глазах было что-то ещё. Что-то похожее на гордость. Он что-то пророкотал на своём языке, и Амберто разобрал: «...не ожидал, что доживёшь». Это была высшая похвала, на которую Урган был способен.

Им выдали новые одежды — не обноски, а настоящие кожаные куртки с костяными накладками, как у всех орочьих воинов. Поднесли чаши с кумысом. Хлопали по плечам, выкрикивали приветствия, и в их голосах не было насмешки. Братья уже изрядно поднаторели в орочьем и могли понимать пусть не каждое слово, но бо́льшую часть. Язык орков дался им нелегко: гортанные звуки, длинные составные слова, тоновая система, в которой одно и то же слово могло означать «друг» или «враг» в зависимости от интонации. Амберто, привыкший к книгам и академическим лекциям, схватывал быстрее. Хельм — медленнее, но вернее. Огонёк предпочитал молчать и кивать, и этого, как правило, хватало.

Но сейчас всем всё было понятно и без слов.

Амберто пил. Кумыс был терпким, кисловатым, с горьким послевкусием степных трав — ни капли не похожим на вино, которое они пили в Империи. Но он согревал изнутри, разливаясь по телу приятной, обволакивающей теплотой. После второй чаши Амберто перестал морщиться. После третьей — начал улыбаться. После четвёртой он поймал себя на том, что смеётся над какой-то грубой шуткой Ургана, хоть и не понимает часть слов. Шутка была глупой и, скорее всего, непристойной, но Амберто смеялся — искренне, запрокинув голову, чувствуя, как напряжение последних месяцев понемногу отпускает его.

Он почти забыл, где находится. Почти забыл, что он в плену. Почти забыл, что эти прямые и честные здоровяки через месяц могут отправиться в Империю, в его родную долину, чтобы грабить, убивать, набирать новых батраков. Он забыл о Мираж, чей прах лежал в мешке в его шатре. Он забыл об отце, который, возможно, уже считал его мёртвым. Он забыл обо всём, кроме тепла костра, вкуса кумыса на языке и странного, почти забытого чувства — чувства, что он на своём месте.

Огонёк сидел рядом, подняв забрало ровно настолько, чтобы подносить чашу ко рту, и что-то ворчал про «зеленомордых ублюдков», но в его ворчании не было злобы. Хельм, сидевший чуть поодаль, молча смотрел в огонь и изредка отвечал на вопросы Корвина. Даже он, вечно собранный и напряжённый, сейчас выглядел почти расслабленным.

А потом Амберто почувствовал взгляд.

Не от орков. Из темноты, от загонов, оттуда, где ютились пленники-батраки, всё ещё убиравшие навоз и таскавшие воду. Они стояли у дальнего края площади, за пределами круга света, отбрасываемого костром. Им не разрешали приближаться. Но они смотрели.

Один из них — молодой гоблин с выжженным на щеке клеймом, — смотрел прямо на Амберто. Тихий Ручей, тот самый, что полгода назад, в яме, бросил ему: «Сломаетесь через месяц». Теперь он стоял в темноте, в своей грязной, провонявшей навозом одежде, и смотрел на Амберто — одетого в куртку воина, с кинжалами на поясе, с чашей кумыса в руке, — и в его глазах горела зависть. Злая, бессильная, смешанная с отчаянием.

Амберто замер. Чаша дрогнула в его пальцах. Опьянение схлынуло разом, смытое ледяной волной стыда. Он вспомнил. Вспомнил, кто он. Вспомнил, где он. Вспомнил, что через месяц эти люди — те, что сейчас хлопали его по плечу и подливали ему кумыс, — пойдут убивать его народ. И, если чародею и остальным удастся их безумный план — не просто выжить, а победить, выбрать новую цель для Великого Набега, резне всё равно быть. Только убивать будут не имперцев, а, к примеру, альтандцев. Трактирщика, что помогал им получить работу на стройке, его зятя бригадира, травника Отто, старуху, что подарила Огоньку убитого орками сына, фермера и его дочек. Кумыс резко показался скисшим.

Он отвёл взгляд. Поставил чашу на землю. И больше в тот вечер не пил.

***

Наутро, когда головы ещё гудели от вчерашнего кумыса, братьев вызвал шаман.

Старый орк ждал их у своего шатра — на том самом месте, где некогда наносил татуировки. Его лицо, изрезанное морщинами и ритуальными шрамами, было, как всегда, непроницаемым. Рядом с ним, на плоском камне, лежали костяные иглы и чаша с чёрной жидкостью, пахнущей золой и горькими травами.

— Снова? — спросил Амберто уже на орочьем. Его спина, ещё помнившая боль, невольно напряглась.

Шаман усмехнулся — звук был похож на карканье старого ворона — и ответил:

— Вы доказали, что вы — воины. Не магией, а волей. Теперь я верну вам то, что забрал.

Амберто почувствовал, как сердце пропустило удар. Пять месяцев. Почти полгода он жил без дара. Не слышал его шёпота, не чувствовал его пульсации под кожей, не боялся, что в любой момент розовый свет вырвется наружу и уничтожит всё вокруг. Он привык. Он почти смирился. И теперь...

— Ложись, — сказал Корвин.

Амберто лёг на землю, на ту самую утоптанную площадку перед шатром, где когда-то кричал от боли. Шаман склонился над ним. Костяная игла коснулась кожи — и на этот раз боли не было. Только странное, тянущее ощущение, словно что-то внутри него разворачивалось, расправляло крылья, пробуждалось от долгого сна.

Шаман не удалял старые линии. Он добавлял новые — короткие, изящные штрихи, соединявшие чёрный узор в сложную, замысловатую сеть. И с каждым новым штрихом Амберто чувствовал, как дар возвращается. Не рывком, не взрывом — мягко, плавно, словно вода, заполняющая сухое русло.

— Готово, — произнёс Корвин через четверть часа. — Теперь Бычий глаз.

— Ну почему Бычий глаз, а не Лучник или Зелёна стрела, в конце концов, — вздохнул друид и послушно лёг на землю.

Его лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие обломок посоха, побелели от напряжения. Когда игла коснулась его спины, он не издал ни звука. Только сжал зубы и закрыл глаза.

Шаман работал быстрее, чем в прошлый раз — видимо, дополнять узор было легче, чем создавать его заново. Когда он закончил, Хельм поднялся, пошатываясь, и прислонился к столбу шатра. В его глаза, устремлённых на шамана, была несгибаемая сталь зимнего неба — совсем как у отца.

Шаман, утирая пот со лба, продолжил объяснять:

— Ваши татуировки были не просто печатью. Это были коконы. Ваша магия вызревала в них, как змеёныш в яйце. Месяцами она напитывала ваши тела, меняла их, готовила к тому, что вы станете сильнее, чем были. Поэтому так быстро росли мышцы. Поэтому менялись связки, укреплялись кости. Это был не приговор. Это был дар.

Амберто уставился на шамана. Внутри у него всё перевернулось. Лишение магии было не наказанием. Оно было подготовкой. Эти полгода он жил, думая, что орки ломают его, а на самом деле они делали его сильнее. Он вспомнил свою горькую усмешку там, в яме, после татуировки: «Если бы я знал, что орки могут лишить меня дара, я бы пришёл в Степь раньше». Теперь эта усмешка казалась ему глупой. Он ничего не понимал.

Шаман, заметив его взгляд, добавил:

— Когда вас только взяли в плен, вы попытались использовать магию. Оба. Я сразу понял, что вы не трусы. Но я хотел проверить, сколько в той храбрости от вашей воли, а сколько — от магии. Теперь я знаю. Вы прошли.

Амберто медленно кивнул. Ему нечего было сказать. Он просто принял это — так же, как полгода назад принял боль.

А Хельм, словно ждал того все эти месяца, тут же призвал звёздный лук — тот самый, серебристый, сотканный из лунного света, — и на конце стрелы, возникшей на тетиве, зажёгся зелёно-чёрный огонёк. Не чистый зелёный огонь весенней листвы, что некогда горел на посохе, во время битвы с изменёнными волками у Круга Долины Петуха. Нет, пламя было с вкраплениями тьмы — той самой тьмы, что жила в нём ещё с Круга Долины Кабана и вырвалась после гибели Аэуэ. Хельм прицелился и выпустил стрелу.

Она ударила в грубый деревянный щит,забытый кем-то из воинов. Но вместо того чтобы пробить его, стрела заставила дерево гореть. Зелёное пламя с чёрными прожилками охватило щит, и тот начал истлевать, рассыпаясь тленом, словно пролежал на дне болота долгие годы.

Амберто, посмотрев на брата, неуверенно зажёг дар.

Розовый свет, такой знакомый и такой чужой после долгой разлуки, хлынул из его ладони. Он не был яростным, как раньше — не рвался наружу, не пульсировал, требуя выхода. Он был... послушным. Словно дикий зверь, которого наконец приручили. Амберто, не думая, окутал им кинжалы Мираж — те самые, что висели у него на поясе, — и розовое сияние облекло лезвия, как вторая кожа.

Он взмахнул рукой.

Кинжал рассёк камень, на котором только что лежали иглы шамана. Не раскрошил, не разбил — рассёк, как нож рассекает масло. Камень распался на две ровные половинки, и срез был гладким, почти зеркальным, но сами кинжалы тонко запели. Чародей спешно погасил дар — да, теперь он мог управлять им лучше, но тот всё равно разрушал всё, чего касался. Он пристально посмотрел на один из кинжалов, проверил пальцем заточку — она была бритвенно острой, даже острее, чем до применения дара. Но чародей чётко понял — постоянно поддерживать способные рассекать камень клинки не выйдет, если он не хочет, чтобы и они рассыпались песком подобно их хозяйке.

Шаман, наблюдая за экспериментами братьев, одобрительно кивнул, перебираля костяные иглы и раскладывая их по кожаному футляру. Его лицо, изрезанное морщинами и ритуальными шрамами, было, как всегда, непроницаемым, но Амберто заметил, что он не торопится уходить. Ждёт. Ждёт вопросов.

И Амберто спросил.

— Куда может пойти орда?

Шаман поднял голову. Его выцветшие глаза блеснули в свете костра.

— Ты задаёшь опасные вопросы, — произнёс он на орочьем. Говорил он медленно, и Амберто понимал почти всё — сказывались полгода ежедневных занятий с Корвином. — Но теперь ты воин. Ты имеешь право знать.

Он отложил футляр и взял с земли прутик. Провёл им по утоптанной земле, чертя неровную линию.

— Степь, — сказал он, указывая на неё. — Вытянута вдоль движения солнца, с востока на запад. Она широка и просторна, но со всех сторон окружена землями, которые нам не подходят. — Он ткнул прутиком влево. — Запад. Каменистые пустоши. Там нет травы, нет дичи, а вода в ручьях солона и горька. Её нельзя пить. Любой, кто уйдёт туда, умрёт от жажды или отравится. — Он ткнул вверх. — Восток. Горный хребет. Край мира. Перевалов нет — только отвесные скалы, уходящие в небо. Даже горные козлы не пройдут, не то что орда.

— А юг? — спросил Амберто.

— Юг, — шаман провёл прутиком вниз, — это вы, люди. Империя Грифона. И Альтандия. Вольные Баронства — вот здесь, — он ткнул чуть левее, — но они слишком бедны. Слишком мало добычи. Это пустая трата сил.

— Значит, только Империя или Альтандия, — произнёс Амберто, и в его голосе не было вопроса. Только мрачная констатация.

— Значит, так, — кивнул шаман.

Повисла пауза. Амберто смотрел на рисунок в пыли — неровный контур Степи, зажатый со всех сторон враждебными землями, — и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он вспомнил вчерашний вечер. Вспомнил, как пил кумыс у костра и почти забыл, где находится. Вспомнил альтандцев. Нет, не храмовников и не священников — простых людей, что молились Свету и просто хотели жить по совести. Любой выбор — смерть невинным. Либо его народ, либо те, кто им некогда помог.

И вдруг заговорил Хельм.

— Ты сказал: со всех сторон, — произнёс он тихо. — Но ты не назвал север.

Шаман замер. Его пальцы, перебиравшие прутик, остановились. На мгновение — всего на одно короткое, как удар сердца, мгновение — его лицо дрогнуло.

— Север, — повторил Хельм, — это эльфийские леса. Почему ты не назвал север?

Шаман медленно, очень медленно положил прутик на землю. Его глаза, устремлённые на Хельма, были теперь не выцветшими, а острыми, как лезвия.

— С эльфов нечего взять, — произнёс он ровно. — Они скорее умрут, чем будут работать в плену. Их химеры и деревья-стражи — мерзкие противники. Война с ними слишком дорога. Слишком много потерь. Слишком мало добычи.

— Ложь, — спокойно сказал Хельм.

Шаман поднялся. Медленно, как старый хищник, который ещё может ударить. Его рука скользнула к поясу — туда, где висел короткий ритуальный нож. Амберто напрягся, чувствуя, как розовый свет под кожей вспыхивает ярче.

— Ты обвиняешь меня во лжи, друид? — голос шамана стал низким и опасным.

— Да, — ответил Хельм. — Потому что истинная цель Великого Набега — не грабёж. — Хельм шагнул вперёд. — Это естественный отбор. Слабые умрут. Сильные вернутся и дадут потомство. Степь не прокормит всех, поэтому останутся только сильные. Где-то половина, может четверть. А ещё через десять лет число орков снова удвоится и снова будет Великий Набег. Так какая разница, где умирать оркам — на юге или на севере?

Шаман молчал. Его пальцы, сжимавшие рукоять ножа, побелели.

— Ответ прост, — продолжал Хельм. — Шаманы не хотят вредить эльфийским лесам, потому что эльфы — не враги. Они — союзники.

Тишина повисла над костровищем, плотная и вязкая, как патока. Амберто смотрел на брата, на шамана, на нож в его руке — и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он не понимал, к чему ведёт Хельм, но видел: брат нащупал что-то важное. Что-то, чего шаман не хотел говорить.

— Сядь, — произнёс шаман наконец. Его голос прозвучал глухо, как надтреснутый колокол. — И ты, — он посмотрел на Хельма, — сядь тоже. Вы заслужили право знать. Но знание это опасно. Очень опасно.

Он опустился на камень, и его плечи, всегда прямые, чуть ссутулились. Когда он заговорил, его голос был тихим и усталым — так говорят о вещах, которые давно хотелось рассказать, но было нельзя.

— Это началось тогда, когда люди пришли в эти земли, — произнёс он. — Задолго до Империи. Задолго до Альтандии. Орки, огры, гоблины — все мы жили здесь, когда люди, эльфы и ваши коротышки ещё не прошли сквозь портал, да будет он проклят во век, в наш мир. Мы воевали друг с другом. Мы убивали друг друга. Но потом пришли вы.

Он поднял глаза на Амберто, и в них мелькнуло что-то древнее, почти забытое.

— Люди были много слабее орков. Вы умирали от болезней, от голода, от холода. Каждый наш воин мог убить десяток ваших. Но мы были разрознены, а вы... У вас была эльфийская магия, доспехи и оружие коротышек и дисциплина.

Шаман вздохнул:

— Мы слишком любили свободу. И поплатились за это. Нас загнали в выжженные солнцем степи, гоблинов — в болота, огров — в горы. А вам было всё мало и мало, вы ширились, плодились не хуже орков, строили свою вонючие города, распахивали землю, выжимая из неё жизнь и превращая в пустыню.

На лице шамана расплылась зловещая улыбка:

— И тогда сам мир решил вам отомстить, за всю причинённую вами боль. Вы назвали это Великим Безумием. Глупые, глупые вторженцы из другого мира. Мы жили тут сотни тысяч лет, миллионы, все хвори и опасности были нам хорошо известны. А вы... То, что не сделали наши топоры, сделала какая-то плесень, — шаман расхохотался.

— И что же тогда сделали ваши эльфийские хозяева? Встали с вами плечом к плечу, чтобы одолеть болезнь? Нет. Они сбежали, сбежали в свои леса. И затаились там, трясясь за своё вечномолодое существование, — орк был доволен,словно он сам лично был причиной Великого Безумия.

— Они порвали все контакты с внешним миром, наделали химер и древесных стражей, а любого, кто приближался к опушке, встречали стрелы. И вот тогда мы отыгрались, — Амберто побледнел. — Кровь лилась реками, ваши города пылали, а горы черепов были готовы коснуться неба своими верхушками.

— И тогда эльфы даровали людям магию, — продолжил за шамана Амберто.

— Да. Глупцы. Они дали вам факел, и вы подожгли весь мир, — вздохнул орк. — И теперь уже одни только люди загнали нас бесплодные земли. Подчинили себе коротышек. Построили целую империю магов, что не стёрла и нас, и эльфов лишь потому, что мы были жалкими букашками на их фоне. Но все ваши империи пали. И древняя Империя эльфов, и старая Империя магов. Рухнет и новая. И тогда мы придём, чтобы напомнить о себе, — Амберто еле сдержал порыв перерезать старому орку горло, но всё же сдержался.

— И теперь вы союзники, так? — хмуро уточнил он.

— Скажем так. У нас общий враг, — подтвердил шаман.

В голове чародея вспыхнуло озарение:

— Сотню лет назад Империя и Альтандия объединились. Наши армии вошли в Степь с двух сторон, сжигая всё на своём пути. Вы были на грани уничтожения. Но вас спасли.

— Эльфы, — тихо произнёс Хельм.

— Да, — шаман кивнул. — Они укрыли нас. Спрятали в своих лесах, где люди не могли нас найти. Дали нам еду, воду, оружие. А когда война закончилась и люди решили, что мы почти истреблены, эльфы помогли нам вернуться в Степь. Отстроить стойбища. Восстановить племена.

— Но не бесплатно, — сказал Хельм.

— Ничто не бывает бесплатно, — согласился шаман. — Теперь мы — их щит. Их передовая линия обороны. Пока орки существуют, люди смотрят на Степь. Пока люди смотрят на Степь, они не смотрят на эльфийские леса. Мы — угроза, которая держит их в страхе. Мы — враг, который подрезает им крылья каждые десять лет. Если орки исчезнут...

— Если орки исчезнут, — закончил Хельм, — люди пойдут на север. И тогда эльфам придётся сражаться самим.

Шаман медленно кивнул.

— И чем же тогда вы отличаетесь от наших предков, сражающихся и умирающих за бессмертных ублюдков? — мрачно спросил друид.

— Тем, что мы не приходили в чужой мир?

Амберто слушал, и в его голове складывалась картина — огромная, пугающая, как карта мира, которую он никогда не видел целиком. Орки были не просто врагами. Они были инструментом. Пешкой в игре, которую вели эльфы на протяжении столетий.

— И почему ты это так спокойно рассказываешь? — тихо спросил Хельм, глядя на брата. — Не боишься, что мы сбежим и расскажем правду? Или настолько веришь, что мы погибнем?

— Расскажете правду? Да её и так все знают! — расхохотался шаман.

— Что?!

— Ну пусть не все, но ваша верхушка точно в курсе. Вот только эльфы — лучшие целители. Они могут нарастить сиськи и жопы женам и любовницам ваших властьимущих. Могут сделать так, чтобы мужской корень не сгибался всю ночь до утра. Могут вылечить болезнь, даже продлить жизнью. Скажите, кому после этого нужна правда?! — старый орк будто мстил всему людскому племени в лице братьев за унижение орочьего народа.

Он поднял глаза на Хельма.

— Вы бы и так всё поняли. Когда прибыли бы в главное стойбище и увидели в центральной ложе эльфийских послов, — он помолчал. — Так что теперь просто живите с этой правдой.

— Почему? — спросил Хельм.

— Потому что ты — воин моего племени. Считай, что орк. А орк не будет лгать другому орку, — Шаман поднялся. — Но запомни: не все столь великодушны кака я. Высказанные вслух мысли при посторонних шаманах, — и вы станете мертвецами. Я не смогу вас защитить. Никто не сможет.

Он развернулся и, не прощаясь, ушёл в темноту. Его шаги стихли за шатрами, и только ветер всё так же шелестел травой где-то на краю Степи.

Амберто остался стоять у костровища, глядя на догорающий огонь. В голове у него крутились слова шамана — о союзе эльфов и орков, о бесконечной и бессмысленной войне, что идёт уже столетия, с момента возрождения Империи. Он думал о том, что их жизнь только что стала ещё сложнее. Теперь они знали правду. Только она никому не была нужна.

— Идём, — тихо сказал Хельм, касаясь его плеча. — Нам нельзя пропускать тренировки.

Амберто кивнул. Он поднялся и, бросив последний взгляд на рисунок в пыли, пошёл следом за братом.

Глава 5

Вечером, после того, как братьям вернули магию, Огонёк достал чёрный меч, к которому не прикасался уже много месяцев.

Он ушёл за шатры, туда, где кончалось стойбище и начиналась Степь — бескрайняя, серая в сумерках, пахнущая полынью и сухой травой, — и долго стоял там, глядя на закат. Солнце садилось медленно, окрашивая небо в цвета запёкшейся крови, и длинные тени от шатров ползли по утоптанной земле, как чёрные пальцы.

Амберто проходил мимо с ведром воды для вечернего чая — тяжёлым, расплёскивающимся при каждом шаге, — и остановился, заметив воина. Он молча поставил ведро на землю и прислонился к столбу шатра, скрестив руки на груди. Огонёк не оборачивался, но знал, что он здесь. Знал и не прогонял. За всё это время они научились понимать друг друга без слов — иногда лучше, чем словами.

Воин держал в левой, единственной живой, руке свёрток из промасленных шкур и старых тряпок — длинный, бережно перевязанный верёвкой, вытертой до блеска. Он не разворачивал его почти полгода. С того самого дня, как их взяли в плен. Тогда, у водопада, когда арканы захлестнули его стальные руки, а орки с криками поволокли его на берег, воин не успел вытащить меч из-за спины. Орки побоялись присвоить его — видимо, решили, что меч проклят. Что, впрочем, было не так уж далеко от истины. Лишь замотали в тряпки и шкуры, да спрятали поглубже.

Стальные пальцы — те, что были на одной из правых, механических, рук, — аккуратно, почти нежно развязали верёвку. Тряпки упали на траву, открывая промасленные шкуры. Шкуры — тоже, и в сумеречном свете блеснула чёрная сталь. Та самая. Клинок, который когда-то был экспериментальным оружием мастера Штольца, а потом — частью доспеха. Клинок, который Двуликий вплавил в его тело вместе с бронёй, когда Огонёк лежал мёртвым на дне Купели, а Амберто, обезумев от горя, заключал сделку с богом. Клинок, который прошёл с ним через всю долину Кабана, подземелья по Оракулом и Альтандию — и теперь вернулся.

Огонёк взялся за рукоять и замер.

Рукоять легла в живую ладонь так же, как раньше, — привычно, знакомо, словно рукопожатие старого друга. Но что-то изменилось. Он чувствовал это не руками — теми, стальными, которые не ощущали ничего, — а где-то глубже, в том, что осталось от его человеческого тела. Меч был тем же. Он был другим.

— Тяжелее, чем раньше? — спросил Амберто, подходя ближе. Его голос прозвучал негромко, но в вечерней тишине он разнёсся далеко.

— Нет, наоборот. — Голос воина, искажённый шлемом, прозвучал глухо, но в нём слышалось что-то странное. Не радость. Не облегчение. Скорее — задумчивость, какая бывает у человека, который смотрит на старую карту и понимает, что береговая линия изменилась. — Просто... я помню его другим. Или себя другим.

Он повернул клинок, рассматривая его. Чёрный металл поглощал последние лучи заката, не отражая, а словно впитывая свет. По лезвию, от гарды до острия, бежала тонкая серебристая нить — она появилась, когда Двуликий сделал меч частью доспеха. Огонёк провёл по ней живым пальцем и почувствовал слабый, едва уловимый отклик. Меч помнил его. Меч ждал.

Он сделал пробный взмах — медленный, осторожный. Меч рассёк воздух с низким, утробным гудением, и этот звук был похож на далёкий раскат грома. Баланс действительно изменился. Раньше Огонёк держал его двумя руками или рукой и двумя манипуляторами, теперь же рук было три. Две правых, стальных — грубых, несокрушимых, способных крушить камни. Левая, живая, хоть и покрытая бронёй — та самая, что когда-то сжимала рукоять этого меча в Империи, когда он ещё был просто воином, а не созданием Двуликого.

Он попробовал перехватить меч только стальным руками. Клинок дёрнулся слишком резко, уходя в сторону, и едва не вырвался из пальцев. Огонёк рыкнул — низко, утробно — и попробовал снова. И снова. И снова. Каждый раз чуть точнее, чуть плавнее. Он учился заново. Как учился ходить в этом доспехе, когда каждая нога весила как телега, а пол под ногами прогибался. Как учился таскать валуны и ломать чучела, пока орки смотрели и посмеивались. Как учился жить в теле, которое больше не было полностью его.

Амберто смотрел молча. Он вспомнил, как сам учился ходить заново — после болезни, после того как брат выхаживал его долгими месяцами. Вспомнил, как ноги подкашивались, а руки дрожали. Это было другое — но в то же время то же самое. Каждый из них прошёл через свою смерть и вернулся.

— Месяц, — произнёс Огонёк наконец, опуская меч. Клинок замер у его бедра, и в сумерках он казался не оружием, а частью его самого. — Месяц до Игр. Успею.

— Успеешь, — подтвердил Амберто.

Он не добавил «я в тебя верю» — это было не нужно. Между ними такие слова давно стали лишними. Просто поднял ведро и пошёл дальше, чувствуя, как вода плещется о деревянные стенки. А за спиной у него, в сгущающейся темноте, снова и снова раздавался низкий, утробный гул — Огонёк продолжал взмахивать мечом, вбивая в мышцы новую память.

***

На следующий вечер Гарраш объявил Большую Охоту.

Он вышел из своего шатра, когда солнце только-только коснулось горизонта — огромное, белёсое, затянутое вечерней дымкой разогретого степного воздуха, — и его рёв разнёсся по всему стойбищу, поднимая воинов на ноги. Это был не крик — это был именно рёв, низкий и рокочущий, как далёкий гром, который прокатился над шатрами и заставил всех, от батраков до старейшин, замереть и повернуть головы.

Вождь стоял у главного костра, скрестив руки на груди. Его лицо, изрезанное ритуальными шрамами, было суровым и торжественным одновременно. Сегодня он был не просто вождём — он был голосом предков, которые говорили через него.

— Через две недели мы выступаем! — прогремел он на орочьем. — Великие Игры ждут нас. Но горе тому племени, что явится с пустыми руками! Наши предки смотрят на нас. Они хотят видеть нашу силу. Нашу доблесть. Нашу добычу!

Толпа взревела. Воины стучали копьями о землю, женщины размахивали платками, дети визжали от восторга. Гарраш поднял руку, призывая к тишине, и продолжил — тише, но весомее:

— Племя Гарраша не самое сильное среди кланов. Но никто — никто! — не сравнится с нами в охоте. Мы возьмём зверей, которых никто не мог взять. Мы покажем им, кто мы. Все воины, умеющие держать копьё и верёвку, — завтра мы идём за добычей! Остальные охраняют стойбище!

Амберто стоял у своего шатра, поправляя перевязь с кинжалами. Пальцы чуть дрожали — не от страха, а от того особого, холодного напряжения, которое всегда предшествовало бою. Он уже привык к этому чувству. Оно было старым знакомым, почти другом.

Рядом Хельм заканчивал сматывать тетиву на своём коротком луке, аккуратно убирая его до лучших времён. Его движения были спокойными и точными — ни одного лишнего жеста. Он решил не брать лук с собой на охоту: магия вернулась, и Хельм не хотел нести с собой лишний вес, предпочитая держать руки свободными.

Огонёк стоял чуть поодаль, проверяя крепления. Его меч висел за спиной — вплавленный прямо в броню, без ножен, — и при каждом движении издавал тихий, металлический звон. Воин был спокоен. Даже слишком спокоен — так бывает только перед бурей.

Корвин проходил мимо с вязанкой верёвок — толстых, сплетённых из степной конопли, — и Амберто окликнул его:

— На кого охотимся?

— На кого поймаем. — Писарь остановился, поправляя сползающую ношу. — Вождь хочет бизона. Живого, здорового, чтобы на Играх выпустить против кого-нибудь. Зрелище будет — вся Степь сбежится смотреть. Если бизона не найдём — пойдут волки. Их брать проще, но и славы меньше. Если повезёт — саблезубый лев. — Он усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра. — Но на это не рассчитывайте. Львов ловят не часто.

— Почему? — спросил Хельм.

— Потому что они хитрые. — Корвин перекинул верёвки через плечо. — И осторожные. Они понимаю, кто в степи опасен, а кто нет. И предпочтут сбежать и затаиться, если чувствуют, что сами могут стать добычей.

***

Ночь перед Большой Охотой была тихой и звёздной. Амберто сидел у костра, глядя в огонь, и думал о том, сколько всего изменилось. Пять месяцев назад он чистил свинарники и не мог поднять головы. Теперь он сидел у костра как воин — с кинжалами на поясе, в кожаной куртке с костяными накладками, — и завтра ему предстояло охотиться вместе с орками на бизонов. Не в яме. Не на арене. В Степи.

Хельм сидел рядом, задумчиво перебирая пальцами степные травы — друид не изменял своим привычкам, и даже будучи отрезанным от магии, донимал шамана расспросами, что та или иная трава может, собрав за эти месяцы внушительную коллекцию. Его лицо, освещённое пламенем, было спокойным, но Амберто знал: брат тоже не спит. Думает о том же. О том, что завтра они впервые за полгода будут действовать как воины — не на тренировке, не на арене, а в реальной охоте. И от того, как они себя покажут, зависит их статус.

— Волнуешься? — спросил Амберто.

— Нет, — ответил Хельм. — Просто думаю о бизонах.

— Что именно?

— Что они тяжелее, чем кажутся. И быстрее, чем можно ожидать. И что если такой пробежит по тебе — от тебя ничего не останется.

— Спасибо. Очень обнадёживает.

Хельм чуть усмехнулся — одними уголками губ. Это была его первая усмешка за долгое время.

Огонёк вернулся поздно. Он молча опустился у костра и положил меч на колени. Клинок всё ещё был чистым — ни капли крови, ни царапины. Но Амберто заметил, что воин держит его иначе. Увереннее. Как будто они снова привыкли друг к другу.

— Завтра, — произнёс Огонёк. — Посмотрим, на что мы годимся.

***

Охота длилась три дня.

Первый день ушёл на поиски следов. Орки выступили на рассвете, когда солнце ещё не начало палить в полную силу, и рассыпались по Степи широкой цепью. Каждый воин знал своё место. Каждый держал дистанцию, чтобы не упустить следы. Впереди шли следопыты — старые, опытные охотники, которые могли читать землю, как шаманы читают кости.

Хельм шагал в первом ряду. Орки, поначалу косившиеся на него с недоверием, быстро признали его чутьё: друид действительно разбирался в следах не хуже лучших охотников. Он читал землю, как открытую книгу. Вот здесь — примятая трава, бизон прошёл утром. Вот здесь — свежий помёт, ещё тёплый. Вот здесь — след копыта, глубокий и чёткий, старый бык хромал на левую заднюю ногу. Хельм указывал на эти знаки, и орки одобрительно кивали. Человек, который понимает язык земли, заслуживает уважения, даже если он не орк.

К вечеру они нашли то, что искали: широкую полосу примятой травы, уходящую за горизонт. Трава здесь была вытоптана так, словно по ней прошла армия. Свежий помёт, отпечатки копыт размером с суповую тарелку, клочья шерсти на колючих кустах. Стадо прошло здесь не больше суток назад. Бизоны двигались на восток, к водопою.

Второй день ушёл на то, чтобы догнать стадо и взять его в кольцо.

Бизоны паслись в низине, у небольшого ручья, который серебряной лентой извивался среди жёлтой травы. Их было около трёх десятков — огромные, мохнатые, с горбатыми спинами и рогами, способными пробить даже доспех Огонька. Запах над низиной стоял тяжёлый: мускус, влажная шерсть, свежий навоз. Бизоны мирно щипали траву, не подозревая, что вокруг них смыкается кольцо.

Орки окружили их с трёх сторон, оставив четвёртую открытой — туда, где в высокой траве были заранее укрылись ловцы с арканами. Группе поручили самый опасный участок: стоять на пути, по которому бизоны попытаются прорваться. Если стадо пойдёт на прорыв — именно им предстоит встретить его грудью.

Если бы племени требовалось мясо, всё было бы проще. Можно было бы растянуть верёвки, вырыть ямы, подготовить колья. Но бизоны нужны были живыми, готовыми сражаться и не переломанными ногами.

Амберто стоял в цепи между Огоньком и Урганом. Его сердце колотилось где-то в горле. Кинжалы в руках казались игрушечными по сравнению с рогами бизона, которые виднелись впереди, — изогнутыми, как осадные крючья, острыми, как копья. Он посмотрел на Огонька. Воин стоял впереди, выставив все три руки, и его чёрный доспех поглощал солнечный свет. Амберто знал: если бизон пойдёт в лобовую атаку, сметёт, растопчет, раздробит кости — для чародея или друида это будет смерть. Огонёк ещё сможет выжить, но с переломанными костями он уже не будет бойцом, а даже со всей своей магией Хельм не факт что поднимет его на ноги. И это будет означать конец всех их планов, так как в победу без воина чародей не верил. Но Огонёк стоял, осознавая риск. И Амберто стоял рядом с ним.

Когда орки с криками и грохотом щитов ринулись вперёд, стадо сорвалось с места.

Земля задрожала — не метафорически, а по-настоящему, — и Амберто почувствовал эту дрожь ногами, животом, сердцем. Грохот копыт был таким, что заглушал мысли. Воздух наполнился пылью и рёвом. Трава ложилась под натиском тел, и Амберто увидел, как бизоны несутся прямо на них — стена из мышц, рогов и ярости.

Огонёк встал впереди, и Амберто — чуть справа, готовя аркан, Хельм — слева, готовый призвать звёздный лук, если какой-то из бизонов захочет протаранить воина. Втроём они образовали клин — Огонёк принимал удар на себя, братья страховали с фланга. Бизон — огромный бык с рогами, изогнутыми как осадные крючья, — промчался мимо в десятке шагов, и Амберто почувствовал, как ветер от его туши ударил в лицо, пахнущий мускусом и потом. Ещё один — ближе, в пяти шагах. Третий — ещё ближе. Бык замычал, увидев препятствие, и вильнул в сторону, но кольцо аркана метко захлестнуло шею, а Амберто тут же отпустил верёвку. Нет, он не собирался отпускать бизона на свободу, но и не был безумцем, надеясь удержать его голыми руками. Верёвка распрямилась, но второй её конец был жёстко прикреплён к вбитому в землю деревянному колу. Рывок — и кол вырывает из земли, а бизон падает, едва не ломая себе ноги. И лишь после этого все трое начали окружать поверженного и дезориентированного зверя, накидывая новые арканы. Теперь задача ловцов было вымотать бизона до предела, пока он не упадёт без сил, и только тогда его можно будет вязать.

Охота закончилась к вечеру. Они взяли четверых бизонов — остальные, увы, поломали ноги и пошли на мясо. Пойманных быков связали — толстыми, в палец толщиной, верёвками — и погрузили на повозку. Гарраш был доволен — его лицо, обычно непроницаемое, чуть расслабилось, а в глазах мелькнуло удовлетворение. Но он хотел большего.

***

Третий день ушёл на поимку волков.

Это было проще: орки знали логова, знали тропы, знали, как выкуривать зверей из нор дымом и криками. Волки выскакивали из укрытий, рыча и скаля клыки, но арканы ложились точно, и вскоре дюжина зверей — молодые, здоровые, с густой серой шерстью и жёлтыми глазами, полными ярости, — сидели в клетках, глядя на своих пленителей с голодной ненавистью. Их отвезут на Игры. Их выпустят против кого-то — может быть, против самих охотников.

И вот, когда группа возвращалась в стойбище, усталые, но довольные, их встретила новость.

У ворот стоял орк-охранник — молодой, с ещё не до конца зажившими ритуальными шрамами на щеках. Он лениво опирался на копьё и, казалось, не замечал ничего вокруг. Увидев Амберто, он выпрямился и что-то произнёс — коротко, небрежно, как о погоде:

— Ваш гоблин сбежал.

Амберто замер. Кинжалы на поясе качнулись. Хельм, шедший рядом, тоже остановился — резко, как вкопанный.

— Когда? — голос друида прозвучал ровно, но Амберто знал это спокойствие. Оно ничего хорошего не предвещало.

— Сегодня утром. — Охранник пожал плечами. — Пока все были на охоте. Перелез через изгородь у загонов и ушёл. Никто не заметил.

— Кто-нибудь пошёл за ним?

— Зачем? — Орк зевнул, прикрывая рот ладонью. — Степь его накажет. Если не волки, то жажда. Если не жажда, то львы. Какая разница?

Амберто переглянулся с Хельмом. Брат едва заметно кивнул — одно короткое движение, которое сказало больше, чем сотня слов. Они поняли друг друга без перевода.

Тихий Ручей. Тот самый гоблин, что когда-то давно, в яме, говорил им: «Сломаетесь через месяц». Тот самый, что смотрел на них из темноты в ночь посвящения, когда они пили кумыс у костра, и в его глазах горела зависть. Он и она же подтолкнула его к побегу. Он дождался своего шанса. И когда все воины ушли на охоту, когда надзиратели ослабили бдительность, он просто взял и ушёл в Степь. Один. Без оружия. Без воды. Без шансов.

— Мы пойдём, — сказал Амберто.

— Куда? — Орк удивлённо поднял бровь. — За ним? Зачем?

— За ним, — повторил Амберто.

Огонёк, стоявший поодаль, скрежетнул доспехом — резко, как скрежет точильного камня о сталь. Он всё понял. Они искали гоблина не для того, чтобы вернуть в стойбище. Они хотели помочь ему уйти. Отпустить. Дать то, чего у них самих не было — шанс на свободу. Они не могли спасти всех. Но одного — могли попытаться.

Орк посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом. Его лицо, ещё минуту назад равнодушное, стало серьёзным. Он перевёл взгляд с Амберто на Хельма, потом на Огонька. Потом сплюнул под ноги — длинной, тёмной струёй сока степных трав — и отвернулся.

— Как хотите. Только не опоздайте у утру — завтра уже снимаемся с места

***.

Они двинулись в Степь сразу же, не заходя в шатёр и не снимая оружия. Солнце уже клонилось к закату, и трава отбрасывала длинные, дрожащие тени, похожие на пальцы мертвецов. Ветер, пахнущий полынью и сухой горечью, трепал волосы и забирался под одежду ледяными струйками. Степь была прекрасна и безжалостна одновременно — как море, в котором нет берегов.

Хельм шёл первым, низко пригнувшись к земле. Его глаза, привыкшие читать лесные тропы, теперь читали степные — мелкие, едва заметные следы на примятой траве. Тихий Ручей был лёгок и осторожен, но он не умел прятаться так, как умели орки. К тому же он спешил — и это делало его следы заметнее. Его путь лежал на восток — туда же, куда полгода назад бежали братья. К ручью. К единственной воде в этом море травы.

Амберто шёл следом, держа ладонь на рукояти кинжала. Он не думал о том, что скажет гоблину, когда найдёт его. Может быть, ничего. Может быть, просто даст ему флягу с водой и покажет направление. Может быть, предложит вернуться — ведь сам факт побега уже ценился среди орков. Но он почему-то был уверен, что Тихий Ручей откажется.

Огонёк замыкал цепочку. Его шаги были тяжёлыми, и выжженная солнцемтрава приминалась под стальными сапогами с сухим хрустом. Время от времени он останавливался и оглядывался — не потому что боялся погони, а потому что привык прикрывать спину.

Они прошли миль пять, может, шесть. Солнце село, и Степь погрузилась в темноту — ту самую, глубокую, звенящую, в которой каждый звук отдаётся эхом. Амберто зажёг на ладони розовый огонёк — слабый, дрожащий, но достаточный, чтобы освещать путь на несколько шагов вперёд. Идти по следам ночью было почти невозможно, но Хельм не останавливался. Он уже знал дорогу. Он помнил её с того самого дня, когда они сами бежали здесь, задыхаясь от жажды и надежды.

— Здесь, — вдруг сказал он, замедляя шаг. Его голос прозвучал глухо.

Впереди, в свете розового огонька, виднелась россыпь полуобглоданных костей.

Они подошли ближе — и Амберто замер. Его пальцы, сжимавшие рукоять кинжала, побелели.

Это были останки гоблина. Маленькие кости лежали в примятой траве, словно кто-то небрежно их обглодал и отбросил в сторону. Череп, расколотый мощными челюстями, скалился в темноту пустыми глазницами, и в его немом крике застыл ужас последних мгновений. Рядом валялись лохмотья одежды — грязной, провонявшей навозом, той самой, которую Тихий Ручей носил все эти месяцы. И сломанный нож — маленький, жалкий, с лезвием, сточенным до половины, — который гоблин, видимо, утаил от надзирателей. И который ему так и не помог.

Амберто представил, как это было. Гоблин шёл, надеясь на чудо, надеясь, что Степь смилостивится над ним. Он дошёл до ручья — почти дошёл, — когда из травы выскользнули тени. Он попытался драться — этот маленький, сломанный нож был тому свидетельством. Но что он мог сделать против львов? Против тех, кто убивает одним ударом лапы? Его смерть была быстрой — Амберто надеялся на это. Быстрой и бессмысленной.

Они опоздали. Может быть, на час. Может быть, на полчаса. Может быть, на несколько минут — тех самых, которые они потратили, разговаривая с охранником у ворот.

А за костями, в десяти шагах, лежали львы.

Их было двое. Нет, не те, что встретились братьям в прошлый раз. Старый, матёрый самец с порванным ухом и шрамами через всю морду — глубокими, старыми, пересекавшими друг друга, как линии на карте. Его грива, когда-то пышная и золотая, теперь была тусклой, спутанной, с проседью на кончиках. И львица помоложе — с гладкой шерстью и всё ещё мощными лапами, янтарные глаза которой лениво щурились в темноте. Они только что закончили трапезу и теперь отдыхали, развалившись на траве, как два огромных кота, которым некуда спешить. Их морды были в крови. Лапы — тоже.

Лев лениво поднял голову. Его янтарные глаза скользнули по людям, стоявшим у кромки света, — и Амберто увидел в них то, от чего у него перехватило дыхание.

В этом взгляде не было страха. Не было тревоги. Не было даже настороженности. Только скука — глубокая, всепоглощающая скука сытого хищника, которого оторвали от послеобеденного сна. И презрение. Бесконечное, снисходительное презрение к существам, которые были ниже его.

Лев посмотрел на Огонька — громоздкого, закованного в сталь, с мечом за спиной, — и в его взгляде читалось: «Ты неуклюж. Ты тяжёл. Ты не догонишь меня». Он посмотрел на Хельма — тот стоял с голыми руками, — и взгляд льва говорил: «Ты не опаснее полевой мыши». Хищник перевёл взгляд на Амберто — тот стоял с кинжалами, без доспеха, гораздо ниже и субтильнее орков, — и его взгляд был полон такого откровенного, снисходительного пренебрежения, что у Амберто перехватило дыхание.

Этот лев видел перед собой не воинов. Он видел батраков. Добычу. Тех, кто умирает быстро и без шума, оставляя после себя только кости и лохмотья. Тех, кого он убивал годами и кого никто не приходил спасать. Он привык. Он знал: эти существа не опасны. Они могут только умирать.

Львица, лежавшая рядом, лениво зевнула — широкая пасть с жёлтыми клыками раскрылась, как пропасть, — и положила голову на лапы. Ей было скучно. Она даже не считала нужным подниматься.

Амберто смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и острое. Ярость. Но не на зверей — на самого себя. На того, прежнего Амберто, что лежал под лапой льва у этого самого ручья и не мог пошевелиться. На беспомощность, которую он носил в себе все эти месяцы, даже став воином. На то, что до сих пор эти звери, эти хищники, смотрели на них — нет, не на них, на него — и видели добычу.

— Не убивай сразу, — тихо сказал он Огоньку. Голос прозвучал низко, почти шёпотом, и в нём была сталь.

Воин обернулся. В прорези шлема блеснули его глаза — живые, внимательные, всё понимающие. Он не спрашивал «почему». Он знал. Он видел в глазах льва тоже презрение, что и Амберто. И он тоже помнил, как лежал под лапой льва, беспомощный и яростный. Помнил, как когти вдавливали его в землю. Помнил чувство, когда ты — добыча.

Хельм резко поднял руки, и в его пальцах, совершенно неожиданно для лениво лежащих хищников, возник звёздный лук, сотканный из воздуха и лунного света. Серебристый, полупрозрачный, он мерцал в темноте, как паутина, покрытая росой. Тетива, невидимая и тонкая, звенела едва слышно. На ней сама собой возникла стрела — зелёная, с чёрными прожилками, полная той самой тьмы, что жила в друиде с Круга Долины Кабана. Тьма, что клубилась в нём после гибели Аэуэ. Тьма, которую он теперь носил в себе, как вторую душу.

Лев увидел это — и его глаза изменились.

Впервые за всё время в них мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Не страх — старый лев не боялся ничего, — но узнавание. Он почуял магию. Он знал, что это такое. У орков не было магов, но старый лев жил долго, очень долго, и память его была глубже, чем русло пересохшей реки. Он помнил, что магия — это опасно. Это больно. Это может убить даже его.

И он, не раздумывая, прыгнул.

Его тело, огромное и мускулистое, взвилось в воздух. Лапы вытянулись вперёд, когти блеснули в розовом свете. Но он опоздал.

Хельм выпустил стрелу. Тетива зазвенела, и стрела сорвалась с неё, оставляя за собой зеленовато-чёрный след. Она ударила льва в переднюю лапу — не в грудь, не в голову, не в сердце, а именно в лапу, туда, где мышцы были толстыми, а кости крепкими. Амберто понял замысел брата: обездвижить, не убивая. Лишить подвижности. Сделать то, что лев делал со своими жертвами.

Зелёное пламя с чёрными прожилками охватило конечность, и лев взревел от боли — страшно, захлёбываясь, — рухнув на бок. Его лапа, только что бывшая мощным оружием, способным переломить хребет бизону, теперь горела и истлевала. Плоть рассыпалась трухой, обнажая кости, которые тоже начинали чернеть и крошиться. Запах горелого мяса и гниения пополз над ручьём, тяжёлый и тошнотворный.

Львица, увидев это, бросилась наутёк. Она не была старой и опытной — она была молодой и быстрой. Её инстинкты сработали мгновенно: опасность, бежать, выжить. Она метнулась в траву и исчезла, растворившись в темноте, прежде чем Хельм успел наложить вторую стрелу. Только шелест травы ещё несколько мгновений указывал направление её бегства.

Лев попытался подняться, но не смог. Его лапа больше не держала — рассыпалась, оставляя на траве чёрный, дымящийся след. Он зарычал — яростно, бессильно, — и этот рык был полон не только боли, но и непонимания. Он, который убивал сотни, который был хозяином этой Степи, который никогда не встречал равного противника, — он не мог поверить, что это происходит с ним. Он попытался ползти, цепляясь уцелевшими лапами за траву, оставляя за собой кровавый след. Его когти вспарывали землю. Его пасть, полная клыков, щёлкала в пустоту, пытаясь достать врага.

Но Огонёк уже шагнул вперёд.

Воин не спешил. Он шёл медленно, как лавина, как обвал, как сама неизбежность. Его чёрный доспех поглощал свет розового огонька, и от этого он казался не живым существом, а сгустком тьмы, принявшим человеческую форму. Трава приминалась под его стальными сапогами. Земля дрожала.

Лев, лёжа на боку, попытался замахнуться на него здоровой лапой — отчаянно, из последних сил. Когти, способные разорвать быка, вспороли воздух. Но Огонёк перехватил лапу левой рукой — легко, как взрослый перехватывает удар ребёнка, — и сжал. Стальные пальцы сомкнулись на кости. Раздался хруст — влажный, тошнотворный, — и лапа безвольно повисла.

Затем одна стальная рука сомкнулась на нижней челюсти зверя, а вторая — на верхней. Огонёк упёрся ногами в землю. Его мышцы, скрытые доспехом, напряглись до предела. Лев задёргался, пытаясь вырваться, но три руки держали его мёртвой хваткой. Он попытался зарычать — и не смог.

И тогда Огонёк рванул.

Звук был влажным и хрустким одновременно — треск костей, разрыв плоти, хлопок рвущейся кожи. Пасть льва разорвалась, как старая тряпка, и зверь, дёрнувшись в последний раз, затих. Его янтарные глаза, ещё мгновение назад полные ярости и боли, остекленели. Кровь хлынула на траву, заливая её чёрным в темноте.

Повисла тишина. Такая глубокая, что Амберто слышал собственное дыхание — частое, прерывистое. Где-то далеко шелестела трава. Где-то ещё дальше кричала ночная птица. А здесь, у ручья, лежал мёртвый лев — тот самый, что убивал батраков и детей, что смотрел на них с презрением. Теперь он был просто тушей. Просто мясом.

Огонёк вытер руки о траву — живую и стальные, — и посмотрел на Амберто. Тот стоял, тяжело дыша, с побелевшими костяшками пальцев на рукоятях кинжалов. Ярость схлынула, оставив после себя пустоту. Не удовлетворение. Не торжество. Просто пустоту и странную, горькую усталость, какая бывает после долгого бега.

— Помогло? — спросил воин. Его голос, искажённый шлемом, прозвучал без насмешки. Просто вопрос.

— Нет, — честно ответил Амберто. — Но иначе было нельзя.

Он посмотрел на кости гоблина — маленькие, хрупкие, белеющие в траве. Они не успели. Совсем немного. Может быть, на час. Может быть, на полчаса. Может быть, на несколько минут. Если бы они не задержались у ворот, если бы не разговаривали с охранником, если бы побежали сразу, как только услышали...

Амберто отвёл взгляд от костей. Сейчас было не время для пустых сожалений.

Хельм погасил звёздный лук — тот растаял в воздухе, как утренний туман, — и опустился на колени. Его лицо, освещённое розовым огоньком, было спокойным, но Амберто видел, как напряглись его плечи. Молча, без слов, друид начал собирать останки. Маленькие кости он складывал в груду — одну за другой, осторожно, словно боясь повредить. Амберто присоединился к нему. Его пальцы, всё ещё дрожавшие после боя, осторожно поднимали то, что осталось от Тихого Ручья. Череп. Рёбра. Позвонки — крошечные, как у ребёнка. Огонёк, неспособный наклоняться в своём доспехе, просто стоял и смотрел. Его тень, отбрасываемая розовым огоньком, накрывала их, как молчаливый страж.

Они похоронили гоблина у ручья — того самого, из которого когда-то пили во время своего побега. Того самого, у которого лежали под лапами львов и думали, что умрут. Хельм начертил на плоском камне круг — простой, без магии, просто знак того, что здесь лежит кто-то, кто заслужил покой. Его палец скользил по шершавой поверхности, оставляя белую линию. Круг — символ завершённости. Символ того, что путь окончен. Амберто положил сверху камень — тяжёлый, плоский, принесённый от ручья, — и они, не сговариваясь, замолчали на несколько минут.

Ветер шелестел травой. Вода в ручье тихо журчала, перекатываясь через камни. Где-то далеко, у самого горизонта, вспыхивали зарницы — беззвучные, призрачные, словно сама Степь дышала.

Потом Огонёк нарушил тишину:

— Шкуру сниму.

— Зачем? — спросил Хельм, поднимая голову.

— Плащ сделаю. Поверх доспеха. А то на солнце жарит — сил нет. — Он помолчал и добавил: — И не пропадать же добру.

И он занялся делом. Его стальные пальцы, такие неуклюжие с мечом, оказались удивительно ловкими в этом деле. Он работал ножом аккуратно, не торопясь, снимая шкуру с мёртвого льва. Лезвие скользило между кожей и мясом, отделяя одно от другого с влажным, чавкающим звуком. Запах свежей крови смешивался с запахом полыни. Амберто смотрел на эту работу и думал о том, сколько всего умеет Огонёк — и сколько из этого он никогда не показывал.

К тому моменту, как над Степью начало светать, плащ был готов. Грубый, неровный, с запёкшейся кровью на швах — но достаточно большой, чтобы укрыть плечи воина. Огонёк накинул его поверх доспеха, закрепил верёвкой, и шкура легла, как влитая, прикипая не до конца счищенным мясом к черноте брони. Львиная грива свисала с левого плеча, придавая воину ещё более дикий, первобытный вид. Теперь он был не просто Железным человеком. Он был тем, кто носит шкуру своего врага.

***

Они вернулись в стойбище на рассвете, когда солнце только-только показалось над горизонтом. Орки, занимавшиеся погрузкой припасов, заметили их издалека. Заметили и шкуру, которую нёс Огонёк, — огромную, бурую, с запёкшейся кровью на краях. Заметили кровь на его доспехе, на кинжалах Амберто, на рукавах Хельма, пропитавшихся алым. Заметили усталость в их глазах — ту особую, глубокую усталость, которая бывает только после боя.

Старый охотник, тот самый, со шрамом через всё лицо, подошёл ближе. Он был одет в простую кожаную куртку, а на поясе его висел длинный нож для свежевания. Охотник долго разглядывал шкуру — пристально, оценивающе, — а потом перевёл взгляд на Огонька. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, блеснули в утреннем свете.

— Этот старый ублюдок два года жрал батраков и детей, — произнёс он на орочьем, и его голос прозвучал хрипло, как карканье ворона. — Я его запомнил по рваному уху. Несколько раз уходил от облавы. Умный был, зараза. Теперь готов. — Он кивнул — коротко, по-деловому. — Неплохо.

И всё. Никаких похвал. Никаких чествований. Никаких хлопков по плечу. Просто «неплохо» — и орк развернулся, возвращаясь к своим делам, как будто речь шла о починке седла или засолке мяса. Его шаги были тяжёлыми и размеренными, и в них не было ни капли уважения. Только признание факта.

Амберто проводил его взглядом и вдруг усмехнулся — горько, невесело. Только сейчас, стоя посреди просыпающегося стойбища, он до конца понял, что они сделали. Они убили старого хитрого льва, который годами избегал охотников и убивал слабых. Они сделали это не ради орков. Они сделали это ради себя. Ради того, чтобы доказать — себе, а не кому-то ещё, — что они больше не добыча. Что они не те, кем были полгода назад, когда лежали под лапой хищника и ждали смерти. Что они — воины, способные смотреть в глаза зверю и не отводить взгляда.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали — но теперь уже не от ярости, а от усталости. Он сжал их в кулаки, и дрожь прекратилась.

— Идём, — сказал он. — Завтра выступаем.

Глава 6

Племя снялось с места на рассвете.

Это произошло не вдруг — орки готовились к переходу заранее, и ещё затемно стойбище гудело, как потревоженный улей. Первыми запылали костры — большие, общие, те самые, в которых варили похлёбку на всё племя, — и в их неровном свете замелькали тени. Воины выкрикивали команды, женщины сноровисто сворачивали шатры, дети, визжа и хохоча, ловили разбегавшихся коз и овец, а старики, которым возраст уже не позволял сражаться, грузили на повозки припасы. Воздух был пропитан дымом, запахом пота, скота, влажной шерсти и горьких степных трав, и в этом запахе Амберто чувствовал что-то древнее, почти ритуальное.

Их собственный лагерь был собран быстро — три шатра, котелки, шкуры, нехитрый скарб. Корвин распоряжался процессом с восковой табличкой в руке, раздавая указания. Сам он не носил тяжестей, но следил за тем, чтобы ничего не забыли.

— Котелок для воды — в повозку. Котелок для еды — туда же. Шкуры — под низ, чтобы не разбились горшки. Огонёк, ты сможешь донести шатёр один?

—Смогу, — глухо отозвался воин.

— Вот и славно. Грузи.

И Огонёк, не говоря ни слова, взвалил на плечи сразу два свёрнутых шатра и понёс их к обозу. Без видимого усилия.

К тому моменту, как солнце показалось над горизонтом, стойбище, ещё вчера бывшее домом для целого племени, превратилось в голую, утоптанную площадку. Только круги костровищ, примятая трава, клочки шерсти да горстки пепла напоминали о том, что здесь кто-то жил. Ветер уже нёс над этим местом сухую пыль, заметая следы. Степь забирала своё.

***

К полудню колонна вытянулась в длинную цепь, растянувшуюся на добрую милю. Впереди, на низкорослых степных лошадях, ехали дозорные — молодые воины с луками за спиной, то и дело привстававшие на стременах, чтобы всмотреться в горизонт. За ними — основная масса воинов, вооружённых копьями и короткими мечами, готовая в любой момент отразить нападение. Потом — повозки, запряжённые тягловыми быками и степными лошадьми. На повозках громоздились свёрнутые шатры, мешки с припасами, бочонки с водой и кумысом, и среди всего этого богатства возвышались клетки с пойманными зверями. Бизоны, ещё не оправившиеся после поимки, лежали на подстилках из соломы. Волки, напротив, не находили себе места и беспокойно метались за решётками, роняя клочья пены.

За повозками, поднимая пыль, брело стадо — козы, овцы, ещё несколько бизонов, которых гнали на убой. Погонщики — молодые орки, ещё не прошедшие экзамен на воина, — щёлкали бичами и перекрикивались друг с другом. И в самом хвосте колонны, в густом облаке пыли, шли батраки — пленники, тащившие на себе то, что не поместилось в повозки: тюки с одеждой, мотки верёвок, запасные шесты для шатров. Их лица были серыми от пыли и усталости, их движения — заученными и механическими. Они не разговаривали друг с другом. Им нечего было обсуждать.

Группа шла в середине колонны, сразу за повозками. Так распорядился Гарраш — то ли в знак признания их заслуг, то ли потому, что здесь они были под присмотром и не могли сбежать. Амберто шагал, приноравливаясь к ритму орков, и чувствовал, как постепенно отпускает напряжение последних дней. Идти было легко. Степь здесь была ровной, как стол, и ветер, пахнущий полынью, дул в спину, словно подгоняя.

Он оглянулся. Позади, насколько хватало глаз, тянулась колонна — люди, животные, повозки. Впереди — то же самое. И над всем этим, над пылью и шумом, висело белёсое, затянутое дымкой небо. Он вдруг подумал, что никогда не видел ничего подобного. В Империи армии передвигались иначе — с инженерными обозами, кучей бумаг и проверяющих, по выверенным и согласованным маршрутам, когда на решение о перебросе того или иного корпуса уходит больше времени, чем на сам переход. Здесь же всё было иначе. Грубее. Проще. Но в этой простоте была своя, почти пугающая эффективность. Племя двигалось, как единый организм — медленно, но неостановимо.

— О чём думаешь? — спросил Хельм, шагавший рядом.

— О том, что они делают это каждые десять лет, — ответил Амберто. — Собирают всё, что у них есть, и идут через всю Степь. И никто не смеет напасть на них в пути.

— А кто нападёт? — Хельм чуть усмехнулся. — Здесь нет других народов. Только орки. И они все идут в одну сторону.

— Вот именно. Они — единая сила. А мы... — Амберто осёкся.

— Мы — Империя и Альтандия, — закончил за него Хельм. — Две державы, которые даже перед лицом общего врага не могут объединиться надолго.

Они замолчали. Ветер трепал волосы, солнце припекало плечи. Где-то впереди, у самой головы колонны, раздавался низкий, ритмичный бой барабана — орк-барабанщик отбивал шаг, и под этот ритм колонна двигалась ровно, без заминок.

— Куда мы идём? — спросил Амберто у Корвина, когда старый писарь поравнялся с ними.

— На север, — ответил тот. — В главное стойбище. Там собираются все племена перед Великими Играми. Это в десяти днях пути отсюда, может, чуть больше — смотря по погоде.

— Десять дней, — повторил Амберто. — Долго.

— Степь большая, — Корвин пожал плечами. — Но идти безопасно. Сейчас все племена движутся в одну сторону, и хищники предпочитают держаться подальше.

— А люди? — спросил Хельм.

— Людей здесь нет. Слишком далеко от границ. Слишком сухо. — Корвин помолчал. — Но есть кое-что похуже.

— Что именно?

— Увидите.

***

К вечеру третьего дня местность начала меняться.

Степь, ещё вчера ровная и зелёная, пошла волнами — невысокими холмами, между которыми прятались глубокие балки, заросшие колючим кустарником. Земля под ногами стала суше и твёрже, трава — желтее и реже. Кое-где среди сухих стеблей начали попадаться проплешины — голые, растрескавшиеся участки земли, лишённые всякой растительности. В воздухе появился новый запах — сухой, горьковатый, как пыль, смешанная с золой. Где-то далеко, на горизонте, дрожало марево, искажая очертания холмов, и Амберто казалось, что они идут по дну высохшего моря.

Всё чаще попадались трещины в земле — узкие, глубокие, уходившие в темноту на несколько десятков футов. Некоторые из них были такими протяжёнными, что через них было проще перекинуть доски, чтобы провести повозки, чем объехать. В этих трещинах, на недоступной глубине, журчала вода, и орки, обвязавшись верёвками, спускались, чтобы набирать её в бурдюки. Они были явно взволнованы, и каждого водоноса прикрывала пара-тройка воинов, внимательно вглядывавшихся в густую траву и перекликавшихся короткими, напряжёнными фразами. Амберто не понимал всех слов, но тон улавливал: они торопились. Здесь не хотели задерживаться.

Дозорные, ехавшие впереди, то и дело останавливались и всматривались в горизонт. Воины, шагавшие в середине колонны, держали оружие наготове — не расслабленно, как в первые дни, а с той особой, напряжённой готовностью, какая бывает только у разумных, знающих, что опасность близко. Даже Огонёк, шагавший чуть поодаль, то и дело клал руку на рукоять меча — привычка, от которой он, казалось, уже избавился за месяцы плена.

Амберто ускорил шаг, поравнялся с Корвином и тихо спросил:

— Что происходит?

Старый писарь бросил на него короткий взгляд и вздохнул.

— Ты заметил.

— Трудно не заметить. Все на взводе. Чего они ждут?

— Химер, — коротко ответил Корвин.

— Химер?

— Ты знаешь, что это такое?

— В общих чертах. Эльфийские стражи. Но я думал, они все сидят в лесах.

— Большинство — да. Но некоторые сходят с ума. — Корвин помолчал, подбирая слова. — Химеры создавались как оружие. Их делали свирепыми и бесстрашными, чтобы они могли защищать эльфийские леса от людей, орков, кого угодно. Эльфы брали за основу разных зверей — львов, орлов, змей, — и сплавляли их воедино, добавляя каплю магии, чтобы тварь была не просто уродцем, а боевым существом. Но иногда магия даёт сбой. Эльфы называют это «звёздной болезнью». Химера перестаёт слушаться хозяев, перестаёт отличать своих от чужих и сбегает в Степь. Здесь большинство из них умирает — они не приспособлены к нашему климату, к нашей пище, к нашей воде. Но некоторые выживают. И дают потомство.

— Потомство? — Амберто нахмурился. — Химеры размножаются?

— Не все. Но те, что могут, — да. — Корвин вздохнул. — И их дети уже не помнят эльфийских лесов. Они рождаются здесь, в Степи. И воспринимают разумных не как хозяев, а как добычу. Мясо. Ничего личного — просто еда.

— Как львы, — тихо сказал Амберто.

— Хуже. Львы хотя бы боятся огня и большого скопления воинов. А химеры... — Корвин осёкся. — В общем, сам увидишь. Если не повезёт.

Они шли ещё около часа. Солнце клонилось к закату, и тени от холмов становились всё длиннее, а трещины в земле — всё глубже. Орки всё чаще поглядывали на небо, и Амберто понял: они боятся не только земли. Они боятся того, что может прийти сверху.

Наконец, когда солнце уже почти коснулось горизонта, вождь Гарраш поднял руку, и колонна остановилась на привал. Но на этот раз лагерь разбили не так, как в предыдущие дни. Никаких шатров — только костры и спальные мешки. Повозки сгрудили в круг, образуя подобие крепости. Дозорных выставили не только по периметру, но и на ближайших холмах. Воинам приказали не снимать оружия даже во время еды.

Группе поручили сопровождать батраков к ручью — тому самому, что прятался в глубокой балке в четверти мили от лагеря. Солнце уже почти село, и небо на западе окрасилось в цвета запёкшейся крови. Ветер, пахнущий пылью и сухой травой, забирался под одежду и холодил кожу.

Батраков было пятеро — пленники, захваченные в прошлых набегах. Все люди. Все измождённые, грязные, с пустыми глазами. Амберто ожидал увидеть в них ненависть к соплеменникам, ставшим их сторожами, но вместо неё было лишь равнодушие. Они тащили на себе бурдюки для воды и деревянные вёдра, и их движения были медленными и заученными — так двигаются те, кто давно перестал думать о будущем и живёт только настоящим мгновением.

— Держитесь ближе к нам, — сказал Амберто, когда они спустились в балку. — Если что — падайте на землю и не двигайтесь.

Батраки послушно кивнули. Они не спрашивали «почему». Они привыкли подчиняться.

Ручей был узким и неглубоким — вода, журчавшая по каменистому дну, была мутной, но в этих краях ценилась любая влага. Берега заросли колючим кустарником, и в сгущающихся сумерках его ветви казались скрюченными пальцами, тянущимися к небу. Пахло влажной землёй, тиной и чем-то сладковатым — может быть, гниющими водорослями. Амберто встал у воды, положив ладонь на рукоять кинжала. Хельм, чуть поодаль, осматривал склоны балки — его глаза, привыкшие к лесным теням, искали движение среди кустов. Огонёк, как всегда, был впереди, заслоняя собой батраков. Его тень, длинная и чёрная, падала на воду, а поверх чёрного доспеха, покрывая плечи, лежала львиная шкура — та самая, что он снял со старого хищника. Грива свисала с левого плеча, и в сгущающихся сумерках казалось, что на воине сидит живой зверь, готовый к прыжку.

Батраки набирали воду быстро и молча. Они тоже чувствовали напряжение.

И в этот момент Амберто услышал свист.

Не ветер. Не птица. Свист рассекаемого воздуха — такой, какой бывает, когда что-то большое и тяжёлое падает с огромной высоты. Он поднял голову — и замер.

С обрыва, нависавшего над балкой, спикировало нечто.

Оно было огромным — размером с лошадь, — и его тело, покрытое короткой рыжей шерстью, блестело в последних лучах заката. Львиное туловище, бугристое от мышц, переходило в козлиные ноги с раздвоенными копытами, способными дробить камень. Крылья — кожистые, как у летучей мыши, с когтями на сгибах — хлопали с влажным, шлёпающим звуком. Змеиный хвост, усеянный костяными шипами, хлестал воздух, и на его конце пульсировало жало размером с добрый кинжал. Но самым жутким было лицо — почти человеческое, с плоским носом, тонкими губами и глазами, горевшими янтарным огнём. Глазами, в которых не было ничего, кроме голода.

Химера ударила в гущу батраков, как молния.

Когти передних лап — огромные, загнутые, как осадные крючья — вспороли грудь ближайшего пленника. Человек даже не успел закричать — только захрипел, заливая траву кровью, и рухнул на землю с распахнутыми, невидящими глазами. Второй батрак попытался бежать — и хвост химеры, хлестнувший как плеть, вонзил жало ему в спину. Яд подействовал мгновенно: тело пленника выгнулось дугой, изо рта хлынула пена, и он упал замертво.

Остальные трое батраков бросились врассыпную. Кто-то кричал — высоко, истошно, — и этот крик эхом разносился по балке.

Амберто выхватил кинжалы. Розовый свет хлынул из ладоней, окутывая лезвия. Он не думал — тело действовало само, обученное полугодом тренировок. Он бросился вперёд, целясь в бок химеры, но тварь, почуяв магию, развернулась быстрее, чем он ожидал. Крыло — тяжёлое, кожистое, — ударило его наотмашь, и Амберто, не успев пригнуться, отлетел в кусты.

Он вскочил, чувствуя, как кровь из рассечённой скулы стекает по щеке. Химера была быстрее, чем он думал. Гораздо быстрее. И когда она развернулась к Хельму, Амберто понял, что их единственный шанс — держать дистанцию.

— Лук! — крикнул он.

Хельм уже призывал оружие. Серебристый, сотканный из лунного света лук возник в его руке, и тетива загудела. Первая стрела — серебристая, с чёрно-зелёным огоньком пламени на наконечнике — сорвалась с неё и ударила химеру в бок. Та взревела — низко, утробно, — и её хвост, мелькнув в воздухе, ударил жало в Хельма. Тот едва успел пригнуться, и жало вонзилось в деревцо позади него, пробив кору насквозь. Яд зашипел, разъедая древесину.

Огонёк шагнул вперёд. Он шёл — медленно, неотвратимо, как лавина, — выставив перед собой все три руки. Химера, заметив его, прыгнула. Её когти обрушились на доспех — и отскочили, не оставив ни царапины. Но тварь на этом не остановилась.

Она открыла пасть — и выдохнула пламя.

Это был не тот огонь, что Амберто видел на тренировках, когда орки жгли костры. И не тот, что вырывался из его собственных ладоней. Это был густой, маслянистый, почти жидкий огонь, который потёк по чёрному доспеху Огонька, как вода, и мгновенно вспыхнул с чудовищным, всепоглощающим жаром. Воздух вокруг задрожал, искажаясь от температуры, и Амберто услышал, как доспех загудел — низко, надрывно, — словно сама броня Двуликого закричала от боли.

Львиная шкура на плечах воина вспыхнула мгновенно. Мех скукожился, почернел, рассыпался пеплом, и запах горелой шерсти и палёной плоти ударил в ноздри. Огонёк, не теряя ни секунды, развернулся и бросился в ручей — тяжёлый, громоздкий, с шипением погружаясь в мутную воду. Пламя погасло, оставив на доспехе чёрные, закопчённые разводы и облако пара, взметнувшееся к небу.

Амберто воспользовался моментом. Он бросился вперёд, целясь кинжалами в бок химеры — туда, где билось сердце. Розовый свет на лезвиях вспыхнул ярче, и кинжал рассёк шкуру, как масло. Тварь взревела от боли, развернулась — и её лапа, огромная, когтистая, обрушилась на Амберто.

Он выставил Щит — алмазную решётку, вспыхнувшую перед ним в последний миг. Лапа ударила в неё, и Щит затрещал, пошёл трещинами, но выдержал. Амберто, не теряя ни секунды, откатился в сторону, чувствуя, как осколки магической преграды осыпаются на траву. Ещё один удар — и Щит словно взорвался, разлетевшись снопом искр, а чародея отбросило в кусты. Он ударился спиной о ствол сухого дерева, и дыхание перехватило.

Химера уже разворачивалась к нему, её пасть приоткрылась для нового огненного выдоха, когда из воды, шипя и отплёвываясь, поднялся Огонёк. От его доспеха, всё ещё горячего, шёл едкий дымок. Львиная шкура превратилась в обугленные лохмотья, свисавшие с наплечников жалкими клочьями. Но он уже шёл вперёд. Его стальные пальцы сомкнулись на хвосте химеры, и воин рванул тварь на себя. Позвонки хрустнули. Химера, потеряв равновесие, рухнула на бок, взметнув облако пыли.

— Хельм, давай! — рявкнул Огонёк.

Но друид уже действовал. Он опустился на одно колено и прижал ладони к земле. Зелёные руны на его запястьях вспыхнули ярко, и земля под химерой начала меняться. Сухая, растрескавшаяся почва, ещё мгновение назад бывшая твёрдой, как камень, вдруг стала влажной, чавкающей, пропитанной водой. Химера попыталась вскочить — и провалилась по грудь в топкую грязь. Она задёргалась, забила крыльями, но грязь держала крепко.

Из земли полезли корни — тонкие, но прочные, гибкие, как верёвки. Они обвили лапы твари, её крылья, её хвост, прижимая химеру к земле. Один из корней захлестнул пасть, не давая раскрыть челюсти для нового огненного выдоха. Тварь задёргалась, попыталась вырваться — и корни, повинуясь воле Хельма, сжались ещё сильнее.

— Долго не продержится, — произнёс друид, тяжело дыша. — Корни слабые. Слишком сухо. Если бы не ручей...

— Держи крепче! — оборвал его Амберто. — Сейчас я её прикончу!

— Добивай! — крикнул Огонёк.

И в этот момент Хельм внезапно оборвал брата:

— Стой!

Амберто, уже занёсший кинжал для удара, замер. Хельм стоял в нескольких шагах, сосредоточенный на поддержании корней. Его лицо сейчас, несмотря на бисеринки пота на лбу, было спокойным и сосредоточенным. Он смотрел на монстра не как на врага. Он смотрел на химеру как на возможность.

— Если мы убьём её, — произнёс он, — это будет просто туша. Мясо. Шкура. Ничего особенного. Но если мы возьмём её живой...

— То подарим Гаррашу, — закончил Амберто. Он уже понял. Живая химера на Играх — это не просто зверь. Это зрелище, какого никто из орков никогда не видел. Это слава для племени. Это их шанс подняться ещё выше в глазах вождя.

Огонёк глухо произнёс:

— Тогда берём живьём.

Он уже знал, что делать. Воин, всё ещё дымящийся после огненного выдоха, навалился на тварь сверху, придавив её грудью к земле. Химера задёргалась в последний раз и затихла, только её янтарные глаза, полные ненависти, следили за каждым движением.

Аркан Амберто — толстая, сплетённая из степной конопли верёвка — захлестнул задние лапы химеры. Затем передние. Затем крылья. Чародей выпрямился, тяжело дыша. Руки дрожали — то ли от напряжения, то ли от того, что адреналин ещё не схлынул. Он посмотрел на Огонька. Доспех воина всё ещё был чёрным от копоти, а плечи, ещё недавно покрытые львиной шкурой, теперь были голыми, только стальные наплечники блестели в свете догорающего заката. От плаща остались лишь обугленные лохмотья, свисавшие жалкими клочьями.

— Твой плащ, — сказал Амберто.

— Заметил, — глухо отозвался воин. — Жаль. Хороший был плащ.

— Мы можем сделать новый.

— Нет, — Огонёк повернул голову к химере. — Я надеюсь, что эта тварь будет нашим противником на Играх. И тогда я сделаю новый плащ. Из её шкуры.

В его голосе, искажённом шлемом, прозвучала такая холодная, мрачная решимость, что Амберто не нашёлся с ответом. Он просто кивнул.

Хельм, всё ещё стоявший на коленях, убрал ладони с земли. Зелёные руны на его запястьях погасли, и корни, державшие химеру, ослабли — но верёвки уже держали её крепко. Друид поднялся, пошатываясь, и прислонился к сухому дереву.

— Ты как? — спросил Амберто.

— Вымотан, — честно ответил Хельм. — Магия друидов не предназначена для пустынь. Здесь слишком мало жизни. Если бы не вода в ручье, я бы не смог сделать даже этого.

— Но ты справился, — сказал Амберто.

— На этот раз — да. Но в следующий раз, если мы столкнёмся с такой тварью вдали от воды... — Он не договорил. Не нужно было.

Амберто выдохнул. Руки дрожали — то ли от напряжения, то ли от того, что адреналин ещё не схлынул. Он посмотрел на мёртвых батраков, лежавших у ручья. Их кровь уже впиталась в сухую землю, оставив только тёмные пятна. Двое. Двое из пяти, которых им поручили охранять. Он знал, что оркам плевать. Батраки были расходным материалом. Но ему было не плевать.

Хельм, заметив его взгляд, тихо сказал:

— Ты ничего не мог сделать.

— Я знаю, — ответил Амберто. — Но всё равно.

Он отвернулся и пошёл наверх, к лагерю — доложить Гаррашу. За спиной у него, в темноте балки, Огонёк и Хельм заканчивали связывать химеру ещё одной верёвкой — для перестраховки. Тварь уже не дёргалась — только смотрела на них своими янтарными глазами, полными ненависти. Она не понимала, почему её не убили.

***

Когда чародей поднялся к лагерю и рассказал о случившемся, Гарраш лично спустился в балку. С ним пришли несколько воинов — самых крепких и бесстрашных. Они несли с собой толстые цепи и запасные верёвки.

Вождь долго стоял над связанной химерой, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо, изрезанное шрамами, было непроницаемым. Затем он медленно обошёл тварь по кругу, разглядывая её — козлиные ноги, львиное тело, змеиный хвост, человеческое лицо. Химера следила за ним своими янтарными глазами, полными ненависти, но не дёргалась — верёвки держали крепко.

Гарраш остановился. Потом повернулся к группе и произнёс:

— Хорошая работа.

Это было больше, чем похвала. Это было признание. За полгода, проведённые в племени, Амберто ни разу не слышал, чтобы вождь хвалил кого-то вот так — прямо, без оговорок. Обычно он ограничивался коротким «неплохо» или просто кивком.

— Жаль, батраков потеряли, — добавил Гарраш. — Но двое — это немного. Могло быть хуже.

Амберто сжал зубы, но промолчал. Он знал: для орков это действительно так. Они не ценили слабых. Они ценили только силу. И сегодня группа доказала, что у них есть сила.

— Готовьте клетку, — приказал Гарраш своим воинам. — И удвойте охрану у повозок. Если одна химера здесь — могут быть и другие. — Он помолчал. — Ваш друид. Та магия, что он использовал. Она опасна?

— Он контролирует её, — ответил Амберто.

— Я вижу. Но на Играх на неё вам лучше не рассчитывать, — хмуро заявил вождь.

— Что? Это запрещено? Зачем тогда шаман нам её вернул? — удивился чародей.

— Скажем так... Арена Великих Игра — не совсем обычное место. Там часто эти ваши магические штучки или не работают вообще, или ослабевают, — Амберто нахмурился. Почему-то шаман племени не спешил делиться с ними этой особенностью предстоящих боёв. Собирался рассказать позже? Или всё же, не смотря на все слова о том, что они теперь — часть племени, он всё же не желал им победы?

— Скажу честно — изначально я не верил в вашу победу. Вы должны были выступить как развлечение для толпы перед основными боями. Так что магию вам вернули, чтобы вы не отчаялись раньше времени. Но теперь ваше место займёт химера. И судя по тому, как вы с ней расправились, шансы у вас есть. — Гарраш перевёл взгляд на Огонька. — Твой доспех устоял против огня. Это хорошо. Не забывайте ваши тренировки без магии, и, может быть, протянете подольше.

— Чтобы сдохнуть не в четверть финале, а в полуфинале? — хмыкнул Огонёк. Без магии их шансы снова резко упали.

— Дойдёте до четверть финала — получите свободу. И если сами на арене не будете никого добивать, кто знает, может и вас оставят в живых, — глухо произнёс вождь.Он развернулся и зашагал обратно к лагерю, бросив на ходу: — Готовьте клетку. И удвойте охрану. Если одна химера здесь — могут быть и другие.

***

Ночь опустилась на лагерь быстро, как это всегда бывает в Степи. Костры горели ярче обычного, и вокруг них, не смыкая глаз, сидели воины с оружием наготове. Где-то в темноте, за холмами, кричала ночная птица — или, может быть, не птица.

Амберто сидел у костра вместе с братом и Огоньком. Усталость навалилась на плечи, но спать не хотелось. Слишком много мыслей крутилось в голове.

— Ты видел её лицо? — спросил он у Хельма.

— Да. Почти человеческое.

— Я читал о таких, — тихо сказал Амберто. — В бестиариях Академии. Гибридами льва, человека, козла и змеи. Это была химера в самом широком смысле — создание, собранное из частей, которые природа никогда не соединила бы вместе.

— И что ты думаешь? — спросил Хельм.

— Я думаю, что эльфы создали их для убийства. И когда эти создания сходят с ума, они продолжают делать то, для чего были рождены. Убивать. Без цели. Без смысла. Просто потому, что такова их природа.

— Как мы, — глухо произнёс Огонёк.

Амберто обернулся к нему. Воин сидел, глядя в огонь, и его чёрный доспех, всё ещё покрытый копотью, поглощал свет костра. Плечи, ещё вчера покрытые львиной шкурой, были голыми.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Амберто.

— Мы тоже созданы для убийства, — ответил Огонёк. — Ты — своим даром. Я — своим богом. Хельм — своей магией. Мы все — оружие. Вопрос только в том, кто нами владеет. И сойдём ли мы с ума, когда нас перестанут контролировать.

Повисла тишина. Слова воина упали в неё, как камни в глубокий колодец, и Амберто почувствовал, как внутри что-то сжимается. Сходят ли они с ума? Он вспомнил лицо Мираж в последний миг, песок, утекающий сквозь пальцы, и ту холодную, спокойную ярость, с которой он потом крушил всё вокруг. Он уже был на грани. Возможно, и сейчас.

Хельм, сидевший у огня, подбросил в костёр сухую ветку. Пламя вспыхнуло ярче, осветив его лицо — усталое, но спокойное.

— Контроль — это иллюзия, — произнёс он. — Мы никогда не контролировали свою магию. Мы с ней договаривались. Как с диким зверем. А теперь... — Он помолчал. — Теперь, если Гарраш не солгал, на арене нам придётся обходиться без неё. Или почти без неё.

— Ты веришь ему? — спросил Амберто.

— Верю. Шаман промолчал об этом. Возможно, считал, что нам лучше не знать. А возможно... — Хельм осёкся.

— Возможно, он не хотел, чтобы мы победили, — закончил за него Огонёк. — Или просто проверял. Как всегда.

Амберто вспомнил старого шамана, его выцветшие глаза, его слова о том, что они прошли испытание. Верить ли в его искренность? Или каждый орк в этом племени, даже шаман, вёл свою игру?

— Какая теперь разница? — сказал он вслух. — Мы знаем правду. Магия может отказать. Значит, будем драться так, как дрались все эти месяцы. Кинжалами. Мечом. Луком.

— Стальными кулаками, — добавил Огонёк. — Вот будет уморительно, если на арене и руки, и доспех откажут. Буду стоят памятником самому себе.

— Надеюсь, удастся уронить тебя на какого-нибудь орка, — взздохнул Хельм. — Ну или будешь стоять и всячески их обзывать — не зря же мы орочий язык учили.

Амберто улыбнулся шутке брата и посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения. Он сжал их в кулаки, и дрожь прекратилась.

— Четвертьфинал, — произнёс он. — Гарраш сказал: дойдём до четвертьфинала — получим свободу.

— Он мог и соврать, — заметил Огонёк.

— Мог. Но это лучший шанс, который у нас есть.

— А если мы проиграем раньше? — спросил Хельм.

— Тогда мы будем мертвы, — просто ответил Амберто. — И свобода нам уже не понадобится.

— Ну уж нет. Вы можете мечтать о четвертьфинале, но я меньше чем на первое место не согласен, — хмыкнул воин.

В тишине, повисшей над костром, было слышно, как потрескивают сухие ветки и как где-то далеко, в клетке, рычит пойманная химера. Её янтарные глаза горели в темноте, и в них не было ничего, кроме ненависти. Амберто смотрел в огонь и думал о том, что они — такие же. Только их клетка — не деревянная. Их клетка — Великие Игры, долг перед Двуликим, память о Мираж. И даже победа — это не освобождение, а лишь первый шаг.

Он поднял голову и встретился взглядом с Огоньком. Воин смотрел на него сквозь прорезь шлема, и в его глазах, как всегда, ничего нельзя было прочесть. Но Амберто знал: Огонёк всё понял.

— Завтра снова в путь, — сказал он. — Отдыхайте.

Никто не ответил. Но все остались у костра, глядя в пламя, пока последние угли не подёрнулись серым пеплом.

Глава 7

На десятый день пути они увидели Великое Стойбище.

Сначала Амберто заметил дым. Не одинокие столбы, поднимавшиеся над степными кострами, а целую стену серой, дрожащей в мареве завесы, которая тянулась от горизонта до горизонта, как грозовая туча, припавшая к земле. Запах тоже изменился: к привычной горечи полыни и сухой травы примешалось что-то новое — дым тысяч костров, жареное мясо, влажные шкуры, пот и металл. Запах огромного скопления живых существ. Запах войны, которая ещё не началась, но уже собиралась с силами.

Колонна замедлила ход. Дозорные, ехавшие впереди, привстали на стременах, вглядываясь в горизонт, хотя вглядываться было уже не нужно. Великое Стойбище лежало перед ними, как море — бескрайнее, необъятное, раскинувшееся на много миль во все стороны.

Тысячи шатров. Десятки тысяч. Море из выделанных шкур, конских хвостов и костяных шестов, над которым колыхались вымпелы племён. Амберто видел флаги, которых не знал: золотые, алые, чёрные, украшенные рогами, перьями, клыками. Каждое племя пришло сюда со своим знаком. Каждое хотело показать свою силу. Между шатрами сновали орки — воины в доспехах, женщины с детьми, старики, тащившие тюки с припасами, — и над всем этим стоял низкий, непрерывный гул, сотканный из тысяч голосов, рёва скота, лязга металла и боя барабанов.

Амберто смотрел на это и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он думал, что знает, чего ожидать. Он ошибался.

— Никогда не видел ничего подобного, — тихо произнёс он.

— Никто не видел, — отозвался Хельм, шагавший рядом. — Это случается раз в десять лет.

— И каждый раз...

— И каждый раз это означает войну, — закончил за него брат.

Корвин, ехавший на низкорослой степной лошади, поравнялся с ними и указал куда-то вперёд, за море шатров:

— Смотрите. Видите?

Амберто прищурился. Вдали, над шатрами, поднимались каменные руины. Древние стены, изъеденные временем, выщербленные, кое-где обрушенные, но всё ещё величественные. Они были выстроены из серого камня, и в их архитектуре угадывалось что-то смутно знакомое — суровая, прямолинейная мощь, свойственная человеческим постройкам древности. Никаких изящных арок, никаких воздушных мостов. Только массивные башни, прямоугольные проёмы, тяжёлые перекрытия. Это был человеческий город — один из тех, что построили предки имперцев много веков назад, когда люди только пришли в этот мир и начали теснить зеленокожих. Тогда, до Великого Безумия, до предательства эльфов и падения дварфов, люди почти уничтожили орков. Но потом альянс раскололся, и орки, собравшись с силами, нанесли ответный удар. Этот город был одним из тех, что пали. Теперь он стоял посреди Степи, как череп, наполовину погребённый в песке, — памятник человеческому величию и человеческой гордыне.

А в центре руин, возвышаясь над всем, стоял Колизей.

Он был огромен. Даже с расстояния в несколько миль его размеры подавляли. Это было не здание — это была гора, превращённая в чашу. Огромная, овальная, с ярусами каменных трибун, поднимавшихся на высоту десятков метров. Кое-где стены обрушились, и в проломы были видны грубые деревянные леса, которые орки возвели, чтобы укрепить древнюю кладку. На вершине трибун развевались флаги — самые большие, самые яркие, — а сам Колизей, казалось, впитывал в себя свет заката, становясь не серым, а кроваво-красным.

— Там, — произнёс Корвин, и его голос дрогнул, — там будут проходить Великие Игры.

Огонёк, шагавший чуть позади, остановился. Его стальные пальцы сжались в кулак с тихим скрежетом.

— Сколько народу влезает в эту штуку?

— Никто не считал, — ответил Корвин. — Десятки тысяч. Может, больше. Все племена присылают воинов и зрителей.

— Значит, нас будут смотреть десятки тысяч, — подытожил Амберто.

— Да. — Корвин обернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Готовьтесь. Скоро начнутся бои.

***

Они миновали окраинные шатры, и колонна углубилась в стойбище. Здесь всё было иначе, чем в том лагере, где группа провела полгода. Шатры стояли плотно, почти вплотную друг к другу, разделённые лишь узкими проходами, по которым сновали орки, лошади и повозки. Костры горели на каждом углу, и дым висел в воздухе так густо, что солнце казалось мутным пятном. Пахло жареным мясом, кумысом, потом и чем-то сладковатым — может быть, воском, который использовали в ритуалах.

Группа шла в середине колонны, и Амберто ловил на себе взгляды. Орки из других племён — высокие, коренастые, с татуировками на лицах и ритуальными шрамами на руках — смотрели на них с любопытством, смешанным с презрением. Люди. Чужаки. Пленники, которые почему-то шли среди воинов.

— Смотрят, — тихо сказал Хельм.

— Пусть смотрят, — ответил Огонёк. — Скоро они увидят нас на арене.

Корвин, услышав это, лишь покачал головой.

У входа в центральную часть стойбища их встретил посланник Совета шаманов.

Это был старый орк в чёрном балахоне, расшитом костяными иглами и выцветшими перьями. Его лицо, покрытое ритуальными шрамами, было бесстрастным, а глаза — выцветшими, как старая трава. Он стоял на пути колонны, и Гарраш, ехавший впереди на огромном бизоне, остановил своего зверя и спешился.

Амберто достаточно знал орочий, чтобы понимать происходящее. Посланник говорил медленно, с расстановкой, и каждое его слово падало, как камень в воду.

— Племя Гарраша. Совет приветствует вас. Вам выделено место у восточного края стойбища. Ставьте шатры там. Ваши звери будут размещены в общем загоне, после того как их осмотрят шаманы. Оружие не обнажать без приказа. Споры решать через поединки на арене или через суд шаманов. Никакой крови между племенами.

Гарраш кивнул — сдержанно, с достоинством. Он не стал спорить. Место у восточного края означало, что племя не входит в число сильнейших. Но он знал это и без посланника. И он собирался это изменить.

Колонна двинулась дальше и вскоре достигла отведённого участка — широкой, утоптанной площадки на восточной окраине стойбища, откуда руины древнего города были видны особенно хорошо. Отсюда, с небольшого возвышения, Амберто мог разглядеть Колизей в деталях. Ярусы трибун, частично обрушенные, частично восстановленные грубой оркской кладкой. Огромные арки входа, через которые могли пройти бок о бок два десятка воинов. Каменные стены, покрытые трещинами и следами пожара. И песок арены — серый, утоптанный, — который, как ему сказали, никогда не меняли. Песок, пропитанный кровью сотен лет.

Орки быстро разбили лагерь. Шатры ставили умело, без суеты. Огонёк снова взял на себя самую тяжёлую работу, и вскоре три шатра группы уже стояли полукругом вокруг костровища. Хельм помогал Корвину раскладывать припасы. Амберто, закончив со своим шатром, стоял и смотрел на Колизей, чувствуя, как внутри растёт напряжение. Совсем скоро. Всё решится совсем скоро.

***

Их шаман ушёл почти сразу, едва лагерь был разбит. Он направился в сторону руин, туда, где собирались другие шаманы, и его чёрный балахон растворился в дыму костров. Но перед уходом он бросил на Амберто короткий взгляд и сказал:

— Позже. Я позову вас. Есть вещи, которые вы должны знать.

И вот, когда солнце уже коснулось горизонта, он вернулся. Его лицо было, как всегда, непроницаемым. Он молча указал группе следовать за ним и отвёл их к дальнему краю лагеря, туда, где кончались шатры и начиналась Степь.

— Вы прошли долгий путь, — произнёс шаман, останавливаясь у груды камней, служившей границей лагеря. — Вы убили льва. Вы пленили химеру. Вы доказали, что достойны. Поэтому я скажу вам то, о чём молчал раньше.

Амберто напрягся. Он помнил, как шаман исходил желчью, рассказывая об истории войн орков и людей. Помнил, как тот усмехался, глядя на их тренировки. Этот старый орк никогда не говорил всего.

— Арена, — продолжал шаман, — не просто камень. Она построена в особом месте. Магия здесь нестабильна. Иногда она работает. Иногда — нет. Иногда она ослабевает настолько, что даже сильнейший заклинатель становится беспомощным. Видимо, древние не любили, когда на их арене кто-то мошенничал.

Хельм медленно выдохнул.

— Поэтому ты не рассказывал нам.

— Да. Я хотел, чтобы вы научились сражаться без магии. Чтобы вы не полагались на то, что может вас подвести. — Шаман помолчал. — Желание вернуть магию давало вам мотивацию и надежду.

— Ты проверял нас, — сказал Амберто.

— Я всегда вас проверял, — спокойно ответил шаман. — Таков мой путь. Таков путь моего народа. Вы прошли. Теперь вы знаете правду.

Огонёк скрежетнул доспехом.

— Значит, магия может отказать в любой момент.

— И да, и нет. — Шаман повернулся к Амберто. — Аномалия может усилить дар. Или исказить его. Или заставить заклинание взорваться в руках мааг. Я не знаю. Этого никто не знает.

— Весело, — пробормотал Огонёк.

— Я сделал для вас всё, что мог, — произнёс шаман. — Дальше — только ваша воля.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь. Его чёрный балахон растворился в темноте, и только запах горьких трав ещё несколько мгновений висел в воздухе.

Группа молча стояла у камней. Первым тишину нарушил Хельм:

— Значит, без магии. Или почти без магии.

— Мы справимся, — сказал Амберто. — Мы полгода тренировались без неё.

— Но противники... — начал было Хельм.

— Мы справимся, — повторил Амберто твёрже.

Огонёк ничего не сказал. Он просто стоял и смотрел на Колизей, чёрный силуэт которого возвышался над руинами, как надгробие.

***

Их вернул в реальность звук рога — низкий, протяжный, — разнёсшийся над стойбищем. Гарраш объявлял общий сбор.

К тому моменту, как группа добралась до центральной площадки, там уже собрались все воины племени. Они стояли полукругом перед вождём, и свет костров отражался от их оружия и доспехов. Гарраш возвышался над ними на своём бизоне, и его голос, низкий и рокочущий, разносился над площадкой.

— Воины! — прогремел он. — Вы пришли сюда, чтобы сражаться. Чтобы добыть славу. Чтобы доказать, что наше племя достойно. Но прежде чем вы выйдете на арену, вы должны подготовиться. Оружие. Доспехи. Припасы. Всё это можно купить.

Он поднял руку, и к нему подошли несколько орков, державших в руках большие кожаные мешки. Гарраш запустил руку в один из них и вытащил горсть костяных пластин — небольших, прямоугольных, покрытых замысловатой резьбой и отмеченных знаком племени.

— Каждый воин получит равную долю, — продолжал он. — Эти пластины — ваша плата. За них вы можете купить всё, что вам нужно для боя и для Великого Похода.

По рядам воинов прокатился одобрительный гул. Гарраш спрыгнул с бизона и лично начал раздавать пластины — каждому воину в руки.

Когда очередь дошла до группы, вождь на мгновение задержался. Он протянул пластины Амберто, и их взгляды встретились.

— Не потратьте всё на выпивку, — произнёс он негромко. — Послезавтра вам сражаться.

Амберто нахмурился.

— Послезавтра? А не завтра?

Гарраш чуть усмехнулся.

— Завтра шаманы будут решать, кто с кем дерётся. Потом скажут. А вам нужен день, чтобы купить снаряжение. Так что не теряйте времени.

Он двинулся дальше, а группа осталась стоять, переглядываясь.

— Послезавтра, — повторил Огонёк. — Значит, у нас есть ещё один день.

— Чтобы подготовиться, — добавил Хельм.

— Или чтобы напиться, — хмыкнул воин.

Корвин, стоявший рядом, дождался, пока раздача закончится, и отвёл группу в сторону, к их костру. Там он разложил пластины на плоском камне и начал объяснять — тихо, обстоятельно, как всегда.

— Это не деньги в вашем понимании. Это, скорее... право на получение. Каждая пластина — это доля в общих запасах племени. Вы можете обменять их у торговцев на оружие, броню, припасы. Можете проиграть в состязаниях — это не позор, а показатель доблести. Можете обменять на что-то у воинов других племён, если найдёте желающих. Главное — потратить всё. После Игр шаманы соберут пластины, пересчитают и уничтожат. Те, что остались неиспользованными, — тоже. Копить нет смысла.

Хельм, внимательно слушавший, подался вперёд.

— А если кто-то попытается подделать пластины?

— Было дело, — Корвин усмехнулся. — Лет пятьдесят назад одно племя попыталось. Совет шаманов разрешил первое за много лет кровопролитие. Их вождя убили, а воинов сделали батраками. Больше никто не пробовал.

— Сурово, — прокомментировал Огонёк.

— Зато эффективно.

— И в чём смысл обмена? Если пластины всё равно уничтожат? Зачем они торговцам? — пытался понять непривычную систему воин.

— Смысл в том, что потом торговцы вернут пластины своим шаманам. А те уже будет решать между собой, кому достанется какое место в будущем набеге, кто будет грабить города, а кто — охранять обоз, — пояснил Корвин.

— Ха! Орки покупают себе месте по-спокойнее! — расхохотался Огонёк.

— По-спокойнее как раз обычно выбирают люди, — поправил Хельм. — Или забыл, как в имперской армии всё устроено? Не важно, насколько ты талантлив, а важно, кто твой отец.

Воин помрачнел — возразить было нечего.

Амберто, не особо прислушиваясь к спору, взял одну из пластин и повертел в руках. Кость была отполирована до блеска, резьба — глубокая и чёткая, сделанная явно не вручную. Магия? Или просто мастерство, отточенное поколениями? Он не мог сказать.

— Значит, завтра утром идём тратить, — подытожил он. — Хельму нужен хороший лук и стрелы. Мне — сапоги. Эти уже разваливаются. — Он указал на свои ноги, обмотанные обрывками кожи и тряпок. — И, возможно, запасные тетивы. И зелья, если они здесь есть.

— Я с вами, — сказал Огонёк. — Хочу посмотреть на тех, с кем будем драться. И, может, испытать их в состязаниях. Если здесь ценят доблесть, я им её покажу.

Хельм кивнул.

— Тогда решено. Завтра с рассветом идём в торговые ряды.

Корвин, уже собиравшийся уходить, вдруг остановился и обернулся.

— Кстати, о том, кто с кем дерётся, — произнёс он. — Вы должны знать, как это работает. Игры начнутся послезавтра не только потому, что вам нужно купить снаряжение. Завтрашний день нужен шаманам. Они соберутся в Колизее и будут решать, какое племя кого выставляет. Пойманных зверей — бизонов, волков, химер, — а также пленных бойцов. Таких, как вы.

— Да, Гарраш уже объяснил, — уточнил Амберто.

— Ваша задача — дойти до четвертьфинала. — Корвин поднял палец. — Запомните это. Четвертьфинал — это рубеж. Если пленные доходят до него, им дают шанс уйти. Не убивают. Отпускают. Если доходят звери — их возвращают в Степь и выпускают. Таков закон.

— А что потом? — спросил Хельм.

— Потом — полуфинал и финал. Там сражаются только орки.

— Почему? Остальным что, запрещено? — возмутился воин.

Корвин пожал плечами:

— Просто ещё не было таких безумцев, что получили бы свободу и решили участвовать дальше. Впрочем, доживают из не-орков мало кто.

— Обнадёживает, — пробормотал Огонёк.

В тишине, повисшей над костром, было слышно, как где-то далеко, в загонах, рычат пойманные звери, и как ветер, пахнущий дымом и полынью, шелестит травой. Послезавтра всё должно было решиться. Послезавтра начинались Великие Игры.

***

На следующее утро лагерь гудел, как растревоженный улей. Едва солнце показалось над горизонтом, а вся жизнь огромного стойбища уже сместилась к руинам древнего города, туда, где возвышался Колизей. Торговля шла прямо среди полуразрушенных зданий, которые орки частично восстановили за столетия: где-то уцелели стены, и в их тени разместились прилавки; где-то крыши обрушились, но были заменены навесами из шкур; где-то древние арки служили воротами, через которые текли нескончаемые потоки орков, лошадей и повозок.

Это была ничейная земля — место, где все племена смешивались в одно. Здесь не действовали границы лагерей, не имели значения знаки кланов на плечах, и любой воин мог свободно ходить, торговать и состязаться. Шатры шаманов, выстроившиеся полукругом у подножия Колизея, обозначали границу этой зоны, и стражи в чёрных балахонах следили за порядком.

Чего здесь только не было: оружие и доспехи, связки сушёного мяса и кожаные бурдюки с кумысом, мотки верёвок, запасные тетивы, амулеты шаманов, зелья в глиняных флаконах, походные котелки, сапоги из бизоньей кожи, костяные гребни и даже украшения из перьев и клыков. Торговцы выкрикивали цены, покупатели спорили, стучали костяные пластины, и над всем этим стоял тот особый, праздничный шум, какой бывает только на больших ярмарках — с той лишь разницей, что эта ярмарка происходила раз в десять лет, и каждый из тех, кто сейчас смеялся и торговался, через месяц мог лежать мёртвым в чужой земле.

Группа двигалась сквозь толпу не спеша. Огонёк шёл первым, и орки то и дело норовили задеть его плечом — не из желания нарваться на драку, а из некоего упрямства баранов, сошедшихся на узкой горной тропке. Хельм шагал следом, внимательно разглядывая прилавки с оружием. Амберто замыкал шествие, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть какую-нибудь диковину.

Очень быстро выяснилось, что им почти ничего не нужно. У Огонька меч был частью доспеха, а сама броня не уступала по прочности зачарованным латам храмовников. Впрочем, она и была некогда создана из вышеупомянутых лат его богом.

У Амберто на поясе висели кинжалы Мираж, проверенные в десятках боёв. Единственное, что ему требовалось, — сапоги, и он быстро обменял несколько пластин на крепкие, из бизоньей кожи, с толстой подошвой.

Хельм же задержался у прилавка с луками — долго, придирчиво разглядывал каждый, — но в итоге лишь покачал головой и отошёл.

— Чуть лучше моего, — пояснил он. — Материалы по-крепче. Но мой лук я знаю, а с этими не факт, что быстро освоюсь.

— Значит, ничего? — уточнил Амберто.

— Пока нет. Может, позже попадётся что-то и правда стоящее.

Они двинулись дальше, и тут Амберто заметил странность.

У одного из прилавков, устроенного в тени уцелевшей стены древнего дома, лежали мечи. Не грубые оркские поделки, а аккуратные, ровные, с правильной заточкой и клеймами, которые Амберто сразу узнал. Это была имперская работа. Но не старая, не трофейная — клинки были новыми, нетронутыми ржавчиной, а их рукояти обмотаны свежей кожей. Они лежали в деревянных ящиках, проложенные промасленной тканью, и явно были изготовлены не больше года тому назад.

Амберто остановился. Хельм, заметив его взгляд, тоже замер.

— Видишь? — тихо спросил Амберто.

— Вижу, — так же тихо ответил брат.

— Это имперское. Новое.

— Да.

Они переглянулись. Обоим было не нужно произносить вслух то, что они поняли. Среди людей были те, кто торговал с орками. Притом не мелкими партиями, не случайными трофеями — это была планомерная поставка. Оружие, изготовленное в Империи, аккуратно упакованное и доставленное в самое сердце Степи. Кто-то богатый и влиятельный имел с этого прибыль. И плевать, что этим оружием будут убивать людей.

— Идём дальше, — сказал Амберто.

Они двинулись вглубь руин, и вскоре наткнулись на нечто ещё более неожиданное.

В одном из частично сохранившихся зданий — бывшем складе или, может быть, казарме, — расположилась лавка. Но не орочья. У входа стояли двое орков-охранников с копьями, а внутри, за грубо сколоченным прилавком, сидели дварфы.

Амберто замер. Он не видел дварфов с тех пор, как покинул Галлиполь. Там, в Империи, они жили в своих обособленных кварталах, работали на шахтах и в кузницах, платили налоги и не имели права даже торговать без разрешения властей. А здесь — здесь они сидели посреди оркского стойбища, как у себя дома, и перед ними были разложены мечи, топоры, наконечники для стрел и копий. Всё отличной работы. Всё новое.

Огонёк, заметивший их одновременно с Амберто, остановился. Его стальные пальцы сжались в кулак.

— Сраные гномы, — произнёс он глухо. — Здесь.

— Торгуют оружием, — добавил Хельм.

— С орками.

Они стояли молча, глядя на эту картину. Один из дварфов — пожилой, с длинной седой бородой, заплетённой в две косы, — поднял голову и встретился взглядом с Амберто. В его глазах не было ни страха, ни стыда. Только холодное, оценивающее внимание. Как у торговца, который прикидывает, стоит ли новый покупатель его времени.

Амберто подошёл ближе. Орки-охранники напряглись, но дварф жестом остановил их.

— Имперцы, — произнёс он на общем языке с сильным акцентом. — Давно не видел здесь имперцев. Вне клеток.

— Мы не покупатели, — сказал Амберто. — Просто... удивлены.

— Чему? — Дварф чуть усмехнулся. — Тому, что мы здесь? Или тому, что мы торгуем с орками?

— И тому, и другому.

Дварф отложил молот, которым правил лезвие топора, и вытер руки о кожаный фартук.

— Мы живём в Империи, — произнёс он. — Мы работаем на имперцев. Мы платим налоги. Мы соблюдаем законы. И что мы имеем взамен? Кварталы, из которых нельзя выходить без разрешения? Запрет на торговлю? Запрет на оружие? Мы — мастера, парень. Лучшие мастера в мире. А с нами обращаются как с полурабами.

— И поэтому вы здесь, — сказал Хельм.

— И поэтому мы здесь, — подтвердил дварф. — Оркам нужно оружие. Нам — рынок. И свобода. Они не спрашивают разрешения у имперских чиновников. Они просто платят. Звонкой монетой или вот этими пластинами, а потом уже золотом — нам всё равно. Мы можем работать, как мы хотим, и продавать, кому хотим. Разве это не стоит риска?

Амберто молчал. Он понимал дварфов. Понимал их злость, их унижение, их желание вырваться из клетки, которую Империя построила для них. Но он также понимал, что это оружие завтра может быть направлено против людей. Против его собственного народа. Против его семьи.

— Я не осуждаю вас, — сказал он наконец. — Но и не одобряю.

— А твоего одобрения никто и не спрашивает, — спокойно ответил дварф. — Ты пленник, как и мы. Просто твоя клетка — из кости и стали, а наша — из законов и запретов.

Он отвернулся и взялся за молот, давая понять, что разговор окончен.

Группа молча покинула лавку. Амберто шёл, чувствуя, как внутри разрастается холод. Ещё один слой. Ещё одна трещина в картине мира, которую он считал незыблемой.

— Они не предатели, — тихо сказал Хельм, когда они отошли достаточно далеко. — Они просто хотят жить.

— Мы все хотим жить, — ответил Амберто. — Вопрос в том, какой ценой.

***

Они пробирались через торговые ряды, когда толпа впереди вдруг начала расступаться. Не было ни криков, ни команд — орки просто отходили в стороны, освобождая проход, и в их движениях не чувствовалось ни страха, ни подобострастия. Только уважение. Такое, какое оказывают большой силе.

Амберто поднял голову и замер.

По образовавшемуся коридору шёл эльф. Высокий, стройный, с серебристыми волосами, ниспадавшими на плечи, и безупречной осанкой, которую не могла испортить даже походная одежда. Его лёгкий доспех из белого металла был украшен растительным орнаментом — тонким, изящным, словно живые ветви оплетали его плечи. За спиной у него висел посох из цельного куска хруситаля, светящийся мягким голубоватым светом. На поясе — меч с узким лезвием, больше похожий на удлинённый стилет. Он шёл сквозь толпу орков так, словно их не существовало — не с высокомерием, а со спокойной уверенностью существа, которое знает, что оно на вершине.

Рядом с ним, по обе стороны, двигались две химеры. Они были меньше той, что группа пленила в балке — размером с крупную собаку, — но куда более опасные на вид. Их тела, покрытые гладкой серебристой чешуёй, были собраны из частей разных зверей: кошачья грация, змеиная гибкость, орлиные когти на лапах. Их глаза горели тем же янтарным огнём, что и у дикой химеры, но в них не было безумия. Только холодная, послушная готовность. Они двигались синхронно с хозяином, как вышколенные сторожевые псы. Ни одна не дёрнулась в сторону. Ни одна не зарычала.

Амберто, сам не зная зачем, переключился на магическое зрение — то самое, поверхностное, которому его учили ещё в Академии. И замер.

Эльф светился. Магия в нём была не просто сильной — она была ошеломляющей. Она пульсировала в каждой клетке его тела, струилась по жилам, переливалась под кожей, как жидкий свет. Это было похоже на маленькое солнце, заключённое в человеческую форму. Амберто видел магов. Видел шаманов. Видел даже ангела и демона. Но такой концентрации магии в одном живом существе он не встречал никогда.

И его дар проснулся.

Розовый свет вспыхнул под кожей — резко, жадно, словно голодный зверь, почуявший добычу. Он рванулся вперёд, к этому источнику силы, и Амберто почувствовал, как его собственные мышцы напрягаются, как ладони начинают дрожать. Дар хотел поглотить эльфа. Выпить его досуха. Вобрать в себя всю эту магию, сколько бы её ни было.

— Тихо, — прошептал Амберто, сжимая кулаки. — Тихо.

Он вцепился в свой дар мысленно, как вцепляются в ошейник бешеного пса, и потянул назад. Розовый свет нехотя погас. Дар отступил, но не успокоился — он продолжал пульсировать где-то глубоко, готовый в любой момент сорваться снова. Амберто чувствовал его нетерпение. Его голод. Его злость на то, что ему отказали в добыче.

Эльф, проходя мимо, даже не посмотрел на него. Его взгляд скользнул по Амберто, как по пустому месту, — и двинулся дальше. Для него эти трое людей были никем. Пылью под ногами. Мелкой помехой на пути.

— Ты в порядке? — тихо спросил Хельм, когда эльф удалился на достаточное расстояние.

— Да, — выдохнул Амберто. — Просто... ты видел?

— Видел.

— Сколько в нём магии. Это... ненормально.

Хельм помолчал.

— Я не вижу магию так, как ты. Но я видел, как ты побледнел.

— Мой дар хотел его выпить, — признался Амберто. — Он проснулся сам. Я едва удержал.

— Эльфы — союзники орков, — напомнил Хельм. — Шаман говорил. Орки — щит. Эльфы — те, кто стоит за щитом.

Огонёк, стоявший поодаль, скрежетнул доспехом, сжав кулаки:

— Значит, вот кого орки уважают по-настоящему. Вот же ж зеленожопые лицемеры, — произнёс он глухо. — Они ни перед шаманами своими так не расступаются, ни перед вождями. А перед этим белобрысым расступились. Чуть в ножки не поклонились.

Амберто ничего не ответил. Он смотрел вслед эльфу, чья серебристая фигура уже таяла в дыму костров, и думал о том, что они здесь — даже не пешки. Они — пыль. И завтра им предстоит сражаться на арене, чтобы доказать, что они достойны чего-то большего.

Глава 8

Закончив с покупками, они разошлись. Вернее, их развели азарт и любопытство — то самое, что в этот день владело всем стойбищем. Вокруг Колизея кипели состязания. Не формальные, не предписанные шаманами, а стихийные, рождённые самим духом Игр. Любой орк мог выйти и бросить вызов. Любой мог сделать ставку. И любой мог прославиться или осрамиться на глазах у тысяч.

Огонёк направился к плотному кольцу зрителей, собравшихся вокруг массивного деревянного стола, вкопанного прямо в землю у подножия древней стены. Стол был старым, видавшим виды, с выщербленной, потемневшей от времени столешницей, на которой темнели следы от бесчисленных кружек. Здесь шло состязание по армрестлингу, и толпа гудела так, что было слышно за сотню шагов.

Огонёк протиснулся сквозь строй зрителей и остановился у края стола. Его стальные пальцы чуть сжались — единственный признак того, что он взволнован. Текущий чемпион, только что уложивший очередного соперника, поднял голову и осклабился. Это был огромный орк из клана Бурой Скалы — на две головы выше Огонька, с плечами шириной с телегу и руками, каждое из которых было толщиной с бедро взрослого человека. Его лицо покрывали ритуальные шрамы, а на шее висело ожерелье из медвежьих когтей.

— Железный человек! — прорычал он, узнав Огонька. — Говорят, что ты упал с гор. И что ты не чувствуешь боли.

— Говорят, — глухо отозвался Огонёк.

— Это хорошо. Потому что я собираюсь сломать тебе руку.

Он выставил локоть на стол и раскрыл ладонь — огромную, как лопата, с пальцами-сардельками. Толпа взревела. Зрители начали делать ставки, звенели пластины, и воздух дрожал от азарта.

Огонёк, не говоря ни слова, сел напротив и выставил живую руку. Орк сжал её — и хрустнул костяшками.

— Тощая, — презрительно бросил он. — Как у ребёнка.

— Зато твоя толстая, что и не согнуть, — ответил Огонёк. — Батраки помогают жопу подтирать?

Орк взревел, а толпа взвыла от восторга. Старый орк, следивший за состязанием, поднял руку и резко опустил её.

— Начали!

Первый стол треснул через минуту. Дерево застонало, заскрипело, и по столешнице побежала трещина — тонкая, как волос, затем шире, шире, и наконец с оглушительным треском стол разлетелся надвое. Оба противника рухнули вперёд, но ни один не отпустил руку другого. Толпа ахнула, а затем разразилась криками.

— Ничья! — объявил старый орк, растаскивая их. — Принесите другой стол!

Притащили новый — массивный, из толстых дубовых досок, явно снятых с какой-то древней постройки. Противники снова сцепили руки.

На этот раз толпа болела попеременно. Когда орк из Бурой Скалы начал медленно, неумолимо прижимать руку Огонька к столу, его соплеменники взревели. Но Огонёк, напрягши все мышцы, выровнял положение — и уже его сторонники разразились криками. Лица зрителей, освещённые солнцем, были полны восторга. Они видели не просто борьбу — они видели легенду, рождавшуюся у них на глазах.

Второй стол треснул через две минуты. На этот раз с оглушительным грохотом, разлетевшись в щепки. Обоих противников отбросило друг от друга, и они замерли, тяжело дыша. Орк из Бурой Скалы посмотрел на Огонька — и в его глазах впервые мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Предлагаю продолжить на ступенях Колизея! — выкрикнул кто-то из толпы. — Там камень, его не сломаешь!

— Ага, — подхватил другой. — Если они и Колизей разнесут, шаманы с них шкуру спустят!

Раздался взрыв хохота. Старый орк, следивший за состязанием, поднял руку, призывая к тишине.

— Ничья! — объявил он. — Иначе вы мне всю мебель переломаете, а на новые столы у меня пластин не хватит. И близко к Колизею не подходите — шаманы предупредили, что за порчу древних камней ответите головой.

Толпа разочарованно загудела, но никто не спорил. Орк из Бурой Скалы поднялся и протянул Огоньку руку — теперь уже для пожатия.

— Железный человек, — произнёс он. — Меня зовут Стальной Гром.

— Я запомню, — ответил Огонёк.

Они обменялись рукопожатием, и воин развернулся, чтобы уйти. За его спиной орки уже рассасывались, обсуждая увиденное, и он знал: к вечеру об этой ничьей будут говорить во всех лагерях.

***

Хельм тем временем забрёл в другую часть руин. Там, в тени древней полуразрушенной башни, где ветер гулял сквозь пустые оконные проёмы, расположились шаманы и их ученики. Здесь было тише. Никто не кричал, не делал ставок. На земле, на расстеленных шкурах, были расчерчены линии — сложные, замысловатые, — и несколько орков сидели друг напротив друга, передвигая чёрные и белые камни. Та самая игра. «Камни в пыли».

Хельм остановился и долго смотрел. Правила он знал — Корвин рассказывал. Но здесь всё было сложнее. Рядом с каждым игроком стояла чашка с настойкой — тёмной, густой, пахнущей горькими травами, — и Хельм заметил, что каждый раз, когда один из игроков захватывал чужие камни, он выпивал чашку, а затем задавал вопрос. Короткий. Точный. Слова падали, как камни, и противник отвечал — нехотя, но отвечал.

— Садись, — произнёс молодой шаман, сидевший у дальней стены. Он был один — его предыдущий противник только что ушёл, пошатываясь и держась за голову. — Ты — друид. Я чую в тебе силу леса. Садись и играй.

Хельм опустился на шкуру напротив. Ему налили чашку настойки — первой, приветственной. Он выпил. Жидкость обожгла горло, отдалась в висках, и мир вокруг стал чуть более резким, более ярким.

Игра началась.

Первые ходы были осторожными. Хельм выставлял камни, стараясь захватить территорию, но молодой шаман играл лучше. Он жертвовал одним камнем, чтобы взять два. Отдавал угол, чтобы окружить центр. Его движения были экономными и точными, как удары опытного бойца. Хельм чувствовал, что проигрывает. Не сразу — медленно, неумолимо, как песок утекает сквозь пальцы.

Первый захват он совершил через десять ходов. Три чёрных камня — три слова. Он выпил настойку и спросил:

— Где друидический круг?

Молодой шаман усмехнулся.

— В Степи, — ответил он. — Вопрос слишком общий, друид. Ты мог спросить точнее.

Хельм выругался про себя. Правило было ясным: число слов в вопросе не должно превышать число захваченных камней. И если вопрос недостаточно точен, противник мог ответить уклончиво. Он должен был спросить не «где», а «в какой части Степи» или «на востоке или на западе». Но для этого нужно было захватить больше камней.

Он продолжил играть. Настойка делала своё дело: мысли становились то резче, то расплывчатее, и Хельму приходилось напрягаться, чтобы удерживать концентрацию. Он садился играть, рассчитывая, что его устойчивость к алкоголю поможет ему выиграть, но орки сварили настолько ядрёную настойку, что в голове у друида уже шумело. Если бы не испытание травами, друид давно бы упал в пыль. Молодой шаман, напротив, пил свою настойку с лёгкостью, и его глаза оставались ясными. Он привык. Хельм — нет.

Второй захват. Четыре камня — четыре слова. Он выпил, чувствуя, как по телу разливается жар, и спросил:

— Друидический круг отсюда восточнее?

— Да, — ответил шаман. — Ты быстро схватываешь — сэкономил слово.

Хельм сжал зубы. Он учился. Учился формулировать вопросы так, чтобы ответ нельзя было обойти. Но камней становилось всё меньше, а настойки — всё больше.

Третий захват. Он рискнул. Восемь камней — восемь слов. Почти треть всех его сил на доске. Он выпил, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться, и спросил:

— Помимо друидического круга, в степи есть магические аномалии?

Молодой шаман посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Вопрос был точным. Отвертеться нельзя.

— На востоке, — медленно произнёс он. — За друидическим кругом. Там, где земля черна. Запретное место древних магов, закрытое стеной неугасающего пламени. Мы называем его Пепельным городом.

Хельм выдохнул. Это было то, что он хотел знать. Но цена оказалась высокой. Восемь камней, отданных за один вопрос, ослабили его позицию на доске. Он понимал: в долгой игре ему не победить.

И тогда перед ним встал выбор. Он мог продолжать сражаться, пытаться выиграть по очкам, растягивая игру на часы, — и, возможно, проиграть, но сохранить часть пластин. Или он мог бросить всё. Захватить последние камни, задать последний вопрос — и признать поражение.

Он выбрал второе.

Пять камней. Пять слов. Он выпил последнюю чашку настойки — самую горькую, самую жгучую, — и спросил:

— Как попасть в Пепельный город?

— Дважды в году стена спадает, — ответил шаман. — Ровно на неделю. Следующая попытка будет через... — он задумался. — Двенадцать дней. Может быть, днём раньше или позже.

Хельм кивнул. Он перевернул своего последнего каменного вождя — знак капитуляции, — и молодой шаман сгрёб все пластины, лежавшие на краю доски. Но в его глазах не было торжества. Только уважение.

— Ты играл хорошо, — сказал он. — Для новичка.

— Я проиграл, — ответил Хельм, поднимаясь. Голова кружилась, но он удерживал равновесие.

— Ты заплатил за знание. Вещи приходят и уходят. Знание остаётся с нами до конца.

Хельм, пошатываясь, побрёл прочь. Он проиграл все пластины, но знал: цена была справедливой.

***

Амберто в это время стоял у импровизированной арены для борьбы. Она представляла собой круг, выложенный из камней, взятых тут же, из руин. Вокруг толпились орки — десятка три, не меньше, — и в воздухе стоял гул голосов. На песке, утоптанном до каменной твёрдости, только что закончился очередной поединок: молодой орк поднимался, потирая ушибленное плечо, а его противник принимал поздравления и звон пластин.

Идея пришла к Амберто внезапно. Он вспомнил тренировки с Урганом, вспомнил, как часто проигрывал в прямом столкновении, и понял: чтобы победить, нужно сделать то, чего орки не ожидают. Они привыкли к силе. К мощи. К прямому напору. А он будет скользким.

Он нашёл торговца, продававшего масло для оружия, и за несколько мелких пластин выменял целую бутыль. Затем, не обращая внимания на удивлённые взгляды, разделся до пояса и тщательно натёрся маслом с головы до ног — плечи, грудь, спина, даже руки и шея. Кожа заблестела в лучах утреннего солнца, и Амберто почувствовал себя одновременно уязвимым и странно защищённым.

Орки, собравшиеся вокруг арены, загудели. Сначала — недоумённо, тыча пальцами в блестящего человека и переглядываясь. Потом — одобрительно, когда до них дошёл замысел. Хитрость в бою ценилась не меньше, чем сила.

— Смотрите, он как рыба! — выкрикнул кто-то.

— Или как угорь!

— Да он просто скользкий, как сопля!

Толпа захохотала, но в смехе не было насмешки. Скорее — предвкушение зрелища. Несколько орков тут же начали делать ставки, и большинство ставило против Амберто. Слишком уж он был мал по сравнению с любым из возможных противников.

Противником Амберто стал молодой орк из клана Красного Копья — коренастый, с длинными руками и мощными плечами, покрытыми старыми шрамами. Он был ниже Огонька, но всё равно на голову выше самого Амберто, и весил, наверное, вдвое больше. Его звали Гарок, и он уже положил троих соперников этим утром.

— Человек в масле, — произнёс он, выходя в круг и поигрывая мышцами. — Ты хоть понимаешь, что я тебя наизнанку выверну?

— Понимаю, — ответил Амберто, становясь в стойку. — Но для этого тебе придётся меня поймать.

Гарок хмыкнул и шагнул вперёд.

Первый захват Амберто ушёл от него, как вода. Орк попытался схватить его за плечо — пальцы соскользнули. Попытался обхватить за талию — Амберто вывернулся, оставив на руках противника только масляный след. Толпа взревела. Такого они ещё не видели.

— Стой спокойно! — рявкнул Гарок.

— Зачем? — Амберто скользнул ему за спину и попытался взять на болевой. Рука орка, толстая и мускулистая, напряглась. Амберто давил, но чувствовал, что даже с рычагом ему не хватает сил.

Гарок терпел. Его лицо покраснело от боли, но он стоял, уперев ноги в песок, и не падал. Мышцы на его шее вздулись, зубы заскрежетали, но он держался. Орки ценили упорство. И Гарок был очень упорным.

— Хорош, — прохрипел он. — Но я... не сдаюсь.

И тогда он рванулся. Резко, не обращая внимания на боль в вывернутой руке, он развернулся, перехватил чародея поперёк пояса и рванул его от земли, перевернув вверх ногами. Масло не помогло: орк прижал его к груди, как тисками, обхватив обеими руками. Амберто попытался выскользнуть, испугавшись, что сейчас орк просто размозжит ему голову о камни, но тот просто давил. Давил, как изнывающий от жажды давит опустевший бурдюк в надежде получить хоть ещё одну каплю. И орк получил, правда, не совсем то, на что надеялся.

Пока толпа замерла в предвкушении, случилось то, чего Амберто не ожидал. Сжатие было чудовищным. Рёбра затрещали, воздух вышел из лёгких. И не только. То ли от напряжения, то ли от вчерашнего ужина, то ли от степного кумыса, который он пил накануне, — его тело предало его самым унизительным образом.

Звук разнёсся над ареной. Запах — тоже.

Гарок замер. Его лицо, находившееся в непосредственной близости от источника, исказилось. Глаза расширились. Чувствительное обоняние степного воина, способное учуять бизона за милю, получило удар такой силы, что он пошатнулся. Его лицо позеленело ещё больше. Он разжал руки, упал на колени, и его вырвало прямо на песок.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина — такая, в которой слышно, как ветер шелестит травой.

А затем — взрыв хохота. Такого смеха Амберто не слышал никогда. Орки ревели, хлопали друг друга по плечам, утирали слёзы. Кто-то упал на колени, не в силах стоять от смеха. Кто-то крикнул: «Хитрый Скунс!», и это слово тут же подхватили десятки глоток.

Старый орк, следивший за схваткой, поднял руку Амберто:

— Победитель! Хитрый Скунс!

Амберто стоял, всё ещё блестящий от масла, и мечтал только об одном: чтобы земля разверзлась и поглотила его. Но орки не насмехались. Они поздравляли его. Они хлопали его по голой спине, отчего он едва не падал, они совали ему пластины, которые ставили против него, — и требовали, чтобы он принял их, потому что победа есть победа.

И тут же, не теряя времени, несколько орков начали новый спор: кто громче испортит воздух. Ставки росли, пластины стучали, и вскоре вокруг арены стоял такой шум и такая вонь, что Амберто, не выдержав, развернулся и быстрым шагом направился прочь. За его спиной гремел смех, и он знал, что эта история будет жить ещё долго.

***

К вечеру слухи о двух состязаниях — одной победе и одной очень разрушительной ничьей — разнеслись по всему стойбищу. Когда Амберто вернулся в лагерь, его встречали как героя. Орки из племени Гарраша, ещё вчера относившиеся к нему с прохладцей, теперь хлопали его по плечу и уважительно называли Хитрым Скунсом.

— Не переживай, — сказал Урган, проходя мимо. — У меня первое прозвище было Лысый Зад. Потом привыкнешь.

Амберто не знал, плакать ему или смеяться.

Хельм, всё ещё бледный после настойки шаманов, сидел у костра и молча смотрел в огонь. Когда Амберто опустился рядом, он поднял голову и слабо усмехнулся.

— Я слышал, ты сегодня прославился.

— А от тебя разит как от винного погреба, разграбленного орками.

— Да. Я ещё и все пластины проиграл.

— Хоть с пользой?

— Узнал о круге. И ещё кое-что интересное, — Хельм помолчал. — Ещё одно место древних. Это может быть важно.

Огонёк, стоявший у костра, скрежетнул доспехом — его способ выражать удовлетворение.

— Я почти победил, — произнёс он. — Если бы не стол...

— Конечно, — согласился Амберто. — Стол был во всём виноват.

Огонёк посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал.

***

Едва стемнело, как в лагерь вернулся шаман. Он был не один — за ним следовал Корвин, державший в руках костяную табличку с вырезанными на ней знаками. Все воины племени собрались у главного костра, и Гарраш, вышедший из своего шатра, встал рядом с шаманом.

— Жеребьёвка закончена, — объявил шаман. — Наш первый бой — завтра на рассвете.

Он взял у Корвина табличку и прочитал:

— Железный человек. Бычий глаз. Хитрый Скунс.

По толпе прокатился смешок. Амберто закрыл глаза.

— Ваши противники, — продолжал шаман, — трое воинов из клана Чёрного Зуба. Горак, Урзар и Кровавый Пёс.

— Кровавый Пёс? — переспросил Хельм.

— Прозвище, — пояснил Корвин. — Говорят, он не моется после боёв. Привыкайте — прозвища у орков зарабатываются не самые благозвучные.

Амберто и Хельм переглянулись. Огонёк лишь скрежетнул доспехом.

— Это всё, что мы знаем, — закончил шаман. — Из добрых вестей — они, по слухам, вместе особо не тренировались. Из плохих — Чёрный Зуб славится сильными воинами. Готовьтесь. И ещё...

Шаман понизил голос так, чтобы никто посторонний не услышал.

— Чтобы вы понимали... За вас мне пришлось заплатить. — Он помолчал. — Пластинами. Из тех, что полагались племени. За то, чтобы вас выставили втроём. Как воинов. А не как потеху для толпы.

Амберто замер. Он не ожидал этого. Никто из них не ожидал.

— Нас могли разделить? — тихо спросил он.

— Могли. — Шаман пожал плечами. — По одному. В разные бои. Против разных противников. И тогда вы бы не продержались и часа.

— Почему? — спросил Амберто. — Почему ты это сделал?

Шаман посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его выцветших глазах мелькнуло что-то — возможно, усмешка. Возможно, что-то иное.

— Я же говорил, — произнёс он. — Орк орка не обманет.

— Мы не орки, — возразил Амберто.

— Вы — воины моего племени. Значит — орки.

Он развернулся и ушёл, не прощаясь, растворившись в темноте между шатрами. Амберто проводил его взглядом и медленно выдохнул. Он не доверял шаману. Все эти месяцы — не доверял. Ждал подвоха. Ждал предательства. И теперь, когда старый орк сделал для них то, чего не делал никто, Амберто не знал, что чувствовать.

***

Позже, когда после ужина все разошлись по шатрам, Хельм остался у костра один. Он достал из заплечного мешка связку сушёных трав — тех самых, что собирал все эти месяцы, — и принялся перебирать их, раскладывая на чистой тряпице в ожидании, пока закипит вода. Его пальцы двигались машинально, привычно отделяя стебли друг от друга, сминая листья, смешивая их в небольшие горстки.

Амберто, заметив это, подошёл ближе.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь варить тонизирующий отвар, — коротко ответил Хельм. — Даёт силы. Помогает сосредоточиться. Настоится за ночь и утром выпьем перед боем.

— Может, поделиться с остальными? — предложил Амберто. — У нас в племени много воинов. Им тоже завтра сражаться.

— Нет, — ответил Хельм. — У орков другая физиология. То, что помогает нам, может им навредить.

Амберто кивнул и отошёл. Но Огонёк, сидевший поодаль, дождался, пока чародей скроется в шатре, и подошёл к Хельму. Его стальные пальцы легли на плечо друида — легко, почти нежно.

— Зачем ты соврал? — тихо спросил он.

Хельм не обернулся. Его руки продолжали перебирать травы.

— О чём ты?

— О физиологии. Люди и орки едят схожую еду. Пьянеют от вина и кумыса. Болеют теми же болезнями. Ты знаешь это лучше меня.

Хельм долго молчал. Потом отложил травы и повернулся к воину.

— Нет гарантии, что позже против нас не выйдут наши же соплеменники, — произнёс он тихо. — Орки из племени Гарраша. Те, с кем мы ели из одного котла. Если они выйдут против нас — я не хочу, чтобы у них было преимущество.

Огонёк помолчал.

— Из тебя вышел бы хороший инквизитор, — сказал он наконец.

— Иди ты... к Двуликому, — вздохнул Хельм.

Огонёк ничего не ответил. Он убрал руку с плеча друида и отошёл в темноту, оставив Хельма одного у костра. Тот ещё долго сидел, перебирая травы, и в его глазах, устремлённых в огонь, попеременно сменяли друг друга стыда, раскаяние и решимость.

***

Ночь опустилась на Великое Стойбище, но тишины не принесла. Где-то вдалеке, у торговых рядов, всё ещё гремели состязания и взрывался хохот. У костров соседних племён звучали песни и звон кружек. Но здесь, на краю лагеря, было тихо. Только ветер шелестел сухой травой да потрескивали угли в костровище.

Хельм, закончив с обещанным отваром, сидел один на грубо отёсанном бревне, глядя в Степь. За его спиной, в лагере, догорали костры, но здесь, на границе, не было ничего — только бескрайняя, тёмная равнина, уходящая за горизонт, и звёзды, рассыпанные по небу, как песок. Он держал в руке пучок трав — вполне обычных, без каких-либо особых свойств и без крупицы магии, — и задумчиво перебирал стебли пальцами. Запах был горьким и терпким, и ветер уносил его в темноту.

Амберто подошёл бесшумно — он тоже научился ходить тихо за эти полгода. Опустился рядом, не спрашивая, можно ли. Хельм молча подвинулся, освобождая место на бревне. Они сидели вдвоём, глядя в темноту, и молчали. Так, как когда-то в детстве, когда сбегали из поместья к реке и просто смотрели на воду, не нуждаясь в словах.

— Не спится? — спросил наконец Хельм.

— Нет. — Амберто помолчал. — Ты тоже не спишь.

— Я думаю. — Хельм отложил травы и повернулся к брату. — Магия вернулась. Мы знаем, где Круг. Я мог бы попытаться открыть короткую тропу. Прямо сейчас. Взять всех — Корвина, Балина, остальных батраков — и увести. Отсюда. В Империю.

Амберто замер. Он не ожидал этого. Не сейчас. Не после всего, что они прошли.

— Ты сможешь? — тихо спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Хельм. — С Лесной тропой я ещё не уверен. Но попробовать могу. В крайнем случае — просто пешком. Уйдём в ночь, как тогда. Только теперь у нас есть магия. Есть оружие. Есть шанс.

Амберто молчал. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. Хельм видел, как брат обдумывает его слова — не отбрасывает сразу, а именно обдумывает. Взвешивает. И это было хорошим знаком.

— Тихого Ручья уже не спасти, — тихо добавил Хельм. — Но остальные...

— Если мы уйдём сейчас, — перебил его Амберто, — мы проиграем. Игры. Всё, к чему мы шли. Вся наша подготовка. — Он покачал головой. — Если мы победим, мы спасём больше жизней. Тысячи людей в Долине Быка. Может быть, десятки тысяч. Мы направим орду на Альтандию, и Империя останется в стороне.

— А Альтандия? — тихо спросил Хельм. — Трактирщик. Бригадир Эндрю. Травник Отто. Старуха с медальоном. Фермер и его дочки. Они тоже люди. Они тоже умрут.

Амберто взорвался.

— Альтандцев пусть спасает Корвин! — Его голос, резкий и злой, разнёсся в ночной тишине. — Он десять лет там жил. Он мог бороться. Мог делать что-то, а не пресмыкаться перед орками. Мог...

Он осёкся, встретив взгляд брата. Хельм смотрел на него с поднятой бровью — спокойно, без осуждения, но с тем особым выражением, которое всегда заставляло Амберто чувствовать себя глупо.

— Ты правда так думаешь? — тихо спросил друид.

Амберто выдохнул. Злость схлынула так же быстро, как и пришла, оставив после себя только усталость.

— Нет. Не думаю. — Он потёр лицо ладонями. — Просто я уже устал. Устал выбирать между злом и огромным злом. И каждый раз такое чувство, что я выбираю огромное зло, стремясь избежать обычного.

— Остался только Голод перед Концом Света, — произнёс Хельм.

— Что? — Амберто уставился на него.

— Мы уже принесли в Империю мор из Долины Кабана. А теперь вот-вот придёт война из Альтандии.

— Почему война? — нахмурился Амберто.

Хельм посмотрел на него долгим взглядом.

— Сержанта Карла мы с собой так и не забрали. Он остался в пещере. Каков шанс, что он будет молчать, когда его найдут? А его найдут. И он расскажет. О том, кто мы. О том, что мы сделали в форте. И тогда Альтандия будет знать, что Империя разрушила их Купель. Что имперцы убили их священника и храмовников. Даже если мы сами не дойдём до границы — война уже на пороге.

Амберто закрыл глаза. Он не думал о Карле. Вернее, заставлял себя не думать. Оставил его в пещере с обещанием вернуться — и не вернулся. Бросил. Но кто же знал, что потайной ход выведет по другую сторону гор?!

— Значит, — медленно произнёс он, — тогда точно нужно выбирать Альтандию целью набега. Если война неизбежна, пусть они сначала потеряют силы в битве с ордой. Тогда у Империи будет время оправиться от мора и подготовиться.

— Ты рассуждаешь как наследник Серебряного Дома, — заметил Хельм.

— Я рассуждаю как человек, который пытается спасти хоть кого-то. — Амберто помолчал. — Получается, правда, так себе.

Хельм ничего не ответил. Он снова взял пучок трав и принялся перебирать стебли. Его пальцы двигались машинально, а глаза были устремлены куда-то вдаль, за горизонт.

— Я рад, что ты не согласился, — произнёс он наконец.

— Насчёт побега?

— Да. — Хельм отложил травы. — Я должен был предложить. Потому что это был бы правильный поступок. Но я рад, что ты отказался. Потому что правильные поступки редко бывают своевременными.

Амберто фыркнул — коротко, невесело.

— Ты становишься циничным, брат.

— Я становлюсь старым, — ответил Хельм. — Разница невелика.

Они замолчали. Где-то в лагере, за их спинами, гремели песни и взрывался смех. Где-то впереди, за тёмной Степью, за горным хребтом, лежала Империя. А по соседству, за узкой полосой Вольных Баронств — Альтандия, родина Корвина.

— Завтра бой, — произнёс Амберто. — Нужно выспаться.

— Да, — согласился Хельм. — Нужно.

Но они остались сидеть у края лагеря, глядя в темноту, и ни один не двинулся с места.

***

Когда братья уже за полночь возвращались в лагерь, чародея окликнули. Голос был знакомым — тихим, надтреснутым, — и Амберто обернулся раньше, чем вспомнил, кому этот голос принадлежит.

В тени шатра, в деревянной клетке, стоял человек, прижавшись к прутья. Его лицо было серым от усталости, глаза — пустыми, а руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали. Амберто узнал его сразу. Это был один из батраков — тот самый, с кем они вместе чистили свинарники в первые недели плена. Человек, который никогда не пытался бежать. Который смирился.

— Ты жив, — произнёс он, глядя на Амберто снизу вверх. — Я слышал. Ты теперь воин.

— Да, — ответил Амберто. — А ты?

— А я — нет. — Батрак горько усмехнулся. — Нас не испытывали. Просто сказали, что мы будем сражаться. Втроём. Я, Балин и ещё один. Ты его не знаешь — его выменяли на волчью шкуру. Он всё время сидит в яме, обхватив колени руками. Даже не говорит.

Амберто помнил Балина. Дварф-безумец, выкрикивавший пророчества по ночам. Ему дали оружие? Это было почти смешно, если бы не было так страшно.

— Нам даже не сказали, против кого, — продолжал батрак. — Вождь только велел выдать нам дубины и сказал, чтобы мы умерли весело. Что наша задача — смешить толпу.

— Когда ваш бой? — спросил Хельм.

— Завтра. — Он поднял глаза, и в них блеснули слёзы. — Амберто... если мы встретимся завтра... если нас поставят против вас... не убивай меня. Просто выруби. Или сломай руку. Что угодно. Только не убивай.

— Ты знаешь, что жеребьёвка уже прошла? — тихо спросил Амберто.

Батрак замер. Его глаза расширились. Дрожащие руки застыли.

— Что?

— Жеребьёвка была сегодня, — повторил Амберто. — Мы уже знаем своих противников. Это не вы. Это воины Чёрного Зуба. Трое орков. С тобой и Балином мы завтра не встретимся.

— Вы... не наш противник? — прошептал он. — Значит... значит, это кто-то другой? Чужой? Воин из чужого племени?

— Да.

Батрак медленно опустился на колени. Его руки обхватили голову.

— Я думал... я думал, что если буду умолять... если встану на колени... ты бы меня пощадил. Ты — человек. Ты бы понял. А теперь... — Голос его сорвался. — Теперь меня убьёт орк. Чужой орк. Который даже не знает моего имени. Который просто размозжит мне голову дубиной и пойдёт дальше.

Амберто стоял, не в силах вымолвить ни слова. Ему сейчас было отчаянно стыдно — ведь сам он так и не запомнил имя пленника. Или просто успел забыть за эти пять месяцев, посвященных тренировкам.

— Ты иди, — глухо произнёс батрак. — Готовься к своему бою. А я... Мне надо... — Он осёкся, так и не договорив.

Он сел, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Раздались сдавленные рыдания, и Амберто почувствовал застрявший в горле ком. Он хотел что-то сказать, но не смог. Все слова, которые приходили на ум, были пустыми и ненужными. Он мог спасти этого человека. Мог спасти Балина. И других пленников. Но он уже сделал выбор, и сколь горько ему сейчас не было, если бы брат предложил ему сбежать не пол часа назад, а сейчас, ответ чародея остался бы неизменен.

Глава 9

Рассвет над Великим Стойбищем был серым и холодным. Солнце ещё не показалось над горизонтом, но небо уже наливалось бледной, размытой синевой, и первые лучи, пробивавшиеся сквозь дым тысяч костров, окрашивали руины древнего города в розовато-золотые тона. На трибунах Колизея уже собирались зрители. Их были тысячи — орки со всех концов Степи, пришедшие посмотреть на открытие Игр. Они рассаживались на каменных скамьях, ели вяленое мясо, пили кумыс, заключали пари. Воздух дрожал от гула голосов.

Группа стояла у входа на арену. Тяжёлые деревянные ворота, обитые бронзовыми полосами, были ещё закрыты, но сквозь щели уже пробивался свет и доносился шум трибун. Амберто сжимал рукояти кинжалов Мираж. Его ладони были сухими, но сердце колотилось где-то в горле. Рядом стоял Хельм с луком за спиной и колчаном, полным стрел. Огонёк, как всегда, возвышался над ними — чёрная глыба доспеха, поглощавшая свет.

— Помните план, — тихо сказал Амберто. — Огонёк впереди. Мы с Хельмом за ним. Ты держишь их на расстоянии, брат расстреливает из лука. Если кто-то прорывается — я страхую.

— Они тоже не дураки, — глухо отозвался Огонёк. — Сразу поймут, что к чему.

— Поэтому будем готовы ко всему, — ответил Хельм. — Если что-то пойдёт не так — импровизируем.

Ворота дрогнули и начали подниматься. Свет хлынул в проход, и Амберто на мгновение зажмурился. Толпа взревела.

Они вышли на песок.

Арена была огромной. Овальная чаша Колизея, окружённая ярусами трибун, казалась бездонной. Песок под ногами был серым и утоптанным, но кое-где на нём темнели старые пятна — кровь, впитавшаяся в землю за сотни лет. Над головой, на флагштоках по краям трибун, развевались вымпелы племён. Солнце, поднявшееся над горизонтом, заливало арену холодным утренним светом.

Противоположные ворота тоже поднимались. Из них вышли трое.

Горак, копейщик, шёл первым. Он был высок и жилист, с длинными руками и узким, хищным лицом. Его копьё — тяжёлое, с широким наконечником и окованным медью древком — было длиннее, чем кавалерийская пика. Он держал его легко, почти небрежно, но Амберто заметил, как пальцы орка сжимаются на древке до побеления костяшек — он был явно настроен серьёзно.

Урзар, метатель топоров, шёл вторым. Он был ниже и шире в плечах, с мощными руками и поясом, за который были заткнуты четыре топора — два с одной стороны, два с другой. Ещё парочка торчала из-за плеч, а на груди висели связки метательных ножей. Лезвия топоров хищно блестели в утреннем свете. Он двигался мягко, по-кошачьи, и его глаза, маленькие и глубоко посаженные, обежали арену, оценивая дистанцию.

Кровавый Пёс шёл последним. Он был самым крупным из троих — массивный, с бычьей шеей и руками, на которые были надеты латные рукавицы, усеянные короткими стальными шипами. Его лицо, покрытое ритуальными шрамами, было неподвижным, а глаза горели лёгким безумием — яростью берсерка, которого не способна остановить ни боль, ни смерть. Орк не взял оружия. Ему оно было не нужно — он сам был оружием.

Толпа затихла.

Глашатай — старый орк в чёрном балахоне — вышел на край арены и поднял руку. Его голос, усиленный магией или просто многолетней привычкой, разнёсся над трибунами:

— Первый бой Великих Игр! Племя Гарраша выставляет троих воинов: Железный Человек, Бычий Глаз и Хитрый Скунс!

По толпе прокатился смешок — прозвище Амберто явно уже было известно. Кто-то выкрикнул что-то про масло и скунса, но чародей не обернулся. Он смотрел на противников.

— Племя Чёрного Зуба выставляет троих воинов: Горак, Урзар и Кровавый Пёс!

Толпа взревела — громче, чем в прошлый раз. Чёрный Зуб был известным племенем. Их воинов знали. Их боялись.

— Бой до смерти или до сдачи! — Глашатай опустил руку. — Начали!

И орки ринулись вперёд.

Они не стали ждать. Не стали оценивать противника, не стали кружить по арене, проверяя дистанцию. Они просто побежали — все трое сразу, — и Амберто понял, что их план уже летит к бездне. Орки не собирались давать им время на стрельбу. Они хотели ближнего боя.

— Хельм, стреляй! — крикнул он.

Друид уже накладывал стрелу. Тетива загудела, и первая стрела ушла в Горака. Но копейщик, не замедляясь, отбил её древком — легко, почти небрежно, как отмахиваются от мухи. Вторая стрела, пущенная почти сразу же, ушла в Урзара, но тот пригнулся, и стрела просвистела над его плечом.

— Они слишком быстрые! — крикнул Хельм.

— Огонёк, держи! — Амберто выхватил кинжалы.

Воин шагнул вперёд, выставив все три руки. Он был готов принять удар. Но орки не собирались бить в лоб.

Горак, добежав первым, резко ушёл в сторону и, используя копьё как шест, подсек Огоньку ногу. Древко, окованное медью, врезалось под колено воина. Огонёк пошатнулся. Он не упал — не сразу, — но потерял равновесие, и в этот момент Кровавый Пёс, налетевший сбоку, прыгнул на него.

Удар латной рукавицы обрушился на шлем. Раздался глухой, низкий гул — такой, какой бывает, когда бьют в огромный колокол. Огонёк рухнул на одно колено. Второй удар — в висок. Третий — в затылок. Шлем загудел, застонал, и Амберто увидел, как воин, их скала, их несокрушимая стена, начал заваливаться на бок. Рука с мечом оказалась придавленной ногой берсерка, усевшейся на Огонька сверху.

— Нет! — Амберто бросился вперёд, но Горак уже ждал его.

Древко копья ударило чародея в грудь — не остриём, а боковой частью, но этого хватило. Амберто отлетел назад, прокатившись по песку и едва не выронив кинжалы. Перед глазами вспыхнули искры, дыхание перехватило.

— Хельм, уходи! — крикнул он, пытаясь подняться.

Но было поздно. Горак и Урзар уже бежали к друиду. Копьё — с одной стороны. Топор — с другой. Хельм, оставшийся без прикрытия, оказался зажатым между двумя противниками. Амберто видел, как его брат пытается отступить, как его пальцы вскидываются, чтобы призвать магию, — и как тело Хельма начало расплываться туманом.

Туманный шаг. Та самая магия, которую он получил от Аюми. Та самая, которая позволяла ему уходить от ударов, просачиваться сквозь врагов, исчезать и появляться в другом месте. Но сейчас, на этой проклятой арене, она сработала неправильно.

Хельм исчез. Его тело, его плоть, его кости — всё растворилось в сером мареве и возникло в десяти шагах левее. Он ушёл от ударов. Он выжил.

Но его одежда и оружие остались на месте.

Лук, колчан, стрелы, куртка, сапоги, даже сумка с травами — всё это осыпалось на песок, как сброшенная змеиная кожа. Хельм, голый и безоружный, пошатнулся и рухнул на колени, тяжело дыша. Его лицо было бледным. Из носа текла кровь — магия забрала больше сил, чем должна была.

Друид попытался призвать звёздный лук, но тот лишь рассыпался искрами.

Урзар, не веря своей удаче, расхохотался. Он подхватил с песка лук Хельма, сломал его о колено и отбросил в сторону.

— Бегать не советую! — крикнул орк. — Сдохнешь уставшим!

Амберто, шатаясь, поднялся. Его грудь горела после удара древком. Его кинжалы всё ещё были в руках. Он посмотрел на Огонька — тот лежал на песке, и Кровавый Пёс всё ещё молотил по его шлему, издавая низкий, утробный рык. Шлем гудел. Воин пытался сбросить берсерка, но рука с мечом была придавлена.

Амберто прыгнул.

Он вскочил на спину Кровавого Пса, вцепившись левой рукой в его плечо, а правой начал наносить удары кинжалом. Раз, другой, третий. Лезвие входило в плоть, пробивая мышцы, но берсерк даже не обернулся. Он рычал и продолжал бить по шлему Огонька, словно не замечая, что кто-то всаживает ему нож в спину. Кровь заливала его шкуру, но он не останавливался.

И тогда в Амберто полетел топор.

Он краем глаза заметил движение — Урзар, отвлёкшись от Хельма, метнул один из своих топоров прямо в чародея. Амберто дёрнулся в сторону, и топор просвистел в пальце от его головы, вонзившись в песок. Но этот рывок стоил ему равновесия — он сорвался со спины берсерка и рухнул на песок.

Горак уже шёл к нему. Наконечник копья устремился к лицу чародея и тот был вынужден перекатиться в сторону, окончательно оставив Огонька и Кровавого Пса бороться один на один в пыли.

— Человек... — процедил орк. — Только и умеете бить в спину.

Амберто, медленно пятясь к стене от Горака, видел, как Урзар, поигрывая оставшимися топорами, направляется к Хельму. Друид, всё ещё стоявший на коленях, пытался призвать корни, но вокруг был один песок. Его пальцы скребли землю, и зелёные руны на запястьях вспыхивали и гасли, не находя жизни.

— Хельм! — крикнул Амберто, но брат не ответил.

Он снова попытался уйти туманным шагом от очередного броска топора. Его тело расплылось, исчезло — и возникло ещё дальше, у самой стены арены. Но на этот раз магия сработала ещё хуже. Хельм рухнул на четвереньки, его вырвало кровью. Лицо стало серым. Силы были на исходе.

Урзар, не торопясь, шёл к нему. Он знал, что друид больше не сможет бежать.

Горак надвигался на него, выставив копьё. Остриё, похожее на клык, было нацелено Амберто в грудь. Орк ухмылялся — он знал, что загнал добычу в угол. Арена за спиной чародея заканчивалась каменной стеной, и отступать было некуда.

— Твой железный друг тебе не поможет, — прорычал Горак. — Сдохни.

Он сделал выпад. Копьё рванулось вперёд, целясь в сердце.

И в этот момент Амберто призвал дар.

Розовый свет хлынул из ладони — нестабильный, дрожащий, словно пламя на ветру. Арена пыталась подавить его, выпить, рассеять, но Амберто не давал. Он вложил всё, что у него было, в один-единственный удар — и кинжал, окутанный розовым сиянием, рассёк древко копья.

Остриё — тяжёлое, заточенное, смертоносное — отлетело в сторону и воткнулось в песок. В руках у Горака остался просто шест. Длинный, но не опасный.

Орк уставился на обрубок, и его глаза расширились от изумления. Он не ожидал этого. Он думал, что магия здесь не работает.

— Ты... — начал он.

Амберто не дал ему договорить. Он рванулся вперёд, целясь кинжалом в горло, но Горак, опомнившись, перехватил шест и ударил навершием. Алмазный Щит вспыхнул перед чародеем — и рассыпался, не выдержав удара. Обломок древка, лишённый острия, пробил магическую преграду и врезался Амберто в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких. Перед глазами вспыхнули искры, и он, не успев даже вскрикнуть, рухнул на песок, хватая ртом воздух.

Горак замахнулся для второго удара — в висок, чтобы добить, — но его отвлёк звук.

Огонёк закричал.

Это был не крик боли. Это был крик ярости — низкий, утробный, похожий на рык раненого зверя. Его руки, все три, ожили одновременно. Левая, живая, и одна стальная вцепились в запястья Кровавого Пса, разводя их в стороны с чудовищным, нечеловеческим усилием. Берсерк, не ожидавший такого, зарычал и попытался вырваться, но Огонёк держал. Его мышцы, скрытые доспехом, напряглись до предела. Стальные пальцы впились в плоть орка, пробивая кожу и мышцы до самой кости.

А третья рука — стальная, свободная — вцепилась Кровавому Псу в лицо. Пальцы нащупали глазницы и начали давить.

Берсерк взвыл. Он задёргался, пытаясь освободиться, но Огонёк держал. Его большой палец уже погрузился в глазницу, и по лицу орка потекла кровь, смешанная с какой-то прозрачной жидкостью.

— Хельм! — рявкнул Огонёк. — Топор!

Друид, всё ещё шатающийся после двух туманных шагов, увидел, как Урзар, отвлёкшийся на крик берсерка, на мгновение замешкался. Этого мгновения хватило. Один из топоров, валяющихся в пыли, был совсем рядом. Хельм рванулся вперёд, выхватил топор из-под ног врага и, не останавливаясь, швырнул его Огоньку.

Топор, куда более лёгкий, чем двуручный меч воина, пролетел над песком. Огонёк поймал его на лету живой рукой — той самой, что только что держала запястье берсерка, — и одним коротким, мощным движением всадил лезвие в череп Кровавого Пса.

Хруст кости. Влажный, тошнотворный звук. И тишина.

Толпа на трибунах взорвалась. Орки ревели, топали ногами, били кулаками по перилам. Они пришли смотреть на смерть — и они её увидели.

Огонёк сбросил с себя мёртвого берсерка и медленно, тяжело поднялся. Его доспех был залит кровью. Его шлем всё ещё гудел после ударов. Он пошатывался, но стоял.

И в этот момент Горак, оставив Амберто лежать на песке, ринулся к воину. Его обрубленное древко, всё ещё бывшее грозным оружием, описало дугу и ударило Огонька в грудь. Воин пошатнулся, но устоял. Второй удар — в колено, в то самое, которое Горак подсекал в начале боя. Огонёк рухнул на одно колено, но тут же выбросил руку и перехватил древко. Рванул на себя. Горак, не ожидавший такой силы, выпустил оружие и отшатнулся.

Огонёк, не поднимаясь, швырнул древко в сторону.

— Хельм! Лови!

Друид поймал его на лету. Шест. Почти посох. Тот самый, которого ему не хватало все эти месяцы. Его пальцы сомкнулись на дереве, и он почувствовал, как что-то внутри него встаёт на место. Он больше не был безоружным. Он снова был самим собой.

Урзар бросился на друида. Он был быстр, очень быстр — его топоры мелькали в воздухе, выписывая смертоносные дуги. Но Хельм, вооружённый шестом, был быстрее. Он уклонялся, уходил в сторону, блокировал удары — и наконец, дождавшись момента, когда Урзар открылся после слишком широкого замаха, ударил.

Один удар. Точный, как стрела из лука. Шест врезался в висок орка, и тот рухнул на песок, даже не успев понять, что произошло.

Огонёк тем временем поднимался. Медленно, неумолимо, как лавина, он шёл на Горака. Безоружный орк отступал к стене, и в его глазах, только что полных торжества, теперь был страх.

А потом его взгляд метнулся за спину Огонька, и на его лице расцвела улыбка.

Огонёк обернулся.

Кровавый Пёс стоял. Его череп был разбит. Кровь заливала его лицо, стекала по груди, капала на песок. Но он стоял. Его глаза, налитые кровью, смотрели в одну точку. Его латные рукавицы сжались в кулаки.

Он сделал шаг. Второй. Замахнулся для удара.

И рухнул лицом в песок.

Мёртвый. Просто тело, которое ещё не поняло, что оно мертво.

Тишина. Долгая, звенящая тишина — такая, в которой слышно, как ветер шелестит песком на арене.

Горак смотрел на своих поверженных товарищей. Урзар лежал без сознания. Кровавый Пёс лежал с раскроённым черепом. А перед ним стояли двое — Железный Человек, залитый кровью, и Бычий Глаз, сжимающий в руках обрубок копья. И где-то за их спинами, шатаясь, поднимался с песка Хитрый Скунс, всё ещё бледный после удара в солнечное сплетение.

Орк опустил руки. Его плечи поникли.

— Предки сегодня не со мной, — произнёс он на орочьем. — Я сдаюсь.

Толпа взревела.

***

Их бой закончился, но Игры только начинались.

Следующими на арену вышли батраки.

Амберто, ещё не отошедший после схватки с Чёрным Зубом, стоял у края трибуны, куда их отвели после победы. Рядом, всё ещё бледный после двух туманных шагов, сидел Хельм, закутанный в чью-то старую шкуру — свою одежду он потерял, когда магия сработала криво. Огонёк, залитый кровью Пса, стоял неподвижно, как статуя. В ушах ещё звенело после ударов по шлему, но он не жаловался.

Ворота арены открылись, и на песок вышли трое.

Тот самый батрак, с которым Амберто говорил ночью, шёл первым. Его лицо было серым от усталости и страха. В руках он держал дубину — грубую, сучковатую, которую ему, видимо, выдали только сегодня утром. Он сжимал её так, словно она могла его спасти. За ним, шатаясь, брёл Балин. Старый дварф что-то бормотал себе под нос, и его глаза — безумные, блуждающие — смотрели куда-то в небо. Третий батрак, которого Амберто не знал, шёл последним. Он был молод — почти мальчишка, — и его дубина дрожала в руках.

Против них вышли трое орков из племени Расколотого Щита.

Первый — огромный, с двуручным топором на плече. Его лицо было равнодушным, как у мясника, который пришёл на работу. Второй — с коротким луком и колчаном, полным стрел. Он ухмылялся, глядя на батраков, и что-то говорил своему напарнику. Третий — со связкой метательных копий, зажатой в левой руке, — кивал и смеялся в ответ.

Глашатай объявил их имена, но Амберто не слушал. Он смотрел на батраков. На их дубины. На их дрожащие руки. И он уже знал, чем это кончится.

Бой начался.

Лучник выстрелил первым. Его стрела вонзилась в бедро молодого батрака, и тот, вскрикнув, рухнул на песок. Копейщик, не желая отставать, метнул одно из своих копий — оно пробило плечо Балина, и дварф, пошатнувшись, опустился на колени, продолжая бормотать свои пророчества. Только батрак, говоривший с Амберто, бросился вперёд, замахнувшись дубиной, но орк с топором, небрежно шагнув в сторону, пропустил его мимо и даже не стал атаковать в ответ. Просто позволил пробежать. Батрак, споткнувшись, рухнул на песок.

Толпа загудела — неодобрительно. Им было скучно. Они ждали зрелища.

Лучник выстрелил снова — на этот раз в другую ногу молодого. Тот закричал, и его крик эхом разнёсся по арене. Копейщик, не желая уступать, метнул второе копьё, целясь в живот Балина, но промахнулся — копьё вонзилось в песок рядом с дварфом.

— Три-два! — крикнул лучник, накладывая новую стрелу. — Я лидирую!

— Это пока! — отозвался копейщик, перехватывая правой следующее копьё.

Они соревновались. Для них это была игра. Кто больше попадёт, прежде чем батраки умрут. Амберто смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается холодная, бессильная ярость. Он хотел отвернуться, но не мог. Он должен был смотреть. Должен был запомнить.

Батрак, с которым он говорил ночью, поднялся на ноги и снова бросился вперёд. На этот раз орк с топором не стал уклоняться. Он просто взмахнул своим оружием — одним коротким, равнодушным движением — и дубина батрака разлетелась в щепки. Сам батрак отлетел назад и рухнул на песок. Орк шагнул к нему, занёс топор...

Амберто зажмурился.

Когда он открыл глаза, всё было кончено. Орк с топором добивал молодого — быстро, без эмоций, как забивают скот на бойне. Лучник и копейщик, прекратив соревнование, что-то выговаривали ему. Амберто не слышал слов, но по жестам понял: они упрекали его. За то, что испортил веселье. За то, что закончил слишком быстро.

Топорник пожал плечами. Его голос, низкий и равнодушный, донёсся до трибун:

— Веселье будет завтра. Когда будут достойные противники. А это — просто мясо.

Амберто вздрогнул. На мгновение — на одно короткое, постыдное мгновение — он почувствовал что-то похожее на благодарность к этому орку. За то, что тот прекратил мучения батраков. За то, что не стал растягивать их смерть ради забавы. И тут же его передёрнуло от отвращения к самому себе. Благодарность — к убийце? К мяснику, который только что зарубил троих беспомощных людей? Что с ним стало? Во что превратили его эти Игры?

Огонёк, стоявший рядом, даже не пошевелился. Но его голос, искажённый шлемом, прозвучал тихо и страшно:

— Если эти трое попадутся мне на арене... они будут умирать долго. Очень долго. — Он помолчал. — Кроме того, с топором. Он хотя бы не играл с ними. Его я убью быстро.

Амберто ничего не ответил. Он стоял и смотрел, как орки уволакивают тела с песка. Как песок впитывает кровь. Как зрители на трибунах, разочарованные коротким зрелищем, возвращаются к своим разговорам и кумысу.

Хельм, сидевший рядом, тихо произнёс:

— Мы не можем спасти всех.

— Я знаю, — ответил Амберто. — Но когда-нибудь... когда-нибудь я заставлю их заплатить. За всех. За Тихого Ручья. За этих троих. За каждого, кого они убили ради забавы.

— Когда-нибудь, — эхом повторил Огонёк. — Но не сегодня.

***

Третий бой начался ближе к полудню, когда солнце стояло в зените и песок арены раскалился так, что воздух над ним дрожал.

Амберто сидел на краю трибуны, всё ещё переваривая увиденное. После бойни батраков он не мог заставить себя смотреть на Игры как на зрелище. Но когда глашатай объявил следующих участников, он поднял голову.

— Племя Гарраша выставляет химеру! — прогремел голос над ареной. — Пойманную Железным Человеком, Бычьим Глазом и Хитрым Скунсом!

По толпе прокатился одобрительный гул. Их имена уже знали. Их уже запоминали.

— Племя Расколотого Клыка выставляет троих воинов: Грунда, Рогаша и Тан-Ха!

Ворота арены открылись с противоположных сторон. С одной стороны, гремя цепями, которые удерживали её до последнего момента, вырвалась химера. Та самая. Её львиное тело, покрытое короткой рыжей шерстью, блестело на солнце. Змеиный хвост хлестал воздух, и на его конце пульсировало жало. Козлиные ноги с раздвоенными копытами взрывали песок. А крылья — кожистые, как у летучей мыши, — были расправлены, и Амберто сразу заметил: перепонки разрезаны. Ровные, аккуратные надрезы, сделанные ножом. Орки не хотели, чтобы химера взлетела. Они хотели, чтобы она сражалась на земле. Но даже без возможности летать она была смертоносна.

С другой стороны арены вышли трое орков. Грунд, самый крупный из них, держал в руках двуручный топор — огромный, с лезвием размером с добрый щит. Рогаш, высокий и жилистый, сжимал длинное копьё с широким наконечником. Тан-Ха, стоявший позади, накладывал стрелу на лук. Они действовали слаженно. Видно было, что эти трое тренировались вместе не один месяц.

Хельм, сидевший рядом с Амберто, подался вперёд.

— Смотри, — тихо сказал он. — Копейщик и лучник держат дистанцию. Тот, что с топором — впереди. Они хотят, чтобы химера атаковала его, а сами будут бить с флангов.

— Как мы, — отозвался Амберто.

— Да. Только у них нет магии. И они не знают, на что способна эта тварь.

Бой начался.

Тан-Ха выстрелил первым. Стрела, пущенная с дальней дистанции, устремилась к химере, целясь в глаз. Но тварь, почуяв опасность, резко развернулась и прикрылась крылом. Стрела вонзилась в кожистую перепонку — и застряла там, не причинив вреда. Толпа взревела. Амберто заметил, как края разрезанной перепонки дрогнули от удара. Химера взревела — низко, утробно, — и ринулась вперёд.

Грунд, выставив топор перед собой, приготовился встретить её. Он был огромен — даже по меркам орков, — и его топор смог рабы разрубить химеру надвое. Но та не стала атаковать в лоб. Она резко ушла вправо, огибая орка, и её хвост, мелькнув в воздухе, вонзил жало в открытый бок Грунда. Орк взревел от боли и упал на колени. Его рука, державшая топор, разжалась, и тот выпал из ослабевших пальцев.

Рогаш, использовав момент, сделал выпад копьём. Длинное лезвие вспороло плечо химеры, оставив глубокую, рваную рану. Кровь — тёмная, почти чёрная — хлынула на песок. Тварь взревела и развернулась к копейщику. Её пасть открылась — и выдохнула пламя.

Густой, маслянистый огонь потёк по воздуху, накрыв Рогаша с головой. Тот закричал — страшно, захлёбываясь, — и рухнул на песок, катаясь и пытаясь сбить пламя. Его копьё отлетело в сторону. Его кожа пузырилась. Запах горелой плоти ударил в ноздри Амберто, и он невольно отшатнулся.

Тан-Ха, оставшийся один, попытался выстрелить снова. Химера рванулась вперёд. Её козлиные ноги взрывали песок, крылья хлопали за спиной, придавая телу немыслимое ускорение. Пятьдесят шагов исчезли за несколько ударов сердца — и тварь обрушилась на лучника раньше, чем тот успел наложить новую стрелу, сбив его с ног. Её когти — огромные, загнутые, как осадные крючья — начали рвать живую плоть. Тан-Ха кричал. Его лук, сломанный пополам, валялся рядом. Стрелы рассыпались по песку. Химера драла его, как лев дерёт антилопу, и её янтарные глаза горели торжеством.

Толпа ревела. Кто-то кричал от восторга, кто-то — от ужаса.

И тогда на арену вышли они.

Пятеро орков с толстыми арканами в руках и шаман в чёрном балахоне, расшитом костяными иглами. А за шаманом, повинуясь его воле, выплыл змей — огромный, полупрозрачный, сотканный из зеленоватого света и дыма. Он был длиной с десяток шагов, и его глаза горели тем же потусторонним огнём, что и у химеры. Змей скользнул вперёд, обвил тварь кольцами, сжимая её всё сильнее. Химера забилась, пытаясь вырваться, но призрачные кольца держали крепко. Через минуту она лежала на песке, связанная, беспомощная, как муха в паутине.

Орки с арканами набросили на неё верёвки. Шаман опустил руки, и змей растаял, оставив после себя только запах озона и слабый, едва уловимый отблеск.

Амберто смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает глухое, невысказанное раздражение. Магия призыва. Магия с востока — из Империи Журавля, с которой Империя Грифона торговала, воевала и обменивалась знаниями. Он узнал этот стиль. Он видел его в Академии, на лекциях по сравнительной магии. И эта магия, чуждая, пришлая, работала на арене без осечек. В то время как дар Амберто едва не отказал, а туманный шаг Хельма сработал криво, оставив его голым и окровавленным на песке.

— Почему? — тихо спросил Амберто, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что — почему? — отозвался Хельм.

— Почему их магия работает? Наша — нет, а эта...

Хельм нахмурился. Он смотрел на арену, где орки уже уволакивали связанную химеру, а шаман, окружённый стражей, покидал песок.

— Он призвал змея не на арене, — медленно произнёс друид. — Шаман вошёл с уже активным заклинанием. Он просто поддерживал его.

Действительно, шаман шёл последним, и его руки уже светились зелёным, когда он ступил на песок. Он ничего не творил на месте — он лишь удерживал то, что создал снаружи.

— Как твои доспехи, — тихо сказал Амберто, поворачиваясь к Огоньку.

Воин медленно кивнул. Его броня, вплавленная в тело Двуликим, была создана много месяцев назад. Она работала на арене без сбоев. И призрачный змей шамана работал точно так же.

— Значит, всё, что создано заранее, — произнёс Хельм, и в его голосе зазвенело понимание, — действует. Арена не глушит магию. Она мешает творить её заново.

— Я мог бы призвать лук до боя, — продолжил он. — И держать его. Это будет стоить сил, но он не откажет. А вот стрелы... стрелы я не смогу подготовить заранее. Но создать их на арене будет много проще призыва лука.

— А кинжалы? — спросил Огонёк, поворачиваясь к Амберто. — Ты смог бы окутать их даром до выхода на арену?

Амберто задумался. Его дар, в отличие от магии Хельма, был нестабилен по своей природе. Но принцип, кажется, был тем же: если он активирует его снаружи и будет удерживать, арена не сможет помешать. Это требовало концентрации. Это требовало сил. Но это был шанс.

— Не знаю, — честно ответил он. — Дар их слишком быстро разрушает. Они рассыпятся в прах до того, как начнётся бой.

Хельм кивнул и снова посмотрел на арену, где уже рассыпали свежий песок, заметая следы крови.

— Что ж, значит, завтра у нас будет хотя бы мой лук, — вздохнул друид.

Глава 10

После полудня Великое Стойбище гудело, как растревоженный улей. Игры шли своим чередом: на арене, где утренний песок уже успел несколько раз пропитаться кровью и снова высохнуть под палящим солнцем, сражались воины из других племён. С трибун доносились то рёв восторга, то разочарованный гул — бои шли с переменным успехом. Где-то на дальних площадках, в тени полуразрушенных стен древнего города, продолжались стихийные состязания: борьба, армрестлинг, метание копий на точность. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар на десятке орочьих наречий. Шаманы в чёрных балахонах сновали между шатрами, разнося вести и распоряжения Совета. А над всем этим стоял низкий, непрерывный гул, сотканный из тысяч голосов, рёва скота, лязга металла и боя барабанов — тех самых, что с первыми лучами солнца возвестили начало Игр и теперь, не умолкая, отбивали ритм великого сбора.

Солнце, затянутое дымкой тысяч костров, висело в зените белёсым пятном, и жар от него был таким, что воздух дрожал над песком. Даже ветер, обычно приносивший прохладу из Степи, сегодня словно затаился, оставив стойбище задыхаться в собственном зное. Пот, смешанный с пылью, стекал по лицам воинов, оставляя грязные разводы. К полудню даже самые горячие головы начали искать тень, и только торговцы, привыкшие к любой погоде, продолжали зазывать покупателей.

Но для племени Гарраша этот день был особенным. Их воины — те самые трое людей, на которых ещё недавно смотрели если не с презрением, то с недоверием как на выскочек — принесли племени две победы. Сначала они одолели Чёрный Зуб в бою, который уже назвали лучшим за первые дни Игр. История о том, как Железный Человек встал после ударов Кровавого Пса, как Бычий Глаз вышел из боя голым и всё равно продолжал сражаться, как Хитрый Скунс рассёк копьё магией, — эта история обрастала подробностями, передаваясь из уст в уста. А потом их химера разорвала троих бойцов Расколотого Клыка, и это тоже была их победа — потому что именно они поймали её в балке, именно они подарили её племени.

И теперь соплеменники чествовали их как героев.

Амберто сидел на плоском камне у своего шатра и смотрел в одну точку. Его тело всё ещё помнило бой: саднило в груди, куда пришёлся удар древком Горака, — удар, пробивший Щит и едва не сломавший рёбра. Ныли мышцы на левом боку, куда берсерк заехал локтем, когда Амберто пытался вонзить кинжалы ему в спину. На скуле расплывался синяк, который он заработал, когда Кровавый Пёс, даже не глядя, отмахнулся от него, как от мухи. Но физическая боль была ничем — просто фоном, привычным шумом, — по сравнению с тем, что творилось у него в голове.

В руке он держал кружку с кумысом, к которой почти не притрагивался. Напиток, терпкий и кисловатый, уже успел нагреться на солнце, и запах его казался прогорклым. Вокруг кипел праздник. Орки хлопали друг друга по плечам, звенели пластинами, выкрикивали здравицы. Где-то неподалёку затеяли поединок на кулаках — двое молодых воинов, ещё не прошедших испытание, мутузили друг друга под одобрительный гул старших. Женщины разносили еду и питьё. Дети, в восторге от новых впечатлений, носились между шатрами, играя в набег. Урган, проходя мимо с кружкой в одной руке и огромным куском жареного мяса в другой, хлопнул Амберто по плечу — от души, так, что тот едва не выронил кружку, — и пророкотал на своём ломаном имперском, в котором орочьи слова мешались с выученными когда-то у Корвина:

— Хитрый Скунс! Хорошо! Я верить — быть толк! Первый день — деревянный меч в руках не удержал. А теперь — воин! Настоящий воин! — Он хохотнул и добавил, понизив голос: — И масло то — это же надо! Гарок тебя сжал, а ты ему в лицо... — он не договорил, захохотав снова.

Амберто кивнул, выдавил из себя подобие улыбки, поднёс кружку к губам, но не пил. Ему было тошно. Он смотрел на веселящихся орков — тех самых, с кем он тренировался, ел из одного котла, спал под одним небом, — и не мог заставить себя радоваться. Они были искренни в своём веселье. Они действительно считали, что сегодня — хороший день. Что сегодня они победили. И они были правы. Но Амберто не мог забыть.

К костру то и дело подходили воины. Они приносили еду — жареное мясо, ещё шипящее жиром, лепёшки из кореньев, твёрдые, как камень, но сытные, сыр из козьего молока, — и кумыс. Они хлопали Амберто по спине, называли Хитрым Скунсом, предлагали выпить. Они смеялись, говорили, что этот бой с Чёрным Зубом войдёт в легенды. Один пожилой орк, с седыми косами и лицом, изрезанным таким количеством шрамов, что оно напоминало карту горной местности, долго тряс руку Амберто и говорил, что за пятьдесят лет не видел ничего подобного. Другой, молодой и горячий, всё допытывался, как именно Амберто рассёк копьё магией, и не мог поверить, что это возможно.

Амберто кивал, принимал еду, ставил кружку, снова подносил к губам — и не пил. Он не мог. Ему казалось, что если он выпьет, если позволит себе расслабиться хоть на мгновение, — что-то внутри него сломается. И он уже не сможет собрать себя заново.

— Ты как? — Хельм опустился рядом, уже успевший переодеться в старую одежу. Его лицо всё ещё было бледным после двух туманных шагов, а на запястьях едва заметно пульсировали зелёные руны — друид пытался ускорить восстановление, вливая в себя остатки сил. Он тоже не пил, хотя кружку держал.

— Жить буду, — глухо ответил Амберто. Он помолчал, глядя в огонь. — Просто... я не понимаю.

— Чего именно?

— Резни. — Амберто поднял глаза на брата. В его голосе зазвучала та самая, знакомая Хельму горечь, которая появлялась каждый раз, когда реальность не укладывалась в его представления о справедливости. — Ладно бои с орками. Ладно монстры. Там есть смысл — тактика, мастерство. Орки смотрят и учатся. Перенимают приёмы. Мы сами сегодня видели, как воин с топором, копейщик и лучник действовали слаженно, прикрывая друг друга. Они тренировались. Они готовились. Они знали, на что шли. Но в чём смысл убивать беззащитных? Батраков с дубинами против воинов с топорами? Ради чего?

Хельм долго молчал, глядя в огонь. Он думал. Он всегда думал, прежде чем ответить. И Амберто ждал.

— Чтобы они привыкали, — произнёс Хельм наконец.

— Привыкали?

— К виду крови. К запаху смерти. К тому, что люди — это не противники, а добыча. — Он повернулся к брату, и в его глазах было что-то тяжёлое, холодное, что-то, что появилось там после гибели Аэуэ и уже не исчезало. — Ты слышал трибуны? Как они ревели, когда химера жгла копейщика? Как они смеялись, когда лучник и копейщик соревновались в попаданиях по батракам, словно это была игра? Это не жестокость, Амберто. Это подготовка. Через месяц они пойдут в набег. И когда перед ними будет стоять напуганный фермер с вилами, или его жена со сковородкой, или дочь со скалкой — орк не должен колебаться. Он должен понимать: людей можно убивать. Людей нужно убивать. И чем больше он будет в этом уверен, тем быстрее он это сделает.

— То есть, всё это — лишь для разжигания жажды крови? — закончил за него Амберто. Голос его прозвучал ровно, почти без эмоций. — Чтобы орки сразу знали: люди им — не ровня. И поэтому, раз люди слабы, орки вправе убивать. Раз уж, по их законам, выживает сильнейший.

Хельм промолчал. Его молчание было ответом.

Амберто отвёл взгляд. Перед его глазами снова встала картина: батрак с дубиной, бросающийся на орка с топором. Короткий, равнодушный взмах — и всё кончено. И его собственная, мимолётная, постыдная благодарность к этому орку. За то, что тот прекратил мучения. За то, что убил быстро.

— Я... — Он запнулся. Слова давались с трудом, словно каждое из них приходилось выталкивать из горла. — Когда тот орк с топором добил батраков... я почувствовал признательность. На мгновение. За то, что он не стал растягивать. А потом меня чуть не вырвало от самого себя.

Он сжал кружку так, что побелели костяшки.

— Во что мы превращаемся, Хельм? Во что они нас превращают? — голос Амберто звучал глухо, почти безжизненно. — Я смотрю на этих орков — на Ургана, на других, — и я не могу их ненавидеть. Они просто... другие. Они живут по другим законам. Для них убить слабого — не преступление, а естественный ход вещей. Как для волка, который не испытывает вины, убив оленя. Но я не могу и принять их. Не могу смотреть, как убивают безоружных, и говорить, что это правильно. И не могу не чувствовать благодарности к тому, кто убил быстро. — Он помолчал, сжимая кружку так, что побелели костяшки. — Я запутался.

Он подумал о Мираж. Где-то в его шатре, в заплечном мешке, лежал песок — всё, что осталось от неё. От её голоса, от её смеха, от её танца в бальном зале Галлиполя. Она, с её гордостью, с её непримиримостью, с её вечным вызовом всему миру, — она никогда бы не сидела у этого костра. Она бы не стала пить с теми, кто убивает безоружных на потеху толпе. Нет, она бы не плюнула им в лицо — она для этого слишком умна, — но она попыталась бы сбежать при первой возможности. И ещё раз. И ещё. Снова и снова. И, скорее всего, была бы мертва.

А он жив. Он пьёт с ними. Он сражается за них. Он принимает их похвалы и хлопки по плечу. И где-то в глубине души он знает: Мираж осудила бы его. Не за то, что он выживает, — она сама умела выживать, притом получше него. А за то, что он начал забывать, зачем выживает. За то, что он позволил Играм стать чем-то большим, чем просто средством достижения цели.

Он сжал кружку ещё сильнее. Кумыс плеснулся через край, заливая пальцы. Капли упали на песок и мгновенно впитались, оставив тёмные пятна. Как кровь батраков на арене.

— Мираж... Я не знаю, что бы она сказала, будь она сейчас тут, — произнёс он вслух. — Мы что-то явно делаем не так. Я делаю не так. А она... она была сильнее.

Хельм, сидевший рядом, чуть повернул голову. Его лицо, освещённое пламенем костра, было неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то — понимание, смешанное с болью.

— Сильнее? — переспросил он тихо. — Или просто честнее к самой себе? При всех её тайнах?

Амберто не ответил. Он смотрел в огонь и видел там не пляшущие языки пламени, а лицо Мираж — жёлтые кошачьи глаза, ироничная усмешка, хвост, нервно подрагивающий перед боем. Видел, как она танцевала с кинжалами в бою, как пела балладу в таверне Галлиполя, рассказывая правду между строк, как стояла перед ними в подвале, глядя на демона, пока чёрное пламя плясало на её когтях. Она ведь тогда спасала не только себя. Она спасала Амберто, заключая ещё одну сделку. Сделку, что и привела к её гибели. А он...

А он запутался.

Хельм просто сидел рядом и молчал. Его рука, лежавшая на колене, чуть сжалась — единственный знак того, что он слышал. Он тоже помнил Мираж. Помнил, как она спасала им жизни: в Офидосе, в Чёрной Пасти, в Лазурном Приюте, в Галлиполе. Сколько раз они должны были умереть, если бы не фелисийка?

Где-то вдалеке, у соседнего костра, взорвался хохот — орки травили какую-то грубую шутку, и их смех, низкий и утробный, разносился над лагерем. Ветер шелестел травой на краю лагеря, принося запах дыма, жареного мяса и степной полыни. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо над Великим Стойбищем в цвета запёкшейся крови. Ещё один день Игр подходил к концу. Ещё один день, который они пережили.

— Я не знаю, правильно ли мы поступаем, — сказал друид наконец. — Но я знаю, что мы ещё живы. И пока мы живы — есть шанс. Для нас. Для тех, кого мы ещё можем спасти. Для мира.

— Для Долины Быка, — добавил Амберто.

Он поднял кружку — впервые за весь вечер — и сделал глоток. Кумыс был тёплым и кислым, но он не поморщился. Он просто пил, глядя в огонь, и думал о том, что завтра им снова выходить на арену.

***

Шаман пришёл ближе к вечеру, когда праздник немного утих и воины начали расходиться по шатрам — кто-то спать, чтобы восстановить силы перед завтрашними боями, кто-то продолжать в более узком кругу. Костры, ещё час назад пылавшие в полный рост, теперь притухли, и над лагерем поплыл сизый дым, смешанный с запахом жареного мяса и кумыса. Он возник из-за шатров бесшумно, как всегда, и остановился у костровища, разглядывая братьев. Его лицо было, как всегда, непроницаемым — маска из морщин и ритуальных шрамов, — но Амберто заметил, что старый орк выглядит задумчивым. Даже усталым. Под глазами залегли тени, а плечи, всегда расправленные, чуть опустились. Совет вымотал его.

— Жеребьёвка прошла, — произнёс он без предисловий. Голос его звучал глухо, как надтреснутый колокол. — Завтра вы выходите против химеры. Той самой, что вы поймали.

Амберто поднял голову. Этого он не ожидал.

— Почему? — спросил он. — Мы же её уже победили. Мы взяли её живой. Какой смысл снова с ней сражаться?

— Поэтому и выходите. — Шаман пожал плечами. — Я подозреваю, что Совет хочет устранить одного из опасных претендентов. Вы слишком хорошо показали себя. Слишком громко. Другие племена недовольны. Они выставляют своих лучших воинов, а какие-то люди — пленники! — победили их бойцов. Это унизительно. Поэтому вам дали химеру. Либо вы умрёте, либо она. В любом случае, одним конкурентом для орков станет меньше.

— Весело, — пробормотал Амберто.

— Это ещё не всё. — Шаман помолчал, бросил короткий взгляд в сторону шатра Огонька, откуда до сих пор доносились приглушённые голоса, и снова повернулся к братьям. — Та химера... она понравилась послу.

— Какому послу?

— Эльфийскому. — Старый орк произнёс это слово так, словно оно само по себе было достаточным объяснением. — Он просил её по возможности не убивать и готов купить её у вас и у племени. Цена хорошая.

Амберто выпрямился. Эльфийский посол. Тот, кто прошёл сквозь толпу орков, как нож сквозь масло, даже не взглянув на них. Тот, в ком магии было столько, что Амберто едва удержал свой дар от того, чтобы поглотить её.

— Что он предлагает? — спросил Хельм, подавшись вперёд. В его голосе прозвучал профессиональный интерес.

— На выбор. — Шаман поднял два пальца — сухих, искривлённых возрастом, с длинными жёлтыми ногтями. — Первое: кристальный посох. Он усиливает магию, помогает фокусироваться и, возможно, сможет компенсировать нестабильность арены. Я слышал, ты сегодня чуть не погиб из-за того, что магия сработала криво. С таким посохом такого бы не случилось. — Он перевёл взгляд на Амберто. — Второе: кольчуга из лунного серебра. Почти ничего не весит, не мешает колдовать, а по прочности не уступает хорошему доспеху. Выбирать вам.

— Почему нам? — спросил Хельм.

— Потому что это ваш трофей. — Шаман чуть усмехнулся, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на иронию. — И потому что Совет не хочет ссориться с послом, но и давить на Гарраша не хочет. Так что решайте сами. Если согласитесь — племя получит свою долю. Если нет — что ж, эльфу придётся искать другую химеру.

Амберто переглянулся с Хельмом. Оба молчали, обдумывая услышанное. Кристальный посох мог бы помочь магии Хельма. Кольчуга из лунного серебра — это защита, которой Амберто так не хватало в схватке с Гораком, когда его Щит раскололся от удара древком, а он сам отлетел в песок, хватая ртом воздух. Оба варианта были хороши. Но была ещё одна деталь.

— Огонёк, — тихо сказал Амберто. — Он хочет убить её. Сделать плащ взамен сгоревшего.

— Стоит ли тщеславие вашего друга гнева посла? — нахмурился шаман. — Решайте сами. Но не затягивайте. Посол не будет ждать вечно, а завтра химера выйдет на арену. И если вы её убьёте — сделки не будет.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и бросил через плечо:

— И ещё. Есть одна негласная традиция. Тем, кто победил на арене, не возбраняется оставить потомство до набега. Вы уже доказали, что вы одни из лучших. Так что к вам будут поступать предложения от юных орочьих дев. Можете себя не сдерживать. Некоторые воины даже соревнуются, сколько орчанок пройдут через их шатёр за ночь.

Хельм, который как раз поднёс кружку к губам, поперхнулся и закашлялся. Кумыс потек по подбородку, заливая старую шкуру.

— Но люди и орки несовместимы, — выдавил он, откашлявшись. — Потомства не будет. Это бессмысленно.

— Традиция есть традиция, — пожал плечами шаман, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая братьям насмешливая нотка. — Никто не говорит, что в ней есть смысл. Но обижать отказом не стоит. Девушки могут оскорбиться. А оскорблённая орчанка — это неприятно. Поверьте моему опыту.

Он помолчал, и на его губах заиграла едва заметная усмешка.

— Кстати, ваш Железный Человек уже в центре внимания. Я видел, как две девицы из клана Красного Копья о нём расспрашивали — какие у него руки, что под доспехом, насколько он... вынослив. Кажется, его броня их весьма... заинтриговала. Или то, что под ней.

И, не прощаясь, шаман ушёл в темноту, оставив братьев в полном недоумении.

Огонька нашли у его шатра. Воин сидел на бревне, положив меч на колени, и методично протирал лезвие промасленной тряпицей. Его движения были медленными и размеренными — он всегда чистил оружие после боя, и эта привычка, въевшаяся в него за десятилетия службы, осталась даже после того, как доспех стал частью его тела и почти не требовал ухода. Рядом с ним на земле стояла несколько кувшинов с кумысом — уже пустых. Видимо, он даже и не пытался сопротивляться уговорам соплеменников.

Рядом в воином сидело две молодых орчанки и завороженно наблюдали за процессом полировки лезвия, отчего-то залившись краской. Высокие, мускулистые, с длинными косами, украшенными костяными бусинами, и ритуальными шрамами на предплечьях, говорившими о том, что они прошли первое испытание. Одна повыше, с гордым разворотом плеч и насмешливым прищуром разумного, привыкшего получать то, что хочет. Другая пониже, но шире в кости, с длинным шрамом через всё предплечье — след от когтя саблезубого льва — напоминания о том, что даже рядом со стойбищем в степи не безопасно. Они смотрели на Огонька с тем особым выражением, в котором смешивались страх, любопытство и что-то ещё — может быть, азарт охотниц, напавших на след редкой добычи.

Амберто и Хельм приблизились. Воин не обернулся — он знал, что это они. За полгода, проведённые вместе, они научились узнавать шаги друг друга.

— Есть разговор, — начал Амберто, опускаясь рядом на корточки. Песок под его сапогами — теми самыми, новыми, из бизоньей кожи, что он купил вчера в торговых рядах, — тихо скрипнул.

Орчанки молча встали и покинули воина, лишь улыбнувшись напоследок. Женщины орков вообще были молчаливы и послушны.

Огонёк же даже не обернулся. Его рука с тряпицей продолжала скользить по чёрному лезвию — размеренно, методично. В свете костра клинок казался не просто тёмным, а поглощающим свет, как провал в реальности.

— Говори.

— Завтра мы выходим против химеры. Той самой. Шаман сказал, что это, скорее всего, подстава Совета — хотят убрать одного из опасных претендентов.

— Значит, убьём её, — глухо ответил Огонёк. — И я сделаю себе плащ. Давно пора. Солнце напекает.

— Не всё так просто. — Хельм присел на бревно напротив. — Эльфийский посол хочет купить её живой. Предлагает либо кристальный посох, либо кольчугу из лунного серебра.

Огонёк замер. Его рука с тряпицей остановилась на середине движения. Потом он медленно, очень медленно повернул голову. В прорези шлема блеснули его глаза — холодные, оценивающие.

— Посох или кольчуга. В обмен на мой плащ.

— В обмен на живую химеру, — поправил Амберто.

— Которая могла бы стать моим плащом. — Огонёк отложил тряпицу и взял кружку. Сделал глоток, потом ещё один. — И кому из вас нужнее эта побрякушка? Давайте угадаю. Обоим.

— Кольчуга спасла бы меня сегодня, — сказал Амберто. — Когда Горак пробил Щит, мне просто повезло, что древко было без наконечника. Если бы не случайность — я был бы мёртв. Лунное серебро — это не просто защита. Это защита, которая не мешает магии. Я мог бы колдовать и одновременно носить броню. Ты понимаешь, что это значит? Я мог бы не полагаться только на уклонение.

— А посох, — возразил Хельм, — мог бы усилить мою магию. Если арена искажает заклинания, кристалл может это компенсировать. И тогда туманный шаг не будет оставлять меня голым на песке. И я смогу попытаться всё же призвать корни, грязь под ногами или исцелить кого-то из вас.

— Хорошо.

— А ещё... В смысле хорошо? — чародей приготовился торговаться, пообещать что-то воину в замен, и не ожидал, что тот так легко согласится.

— Глупо было бы обменять магический артефакт на простой кусок кожи. Могу накрыться хоть бизоньей шкурой, хоть рогожей. Или ещё потерпеть, — голос воина был спокоен.

Хельм и Амберто переглянулись. Иногда, они забывали со всеё напускной грубостью и взрывным характером Огонёк остаётся инквизитором. Или бывшим инквизитором? Но в любом случае, человеком крайне рациональным и далеко не глупым.

— Эммм... спасибо, — сказал Амберто неуверенно. — Давай так: завтра мы выходим против химеры. Если получится взять её живой и не покалечить — мы отдадим её эльфу и получим награду. Если придётся убить — ты получишь свой плащ. Мы не будем рисковать жизнями ради сделки. Идёт?

Огонёк просто кивнул — коротко, по-деловому.

— Идёт. Но если возникнет угроза жизни любому из вас — я её убью. И никакой эльф меня не остановит.

— Договорились, — Амберто выдохнул. — И ещё кое-что. Шаман сказал, что есть традиция...

Он пересказал всё, что услышал от шамана: о юных орочьих девах, о соревнованиях, о несовместимости людей и орков, о том, что обижать отказом не стоит. Огонёк слушал молча, не перебивая. Его стальные пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались — единственный признак того, что он вообще слышит. Когда Амберто закончил, воин пару секунд смотрел на него, а потом произнёс:

— Вы это серьёзно?

— Серьёзнее некуда.

— Тогда ясно, чего те две так вились вокруг меня, — он вдруг хмыкнул — звук, искажённый шлемом, получился низким и скрежещущим, но в нём слышалось что-то похожее на мрачную иронию.

— Знаете, что меня устраивает? — произнёс воин. — Что у меня гарантированно не родится сын, который потом пойдёт на Империю.

Амберто поморщился. Хельм отвёл глаза. Шутка была мрачной — слишком мрачной даже для Огонька. Но в ней была правда. Горькая, как степная полынь.

— Ладно, — сказал воин, поднимаясь. — Если традиция велит — кто я таков, чтобы отказываться. Шаман дело говорит: обиженная орчанка — это неприятно. А две — ещё хуже.

Он развернулся и направился к центру лагеря, туда, где всё ещё гремел праздник. Шёл он тяжело, как всегда, но в его походке было что-то новое — некое предвкушение боя. Весьма своеобразного боя.

Далеко идти ему не пришлось. Уже у соседнего костра, где собрались воины помоложе, обе орчанки его уже ждали.

Железный Человек. Воин, который не чувствует боли. Тот, кто убил Кровавого Пса. Тот, кто вышел против химеры и остался жив. Тот, кто на состязаниях по армрестлингу едва не победил Стального Грома и сломал два стола.

Та, что была повыше, мягко скользнула к нему и что-то прошептала на ухо — достаточно громко, чтобы стоявшие рядом орки одобрительно загудели. Другая, не желая отставать, прижалась к его стальному плечу и провела пальцем по чёрной броне. Огонёк на мгновение замер — огромный, неподвижный, как скала, — а потом издал низкий, скрежещущий смешок и обхватил обеих своими ручищами. Три руки — одна живая, две стальные — сомкнулись вокруг девушек, и те, явно польщённые таким вниманием, засмеялись.

Толпа вокруг взревела. Кто-то начал делать ставки — сколько минут продержится Железный Человек. Кто-то выкрикивал советы — по большей части непристойные. Огонёк, не обращая внимания на шум, повёл своих спутниц к шатру. Его поступь была тяжёлой и уверенной, а стальные пальцы, лежавшие на плечах девушек, поблёскивали в свете костров. Львиная шкура, сгоревшая в бою с химерой, была бы сейчас очень кстати, но воин шёл и без неё, и в его фигуре было что-то такое, что заставляло даже самых пьяных орков уступать дорогу.

Амберто и Хельм проводили их взглядами. Хельм покачал головой.

— Я думал, он откажется.

— Я тоже, — ответил Амберто. — Но ты его слышал. Традиция.

— Традиция, — эхом повторил Хельм. — Конечно, именно она. Похожа на поговорку наёмников, что зайти в таверну и не выпить пива — оскорбить трактирщика. Иногда традиции так удобны.

Словно в ответ на его слова, из шатра Огонька раздался приглушённый шум — что-то среднее между лязгом металла, скрежетом стали и женским смехом. Потом ещё один смех, на этот раз громче и веселее. Потом тишина — короткая, напряжённая, полная недосказанности. А потом над лагерем разнёсся яростный, полный отчаяния и бессильной злости рёв:

— И КАК ЭТА ХЕРНЯ СНИМАЕТСЯ?!

Амберто поперхнулся кумысом, который всё-таки решил выпить. Хельм, не выдержав, закрыл лицо ладонью и затрясся в беззвучном смехе — впервые за долгое время. А от соседних костров уже доносился грохот хохота — орки, которые всё слышали, ржали так, что, казалось, дрожала земля. Кто-то упал с бревна и не мог подняться, держась за живот. Кто-то колотил кулаком по земле, не в силах остановиться. Кто-то кричал: «Я же говорил — не снимается! Я же говорил!» — и заходился новым приступом смеха. Даже старый шаман, сидевший у дальнего костра, позволил себе короткую, сухую усмешку.

— Пойду-ка я куда подальше, — выдавил Амберто, вытирая слёзы — то ли от смеха, то ли от кашля, то ли от того и другого сразу. — Пока ему не пришла в голову мысль привлечь меня в помощь.

Хельм ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел в огонь, и на его губах, впервые за долгое время, блуждала слабая, почти незаметная улыбка. Где-то в шатре Огонька продолжали раздаваться приглушённые голоса — женский смех и низкое, смущённое ворчание воина, который, кажется, всё-таки нашёл решение своей проблемы. Или, по крайней мере, двигался в правильном направлении.

Глава 11

Химера узнала их сразу же.

Едва ворота арены со скрежетом поднялись, и тварь, гремя цепями, которые удерживали её до последнего момента, вырвалась на песок, её янтарные глаза устремились не на незнакомых орков на трибунах, а прямо на них. На Огонька, стоявшего впереди с мечом за спиной. На Хельма, чьи руки сжимали сияющий звёздный лук, призванный ещё до выхода на арену. И на Амберто, сжимавшего кинжалы до побелевших костяшек.

Она помнила. Каждая клетка её тела, собранного из частей разных зверей и пронизанного эльфийской магией, помнила боль, унижение и плен. Помнила, как эти двуногие существа загнали её в ловушку у ручья, как связали, как бросили в клетку. Помнила запах их страха и их магии.

Химера взревела — низко, утробно, с торжествующей ненавистью. Этот рёв прокатился по арене, заставив трибуны на мгновение умолкнуть, а затем взорваться ответным рёвом — тысячи орков приветствовали начало боя.

Но в этот раз всё было иначе.

В прошлый раз, в балке, группа была застигнута врасплох. Они не знали, с чем столкнутся, и едва не погибли. Сейчас они готовились. Хельм, призвавший лук до выхода на арену и потративший на это немалую толику сил, встретил химеру стрелой. Серебристый снаряд, оставляя за собой зеленовато-чёрный след, сорвался с тетивы и устремился к плечу твари — друид всё же собирался попытаться захватить ту живьём. Химера рефлекторно прикрылась крылом, ожидая, что стрела, как в прошлом бою, лишь застрянет в перепонке, не причинив вреда.

Но магия Хельма жгла. Пламя друида, пусть и ослабленное аномалией арены, впилось в живую плоть, и химера, взвизгнув, отдёрнула крыло. На перепонке остался дымящийся ожог. Она не ожидала этого. В прошлый раз орочьи стрелы не могли оставить на её шкуре рану страшнее царапины. Теперь же каждая из них причиняла боль — настоящую, жгучую, от которой хотелось бежать.

Второй выстрел. Третий. Химера металась по арене, пытаясь уйти с линии огня, но Хельм был натренирован и точен. Полгода в степи, бесконечные часы упражнений с луком, сотни выпущенных стрел — всё это дало результат. Он бил на опережение, целясь в бока, в лапы, в крылья — туда, где движения твари были наиболее предсказуемы. Одна стрела вонзилась в бедро, и химера захромала. Другая чиркнула по боку, оставив длинную опалённую полосу.

Химера поняла: обстрел её измотает. Медленно, неумолимо. Она не могла достать лучника, пока Огонёк стоял между ними — чёрной, несокрушимой скалой. И тогда тварь решилась на отчаянный шаг.

Она бросилась в лобовую атаку.

Разъярённая, с налитыми кровью глазами, она неслась на воина, и её козлиные ноги взрывали песок. Амберто, стоявший за спиной Огонька, видел, как приближается эта живая гора мышц и ярости. Он видел, как в глубине пасти, раскрывшейся на бегу, заклубился маслянистый, жидкий огонь — тот самый, что в прошлый раз едва не сжёг воина заживо. Тот самый, от которого не спасал доспех. Тот самый, который нельзя было потушить, если бы не ручей.

Но сейчас ручья рядом не было. Только песок.

И Амберто ждал именно этого.

Всю ночь он ворочался без сна. Он вспоминал всё, что знал о химерах. Лекции в Академии, которые читал профессор Стефан — сухой, педантичный, вечно уставший от бесконечных вопросов студентов, но знавший о магических существах больше, чем кто-либо в Империи. «Химеры — не просто звери. Это магические конструкты. Их тела собраны из частей разных существ, но жизненная сила, что связывает эти части воедино, — это магия. Их пламя — не результат химической реакции. Это преобразованная магическая энергия, выдыхаемая в форме огня».

Если это правда, если пламя химеры действительно магической природы, то его дар — его проклятая, голодная сила, способная пожирать магию, — мог сработать и здесь. Он поглотил ангела. Он поглотил призрака. Он поглотил заклинания, которые пытались его убить. Почему бы ему не поглотить и это?

Но уверенности не было. Только расчёт. Только надежда.

Он никому не сказал о своём плане. Хельм бы отговаривал — брат и так считал, что Амберто слишком рискует. Огонёк бы запретил — и был бы прав, потому что если бы план провалился, чародей бы сгорел заживо. Амберто знал это. И всё же решился.

Потому что другого выхода не было.

— Амберто, стой! — крикнул Хельм, видя, как брат выходит из-за спины воина.

Но Амберто уже шагнул вперёд. Он выбросил левую руку навстречу огненному потоку. Розовый свет хлынул из его ладони — не как оружие, а как жадно распахнутая пасть. Сейчас чародей не просил дар о помощи. Он приказывал. И пламя, коснувшись этого света, не растеклось по телу, не обожгло кожу, не воспламенило волосы. Оно начало втягиваться, исчезать, поглощаться.

Это было невероятно тяжело. Словно он пытался выпить водопад. Пламя было густым, почти осязаемым, и каждый глоток этой магической энергии отдавался болью во всём теле. Лицо Амберто исказилось от напряжения, на лбу проступил пот, из носа хлынула тонкая струйка крови и окропила верхнюю губу. Он чувствовал, как дар внутри него раздувается, насыщается, требует выхода. Ещё немного — и он не выдержит, как тогда, в руинах поместья Дома Змеи.

Но пламя иссякло. Последние языки маслянистого огня втянулись в розовый свет, и химера, захлопнув пасть, уставилась на Амберто с выражением, которое можно было назвать почти человеческим. Недоумение. Гнев. Страх.

Толпа на трибунах взревела.

Но химера не собиралась сдаваться. Она рванула вперёд. Её хвост — тот, что уцелел после прошлого боя, — со свистом рассёк воздух. На его конце пульсировало ядовитое жало, нацеленное в грудь Амберто. Чародей, всё ещё оглушённый поглощением пламени, не успевал уклониться.

Огонёк успел. Его стальная рука — та, что была на правом плече, — метнулась вперёд и перехватила хвост в воздухе. Жало застыло в дюйме от груди Амберто, разбрызгивая яд, но стальные пальцы уже сомкнулись на чешуйчатой плоти. Раздался хруст ломающихся позвонков. Химера взвыла от боли, попыталась вырваться, но Огонёк держал. Его мышцы, скрытые доспехом, напряглись до предела. Он рванул хвост на себя — и тот оторвался, оставшись в его руке, всё ещё извиваясь и разбрызгивая ядовитую слизь.

Воин отшвырнул обрубок в сторону и приготовился к новой атаке. Но химера, обезумев от боли и ярости, уже бросилась на него. Всем телом. Всей своей чудовищной массой. Она врезалась в Огонька, как таран, и они рухнули на песок, взметнув облако пыли.

Толпа замерла.

Амберто, шатаясь, поднялся. Его голова кружилась, перед глазами плыли круги, но он видел, как химера и Огонёк катаются по песку, сцепившись в смертельном объятии. Когти твари, способные рвать камень, вонзились в чёрный доспех. В прошлый раз, в балке, доспех выдержал — когти лишь соскользнули, не оставив и царапины. Но сейчас химера была в ярости. Она била снова и снова, целясь в одни и те же места — туда, где броня была тоньше, где стыковались пластины. Она помнила. Она знала, куда бить.

Раздирая броню, оставляя на ней глубокие, рваные борозды, химера добралась до плоти. Коготь, острый как бритва, вспорол металл и вошёл в бок воина. Брызнула кровь — тёмная, почти чёрная, не похожая на человеческую. Огонёк зарычал от боли. Не от той боли, которую он не чувствовал сквозь доспех, а от настоящей, глубокой, пронзительной — той, что пробилась даже сквозь онемевшее тело. Он попытался сбросить тварь, но та вцепилась в него всеми четырьмя лапами, прижимая к песку. Её пасть раскрылась, целясь в горло — туда, где шлем стыковался с наплечником.

И тогда Амберто бросился вперёд.

Он не думал. Не рассчитывал. Просто бежал, чувствуя, как розовый свет снова заливает ладони, окутывает кинжалы, делает их продолжением его ярости. Он запрыгнул на спину химеры, вцепившись левой рукой в жёсткую шерсть на загривке, а правой — изо всех сил — вонзил оба кинжала в основание черепа твари.

Розовый свет хлынул в рану, прожигая плоть, кости, магию, что держала это существо воедино. Химера закричала — страшно, нечеловечески, — и отпрыгнула, сбрасывая Амберто. Он рухнул на песок, едва не выронив кинжалы. Тварь развернулась к нему, пошатываясь от страшных ран, но её пасть открылась вновь. В горле забулькал огонь — последний, отчаянный выдох.

Но в этот момент Хельм, хладнокровно выцеливавший момент всё это время, спустил тетиву.

Стрела, окутанная зелёным пламенем с чёрными прожилками, вошла точно в раскрытую пасть. Туда, где ещё клубился невыдохнутый огонь. Раздался влажный хлопок — и пламя химеры, не найдя выхода, взорвалось внутри горла. Глаза твари расширились от ужаса и боли. Из пасти, из ноздрей, из ушей повалил чёрный дым. Она пошатнулась, сделала шаг, другой — и рухнула на песок, конвульсивно дёргая лапами.

Ещё мгновение — и всё было кончено.

Толпа взревела.

Амберто поднял глаза к трибунам. Толпа всё улюлюкала, орала и выкрикивала их прозвища, чествуя их победу, но его взгляд скользнул выше — туда, где в тени древней арки, на самом верху, стояла одинокая фигура.

Эльфийский посол.

Он был неподвижен, как статуя. Его серебристые волосы, схваченные тонким обручем, блестели в свете факелов. Лёгкий доспех из белого металла, украшенный растительным орнаментом, казался частью его самого. Рядом с ним, по обе стороны, должны были стоять химеры — те самые, вышколенные, послушные, — но сейчас их не было. Только пустое пространство.

Эльф смотрел на Амберто. Не на арену, не на дымящийся труп химеры. Прямо на него. Их взгляды встретились — и на мгновение Амберто показалось, что воздух вокруг стал холоднее. В этих глазах, светлых и бездонных, не было ни гнева, ни угрозы. Только холодная, спокойная констатация факта. «Вы пренебрегли моей просьбой».

Эльф не произнёс ни слова. Не сделал ни жеста. Он просто развернулся — плавно, текуче, как вода, — и исчез в темноте арки.

Амберто стоял, глядя ему вслед, и чувствовал, как внутри разрастается холод.

***

Они покидали арену через длинный коридор под трибунами — тот самый, что вёл от песка к внутренним помещениям Колизея. Сводчатый потолок, сложенный из древнего камня, давил сверху, а воздух здесь был спёртым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, крови и старости. Стены, грубо отёсанные и потемневшие от времени, были покрыты копотью факелов, и в их неровном свете тени плясали, как живые.

Амберто, тяжело дыша, вытер кровь с лица. Его всё ещё трясло — то ли от перенапряжения, то ли от запоздалого страха. Хельм, развеяв лук, тяжело смотрел на брата. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было искажено плохо скрываемой яростью.

— Ты спятил! — голос друида сорвался на крик. — Ты совсем спятил! Ты понимаешь, что ты сделал?! Если бы не сработало...

— Но сработало же! — огрызнулся Амберто, разворачиваясь к нему.

— Это не ответ! — Хельм шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Ты не посоветовался ни со мной, ни с Огоньком! Ты просто решил, что твоя гипотеза стоит наших жизней!

— Я думал об этом всю ночь! — Амберто не отступал, и его голос зазвенел в ответ. — Я вспоминал всё, что знал о химерах. В Академии нас учили: они — магические создания. Их пламя — это магия, преобразованная в огонь. А мой дар пожирает магию. Это был не порыв, Хельм! Это был план!

— План, о котором ты никому не сказал! — Хельм толкнул его в грудь, и Амберто, ослабленный боем, пошатнулся. — Мы — команда! Мы принимаем решения вместе! Ты не имел права рисковать нами в одиночку!

— Ты бы меня отговорил! — выкрикнул Амберто, вскидывая голову, и в его глазах блеснуло что-то отчаянное. — Ты бы сказал, что это слишком рискованно, что мы должны придумать другой путь. Но другого пути не было! Огонёк не успел бы уклониться от пламени — ты знаешь это! Ручья рядом нет! Если бы я не попробовал, он бы сгорел заживо!

— И ты решил, что лучше рискнуть самому, чем довериться нам?!

— Я решил, что лучше рискнуть собой, чем смотреть, как он умирает! — Амберто почти кричал, и его голос эхом разносился по коридору. — Я уже смотрел, как умирают те, кого я мог спасти! Я не мог смотреть снова!

Повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Хельм стоял, тяжело дыша, и его кулаки то сжимались, то разжимались. Он хотел что-то сказать, но не мог. Амберто отвернулся, чувствуя, как внутри всё дрожит.

— Заткнитесь, — глухо произнёс Огонёк.

Его голос, искажённый шлемом, прозвучал как удар колокола — низкий, гулкий, заставляющий вибрировать воздух. Братья замерли. Огонёк не оборачивался. Он стоял, прижимая руку к боку, туда, где когти химеры пробили доспех и плоть. Его дыхание было тяжёлым, хриплым.

— Хельм, — позвал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, чего Амберто не слышал раньше. Не боль. Не усталость. Что-то похожее на... беспомощность. — Ты не мог бы... посмотреть? Что-то эта царапина саднит сильнее, чем должна.

Ярость Хельма схлынула мгновенно, уступив место холодной, профессиональной сосредоточенности. Он подошёл к воину, опустился на одно колено и осмотрел пробоину в доспехе. Края брони были загнуты наружу — металл, который не могло пробить обычное оружие, был разорван, как бумага. А под ними, в темноте, угадывалось нечто влажное и тёмное. Кровь. Много крови.

Друид призвал остатки магии, и на его запястьях зажглись зелёные руны — слабые, дрожащие, едва живые — слишком много сил ушло на поддержание лука на жадной до магии арене. Её отголоски всё ещё пытались подавить исцеление, выпить его, рассеять. Хельм стиснул зубы и заставил руны гореть ярче. Он осторожно запустил руку в прореху, пытаясь добраться до раны, и замер.

Под доспехом, там, где когти разодрали кожу, плоть Огонька была... неестественной. Бледная, с желтоватым оттенком, словно лишённая нормального кровоснабжения. Она не была похожа на живую ткань — скорее на плоть утопленника, пролежавшего в холодной воде несколько дней. Кожа на ощупь была холодной и неприятно склизкой, как у мертвеца. Рана была глубокой — коготь вспорол мышцы на боку, обнажив рёбра, — но кровь из неё сочилась вяло, густая и тёмная, почти чёрная. Она не пульсировала, как должна пульсировать кровь из живой раны. Она просто текла — медленно, лениво, словно тело уже не боролось за жизнь.

Хельм, влив остатки магии исцеления, медленно убрал руку. Его пальцы были в этой тёмной, густой крови. Он поднял глаза и встретился взглядом с Амберто. Никто не произнёс ни слова. Но в этом взгляде было всё: ужас, понимание и молчаливое согласие. Хельм едва заметно покачал головой. Амберто понял: об этом нельзя говорить. Не сейчас. Возможно, никогда. Огонёк не должен знать, во что превращается его тело под доспехом. Он и так носит достаточно бремени.

— Ерунда, — произнёс Хельм, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти беспечно. — Просто глубокая царапина. Мышцы к вечеру зарастут, восстановление организма я подстегнул. Утром будешь как новенький.

Амберто услышал, как его собственный голос, словно со стороны, добавил:

— Доспех я починю.

Он опустился рядом с прорехой в броне. Его руки всё ещё дрожали после боя, но он заставил их успокоиться. Он приложил ладонь к искорёженному металлу и потянулся к магическому источнику. Не для атаки, не для разрушения — для созидания. Тёмно-синий свет мягко, почти нежно, заструился по чёрной стали. Это было то самое заклинание Починки, которое он использовал ещё в Академии — простейшее, бесполезное для большинства, но незаменимое для артефакторов. Края пробоины начали медленно срастаться. Чёрная сталь гудела, дрожала, и на глазах возвращалась к тому виду, который имела до боя.

Через минуту доспех был цел. Ни царапины. Ни следа. Только Амберто знал, что под этим металлом — бледная, склизкая плоть, которая уже не была полностью человеческой. А возможно, и полностью живой.

Хельм закончил исцеление. Зелёные руны на его запястьях погасли, и он тяжело выдохнул, вытирая пот со лба. Рана Огонька закрылась — по крайней мере, снаружи. Что творилось внутри, друид предпочёл не рассматривать. Он поднялся, пошатываясь от усталости, и помолился про себя Сияющей Госпоже — если они ошиблись и исцеление не подействует или подействует как-то не так, доспех придётся разрезать снова, чтобы обработать рану. В любом ином случае он бы запретил брату заделывать прореху, но Починка действует лишь на недавно повреждённые предметы, а друид сомневался, что где-либо в стойбище они найдут кузнеца, способного работать с броней, созданной богом.

Огонёк медленно поднялся. Его движения были тяжёлыми, но уверенными. Он посмотрел в сторону арены, где орки уже утаскивали мёртвую химеру. Из её разорванной пасти всё ещё сочился чёрный дым.

— Плащ, — хмуро произнёс воин.

Амберто и Хельм переглянулись. Им потребовалась секунда, чтобы понять, о чём он.

— Жаль, что взять живьём не вышло, — продолжал Огонёк. — А теперь ещё и вся шкура в дырах и подпалинах. Ни мне, ни эльфу.

Амберто не выдержал, фыркнув. Хельм покачал головой, так и не поняв до конца, шутит ли воин и действительно недоволен. От выражения недоумения на лице брата чародей внезапно развеселился ещё больше. Он расхохотался — нервно, почти истерично, но так заразно, что остальные к нему присоединились. Они стояли в тени древних стен — трое измученных, израненных, но живых воинов, — и смеялись, сами не понимая, чему, лишь чувствуя, что напряжение боя хоть немного отпускает.

***

Вечер опустился на Великое Стойбище быстро, как это всегда бывает в Степи. Солнце, ещё час назад висевшее над горизонтом, скатилось за край земли, и небо из багрового стало серым, а затем и вовсе чёрным, усеянным холодными, равнодушными звёздами. Костры племён вспыхнули один за другим, и в их неровном свете шатры казались призрачными, дрожащими в потоках горячего воздуха. После дневного зноя пришла прохлада, и от земли потянуло запахом пыли, сухой травы и полыни. Лагерь постепенно затихал — воины, утомлённые дневными боями и празднествами, расходились по шатрам. Где-то вдалеке ещё звучали песни и взрывался смех, но здесь, на краю лагеря, было тихо.

Шаман пришёл, когда братья уже собирались последовать примеру остальных. Он возник из темноты бесшумно, как всегда, и остановился у костровища, разглядывая их. Его лицо, изрезанное морщинами и ритуальными шрамами, было, как всегда, непроницаемым, но Амберто заметил, что старый орк выглядит утомлённым. Даже раздражённым. Под глазами залегли тени, а его обычно прямая спина чуть ссутулилась. Совет вымотал его — это было очевидно.

— Жеребьёвка прошла, — произнёс он без предисловий, опускаясь на бревно напротив. Его голос, обычно ровный и бесстрастный, сегодня звучал глухо, с нотками усталости. — И я должен сказать, что вы очень зря не взяли химеру живьём.

— Мы пытались, — ответил Амберто, сидевший у огня. Он всё ещё был бледен после боя, а на его скуле темнел свежий синяк. — Ты сам видел. Она была в ярости. Не далась.

— Видел. — Шаман помолчал, глядя в огонь. Пламя плясало на поленьях, отбрасывая на его лицо дрожащие тени. — Посол в ярости. Хоть и не показывает этого. Я только что от Совета. Они там на ушах стоят, пытаясь его успокоить. Шаманы бегают как ужаленные — подносят дары, обещают найти другую химеру, предлагают какие-то уступки. Даже те, кто обычно держится с достоинством, сегодня лебезят. А он... Ему не так важна была сама химера, как возмутил сам факт, что кто-то посмел не внять его просьбе.

— Просьбе? Теперь это выглядит как приказ. Мы не знали, что он так важен, — заметил Хельм, сидевший рядом с братом. Его лицо всё ещё хранило следы усталости после использования лука на арене и последующего исцеления Огонька. — Ты сказал, что он просто хочет её купить. Что это выгодная сделка. Но не что он будет в ярости из-за отказа.

— Я сам не знал. — Шаман вздохнул, и в этом вздохе было что-то непривычное — что-то похожее на усталое признание собственной ошибки. — Эльфы редко показывают свои желания. Они предпочитают говорить намёками, ожидая, что все вокруг поймут их с полуслова. Этот показал. И теперь все расхлёбывают.

— Нам что-то угрожает? — спросил Амберто прямо. — Посол будет мстить?

— Пока нет. Посол не опустится до того, чтобы мстить лично. Он слишком... высокомерен для этого. Слишком уверен в своём превосходстве. — Шаман чуть усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Но он может надавить на Совет. А Совет может надавить на жеребьёвку. Что, собственно, уже и произошло.

Он достал из складок балахона костяную табличку с вырезанными на ней знаками — такую же, как в прошлый раз, — и повертел в руках, словно раздумывая, стоит ли вообще показывать её.

— Четвертьфинал. — Он поднял глаза на Амберто. — Ещё одна победа — и вы свободны. По закону Игр, пленники, дошедшие до четвертьфинала и победившие в нём, получают право уйти. Вас отпустят. Вы сможете вернуться в Империю. Или куда захотите. Таков закон, и даже Совет не посмеет его нарушить — по крайней мере, открыто.

Он замолчал, и в этом молчании повисло что-то недосказанное.

— Но? — подсказал Хельм.

— Но против вас поставили дварфов.

Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают ветки в костре и как где-то далеко, в загоне, рычат пойманные звери. Амберто нахмурился, переглянувшись с Хельмом.

— Дварфов? — переспросил он. — На арене?

— Те, что хотят с нами торговать, — ответил шаман. — Выставили отряд. Говорят, добровольцы. Намереваются показать, на что способны.

— Демонстрация силы, — глухо произнёс Огонёк, не оборачиваясь. Он сидел у своего шатра на бревне и методично протирал меч промасленной тряпицей. Его голос, искажённый шлемом, звучал задумчиво, почти меланхолично. — И демонстрация оружия лицом. Я видел их лавку. У них отличная сталь. Они ведь не просто так сюда пришли. Им нужен рынок. Им нужно, чтобы орки увидели их сталь в деле и захотели купить.

— Именно, — кивнул шаман. — До этого против них ставили батраков. И бизонов. Бой был предсказуем: дварфы выходили в своей броне, с топорами и молотами, и методично разносили всё, что против них выставляли. Толпа смотрела. Запоминала. Торговцы делали заказы. Они должны были выступить, показать себя и уйти после четвертьфинала — вернуться к себе с новыми контрактами и уважением орков. Всё шло по плану.

— Но теперь всё изменилось, — сказал Хельм. Это был не вопрос.

— Потому что мы победили, — закончил за него Амберто.

— Потому что вы победили. — Шаман пожал плечами. — Вы слишком громко заявили о себе. Слишком громко. Сначала Чёрный Зуб, потом химера. Другие племена недовольны. Совет хочет, чтобы вы проиграли. И дварфы, как оказалось, тоже не против с вами сразиться. То ли им пообещали что-то, то ли они сами решили, что победа над вами принесёт им больше славы, чем победа над батраками. А может, и то и другое. Я не знаю всех деталей. Но факт остаётся фактом: завтра вы выходите против них.

— Или же это личное, — продолжил Огонёк. — Если мы вернёмся в Империю и расскажем об их делах с орками... — он осёкся под внимательным взглядом шамана.

— Я не собираюсь вас останавливать или доносить совету, — покачал головой тот.

— Но ты же ненавидишь людей... И Империю, — задал резонный вопрос Амберто.

— Орки сильны своей самодостаточностью. Оружие дварфов сделает нас лишь слабее. Стоит нам привыкнуть, и те поднимут цены, начнут выкручивать нам руки... — продолжил шаман.

— Как эльфы? — мрачно пошутил Огонёк.

— Да, как эльфы, — старый орк даже на стал спорить.

Хельм нахмурился. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня.

— И тут политика, — произнёс он тихо. — Мы — камешки в пыли в чужой игре. Совет, эльфы, дварфы — все преследуют свои цели. А мы просто пытаемся выжить.

— Как и все, — спокойно ответил шаман. — Вопрос только в том, что кто-то двигает эти камешки, а кто-то ждёт, пока его подвинут.

Амберто, слушавший этот разговор молча, вдруг усмехнулся — горько, невесело. Его взгляд был устремлён в огонь, но видел он явно что-то другое. Что-то далёкое.

— Знаешь, что я заметил? — произнёс он, не поднимая глаз. — Орки были просты, пока были племенем. Вождь, шаман, воины, батраки. Всё ясно. Всё по законам. Ты мог положиться на слово вождя. Ты знал, что если проявишь силу — тебя зауважают. А как племена объединились — тут и пошли интриги. Совет, послы, подставы, жеребьёвки, закулисные сделки. Политика.

Он поднял голову и посмотрел на шамана. В его глазах, усталых и покрасневших после боя, горела странная смесь разочарования и понимания.

— В Империи то же самое. Золотые Дома плетут интриги, пока простые люди умирают на границах. Я думал, хоть здесь будет иначе. Что здесь ценят только силу. Что здесь всё честно.

— Иллюзия, — спокойно ответил шаман. — Политика есть везде, где есть власть. А власть есть везде, где есть разумные. Даже среди орков. Особенно среди орков. Просто здесь она выглядит иначе. Грубее. Но суть та же: одни хотят сохранить власть, другие — получить её, третьи — получить с первых и вторых свою выгоду. И все двигают камешки. — Он помолчал. — Разница лишь в том, что теперь они не только чёрные и белые, а всех расцветок.

Огонёк, всё это время молча полировавший меч, вдруг заговорил. Его голос, искажённый шлемом, прозвучал неожиданно громко в тишине:

— У дварфов лучшая броня и лучшее оружие. И они сражаются не так, как орки. Дисциплиной. Если они вышли против нас — значит, всё просчитали и уверены в победе.

— Ты уважаешь их, — заметил Хельм.

— Я уважаю хорошую сталь. И дисциплину, — Огонёк помолчал. — Но сейчас они наши враги. И враги Империи.

Амберто вспомнил старого дварфа в лавке. Его глаза — холодные, оценивающие, без страха и стыда. Его слова: «Ты пленник, как и мы. Просто твоя клетка — из кости и стали, а наша — из законов и запретов». Тогда он не нашёлся с ответом. Не нашёлся и сейчас.

— Они тоже хотят свободы, — произнёс он наконец. — Как и мы. Просто каждый ищет её по-своему. Кто-то — сбегая из плена. Кто-то — торгуя с орками. А кто-то — выходя на арену.

— Только вот зря они решили получить её именно за наш счёт, — мрачно заявил Огонёк. — Завтра на арене будет много боли. Очень много.

— Почему? Разве мы не можем просто победить, заставив их сдаться? — удивился друид.

— Им нужна демонстрация. Так вот — они её получат. Завтра все племена увидят, что никакое оружие, никакой доспех не спасут своего владельца против праведной ярости! — в голосе воина проснулся почти забытый за полгода фанатичный огонь.

— Я не понял, ты сейчас про дварфов или про себя? — деланно удивился Хельм. Огонёк лишь фыркнул, а чародей рассмеялся.

Шаман, пряча лёгкую улыбку, поднялся, отряхнул балахон от налипшего песка и сунул табличку обратно в складки. Его движения были медленными и усталыми — видно было, что он провёл долгий день.

— Я желаю вам удачи, — произнёс он. — И не недооценивайте дварфов. Вы ещё не сталкивались с такими противниками.

— Мы справимся, — сказал Амберто.

— Я знаю. — Шаман помолчал, и на его губах заиграла едва заметная усмешка — та самая, которую братья видели лишь несколько раз за всё время. — Именно поэтому я и желаю вам удачи. Потому что если вы справитесь, Совет будет в ярости. А мне это нравится.

Он развернулся и ушёл в темноту, не прощаясь. Его чёрный балахон растворился между шатрами, и только запах горьких трав ещё несколько мгновений висел в воздухе, смешиваясь с дымом костра.

***

Поздней ночью, когда лагерь окончательно затих, Амберто всё ещё сидел у костра. Спать не хотелось. Слишком много мыслей крутилось в голове. Он смотрел в огонь и видел там лица — эльфийского посла с его холодным, осуждающим взглядом, старого дварфа в лавке, мёртвую химеру, батрака, просившего не убивать его. И Мираж. Всегда Мираж.

Хельм подошёл бесшумно — он тоже не спал. Опустился рядом, протянул кружку с горячим отваром. Амберто взял её, но пить не стал. Просто держал в ладонях, грея пальцы.

— Завтра четвертьфинал, — произнёс Хельм. — Если победим — мы свободны.

— Если победим.

— Ты сомневаешься?

— В Альтандии мы не сомневались. Мы пошли на штурм, убеждённые в собственной неуязвимости. В том, что дар спасёт. Что пророчество — некий оберег, броня, выданная самой судьбой. И вот теперь Мираж... — Амберто запнулся.

— Она сама настояла на попытке прорваться ка купели, — тихо ответил Хельм. — Лучше попытаться и не справиться, чем не сделать ничего.

— Знаешь... От тебя это сейчас звучит несколько... Лицемерно, — чародей произнёс страшные слова, не отрывая взгляда от костра. Прошло пол года, рана разлада меж братьями затянулась, но под затвердевшей коркой копился гной.

Хельм ничего не ответил. Он мог бы возразить, что даже вырвавшись туманным шагом из камеры, он бы ничего не смог противопоставить храмовникам. И тогда они бы убили кого-то из пленников, как и обещали. Но он знал, что брать и так это знает. Но одно дело — знать, а другое — принять и смириться. Поэтому друид молчал и надеялся, что время излечит и эту рану.

***

Огонёк сидел в своём шатре. Свет масляной лампы бросал дрожащие тени на стены из выделанной кожи. Он был один. Его меч лежал на коленях — вычищенный, отполированный, готовый к бою. Доспех был цел — Амберто починил его сразу после боя, и теперь чёрная сталь блестела в свете лампы, не сохранив ни царапины от когтей химеры.

Огонёк провёл живой рукой по тому месту, где была рана. Металл был гладким и холодным. Под ним — ничего. Он надавил. Никакого отклика. Ни боли, ни тепла. Только глухая, мёртвая пустота.

Он знал, что его тело меняется. Знал с тех самых пор, как Двуликий вернул его к жизни. Сначала это была просто догадка — холод в конечностях, отсутствие голода. Потом, в бою с Кровавым Псом, он почувствовал, как чужие кулаки бьют по шлему, — и не почувствовал ничего, кроме звона в ушах и дезорентации. А теперь, после ранения, он понял окончательно. Его тело умирало. Медленно, клетка за клеткой. И однажды оно умрёт совсем, рассыпется прахом или сгниёт — и тогда он останется просто доспехом, который ходит, говорит и сражается, но уже не дышит.

Он сжал живую руку в кулак. Единственную часть тела, которая ещё чувствовала. Единственную нить, связывавшую его с миром живых.

— Я ещё жив, — произнёс он вслух. Голос, искажённый шлемом, прозвучал глухо и низко. — Я мыслю, действую, принимаю решения. Значит, я ещё живой.

Он лёг на шкуру и уставился в темноту. Завтра им предстояло сражаться. Завтра всё должно было решиться. Но сегодня он просто лежал и слушал, как где-то далеко, в степи, завывает ветер.

Глава 12

Утром, перед рассветом, они собрались у костра в последний раз перед боем. Хельм проверял тетиву, Амберто — кинжалы, Огонёк сидел неподвижно, положив меч на колени.

— Дварфы, — произнёс Огонёк. — Они ниже орков, но не намного слабее. Вдобавок, они привыкли сражаться в строю. Пробить будет трудно.

— У них могут быть арбалеты, — добавил друид. — Я видел их в лавке. Значит, будут держать дистанцию. Нам нужно сократить её как можно быстрее.

— Магия на арене ненадёжна, — напомнил Амберто. — Но дар должен сработать и против их брони — если я разрубил окованный наконечник копья, разрежу и дварфийский доспех. Только нужно подобраться ближе.

— Значит, ты и я — вперёд, — подытожил Огонёк. — Хельм — прикрытие. Сначала ломаем их строй. Потом добиваем поодиночке.

— Если получится, — тихо сказал Хельм.

Огонёк не ответил. Он поднялся, приладил меч за спину и посмотрел на восток, где над горизонтом уже занималась заря.

— Получится, — произнёс он. — Мы — Железный Человек, Бычий Глаз и Хитрый Скунс. Кто нас остановит?

***

Арена встретила их уже знакомым запахом — пыль, кровь, разогретый на утреннем солнце песок. Трибуны гудели. Сегодня собралось ещё больше зрителей, чем в прошлые дни — весть о том, что пленники-люди дошли до четвертьфинала, разнеслась по всем лагерям, и теперь тысячи орков хотели увидеть их своими глазами. Хельм, призвавший звёздный лук ещё до выхода на арену, шёл первым. Амберто — за ним, сжимая в руках кинжалы Мираж. Огонёк замыкал шествие — чёрная скала, готовая обрушиться на врага.

Противоположные ворота поднялись, и на песок вышли дварфы.

Их было трое. Все — как отлитые в одной форме статуи: одинаковые глухие шлемы, скрывавшие лица, с узкими прорезями для глаз, прикрытыми тёмными стёклами от солнца. Массивные латные доспехи, закрывавшие тело с головы до ног. Огромные ростовые щиты — высотой почти с самого дварфа, окованные железом. У каждого на поясе висел одноручный топор, а в руках они держали арбалеты — большие, мощные, с уже взведёнными тетивами.

Они двигались слаженно, как хорошо смазанный механизм. Без лишних слов, без криков, без бравады. Просто вышли и заняли позицию.

Амберто смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается холод. Они выглядели не как воины, а как машины для убийства. И он знал: эти машины созданы в том числе его собственным народом. Мастера, запертые в своих кварталах, платящие налоги Империи и не имеющие права торговать без её разрешения. Теперь они здесь, и их сталь направлена против него.

Глашатай объявил начало боя, но дварфы не двинулись с места. Вместо этого они, всё так же слаженно, вбили свои щиты в песок. Тяжёлые, напоминающие крепостные ворота в миниатюре, они вошли в песок и образовали стену — три щита, стоящие в ряд, за которыми укрылись стрелки. Это была не атака. Это была осада.

Первый залп раздался прежде, чем Амберто успел что-то предпринять. Три болта сорвались с арбалетов и устремились к группе. Один ударил в землю перед Огоньком. Второй просвистел над плечом Хельма. Третий — самый точный — летел прямо в Амберто.

Он выставил Щит. Алмазная решётка вспыхнула перед ним — и разлетелась вдребезги от первого же попадания. Болт, потеряв часть силы, рикошетом ушёл в сторону, взрывая песок. Амберто пошатнулся. Его рука, державшая кинжал, дрогнула. Он знал, что Щит может не выдержать, но не ожидал, что первый же выстрел пробьёт его с такой легкостью.

— Не стой столбом! — крикнул Хельм брату, накладывая стрелу. — Двигайся!

Дварфы не издавали ни звука. Они просто молча перезаряжали арбалеты — методично, без суеты, словно были не на арене, а в родной мастерской.

Хельм выстрелил в ответ. Его стрела, окутанная зелёным пламенем, ударила в щит дварфа и рассыпалась пылью, оставив лишь подпалину. Дварф за щитом даже не пошевелился. Он просто поднял арбалет и выстрелил в ответ.

Болт ударил Хельма в плечо. Друид вскрикнул, выронил лук, и тот, рассыпавшись серебристыми искрами, исчез. Хельм рухнул на одно колено, прижимая руку к ране. Кровь текла сквозь пальцы, заливая песок. Он попытался призвать лук снова, но арена, словно почуяв его слабость, выпила остатки магии. Руны на запястьях погасли.

— Хельм! — крикнул Амберто, бросаясь к нему.

— Не подходи, я сам! — прохрипел друид, поднимая голову. — Они ждут этого!

И действительно, следующий залп был направлен на Амберто. Он едва успел упасть на песок, и болты просвистели над головой. Огонёк, видя это, шагнул вперёд, заслоняя братьев. Его доспех принял первый болт — тот отскочил от шлема с оглушительным звоном. Второй ударил в грудь и застрял, войдя на пару сантиметров в металл. Третий вонзился в живот — неглубоко, но достаточно, чтобы Огонёк пошатнулся.

— Вперёд! — рявкнул он Амберто. — Я прикрою!

И они двинулись. Огонёк шёл вперёд, как ожившая крепостная стена, и каждый его шаг был медленным, тяжёлым, но неотвратимым. Амберто, пригнувшись, бежал за ним, используя воина как прикрытие. Болты стучали по доспеху, отскакивали, застревали. Один пробил наплечник и вошёл в плечо — Огонёк даже не замедлился. Другой ударил в бедро, заставив его хромоту стать заметнее. Но он шёл.

Дварфы перезаряжали арбалеты. Их движения были всё так же точны и слаженны, но Амберто видел: они нервничают. Никто никогда не шёл на них в лоб под таким огнём. Никто не выдерживал.

А потом в их строй ворвался туман.

Хельм, превозмогая боль в раненом плече, совершил туманный шаг. Его тело рассыпалось серым маревом и возникло прямо за спиной у арбалетчика — голое, окровавленное, но живое. Он толкнул дварфа под руку, и тот, только что перезарядившийся, выстрелил в песок перед собой. Болт взрыл землю в паре дюймов от ног его товарища.

— Проклятый колдун! — рявкнул дварф на имперском, выхватывая топор.

Но Хельм уже был позади него. Голый, раненый, он двигался с той отчаянной, нечеловеческой скоростью, которую даёт только близость смерти. Он ушёл от удара, поднырнув под руку, и оказался за спиной второго дварфа, толкнув и его. Строй, ещё мгновение назад бывший несокрушимым, развалился. Дварфы, пытаясь достать юркого друида, разворачивались, мешая друг другу. Их щиты, вбитые в песок, теперь стали не защитой, а помехой — они не давали маневрировать.

Этого мгновения хватило. Огонёк, добежав, схватил ближайший щит обеими руками и рванул его из песка. Дварф, державший его, попытался удержать, но сила воина была слишком велика. Щит вырвало вместе с креплениями, и дварф, потеряв равновесие, рухнул на песок. Огонёк, не теряя ни секунды, перехватил щит и плашмя обрушил его на второго дварфа. Тот, попытавшись закрыться топором, отлетел на несколько шагов и рухнул на спину как неповоротливый жук. Третий дварф, оставшийся без прикрытия, вскинул арбалет, целясь в грудь Огонька, но в этот момент Амберто уже был рядом.

Розовый свет хлынул из его ладони и рассёк арбалет пополам. Дварф, выругавшись, отбросил обломки и выхватил топор, бросаясь в атаку. Он был быстр — гораздо быстрее, чем можно было ожидать от существа в полном латном доспехе. Его топор описал дугу, целясь Амберто в голову. Чародей отшатнулся, чувствуя, как лезвие рассекает воздух в пальце от лица, и, не теряя ни мгновения, зачерпнул горсть песка и швырнул её в прорезь шлема.

Тёмные стёкла, защищавшие глаза дварфа от солнца, покрылись слоем пыли. Он зарычал, замотал головой, пытаясь стереть песок, но в плотном шлеме это было невозможно. Амберто, воспользовавшись моментом, ударил его ногой в колено, и дварф, потеряв равновесие, рухнул на песок.

Огонёк тем временем развернулся к оставшимся двум. Один, тот, что поднялся первым, ринулся на него с топором. Воин встретил его щитом — дварфский топор врезался в окованное железом дерево и застрял. Огонёк рванул щит вверх и на себя, вырывая оружие из рук противника, и обрушил свой меч — не лезвием, а плашмя, как дубину. Удар пришёлся дварфу в плечо, и тот, хрустнув доспехом, отлетел в сторону, прокатившись по песку.

Второй дварф, тот, что остался без щита, попытался контратаковать. Его топор обрушился на доспех Огонька, но лишь высек сноп искр. Воин развернулся, перехватил его руку стальными пальцами и, рванув на себя, бросил через всю арену. Дварф пролетел несколько шагов и рухнул на песок, не в силах подняться.

Оставался последний — тот, что был ослеплён песком. Он уже отчаянно щурился, сорвав шлем вместе с очками и обнажив лицо, покрытое шрамами и ожогами. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, горели яростью и болью от слепящего солнца. Он поднялся, сжимая топор обеими руками, и бросился на Огонька. Тот встретил его щитом, остановив атаку, а затем, резким движением, выбил топор у него из рук. Дварф, потеряв оружие, попытался ударить кулаком, но Огонёк перехватил его руку и, заломив за спину, швырнул на песок.

— Сдавайтесь! — крикнул Амберто, выступая вперёд. — Вы проиграли!

Дварфы не отвечали. Они лежали на песке, оглушённые, избитые, но не сломленные. Один из них, тот, что был ослеплён, поднял голову и что-то прорычал на дварфийском. Амберто не понял слов, но тон был ясен: они не сдаются.

— Это клановые бойцы, а не дипломаты. Они не знают орочьего, — тихо произнёс Хельм, подходя ближе. Он всё ещё прижимал руку к раненому плечу, но его голос был ровным. — Они не могут попросить пощады.

Амберто обернулся к трибунам. Там, на самом верху, сидели шаманы. Он видел их лица — бесстрастные, равнодушные. Они наблюдали за избиением и молчали. Один из них, старый, с выцветшими глазами, встретился взглядом с Амберто и едва заметно усмехнулся. Он понимал. Они все понимали. Дварфы пришли сюда, чтобы показать свою силу. Они хотели поднять цену своему оружию. И шаманы, допустив эту бойню, показывали им, кто здесь хозяин. И сбивали цену.

На дальней трибуне, среди торговцев, сидели дварфы — те самые, из лавки. Их лица были мрачны, как грозовые тучи. Один из них, молодой, порывался что-то крикнуть, но старший — тот самый, с седой бородой, заплетённой в две косы, — удержал его за плечо. Он смотрел на арену, и в его глазах не было ни ярости, ни отчаяния. Только холодная, горькая покорность судьбе. Он понимал: вмешаться сейчас — значит усилить позор. Придётся сидеть и смотреть.

А на песке Огонёк продолжал методично, без злобы, избивать дварфов. Он не убивал их — он просто ломал их сопротивление. Удар щитом — и один из них, попытавшийся подняться, снова рухнул. Удар плашмя — и второй, вскрикнув, отлетел к стене. Он не наслаждался. Он просто делал свою работу.

— Довольно с них! — крикнул Амберто, но Огонёк не услышал.

Или не захотел слышать.

Когда последний дварф, тот самый, которого он ослепил песком, попытался встать в третий раз, Огонёк просто пнул его ногой. Дварф, потеряв сознание, рухнул на песок и больше не двигался. Воин стоял над ними — чёрная фигура на фоне серого неба, сжимающая в одной руке щит, в двух других — меч. Его доспех был усеян болтами, застрявшими в броне. Из ран на плече и бедре сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Но он стоял.

Тишина. Долгая, звенящая тишина. А потом толпа взревела. Они пришли смотреть на бой — и они его увидели.

Шаман поднялся со своего места и поднял руку. Его голос, усиленный магией, разнёсся над ареной:

— Победители! Железный Человек! Бычий Глаз! Хитрый Скунс!

Толпа взревела снова. Имена группы скандировали, а в адрес дварфов летели насмешки — оркам явно пришлась не по душе их острожная тактика от обороны. Амберто смотрел на лежащих на песке дварфов, на кровь, впитавшуюся в песок, на свои дрожащие руки, и чувствовал не радость, а пустоту. Они победили. Они были свободны. Но почему так горько?

Огонёк, тяжело дыша, воткнул меч в песок и осмотрел дварфийский щит — тот самый, который он вырвал в начале боя и использовал как таран. Он был массивным, окованным железом, с глубокой вмятиной от топора. Воин хмыкнул и приладил его за спину, перекинув ремень через плечо, прямо поверх меча.

— Трофей, — коротко пояснил он, заметив взгляд Амберто. — Пригодится.

Амберто кивнул. Он не мог заставить себя говорить. Перед глазами всё ещё стояло лицо старого дварфа-торговца, его холодная, горькая покорность. И слова, сказанные им в лавке: «Ты пленник, как и мы. Просто твоя клетка — из кости и стали, а наша — из законов и запретов».

Они выбрались из своей клетки. Но какой ценой?

***

Вечером, когда лагерь племени Гарраша праздновал их победу и обретение свободы, Амберто сидел у костра и смотрел в огонь.

— Мы сделали это, — тихо произнёс подошедший Хельм. — Мы свободны.

— Да, — ответил Амберто. — Свободны.

Но в его голосе не было радости. Только усталость. И память о тех, кто заплатил за их свободу. О Мираж, чей прах лежал в мешке в его шатре. О батраках, убитых на арене. О дварфах, униженных и избитых. О Тихом Ручейке, чьи кости белели в Степи.

Хельм, заметив состояние брата, сел рядом. Его раненое плечо было перевязано чистой тканью, но двигал он им всё ещё осторожно. Огонёк, как всегда, молча чистил меч. Трофейный дварфский щит лежал у его ног, и в свете костра на окованном железом дереве поблёскивали глубокие царапины — следы недавнего боя.

— Мы должны решить, — произнёс Амберто, нарушая молчание. — Завтра нас отпустят. Мы можем уйти. Вернуться в Империю. Начать всё заново.

— Но? — Хельм поднял бровь. Он знал брата достаточно, чтобы понимать: это не всё.

— Но если мы уйдём сейчас, Великий Набег пойдёт на Империю. — Амберто подбросил в костёр сухую ветку. — Мы не знаем, кто победит в финале. Может быть, воин из племени, которое ненавидит имперцев. Может быть, тот, кто захочет отомстить за прошлые поражения. И тогда Долина Быка будет первой на пути орды.

— А если мы останемся и победим, — тихо произнёс Хельм, — то сами выберем цель.

— Именно. Мы направим орду на Альтандию.

Огонёк отложил тряпицу и поднял голову. В прорези шлема блеснули его глаза.

— Это спасёт Империю, — произнёс он глухо. — По крайней мере, на этот раз.

— Да. — Амберто помолчал. — Мы пришли сюда как пленники. Мы сражались как воины. И теперь у нас есть шанс сделать то, ради чего мы всё это затевали. Закончить начатое.

— А Альтандия? — спросил Хельм. В его голосе не было осуждения, только усталость.

— Альтандия переживёт набег, — ответил Амберто. — У них храмовники. У них Свет. Они сильны. А Империя после мора — нет. Если орда пойдёт на Империю, Долина Быка ляжет под нож. Моя долина. Наш народ. Я не могу этого допустить.

Хельм долго молчал, глядя в огонь. Потом задал резонный вопрос.

— Но с другой стороны, мы можем рискнуть и проиграть. Как рискнули и проиграли у Купели. И тогда никто не сообщит вовремя о грядущем набеге, — друид как всегда обдумывал все варианты.

— Предлагаешь завтра покинуть стойбище и отправиться домой? — нахмурился чародей.

— Предлагаю трезво оценивать свои силы. И не класть все яйца в одну корзину, — покачал головой Хельм. — Но решать тебе.

— Что ж. Если решать мне, то... мы остаёмся. Мы сражаемся дальше. Мы побеждаем.

— И стравливаем двух врагов Империи друг с другом, — закончил Огонёк.

Амберто выдохнул. Он не знал, правильное ли это решение. Но он чувствовал, что после выпущенной из лаборатории древних болезни он перед жителями Империи в большом долгу.

***

Шаман пришёл, как всегда, бесшумно. Он возник из темноты и остановился у костра, разглядывая группу. Его лицо было непроницаемым, но в глазах, выцветших от времени, горел какой-то особый, оценивающий огонёк.

— Я слышал, вы не уходите, — произнёс он, опускаясь на бревно. — Совет уже провёл жеребьёвку без вас. А вы хотите остаться.

— Да, — ответил Амберто. — Мы хотим продолжать. Хотим победить в финале и выбрать цель для набега.

— И какую же цель вы выберете?

Амберто встретил его взгляд прямо. Он не собирался лгать. Не этому орку. Не после всего, что они прошли.

— Альтандию, — сказал он. — Мы направим орду на Альтандию.

Шаман даже не моргнул. Его лицо осталось бесстрастным, но в голосе, когда он заговорил, прозвучала лёгкая, почти незаметная усмешка:

— Мне всё равно, какие люди будут умирать. Имперцы, альтандцы, жители Вольных Баронств — для меня вы все на одно лицо. — Он помолчал. — Но я рад, что вы честны со мной. Это... необычно.

— Мы не умеем по-другому, — ответил Хельм.

— Я заметил. — Шаман перевёл взгляд на Амберто. — И всё же, я хочу спросить: что ждёт вас в Империи? Что, по-вашему, скажете вашей инквизиции, когда вернётесь? Что вы были в плену у орков. Что вы сражались на их арене. Что вы победили. Что вас чествовали как героев. И они примут это как должное?

Амберто замер. Он не думал об этом. Он был так сосредоточен на том, чтобы выжить, чтобы победить, чтобы дойти до финала, — что совершенно забыл о том, что будет после.

— Инквизиция, — медленно произнёс он. — Допросы.

— Именно. — Шаман чуть наклонил голову. — Вы — имперцы, которые провели полгода среди орков. Вы знаете наш язык. Вы знаете наши обычаи. Вы знаете наши планы. Любой инквизитор, достойный своего звания, заподозрит вас в предательстве. В шпионаже. В том, что вы перешли на сторону врага.

— Но мы не перешли, — твёрдо сказал Хельм.

— Я знаю. — Шаман пожал плечами. — Но инквизиторы — нет. Им нужны будут ответы. И они будут задавать вопросы. Много вопросов. О том, что вы делали у орков. О том, как вы выжили. О том, почему вас отпустили. О том, не завербовал ли вас Совет шаманов.

Огонёк, молчавший всё это время, вдруг заговорил. Его голос, искажённый шлемом, прозвучал глухо, но в нём слышалась какая-то мрачная ирония:

— Он прав. Я служил в Инквизиции. Я знаю, как они работают. Если мы вернёмся с такой историей — нас будут допрашивать. Долго. Тщательно. Возможно, с пристрастием. И даже если нас оправдают, подозрение останется. Навсегда.

— Но у нас нет выбора, — тихо произнёс Амберто. — Мы должны вернуться. Должны рассказать о том, что узнали. Об эльфийском после. О предательстве дварфов. О контрабанде. Более того, мы теперь гораздо лучше понимаем вас. Возможно, мы сможем найти выход?

— Что? Наивный мальчишка! Сотни лет мудрейшие из шаманов искали выход! Война в нашей крови! Мы или воюем, или умираем от голода! И если раньше мы воевали друг с другом, сейчас воюем с людьми, но нашу природу не изменить! — старый орк был явно возмущён.

Огонёк задумчиво попытался почесать в затылке, но раздался лишь скрип латной рукавицы о металл:

— Шлюхи.

— Что?! — хором удивились братья.

— Ты что, назвал орков шлюхами?! — вот теперь шаман был в ярости.

— Да успокойтесь все. Я думаю. В армии нам давали такое интересное средство — пьёшь его, идёшь в бордель, и ни болячек, ни детей. Вы не пробовали? — воин говорил об этом как о чём-то обыденном, как съесть на завтрак тарелку овсянки.

— Мы не будем принимать от людей неизвестные зелья! — отрезал шаман.

Но Амберто был куда более задумчив:

— Не уверен, что Империя на это пойдет. Сам говорил как-то, что бордели были при армии, так что это лишь способ возвращать назад солдатское жалование, — но мысль уже зацепилась за сознание чародея.

— Ну это будет явно дешевле, чем отстраивать Северный Бастион каждые десять лет. Да и работниц мы можем поставить своих, — привёл аргумент воин.

— Что?! Да нас объявят изменниками родины за такое предложение! — Амберто был ошеломлён наглостью такого предложения.

— О, малец, ты не знаешь всей этой кухни. Поверь, там далеко не монашки Рассветного Лорда и не испугаются накачанных зелёных исполинов, — слова Огонька звучали цинично, но, увы, рационально.

— О Судья! В Галлиполе я обещал искоренить всю эту мерзость, а теперь ты предлагаешь её возглавить?!

— Невозможно искоренить преступность. Её можно лишь ограничить, свести к минимуму мелкими шажками, — воин был непреклонен.

Шаман прервал их спор:

— Возможно... Возможно, если вы привезёте образцы зелий, ингредиенты для их приготовления, рецепты... Совет мог бы всё проверить и придумать аналог. Но не забывайте, война уже стала частью уклада нашей жизни. Вокруг неё крутится борьба за власть. Орки так быстро не изменятся, — вздохнул шаман.

— Да, но так у вас хотя бы будет выбор, — подытожил Амберто.

— Значит, вы завтра уедете? — спросил старый орк.

Но, к его удивлению, Амберто покачал головой:

— Нет. Ты сам сказал, что орки так быстро не изменятся. И если мы хотим проложить дорогу к миру, этот Великий Набег не должен пойти на империю.

— А как же ваши планы с зельем? — удивился шаман.

— Ты теперь сам знаешь, что искать. Дварфы, контрабандисты, кто-то из пленных — вы сможете достать образец, если мы погибнем на арене, — возразил чародей.

— Что ж, это ваш выбор, — шаман поднялся, отряхнул балахон и уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и бросил через плечо:

— Кстати, теперь Совету придётся проводить жеребьёвку заново. Вы сломали им все планы. Сначала эльф, теперь это. — Он усмехнулся, и в его голосе прозвучало что-то похожее на злорадство. — Они будут в ярости.

И, не прощаясь, шаман ушёл в темноту, оставив группу у костра.

Амберто долго смотрел ему вслед, а потом перевёл взгляд на Хельма. Брат ответил ему обеспокоенным взглядом.

— Мне не нравится, что решение настолько простое, — задумчиво произнёс друид. — Не верю, что никто ранее об этом не думал.

— Да, шаман же сказал, что там, где война, там и власть, — ответил Амберто. — И за неё борются не только орки.

Глава 13

Старый орк вернулся быстрее, чем они ожидали. Не прошло и часа с тех пор, как он ушёл, оставив их размышлять о будущем, — и вот его чёрный балахон снова возник из темноты между шатрами. Но на этот раз старый орк не был мрачен. Напротив — в его выцветших глазах плясали искры какого-то мрачного, едва сдерживаемого торжества. Он опустился на бревно у костра без приглашения и несколько секунд молча смотрел в огонь, собираясь с мыслями.

— Жеребьёвка прошла, — произнёс он наконец. — И я должен вас предупредить: легко не будет. В прошлый раз против вас поставили дварфов, потому что хотели, чтобы вы проиграли. В этот раз они уже не хотят рисковать. Против вас явные фавориты.

Он достал из складок балахона костяную табличку и прочитал имена. Первое — Гор-Тарак, лучник из клана Небесного Копья, чьи стрелы, как говорили, никогда не знали промаха. Второе — Стальной Гром, тот самый воин из Бурой Скалы, с которым Огонёк сошёлся в армрестлинге и едва не разнёс два стола. Амберто помнил этого орка — огромный, на две головы выше самого Огонька, с руками толщиной с орочье бедро. Ничья с ним дорогого стоила.

А затем шаман произнёс третье имя. Имя, от которого воздух вокруг костра стал холоднее.

— Третий противник — шаман. Из клана Красного Когтя. Его зовут Дар-Ур.

Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в костре.

— Шаман? — переспросил Амберто, не веря услышанному. — На арене? Разве так можно?

— Редко, но случается, — ответил их шаман, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая неприязнь. — Обычно мы не сражаемся на Играх. У нас другая роль — мы храним законы, мы помним имена предков, мы читаем кости. Мы не воины. Но этот... — он запнулся, подбирая слово, — этот щенок рвётся в бой.

— Почему? — спросил Хельм, подавшись вперёд.

— Потому что он молод. Потому что он дерзок. Потому что он хочет стать героем. — Шаман скривился, и в этом движении было больше эмоций, чем Амберто видел у него за всё время. — А может быть, его наставник хочет, чтобы он стал героем. Дар-Ур — протеже одного из старейшин Совета. Того самого, который проталкивал жеребьёвку против вас с самого начала. Сначала Чёрный Зуб, потом химера, потом дварфы. И вот теперь — его собственный ученик.

— Он хочет, чтобы его ученик убил нас, — глухо произнёс Огонёк. — И прославился.

— Именно. — Шаман кивнул. — Дар-Ур не просто шаман. Он — символ. Если он победит вас, это будет означать, что Совет силён. Что старая гвардия всё ещё держит власть. Что люди — лишь расходный материал, который должен умирать на арене ради развлечения. — Он помолчал. — Но если вы победите его...

— Если мы победим шамана, — закончил за него Амберто, — Совет проиграет. Громко. При всех.

— Именно. — В голосе их шамана прозвучало мрачное удовлетворение. — И поверьте, я буду смотреть на это с большим удовольствием.

Хельм нахмурился. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались.

— Что он умеет? — спросил он. — Какая у него магия?

— Он — призыватель, — ответил шаман. — Его специализация — духи. Духи зверей, духи предков, духи стихий. Он призывает их и направляет в бой. Я видел, как он тренируется: он может поднять из земли духа волка, духа медведя, духа орла. Они сражаются за него, пока он стоит в стороне и нашёптывает им приказы.

— Значит, он сам не лезет в бой, — произнёс Огонёк.

— Именно. Он трус, как и все выскочки. Он прячется за своими духами. — Шаман скривился. — Но это не делает его слабым. Духи, которых он призывает, — это не живые звери. Их нельзя ранить обычным оружием. Они не чувствуют боли. Они не устают. Они дерутся, пока он держит их в этом мире.

— Магические конструкты, — пробормотал Амберто, вспоминая лекции.

— Нет. — Шаман покачал головой. — Ваши конструкты работают по заранее прописанным правилам. У духов же свобода воли. Они будут гораздо более гибкими. В этом их сила, в этом же — слабость.

— Почему? — удивился чародей.

— Духи не будут сражаться за недостойного, — пожал плечами старый орк. — Но их будет много. Очень много. И они будут вас отвлекать, напарники шамана — лучник и Стальной Гром — будут атаковать вас.

— Значит, нам нужно добраться до этого Дар-Ура, — подал плечами Огонёк. — И прикончить его первым.

— Да. — Их шаман поднялся. — Но это будет непросто. Он знает, что вы опасны. Он будет ждать. Он будет держать дистанцию. И он не будет сражаться честно — он будет использовать всё, что у него есть, чтобы выжить и победить.

Старый орк уже собирался уходить, когда Амберто задал последний вопрос:

— Я понимаю, что это может прозвучать странно... Но за пол года жизни в племени мы так и не узнали твоего имени. Теперь, после обретения свободы, мы уже достойны или всё ещё нет?

Орк расхохотался:

— Вы были достойны ещё тогда, когда на малой арене прикончили того кабана и стали воинами. Но нельзя узнать то, чего нет. Шаман, после окончания ученичества, теряет имя.

И, не прощаясь, он ушёл в темноту.

Амберто долго смотрел в огонь. Его мысли метались, как пойманные птицы. Шаман. Молодой, дерзкий, рвущийся в бой. Тот, кто никогда не знал поражения. Тот, кто прячется за духами и считает себя неуязвимым. И завтра им предстояло показать ему, что он ошибается.

***

Утро полуфинала началось не с рассвета, а с тишины. Она повисла над Великим Стойбищем плотной, осязаемой пеленой — не было ни привычного гула проснувшегося лагеря, ни боя барабанов, ни выкриков торговцев. Даже ветер, казалось, затаился, ожидая, чем закончится этот день. Амберто, стоя у входа в свой шатёр, чувствовал эту тишину кожей. Она была неспокойной. Она была предгрозовой.

Хельм уже ждал его у костровища. Его плечо, раненное в бою с дварфами, всё ещё было перевязано, но двигал он им свободнее. Звёздный лук, призванный заранее, мерцал в его руках, отбрасывая серебристые блики на утоптанную землю. Огонёк, как всегда, сидел на бревне, положив меч на колени. Его доспех, отремонтированный Амберто, блестел в лучах восходящего солнца. Трофейный дварфский щит висел за спиной, и на его окованной железом поверхности ещё виднелись вмятины от недавнего боя.

— Сегодня, — произнёс Огонёк, не поднимая головы. — Сегодня всё решится.

— Да, — ответил Амберто. — Полуфинал.

— Шаман, — тихо добавил Хельм. — Призыватель. Духи. Помни: они не живые. Они — магия.

— Я помню, — Амберто сжал рукояти кинжалов Мираж. — Я готов.

Они двинулись к арене молча. Каждый думал о своём. Амберто — о духах, которых ему предстояло поглотить. Хельм — о стреле, которая должна найти цель. Огонёк — о том, что сегодня ему, возможно, придётся принять на себя удар, который не выдержит даже доспех Двуликого.

Арена встретила их гулом тысяч голосов. Трибуны были забиты до отказа. Здесь были все: воины, шаманы, торговцы, женщины, дети. Даже эльфийский посол, чью серебристую фигуру Амберто заметил краем глаза, сидел на верхнем ярусе, окружённый пустым пространством. Орки не приближались к нему — из уважения или из страха, Амберто не знал.

Противоположные ворота поднялись, и на песок вышли трое.

Гор-Тарак, лучник из клана Небесного Копья, шёл первым. Он был высок и жилист, с длинными руками и спокойным, почти ленивым прищуром. Его лук — изогнутый, усиленный роговыми пластинами — лежал на плече. Колчан, полный стрел с белым оперением, висел за спиной.

Стальной Гром, воин из Бурой Скалы, возвышался над ним, как гора. Его плечи были шириной с телегу, а руки — толщиной с корабельную мачту. Он шагал неторопливо, поигрывая огромной двуручной дубиной, отлитой из металла, и при виде Огонька его лицо расплылось в ухмылке.

Последним шёл Дар-Ур.

Молодой, дерзкий, с лицом, с совсем свежими ритуальными шрамами. Его чёрный балахон, расшитый костяными иглами, развевался на ветру, а вокруг него, словно живое облако, кружились духи. Десятки мелких птиц, сотканных из полупрозрачного света, вились хороводом, и их крылья оставляли в воздухе тающие следы. За ним, ступая бесшумно, шла стая призрачных волков — их глаза горели холодным голубым огнём, а клыки были длиннее человеческих пальцев. И над всем этим, возвышаясь, как гора, плыл дух бизона — огромный, массивный, с рогами, способными пробить крепостную стену.

Дар-Ур улыбался. Он был уверен в себе. Его голос разнёсся над ареной:

— Люди! Вы думали, что можете победить? Вы думали, что достойны стоять на этой арене? Сейчас вы увидите, что бывает с теми, кто возомнил себя равными!

Хельм, не дожидаясь окончания речи, выстрелил.

Это не было обдуманным решением, не было частью тактики — просто пальцы, накладывавшие стрелу на тетиву, вдруг подчинились не разуму, а инстинкту. Стрела, окутанная зелёным пламенем, сорвалась с лука и устремилась к шаману, целясь в горло.

Но Гор-Тарак ответил на выстрел быстрее, чем призрачная стрела друида достигла цели. Он вскинул лук, и стрела, пущенная почти без прицеливания, ударила точно в летящий снаряд. Две стрелы столкнулись в воздухе — из дерева и из лунного света —, и сгорели в огненной вспышке.

Трибуны ахнули. Но Хельм уже накладывал новую стрелу. Его глаза горели. Не холодным огнём боевой сосредоточенности, не мрачной решимостью воина, который сражается за свою жизнь, — нет. Это был азарт. Тот самый, что проявился лишь единожды, в поместье лорда Галлуса, но тёмным пламенем всегда горел в душе друида. Хельм поймал себя на том, что улыбается.

Гор-Тарак тоже улыбался. Их глаза встретились, и в этом взгляде не было ненависти. Только спор. Только вызов. Только безмолвное: «А так сможешь?»

Орк выстрелил первым на этот раз. Его стрела, пущенная под немыслимым углом, описала дугу и устремилась к Хельму. Тот, не раздумывая, выстрелил в ответ. Его стрела перехватила стрелу противника в воздухе, и они снова упали на песок лишь пеплом.

Толпа взревела. Но ни Хельм, ни Гор-Тарак уже не слышали её. Для них перестало существовать всё: арена, зрители, их товарищи, замершие в ожидании. Остались только лук, стрелы и противник, которого понимаешь без слов.

Хельм призвал сразу две стрелы. Его пальцы, обычно такие точные и размеренные, сейчас двигались с лихорадочной скоростью, а сердце колотилось где-то в горле. Он выстрелил — и две стрелы, расходясь одна над другой, устремились в небо.

Гор-Тарак хмыкнул. Он выждал ровно мгновение — и его стрела, одна-единственная, ударила их ровно в тот момент, когда они оказались на одной прямой. Две стрелы, сбитые одним выстрелом.

Трибуны взорвались. Орки топали ногами, били кулаками по перилам, выкрикивали имена. Полуфинал Великих Игр на мгновение перестал быть боем до смерти. Он стал представлением, которого никто не ожидал.

Гор-Тарак, в свою очередь, выпустил две стрелы, и Хельм сбил их обе — одну за другой, быстрыми, почти невидимыми глазу движениями. Его улыбка стала шире. Он чувствовал, как адреналин пульсирует в крови, как мир сузился до одной точки — кончика летящей стрелы. Он не думал о том, что будет дальше. Не думал о шамане, о духах, о финале. Только здесь и сейчас. Только он и орк, который понимал его без слов.

Амберто, стоявший за спиной брата, медленно закрыл лицо ладонью. Эту сторону брата он ещё не видел, и впервые чародей порадовался, что тот не стал наследником Дома Сокола. Именно с таким выражением лица аристократы проигрывают не то что поместья, а последние штаны.

Хельм внезапно для брата оказался азартным игроком. И сейчас, на арене, где каждое мгновение могло стать последним, он играл. Играл с таким наслаждением, что Амберто не знал, плакать ему или смеяться.

На другом конце арены Дар-Ур, чьи духи уже начали сгущаться вокруг него, смотрел на происходящее с выражением крайнего раздражения. Он тоже закрыл лицо ладонью — почти синхронно с Амберто. Два разумных, которые через несколько минут должны были сражаться насмерть, сейчас разделяли одно и то же чувство: стыд от того, что серьёзный бой превратился в цирковое представление.

— Хватит! — рявкнул Дар-Ур. — Гор-Тарак, убей его!

Но Гор-Тарак вдруг опустил лук. Его улыбка, ещё мгновение назад широкая и азартная, стала спокойной и удовлетворённой.

— Я сдаюсь, — произнёс он.

Повисла тишина. Дар-Ур уставился на него, не веря своим ушам.

— Что?!

— Стрелы кончились, — пожал плечами лучник, кивая на опустевший колчан. — Честно говоря, я сюда не убивать шёл, а пострелять от души. — Он улыбнулся — широко, открыто, словно не было вокруг ни арены, ни толпы, ни смерти. — И я доволен. Хороший был бой. — Он кивнул Хельму, и в этом кивке читалось искреннее уважение.

Хельм, всё ещё тяжело дыша, опустил лук и кивнул в ответ. Его глаза всё ещё горели, но теперь в них, кроме азарта, было что-то ещё. Благодарность. Уважение. И сожаление, что бой закончился так быстро.

Гор-Тарак отошёл к стене и просто уселся на песок:

— Удачи, шаман. Она тебе понадобится.

Но толпа не улюлюкала, не выкрикивала проклятия или оскорбления. Она чествовала его как победителя — орки оценили и мастерство, и честность. Но теперь взгляды всех устремились к Дар-Уру, который остался на арене. Его лицо, искажённое яростью, было страшным. Вокруг него уже клубились тени. Духи, почуявшие его гнев, рвались наружу, и воздух вокруг него дрожал от их беззвучного воя.

— Мне не нужны эти двое! — прорычал он, и его голос, усиленный магией, разнёсся над ареной. — Я сам размажу вас по песку!

Стрела Хельма, окутанная зелёным пламенем, сорвалась с тетивы и устремилась к шаману. Но одна из птиц, круживших вокруг него, метнулась наперерез и перехватила её. Раздался хлопок — и стрела исчезла, а птица, вспыхнув ярче, продолжала свой полёт, словно ничего не случилось.

— Бесполезно! — крикнул Дар-Ур. — Мои духи защитят меня от любого удара!

И вся эта орава — птицы, волки — ринулась вперёд. Лишь бизон остался защищать хозяина.

— Амберто! — крикнул Хельм, отступая. — Твоя очередь!

Но чародей и так уже шагнул навстречу.

Он не думал. Не рассчитывал. Просто выбросил руки вперёд, и розовый свет хлынул из его ладоней — не как оружие, а как жадно распахнутая пасть. Первый дух — волк, прыгнувший ему на грудь, — исчез, втянувшись в розовое сияние. Второй. Третий. Птицы, кружившие вокруг его головы, таяли одна за другой, и их призрачные крылья растворялись в воздухе. Амберто шёл вперёд, и каждый его шаг оставлял за собой пустоту — там, где только что были духи, теперь не было ничего.

— Ты не сможешь развеять их всех! — закричал Дар-Ур, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Их слишком много!

Амберто не отвечал. Он чувствовал, как сила, вливающаяся в него, переполняет его до краёв. Это было не похоже на то, что он испытывал раньше. Раньше, поглощая магию, он тратил её сразу — на атаку, на защиту, на разрушение. Но сейчас он не тратил. Он накапливал. Каждый поглощённый дух добавлял новую каплю в бездонный колодец, и колодец этот начинал бурлить, требуя выхода.

Хельм, наблюдавший за братом, вдруг понял.

— Он не развеивает! — прошептал он Огоньку. — Он накапливает! Как тогда, со Стражем в подземельях Змеи!

Огонёк не ответил. Он стоял, сжимая меч, и ждал. Ждал, когда Амберто будет нужна его помощь. Но пока Амберто справлялся сам.

Духи исчезали один за другим. Птицы, волки — все они втягивались в розовый свет, и Амберто, шатаясь, продолжал идти вперёд. Его ноги подгибались, его лицо было бледным как мел, но он не останавливался. Дар-Ур, видя это, торжествовал.

— Ты слабеешь! — крикнул он. — Ещё немного — и ты упадёшь! И тогда мои духи разорвут тебя!

Амберто поднял голову. Его глаза теперь горели розовым огнём. Губы дрогнули в злой усмешке.

— Нет, — прошептал он. — Это ты тут слаб.

И он выбросил руку вперёд.

Вся накопленная сила — сила десятков духов, которых он поглотил, — вырвалась из его ладони концентрированным лучом пламени. Сама суть разрушения, облечённая в форму огня и света. Розовый, с пылающими прожилками, луч ударил вперёд.

Дух бизона, которого шаман оставил для защиты, принял удар на себя — и исчез, рассеявшись, как утренний туман. Птицы, ринувшиеся наперерез, вспыхнули и пропали, не успев даже коснуться луча. Барьер, вспыхнувший вокруг Дар-Ура, распался осколками, словно был создан из стекла. И луч ударил шамана в грудь.

На мгновение всё замерло. Дар-Ур стоял, глядя на дымящуюся дыру в своей груди. Она была широка — такая широкая, что отвалилась рука, всё ещё сжимавшая ритуальный посох. Глаза шамана расширились от ужаса и непонимания. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. И рухнул на песок.

А луч продолжал свой путь. Он пробил стену арены насквозь, оставив в древнем камне сквозную дыру с оплавленными краями, и исчез где-то в Степи, за горизонтом, чудом пройдя стойбище насквозь и никого не убив.

Амберто пошатнулся. Его глаза погасли. Ноги подкосились, и он рухнул на песок, потеряв сознание.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Тысячи орков на трибунах замерли, глядя на арену. На мёртвого шамана с дырой в груди. На дымящуюся дыру в стене Колизея. На человека, лежащего без сознания на песке. Никто не кричал. Никто не дышал.

А потом толпа взорвалась. Это был не тот рёв, что раньше, — не восторг, не одобрение. Это был изумлённый, почти испуганный гул тысяч голосов, которые не могли поверить в то, что только что увидели.

Хельм бросился к брату, упал на колени рядом с ним и прижал ладонь к его груди. Сердце билось. Слабо, неровно, но билось.

— Жив, — выдохнул он. — Жив!

И в этом нарастающем гуле трибун раздался низкий, рокочущий голос Стального Грома:

— А похвалялся-то... Ну что, Железный Человек? Вернёмся к нашему спору?

Огонёк повернулся к нему. Дварфский щит всё ещё висел у него за спиной, меч был в руке, а доспех, усеянный болтами, тускло блестел в лучах полуденного солнца.

— Я только за, — глухо ответил он.

Стальной Гром шагнул вперёд, поигрывая своей огромной дубиной — железной, утыканной шипами, способной переломить хребет бизону.

— Не желаешь продолжить армрестлинг? — спросил он с усмешкой, и его глаза, маленькие и глубоко посаженные, блеснули.

Огонёк вздохнул. Звук, искажённый шлемом, получился низким и скрежещущим.

— Увы, — ответил он, обводя рукой арену. — Подходящего стола нет. Боюсь, придётся по старинке.

— По старинке, — согласил Стальной Гром и взмахнул дубиной.

Огонёк видел, как приближается этот удар — медленный, неотвратимый, как обвал. В доспехе он не мог увернуться, да и не собирался. Вместо этого он шагнул навстречу и ответил ударом на удар. Чёрный меч, вплавленный в его тело Двуликим, столкнулся с железной дубиной. Раздался грохот — такой, что у зрителей на первых рядах заложило уши. Искры брызнули фонтаном, и меч Огонька согнулся, смялся, но не сломался.

Стальной Гром удивлённо хмыкнул, глядя на свой клинок — тот, который должен был разлететься в щепки, — и снова замахнулся. Огонёк снова ответил. Теперь уже его меч врезался в дубину, и на этот раз на железном древке появилась трещина. Отдача отбросила обоих на шаг назад, и они замерли, тяжело дыша. Руки гудели от напряжения.

— Хорош, — признал Стальной Гром, разглядывая трещину на своей дубине.

— Ты тоже, — глухо ответил Огонёк.

И они снова сошлись. Удар. Ещё удар. Грохот стоял такой, что, казалось, сама арена дрожит. Меч Огонька покорёжился, превратившись в некое подобие изогнутой дубины, но всё ещё держался. Дубина Стального Грома пошла трещинами по всей длине, и с каждым новым столкновением они становились всё глубже.

Наконец, после особенно яростного удара, дубина раскололась. Огромный кусок железа, усеянный шипами, отлетел в сторону и вонзился в песок. Стальной Гром посмотрел на обломок в своей руке, хмыкнул и отбросил его. Огонёк, чей меч теперь напоминал изогнутую полосу металла, воткнул его в песок и отступил на шаг.

Они смотрели друг на друга. Оба тяжело дышали. Оба отбили руки до онемения. И оба понимали: оружие больше не нужно.

Они сошлись врукопашную.

Стальной Гром был огромен. Его руки, толщиной с тележную ось, обхватили Огонька, и они начали бороться — стоя, упираясь ногами в песок, напрягая все мышцы. Это была борьба двух титанов, двух равных по силе противников, и никто не хотел уступать. Огонёк использовал все три руки, пытаясь найти брешь в защите орка, но Стальной Гром держался. Его мышцы, бугрящиеся под кожей, были твёрже стали. Его ноги, врытые в песок, казались вросшими в землю.

Они рухнули на песок, взметнув облако пыли. Покатились, сцепившись в смертельном объятии, и каждый пытался подмять противника под себя. Огонёк прижал орка к земле, но тот, рванувшись, перевернул его и навалился сверху. Песок летел во все стороны. Зрители на трибунах, затаив дыхание, следили за борьбой.

Прошла минута. Вторая. Третья.

Они всё ещё боролись, но их движения стали медленнее, тяжелее. Никто не мог одержать верх.

Зрители, поначалу захваченные зрелищем, начали переглядываться. Кто-то кашлянул. Кто-то зевнул. И вдруг с дальних трибун, где сидели орки из клана Быстрого Ручья, раздался выкрик:

— Эй, вы там! Мы сюда не на мужеложство пришли смотреть! Кончайте возиться!

По толпе прокатился смешок. Стальной Гром, чьи уши уловили оскорбление, замер. Его хватка на плече Огонька ослабла. Он медленно поднял голову, и его лицо, искажённое напряжением, повернулось к трибунам.

— Кто это сказал?! — рявкнул он, и его голос, усиленный гневом, перекрыл шум толпы. — Ну-ка, выходи сюда и извинись!

Толпа загудела громче. Кто-то зааплодировал выкрику, кто-то засвистел. С трибун, где сидели Быстрые Ручьи, донёсся ответ:

— А что, я не прав?! Ты уже пять минут елозишь по песку с этим железным! Что, никак броня не снимается?!

Взрыв хохота. Стальной Гром побагровел так, что даже ритуальные шрамы на его лице, казалось, побелели от злости. Он отпустил Огонька, выпрямился во весь свой огромный рост и сделал шаг к трибунам.

— А ну спускайся! — проревел он, сжимая кулаки размером с пивные бочонки. — Спускайся сюда, и я тобой поеложу! Поелозю... Да духи предков, ты у меня весь песок сожрёшь!

— Да ладно?! — донёсся другой голос, с противоположной стороны, из клана Бурой Скалы, чьим воином и был сам Стальной Гром. — Гром, ты чего разоряешься?! Кончай уже с этим железнобоким?! Ты — воин или кто?!

Стальной Гром развернулся, выискивая взглядом обидчика, и его лицо выражало крайнюю степень возмущения.

— Иди к духам, Торб! — взревел он, узнав голос соплеменника. — Сам не смог меня одолеть, а теперь советы раздаешь?!

— Тебя клан посылал сражаться, а не кувыркаться в песке! — не остался в долгу Торб. — И ты нас всех подводишь! Позорище! Человека не заборол!

— Я тебе сейчас самому устрою позорище!

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Кто-то из зрителей уже перелезал через ограждение трибун, явно намереваясь спуститься на арену и лично выяснить отношения со Стальным Громом. Ещё двое орков из разных кланов, сидевших по соседству, уже сцепились друг с другом, выясняя, кто прав, и их соседи, вместо того чтобы разнять дерущихся, начали делать ставки.

Шаманы на верхнем ярусе, наблюдавшие за этим хаосом, переглянулись с выражением крайней усталости. Один из них, старый, с выцветшими глазами, поднялся и попытался воззвать к порядку:

— Тишина! Во имя предков, сохраняйте...

Его голос потонул в общем шуме. Стальной Гром уже подошёл к самому краю арены и, задрав голову, орал что-то неразборчивое своему соплеменнику Торбу. Тот, свесившись с трибуны, орал в ответ. К ним присоединились ещё несколько голосов, и вскоре целый сектор трибун превратился в бурлящий котёл из криков, оскорблений и размахивающих рук.

Огонёк, всё это время сидевший на песке, поднял голову и проводил взглядом своего противника. Потом перевёл взгляд на трибуны, где уже началась импровизированная потасовка. Затем посмотрел на шаманов, которые безуспешно пытались перекричать толпу. И вдруг, сам того не ожидая, издал низкий, скрежещущий смешок. Ещё один. И, в конце концов, расхохотался в голос. Ситуация была настолько абсурдной, что не смеяться было невозможно.

Наконец, главный шаман Совета — тот самый, с выцветшими глазами и лицом, не выражавшим ничего, кроме раздражения, — поднялся и призвал духа. Огромная, полупрозрачная фигура духа-птицы, сотканная из дыма и тишины, нависла над ареной. Её клёкот, низкий и рокочущий, разнёсся над Колизеем, мгновенно заставив всех замереть:

— Довольно! — произнёс шаман в наступившей тишине.

Стальной Гром, замерший с поднятым кулаком, медленно обернулся. Торб на трибуне застыл с открытым ртом.

— Бой окончен! — прогремел шаман, и его голос не предполагал возражений. — Мы, Совет Шаманов, объявляем его итоги. Гор-Тарак признал своё поражение! Дар-Ур убит в честном бою! А вы двое... — он перевёл тяжёлый взгляд со Стального Грома на Огонька, — вы превратили арену в балаган. Драка со зрителями на полуфинале Великих Игр — это неслыханно. Поэтому мы объявляем ничью.

— Ничья?! — взревел Стальной Гром, забыв о своём соплеменнике. — Какая ничья?! Мы ещё не закончили!

— Вот именно! — подал голос Огонёк, поднимаясь с песка. — Я ещё не закончил!

Толпа, только что замиравшая в тишине, снова загудела. На этот раз одобрительно. Оркам нравилось, что бойцы рвутся продолжать. С дальних рядов опять донёсся чей-то выкрик:

— Да идите уже в шатёр! Там и продолжайте! По очереди друг друга!

Зал взорвался хохотом. Стальной Гром, поняв, что перекричать целую арену и Совет шаманов ему не удастся, махнул рукой и повернулся к Огоньку. Он тяжело дышал, но в его глазах уже не было прежней ярости. Скорее, мрачное веселье.

— Ладно, Железный Человек, — прорычал он, признавая своё поражение в споре с трибунами. — Продолжим вне арены. Армрестлинг? Борьба? Или...

Огонёк задумался всего на мгновение, потом пожал плечами — насколько это позволял сделать его доспех, — и ответил:

— Может, просто будем пить, пока один из нас не упадёт?

Стальной Гром замер. Его лицо, покрытое ритуальными шрамами, медленно расплылось в довольной ухмылке.

— А ты мне нравишься, Железный Человек, — прогудел он, хлопнув Огонька по плечу так, что тот пошатнулся. — Идём. У меня есть бочонок кумыса. Настоящего, не той бурды, что продают на ярмарке. Посмотрим, кто кого.

И они ушли с арены плечом к плечу — два титана, которые только что едва не поубивали друг друга, а теперь направлялись к шатру, чтобы решить, кто сильнее, самым проверенным способом.

Хельм, всё это время сидевший рядом с Амберто, проводил их взглядом и покачал головой. Амберто, только что пришедший в себя, приподнялся на локте и хрипло спросил:

— Что... что я пропустил?

— Ты пропустил цирк, — ответил Хельм, помогая брату подняться. — Идём. Тебе нужно отдохнуть. Завтра финал.

Амберто, всё ещё шатаясь, опёрся на плечо брата и, бросив последний взгляд на арену — на дыру в стене, на пятно крови там, где упал Дар-Ур, — побрёл прочь. Завтра их ждал финал. Но сегодня они победили. И этого было достаточно. Пока.

Глава 14

Амберто с трудом поднялся на ноги, опираясь на плечо Хельма. Каждое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью где-то в основании черепа, а перед глазами всё ещё плыли тёмные круги — последствия той чудовищной вспышки, что пробила стену Колизея. Тело казалось чужим, непослушным, налитым не кровью, а расплавленным свинцом. Он чувствовал себя выпотрошенным, пустым, как пересохший колодец, из которого вычерпали всю воду до последней капли.

Но он заставил себя стоять.

— Я хочу посмотреть, — произнёс он хрипло, когда Хельм попытался увести его в шатёр, подальше от трибун, палящего солнца и гула толпы.

— Тебе нужно отдохнуть, — возразил друид, и в его голосе прозвучала та особая, знакомая Амберто настойчивость, которая появлялась всякий раз, когда брат считал, что он слишком рискует. — Завтра финал. Ты едва на ногах стоишь. Ещё немного — и ты свалишься прямо здесь, а мне потом тащить тебя через всё стойбище.

— Я знаю. — Амберто поднял глаза на брата, и в его взгляде, несмотря на усталость, несмотря на тёмные круги под глазами и бледность, горело упрямство. То самое, заставляющее чародея отказывался уходить с тренировок в детстве, вставая вновь и вновь, корпеть на книгам в Академии, раз за разом менять реальность, откатывая её в попытках вернуть Мираж. — Но следующие на арену — это наши противники. Те, кто победит, будут сражаться с нами завтра. Мы должны знать, на что они способны. Мы не можем идти в финал вслепую.

Хельм помолчал. Его пальцы, сжимавшие плечо брата, чуть напряглись. Он понимал. Он сам был стратегом, сам привык оценивать противника перед боем. И хотя каждая клетка его тела кричала о том, что Амберто нужно в шатёр, к отвару и отдыху, разум соглашался с братом. Информация — это оружие. Возможно, единственное, которое у них осталось.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но только посмотрим. Никаких резких движений. Никакой магии. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы вмешиваться.

— Я и не собирался, — слабо усмехнулся Амберто.

Хельм помог брату доковылять до подъема на трибуны, но тот не захотел подниматься к толпе — слишком много шума, криков, поздравлений. На этой сейчас не было сил. Они нашли укромный уголок, где можно было стоять, не привлекая внимания, но с хорошим обзором на песок и на ворота, уже начинавшие подниматься. Солнце, клонившееся к закату, заливало арену золотисто-багровым светом, и длинные тени от флагштоков падали на песок, как чёрные копья.

На песок вышли шестеро орков.

Амберто не знал их имён. Но он сразу понял, что это лучшие воины от своих племён. Чемпионы. Те, кто прошёл через несколько Великих Набегов и выжил. Те, кого толпа встречала рёвом, едва они ступили на песок. Их доспехи сияли на солнце — полированная стальные набойки, костяные накладки, ритуальные ожерелья из когтей и клыков. Их оружие было разнообразным и смертоносным.

Первый — коренастый, с мощными руками и лицом, покрытым шрамами от когтей, — сжимал в каждой руке по боевому топору. Он поигрывал ими, как игрушками, и его глаза, маленькие и глубоко посаженные, обежали арену с холодным, оценивающим спокойствием. Второй — высокий, жилистый, с длинной глефой, лезвие которой блестело на солнце, — двигался с текучей, змеиной грацией. Его стойка, его поступь, его манера держать оружие — всё говорило о том, что он провёл в боях не один десяток лет. Третий нёс на спине связку метательных копий и большой молот, висевший на плече. Его плечи были шириной с телегу, а руки — толщиной с корабельную мачту. Четвёртый, самый массивный из всех, был вооружён шипастым щитом и боевым топором, и при каждом его шаге песок под ногами проседал. Пятый держал в руках лук — длинный, усиленный роговыми пластинами, — и его пальцы, унизанные кольцами из кости, уже поигрывали на тетиве. Шестой — самый высокий, выше остальных на целую голову, — сжимал двуручный меч, который обычному человеку пришлось бы держать обеими руками. Он держал его одной.

Трибуны взревели, приветствуя своих чемпионов. Гул стоял такой, что у Амберто заложило уши. Орки топали ногами, били кулаками по каменным скамьям, выкрикивали имена. Этот бой должен был стать достойным завершением полуфинала. Лучшие против лучших. Элита против элиты.

Амберто смотрел на них и чувствовал, как внутри разрастается холод. С такими противниками им ещё не приходилось сражаться. Каждый из этих шестерых был сильнее любого орка, с которым группа сталкивалась раньше — возможно, разве что Стальной Гром им не уступал.

Глашатай уже поднял руку, чтобы объявить начало боя. Его голос, усиленный магией, уже начал разноситься над ареной, когда среди шаманов на верхнем ярусе возникло какое-то движение.

Сначала тихое. Едва заметное. Один из шаманов повернулся к другому, что-то сказал. Тот покачал головой. Первый повысил голос. К ним присоединился третий. Затем четвёртый. Голоса повышались, и вскоре уже несколько шаманов, забыв о приличиях, что-то яростно обсуждали, поглядывая в сторону эльфийского посла, сидевшего на своём обычном месте — в центре верхнего яруса, на специально установленном для него кресле.

Амберто нахмурился. Он видел, как эльф — тот самый, с серебристыми волосами и безупречной осанкой, — всё это время остававшийся неподвижной статуей, вдруг заговорил. Его губы двигались едва заметно, но шаманы слушали его с выражением крайнего напряжения. Один из них, самый старый, с лицом, изрезанным таким количеством морщин и шрамов, что оно напоминало карту горной местности, попытался возразить. Его голос был твёрдым, почти вызывающим. Но эльф лишь чуть наклонил голову — одно короткое, едва заметное движение, — и шаман осёкся. Замер. А затем медленно опустился на своё место, словно из него вынули позвоночник.

— Что там происходит? — тихо спросил Хельм, и Амберто услышал в его голосе тревогу.

— Не знаю, — ответил он так же тихо. — Но мне это не нравится.

Наконец, спустя несколько минут яростных переговоров, шаманы, казалось, пришли к согласию. Или, вернее, были вынуждены прийти. Главный из них — тот самый старый орк с выцветшими глазами, который объявлял результаты каждого боя, — поднялся. Его лицо, всегда бесстрастное, сейчас выражало что-то новое. Что-то, чего Амберто раньше не видел. Смирение. Усталое, мрачное смирение перед неизбежным. Он воззвал к тишине, и его голос, усиленный магией, разнёсся над ареной:

— Воины Степи! Наш уважаемый гость, посол Абраэлил из эльфийского народа, просит Совет Шаманов оказать ему честь и разрешить участие в Великих Играх.

Толпа взорвалась. Негодование, недоумение, ярость — всё смешалось в единый гул, прокатившийся по трибунам, как грозовой раскат. Эльф? На арене? На Великих Играх орков? Это было неслыханно. Это было оскорбительно. Это шло вразрез со всем, что они знали о традициях предков. Где-то на дальних рядах уже слышались выкрики — грубые, злые, требующие объяснений.

Шаман поднял руку, призывая к тишине. Его лицо оставалось бесстрастным, но Амберто видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших посох. Он продолжил, и в его голосе прозвучало что-то, чего Амберто не ожидал:

— Посол Абраэлил не участвовал в предыдущих боях, но его сила известна всем. Поэтому, чтобы соблюсти справедливость, он согласился выйти против текущих команд. Сразу двух. Против шестерых чемпионов.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как ветер шелестит песком на арене.

Шестеро орков на песке переглянулись. Амберто видел их лица — растерянность, неверие, мрачное предвкушение. Один эльф против шестерых лучших воинов? Это было оскорбительно — и в то же время пугающе. Они были чемпионами. Они прошли через десятки боёв. Они знали, что такое эльфийская магия. И они понимали: если эльф согласился на такие условия, значит, он уверен в своей победе.

А потом эльф поднялся со своего места.

Он не пошёл к лестнице, как сделал бы любой разумный. Он просто подошёл к краю яруса и прыгнул вниз — легко, почти беззвучно, словно сила тяжести для него была лишь необязательной условностью. Его серебристые волосы, схваченные тонким обручем, взметнулись в воздухе и мягко опустились на плечи. За ним, повинуясь короткому жесту, спрыгнули его химеры. Те самые, которых Амберто видел в торговых рядах, — с серебристой чешуёй и янтарными глазами, полными послушной готовности. Они двигались с кошачьей грацией, и песок даже не скрипнул под их лапами. Ни одна не зарычала. Ни одна не дёрнулась в сторону. Они были вышколены до совершенства.

Эльф выпрямился. Его лёгкий доспех из белого металла, украшенный растительным орнаментом, казался частью его самого — не надетым, а выросшим прямо из кожи. Хрустальный посох, висевший за спиной, по короткому взмаху его руки взлетел в воздух и завис рядом с ним, окружённый голубоватым сиянием. В правой руке эльфа словно из воздуха возник меч — так быстро он извлёк его из ножен. Длинный, узкий, похожий на стилет, с лезвием, сияющим мягким лунным светом. Он держал его легко, как перо, и его пальцы, длинные и тонкие, обхватили рукоять с той особой, небрежной уверенностью, которая бывает только у тех, кто владел оружием столетиями.

— Начали, — произнёс он. Его голос, спокойный и холодный, разнёсся по арене, и в нём не было ни вызова, ни угрозы. Только констатация факта.

Орки бросились в атаку.

Все шестеро сразу. Они действовали слаженно, как тренировались годами. Лучник выпустил стрелу первой — длинную, с белым оперением, точно в грудь эльфу. Метатель копий послал своё оружие в полёт, и тяжёлое, окованное железом древко со свистом рассекло воздух. Воины рванулись вперёд, с двух сторон, окружая, беря в клещи. Тот, что с глефой, зашёл с фланга, целясь в одну из химер, и его лезвие, длинное и изогнутое, хищно сверкало на солнце.

Это была слаженная, хорошо отработанная атака. Против любого другого противника она была бы смертельной.

Эльф сделал шаг в сторону.

Стрела прошла сквозь его грудь — и вышла из спины, не встретив сопротивления. Но из раны не брызнула кровь, а сам эльф не пошатнулся. Фантом. Иллюзия, созданная магией, которая рассеялась дымкой, а настоящий эльф уже стоял в двух шагах левее, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка. Метательное копьё пронзило пустоту там, где только что было его тело. Боевой топор рассёк воздух, не задев даже края одежды. Эльф двигался, как танцор, как пух, ускользающий от ладони. Он не блокировал удары — он просто не давал им коснуться себя. Каждое его движение было экономным, точным, лишённым даже тени спешки.

Его меч сверкнул в лучах закатного солнца. Один взмах — и рука воина, сжимавшая топор, отделилась от тела. Она упала на песок с глухим стуком, всё ещё сжимая оружие, а сам орк, взревев от боли и ярости, рухнул на колени, зажимая культю. Кровь хлынула потоком, заливая песок. Второй взмах — и глефа, описав бесполезную дугу, рухнула на песок вместе с пальцами своего владельца. Третий — и метатель копий, не успевший достать запасное оружие, замер с выражением крайнего удивления на лице. Тонкая красная линия проступила на его горле, и он упал замертво, даже не успев понять, что случилось.

Химеры тоже не бездействовали. Одна из них прыгнула на лучника, вцепившись когтями в его плечо. Орк, взревев, вонзил ей в бок охотничий нож — тварь взвыла и рухнула, задёргавшись в конвульсиях. Её серебристая чешуя потускнела, янтарные глаза погасли. Вторая химера бросилась на воина с щитом, но тот встретил её ударом встречным плашмя. Химера, перевернувшись в воздухе, упала на песок, после чего на неё обрушился страшный удар топором. Раздался влажный хруст. Её тело ещё дёргалось, перерубленное пополам, но жизнь уже покидала его.

Эльф, заметив это, на мгновение задержал взгляд на своих питомцах. Его лицо, до этого бесстрастное, исказилось лёгкой тенью неудовольствия — не горя, не печали, а скорее досады, как у мастера, чей инструмент сломался в неподходящий момент. Он взмахнул рукой — и его меч отсёк голову последнему орку.

Он добил и умирающих химер. Быстро, двумя точными движениями, без колебаний. Словно перерезал нить, которая связывала его с этими существами. Они были расходным материалом. Оружием, которое вышло из строя. Ничего больше.

Несколько минут — и всё было кончено.

Шестеро орков лежали на песке. Обезглавленные. Порубленные на части. Их кровь впиталась в серый песок, смешавшись с кровью химер. Оружие, ещё недавно сиявшее на солнце, валялось в пыли — сломанное, бесполезное. Лучшие воины сильнейших племён. Элита. Гордость Степи. Они продержались несколько минут.

Трибуны молчали.

Это была самая страшная тишина, которую Амберто когда-либо слышал. Не тишина уважения, как после их собственных побед. Не тишина страха, как после смерти шамана-призывателя. Это была тишина шока. Глубокого, всепоглощающего, парализующего. Тысячи орков сидели, замерев, и смотрели на песок. На трупы своих воинов. На эльфа, стоявшего среди них — невредимого, даже не запыхавшегося. Они не кричали. Не улюлюкали. Не проклинали. Не бросались едой или мусором. Потому что они уважали силу. А эта сила только что показала им, чего она стоит. Они не могли радоваться победе эльфа, убившего их сородичей. Но они не могли и освистать его — он победил честно, один против шестерых. Он заслужил эту победу по их собственным законам. И от этого было ещё горше.

И в этой полной, абсолютной, звенящей тишине эльф медленно поднял голову и посмотрел прямо в глаза Амберто.

Их взгляды встретились, и Амберто почувствовал, как внутри всё холодеет. В этих светлых, бездонных глазах не было ни гнева, ни торжества, ни угрозы. Только холодная, спокойная констатация факта. «Ты пошёл против моей воли. Ты убил химеру. Ты следующий». Эльф не произнёс ни слова. Не сделал ни жеста. Он просто стоял и смотрел, и этот взгляд был страшнее любого проклятия.

Он не отводил глаз, пока орки-батраки, вышедшие на арену, убирали тела, боясь приближаться к послу. Они работали молча и быстро, привычными движениями подбирая останки и засыпая кровь свежим песком. Эльф развернулся и пошёл прочь — всё той же плавной, текучей походкой, — и его посох, всё ещё окружённый голубоватым сиянием, поплыл за ним по воздуху. Он ни разу не обернулся.

Амберто стоял, опираясь на плечо Хельма, и смотрел ему вслед. Его тело, измученное боем, требовало отдыха. Его разум, оглушённый увиденным, требовал покоя. Но он не мог отвести взгляд. Завтра они должны были сражаться с этим. Завтра они выйдут на ту же арену, против того же противника. И он не знал, смогут ли они продержаться хотя бы минуту.

— Идём, — тихо сказал Хельм, сжимая его плечо. — Завтра будет завтра. А сейчас тебе нужно отдохнуть.

Амберто кивнул. Он позволил брату увести себя с трибун, но, уходя, бросил последний взгляд на арену. На песок, который уже засыпали свежим слоем, заметая следы бойни. Завтра этот песок снова пропитается кровью. Возможно, их кровью. И он ничего не мог с этим сделать.

Пока.

***

Вечер опустился на Великое Стойбище быстро, как это всегда бывает в Степи. Солнце, ещё час назад висевшее над горизонтом, скатилось за край земли, и небо из багрового стало серым, а затем и вовсе чёрным, усеянным холодными, равнодушными звёздами. Костры племён вспыхнули один за другим, но сегодня их свет казался приглушённым, словно сама Степь придавила лагерь невидимой рукой. После дневного зноя пришла прохлада, но она не принесла облегчения — только холод, забиравшийся под одежду.

Амберто сидел у костра, закутавшись в старую шкуру. Его тело всё ещё помнило бой: мышцы ныли, в висках стучало, а перед глазами то и дело вспыхивали розовые искры — отголоски той чудовищной силы, что он высвободил на арене. Он держал кружку с отваром, который заварил Хельм, но почти не пил. Тёплая жидкость остывала в его ладонях, а он смотрел в огонь и видел там лицо эльфа. Его холодные, бездонные глаза. Его меч, рассекающий плоть орков, как масло. Его спокойную, нечеловеческую грацию.

Хельм сидел напротив. Его раненое плечо было перевязано чистой тканью, но двигал он им всё ещё осторожно. Друид молчал, и это молчание было тяжелее любых слов. Он тоже видел бой. Видел, как эльф танцевал среди шестерых чемпионов, убивая их одного за другим. Видел, как его химеры умирали на песке, и как эльф даже не взглянул на них. И он тоже думал о завтрашнем дне.

— Мы должны бежать.

Амберто поднял глаза. Хельм произнёс это тихо, почти шёпотом, но каждое слово упало в тишину, как камень в воду.

— Что? — переспросил Амберто, хотя он всё расслышал.

— Мы должны бежать, — повторил Хельм, и его голос, обычно спокойный и размеренный, сейчас звучал напряжённо, как натянутая тетива. — Завтра мы выйдем против эльфа, и он убьёт нас. Всех троих. Ты видел, что он сделал с теми шестерыми. Они были лучшими воинами своих племён. Они напали на него все разом — и он убил их, даже не запыхавшись. Его магия сильнее нашей, его меч быстрее, его рефлексы острее. Ему сотни лет, Амберто. Сотни лет опыта. Мы для него — просто мошки.

— Мы побеждали раньше, — глухо ответил Амберто, но в его голосе не было уверенности. Только усталость.

— Мы побеждали орков. Мы побеждали химер. Мы побеждали дварфов. — Хельм покачал головой. — Это другое. Это эльф. Ты сам видел, сколько в нём магии. А завтра он точно не будет сдерживаться. У него посох, который компенсирует нестабильность арены. У него столетия тренировок. У него нет слабых мест.

— У всех есть слабые места, — возразил Амберто.

— Возможно. Но мы их не знаем. А он знает о нас достаточно. Он видел все наши бои. Он видел, как ты поглощал пламя химеры. Он видел, как я использую туманный шаг. Он видел, как Огонёк сражается. Он не дурак — он подготовится. — Хельм помолчал. — Если мы выйдем на арену, мы умрём. Если мы сбежим сейчас, то хотя бы останемся живы.

Повисла тишина. Амберто смотрел в огонь, и в его голове крутились слова брата. Они были логичны. Они были разумны. И они были правдивы. Но что-то внутри него сопротивлялось. Что-то, что не позволяло ему просто встать и уйти.

— А как же племя? — спросил он наконец. — Гарраш, Урган, Корвин? Если мы сбежим...

— Я знаю, — тихо ответил Хельм. — Знаю.

Он не стал договаривать. Не стал говорить о том, что случится с племенем, если они исчезнут. Оба понимали это без слов. И оба знали, что это будет значить. Но Хельм всё равно предложил бежать. Потому что жизнь брата была для него важнее. Важнее чести, важнее долга, важнее всего.

Амберто открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Из темноты, пошатываясь, вышел Огонёк.

Он был пьян. Не просто пьян — он был в том состоянии, когда море по колено, а горы по плечо. Его поступь, обычно тяжёлая и размеренная, сейчас была неуверенной, словно земля под ним качалась. Стальные пальцы, сжимавшие пустую кружку, скрежетали по металлу. Забрало шлем было приподнято наполовину — видимо, он пытался снять шлем, забывшись. Но в прорези горели глаза — живые, весёлые, полные пьяного торжества.

— Я победил, — объявил он, рухнув на бревно. Бревно жалобно скрипнуло под его весом.

— Победил? — переспросил Хельм, поднимая бровь.

— Грома. На третьем бочонке. Он упал и вырубился. А я — вот он. — Огонёк стукнул себя кулаком в грудь, и доспех отозвался глухим гулом. — Как огурчик. Ну, может, как слегка подвяленный. Но я держусь.

Амберто и Хельм переглянулись. Это было настолько нелепо, настолько не вязалось с тем, что они только что обсуждали, что Амберто почувствовал, как уголки его губ дёргаются в нервной усмешке. Огонёк, их несокрушимая стена, их живой таран, сейчас сидел перед ними пьяный и довольный, как кот, объевшийся сметаны.

— Ты вообще понимаешь, что произошло? — спросил Хельм осторожно.

— А что произошло? — Огонёк икнул. — Мы выиграли полуфинал. Я одолел Грома. Вернее, перепил. Что в принципе одно и то же. Всё отлично.

— После нашего боя на арену вышел эльф, — медленно произнёс Амберто. — Тот самый. Посол.

— И? — Огонёк попытался почесать затылок, но лишь скрежетнул сталью о сталь.

— Он убил шестерых чемпионов. Один. За пару минут.

Огонёк замер. Его рука, тянувшаяся к воображаемой кружке, остановилась на полпути. На мгновение Амберто показалось, что воин протрезвел, — но тот лишь шумно выдохнул и махнул рукой.

— Пфе. Победим.

— Ты не понимаешь, — начал Хельм. — Он...

— Да понимаю я, — перебил его Огонёк. — Эльф. Сильный. Быстрый. Магия, посох, всё такое. Но у меня есть доспех, который он не пробьёт. У меня есть три руки — пусть попробует увернуться от трёх рук сразу. Достаточно поймать его один раз. — Он сжал стальные пальцы в кулак, и раздался низкий, угрожающий скрежет. — Я буду держать его, как тот орк держал тебя на состязаниях по борьбе. Буду сжимать, пока он не обосрётся или у него кишки изо рта не полезут.

Он произнёс это с такой мрачной, пьяной убеждённостью, что Амберто на мгновение почти поверил. Почти. Но потом он вспомнил танец эльфа — его нечеловеческую грацию, его скорость, его меч, рассекающий плоть. Огонёк был силён. Возможно, сильнее любого из тех шестерых. Но эльф не собирался подставляться. Он не собирался давать Огоньку шанс схватить себя.

Хельм, глядя на воина, медленно покачал головой. В его глазах была не злость и не разочарование. Только грусть. Та особая, глубокая грусть, которая появляется, когда понимаешь, что твой друг не осознаёт, на что идёт.

— Он не в себе, — тихо произнёс Хельм, обращаясь к Амберто. — Слишком много кумыса. Слишком много побед.

— Я в себе! — возмутился Огонёк, но его голос дрогнул, и он, попытавшись подняться, снова рухнул на бревно. — Ладно, может, не совсем в себе. Но это неважно. Завтра мы победим. Как всегда.

Он откинулся назад и, кажется, начал засыпать.

— Огонёк, — тихо позвал Амберто. — Ты вообще понимаешь, что...

— Я понимаю, — вдруг произнёс воин, и его голос, ещё мгновение назад пьяный и развязный, стал глухим и серьёзным. — Я всё понимаю. Я не смогу его догнать — я слишком медленный в доспехе. Не смогу увернуться — слишком неуклюжий. Но я могу принять удар. Мой доспех выдержит. А вы — вы сможете сделать то, что нужно, пока он будет занят мной. — Он помолчал. — Я уже мёртв. Почти. Это тело не живёт — оно просто двигается. Двуликий дал мне взаймы время, и когда-нибудь придётся платить по счетам. Может быть, завтра. Может быть, позже. Но если я смогу обменять свою смерть на вашу жизнь — это будет хорошая сделка.

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание углей в костре. А потом его голова упала на грудь, и он захрапел — низко, утробно, как спящий медведь.

Братья сидели молча. Им нечего было добавить.

***

Шаман пришёл, когда луна уже поднялась над горизонтом. Он возник из темноты бесшумно, как и всегда, но сегодня его лицо, обычно непроницаемое, было мрачным. Под глазами залегли тени, а плечи, всегда расправленные, чуть опустились. Совет вымотал его — это было видно с первого взгляда. Но сейчас к усталости примешивалось что-то ещё. Что-то, что Амберто не сразу смог распознать. Гнев. Холодный, сдерживаемый гнев.

— Я знаю, о чём вы думаете, — произнёс он, опускаясь на бревно. — И я должен предупредить: многие недовольны. Эльфы слишком много себе позволяют. Совет был вынужден согласиться на его участие, но это решение не было единогласным. Многие шаманы считают, что эльф перешёл черту.

— Но вы согласились, — сказал Амберто.

— У нас не было выбора. — Шаман скривился. — Абраэлил — не просто посол. Он — Летний Клинок, один из ближайших советников королевы. Его слово имеет вес. Огромный вес. Если бы Совет отказал ему, это могло бы привести к... осложнениям.

— К каким? — спросил Хельм.

— К таким, которые нам не нужны. — Шаман помолчал. — Орки сильны, но мы не можем воевать на два фронта. Эльфы — наше убежище на крайний случай. Если Империя и Альтандия объединятся снова, а эльфы не пустят нас в свои леса, мы окажемся между двумя молотами и наковальней. И будет уничтожены. Совет не может так рисковать.

— Значит, вы терпите их высокомерие, — подытожил Амберто.

— Мы терпим их высокомерие, — подтвердил шаман. — Но терпение не бесконечно. И сегодня многие из Совета впервые за долгое время задумались: а не слишком ли дорого нам обходится этот союз?

Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как храпит Огонёк, уснувший на бревне. Храп был низким, утробным, и шаман, покосившись на воина, чуть усмехнулся — криво, без веселья.

— Я также подозреваю, — продолжил он, понизив голос, — что эльфы продлевают жизнь не только людским аристократам. Среди Совета есть те, кто живёт слишком долго. Слишком. Я не могу это доказать. Но я смотрю на них и вижу: они почти не меняются год от года. А это неестественно даже для шаманов.

— Эльфы и вас подкупают, — сказал Хельм. Это был не вопрос.

— Возможно. — Шаман пожал плечами. — Или шантажируют. Или и то, и другое. Я не знаю. Но я знаю, что Совет не един. И если вы завтра выйдете против Абраэлила и победите...

— Если мы победим, — медленно произнёс Амберто, — Совет будет опозорен.

— Именно. — В голосе шамана прозвучало мрачное удовлетворение. — И те, кто поддерживал эльфа, потеряют влияние. Много влияния. Возможно, достаточно, чтобы изменить расклад сил.

— Но мы не победим, — тихо сказал Хельм. — Ты видел, что он сделал с теми шестерыми. Ты знаешь, на что он способен.

— Знаю. — Шаман кивнул. — И именно поэтому я здесь.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем заговорил снова — тише, чем обычно, и в его голосе прозвучало что-то, чего Амберто никогда раньше не слышал. Что-то похожее на... смирение? Нет, скорее на усталое признание.

— Мне намекнули, что если вы сбежите, это ляжет несмываемым позором на племя. Вы — воины Гарраша. Ваша трусость станет его трусостью. И тогда Совет поступит с нами так же, как поступил с теми, кто подделывал пластины. Вождя казнят. Меня казнят. Воинов сделают батраками. Женщин и детей раздадут другим племенам. А посол, чью волю вы нарушили, направит орду на Империю. Не на Альтандию. На Империю.

Амберто почувствовал, как внутри что-то обрывается. Он смотрел на шамана и видел, что тот не угрожает. Не запугивает. Просто сообщает факт. Как сообщают о погоде или о времени смены караула.

— Это политика, — сказал шаман. — Мне она не нравится. Но такова реальность. Если вы сбежите — мы умрём. Если вы останетесь и проиграете — мы, возможно, выживем. Если вы останетесь и победите...

— Мы не победим, — повторил Хельм. — Ты сам сказал.

— Шансы есть всегда. — Шаман чуть усмехнулся. — Я помню, как Хитрый Скунс впервые вышел на тренировку с деревянным оружием. Помню, как вы бежали в Степь и едва не погибли. Я видел, как вы победили Чёрный Зуб, и химеру, и дварфов, и шамана-призывателя. Каждый раз вам говорили, что вы проиграете. Каждый раз вы доказывали обратное. — Он помолчал. — Я не знаю, что случится завтра. Но я знаю, что если кто-то и может победить эльфа, то это вы.

Он поднялся, отряхнул балахон и уже развернулся, чтобы уйти, но Амберто остановил его.

— Подожди.

Шаман обернулся.

— Ты сказал, что если мы сбежим, посол направит орду на Империю. Но ты также сказал, что Совет не един. Что многие недовольны эльфами. Так, может быть...

— Может быть, — перебил его шаман. — Но даже те, кто недоволен, не пойдут против Совета открыто. Пока. Для этого нужно что-то большее, чем просто недовольство. Нужен символ. Нужна победа. Нужно, чтобы кто-то показал им, что эльфы не всемогущи. — Он посмотрел Амберто прямо в глаза. — Завтра у вас будет шанс стать таким символом.

И, не прощаясь, шаман ушёл в темноту.

Амберто долго смотрел в огонь. Его мысли метались, как пойманные птицы. Ярость, которую он сдерживал весь вечер, поднималась изнутри — горячая, слепящая. Ярость на эльфа, который смотрел на них как на пыль. Ярость на Совет, который продался за долголетие и власть. Ярость на самого себя — за то, что загнал их в эту ловушку. За то, что они вообще оказались здесь, в сердце Степи, в шаге от смерти.

— Эльф за всё ответит, — произнёс он глухо. — Я выпью его дар. Высушу его, как высушил духов того шамана. А потом испепелю. Чтобы ничего не осталось. Чтобы даже пепла не было.

Хельм, сидевший рядом, поднял голову. Его лицо, освещённое пламенем, выражало тревогу. Он видел этот взгляд раньше. На перевале, когда Амберто сорвался. В подземельях Купели, когда он крушил всё вокруг, обезумев от горя после смерти Мираж. Этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Ярость — не лучший советчик, — тихо сказал Хельм.

— Знаю. — Амберто сжал кулаки. — Но это всё, что у меня осталось.

Хельм хотел что-то сказать, но осёкся. Он видел, что брат сейчас не в том состоянии, чтобы слушать. Его глаза горели розовым — тем самым, страшным огнём, который появлялся всякий раз, когда дар почти брал верх. Друид положил руку Амберто на плечо, но чародей резко стряхнул её и поднялся. Он прошёл несколько шагов в темноту и остановился, глядя в сторону Колизея. Его силуэт возвышался над руинами, чёрный на фоне звёздного неба. Завтра там решится всё. Завтра они либо умрут, либо... либо сделают то, чего никто не ожидает.

— Ты сам говорил мне когда-то, — тихо произнёс Хельм за его спиной, — что обещал не становиться палачом. Что не хочешь, чтобы дар контролировал тебя. А сейчас ты говоришь так, будто готов сжечь весь мир, лишь бы добраться до эльфа.

Амберто обернулся. Его лицо, освещённое отблесками костра, было бледным и осунувшимся. Под глазами залегли тени, а на скуле темнел синяк, полученный в бою с дварфами. Но в его глазах, несмотря на усталость, горел тот самый огонь.

— Я не хочу сжигать весь мир. Только его. — Он помолчал. — Ты ведь понимаешь, что мы уже не победим в честном бою? Что бы ни говорил Огонёк, что бы ни обещал шаман — эльф сильнее. Быстрее. Опытнее. Мы не сможем победить его в честном бою.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю сжульничать. — Амберто усмехнулся — горько, невесело. — Выпью его магию. Всю, до последней капли. А потом, когда он ослабнет, мы добьём его. Это нечестно, неблагородно — плевать. Эльф сам выбрал эту арену. Сам решил, что может играть с нами как с пешками. Пусть теперь отвечает.

Хельм долго молчал, глядя на брата. Потом кивнул.

— Если ты решил — я с тобой. Как всегда. Но помни: если ты потеряешь контроль, если дар возьмёт верх...

— Я знаю, — ответил Амберто. — Тогда ты сделаешь то, что должен.

Он вернулся к костру и сел на бревно. Его руки всё ещё дрожали — то ли от усталости, то ли от ярости, то ли от страха. Он сжал их в кулаки, и дрожь прекратилась.

Огонёк, проснувшийся от разговора, приподнял голову. Его шлем всё ещё был сдвинут набок, а голос звучал хрипло, но уже не так пьяно.

— Я всё слышал, — произнёс он. — План хороший. Ты выпиваешь его магию, Хельм стреляет, я держу. Если эльф подставится — я его прикончу. Если мне отрубят руки, буду пинать его ногами. Если ноги — буду грызть зубами. Если голову...

— То ты умрёшь... — вздохнул друид.

— Да и не похрен ли? — Огонёк пожал плечами, насколько это позволял доспех. — Я уже умирал — ко всему можно привыкнуть.

Он поднялся — медленно, тяжело, но уже не шатаясь. Подошёл к костру и протянул руку к огню. Единственную живую руку, которая ещё чувствовала тепло.

Глава 15

Утро финала было серым и безветренным. Солнце, затянутое дымкой тысяч костров, висело над Колизеем белёсым пятном, и его лучи, пробивавшиеся сквозь пелену, были холодными и блёклыми, словно сама природа оплакивала то, что должно было случиться на песке. Трибуны были забиты до отказа. Никогда ещё — ни в предыдущие дни, ни за всю историю Великих Игр — на арене не собиралось столько зрителей. Орки сидели плечом к плечу, забыв о племенных спорах и распрях, застывшие и тихие, словно мыши перед удавом. Они пришли смотреть на невозможное. На то, как трое людей — пленников, батраков, гладиаторов — будут сражаться против эльфа, что вчера убил их шестерых чемпионов за считанные минуты.

Группа стояла у входа на арену. Тяжёлые деревянные ворота, обитые бронзовыми полосами, были сейчас закрыты, но вместо привычного низкого, утробного гула трибун через них не доносилось ни звука. Амберто сжимал рукояти кинжалов Мираж. Его пальцы сейчас чуть подрагивали — не только от страха, но и от того особого, холодного напряжения, которое предшествует бою, где на кону стоит всё. Он вспомнил, как стоял здесь в первый раз, перед боем с Чёрным Зубом. Тогда он боялся. Сейчас он не боялся. Он просто знал, что сегодня всё закончится. Так или иначе.

Рядом с ним Хельм разглядывал переливающийся серебристым лунным светом лук, призванный ещё до выхода на арену и мерцающий в его руках. Друид, казалось, был спокоен, но Амберто знал: это спокойствие обманчиво. Брат просто отключил эмоции, чтобы не мешали думать. Огонёк, как всегда, возвышался над ними — чёрная глыба доспеха, поглощавшая даже скудный утренний свет. Его меч висел за спиной, дварфийский щит был прилажен к левому плечу, а в правых руках он сжимал рукояти запасных орочьих топоров, пригодных как для метания, так и для рукопашной схватки. Воин молчал. Он всегда молчал перед боем.

— Помните план, — тихо сказал Амберто. — Хельм держит дистанцию. Огонёк принимает удар на себя. Я страхую с флангов. Если эльф отвлечётся хоть на мгновение — я бью.

— А если не отвлечётся? — спросил Хельм.

— Тогда мы умрём.

Хельм не ответил. Он просто кивнул — коротко, по-деловому.

Ворота дрогнули и начали подниматься. Свет хлынул в проход, и Амберто на мгновение зажмурился. Толпа, преодолев оцепенение, взревела. Глашатай объявил их имена — Железный Человек, Бычий Глаз, Хитрый Скунс, — и трибуны отозвались рёвом, в котором смешались восторг, надежда и мрачное предвкушение. Они больше не были чужаками. Они были воинами, которые доказали своё право стоять на этом песке. И сегодня им предстояло доказать это в последний раз.

Более того, сейчас они были не просто своими. Они были потенциальными мстителями, и каждый на трибунах надеялся, что они смогут указать дерзкому остроухому, посмевшему вмешаться в ход турнира, его место.

Группа вышла на арену. Противоположные ворота уже поднимались, и из них, одинокий и безупречный, вышел эльф.

Он был так же спокоен, как и в прошлый раз. Лёгкий доспех из белого металла казался частью его самого — не надетым, а выросшим прямо из кожи. Хрустальный посох, окружённый голубоватым сиянием, плыл за ним по воздуху, не касаясь земли. В правой руке эльф держал меч — длинный, смертоносный, с лезвием, сияющим мягким лунным светом. Он шёл медленно, размеренно, и его шаги были такими же лёгкими, как и в тот раз. Только теперь с ним не было химер. Они остались на песке, добитые его же рукой. Он был один.

Амберто смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается холод. Они знали, на что способен эльф. Видели, как он убил шестерых лучших воинов Степи, даже не запыхавшись. Знали, что его магия сильнее, его меч быстрее, его рефлексы острее. Но одно дело — знать, и совсем другое — стоять напротив него на песке.

Эльф остановился в центре арены и поднял голову. Его светлые, бездонные глаза скользнули по группе — по Огоньку, стоявшему впереди с щитом наготове, по Хельму, державшему лук наизготовку, по Амберто, сжимавшему кинжалы. Его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка — не насмешливая, а скорее усталая. Так смотрят на упрямых детей, которые снова пытаются сделать то, что у них никогда не получалось.

Глашатай поднял руку, и его голос, усиленный магией, разнёсся над ареной:

— Финал Великих Игр! Племя Гарраша выставляет троих воинов: Железный Человек, Бычий Глаз и Хитрый Скунс! Против них — почётный гость Совета Шаманов, посол Абраэлил из эльфийского народа!

Толпа взревела. Но в этом рёве не было обычного азарта. Скорее — мрачное, напряжённое ожидание. Они все видели, что эльф сделал вчера. Они знали, что трое людей, какими бы сильными они ни были, не продержатся долго. И всё же они пришли. Потому что надеялись. Потому что Железный Человек, Бычий Глаз и Хитрый Скунс уже делали невозможное раньше.

— Бой до смерти! — Глашатай опустил руку. — Начали!

И эльф двинулся вперёд.

Он не побежал. Не сделал никакого резкого движения. Он просто пошёл — медленно, плавно, с той же текучей грацией, с какой двигался в прошлом бою. Его посох плыл за ним, его меч сиял лунным светом, а его лицо оставалось спокойным, почти расслабленным. Он не воспринимал их как угрозу. Он воспринимал их как неизбежность.

Хельм выстрелил первым. Его стрела, окутанная зелёным пламенем, сорвалась с тетивы и устремилась к эльфу, целясь в горло. Это был отличный выстрел — быстрый, точный, поставленный полугодом изнурительных тренировок. Против любого орка он был бы смертельным.

Эльф отбил стрелу мечом, не замедлив шага. Его движение было настолько лёгким и небрежным, словно он отмахивался от мухи. Он даже не посмотрел на стрелу — просто взмахнул клинком, и та взорвалась облачком звёздной пыли.

Хельм выстрелил снова. И снова. Три стрелы одна за другой ушли в эльфа — в грудь, в горло, в голову. Три смертельных выстрела, каждый из которых должен был убить. Эльф уклонился от первой, едва заметным движением корпуса уйдя с линии атаки. Вторую отбил мечом, даже не взглянув на неё. Третья прошла сквозь его копию — фантом, созданный магией, который рассеялся дымкой, а сам эльф уже стоял в другом месте, на шаг ближе к друиду.

— Хельм, он идёт к тебе! — крикнул Амберто, но было поздно.

Эльф исчез. Не туманным шагом — чем-то иным, более быстрым, более текучим. Просто смазался в воздухе, как отражение в воде, в которую бросили камень, и возник прямо перед Хельмом. Друид едва успел пригнуться. Клинок эльфа рассёк воздух там, где только что было его горло, и Хельм, отшатнувшись, попытался уйти туманом. Его тело начало расплываться, рассыпаться серым маревом — но эльф шагнул за ним тем же способом и возник ровно в той точке, где Хельм заканчивал своё перемещение.

Удар плашмя — не лезвием, а боковой стороной меча — обрушился на голову друида. Раздался глухой, влажный звук. Хельм рухнул на песок, даже не успев вскрикнуть. Его лук, выпавший из ослабевших пальцев, рассыпался серебристыми искрами. Кровь из рассечённой брови заливала лицо друида, и он лежал неподвижно, раскинув руки. Без сознания. Но живой. Амберто видел, как его грудь поднимается и опускается. Живой.

Эльф, остановившись над телом друида, чуть наклонил голову. Его лицо, до этого бесстрастное, на мгновение выразило что-то похожее на лёгкую грусть.

— Служитель баланса, — произнёс он тихо, и его голос, спокойный и холодный, разнёсся в наступившей тишине. — Вам когда-то дали силы. Даровали знание. Доверили хранить равновесие. А вы сбились с пути. Стали оружием в чужих руках. Забыли, для чего были созданы.

Он помолчал, глядя на неподвижного друида.

— Жаль. Ты мог бы стать великим.

А потом он повернулся к Огоньку.

Воин, видя, что Хельм упал, взревел. Это был не крик ярости — это был рёв раненого зверя, низкий, утробный, полный боли и решимости. Он бросился вперёд, швыряя оба топора разом и выставив перед собой дварфийский щит, и его стальные ноги взрывали песок. На бегу, даже не глядя, попал он топорами или нет, он выхватил двуручный меч из-за спины и приготовился сокрушить, смять, растоптать, рассечь клинком пополам. Он был огромен. Он был неудержим. Он был страшен. Против любого другого противника — против Чёрного Зуба, против химеры, против дварфов, против Стального Грома — этого было бы достаточно.

Эльф плавно припал к земле, словно стебель травы под порывом ветра. Огонёк пролетел мимо, не успев затормозить, и его меч рассёк воздух. Воин развернулся, замахиваясь щитом, но эльф снова ускользнул — легко, словно танцуя. Огонёк снова атаковал. И снова. И снова. Каждый его удар был смертелен, каждый мог бы рассечь пополам или переломать кости любому, кто осмелился бы встать на пути, но эльф не вставал. Он просто не давал коснуться себя. Он двигался, как пух на ветру, и его лицо оставалось спокойным, почти скучающим. Он не сражался. Он ждал. Ждал, пока воин выдохнется. Ждал, пока Амберто, стоявший в стороне, сделает свой ход.

И Амберто сделал.

Он видел, как эльф отвлёкся на атаку Огонька. Видел, как его внимание, всё это время рассеянное и ленивое, на мгновение сосредоточилось на воине. И он бросился вперёд. Его кинжал, окутанный розовым светом, сорвался с ладони и устремился в спину эльфа. Розовый луч прочертил воздух, оставляя за собой слабый, тающий след.

Он вошёл в спину эльфа по самую рукоять.

Амберто замер. На мгновение — на одно короткое, ослепительное мгновение — он поверил, что победил. Что они победили. Что всё кончено. Эльф стоял, пронзённый кинжалом, и розовый свет, пульсировавший в ране, разгорался всё ярче, пожирая его магию. Это было то самое. Дар Амберто, его проклятая сила, наконец-то добралась до врага. Сейчас она выпьет его досуха, как выпила ангела, как выпила шамана, как выпила десятки других...

— Хорошая попытка, — произнёс эльф.

И его тело рассыпалось мозаикой. Тысячи осколков — серебристых, полупрозрачных, похожих на разбитое зеркало — брызнули в стороны, и каждый из них отражал свет, и каждый был эльфом. Фантом. Иллюзия. Ловушка. Амберто, всё ещё летевший вперёд по инерции, пролетел сквозь облако осколков и рухнул на песок, едва не выронив второй кинжал.

А из пустоты, из ниоткуда, из невидимости, которую никто не заметил, вышел настоящий эльф. Он возник в десяти шагах левее — всё такой же безупречный, всё такой же спокойный, — и его меч сверкнул.

Первый взмах — и одна из стальных рук Огонька упала на песок. Пальцы, всё ещё сжимавшиеся в кулак, разжались, и по чёрному металлу пробежала последняя судорога. Второй взмах — и вторая стальная рука, та самая, которой он перехватывал хвост химеры, покатилась по песку. Третий взмах — и живая рука, единственная, которая ещё чувствовала тепло и холод, отделилась от плеча и упала рядом с телом. Тёмная, почти чёрная кровь брызнула на песок, но быстро затихла — серебристый свет меча мгновенно прижёг рассечённые сосуды, одновременно и останавливая кровотечение, и лишая противника возможности исцелиться.

Воин пошатнулся. Он ещё стоял — на ногах, которые держали его даже сейчас, — но его руки, все три, лежали на песке. Он попытался сделать шаг, и эльф, не останавливаясь, рассёк его ноги поперек коленей. Огонёк рухнул — тяжело, как подкошенное дерево, — и песок взметнулся вокруг него облаком.

Но он всё ещё был жив. Его тело, изувеченное до неузнаваемости, всё ещё отказывалось умирать. Сквозь корку обожжённых обрубков еле-еле проступала чёрная, маслянистая кровь — медленно, лениво, словно тело уже не боролось за жизнь. Но воин пополз. Без рук, без ног, сдирая запёкшуюся черноту, оставляя за собой широкий кровавый след, он пополз вперёд — к эльфу. Его взгляд, всё ещё горевший в прорези шлема, был устремлён на врага, и он полз. Медленно. Неумолимо. Потому что он был Железным Человеком. Потому что он не умел сдаваться.

Эльф, глядя на это, вздохнул. В его вздохе не было ни насмешки, ни презрения. Только усталость. И что-то ещё — что-то похожее на зависть.

— Иногда я восхищаюсь людьми, — произнёс он тихо, и его голос, спокойный и холодный, разнёсся над ареной. — Вы такие хрупкие. Такие недолговечные. Но вы никогда не сдаётесь. Даже когда всё потеряно. Даже когда нет надежды. Это... достойно уважения.

Ещё один удар плашмя по шлему, и уже воин упал без сознания, медленно истекая чёрной кровью из разбережённых им самим о песок арены ран. Абраэлил повернулся к Амберто. Чародей уже поднимался с песка — его лицо было искажено яростью, его глаза горели розовым огнём, его дар пульсировал под кожей, требуя выхода. Он видел, что эльф сделал с Огоньком. Видел, как воин, лишённый рук и ног, умирал на песке. Видел, как Хельм лежал без сознания. И он больше не думал. Не рассчитывал. Не сдерживался.

Он бросился вперёд.

Розовый свет хлынул из правой руки и потянулся к эльфу. Его дар, его проклятая сила, проснулся и взревел, требуя добычи. Он хотел выпить эльфа. Выпить всю его магию, всю его жизнь, всю его суть. И он начал тянуть. Воздух вокруг них задрожал, искажаясь. Розовый свет, словно голодный зверь, сорвался с ладони Амберто и вцепился в эльфа подобно орочьему аркану. Тот замер. Его лицо, всегда спокойное, на мгновение исказилось — не болью, а напряжением. Он чувствовал, как его магия утекает, как его сила покидает его. И он бледнел. Гораздо сильнее, чем раньше. Его дыхание стало чаще, на лбу проступила испарина, а пальцы, сжимавшие меч, побелели.

Но он всё ещё стоял.

Взмах — и правая рука Амберто, та самая, которой он тянулся к эльфу, отделилась от тела. Переполненная силой, она вспыхнула розовым и сгорела, рассыпавшись пеплом, не долетев до земли. Амберто даже не закричал — он просто дёрнулся, как от удара током, и потянулся второй рукой. Розовый свет снова хлынул вперёд, и эльф пошатнулся. Он был бледен. Его шатало. Но его меч сверкнул снова — и левая рука Амберто упала на песок.

Чародей рухнул на колени. Его левая рука лежала на песке, и розовый свет, всё ещё пульсировавший в обрубке, медленно угасал, а вторая лежала рядом горсткой пепла. Амберто поднял голову. Эльф стоял над ним, тяжело дыша, опираясь на меч. Его лицо, всегда безупречное, сейчас было бледным и осунувшимся, а в светлых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ты почти смог, — произнёс он. — Почти.

***

Амберто поднял голову и его взгляд устремился вверх — мимо бледного эльфа, мимо застывших трибун, мимо ложи злорадно и одновременно испуганно усмехающихся шаманов — и посмотрел в небо. Серое, равнодушное, затянутое легкими перьевыми облаками и дымкой тысяч костров, оно висело над ним, как перевёрнутая чаша. Он чувствовал песок под коленями — горячий, грубый, набившийся в сапоги. Чувствовал, как из обожжённых мечом обрубков рук еле-еле ещё сочится кровь. Чувствовал, как розовый свет, всё ещё пульсирующий где-то глубоко внутри, пытается дотянуться до ран, но не может — слишком много силы ушло, слишком много.

Рук не было. Он попытался пошевелить пальцами — и не смог. Попытался сжать кулак — и не смог. Только тупая, пульсирующая боль там, где когда-то были запястья. Один из кинжалов Мираж бессильно и бесполезно висел на поясе. Второй просто валялся в песке и пыли, бездарно использованный на иллюзию. Кинжал, который она когда-то держала. Кинжал, который он поклялся сохранить. Интересно, орки оставят его в память о человеке, что почти смог, или отправят на переплавку?

Амберто заставил себя опустить голову и посмотрел на эльфа.

Тот стоял в десяти шагах, почти такой же безупречный как и в начале боя. Его доспех из белого металла не был повреждён. Его серебристые волосы, схваченные тонким обручем, струились по плечам. Хрустальный посох, всё ещё окружённый голубоватым сиянием, завис в воздухе рядом с ним. Но Амберто видел: эльф бледен. Гораздо бледнее, чем в начале боя. Его дыхание сбито, на лбу проступила испарина, а пальцы, сжимавшие меч, чуть дрожали. Дар Амберто вытянул из него много. Очень много. Но недостаточно.

— Зачем? — прохрипел Амберто, и его голос прозвучал глухо и надтреснуто.

Эльф посмотрел на чародея как на ребёнка, которому приходится объяснять прописные истины. В его светлых, бездонных глазах не было ни торжества, ни гнева. Только усталость и сожаление.

— Зачем? — повторил Амберто. — Из-за демоновой химеры? Из-за отказа? Из-за больного тщеславия? Ты убил шестерых орков, чтобы добраться до нас. Ты вышел на эту арену, чтобы лично прикончить меня. Зачем? Чего ты добиваешься?

Эльф чуть наклонил голову.

— Ты до сих пор думаешь, что всё это — из-за химеры? — произнёс он. Его голос сейчас опустился до шёпота. Откровение, предназначавшееся непосредственно чародею. — Что я, проживший столетия, потратил бы время из-за какого-то монстра, которых мы сами выращиваем сотнями в год?

— Тогда зачем? — Амберто почти кричал, и каждое слово отдавалось болью в разбитой груди.

Эльф помолчал. Потом сделал шаг вперёд и остановился в нескольких футах от Амберто. Его меч, всё ещё сияющий мягким лунным светом, был опущен, но не убран.

— Я всегда могу различить трещину в мироздании, — произнёс он. — Как и любую магию. Это особенность моего народа. Мы видим их. Мы чувствуем их. И мы знаем, что они означают. Разрушители. Разломы в звёздном полотне. Чуждые самому мирозданию. Ошибка природы и вашего человеческого тщеславия. Раковая опухоль, пожирающая всё вокруг себя, — Он помолчал, и его глаза, устремлённые на Амберто, стали холоднее. — Да, такие, как ты, почти всегда рождаются в Империи. Там, где люди плодятся как крысы, не заботясь о последствиях. Но редко, очень редко вы рождаетесь и среди орков. С их скоростью размножения... это неизбежно.

Амберто слушал, и внутри у него всё холодело.

— Такова моя задача, — продолжал эльф. — Я не просто посол. Я — страж. Я слежу за тем, чтобы Совет Шаманов соблюдал договор. Чтобы они убивали таких, как ты, ещё в младенчестве. Чтобы трещины не разрастались. — Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на горькую иронию. — Но вот ты стоишь передо мной. Имперец. Человек. Ваша хвалёная Инквизиция пропустила тебя. Ваши друиды, которым было поручено следить за балансом, пропустили тебя. Даже твой собственный брат не смог тебя остановить. И теперь мне приходится делать их работу.

Амберто молчал. Его разум лихорадочно работал, пытаясь осмыслить услышанное. Разрушитель. Трещина в мироздании. Он знал это — знал с тех пор, как Хельм впервые произнёс эти слова там, в подвале Хельги. Но он никогда не думал, что это будет иметь значение здесь, в орочьих степях.

— Почему тогда просто не убить меня тихо, в шатре? — спросил он наконец. — Зачем этот спектакль?

Эльф чуть усмехнулся.

— Убить участника турнира в Великом Стойбище? Зачем мне ссориться с орками? Они — наш щит. Они — наша передовая линия обороны. Если я убью тебя тайно, это вызовет подозрения. Недовольство. Раскол в Совете. А если я убью тебя на арене, при всех... — Он пожал плечами. — Все решат, что я просто уязвлённый гордец, который решил лично проучить людишек за то, что они посмели отказать мне. Никто не удивится. Мой народ известен своим высокомерием. Я сыграю роль, которую от меня ждут. А потом выплачу шаманам дары за причинённое унижение и сложу с себя лавры победителя. Передам их тому орку-здоровяку, с которым у вашего воина была ничья. Восстановлю справедливость.

— Справедливость? Отрубить руки и ноги Огоньку — это твоя справедливость?! — прохрипел Амберто.

— Жаль, что так вышло, — спокойно ответил эльф. — Я искренне хотел оставить вашего воина в живых. Но по-другому его было не остановить. Он слишком упрям. И даже с прижжёнными ранами полз, теряя кровь от каждого рывка. С такой кровопотерей, увы, не выживают.

— А мой брат?

— Он будет жить. — Эльф помолчал, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на... уважение? — Когда всё закончится, я лично заберу его в наши леса. Он получит свободу, долгую жизнь и право обучаться у наших мудрецов. Это моё извинение и прощальный дар — за то, что вы трое продержались так долго. Это было... впечатляюще.

Амберто закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри что-то обрывается. Они проиграли. Но Хельм будет жить. Хельм будет свободен. И это — единственное, что сейчас имело значение.

А потом он открыл глаза и понял, что это ещё не конец.

Он вспомнил форт. Вспомнил, как сидел перед храмовником, связанный, и как пропустил дар через лоб — через кости, через кожу, через волю. Он вспомнил арену и кинжал Мираж, который рассёк древко копья, окутанный розовым светом, и как этот свет ещё какое-то время держался на лезвии, даже когда кинжал покинул его руку. Он вспомнил всё, что знал о своём даре, — о том, как он течёт через него, как он может проходить через материю, как он может отделяться от тела и всё ещё оставаться под контролем.

Он набрал в рот слюны — медленно, стараясь не делать резких движений. Его язык, пересохший и распухший, двигался с трудом. Эльф заметил это — Амберто видел, как его взгляд на мгновение скользнул по его губам. Но он ничего не сказал. Он решил, что человек перед смертью хочет плюнуть ему в лицо. Что это последний, жалкий жест неповиновения. Что ж, он готов это принять. Он даже скорбно прикрыл глаза — мол, последняя просьба так последняя просьба.

И Амберто плюнул.

Розовый свет хлынул из его рта вместе со слюной, и он почувствовал, как язык вспыхивает, как горит небо, как обугливаются дёсны и трескается эмаль на зубах, как розовый огонь сжигает всё внутри его рта, оставляя только боль — чистую, ослепительную, невыносимую, — и плевок, смешанный с разрушением, ударил эльфа в грудь.

Посол открыл глаза. В них не было страха — только удивление. Он посмотрел вниз, на свою грудь, где белый доспех начал рассыпаться. Плоть под ним почернела и опала. Дыра расширялась, расходилась в стороны, пожирая его тело. Эльф поднял голову и посмотрел на Амберто. В его взгляде, только что спокойном и отстранённом, теперь было что-то новое. Не гнев. Не боль. Обида. Как у ребёнка, которого обманули в игре, которую он считал уже выигранной.

— Так вот как... — прошептал он, и его губы дрогнули. Он не закончил. Его тело начало заваливаться назад — плавно, медленно, словно под водой, — и он рухнул на песок, проеденный насквозь. Хрустальный посох, всё ещё висевший в воздухе, на мгновение замер, а затем рухнул следом, расколовшись на две половинки.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только биение собственного сердца и далёкий шелест ветра. Амберто рухнул на песок, чувствуя, как из обожжённого рта течёт кровь, смешанная со слюной и розовым светом, и смотрел в небо. Он не мог говорить. Не мог кричать. Но он был жив.

Толпа на трибунах молчала. Потом кто-то закричал — высоко, истошно, — и крик этот подхватили сотни голосов. Арена взорвалась. Шаманы в чёрных балахонах уже бежали по песку к тому, что осталось от Амберто. К тому, что осталось от Огонька. К телу эльфа, всё ещё дымившемуся.

Бой был окончен.

***

Шаманы работали быстро и молча, осторожно оттащив раненых за пределы арены. Один из них, молодой, но уже с изрезанным ритуальными шрамами лицом, склонился над Амберто. Его пальцы, унизанные костяными кольцами, засветились тусклым зелёным светом — магия исцеления, та самая, что была так нестабильна на арене, но сейчас, когда бой окончился, вне аномалии, её уже ничто не сдерживало. Он остановил кровь окончательно — сначала на правом обрубке, затем на левом. Его лицо оставалось бесстрастным, но Амберто видел, как побелели костяшки его пальцев. Молодой шаман понимал: эти раны неизлечимы. Руки не вырастут заново. Но он делал то, что мог.

Другой шаман склонился над Огоньком. Воин лежал на носилках — изувеченный, без рук и ног, — и его чёрная, маслянистая кровь уже почти не сочилась из разодранных о песок ран. Она не пульсировала, как должна пульсировать кровь из живой раны. Она просто текла — медленно, лениво, словно тело уже не боролось за жизнь. Шаман, осматривавший его, нахмурился. Он никогда не видел такой плоти. Никогда не видел такой крови.

— Что ты такое, во имя предков? — прошептал он, но Огонёк, всё ещё без сознания, не мог ответить.

Третий шаман помогал Хельму. Очнувшийся друид попытался встать, но шаман удержал его за плечо:

— Лежи. Твоя голова...

— Плевать на голову, — прохрипел Хельм, отталкивая его руку. Он поднялся — шатаясь, едва не падая, — и оглядел своих. Огонька — изувеченного, но живого. Амберто — без рук, с обожжённым ртом, из которого всё ещё текла кровь.

— Живы, — выдохнул он. — Вы живы.

Он бросился к брату, упал на колени рядом с ним и прижал ладонь к его груди. Сердце билось. Слабо, неровно, но билось.

— Ты... — начал Хельм и осёкся, увидев его рот. — Что ты сделал?

Амберто попытался ответить, но из его горла вырвался только хрип. Обожжённый язык, обугленные дёсны, потрескавшиеся зубы — он не мог говорить. Он не знал, сможет ли когда-нибудь снова.

— Твои руки, — прошептал Хельм, глядя на обрубки. — Твои руки...

Амберто просто покачал головой. Он не мог объяснить. Не сейчас. Он перевёл взгляд на Огонька, и Хельм проследил за ним. Воин лежал у стены, изувеченный, но живой.

Хельм кивнул — коротко, по-деловому, — и склонился над братом. Он поднял его уцелевшую кисть — по счастью, шаманы бросили обрубок к нему на носилки, когда забирали с арены. Она сейчас покоилась на груди чародея, оставляя на куртке расползающееся тёмное пятно. Хельм внимательно осмотрел кисть и пришёл к выводу, что хотя бы одну руку брата ещё можно было спасти, если действовать быстро и использовать силу Круга.

— Мы должны уходить, — произнёс Хельм, и его голос, только что дрожавший, стал твёрдым как сталь. — Немедленно.

Он повернулся к шаманам, застывшим в недоумении, и жёстко спросил:

— Я знаю, что на востоке есть Круг друидов. Где именно? У нас нет времени на поиски.

Тот молодой шаман, что лечил Амберто, поднял голову. Его глаза встретились с глазами Хельма, и в них мелькнуло что-то — понимание, смешанное с тревогой.

— Зачем тебе Круг? — спросил он.

— Это не твоя забота. — Хельм шагнул к нему. — Ты знаешь, где он. Я требую — укажи мне путь.

Шаман долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Амберто, на Огонька. Его лицо, изрезанное шрамами, было непроницаемым, но в глазах горела напряжённая работа мысли. Он взвешивал риски. Он знал: если Совет узнает, что он открыл людям местоположение круга, его судьба будет незавидной. Но он также знал, что эти трое только что сделали то, чего никто не делал за всю историю Игр. Они убили эльфа. Они заслужили право на спасение.

— Я пойду с вами, — произнёс он наконец. — Укажу путь.

— Где руки и ноги Железного Человека? — спросил друид у шаманов-помощников, нависнув над воином. Те хоть и удивились подобному вопросу, но быстро нашли искомое.

Хельм приставил недостающие конечности к ранам, втайне надеясь на ещё одно чудо Двуликого, но, увы, ничего не произошло. Тогда друид закинул те в носилки воина, влил ещё одну волну магии исцеления и осторожно потряс того за плечо:

— Огонёк, просыпайся.

— Что? Я наконец-то мёртв? — глухо простонал воин. Его голос, искажённый шлемом, был слабым, но в нём ещё теплилась жизнь.

— Мы победили. И мы уходим.

— Да? — ответил Огонёк. — Ну как скажешь.

Хельм бросил взгляд на молодого шамана, и тот, поняв без слов, взялся за другой край носилок воина и с явным трудом его приподнял. Другой шаман бросился помогать.

А Хельм, неся на руках изувеченного брата, уже шёл прочь из стойбища, под изумлённые взгляды орков. Туда, где кончались шатры и начиналась Степь. Туда, где ждал Круг.

Орки не пытались их остановить или задать вопросы, только расступались с глазами, полными уважения. Посланник Совета прибежал, чтобы выяснить что же будет дальше, но Хельм лишь ответил:

— Не сейчас, — и молодой орк умолк, склонив голову.

Глава 16

На краю степи друид, бережно опустив брата на траву, прижал ладони к земле. Зелёные руны на его запястьях вспыхнули ярко, и он почувствовал, как сила Природы отзывается на его призыв.

Шаманы, вызвавшиеся помочь, опустили на землю носилки с Огоньком и молча смотрели в выжидании. Воин был в сознании, но его дыхание стало ещё более хриплым, а чёрная кровь, несмотря на все усилия шаманов, продолжала сочиться из ран. Он не жаловался. Он просто смотрел в небо — туда, где над Степью загорались первые звёзды, — и ждал.

— Я открываю тропу, — произнёс Хельм, и его голос, усиленный магией, разнёсся в тишине. — Когда она возникнет, идите за мной. Не отставайте. Не сворачивайте. Там, куда мы идём, опасно.

Шаман племени кивнул. Он не спрашивал, куда ведёт тропа. Ему было всё равно.

Воздух перед Хельмом задрожал. Пространство начало искажаться, словно кто-то натянул на них невидимую плёнку, и в центре возникла точка — яркая, зелёная, пульсирующая в такт биению сердца. Точка расширилась, превратилась в линию, линия — в арку, и через несколько мгновений перед друидом открылся проход. За ним угадывался иной мир — сумеречный, полный теней и шёпотов, пропитанный запахом сухой травы, горечью полыни и древней магией.

Хельм поднял брата на руки — Амберто, всё ещё в сознании, был бледен как полотно, но его глаза, полные боли и решимости, смотрели вперёд, — и шагнул в тропу.

За ним, неся носилки с Огоньком, последовали орки.

Короткая тропа встретила их тишиной. Не той тишиной, что бывает вдали от цивилизации, — а другой, глубокой, звенящей, в которой каждый шаг отдаётся эхом, а каждый вдох кажется слишком громким. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулась высокая трава — густая и высокая, выше человеческого роста, — но Хельм знал, что это не настоящие заросли. Это были тени Степи. Отражения. Образы, сотканные из памяти тех мест, где когда-то проходила тропа.

Тени без хозяев; трава, что пригибалась без ветра; едва различимый шёпот, в котором угадывались их имена; ощущение, что из травы за ними наблюдают тысячи глаз.

Они шли, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Амберто становился всё бледнее, его дыхание — всё более поверхностным. Огонёк, лежавший на носилках, молчал, и только его глаза, горевшие в прорези шлема, говорили о том, что он ещё жив.

И тогда из теней вышел фейри.

Он был тёмным — не таким, как Аэуэ, с её серебристыми крыльями и смехом, похожим на звон ручья. Этот был иным: высокий, измождённый, с кожей цвета сумерек и глазами, горевшими холодным голубым огнём. Его крылья, похожие на перепонки летучей мыши, были сложены за спиной, а на лице играла ухмылка — широкая, издевательская, полная презрения.

— Друид, — произнёс он, и его голос, похожий на шелест сухих листьев, разнёсся в тишине. — Давно я не видел друидов на этой тропе. Давно никто не осмеливался ходить здесь после... — Он осёкся, заметив носилки, и его ухмылка стала ещё шире. — О, да ты не один. У тебя гости. Люди. И... — Он принюхался, и его глаза блеснули. — Орки. Какая прелесть. Друид, который водит орков через Лесную тропу. Что скажет твой Орден? Что скажет Летний Двор? Что скажет...

Хельм не дал ему договорить, опустив брата на землю. Звёздный лук возник в его руке — серебристый, сотканный из лунного света, — и тетива загудела. Стрела, окутанная зелёным пламенем, сорвалась с неё и ударила фейри в грудь. Тот не успел даже удивиться. Его тело, сотканное из магии и тени, вспыхнуло огнём и рассыпалось прахом, оставив после себя только запах озона и слабый, едва уловимый отблеск.

Хельм развеял лук. Его лицо, освещённое зеленоватым сиянием рун на запястьях, было спокойным и холодным, как вода в замёрзшем озере.

— Идём, — произнёс он. — Тропа ждёт.

И они двинулись дальше, вглубь сумеречных зарослей. Туда, где ждал Круг.

***

Они сошли с Короткой тропы, когда над Степью уже перемигивались звёзды. Небо на западе ещё хранило отблеск ушедшего солнца — багровую полосу, медленно угасавшую за горизонтом, — но на востоке уже сгущалась темнота, и в ней, одна за другой, проступали холодные, равнодушные искры. Ветер, пахнущий полынью и сухой травой, ударил в лицо, и Хельм, шагнувший из сумеречного марева тропы в реальный мир, на мгновение зажмурился. Сила, что вела их через тропу, отпустила, растворилась, оставляя после себя только усталость — глубокую, свинцовую.

Перед ним лежал Круг.

Он был огромен. Гораздо больше любого из тех, что Хельм видел раньше. Не лесной, где деревья смыкали кроны над головой, не болотный, где воздух был пропитан влагой и тлением, — степной. Открытый всем ветрам, он раскинулся на вершине пологого холма, и его границу обозначали не деревья, а камни. Огромные, словно горные великаны, мегалиты, поставленные здесь так давно, что даже память о тех, кто их воздвиг, истлела. Они стояли по кругу — двенадцать штук, — и каждый был покрыт трещинами и лишайником, но всё ещё хранил в себе отголосок древней силы, что пульсировала в такт биению сердца земли. В центре Круга, на утоптанной до каменной твёрдости площадке, не росло ни травинки. Только песок и пыль, серебрившиеся в свете звёзд.

Хельм, бережно опустив брата на землю у подножия ближайшего мегалита, выпрямился и сделал шаг вперёд — в Круг.

И Круг ответил.

Ветер, до этого шелестевший травой, вдруг замер, словно прислушиваясь. Небо над головой, ещё мгновение назад подёрнутое дымкой, прояснилось, и звёзды вспыхнули ярче — тысячи звёзд, рассыпанных по черноте, как песок. Земля под ногами Хельма задрожала — не от страха, а от узнавания. И тогда заговорили стихии.

Голос Ветра был похож на шелест ковыля — мягкий, но настойчивый. Он обтекал Хельма, касаясь щёк и волос, и в его шёпоте слышались слова:

— Избранный. Ты пришёл. Мы ждали тебя. Мы видели твой путь — от первого Круга, окроплённого кровью тебе подобных, до последнего, покрытого тёрном. Мы видели, как ты жертвовал. Как терял. Как шёл вперёд, когда не было сил. Ты достоин.

Голос Земли был низким и рокочущим, как далёкий гром. Он поднимался от почвы, вибрировал в костях, отдавался в груди:

— Ты ступал по мне от болот юга до сердца степей севера. Ты проливал кровь на мою плоть. Ты хоронил тех, кого любил, в моих объятиях. Я помню каждую травинку, которую ты коснулся. Каждый корень, который ты призвал. Ты — часть меня. Я принимаю тебя.

Голос Неба был высоким и чистым, как звон хрусталя. Он лился сверху, от звёзд, и в нём слышалась бесконечная, равнодушная мудрость:

— Я смотрело на тебя с высоты. Я видело твои падения и твои взлёты. Я знаю твоё сердце. В нём — тьма и свет, сплетённые так тесно, что не разделить. Но именно поэтому ты можешь стать тем, кем должен. Хранителем, каким была хозяйка трясин и туманов, что слышала наши голоса. Аюми.

Имя Аюми повисло в воздухе, и Хельм вздрогнул. Он помнил её. Помнил болото, где она сражалась с ним, а потом отдала свою жизнь, чтобы вернуть его. Помнил её лицо — бледное, осунувшееся, — и её последний, робкий поцелуй.

— За то, что остановил трещину в мироздании, за то, что спас мир, мы предлагаем тебе силу, — продолжал Ветер. — Знания, что мы вбирали веками. Мы предлагаем тебе стать частью этого места. Его голосом. Его волей. Его защитником. Ты будешь говорить с нами, когда захочешь. Ты будешь черпать из нас, когда будешь нуждаться. Ты станешь Хранителем Степи. Это твоё право. Это твоя судьба.

Хельм молчал. Он стоял в центре Круга, окружённый голосами стихий, и чувствовал, как сила, которую они предлагали, пульсирует вокруг него, готовая влиться в его жилы, наполнить каждую клетку, сделать его тем, кем он никогда не хотел быть. Он чувствовал, как земля под ногами ждёт. Как ветер затаил дыхание. Как небо склонилось ниже, вслушиваясь.

— Нет, — произнёс он.

Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то далеко, за холмом, стрекочет ночная цикада.

— Что? — Голос Ветра стал резче, холоднее.

— Я сказал — нет, — повторил Хельм. — Мне не до этого. Мой брат умирает. Мой друг истекает кровью. У меня нет времени на ваши предложения. Нет времени становиться Хранителем. Я пришёл сюда не за силой. Я пришёл сюда, чтобы спасти их.

Он повернулся и уже сделал шаг к краю Круга, туда, где на носилках лежал Огонёк, а на земле, привалившись к мегалиту, сидел Амберто, — но голос Земли остановил его.

— Ты отказываешься? — В этом голосе, низком и рокочущем, теперь звучало что-то новое. Не гнев. Скорее — обида. Глубокая, древняя обида духа, который не привыкло получать отказы.

— Я не отказываюсь, — ответил Хельм, не оборачиваясь. — Я просто говорю, что сейчас не время. Дайте мне исцелить их. Дайте мне спасти их. А потом — потом я вернусь к этому разговору.

— Ты просишь о помощи, но отвергаешь дар? — Голос Неба стал выше, пронзительнее. — Ты думаешь, мы — источник, из которого можно черпать, ничего не отдавая взамен?

— Я отдал достаточно! — рявкнул Хельм, разворачиваясь. Его глаза, устремлённые в небо, горели гневом — не тем холодным, сдерживаемым, что он носил в себе все эти месяцы, а горячим, яростным, рвущимся наружу. — Я пожертвовал всем! Своими принципами! Своей совестью! Аэуэ! Я убивал, когда не хотел убивать! Я лгал, когда не хотел лгать! Я прошёл через всё это — через смерть и воскрешение, через плен и арену, — чтобы сейчас стоять здесь и смотреть, как мой брат истекает кровью? Чтобы выслушивать ваши условия?!

Он замолчал, тяжело дыша. Тишина, повисшая над Кругом, была теперь не обиженной, а напряжённой. Как струна, готовая лопнуть.

— Я не прошу, — произнёс Хельм, и его голос, только что дрожавший от гнева, стал низким и холодным. — Я приказываю.

Он поднял руку, и зелёные руны на его запястьях вспыхнули так ярко, что осветили весь Круг. Земля под его ногами задрожала — не от узнавания, а от сопротивления. Ветер взвыл, пытаясь вырваться, но не мог — сила Хельма, сила, которую он впитал от Круга Леса, от Круга Болот, от Круга Гор в Альтандии, держала его, как аркан держит дикого зверя.

— Ты... — начал Ветер, но осёкся.

— Молчать, — приказал Хельм.

И стихии умолкли. Не смирились — нет. Они роптали. Хельм чувствовал это кожей — как земля под ногами дрожит от подавленного возмущения, как ветер пытается вырваться из невидимой хватки, как небо над головой темнеет, затягиваясь тучами. Они не хотели повиноваться. Они привыкли, что друиды просят. Что друиды приходят к ним, как к высшим силам, и умоляют о помощи, принося дары и жертвы. Они не привыкли, чтобы им приказывали.

Но Хельму было плевать.

Он подошёл к брату и опустился на колени. Амберто, всё ещё в сознании, смотрел на него — в его глазах, полных боли, горело понимание. Он не мог говорить — обожжённый рот не позволял, — но его взгляд говорил всё, что нужно. «Делай, что должен». Хельм поднял с земли его левую кисть и осторожно приставил к обрубку. Кровь, смешанная с розовым светом, всё ещё сочившаяся из раны, коснулась его пальцев, и друид почувствовал холод — тот самый, что исходил от эльфийского клинка. Рана была не простой. Магия эльфа, впитавшаяся в плоть, не давала ей закрыться, сопротивлялась любому исцелению. Обычная магия друидов была бы здесь бессильна. Но сейчас у Хельма была сила Круга. Сила, которую он вырвал, а не попросил.

Он прижал ладони к ране и зажёг руны. Зелёный свет хлынул из его запястий, смешиваясь с розовым — даром Амберто, всё ещё пульсировавшим в обрубке, — и две силы, такие разные, такие несовместимые, начали сплетаться. Плоть зашевелилась. Кровеносные сосуды, разорванные клинком, начали срастаться — медленно, неохотно, словно сама рана не хотела закрываться. Мышцы, сухожилия, кости — всё это соединялось заново, подчиняясь воле Хельма. Амберто дёрнулся, и его лицо исказилось от боли, но он не издал ни звука — только сжал зубы, уже обожжённые изнутри, и терпел. Прошла минута, другая, третья. Хельм чувствовал, как сила Круга утекает сквозь него, как его собственные запасы магии истощаются, но он не останавливался. И наконец — с тихим, влажным звуком — кисть приросла.

Амберто осторожно, словно не веря себе, пошевелил пальцами. Они слушались — плохо, неуклюже, но слушались. Он поднял глаза на брата, и в этих глазах, полных боли и усталости, мелькнула искра благодарности.

— Потом, — коротко сказал Хельм и занялся исцелением обожжённого рта брата. Язык, нёбо, дёсны, зубы. Дикая боль пронзила чародея, он замычал, а затем выплюнул фонтан крови вместе с зубной крошкой. Один за другим обожжённые до пеньков, они выпадали, а на их месте вырастали новые, словно у Амберто было не две пары зубов — молочные и коренные — а три.

Чародей неверяще ощупал исцелённым языком резцы, клыки, ряд коренных зубов — все были на месте. Прокашлявшись, он попробовал что-то сказать Хельму, но вместо слов раздался лишь хрип. Испуг загорелся в глазах Амберто — голос так и не вернулся, но друид лишь успокаивающе покачал головой — телу нужно время, нужно дать восстановленным связкам окрепнуть.

Оставив брата приходить в себя, Хельм перешёл к Огоньку. Воин лежал на носилках — изувеченный, без рук и ног, — и его чёрная кровь, маслянистая и густая, уже почти не сочилась из ран. Но он был жив. Его глаза, горевшие в прорези шлема, следили за каждым движением Хельма. Шаманы, принесшие конечности воина, молча сложили их рядом с носилками — две стальные руки, одну живую, две ноги. Хельм опустился на колени и прижал ладони к первой ране.

И трава вокруг Круга начала увядать. Медленно, неумолимо, словно невидимый огонь пожирал её изнутри. Зелень блёкла, желтела, чернела — и этот чёрный круг, расширяясь, расходился от мегалитов во все стороны, как круги по воде. Шаманы, стоявшие поодаль, зароптали. Один из них, молодой, что лечил Амберто на арене, шагнул вперёд, но Хельм поднял голову и посмотрел на него.

В этом взгляде не было угрозы. Не было гнева. Только холодная, спокойная констатация: «Не вмешивайся». Шаман замер. Отступил. И больше никто не произнёс ни слова.

Хельм продолжал работать. Одна конечность. Вторая. Третья. Четвёртая. Каждая прирастала с трудом — эльфийская магия, засевшая в ранах, сопротивлялась, не желая отпускать свою жертву. Но сила Круга, вырванная, а не попрошенная, была сильнее. Чёрная кровь, смешиваясь с зелёным светом рун, постепенно останавливалась. Плоть срасталась. Мышцы соединялись. И даже металл рук плавился словно свечной воск и прирастал в местах стыка. И когда последняя нога воина встала на место, Хельм, пошатываясь, поднялся. Его лицо было серым от усталости, его руки дрожали, а вокруг, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая земля. Трава, ещё час назад золотившаяся в свете звёзд, теперь лежала чёрным пеплом. Степь умерла на тысячи шагов вокруг Круга — высосанная, иссушённая, принесённая в жертву.

Огонёк медленно, неуверенно сел на носилках. Поднял живую руку — свою собственную, из плоти и крови, — и посмотрел на неё так, словно видел впервые. Сжал пальцы в кулак. Разжал. Затем перевёл взгляд на стальные руки — те слушались, как и прежде, — и на ноги, которые снова держали его.

— Я... — начал он и осёкся. Его голос, искажённый шлемом, дрогнул. — Я чувствую. Ноги. Я чувствую землю. Под ногами. Я не чувствовал ничего с тех пор, как... — Он не договорил.

Хельм кивнул. У него не было сил говорить. Он просто стоял, глядя на дело своих рук, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он сделал это. Он спас их. Но какой ценой? Степь вокруг была мертва. Стихии, ещё недавно говорившие с ним, молчали — обиженные, оскорблённые, униженные. Он не просил их о помощи. Он приказал. И они подчинились — но теперь, когда всё было кончено, он чувствовал их холод. Их отчуждение. Их немой укор.

Он не знал, вернутся ли они когда-нибудь. Не знал, сможет ли он снова говорить с ними — или навсегда останется чужаком в этом Кругу. Но сейчас это было не важно. Брат был жив. Друг был жив. А остальное... остальное можно было пережить.

***

Амберто сидел, привалившись спиной к мегалиту, и смотрел на свою левую руку — единственное, что осталось от него прежнего. Пальцы слушались — плохо, неуклюже, но слушались. Он сжимал их в кулак, разжимал, снова сжимал, словно не веря, что это происходит на самом деле. Хельм сделал невозможное. Хельм вернул ему руку.

А потом он перевёл взгляд на правый обрубок. Вернее, на то место, где ему следовало быть. Там, на песке арены, его правая рука, переполненная силой, сгорела дотла. Рассыпалась пеплом, который ветер, наверное, уже развеял над трибунами. Он попытался пошевелить правой кистью — и не смог. Её не существовало. Только пустота.

— Вот и всё, — произнёс он. Его голос, всё ещё хриплый после исцеления связок, звучал глухо и надтреснуто. — Закончилась моя карьера мага. Теперь ни Щит не поставить, ни Волну Пламени не сотворить. Жесты, которым учили в Академии, — всё, что умеет любой, даже самый бездарный заклинатель, — теперь бесполезно. — Он криво усмехнулся — горько, невесело. — Остаётся только дар и кинжалы.

Он осёкся. Кинжалы. Где они? Один, тот, что он вонзил в спину иллюзорного эльфа, остался на песке арены. Второй, тот, что висел на поясе, — он был здесь? Амберто судорожно ощупал пояс — один на месте. И Хельм, проследив его жест, понял.

— Второй я забыл, — произнёс он глухо. — Когда шаманы уносили нас с арены... Кинжал остался там.

— Забыл, — эхом повторил Амберто, и в его голосе не было ни обвинения, ни злости. Только усталость.

Хельм стиснул зубы. Он отвернулся, чтобы брат не видел его лица, и несколько секунд стоял молча, глядя в темноту. Потом произнёс:

— Как только закончим с рукой — мы за ним вернёмся. Обещаю. Тем более, у нас ещё остались дела в стойбище. Надеюсь, они не решат, что мы сбежали с концами.

Амберто поднял голову и посмотрел на брата долгим, изучающим взглядом.

— Ты уверен, что справишься с рукой?

Хельм не ответил сразу. Он выпрямился и посмотрел на правый обрубок брата — на то место, где кисть сгорела дотла. Здесь не было плоти, которую можно прирастить. Не было кости, к которой можно присоединить. Только пепел, развеянный ветром. Он должен был создать руку заново. Из ничего.

— Я вылечил твою руку в Долине Петуха, — произнёс он, и его голос прозвучал почти спокойно. — Когда то дерево едва не сожрало тебя. А потом ты сам её хорошенько прожарил своим даром. И ничего — восстановил.

— То был просто ожог, — тихо сказал Амберто. — А здесь... — он посмотрел на обрубок, — здесь эльфийский клинок. И мой собственный дар, который её уничтожил. Это не просто рана. Это небытие. Там, где была рука, теперь ничего нет — ни плоти, ни энергоканалов. Словно часть меня вырезали из картины мира.

Хельм посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — не сомнение, а скорее холодная, упрямая решимость.

— Значит, создадим кусок мира заново.

— Прежде чем ты начнёшь, я думаю, ты должен знать? — вздохнул Амберто.

— Знать о чём? — Хельм насторожился.

— Тот эльф. Посол. Абралил...

— Абраэлил, — поправил педантичный друид.

— Так вот. Он обещал для тебя не только свободу, но и почти вечную жизнь. Доступ в эльфийские леса. Обучение у их мудрецов, — только сейчас чародей начал понимать, чего он лишил брата.

— Всегда мечтал у них учиться, — воскликнул Хельм.

— Что? Правда?! — Амберто стало ещё горше.

— Нет. Пусть идут в жопу со своими тайнами, — оборвал самобичевание брата друид, опустился пере ним на колени и прижал ладони к обрубку. Зелёные руны на запястьях вспыхнули ярко — так ярко, что осветили весь Круг. И земля под ногами задрожала.

На этот раз Круг не роптал — он сопротивлялся. Хельм чувствовал это каждой клеткой. Сила, которую он тянул из земли, из ветра, из неба, проходила через него, как кипяток, обжигая изнутри. Он не помогал законам Природы. Он их нарушал. И Круг, оскорблённый, униженный, бунтовал.

Ветер взвыл. Первый порыв ударил в лицо Хельму, и его волосы, мокрые от пота, хлестнули по глазам. Второй — сильнее — заставил его пошатнуться, но он устоял, уперев колени в землю. Вокруг Круга поднялась пыль — серая, колючая, закручивающаяся в спираль. Небо над головой, ещё недавно усыпанное звёздами, затянуло тучами — чёрными, низкими, клубящимися. И в этих тучах сверкнула молния.

Она ударила в мегалит — тот самый, у которого сидел Амберто, — и камень загудел, застонал, словно живое существо. По его поверхности побежала трещина — тонкая, как волос, затем шире, шире, и наконец раскол разошёлся на две ладони в ширину.

Шаманы, стоявшие поодаль, не выдержали. Один из них бросился вперёд, вскидывая руки для заклинания. Но перед ним выросла чёрная стена. Огонёк, всё ещё сидевший на носилках, поднялся — медленно, тяжело, опираясь на только что приращённые ноги, — и встал между шаманом и Кругом. Его тень, огромная и чёрная, накрыла молодого орка, и тот замер.

— Стоять, — глухо произнёс воин. Его голос, искажённый шлемом, прозвучал как удар колокола.

Второй шаман, тот, что был постарше, вскинул руки и начал призыв. Воздух вокруг него задрожал, и из песка, повинуясь его воле, начали подниматься духи — призрачные волки с голубыми глазами, те самые, каких призывал Дар-Ур на арене. Они зарычали, припадая к земле, готовые броситься на Огонька.

Хельм, не прекращая вливать силу в руку брата, поднял голову. Его глаза встретились с глазами старшего шамана. И он — одним движением, одной лишь волей, без слов, без жестов, без рун — рассеял призыв. Духи исчезли, словно их никогда не было. Только облачко пыли, поднятое ветром, пронеслось над Кругом и осело.

Шаман побледнел. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Хельм уже отвернулся, снова сосредоточившись на брате.

Амберто кричал. Это был не крик боли — крик боли остался там, на арене, когда он плюнул в эльфа. Это был крик существа, чья плоть росла заново, пробиваясь сквозь небытие. Розовый свет — его собственный дар — хлестала из обрубка, смешиваясь с зелёным сиянием рун Хельма, и две силы, такие разные, сходились в яростной схватке. Плоть рождалась из пустоты. Кости формировались из ничего. И каждый миг этого рождения был наполнен болью.

Чародей, стиснув свежевыращенные зубы, смотрел, как из обрубка поднимается новая плоть — розовая, словно кожа младенца. Она была не похожа на прежнюю руку. На пальцах, только что сформировавшихся, темнели ногти — чёрные, словно отмороженные, с запекшейся под ногтями кровью. Дар, который он вложил в эту руку, оставил на ней свою метку. Это была не та рука, которую он потерял. Это была новая.

С оглушительным треском мегалит, в который била молния, раскололся надвое. Одна его половина рухнула на землю в нескольких шагах от братьев, взметнув облако пыли, вторая, пошатнувшись, упала наискось, застыв в шатком равновесии. Земля под ногами задрожала в последний раз — и затихла. Ветер стих. Тучи рассеялись. И над Кругом снова зажглись звёзды.

Хельм убрал ладони. Его лицо было серым, как пепел. На лбу выступила испарина, и он, пошатываясь, поднялся.

— Готово, — произнёс он.

Амберто поднял новую руку и медленно, неуверенно пошевелил пальцами. Они слушались. Чёрные ногти блеснули в свете звёзд. Он сжал кулак — и почувствовал, как розовый свет, всё ещё пульсировавший где-то глубоко внутри, отозвался, готовый подчиниться.

Шаманы, всё это время стоявшие поодаль, зароптали. Их лица, освещённые звёздным светом, выражали смесь ужаса и благоговения. Но старший из них, тот, что пытался призвать духов, шагнул вперёд и произнёс, и в его голосе дрожал гнев:

— Это святотатство! Круг осквернён, мегалит расколот, духи не слышат нас! Ты не Избранный, ты — разрушитель! Совет узнает об этом!

И тогда Хельм повернулся к ним.

Он был измотан — это было видно по его серому лицу, по дрожащим рукам, по тому, как он, пошатываясь, стоял, опираясь на плечо Огонька. Но когда он заговорил, его голос, хриплый и надтреснутый, звучал с такой холодной, несокрушимой яростью, что шаманы замерли.

— Ничего, — произнёс он. — Пусть орки сделают хоть что-то полезное, впервые за всю свою историю. Притащат с гор камень. Установят. Круг не сам по себе вырос — это всяко проще Великого Похода. Справитесь.

Шаманы переглянулись. Их лица исказились от возмущения, но никто не осмелился заговорить. Хельм сделал шаг вперёд и продолжил — громче, яростнее:

— А Совету передайте вот что. Как жопу вылизывать эльфам, так Совет терпит и улыбается, как последние батраки перед надзирателем. А как исполнить волю Избранного, так вы сразу рожи кривите? — Он обвёл их взглядом, и в этом взгляде горел тот самый зелёный огонь, что когда-то едва ли не сжёг Круг в Долине Кабана. — Пусть скажут мне спасибо. Я мог принять волю самой Степи и разогнать Совет ко всем демонам Бездны, как поганых псов, что годны лишь греться у костра и есть объедки! Так и передайте.

Шаманы побледнели. Их лица, только что горевшие гневом, стали серыми, как пепел. Они попятились — сначала медленно, потом быстрее, — и, не говоря ни слова, растворились в темноте, оставив группу одну посреди разрушенного Круга.

Хельм, тяжело дыша, опустился на землю. Его плечи дрожали — то ли от усталости, то ли от гнева, то ли от того и другого сразу. Амберто, всё ещё сжимавший новую руку в кулак, посмотрел на брата и тихо произнёс:

— Спасибо.

Хельм поднял голову. Их взгляды встретились. Он не ответил — только кивнул, коротко, по-деловому, — и закрыл глаза. Завтра им предстояло вернуться. За кинжалами. За заслуженной победой. Принять поздравления в свою честь и обречь Альтандию на бойню и разграбление.

— Брат... — робко начал Амберто. — Получается, Круг разрушен?

— Всё разрушенное можно починить. Пусть орки попробуют себя в роли строителей, с Колизеем они же смогли, — устало вздохнул Хельм.

— Я про другое. Аэуэ... Ты мог бы использовать силу Круга, чтобы вернуть её?

— Да. Мог, — друид не стал продолжать, а чародей не стал настаивать. Брат не просто забыл, а совершил осознанный выбор, в очередной раз. И, как всегда, этот выбор был не в его пользу.

Амберто и Огонёк переглянулись. В глазах воина читалось то, что он не раз озвучивал ранее: «У всех друидов нездоровая склонность к самопожертвованию».

Глава 17

Они вернулись в Великое Стойбище на рассвете. Пешком, так как на открытие тропы сил у Хельма уже не осталось.

Солнце ещё только показалось над горизонтом, окрашивая руины древнего города в розовато-золотые тона, а лагерь уже проснулся. Дым тысяч костров поднимался к небу, смешиваясь с утренним туманом, и в этом дыму, как призраки, двигались фигуры орков — воины, женщины, дети, батраки. Где-то мычал скот, где-то перекликались дозорные, где-то звенели молоты в полевых кузнях. Но когда группа ступила на окраину лагеря, все эти звуки начали стихать.

Орки замечали их. Замирали. Переглядывались. Железный Человек шёл на своих двоих — тот самый, что вчера лежал на песке без рук и ног, истекая чёрной кровью. Хитрый Скунс, ещё вчера безрукий и немой, шагал рядом, и его правая рука — новая, с чёрными ногтями — сжимала рукоять кинжала. А впереди, с чёрными кругами под глазами, шёл Бычий Глаз. Они возвращались, и это было невозможно.

Их не останавливали. Не задавали вопросов. Просто смотрели — кто с благоговением, кто со страхом, кто с тем особым, оценивающим интересом, который вызывают только те, кто сделал невозможное.

У шатра племени Гарраша их ждали. Корвин, увидев их издалека, выронил табличку, которую держал в руках, и замер с открытым ртом. Урган, сидевший у костра, медленно поднялся, и его лицо выражало что-то среднее между изумлением и гордостью. Но первым заговорил Гарраш.

Вождь вышел из своего шатра, едва услышав шум. Он был без доспеха — только кожаная куртка, накинутая на плечи, — но даже так он возвышался над всеми, как гора. Его лицо, изрезанное множественными шрамами пережитых походов, было суровым, но в глазах, маленьких и глубоко посаженных, горел странный огонёк — не гнев, не радость, а что-то среднее.

— Вы пропали, — произнёс он. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся над площадкой. — Исчезли. Сразу после победы. Совет рвёт на себе волосы, шаманы спорят до хрипоты, а вы просто ушли. — Он скрестил руки на груди и обвёл группу тяжёлым взглядом. — Я, конечно, понимаю: раны, Круг, исцеление. Но вы не подумали, что я должен знать? Что я — ваш вождь, и моё слово всё ещё чего-то стоит? Вы не могли оставить весточку? Хотя бы через одного из тех молодых шаманов, что ушли с вами? — Он замолчал и вдруг, совершенно неожиданно для всех, кто его знал, добавил тише: — Я волновался. За вас. За троих людей, которые стали моими воинами. Это... непривычно.

Повисла пауза. Амберто переглянулся с Хельмом. Он ожидал гнева. Ожидал обвинений. Ожидал чего угодно, только не этого — не той особой, сдержанной заботы, которую Гарраш, сам того не желая, только что выплеснул на них. Вождь, который никогда не показывал слабости, сейчас стоял перед ними и говорил о том, что волновался. О них. О людях, которых полгода назад он собирался бросить на арену как расходный материал.

— Прости, — произнёс Амберто. Его голос, всё ещё хриплый после исцеления, прозвучал искренне. — У нас не было времени. Мы должны были успеть к Кругу, пока не стало поздно.

Гарраш посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом, — и вдруг осёкся. Его глаза скользнули по рукам Амберто. По обеим. По той, что была на месте, и по той, новой, с розовой молодой кожей и ногтями цвета запёкшейся крови.

— Твои руки, — произнёс он. — Они...

— На месте, — коротко ответил Амберто.

Гарраш перевёл взгляд на Огонька, только сейчас осознав, что именно он видит перед собой. Воин стоял, скрестив все три руки на груди, и его стальные пальцы, те самые, что вчера лежали на песке, поблёскивали в лучах утреннего солнца. Он опирался на обе ноги. На те самые, что эльф рассёк поперёк коленей.

— Ты ходишь, — произнёс вождь, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на... благоговение?

— Хожу, — подтвердил Огонёк. — И руки на месте. Все три.

Гарраш медленно, очень медленно повернулся к Хельму. Друид стоял, опираясь на посох — тот самый обломок, что остался от старого, — и его лицо, всё ещё серое от усталости, было спокойным.

— Ты сделал это, — произнёс вождь. Это был не вопрос.

— Я, — коротко ответил Хельм.

Повисла тишина. Гарраш смотрел на друида, и в его глазах, всегда холодных и оценивающих, сейчас горело что-то новое. Что-то, чего Амберто никогда раньше не видел. Уважение. Глубокое, искреннее уважение, смешанное с чем-то ещё — может быть, с надеждой.

— Бычий Глаз, — произнёс он наконец, и его голос, обычно рокочущий, стал почти мягким. — Ты — великий шаман. Я знал, что ты силён, но не знал, что настолько. Ты вернул руки и ноги Железному Человеку. Ты вернул руки своему брату. Ты сделал то, чего не смогли бы сделать лучшие целители Совета. — Он помолчал. — Я хочу спросить тебя кое о чём. Не как ваш вождь. Как... — он запнулся, подбирая слово, — как тот, кто хочет, чтобы его племя было сильным. Что я могу сделать, чтобы ты остался?

Хельм поднял голову. Их взгляды встретились — взгляд вождя, полный надежды, и взгляд друида, полный усталости. И Хельм покачал головой.

— Ничего, — ответил он тихо. — Я не могу остаться. У меня свой путь. Свой долг. — Он помолчал. — Но я благодарен тебе. За мудрость и за то, что дал нам шанс.

Гарраш долго смотрел на него. Потом кивнул — коротко, по-деловому, — и отвёл взгляд.

— Я так и думал, — произнёс он. — Но спросить был должен. — Он выпрямился, и его лицо снова стало суровым и непроницаемым. — Тогда идём. Совет заседает с ночи. Они спорят о вас. Одни говорят, что вы сбежали. Другие — что вы герои. Третьи — что вас нужно казнить за осквернение Круга. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мрачное, почти злорадное. — Я хочу посмотреть на их лица, когда вы войдёте.

И он, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал к центру стойбища. Группа двинулась за ним.

***

Шатёр Совета был самым большим в Великом Стойбище. Сшитый из десятков выделанных шкур, украшенный костяными подвесками и вымпелами всех племён, он возвышался в центре лагеря, как гора среди холмов. Внутри горели масляные лампы, и их свет отражался от бронзовых чаш, развешанных по стенам. Пахло дымом, кожей, мускусом и напряжением.

Спор был слышен ещё снаружи. Голоса — низкие, гортанные, перебивающие друг друга — сливались в единый гул, похожий на рык разъярённого зверя. Гарраш, не останавливаясь, откинул полог и вошёл внутрь. Группа последовала за ним.

Шаманы замолчали.

Их было около трёх десятков — старых, убелённых сединами орков в чёрных балахонах, расшитых костяными иглами. Они сидели полукругом на грубо отёсанных скамьях, и лица их, изрезанные ритуальными шрамами и покрытые белой краской, были обращены к вошедшим. В центре, на возвышении, сидел глава Совета — древний орк с выцветшими глазами и лицом, напоминавшим карту горной местности. Это он был одним из тех, кто поддерживал эльфа. Кто проталкивал жеребьёвки против группы с самого начала. Кто, по слухам, получал от Абраэлила дары за долголетие.

Увидев вошедших, он замер. Его глаза, только что горевшие праведным гневом, расширились.

— Они вернулись, — произнёс он, и его голос, сухой и надтреснутый, разнёсся в наступившей тишине. — Я же говорил! — раздался голос с другого конца полукруга. Амберто узнал его сразу: их шаман, тот самый, что был с ними все эти месяцы, стоял, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало мрачное удовлетворение. — Я говорил вам, что они вернутся. Что они не сбежали. Что они пошли к Кругу, чтобы исцелить своих товарищей, и что они вернутся, как только смогут. Вы мне не верили. Вы обвиняли меня в том, что я покрываю беглецов. И вот они здесь.

Глава перевёл взгляд на него, и в его выцветших глазах мелькнула ярость.

— Они ушли без разрешения! — рявкнул он. — Они покинули стойбище сразу после боя! Они не явились на совет, не ответили на вопросы, не...

— Они спасали свои жизни, — перебил его шаман Гарраша. — И жизни друг друга. Это не преступление. Это долг воина. Или ты хочешь сказать, что воин, истекающий кровью, должен сначала спросить разрешения у Совета, прежде чем остановить кровотечение?

По рядам шаманов прокатился ропот. Кто-то одобрительно закивал, кто-то нахмурился. Глава Совета открыл рот, чтобы возразить, но его опередил другой голос — молодой, но твёрдый:

— Я же говорил, что они вернутся! — Это был тот самый молодой шаман, что лечил Амберто на арене, а потом помогал нести носилки Огонька. Он стоял в дальнем углу, и его лицо, освещённое масляными лампами, было бледным, но решительным. — Я был с ними до Круга. Я видел, что они делали. Они не предатели. Они спасали друг друга. А потом Бычий Глаз приказал нам уйти, и мы...

— Предатель! Ты отвёл чужаков к священному Кругу! И они его разрушили! — взвился глава. — Ты...

— Я исполнял волю Избранного! — отрезал молодой шаман. — Того, с кем заговорили сами Стихии. Более того, он им не подчинился! Он спорил с Землёй и Небом! Спорил с Ветром! И те подчинились, как батраки, убирающие за свиньями! — Он обвёл взглядом притихших шаманов. — Вы хотите судить их? Тех, кто диктовал свою волю Степи!? Судите. Но сначала ответьте: вы ставите себя выше нашей земли?!

Повисла тишина. Глава побледнел. Его губы зашевелились, но слов не было. Он переводил взгляд с одного шамана на другого, ища поддержки, но находил только отведённые глаза и каменные лица. Даже те, кто ещё недавно поддерживал его, теперь молчали.

И тогда заговорил Хельм.

Он вышел вперёд и встал в центре полукруга. Его лицо, всё ещё серое от усталости, было спокойным, а голос, когда он заговорил, звучал ровно и холодно.

— Вы спорите о том, сбежали мы или нет, — произнёс он. — Вы спорите о том, заслуживаем ли мы награды или казни. Но вы забываете о главном. Мы победили в Великих Играх. Мы дошли до финала и сокрушили каждого, кто встал на нашем пути. По вашим собственным законам, мы имеем право выбрать цель для Великого Набега.

Он обвёл взглядом притихших шаманов.

— Я требую это право. Сейчас. Здесь.

И в наступившей тишине Амберто, стоявший за спиной брата, почувствовал, как внутри разрастается холод. Сейчас всё должно было решиться. Сейчас они должны были назвать цель. И от этого выбора зависели тысячи жизней. С обеих сторон.

***

Хельм обвёл взглядом притихших шаманов. Их лица, освещённые масляными лампами, были напряжены. Кто-то сжимал посох до побелевших костяшек. Кто-то, наоборот, старался выглядеть невозмутимым и оттого выглядел ещё более напряжённым. И в этой тишине, в этом ожидании, он вдруг понял.

Они боялись. С их первой победы — боялись. Не их самих, не трёх людей, которые выбрались из ямы и дошли до финала. А того, что эти три человека могут сказать. Того выбора, который им придётся исполнить.

Если бы он назвал Запретные Леса — что бы они сделали? Пошли бы войной на эльфов, своих союзников и покровителей? Нарушили бы договор, который держал Степь в безопасности от людей? Или нарушили бы собственный закон — закон Великих Игр, отменив результаты и показав всем племенам, что Совет бессилен? И то, и другое было катастрофой. Если бы он назвал Хребет Края Мира — что бы они делали там, среди отвесных скал? Если бы он назвал западные земли, за Соляными Пустынями? Они бы шли вслепую, теряя воинов в бесплодных землях, и вернулись бы ни с чем — или не вернулись бы вовсе.

Нет, Совет нашёл бы лазейку. Переписал правила задним числом или сослался бы на какой-нибудь древний прецедент или традицию. Шаманы даже готовы были оспорить результат Великих Игр, но понимали, что это ещё больше подкосит их авторитет, и так шаткий после инцидента с эльфийским послом.

Они сейчас боялись. И теперь, глядя на них, Хельм видел этот страх в каждой морщине, в каждом сжатом кулаке, в каждом отведённом взгляде.

— Альтандия, — произнёс он.

Слово упало в тишину, как камень в воду. И по рядам шаманов прокатился вздох. Не гнева. Не разочарования. Облегчения. Глубокого, почти животного облегчения, которое они пытались скрыть, но не могли.

Амберто, стоявший за плечом брата, увидел то же, что и он. И понял то же, что и он.

Глава Совета, медленно выдохнул. Его лицо, только что напряжённое, как натянутая тетива, расслабилось. Он посмотрел на Хельма — и в этом взгляде, одновременно благодарном и презрительном, было всё.

«Ты мог назвать леса. Мог назвать горы. Мог назвать то, что поставило бы нас на колени. А ты назвал Альтандию. Люди пойдут на людей. Мы — лишь оружие в ваших руках, и ты это подтвердил. Ты не пошёл до конца. Ты заключил сделку. Ты — такой же, как все».

Но Хельму было всё равно. Он слишком устал, чтобы думать о презрении старого шамана. Слишком многое было поставлено на карту, слишком многое было потеряно, чтобы сейчас переживать о том, что думает о нём Совет. Он сделал то, что должен был. Он спас Долину Быка. Он спас Империю — по крайней мере, на этот раз. А остальное...

— Совет подтверждает выбор, — произнёс глава, и его голос, сухой и надтреснутый, разнёсся в тишине. — Альтандия будет целью Великого Набега.

Он помолчал и добавил — тише, так, что слышали только стоявшие рядом:

— А теперь идите и отдыхайте — завтра вам понадобятся силы. Вечером будет праздник в вашу честь, и каждый вождь, каждый боец захочет испить с вами чашу кумыса.

Они еле доползли до своих шатров и погрузились в сон, стоило им коснуться шкур. И никто во всём стойбище не посмел его нарушить до самого вечера.

***

Праздник гремел на всё Великое Стойбище. Тысячи костров пылали в ночи, и их свет окрашивал руины древнего города в багрово-золотые тона, а дым поднимался к небу десятками столбов, заслоняя звёзды. Орки со всех племён собрались на центральной площади, где ещё вчера шли бои, а теперь гремели барабаны и лился кумыс. Женщины разносили жареное мясо — целые туши бизонов, зажаренные на вертелах, истекающие жиром, приправленные степными травами. Воины хлопали друг друга по плечам, смеялись, заключали пари. Дети, которым разрешили не ложиться спать, носились между шатрами, играя в Железного Человека и Хитрого Скунса — один из них, самый маленький, нарядился в старый кожаный доспех и изображал Огонька, а двое других пытались повалить его на землю.

А в центре всего этого сидели трое. Пленники, ставшие чемпионами. Батраки, ставшие воинами. Люди, ставшие легендой.

Огонёк пил наравне с Гаррашем. Они заключили какое-то пари — никто толком не помнил, какое именно, — и теперь вождь, хохоча во весь голос, хлопал воина по стальному плечу. Его смех, низкий и рокочущий, разносился над площадью, и орки, слышавшие его, одобрительно гудели. Вождь был доволен. Вождь был горд. И он не скрывал этого.

Амберто сидел у костра, принимая поздравления от воинов, которые ещё несколько дней назад смотрели на него с недоумением. Урган, проходя мимо с кружкой в одной руке и огромным куском мяса в другой, хлопнул его по плечу — от души, так, что чародей едва не выронил свою кружку.

— Хитрый Скунс! — пророкотал он. — Я говорил! Я всегда говорил — будет толк! Ты теперь легенда! — Он хохотнул. — Жаль только, масла больше нет. А то бы мы устроили состязание!

Амберто усмехнулся, поднёс кружку к губам и сделал глоток. Кумыс был тёплым и кисловатым, но он уже привык к этому вкусу. Он оглядел площадь — море лиц, освещённых пламенем, — и вдруг заметил Корвина.

Старый писарь сидел в стороне, у дальнего костра, и, казалось, не участвовал в общем веселье. Он держал в руках кружку, но не пил. Просто смотрел в огонь. Амберто поднялся и подошёл к нему, чувствуя, как после сна всё ещё ноют мышцы, а новая рука слушается не так быстро, как хотелось бы.

— Ты не празднуешь? — спросил он, опускаясь рядом.

Корвин поднял голову. Его лицо, изрезанное морщинами, было задумчивым.

— Праздную, — ответил он. — Просто по-своему. Я думаю о том, что завтра вы уйдёте.

— Мы вернёмся, — сказал Амберто. — Когда-нибудь.

— Нет. — Корвин покачал головой. — Не вернётесь. Вы пойдёте дальше. У вас свой путь. — Он помолчал. — Знаешь, я ведь помню вас ещё с ямы. Ты, твой брат. Вы были грязные, избитые, едва живые после татуировок. Я думал — сломаетесь через месяц. Как все. А вы не сломались. — Он поднял кружку. — Я рад, что ошибся.

Амберто молча кивнул. Он не знал, что сказать. Вместо этого он просто поднял свою кружку и коснулся ею кружки Корвина. Старый писарь улыбнулся — впервые за долгое время.

К костру подошёл Гарраш. Огонёк, шедший рядом с ним, слегка пошатывался — но не от слабости, а от количества выпитого. Вождь остановился перед Амберто и Хельмом и несколько секунд просто смотрел на них. Потом заговорил — тихо, так, чтобы слышали только они.

— Я помню, как вы свалились с гор, принесённые рекой, и чуть не утонули. Как пали от стрел и арканов. Как наш шаман лишил вас магии. Слабые. Бесполезные. А теперь... — Он покачал головой. — Теперь вы уходите, и племя будет помнить вас. Все племена будут помнить. — Он помолчал. — Вы могли бы остаться. Не просто как воины или чемпионы, как легенды Степи. Изменить что-то тут. У вас есть авторитет, уважение, с вашим друидом говорили Стихии со слов шаманов.

Хельм поднял голову. Его лицо, всё ещё хранившее следы усталости, было спокойным.

— Мы должны вернуться домой, — сказал он.

— Я знаю. — Гарраш кивнул. — Знаю. — Он протянул руку — огромную, покрытую шрамами, — и Хельм, помедлив мгновение, пожал её. Затем вождь повернулся к Амберто и Огоньку и пожал руки им. Без слов. Без прощаний. Просто жест, который говорил больше, чем любые пафосные речи.

Потом он развернулся и ушёл, растворившись в толпе.

***

Поздней ночью, когда праздник начал стихать и воины, утомлённые кумысом и жареным мясом, потянулись к своим шатрам, Хельм сидел у догорающего костра. Его мысли блуждали далеко — там, за горизонтом, где лежала Империя, где ждали ответы на вопросы, которые мучили его все эти месяцы. Слова молодого шамана, того, с кем он играл в камни в пыли, ещё до всех этих битв, не выходили у него из головы. Пепельный Город. Ещё одна аномалия древних. Ещё один ключ к тому, что случилось с миром тысячу лет назад. Когда он сломался. Когда начали появляться первые трещины.

Шаман их племени возник из темноты бесшумно, как всегда. Он опустился на бревно напротив Хельма, держа в руках две чаши и небольшой бурдюк.

— Ты не празднуешь, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Я думаю, — ответил Хельм.

— О чём?

— О Пепельном Городе.

Шаман вздохнул. Он разлил настойку по чашам — густую, тёмную, пахнущую горькими травами, — и одну протянул Хельму. Друид принял её, но пить не стал.

— Пепельный Город, — произнёс шаман, глядя в огонь. — Это древнее место. Очень древнее. Старше вашей Империи. — Он помолчал. — По сути, это подземный комплекс. Огромный, уходящий глубоко в землю. Древние маги построили его для каких-то своих целей, но каких — никто уже не помнит.

— И туда можно попасть?

— Можно. — Шаман отпил из своей чаши. — Дважды в год стена пламени, что окружает руины, спадает. На неделю. Может, чуть больше. И тогда лучшие из наших охотников и скаутов спускаются туда.

— Зачем? — спросил Хельм.

— За славой. — Шаман усмехнулся. — Когда до Великих Игр ещё далеко, а воины хотят доказать свою доблесть, они идут в Пепельный Город. Это не единственное испытание — есть и другие. Например, подкрасться к спящей химере и срезать клок шерсти с её загривка. Или пробежать от гор Пальца Великана до Угрюмого Утёса — это у самых выносливых занимает три дня бега. Но Пепельный Город... это особое испытание. Туда идут только лучшие.

— Что внутри?

— Ловушки. — Шаман пожал плечами. — Никакой нежити, никаких чудовищ. Только ловушки, оставленные древними. Хитрые, незаметные, смертоносные. Они не убивают сразу — они ждут, пока ты допустишь ошибку. И только самые наблюдательные и ловкие могут пройти через весь комплекс и выйти с другой стороны, через главный вход. Это и есть испытание. Доказательство, что ты достоин звания лучшего из лучших.

Хельм задумался. Он вспомнил комплекс Древних под Оракулом, в Долине Кабана. Вспомнил Техника, прикованного к креслу. Вспомнил Купель Созидания в Альтандии. Каждое такое место хранило свои тайны — и свои опасности.

— Я хочу попасть туда, — произнёс он.

Шаман нахмурился.

— Зачем? Вы уже доказали всё, что можно доказать. Вы — чемпионы Великих Игр. Ваша слава будет жить в поколениях.

— Я ищу не славу. Я ищу ответы. — Хельм помолчал. — Мой брат — Разрушитель. Трещина в звёздном полотне. Ты знаешь это. И я чувствую, что его сила как-то связана с древними. С тем, что они создали. С тем, что они оставили после себя. Пепельный Город может дать мне ключ.

Шаман долго смотрел на него. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемым.

— Кому, как не друиду, знать, что лучше не ворошить наследие древних, — произнёс он наконец. — Это не к добру. Никогда не к добру. Оркам запрещено спускаться на нижние ярусы города. Даже лучшие из лучших не ходят туда. Там... что-то есть. Что-то, что древние не успели или не захотели уничтожить.

Хельм вздохнул.

— Неужели мне придётся играть в камни, чтобы получить эту информацию? — спросил он с лёгкой, почти незаметной усмешкой.

Шаман расхохотался. Его смех, сухой и каркающий, разнёсся в тишине.

— А ведь сегодня праздник! — воскликнул он. — Почему бы и нет? Я как раз принёс особо ядрёную настойку. Посмотрим, кто кого.

Он разлил настойку по чашам — на этот раз обе были полны до краёв, — и игра началась.

Они расчертили землю прутиком, выложили камни — чёрные и белые, — и склонились над ними. Первые ходы были осторожными. Хельм, наученный горьким опытом прошлой игры, старался не рисковать. Шаман, напротив, играл агрессивно, захватывая территорию, жертвуя камнями, заставляя друида ошибаться. И Хельм ошибался. Настойка была слишком крепкой, слишком горькой, слишком обжигающей. Мысли путались, камни выскальзывали из пальцев. К концу игры он снова проиграл — все свои камни, все свои вопросы.

Шаман, довольно хмыкнув, откинулся на спину и уставился в небо.

— Я рад, что ты хоть в чём-то плох, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная, почти нежная интонация.

— Почему? — спросил Хельм, всё ещё пытаясь собрать разбегающиеся мысли.

— Потому что это значит, что тебе есть куда расти. Есть к чему стремиться. — Шаман помолчал. — Совершенны только боги. Но, может быть, поэтому их никто и не видел.

Хельм ничего не ответил. Он смотрел в огонь и думал о том, что шаман, сам того не зная, только что дал ему ответ на вопрос, который он не решался задать. Путь ещё не окончен. Расти всегда есть куда.

— Я попрошу Ургана отвести вас туда, — произнёс шаман, поднимаясь. — Он знает дорогу. Он сам однажды проходил испытание Пепельного Города. — Он помолчал. — Но будьте осторожны. Прошу вас. Вы сделали для племени больше, чем кто-либо на моей памяти. Я не хочу, чтобы ваши кости остались в этих подземельях.

Хельм кивнул. Он не стал говорить о том, что они уже спускались в подземелья древних. Что они уже видели то, что те оставили после себя. Что они уже платили страшную цену за свои открытия. Вместо этого он просто вспомнил Мор — ту болезнь, что они выпустили из комплекса в Долине Кабана. Вспомнил Сухой Камень, где погибли все. И промолчал.

Глава 18

Утро после праздника было серым и тихим. Солнце, затянутое дымкой, висело над горизонтом белёсым пятном, и его лучи, холодные и блёклые, едва пробивались сквозь пелену, словно само небо отвернулось от земли. Великое Стойбище медленно просыпалось, но не так, как в предыдущие дни — не с гулом и криками, не с лязгом оружия и боевыми песнями, а с той особой, деловитой суетой, какая бывает, когда огромный лагерь готовится сняться с места. Война, которой они жили последние десять лет, наконец-то обрела цель. Орда выдвигалась на рассвете.

Повсюду, насколько хватало глаз, кипела работа. Орки сворачивали шатры — огромные, из выделанных шкур, натянутых на каркасы из костяных шестов, — и грузили их на повозки. Женщины увязывали тюки с одеждой и припасами, перекрикиваясь друг с другом на гортанном языке. Дети, ещё вчера игравшие в Железного Человека и Хитрого Скунса, теперь помогали старшим — ловили разбегавшихся коз, таскали хворост для походных костров, складывали в мешки котелки и горшки. Старики, которым возраст уже не позволял сражаться, проверяли упряжь бизонов и смазывали колёса повозок. Металлический скрежет, рёв скота, гортанные команды — всё это сливалось в низкий, непрерывный гул, висевший над руинами древнего города, как дыхание спящего великана.

Группа стояла у края лагеря племени Гарраша. Три шатра, которые были их домом последние полгода, уже разобрали. Огонёк, как всегда, взял на себя самую тяжёлую работу — он сворачивал шкуры и увязывал их в тюки, и его стальные пальцы двигались с той же уверенностью, что и до ранения. Его движения были медленными, но точными — он всё ещё привыкал к тому, что конечности не просто снова на месте, а начали медленно возвращаться к жизни вместо разложения. Время от времени он останавливался и сжимал живую руку в кулак, словно проверяя, что она начала хоть что-то чувствовать. Каждый раз он удовлетворённо хмыкал и продолжал работу.

Амберто проверял перевязь с кинжалами — сейчас на поясе висели оба. Второй, тот, что он вонзил в спину иллюзорного Абраэлила, ему вернул один из орков, убиравший арену после боя. Амберто был ему благодарен — ведь тот мог оставить кинжал себе на память об их бое, могли выбросить, могли переплавить. Но он его просто вернул и не попросил ничего взамен.

Его новая правая рука, с чёрными ногтями и розовой, ещё не успевшей загрубеть кожей, всё ещё слушалась не так быстро, как хотелось бы. Он разминал пальцы — сгибал, разгибал, снова сгибал, — и чувствовал, как розовый свет под кожей отзывается на каждое движение. Эта рука была другой. Она была сильнее. Она была частью его дара. Но она была чужой, и он ещё не до конца привык к ней.

Хельм сидел на бревне и молча смотрел в сторону Колизея. Его лицо, всё ещё хранившее следы усталости после исцеления у Круга, было спокойным — слишком спокойным, — и Амберто знал: брат думает. Он всегда думал перед тем, как что-то сказать. Всегда взвешивал. Всегда просчитывал. Но сейчас, глядя на него, чародей чувствовал: что-то не так. Что-то изменилось. Хельм словно отстранился — не от них, не от группы, а от самого себя. Он был здесь, но какая-то часть его витала далеко.

— Ты плохо спал? — спросил Амберто, присаживаясь рядом.

Хельм вздрогнул — едва заметно, но Амберто заметил. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть сжались, и он несколько секунд молчал, прежде чем ответить.

— Плохо, — коротко ответил он. — Приснилось всякое.

— Что именно?

— Потом расскажу. — Хельм поднялся и закинул заплечный мешок на плечо. — Урган уже здесь.

Урган ждал их у края лагеря. Старый орк был одет в походную кожаную куртку с костяными накладками, а за спиной у него висел короткий костяной лук — тот самый, с которым он когда-то учил Хельма стрелять. На поясе, в специальных петлях, были закреплены четыре метательных топорика, а в руках он держал длинное копьё с широким наконечником. Его лицо, обычно суровое, сейчас выглядело задумчивым. Он курил трубку, выпуская в утренний воздух сизые кольца дыма, и при виде группы хмыкнул.

— Готовы? — спросил он на своём ломаном имперском, в котором орочьи слова мешались с выученными когда-то у Корвина. — Три дня пути. Больше, если погода портиться. Идти быстро. Не останавливаться. Пепельный Город ждать не будет. Стена пламени скоро спадает — пять дней, шесть. Если опоздать — ждать полгода.

— Мы готовы, — ответил Хельм.

— Хорошо. — Урган оглядел их — Железного Человека с его огромным тюком за плечами, Хитрого Скунса с кинжалом на поясе и новой рукой, Бычьего Глаза с его неизменным обломком посоха, — и покачал головой. — Шатёр тут. Идти налегке. Теплые ночи — справимся. Шаман сказал — вы искать ответ. Я не знаю, какой. Но я знаю дорогу.

Они двинулись в путь. Степь приняла их — бескрайняя, серая в утреннем свете, пахнущая полынью и сухой травой. Ветер, дувший с востока, трепал волосы и забирался под одежду ледяными струйками. Четверо путников уходили от Великого Стойбища, туда, где лежал Пепельный Город. И с каждым шагом шум лагеря становился всё тише, пока не растворился в шелесте травы.

Позади, насколько хватало глаз, кипела работа. Орки сворачивали лагерь. Повозки выстраивались в колонны. Дозорные, уже высланные вперёд, исчезали за горизонтом. Великая Орда готовилась к походу — ученики шаманов, батраки, старики, женщины и дети отправятся на земли племён и будут ждать. А вожди, шаманы, скауты и воины пойдут на Альтандию.

А группа шла на восток. И никто из них не знал, что в этот самый момент в шатре Совета, ещё не разобранном, ещё стоявшем в центре лагеря, решалась судьба всего Великого Набега.

***

Сборы шли весь день и всю следующую ночь. К утру огромный лагерь, ещё недавно бывший домом для десятков тысяч орков, превратился в море повозок, тюков и шатров, увязанных для долгого перехода. Племена выстраивались в колонны. Дозорные уходили вперёд, разведывая путь. Шаманы проводили последние ритуалы, призывая благословение предков на грядущий поход.

Самые старые из них, те, кто помнил ещё прошлый Великий Набег, сидели у костров и смотрели в огонь. Они знали, что многие из тех, кто сейчас смеётся и поёт, не вернутся. Но так было всегда. Такова была цена.

Гарраш, верхом на огромном бизоне, объезжал колонны своих бойцов. Его лицо, изрезанное шрамами, было суровым, но в глазах горел тот самый огонь, который бывает только у вождей, ведущих свой народ на войну. Он останавливался у каждой повозки, у каждого отряда, и говорил с воинами. Не как вождь — как равный. Он знал их всех по именам. Он помнил их подвиги. И они были готовы идти за ним.

Корвин, сидя на краю одной из повозок, заканчивал переписывать списки припасов. Его восковая табличка, которую он выронил при виде вернувшейся группы, была заменена новой, и теперь он аккуратно выводил на ней колонки цифр. Его пальцы, скрюченные годами, двигались медленно, но уверенно. Скоро он распрощается с вождём и шаманом племени и вместе с другими стариками, женщинами и детьми уйдёт в степь. Ведь даже если вся Великая Орда поляжет во время набега, юные орки через десять лет продолжат дело отцов. Старый писарь не смотрел на суету вокруг. Он думал об Амберто, Хельме и Огоньке. О том, как они ушли на рассвете. О том, что он никогда их больше не увидит. И о том, что если бы у него в своё время хватило смелости, орки сейчас шли бы на Империю, а не на его родину. Ненавидел ли он троицу за это? Нет. Он понимал, что на их месте поступил бы так же. Но сейчас, если бы он знал, чем всё обернётся? Стал бы он их обучать? Давать советы? Помогать? Он не знал.

***

И только одно место в стойбище оставалось неизменным — шатёр Совета.

Он стоял в центре, всё такой же огромный и мрачный, но теперь вокруг него было пусто. Стража, обычно дежурившая у входа, ушла помогать своему племени. Шаманы, собравшиеся внутри, обсуждали последние детали. Их голоса, усталые и надтреснутые, звучали приглушённо. На стенах, на крючьях из кости, ещё висели ритуальные маски и амулеты, которые они не успели снять. Масляные лампы бросали дрожащие тени на своды.

— Колонны выстроены, — произнёс один из шаманов, пожилой, с длинными седыми косами, сверяясь с костяной табличкой. — Племя Расколотого Копья идёт в авангарде. Племя Бурой Скалы — в арьергарде. Остальные — в центре.

— Припасы? — спросил Глава. Его голос, сухой и надтреснутый, звучал ровно, но в нём слышалась усталость — та самая, что накопилась за бессонную ночь.

— На два месяца. Остальное возьмём с боя или умрём, и они нам не понадобятся, — старый орк мрачно усмехнулся.

— Этого хватит с избытком. Альтандия не так далеко. Дойдём за три недели. Может, быстрее. — Глава Совета откинулся на спинку своего кресла и прикрыл глаза. Его лицо, изрезанное морщинами и ритуальными шрамами, было серым от усталости. Он не спал почти двое суток — сначала Игры, потом бесконечные споры о том, куда пропали победители и что теперь делать, потом изматывающий праздник. Но сейчас, когда всё разрешилось к удовлетворению Совета, он наконец позволил себе расслабиться. — Хорошо. Через час выступаем. Вожди уже...

Он не договорил.

Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл орк.

Он был высок — даже по меркам своего народа. Его тело, обнажённое до пояса, было покрыто шрамами и ожогами — старыми, побелевшими. Эти шрамы сплетались в чудовищный узор, покрывавший каждый дюйм его плоти, от шеи до пояса, и уходили ниже, под кожаную юбку, которую он носил вместо штанов. Они были похожи на карту выжженной земли — реки расплавленной кожи, горы рубцов, долины ожогов. Его лицо было изуродовано так, что невозможно было угадать ни возраста, ни племени. Левая сторона лица обвисла, стянутая шрамами, а угол рта был приподнят вверх в вечной, жутковатой усмешке. Он был слеп на левый глаз — бельмо, молочно-белое и непрозрачное, затягивало зрачок, — но правый смотрел так пронзительно, что, казалось, видел насквозь. Его волосы, когда-то бывшие чёрными, теперь росли клочьями — там, где кожа уцелела, — и были совершенно седыми.

Он шагнул в круг света, отбрасываемого масляными лампами, и остановился. Его правая рука сжимала грубо отёсанный посох — не ритуальный, не шаманский, а просто длинную палку, обмотанную кожей, — и он опирался на неё при каждом шаге. Но даже хромота не делала его слабее. Напротив — в каждом его движении чувствовалась такая скрытая мощь, что шаманы, сидевшие полукругом, инстинктивно подались назад.

Шаманы замерли. Глава открыл глаза и уставился на вошедшего. Его лицо, только что расслабленное, стало серым, как пепел. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, сжались так, что побелели костяшки. Он узнал этого орка. Узнал, хотя прошло больше года. Узнал, хотя тот был обожжён до неузнаваемости. Узнал по глазам — тому самому, единственному, что горел холодным, неугасимым огнём.

— Ты... — прошептал он. — Ты должен быть мёртв.

Карган усмехнулся. Его губы, обожжённые и потрескавшиеся, растянулись в жутковатой, неестественной усмешке, обнажив зубы — жёлтые, но целые.

— Должен, — произнёс он. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся под сводами шатра, и от него, казалось, задрожали стены. — Ты сделал всё, чтобы так и было. Ты призвал Феникса,что должен был сжечь меня дотла, не оставив даже пепла. Ты смотрел, как я горю. Ты видел, как моя плоть пузырится и чернеет. Ты слышал мои крики. И ты же объявил меня мёртвым.

Он обвёл взглядом притихших шаманов. Никто не двигался. Никто не говорил.

— Но я не сгорел. — Он сделал ещё шаг вперёд. — Сама Степь спасла меня. Земля стала моей плотью, когда моя собственная обратилась в пепел. Ветер потушил пламя, когда оно уже добралось до костей. Небо закрыло мне глаза, чтобы я не ослеп до конца. Стихии, которым вы поклоняетесь, которым вы служите, — они отвернулись от вас в тот день. Они выбрали меня. — Он остановился и посмотрел прямо на Главу. — И теперь я здесь, Совет. Я вернулся. Год я залечивал раны. Год я ждал, когда смогу снова стоять. А потом я шёл через всю Степь, чтобы найти вас. И вот я здесь.

Один из шаманов, молодой, с ещё не до конца зажившими ритуальными шрамами на щеках, попытался встать. Его рука потянулась к поясу, где висел короткий ритуальный нож. Но Глава жестом остановил его. Старый шаман знал: если сейчас прольётся кровь, это будет не поединок, а бойня. И авторитет Совета будет разрушен окончательно.

— Чего ты хочешь, Карган? — спросил он. Его голос звучал ровно, но пальцы, сжимавшие подлокотник кресла, дрожали. — Зачем ты вернулся?

— Я хочу справедливости. — Карган шагнул вперёд. Его посох стукнул о землю, и звук этот разнёсся под сводами, как удар барабана. — Я обвиняю Совет в предательстве. В сговоре с Империей. В убийстве тех, кто был истинными избранными Степи. Таких, как я. Таких, как... — он запнулся, и его лицо, искажённое шрамами, дёрнулось от боли, — как те, кого вы убили в младенчестве. Те, кого вы называете трещинами в мироздании. Те, кто мог бы стать величайшими воинами Орды. Разрушители. Вы убивали их сотни лет — по приказу эльфов. По приказу Императора. Но вы просмотрели меня, вмешавшись слишком поздно. Я выжил и вернулся.

По рядам шаманов прокатился ропот. Кто-то вскочил, кто-то схватился за амулеты. Но никто не осмелился возразить. Потому что все они знали: это правда. Они знали о договоре. Знали о Разрушителях. Знали о том, что эльфы требовали уничтожать их. Что в Империи с ними поступают также. Но они никогда не думали, что кто-то переживёт пламя духа Главы Совета.

— Это ложь, — произнёс старый орк. Его голос, сухой и надтреснутый, прозвучал неубедительно. — Ты безумен. Твои раны...

— Ложь? — перебил его Карган. — Тогда докажи. Великие Игры ещё не окончены, раз все племена в сборе. Значит, по заветам предков, ритуальные поединки ещё разрешены. И я готов подтвердить свои слова не словом, но делом. Здесь и сейчас, на арене. Перед лицом Совета. Перед лицом предков. Кто из вас осмелится оспорить мой вызов? Кто из вас выйдет против меня и докажет, что я лгу?

Шаманы молчали. Их лица, освещённые масляными лампами, были напряжены. Никто не двигался. Никто не говорил. Они смотрели на Каргана — на его ожоги, на его шрамы, на его единственный глаз, горевший холодным огнём, — и молчали. Потому что каждый из них знал: этот орк прошёл через Феникса и выжил. Этот орк был Разрушителем. И если то, что он говорил, было правдой, то сама Степь была на его стороне.

И тогда сам Глава поднялся.

Его лицо было бледным, но решительным. Он знал, что не может отказаться. Не может показать слабость.

— Я лично накажу тебя за клевету, — произнёс он. Его голос, только что дрожавший, стал твёрдым. — Готовься к бою.

***

Весть о поединке разнеслась по стойбищу быстрее лесного пожара.

Первый возглас донёсся от шатра Совета — один из шаманов-учеников, полный изумления, спешил поделиться новостью. Его подхватили остальные ученики, стоявшие у входа, — они бросились в разные стороны, чтобы оповестить вождей. Через минуту о происходящем знали уже все, кто был на центральной площади. Ещё через пять минут — весь лагерь. Орки, только что собиравшиеся в колонны, бросали свои повозки и спешно шли к центру стойбища. Воины, пившие кумыс и веселящиеся, хватали оружие — не для боя, а по привычке, — и почти бежали туда, где уже собиралась толпа. Женщины, забыв о тюках и детях, бежали следом, придерживая юбки. Старики, которым возраст уже не позволял сражаться, ковыляли, опираясь на палки и плечи внуков. Дети, самые любопытные и вездесущие, просачивались между ног взрослых и неслись вперёд, к Колизею.

Потому что именно туда — к древней арене, где ещё вчера решались судьбы чемпионов, — направился Карган. Он вышел из шатра Совета, и его фигура, обожжённая, двигалась сквозь расступавшуюся толпу, как бизон сквозь высокую траву. За ним, чуть прихрамывая, шёл Глава — старый шаман не мог отказаться от поединка, но и не мог провести его у шатра, на глазах лишь нескольких десятков зрителей. Если уж решать спор ритуальным боем, то только на арене — там, где предки могли видеть каждое движение, каждый удар, каждую каплю пролитой крови.

— Глава! — пронеслось над толпой. — Глава будет сражаться!

И орки хлынули следом. Тысячи ног топали по утоптанной земле, поднимая облака пыли. Повозки, брошенные у шатров, стояли с открытыми бортами. Тюки с припасами, ещё не увязанные, валялись на земле. Но никому не было до этого дела. Все смотрели вперёд — туда, где над руинами древнего города возвышался Колизей.

Самые быстрые — молодые воины и дети — первыми ворвались на трибуны. Они занимали лучшие места: первые ряды, откуда было видно каждую деталь, каждый мускул на теле бойцов, каждую каплю пота, стекавшую по лбу. За ними подтянулись остальные. Женщины с детьми на плечах протискивались между рядами, выискивая свободные места. Старики, кряхтя, опускались на каменные скамьи — те самые, что помнили ещё древних людей, построивших этот город, и что видели сотни поединков на памяти нынешнего поколения. Воины, сжимая в руках топоры, садились плечом к плечу, и их лица, освещённые утренним солнцем, были напряжены.

Трибуны заполнялись с невероятной скоростью. Через полчаса после того, как Карган вышел из шатра Совета, в Колизее не осталось свободных мест. Те, кому не хватило скамей, сидели на ступенях, на каменных выступах, на плечах друг у друга. Некоторые взобрались на верхние ярусы — туда, где стены были разрушены временем, — и смотрели оттуда, балансируя у края стены.

Гул голосов стоял такой, что, казалось, именно сейчас и проходит финал. Но когда на арену, через те самые ворота, откуда ещё недавно выходили гладиаторы, ступили двое, шум начал стихать.

Первым шёл Глава. Старый шаман ступал медленно, но твёрдо, и его чёрный балахон, расшитый костяными иглами, волочился по песку. А за ним, окутывая его завесой пламени, летел дух феникса. Шаман поднял руку, и толпа затихла окончательно. Его голос, даже без усиления магией, разнёсся над трибунами — сухой, надтреснутый, но всё ещё властный:

— Этот орк, — он указал на Каргана, — обвиняет Совет в предательстве. Он говорит, что мы служим Империи. Он говорит, что мы убиваем невинных. Он говорит, что Игры были подстроены. Это ложь. И я докажу это здесь, на священном песке, перед лицом предков и перед вами.

Толпа взревела — одобрительно, гневно, требовательно. Они ждали зрелища. Они ждали справедливости. Они ждали крови.

Карган вышел в центр арены. Он был всё так же обнажён до пояса, и его тело, покрытое шрамами и ожогами, блестело в лучах солнца. Он не был вооружён — только грубо отёсанный посох, на который он опирался при ходьбе. Но все, кто смотрел на него, понимали: этому орку не нужно оружие. Он сам — оружие.

На мгновение, на одно короткое, как удар сердца, мгновение, воздух над ареной дрогнул. Но не от жара. От розового света, который вспыхнул и погас, не замеченный никем — никем, кроме одного существа на дальних трибунах, что сидел, сгорбившись под грубым плащом, и чьи пальцы, сжимавшие посох, были белее кости.

— Я не боюсь твоей магии, старик, — произнёс Карган. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся в тишине. — Я уже горел в твоём пламени. Я уже умирал от твоей руки. Но Степь не дала мне уйти. И сегодня ты ответишь за всё.

Шаман поднял руку и феникс расправил крылья.

Воздух над ареной задрожал, и волна жара разошлась от старого шамана и заставлявший песок плавиться под его ногами. Затем свет от духа вспыхнул ярче, золотистый, режущий глаза даже с дальних рядов. А затем сама птица, огромная, сотканная из огня и дыма, издала яростный клёкот. Её крылья, распахнувшиеся на десятки шагов, пылали золотым и алым, а глаза горели, как два маленьких солнца. Каждое перо на её теле было языком пламени, и когда она взмахнула крыльями, над ареной пронёсся ветер, пахнущий грозой и пеплом. Трибуны ахнули. Многие из них никогда не видели этого духа в бою — только слышали о нём в легендах. Феникс был высшим духом, которого могли призвать лишь самые могущественные шаманы Совета, и его появление означало, что Глава не намерен сдерживаться. Он будет бить насмерть.

И в этом свете, в этом невыносимом, всепоглощающем сиянии, каждый орк на трибунах увидел то, что Карган носил на своём теле. Его шрамы, его ожоги, его стянутую кожу — всё это засветилось в отблесках Феникса, и все поняли: он уже проходил через это. Он уже горел. И он выжил.

Феникс обрушился на Каргана водопадом пламени.

Огонь накрыл его с головой, и толпа замерла. Крики ужаса пронеслись по рядам. Женщины прижимали детей к груди, воины вскакивали с мест, не в силах усидеть. Пламя ревело, пожирая всё вокруг. Песок под ногами Каргана начал плавиться, превращаясь в стекло. Его посох вспыхнул и рассыпался пеплом. Его кожа задымилась. Запах горелой плоти ударил в ноздри зрителей на первых рядах, и кто-то закричал от ужаса, кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Но большинство — большинство смотрело. Потому что они были орками. Потому что они уважали силу. И если этот обожжённый воин мог выстоять против Феникса — он заслуживал их внимания.

А потом пламя схлынуло.

Карган всё ещё стоял. Его тело дымилось. Его волосы сгорели дотла. Его шрамы, только что побелевшие, теперь налились кровью, и по груди стекали тонкие струйки. Но он стоял. И его единственный глаз, устремлённый на Главу, горел ещё ярче, чем Феникс.

— Пламя моей ярости горит сильнее огня предателя! — прорычал он, и его голос, низкий и рокочущий, разнёсся над трибунами.

Он шагнул вперёд. Его ноги, обожжённые дочерна, оставляли на песке дымящиеся следы. Глава попытался отступить, попытался призвать ещё одного духа, но не успел. Карган преодолел расстояние между ними в несколько прыжков — быстрых, нечеловечески быстрых для того, кто только что пережил огненный шторм. Его руки, покрытые шрамами и ожогами, сомкнулись на горле старого шамана. Раздался хруст — влажный, тошнотворный, — и старый орк рухнул на песок.

Мёртвый.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно только потрескивание остывающего пепла и хриплое дыхание Каргана. Тысячи орков на трибунах замерли. Они смотрели на тело великого шамана, лежавшее на песке, на обожжённого орка, стоявшего над ним, — и молчали. Потому что они увидели правду. Потому что они поняли: этот орк действительно прошёл через Феникса. И если он выжил — значит, сама Степь на его стороне.

А потом Карган заговорил.

Он повернулся к трибунам — медленно, тяжело, всё ещё дымясь после пламени, — и обвёл взглядом тысячи лиц. Его единственный глаз горел, как уголёк, и в этом огне была не ярость, не торжество, а что-то иное. Что-то похожее на боль. На вековую, невысказанную боль, которая наконец-то нашла выход.

— Орки! — Его голос, хриплый и надтреснутый, разнёсся над ареной. — Братья! Сёстры! Слушайте меня! — Он простёр руку к трибунам, и его пальцы, обожжённые до костей, дрожали. — Столетиями вас обманывали. Столетиями те, кого вы называли мудрейшими, те, кому вы доверяли свои жизни, свою судьбу, свою честь, — они лгали вам. Они говорили, что защищают Степь. Они говорили, что служат предкам. Но на самом деле они служили другим.

Он указал на тело старого орка, лежавшее на песке.

— Вот ваш мудрейший. Вот ваш защитник. Он и ему подобные заключили сделку — сделку с эльфами, которые прячутся в своих лесах и трясутся за своё вечное существование. Сделку с Империей. Они согласились убивать нас. Наших детей. Тех, кто рождался с даром. Тех, кто мог бы стать величайшими воинами Орды. Разрушителей. Тех, в ком пробудилась сила, способная менять мир. — Он помолчал и обвёл взглядом притихшие трибуны. — Таких, как я.

По рядам прокатился шёпот. Сначала тихий, неуверенный, потом всё громче. Разрушители. Это слово знали немногие, но те, кто знал, понимали его значение. Трещины в звёздном полотне. Дети, которых отнимали у матерей и уносили в неизвестность. Дети, которые никогда не возвращались. Шаманы говорили, что так нужно — что этого требует древний договор, что иначе мир рухнет. И им верили. Всегда верили. Но теперь, глядя на Каргана — на его ожоги, на его шрамы, на его единственный глаз, горевший огнём, — орки начали сомневаться.

— Меня должны были убить, — продолжал Карган. — Меня сожгли заживо. Но Степь не дала мне умереть. Сама Земля стала моей плотью. Ветер потушил пламя. Небо закрыло мне глаза. Они спасли меня — потому что знали: придёт день, и я вернусь. Придёт день, и я расскажу правду.

Он шагнул вперёд, к краю арены, и поднял голову к трибунам.

— Я вернулся. Я опоздал к Играм — но я узнал, что здесь творилось. Как шаманы вели на арену тех, кого они называли пленниками. Троих людей. Троих имперцев. — Он выплюнул это слово, как ругательство. — Сам Ветер нашептал мне, как эти трое победили. Как они прошли через всех противников — через Чёрный Зуб, через химеру, подконтрольную эльфу, через имперских дварфов, через шамана-призывателя, которого Совет послал против них. — Он усмехнулся, и его обожжённые губы растянулись в жуткой ухмылке. — Вы правда верите, что это было честно? Вы правда думаете, что три человека могли одолеть лучших воинов Степи, если бы им не помогали?

Толпа загудела громче. Кто-то выкрикнул имя Железного Человека, кто-то — Хитрого Скунса. Кто-то закричал, что видел их бой своими глазами и что они сражались честно. Но другие голоса — более громкие, более злые — перебивали их.

— А посол? — крикнул кто-то с верхних рядов. — Эльфийский посол! Его же убили на арене!

Карган повернулся на голос.

— Иллюзия! — рявкнул он. — Вы видели то, что вам показали. Эльфы — мастера иллюзий. Вы думаете, они не могли создать фантома? Вы думаете, они не могли разыграть спектакль, чтобы убедить вас в том, что их посол мёртв? — Он обвёл трибуны взглядом. — А отрубленные руки? А ноги? Вы видели, как Железный Человек лежал на песке без конечностей. А потом — через день — он снова стоял на своих двоих, и его руки были на месте. Как это возможно? Только иллюзия. Только обман.

Толпа взревела. В этом рёве смешались гнев, страх, неверие. Кто-то кричал, что это ложь. Кто-то — что это правда. Кто-то — что нужно немедленно догнать ушедших людей и убить их.

И тогда на арену спустился Гарраш.

Он не кричал, не размахивал оружием. Он просто перелез через ограждение трибуны и спрыгнул на песок — тяжело, как падающий валун. Его лицо, изрезанное множественными шрамами пережитых походов, было мрачным, а в маленьких, глубоко посаженных глазах горел холодный, оценивающий огонь. Он вышел в центр арены и встал напротив Каргана. Его плечи были расправлены, его руки — скрещены на груди.

— Ты говоришь, что эти трое — обманщики, — произнёс он. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся над притихшей ареной. — Ты говоришь, что их победа куплена Империей. Но я знаю этих людей. Я видел, как они сражались. Я видел их кровь на этом самом песке. Я видел их раны. Я тренировал их. Я делил с ними еду и питьё. — Он помолчал, и его взгляд, устремлённый на Каргана, стал жёстким. — Если ты обвиняешь их во лжи, ты обвиняешь и меня.

Карган посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его единственном глазу мелькнуло что-то — возможно, уважение. Возможно, сожаление.

— Ты достойный вождь, Гарраш, — произнёс он. — Жаль, что ты дал себя обмануть.

Карган потянул руку к трибунам, и один из орков бросил ему свой топор.

Гарраш кивнул и они сошлись в бою.

Два орка — оба огромные, оба закалённые в битвах, оба несокрушимые, как скалы. Гарраш, вооружённый коротким мечом и боевым топором, атаковал первым. Его удары были быстры и точны — он прошёл через десятки сражений и знал, как убивать. Карган, обожжённый, уклонялся — не так грациозно, как эльф, а с грубой, звериной эффективностью. Песок взлетал из-под их ног, когда они кружили по арене. Трибуны ревели — кто-то выкрикивал имя Гарраша, кто-то — имя Каргана. Лязг оружия, хриплое дыхание, скрежет металла о металл — всё это сливалось в единый гул, от которого дрожал воздух.

Один удар Гарраша всё же достиг цели. Его топор отбил лезвие топора Каргана, а меч вонзился в грудь и вошёл между рёбрами, пробив плоть и выйдя из спины. Смертельный удар. Тот, что должен был убить любого.

Толпа взревела.

Но Карган не упал. И когда Гарраш выдернул меч, кровь — тёмная, почти чёрная — хлынула из раны, но тут же остановилась. Чтобы затем потечь вспять. На одно неуловимое мгновение капли, уже упавшие на песок, поднялись в воздух и втянулись обратно в рану, а края плоти сомкнулись. Толпа ахнула.

Карган стоял, даже не пытаясь защищаться, словно уверенный в собственной неуязвимости. Страшная рана уже затянулась, а его единственный глаз смотрел на Гарраша с выражением, которое трудно было описать словами. Не гнев. Не боль. Скорее — грусть. Глубокая, всепоглощающая грусть.

— Земля стала моей плотью, — произнёс он, и его голос, хриплый и надтреснутый, разнёсся в наступившей тишине. — Ветер течёт по моим жилам. Небо смотрит моими глазами. Я не могу умереть, вождь. Степь не даст мне уйти, пока я не исполню её волю.

Он положил ладонь на грудь Гарраша, посмотрел ему прямо в глаза, и вождь понял, что сейчас произойдёт.

Грустно улыбнувшись, будто извиняясь, Карган высвободил весь тот огонь, что вобрал за весь бой с Главой Совета.

Пламя Феникса, поглощённое его телом во время поединка, хлынуло из его ладони — не красное, не золотое, а белое, добела раскалённое, как сердце звезды. Оно накрыло Гарраша, и вождь исчез в этой вспышке — мгновенно, не успев даже закричать. Когда пламя схлынуло, от него осталась только горстка пепла, смешавшаяся с песком арены.

Тишина. Ещё более глубокая, чем прежде. Даже ветер, казалось, замер.

Карган стоял над пеплом Гарраша и его единственный глаз был устремлён на трибуны. А затем он заговорил — и тысячи орков слушали. Слушали, как он снова говорит о предательстве Совета, о сговоре с эльфами, о том, что Игры были куплены Империей. Слушали, как он спрашивает: почему сейчас, когда Империя слаба, когда там бушует Мор, когда её жители бегут в Степь, соглашаясь быть батраками, Орда идёт на Альтандию? Альтандию, что и так была целью набега десять лет назад, — в то время как Империя не видела орков уже двадцать лет?

— Я пойду на Империю, — закончил он. — Я лично вырву гнилое сердце их императора. Кто хочет — пусть идёт со мной. Кто хочет — пусть идёт на Альтандию. Орк не должен сражаться с орком вне Великих Игр. Хватит смертей сегодня. Выбирайте свой путь.

И Орда раскололась.

Не сразу — сначала в тишине, затем в ропоте, затем в криках и спорах. Воины на трибунах хватали друг друга за плечи, выкрикивали обвинения. Кто-то проклинал Каргана, называя его безумцем и убийцей. Кто-то проклинал шаманов, называя их предателями. Кто-то требовал немедленно идти в погоню за тремя людьми, чтобы убить их. А кто-то — и таких было большинство — просто стоял и смотрел, не в силах принять решение.

Но к вечеру всё было кончено. Орда, единая и несокрушимая, разделилась. Половина племён — те, кто поверил Разрушителю, — выдвигалась на юго-восток, к границам Империи. Другая половина — те, кто остались верны Совету, — шла на юго-запад, к Альтандии.

И над Степью, над руинами древнего города, над колоннами воинов, уходящих в разные стороны, висела тишина. Тяжёлая, давящая, полная невысказанных вопросов.

Великий Набег начался. Но он пошёл не так, как планировали. И никто не знал, чем это закончится.

Глава 19

Ночь накрыла Степь бархатным одеялом, усыпанным прорехами звёзд. Солнце, ещё час назад висевшее над горизонтом, скатилось за край земли, и небо из багрового стало серым, а затем и вовсе угольно-чёрным, и в этой черноте далёкие звёздные костры горели особенно ярко. Костёр земной, разведённый Урганом, потрескивал сухими ветками, собранными в овраге, и его свет отбрасывал на траву дрожащие тени. Огонёк спал, завернувшись в старую шкуру, и его дыхание, глубокое и ровное, было единственным звуком, нарушавшим тишину. После Купели воин перестал храпеть, а братья не знали, радоваться этому или волноваться за него. Урган, сидевший у костра с трубкой, тоже клевал носом — возраст брал своё, и пройденные два дня пути давались ему тяжелее, чем он показывал.

Хельм не спал. Он сидел чуть поодаль, на плоском камне, и держал в руках осколок зелёного стекла — тот самый, что когда-то, много лет назад, передал ему наставник. Осколок был небольшим, размером с детскую ладонь, и его края, грубо обломанные, бликовали в свете костра, отбрасывая на ладонь друида изумрудные отсветы. Хельм поднял его к небу и посмотрел сквозь него на звезду. Не на ту, что горела ярче всех, а на ту, что мерцала — неровно, прерывисто, словно пыталась что-то сказать, но не могла.

Амберто, лежавший у костра, открыл глаза. Он не спал — слишком много мыслей роилось в голове, — но притворялся, надеясь, что усталость возьмёт своё. Не взяла. Он сел, потянулся, разминая новую руку, и заметил брата.

Хельм сидел, запрокинув голову, и смотрел в небо через осколок. Его лицо, освещённое звёздным светом, было отстранённым, почти незнакомым. Он что-то шептал — одними губами, без звука, — и Амберто понял: он не просто смотрит. Он слушает.

— Что ты делаешь? — тихо спросил он, подсаживаясь ближе.

Хельм вздрогнул — не от неожиданности, а скорее от того, что его оторвали от чего-то важного, — и опустил обломок древнего артефакта. Его глаза, устремлённые на брата, были усталыми, но в них горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда друид сталкивался с загадкой.

— Пытаюсь получить ответы, — коротко ответил он.

— У звёзд? — Амберто прищурился. — Ты же говорил, что рядом со мной все гадания бесполезны.

— Всё так. Но сейчас... — Хельм помолчал, подбирая слова. — Сейчас мне нужно знать.

Он протянул осколок брату. Амберто взял его осторожно, двумя пальцами, и поднёс к глазам. Стекло было тёплым — не от костра, а от чего-то иного, от магии, вплетённой в его структуру. Края были неровными, и чародей едва не порезался.

— Посмотри на звезду, — сказал Хельм. — Любую. Ту, что мерцает.

Амберто поднял кристалл к небу и посмотрел сквозь него на одну из звёзд — ту, что горела не ровно, а дрожала, словно пламя свечи на ветру. И он увидел.

Звезда не просто мерцала. Она пульсировала — сжималась и расширялась, как сердце, и каждый удар этого сердца отдавался в стекле тихой, едва уловимой вибрацией. И в этом гуле, в этой пульсации, Амберто услышал голос. Не слово, не звук — что-то иное. Что-то, что было старше самого мира. Шёпот звезды. Шёпот, который говорил о вещах, не предназначенных для человеческих ушей.

— Это... — начал он и осёкся.

— Да, — тихо ответил Хельм. — Они говорят. Не с нами — с теми, кто умеет слушать. Наставник называл это «звёздным шёпотом». Он говорил, что каждая звезда — это окно в иной мир, и если знать, как смотреть, можно увидеть то, что скрыто.

Амберто опустил осколок. Его пальцы дрожали — не от холода, а от осознания того, что он только что прикоснулся к чему-то неизмеримо большему, чем он сам. Он протянул артефакт обратно брату.

— И что ты видишь? — спросил он. — Там, в звёздах?

Хельм взял стекло и снова поднёс его к глазам. Его лицо, освещённое изумрудным светом, было сосредоточенным, почти суровым. Он долго молчал, и Амберто уже решил, что ответа не будет, когда друид наконец заговорил.

— Картина путана, — произнёс он. — Как всегда. Линии судьбы сплетаются и рвутся, перекрещиваются и расходятся. Рядом с тобой всегда было трудно что-то разглядеть — ты, как трещина в звёздном полотне, искажаешь всё вокруг. Но я вижу достаточно. Пророчество... оно ещё здесь. Оно изменилось, преобразилось, но всё ещё довлеет над миром. — Он помолчал и добавил тише: — Я не знаю, спасён ли мир. Я не знаю, что должно случиться, чтобы он был спасён. Но я знаю, что это ещё не конец.

Амберто долго смотрел на брата. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня — усталое, израненное, но несломленное. Он вспомнил, как Хельм говорил ему о пророчестве впервые — там, в подвале Хельги, — и как тогда эти слова казались чей-то злой шуткой. Теперь же, здесь, посреди Степи, в ночи, под звёздами, которые шептали о том, чего никто из них не мог понять до конца, после всего пережитого чародею было не до смеха.

— И что мы будем делать? — спросил Амберто.

— То, что должны, — ответил Хельм. — Искать ответы. В Пепельном Городе. Может быть, там мы найдём то, что ищем.

— Почему именно он? В мире множество магических аномалий, древних строений, непознанного и непонятого, — удивился чародей.

— Я не оставлял попыток прозреть будущее, хоть линии вероятностей и спутаны в клубок. Но когда я впервые узнал про Пепельный город, я попытался прозреть и его, — задумчиво произнёс друид.

— И что же? Пустота?

— Наоборот. Слишком похоже на тот хаос, что обычно происходит вокруг тебя, брат, — грустно улыбнулся Хельм.

— То есть, сам город — тоже трещина? — теперь Амберто тоже выглядел задумчивым.

— Я не знаю. В том то и проблема, что я не знаю. Но моя интуиция шепчет мне, что это важно. Он или связан с твоим даром, или с тобой самим, — Хельм опустил осколок, осторожно завернул его в тряпицу, убрал в чехол, а затем — в заплечный мешок. Его движения были медленными и усталыми, но в них чувствовалась решимость.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра долгий день.

Амберто кивнул. Он вернулся к костру и лёг на шкуру, но сон не шёл. Он смотрел в небо — на звёзды, которые теперь казались ему не просто огнями, а глазами, смотрящими в ответ, — и думал о том, что пророчество ещё не завершено. Что мир ещё не спасён. И что где-то там, в Пепельном Городе, их ждут ответы. Или новые вопросы. Или смерть.

***

Хельм проснулся до рассвета. Он лежал, глядя в небо, и звёзды, ещё не погасшие, смотрели на него в ответ — холодные, равнодушные. Сейчас он видел их шёпот невооружённым глазом. Он снова слышал голоса — не те голоса духов, что говорили с ним в Кругу, а другие, более далёкие, более древние. И они спрашивали. Они всегда спрашивали.

«Что ты сделал, Избранный?»

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: он, обезумевший от страха за брата, кричит на стихии. Приказывает им, как рабам. Ломает мегалит, высасывая из Круга всю силу до последней капли. А потом, когда шаманы пытаются его остановить, он орёт на них, угрожая разогнать Совет. Тех самых шаманов, которые позже, на Совете, встали на его защиту. Которые говорили, что он спорил с Землёй и Небом, и те подчинились. Которые рисковали своей жизнью и честью ради него, выступив против Главы.

А он их унизил. Он унизил стихии. Он унизил Круг. Он вёл себя как тиран — как тот, кого он сам презирал.

Он сел и посмотрел на спящих товарищей. Огонёк, закованный в свой доспех, лежал на боку, и его живая рука сжималась в кулак даже во сне. Амберто, с новой рукой, спал беспокойно — его пальцы подёргивались, словно он всё ещё сражался с эльфом. Урган уже проснулся и, привалившись спиной к камню, снова курил трубку.

— Урган, — тихо позвал Хельм.

Старый орк обернулся. Его лицо, освещённое тлеющим табаком, было усталым.

— Что?

— Нам нужно вернуться к Кругу.

Урган нахмурился. Его трубка замерла на полпути к губам.

— Зачем? Остаться день. День терять. Пепельный Город не ждёт.

— Я знаю. — Хельм поднялся. — Но я должен кое-что исправить.

Урган долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на горизонт, где небо уже начинало светлеть. Он ничего не сказал. Только кивнул и начал вытряхивать свою трубку.

***

Они вернулись к Кругу к полудню. Солнце стояло в зените, и его лучи, палящие и неумолимые, заливали степь. Трава вокруг Круга, ещё недавно золотившаяся, лежала чёрным пеплом. Земля была иссушена, и только в центре, у подножия мегалитов, ещё теплилась жизнь — слабая, едва заметная, как дыхание умирающего.

Расколотый мегалит лежал на земле двумя половинками. Трещина, разделившая его, зияла, как открытая рана. Урган, увидев это, помрачнел. Его лицо, и без того суровое, стало каменным. Он ничего не сказал — орки не любят оспаривать право сильного, — но его молчание было красноречивее любых слов.

Хельм подошёл к расколотому камню и опустился на колени. Его пальцы коснулись шершавой поверхности, и он почувствовал холод — тот самый, что остался после того, как он выпил из Круга всю силу. Холод пустоты. Холод смерти.

— Я не знаю, что делать, — произнёс он вслух. — Притащить новый камень я не смогу. И я не уверен, что орки починят Круг быстро. А если его не починить...

Он не договорил. Выпитая магия вернётся, как возвращается вода в колодце после засухи. Только барьер круга будет уже разомкнут. И может возникнуть вторая Долина Кабана. Магические аномалии. Изменённые звери. Нежить. Земля, отравленная на столетия вперёд. Он не мог допустить, чтобы это повторилось здесь.

— Огонёк, Урган, — позвал он. — Помогите мне.

Вдвоём — вернее, вчетвером, потому что Урган ухватился за один край, Огонёк задействовал все три руки, и даже Амберто подсобил, уперевшись плечом, — они приподняли две половинки расколотого мегалита. Камень был тяжёлым, невероятно тяжёлым, и каждое движение отдавалось болью в мышцах. Но они держали. Стиснув зубы, напрягая жилы, они поставили обе половины вертикально.

Хельм достал из заплечного мешка обломок своего посоха — тот самый, что остался от старого, перерубленного клинком храмовника в форте. Ещё не так давно, меньше года тому назад, друид просил дуб-хранитель о помощи, и тот одарил его своей ветвью взамен старого посоха, унесённого течением подземной реки. Увы, подарка не хватило надолго. Хельм прижал обломок к трещине и закрыл глаза.

— Простите меня, — прошептал он. — Я был не прав. Я был груб. Я был жесток. Вы не заслужили такого обращения.

Духи стихий молчали. Хельм чувствовал их присутствие — смутное, далёкое, как эхо, — но они не отвечали. Они были обижены. Они были оскорблены. Они помнили его приказ — тот самый, которым он заставил их подчиниться.

— Я знаю, что не имею права просить, — продолжал он. — Но я здесь не для того, чтобы требовать. Я здесь, чтобы помочь. Позвольте мне исправить то, что я разрушил. Позвольте мне восстановить то, что я осквернил. Я отдаю вам часть себя. Не как Избранный. Как друид. Как служитель баланса.

Он влил в обломок посоха свою силу — не ту, что он вырвал из Круга, а свою собственную. Ту, что он впитал в первом Кругу, в Лесу. Ту, что жила в нём с самого начала. Зелёные руны на его запястьях вспыхнули — не ярко, не властно, а мягко, почти робко, — и сила потекла в дерево.

И тогда Земля ответила.

Хельм почувствовал это раньше, чем увидел. Тепло. Слабое, едва уловимое тепло, поднимавшееся от почвы. Оно текло сквозь него, как вода сквозь сухое русло, и в этом тепле была не ярость, не обида, а что-то иное. Что-то похожее на... прощение?

Обломок посоха начал меняться. Дерево, мёртвое и сухое, набухло. Из него полезли корни — тонкие, белые, как нити, — и они потянулись в трещину, оплетая края камня. Один корень. Второй. Третий. Они проникали в самые глубокие разломы, соединяя, сшивая, склеивая две половинки мегалита. А затем появились побеги. Сначала робкие, бледные, они тянулись вверх, к солнцу, и на глазах наливались зеленью. Один побег, самый сильный, достиг вершины мегалита и распустился крохотными листьями — первыми зелёными листьями в этом мёртвом месте.

И вокруг Круга начала подниматься трава. Не высокая, не золотая, как прежде, — а молодая, яркая, изумрудная. Она пробивалась сквозь чёрный пепел, который ещё недавно лежал на земле, и с каждым мгновением её становилось всё больше. Жизнь возвращалась.

Хельм открыл глаза. Его лицо было мокрым от пота. Его руки дрожали. Но мегалит был восстановлен. Трещина, ещё недавно разделявшая его, была заштопана — на её месте теперь змеился узор из корней и побегов, прочно соединивших камень. А на вершине пророс молодой дубок — маленький, но сильный.

Огонёк и Урган медленно, осторожно отпустили обе половинки камня. Мегалит стоял ровно, как и прежде. Как будто никогда и не падал.

— Хороший камень, — произнёс Урган, нарушая тишину. Его голос, хриплый и низкий, прозвучал почти благоговейно. — Очень хороший.

Хельм ничего не ответил. Он смотрел на дубок, на новую траву, на возрождённый Круг, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Он не мог исправить всё. Он не мог вернуть Степи её прежнюю силу. Но он сделал то, что мог.

***

Ещё в тот момент, когда последний корень, оплетавший расколотый мегалит, замер, а молодой дубок на вершине камня расправил крохотные листья, Хельм почувствовал, как что-то изменилось. Не в воздухе, не в земле — в самой ткани мироздания, в той незримой связи, что соединяла всё живое. Духи стихий, ещё недавно молчавшие и обиженные, заговорили снова.

Сначала это был Ветер. Он пришёл не как порыв, а как лёгкое дуновение, коснувшееся щеки Хельма, и в этом прикосновении было лёгкое сожаление. Затем Земля — она задрожала под ногами, но не грозно, а мягко, словно мать, укачивающая дитя. И наконец Небо — оно склонилось ниже, и звёзды, ещё не погасшие в утреннем свете, замерцали ярче.

— Ты вернулся, — прошелестел Ветер. — Ты исправил то, что разрушил. Ты отдал часть себя, не прося ничего взамен. Это достойно уважения.

— Мы были грубы с тобой, — добавила Земля. — Мы были обидчивы и заносчивы. Ты был в ярости, и мы ответили обидой. Но ты сделал первый шаг. Ты извинился. Мы принимаем твои извинения.

— И мы хотим рассказать тебе кое-что, — произнесло Небо. — То, о чём молчали раньше. То, что ты должен знать.

Хельм стоял в центре Круга, окружённый голосами стихий, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он не знал, что они хотят сказать, но тон Неба — высокий, чистый, но печальный — не предвещал ничего хорошего.

— Говорите, — произнёс друид.

И тогда Ветер начал рассказ.

— В Степи родились двое, — прошелестел он. Его голос, обычно мягкий и убаюкивающий, сейчас звучал иначе — в нём слышалась тяжесть, какая редко бывает у стихий. — Братья. Близнецы. Их мать умерла при родах, и повитуха, принимавшая их, сказала, что никогда не видела таких одинаковых младенцев. Они лежали рядом, сплетясь руками, словно боялись, что их разлучат, и дышали в такт — один вдох на двоих. Она говорила потом, что у них одна душа. Тогда ей не поверили. А зря.

Ветер помолчал, и его шёпот стал тише, интимнее, словно он рассказывал историю, которую давно никому не рассказывал.

— Они росли в одном из дальних стойбищ, на востоке Степи. С самого детства было ясно: у них есть дар. Оба чувствовали духов. Оба слышали голоса предков. Оба могли призывать мелких зверьков и разжигать костры без огнива. Старцы, наблюдавшие за ними, качали головами и говорили: «Эти дети отмечены предками. Из них выйдут великие шаманы». Их забрали в ученики, едва им исполнилось пять зим. Они учились вместе, тренировались вместе, проходили испытания вместе. И всегда — всегда — Карган был первым.

Он был силён, ловок, решителен. Любой заговор давался ему с первой попытки. Любой ритуал он проводил так, словно занимался этим всю жизнь. На тренировках он побеждал противников вдвое старше и вдвое тяжелее. На испытаниях он проходил полосу препятствий быстрее всех, кого знали учителя. Шаманы смотрели на него и говорили: «Вот он. Вот истинный избранник духов. Вот кому суждено стать величайшим из нас».

— А Таграк? — спросил Хельм.

— А Таграк был другим, — ответила Земля, и в её голосе, низком и рокочущем, прозвучало что-то похожее на материнскую жалость. — Он был неуклюж. Он ошибался там, где его брат преуспевал. Он спотыкался, забывал слова заклинаний, путал последовательность рун. Другие ученики смеялись над ним. Шаманы смотрели на него с той особой, снисходительной жалостью, которую приберегают для тех, кто никогда не станет великим. «Он не безнадёжен, — говорили они. — Просто его брат — особенный. А он — нет».

Никто не понимал, в чём дело. Даже мы, стихии, не сразу разглядели правду. А правда была в том, что их дар Разрушителя — трещина в звёздном полотне — был поделён на двоих. Как их душа, как их дыхание. Сила, способная менять реальность, была разделена между двумя телами, и по отдельности каждый из них был слаб. Каргану досталась физическая мощь, уверенность, харизма — всё то, что делало его великим воином. Таграку — сама суть дара, способность видеть и менять реальность. Но эта способность была спящей. Она дремала в нём, как семя под снегом, и никто — ни шаманы, ни духи, ни даже сам Таграк — не подозревал о ней. Пока не стало слишком поздно.

— Когда Совет узнал о Разрушителе, — продолжил Ветер, и его голос стал жёстче, — они пришли в стойбище. Они не спрашивали. Не проверяли. Они уже знали, что где-то здесь, среди учеников, скрывается трещина в мироздании. Они осмотрели всех — и увидели Каргана. Сильного. Успешного. Того, кто превосходил всех вокруг. И они решили, что это он. Они ошиблись. Но они не стали разбираться.

— Глава Совета призвал Феникса, — произнесла Земля. — Карган кричал. Таграк, стоявший среди зрителей, пытался прорваться к брату, но его держали. Он был слаб — самый слабый из учеников, — и он ничего не мог сделать. Когда пламя схлынуло, от Каргана осталось только обугленное тело. Шаманы объявили Разрушителя мёртвым и ушли. Они думали, что исполнили свой долг.

— Но Карган не умер, — тихо сказал Хельм. — Или умер, но...

— Он умер, — ответило Небо. — Он действительно умер. То, что осталось на песке, было мёртвым телом. Но Таграк не принял этого. Он поднял обугленное тело брата — и понёс. Один, через всю Степь. Он был самым слабым из учеников, самым неуклюжим, самым беспомощным. Но в тот момент, когда он прижимал к груди мёртвого брата, его дар пробудился. Он ещё не понимал этого. Он просто шёл, и его слёзы падали на обугленную плоть, и там, где они падали, ожоги начинали затягиваться. Не быстро. Не полностью. Но достаточно, чтобы он понял: брата можно вернуть.

— Он пришёл к нам, — продолжил Ветер. — Сюда, в Круг, положил тело брата в центре и закричал. Он не просил. Он требовал. Его дар, его трещина в мироздании, наконец-то проснулся в полную силу — сила, способная диктовать волю даже стихиям. И мы подчинились. Не потому что хотели. А потому что не могли сопротивляться.

— Как я, — тихо произнёс Хельм.

— Как ты, — согласилась Земля. — Только ты требовал исцеления. А он — воскрешения. Отменить смерть. Вернуть брата. Сделать его неуязвимым. И мы исполнили его волю. Карган воскрес — но не как живой, а как неуязвимый. Его плоть восстановилась, но он уже не был полностью смертным. До тех пор, пока Таграк жив и пока его часть дара течёт в брате, Карган не может умереть. Пламя не жжёт его. Меч не убивает его. Он стал идеальным воином — и идеальной мишенью.

— Но за это была заплачена цена, — тихо сказал Хельм.

— Да, — ответило Небо. — Таграк истощил себя до предела. Воскрешение забрало у него почти всё. Он стал калекой — слабым, больным, не способным сделать шага без посоха. Он держится только благодаря тому, что часть их общего дара всё ещё течёт в нём. Но этой части недостаточно, чтобы жить. Ему осталось полгода. Может быть, год. Не больше.

— А потом он из последних сил унёс брата на себе, — продолжил Ветер. — В самую глушь Степи, где нет ни стойбищ, ни охотников, ни шаманов. Он выхаживал Каргана месяц за месяцем. Сначала брат не мог даже дышать самостоятельно — его лёгкие были сожжены, его сердце едва билось. Но Таграк не отходил от него. Он вливал в него свою силу, свою жизнь, свой дар — всё, что у него было. И постепенно, очень медленно, Карган начал возвращаться. Его тело восстановилось, но осталось покрытым шрамами и ожогами. А главное — Таграк смог вернуть брату часть их общего дара. Ту самую часть, что делала Каргана сильным, ловким, харизматичным. Но способность менять реальность осталась у Таграка. Без неё он был бы уже мёртв.

Хельм слушал, и перед его внутренним взором вставали картины: двое братьев, затерянных в глуши Степи. Один — обожжённый, едва живой, заново учащийся дышать. Второй — слабый, больной, отдающий последние силы, чтобы первый мог жить. И никто не знал о них. Никто не помогал. Только ветер, земля и небо, которые уже тогда начали понимать, что они натворили.

— А потом мы увидели, что породили, — произнесло Небо. — Разрушитель, который может диктовать нам свою волю. И его брат, которого невозможно убить. Если бы их гнев обратился на всё живое, мы не смогли бы их остановить. Мы боялись. Два меняющих реальность разрушителя разом — твой брат и Таграк — для мира слишком непосильная ноша.

— Мы ждали, — сказал Ветер. — И надеялись, что ты, Избранный, решишь проблему. Что ты сделаешь то, что должен. Устранишь трещину в мироздании, как тебе и было предначертано. Или позволишь ему умереть. Но ты не сделал этого. Ты отверг нашу волю, когда мы предлагали тебе силу и возможности. Ты спас своего брата — так же, как Таграк спас своего. И тогда я понял: степной пожар можно потушить лишь встречным огнём.

— И ты пошёл к ним, — глухо произнёс Хельм.

— Да, — ответил Ветер. — Я нашептал им. Не ложь — ложь они бы почувствовали. Я нашептал полуправду. Я сказал, что Совет Шаманов в молчаливом сговоре с Империей. Что их враг — не только шаманы, но и вся людская держава. Я не говорил им, что делать. Я не приказывал. Я просто дал им знание — то самое, что должно было привести их к нужному мне выводу. И они его сделали.

— Они решили, что корень всех бед — не только их Совет, но и Империя, — сказал Хельм.

— Да. Карган, воскрешённый и неуязвимый, поверил в это. Он решил, что если уничтожить Империю, то орки будут свободны, эльфы не смогут диктовать свою волю, а шаманы — сжигать детей заживо. А Таграк не стал спорить. Он слишком любит брата, чтобы возражать. Он слишком много отдал, чтобы теперь идти против его воли. И теперь Карган уже в Великом Стойбище. Я чувствую это даже здесь, даже сейчас. Он убил Главу Совета. Он убил вашего вождя Гарраша. И половина Орды пошла за ним на Империю.

Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шелестит молодой травой, выросшей вокруг возрождённого мегалита. Хельм стоял в центре Круга, и его плечи дрожали — не от холода, не от усталости, а от едва сдерживаемого гнева и боли.

— Ты рассказываешь мне это сейчас, — произнёс он наконец, и его голос, тихий и ровный, прозвучал страшнее любого крика. — После всего, что я сделал. После того, как я спас брата. После того, как я восстановил Круг. Ты ждал, что я убью Амберто. Ты ждал, что я позволю ему умереть. А когда я отказался, ты пришёл к ним и нашептал им полуправду, которая превратила их в оружие против моей родины. И ты хочешь, чтобы я...

— Я хочу, чтобы ты исполнил свой долг Избранного, — перебил его Ветер, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гнев. — Если бы ты сразу выполнил то, что было поручено тебе судьбой, всё сложилось бы иначе. И сейчас мы рассказываем тебе это не для того, чтобы оправдываться. Мы рассказываем, чтобы ты знал правду.

— Зачем? — спросил Хельм.

— Потому что пути вас четверых — тебя, твоего брата, Каргана и Таграка пересекутся, — ответило Небо. — И когда это случится... мы не знаем, что произойдёт. Но пусть это лучше случится подальше от Степи.

Хельм слушал, и с каждым словом Ветра внутри него росла не ярость — ярость уже отгорела там, на Совете, когда он узнал о расколе. Сейчас росло что-то иное. Холодное. Спокойное. Понимание.

— Значит, вот как, — произнёс он наконец, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине, как удар ножа. — Вы рассказали мне о Таграке и Каргане. О том, что они — Разрушители. О том, что один из них воскресил другого. О том, что они идут на Империю. И вы хотите, чтобы я передал это брату.

Ветер не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов.

— Но я не понимал — зачем? — продолжал Хельм. — Зачем вам, духам, так грубо вмешиваться в дела смертных? Зачем натравливать Таграка и Каргана на Империю? Зачем создавать угрозу для моей родины? — Он поднял голову и посмотрел в небо. — Дело не в Таграке. Не в Каргане. Они для вас — не проблема. Они и так умрут. Полгода, год — Таграк истощён, его дар выгорает. А без него, без магии брата, Карган снова станет смертным. И его убьют. Или он просто угаснет.

Он сделал шаг вперёд и обвёл взглядом пространство Круга — невидимых, но ощущаемых духов.

— Дело в моём брате. В Амберто. Он — Разрушитель. Трещина в звёздном полотне. Он может диктовать вам свою волю, как Таграк. Он уже делал это — когда украл небо над Империей. Вы боитесь его. Вы хотели, чтобы я убил его. А когда я отказался — вы нашли другой способ. Вы не можете убить Амберто сами. Поэтому вы решили, что его убьёт Таграк. Или он убьёт Таграка, но ослабнет настолько, что с ним можно будет справиться. — Он покачал головой. — Орки для вас — не угроза. Они — оружие. Свора собак, которую натравливают на зверя, зная, что свора всё равно издохнет. Но главное — чтобы зверь был убит.

Он посмотрел на дубок — маленький, тянущийся к небу.

— В этом ваша благодарность? В этом ваша мудрость? Вы использовали меня. Вы использовали Таграка и Каргана. Вы натравили Орду на Империю — не для того, чтобы уничтожить Империю. А для того, чтобы заставить моего брата сражаться. Чтобы он погиб, защищая свой дом.

Он развернулся и пошёл прочь от Круга.

— Ты прав, — раздался за его спиной голос Неба. Высокий, чистый, но теперь в нём слышалась горечь. — Мы надеялись на это. Мы хотели, чтобы Разрушители сошлись в битве. И да, чтобы они уничтожили друг дурга. Потому что мы не можем сами остановить твоего брата. Мы — всего лишь духи степного ветра, земли и неба. Мы не боги. Мы боимся. Если погибнет мир, погибнем и мы.

Хельм остановился. Его плечи дрогнули — не от холода, не от усталости, а от едва сдерживаемого гнева.

— Вот теперь я уже начинаю жалеть... — произнёс он тихо. — Что разнёс к демонам Бездны только один камень. Говорите, поручено мне судьбой? За последние годы я убедился, что судьбы не существует. Если лишь старые кукловоды, дергающие за ниточки. И не важно, люди они, орки, фейри или духи. Возможно, брат прав — этот мир сам напрашивается на то, чтоб его снесли до основания.

Он развернулся и пошёл прочь от Круга. За его спиной духи стихий потрясённо молчали — не такого окончания разговора они ожидали. Но они получили то, чего хотели, — посыльного, который должен донести весть.

Глава 20

Хельм вышел из Круга, и ветер, ещё мгновение назад ревевший и стонавший, стих так внезапно, словно его выключили. Тишина, повисшая над степью, была оглушительной — в ней слышался только шелест молодой травы, пробившейся сквозь чёрный пепел, да далёкий крик ночной птицы. Небо над головой, ещё недавно затянутое тучами, прояснилось, и солнце — по-осеннему ласковое, уже не обжигающее — залило степь ровным золотистым светом.

Друид подумал о том, как же быстро летит время. Они покинули Долину Кабана ранней весной, когда снег только сошёл с перевалов, первые ростки пробивались сквозь мёртвую землю, а на деревьях распускались почки. Месяц в Альтандии, пропахшей снегами предгорий и хвоей. Затем месяц в плену у храмовников, в подземельях Купели, где не было ни солнца, ни звёзд, ни смены дня и ночи. И вот уже полгода среди орков — от первых татуировок до финала Великих Игр. Полгода нескончаемых тренировок, перешедших в череду боёв не на жизнь, а на смерть. Теперь же стояла середина осени — то самое время, когда урожаи у людей уже собраны, скот дал приплод, а осенняя слякоть ещё не превратила дороги в непроходимые болота. Время, идеально подходящее для войны. Орки знали это. Всегда знали. Их набеги никогда не начинались весной, когда перевалы ещё завалены снегом, и никогда не затягивались до зимы, когда степь превращается в ледяную пустыню.

Урган, Огонёк и Амберто ждали его у края возрождённой земли. Их лица были встревожены — они видели, как Хельм стоял в центре Круга, как шевелились его губы, как ветер хлестал его по лицу, но слов не слышал никто. Только Амберто заметил, как брат на мгновение закрыл глаза, словно принимая невидимый удар, и как его плечи дрогнули — едва заметно, но достаточно, чтобы чародей насторожился.

Амберто шагнул навстречу брату. Его новая рука, с чёрными ногтями, всё ещё непривычно сжималась в кулак. Он чувствовал, как розовый свет под кожей пульсирует — не тревожно, а скорее выжидающе, словно дар чуял что-то, чего Амберто пока не понимал.

— Что это было? — спросил он. — Ты говорил с кем-то. Я видел, как шевелились твои губы, но из-за рёва ветра не слышал ни слова.

Хельм поднял глаза. Его лицо, всё ещё хранившее следы напряжения после разговора со стихиями, было спокойным — слишком спокойным, — и Амберто сразу это заметил. Он слишком хорошо узнал привычки брата за прошедший год. Знал, что за этим спокойствием всегда что-то скрывается.

— Духи, — коротко ответил Хельм. — Они поблагодарили меня за то, что я восстановил Круг. Сказали, что принимают мои извинения. И ещё сказали, что нам нужно спешить. Стена пламени вокруг Пепельного Города уже спала, и если мы опоздаем, придётся ждать ещё полгода.

Амберто смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Что-то было не так. Что-то в голосе брата, в его позе, в том, как он избегал прямого взгляда — нет, не избегал, а словно смотрел сквозь Амберто, на что-то далёкое, чего чародей не видел. Но он слишком устал, чтобы давить. Слишком многое случилось за последние дни. Слишком многое ещё предстояло.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда выдвигаемся.

Он развернулся и пошёл к лагерю, где Урган уже сворачивал шкуры импровизированного привала. Огонёк, поднявшись, закинул свой тюк на плечо и двинулся следом. Хельм остался стоять у края Круга, глядя им вслед.

Внутри у него всё сжималось. Он чувствовал себя предателем. Он только что выслушал историю двух братьев, которых стихии использовали как оружие, — и теперь сам поступал так же. Он скрывал от Амберто правду. Он знал, что половина Орды идёт на Империю. Он знал, что Карган и Таграк — Разрушители, ведомые ненавистью и жаждой мести. Он знал, что их цель — его родина, его дом, его отец, который, возможно, даже не подозревает о надвигающейся угрозе. И он молчал.

«Почему? — спросил он себя. — Почему ты не говоришь ему?»

Ответ был прост и страшен. Если он расскажет Амберто правду — о том, что половина Орды идёт на Империю, что Карган уже в Великом Стойбище, что Гарраш мёртв, что война, которой они пытались избежать, всё равно началась, — Амберто не сможет остаться в стороне. Он бросится обратно. Он попытается остановить Каргана в одиночку. Или помчится в Долину Быка, чтобы предупредить отца, чтобы встать на защиту своего народа. Это было в его характере. Это было в его крови — кровь Соммерсетов, паладинов и защитников. Он не мог иначе. Он никогда не мог иначе, сколько Хельм его помнил — с того самого дня, когда покинул семью, разругавшись с отцом, а пятилетий брат бежал за ним в лес, падал, разбивал колени в кровь, вставал и снова бежал, умоляя брата подождать его. Но тогда Хельм сделал свой выбор. Как сделал его и сейчас.

Если сейчас он даст слабину, они не успеют. Стена пламени вокруг Пепельного Города спала и продержится не больше недели. Если они опоздают и застрянут внутри — им придётся выживать полгода. Полгода в безжизненном подземелье, полном ловушек. Полгода, за которые Карган доберётся до Империи. Полгода, за которые пророчество, всё ещё довлевшее над миром, может завершиться самым страшным образом — ведь теперь разрушителей стало двое. Вдруг само пророчество изначально было столь туманно именно из-за этого? Даже один Амберто путает все линии вероятностей, а если линии судеб чародея и пылающего жаждой мести орка переплетутся?

Хельм должен был найти ответы. В Пепельном Городе. Там, где, как он чувствовал, скрывался ключ ко всему — к дару Амберто, к природе Разрушителей, к пророчеству. Если они не узнают правду сейчас, у них может не быть другого шанса.

Но от этого было не легче. Он предавал брата. Он предавал Долину Быка. Он предавал память отца, который, возможно, сейчас сидел в своём кабинете, перебирая старые письма, и не знал, что орда идёт на его земли. Нет, долина не была беззащитной. Столетиями Северный Бастион стоял на её страже, закрывая единственный пригодный для перехода через горный хребет перевал, и оркам оставалась разве что умирать под его стенами, сдерживая имперскую армию, пока часть орды мелкими группами просачивалась горными тропами. Но тогда с орками не было Разрушителя.

Он сжал кулаки и закрыл глаза, пытаясь найти выход. Птица. Если бы он мог послать птицу — любую птицу, — чтобы она донесла весть до отца. Но как? Он был друидом. Он умел говорить с пичугами, с деревьями, с корнями. Но степные птицы не летают через горные хребты. Имперские птицы не знают дороги в эти земли. А все его знакомые друиды, которые могли бы принять весть и передать дальше, были мертвы.

«Отец, — подумал он с горечью. — Твоя зашоренность. Твоя ненависть к друидам. Если бы ты не относился к ним так радикально... Я мог бы послать весть. Я мог бы предупредить тебя».

Он перебирал в памяти имена. Наставник и все остальные друиды из его Конклава — мертвы. Другие ячейки друидов в Империи? Хельм их не знает, столетия преследований инквизицией приучили их скрываться даже друг от друга. Пожар — мёртв, отдал свою силу и свой клинок, чтобы Хельм мог сражаться. Аюми — мертва, отдала жизнь, чтобы вернуть его с того света. Аэуэ — мертва, разбилась вместе с амулетом. Оставался только один — Дрозд. Старый гоблин-шаман, с которым они заключили союз в Долине Петуха. Хельм обещал ему покровительство Золотого Дома, владеющего долиной, за помощь с Эриком. Дрозд был жив — по крайней мере, когда они расставались. Но Дрозд был слишком далеко. Птица не долетит. Даже если бы он послал самого сильного степного орла, расстояние было слишком велико, а времени — слишком мало.

Никого. У него не было никого.

Он открыл глаза и посмотрел на восток. Там, впереди, лежал Пепельный Город. Там, возможно, скрывались ответы. А позади, на севере, шла Орда. Карган вёл её на Империю. И Хельм ничего не мог с этим сделать.

«Я расскажу ему, — подумал он. — Я расскажу Амберто всё. Но не сейчас. Когда мы выйдем из Пепельного Города. Когда у нас будут ответы. Когда мы будем знать, что делать дальше. Тогда я расскажу ему. И мы вместе решим, как остановить Каргана и Таграка».

Но в глубине души он знал, что это самообман. Он откладывал правду не из рациональных соображений. Он откладывал её, потому что боялся. Боялся, что Амберто не простит его. Боялся, что брат, узнав о расколе Орды, бросится в бой и погибнет — как того и хотели духи. Боялся, что всё, через что они прошли, окажется напрасным. И ещё — боялся того, что Амберто посмотрит на него так же, как смотрел после гибели Мираж. С немым вопросом: «Почему ты снова струсил?»

— Хельм! — голос Амберто вырвал его из размышлений. Чародей стоял у края лагеря, закинув заплечный мешок на плечо, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь облака, падал на его лицо, делая шрам на щеке почти невидимым. — Ты идёшь?

— Иду, — ответил Хельм.

Он в последний раз оглянулся на Круг — на молодой дубок, что уже расправил крохотные листья к небу, на свежую траву, пробившуюся сквозь пепел, на восстановленный мегалит, чьи края оплели корни. Потом развернулся и зашагал к товарищам. Его лицо было спокойным. Его шаг — твёрдым. Но внутри у него всё сжималось от боли и стыда. Он предавал. Он лгал. Он нёс в себе правду, которая могла разрушить всё. Но он шёл вперёд. Потому что другого пути он не видел.

***

Ночь опустилась на Степь, и Хельм, завернувшись в старую шкуру после изнурительного дневного перехода, провалился в сон быстрее, чем ожидал. Усталость навалилась на него, как мягкая, но неумолимая лавина, и он даже не успел заметить, как реальность отступила. Ему снился Круг — не тот, разрушенный, что он восстановил, а другой, целый, полный силы. Мегалиты сияли в лунном свете, трава вокруг была высокой и золотой, и ветер, тёплый и ласковый, шелестел ею, напевая древнюю песню, которую Хельм почти узнавал. Он стоял в центре Круга и чувствовал, как сила течёт сквозь него — не вырванная, не украденная, а дарованная добровольно, как в первый раз, в Лесу.

А потом в этом сне появился шаман.

Он возник не сразу — сначала только тень на краю Круга, затем фигура, сотканная из дыма и звёздного света. Он стоял у входа в Круг, не переступая границы, и ждал. Его чёрный балахон, расшитый костяными иглами, был неподвижен, хотя ветер продолжал шелестеть травой. Лицо, изрезанное ритуальными шрамами, было спокойным, но в глазах, выцветших от времени, горело что-то новое — не тревога, не страх, а скорее глубокая, сдерживаемая печаль.

— Я могу войти? — спросил он. Его голос, обычно сухой и надтреснутый, сейчас звучал мягче, почти просительно.

Хельм сел — во сне его тело слушалось легко, без боли, без усталости, — и кивнул.

— Входи.

Шаман переступил невидимую границу Круга и опустился на траву напротив Хельма. Несколько мгновений он молчал, глядя на мегалиты, словно собираясь с мыслями. Потом заговорил — тихо, размеренно, как говорят о вещах, которые нельзя рассказать быстро.

— Ты должен знать, что случилось после вашего ухода. Я пытался связаться с тобой раньше, но твой сон был закрыт — ты был слишком истощён, слишком далеко, слишком... — он запнулся, подбирая слово, — слишком зол. А теперь я здесь.

— Я слушаю, — ответил Хельм.

И шаман рассказал. О том, как в шатёр Совета вошёл обожжённый орк по имени Карган и обвинил шаманов в предательстве. О том, как Глава Совета принял его вызов, и они сошлись на арене Колизея. О том, как Феникс обрушил на Каргана водопад пламени, и тот не сгорел. О том, как старый шаман умер с хрустом сломанной шеи. О том, как Гарраш спустился на арену, чтобы защитить честь своих воинов, и как его меч пронзил Каргана насквозь — но тот не умер. И как пламя, поглощённое от Феникса, вырвалось из ладони обожжённого орка и обратило вождя в пепел.

Хельм слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но пальцы, лежавшие на коленях, сжались до побелевших костяшек.

— Я знаю, — произнёс он, когда шаман закончил. — Отчасти. Духи рассказали мне. О Каргане. О его брате Таграке. О том, что они — Разрушители. О том, что Карган теперь ведёт половину Орды на Империю.

Шаман поднял голову. Его выцветшие глаза расширились — впервые за всё время их знакомства Хельм увидел в них искреннее изумление.

— Духи? — переспросил он.

— Да.

— И они рассказали тебе... всё это? — Шаман покачал головой, и на его губах, изрезанных шрамами, мелькнула тень усмешки. — Ты — великий шаман, Бычий Глаз. Великий шаман. Я знал, что ты силён, но не знал, что настолько.

Хельм отмахнулся. Его лицо, освещённое призрачным лунным светом, было усталым.

— Я не шаман. Я просто... делал то, что должен был.

— Именно это и делает шамана великим, — тихо ответил старый орк. — Но ты не один из нас. Я знаю. И я не пришёл бы тревожить твой сон, если бы не хотел сказать тебе ещё кое-что.

Он помолчал, и его взгляд стал серьёзным.

— Наше племя пошло на Альтандию. Как и обещали. Мы дали слово вам — троим людям, которые стали нашими воинами, — и мы его сдержали. Даже после смерти Гарраша. Даже после того, как Карган обвинил вас в обмане и половина Орды поверила ему. Мы не поверили. Мы знаем вас. Мы помним. И мы пошли на юго-запад, как было решено.

Хельм кивнул. Внутри у него что-то отпустило — не полностью, но достаточно, чтобы он смог дышать чуть легче.

— Спасибо, — произнёс он. — За всё. За то, что предупредил. За то, что веришь нам. Мы... мы сейчас не враги. Хотя, наверное, должны были бы быть.

— Вы — не враги, — ответил шаман. — Я помню наш разговор у костра. О зелье. О том, что война не обязательно должна быть единственным путём. Даже если вы не пришлёте образец из империи, я сам уже начал искать ингредиенты. Советоваться с другими племенами — с теми, кто готов слушать. Не всё получается быстро, но... — он чуть усмехнулся, — я живуч. И терпелив.

— Зелье... — Хельм вспомнил тот вечер. Огонька, который, пьяный и довольный, предлагал идею, казавшуюся тогда безумной. Амберто, который кричал, что их объявят изменниками. Шамана, который слушал и думал. — Ты действительно веришь, что это может сработать?

— Я верю, что стоит попробовать, — ответил шаман. — Тем более, что Глава мёртв, орда расколота. Похоже, нам и правда пришла пора меняться, если мы хотим выжить.

Хельм посмотрел на него — на старого орка, который когда-то был его тюремщиком, а теперь стал почти другом. И кивнул.

— Мой брат ещё слаб, — произнёс он. — После арены, после Круга... Он не справится с Карганом. Особенно сейчас, когда за ним половина Орды. Я не могу сказать ему о том, что случилось. Не сейчас. Он бросится в бой — и погибнет.

Шаман нахмурился.

— Ты скрываешь от него правду?

— Я откладываю её. Пока мы не найдём ответы. В Пепельном Городе. Там может быть что-то, что поможет нам понять, как остановить Каргана и Таграка. Как спасти моего брата. Если мы не пойдём туда сейчас — другого шанса не будет.

Старый орк долго молчал, глядя в звёздное небо. Потом вздохнул.

— Никогда не думал, что буду сожалеть, если погибнут люди, — произнёс он. — Но Империя — это ваша земля. Вам принимать решения. Вам её защищать. Или не защищать. Я не могу тебе советовать. Я могу только пожелать удачи.

Он поднялся — его фигура, сотканная из дыма и звёздного света, начала таять, размываться по краям.

— В Пепельном Городе, — сказал он. — Будьте осторожны. Это место опасно. Даже лучшие из наших охотников не спускаются на нижние ярусы. Там что-то есть. Что-то, что древние не успели или не захотели уничтожить.

— Я помню, — ответил Хельм. — Спасибо тебе. За всё.

Шаман кивнул — коротко, по-деловому, — и растворился в лунном свете. Ветер снова зашелестел травой, и Хельм, оставшись один посреди Круга, закрыл глаза. Завтра им предстояло идти дальше.

***

Они прибыли к Пепельному Городу в полдень, когда солнце стояло в зените и тени, короткие и резкие, как удары ножа, прятались под ногами. Путь, который должен был занять три дня, растянулся на пять — возвращение к Кругу съело время, и теперь каждый день был на счету. Урган, шагавший впереди, остановился на вершине невысокого холма и указал копьём вперёд.

— Пепельный Город, — произнёс он. — Пришли.

Амберто, шедший следом, поднялся на холм и замер. Он не знал, чего ожидать, но точно не этого. Никаких стен, никаких башен, никаких руин, знакомых по человеческим городам. Только покатый холм, возвышавшийся над степью, — слишком правильный, слишком симметричный, чтобы быть природным. Его поверхность, серая и гладкая, блестела на солнце, как панцирь гигантского зверя. В центре холма зиял провал — широкий, тёмный, уходящий под землю, — и от него веяло холодом, который ощущался даже здесь, на расстоянии сотни шагов. Это был главный вход. Или выход. Или и то, и другое.

Вокруг холма, насколько хватало глаз, тянулась мёртвая земля. Ни травинки, ни кустика, ни следа живого существа. Только пепел — серый, мелкий, хрустевший под ногами, как снег. Кое-где из-под него торчали остовы столбов — древних, почерневших от времени, — и они стояли, как надгробия, обозначая границу территории, на которую никто не осмеливался ступать без нужды. А между столбами, через каждый шаг, из земли поднимались узкие металлические сопла — сотни, тысячи сопел, — похожие на доску для игры в камни, где вместо клеток были отверстия, из которых дважды в год вырывалось пламя.

Амберто наклонился и поднял горсть пепла. Он был холодным — неестественно холодным для места, над которым дважды в год бушует огонь. Чародей растёр его между пальцами и почувствовал слабый, едва уловимый запах — не гари, не серы, а чего-то иного. Чего-то, что он не мог опознать. Магия? Или что-то другое?

— Вот, значит, как, — тихо произнёс Хельм. Он смотрел на сопла, на столбы, на тёмный провал в центре холма, и в его глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда друид сталкивался с загадкой. — Стена пламени. Не магическая. Механическая.

— Древние знали толк в защите, — отозвался Амберто. — В комплексе под Оракулом были механизмы.

— Ты такое сможешь сделать? — спросил Огонёк, поворачиваясь к Амберто.

— Я артефактор, а не инженер, — покачал головой чародей. — Это не магия. Это... механика. Газ, искра, давление. Я читал о таком в Академии, но сам никогда не строил. И не уверен, что смог бы.

— Значит, древние были умнее нас, — подытожил воин.

— Они были умнее всех, — тихо произнёс Хельм. — И это их не спасло.

Урган, слушавший этот обмен репликами с молчаливым терпением, кашлянул и указал копьём на провал.

— Главный вход, — сказал он. — Есть второй. Старая шахта. Там, — он указал куда-то на восток, где среди пепла угадывались остатки какого-то сооружения. — Испытание — зайти в один, выйти через второй. Пройти город насквозь.

— Насквозь? — переспросил Хельм.

— Насквозь, — подтвердил Урган. — Я проходил. Второй раз — не пойду. Стар. Там нужна ловкость. Реакция. — Он перевёл взгляд на Огонька, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. — Ты — тоже не пройдёшь. Слишком большой. Слишком медленный. Ловушки — они не для тебя.

Огонёк скрежетнул доспехом — его способ выражать скепсис.

— Что за ловушки? — спросил он.

— Стены пламени, — начал перечислять Урган, загибая пальцы. — Струи кислоты. Ямы с кольями. Лезвия, что вылетают из стен и рассекают пополам даже орка. Молнии, что бьют вдоль коридоров. И лабиринт. Настоящий лабиринт. Коридоры петляют, пересекаются, уходят вниз и вверх. Без карты — смерть.

Огонёк задумчиво почесал затылок, и сталь скрежетнула о сталь.

— Совсем не похоже на то, что мы видели в Долине Кабана. Там были турели, да. И двери. И охранные механизмы. Но лабиринт? Лезвия? Молнии? Кто-то явно не хотел, чтобы его тревожили.

— Или не хотел, чтобы что-то вырвалось наружу, — тихо произнёс Хельм.

Все повернулись к нему. Друид стоял, глядя на холм, и его лицо, освещённое полуденным солнцем, было мрачным.

— Подумайте сами, — продолжал он. — Единственный вход, не считая воздуховодов. Лабиринт. Ловушки, которые убивают любого, кто пытается пройти. И стена пламени, которая горит полгода и спадает лишь на неделю. Это не защита от чужаков. Это клетка. Клетка для чего-то, что древние не смогли или не захотели уничтожить. Чего-то, что нельзя было выпускать наружу.

— Да, в Долине Кабана верхний ярус был некогда жилым, — подтвердил Огонёк. — Столы, кресла, диваны. Но не лезвия или волны пламени. А здесь... — он не договорил.

Повисла тишина. Амберто смотрел на провал, и перед его внутренним взором вставали картины: комплекс под Оракулом, где они нашли препарат RLD-16; Купель Созидания в Альтандии, где он едва не разрушил всё вокруг; Техник, прикованный к креслу, который прожил тысячелетия, но так и не смог умереть. Каждое место, созданное древними, хранило свои тайны и свои опасности. И Пепельный Город, судя по всему, не был исключением.

— Значит, нам нужен план, — произнёс он наконец. — Огонёк не пройдёт через лабиринт. Но мы не можем оставить его здесь одного.

— Я пойду, — глухо произнёс Огонёк. — Доспех выдержит.

— Доспех выдержит, — согласился Хельм. — Но ты сам слышал: лезвия рассекают пополам даже орка. Твой доспех — не щит. Это часть тебя. Если лезвие пробьёт его — ты истечёшь кровью. Как тогда, на арене.

— Я уже истекал кровью на арене, — напомнил Огонёк. — И ничего. Стою.

— Древние не разделяли магию и технологию так, как это делаем мы., — вмешался Амберто, и его голос прозвучал задумчиво. — Ловушки. Всё это — не просто механика. Орки не могли видеть магию, но я могу. Механизм, питаемый магией. Заклинание, заключённое в металл. Я видел такое в комплексе под Оракулом — турели были механическими, но их питал магический источник. Здесь — то же самое. А если это так, то я смогу их увидеть. И, возможно, отключить. Или разрушить даром. Молнию, например, я смогу выпить — как выпил пламя химеры. Струю пламени — тоже. Кислоту... с кислотой сложнее, но если она магической природы, то и с ней можно справиться.

— А лезвия? — тихо спросил Хельм. — Их ты так не выпьешь. Лезвие — это просто сталь. Острая, быстрая, смертельная. Никакой магии. Чистая механика.

— Значит, лезвия — это моя забота, — произнёс Огонёк. — И ямы. И всё остальное, что не горит и не искрит.

Амберто вдруг выпрямился. Его глаза, устремлённые на воина, загорелись тем самым светом, который появлялся всякий раз, когда он находил решение неразрешимой задачи.

— Твои руки, — произнёс он. — Стальные. Они могут двигаться быстрее, чем ты сам. Ты перехватывал арбалетные болты на арене. Ты ловил хвост химеры в полёте...

— Ну будем надеяться, лезвие я тоже перехвачу, — перебил его Огонёк.

— Только не лезь на рожон, если можно будет просто сломать ловушку заранее — дай мне её сломать, — ответил Амберто.

— Тогда решено, — кивнул Огонёк. — Я иду первым. Ищу ловушки, проверяю пол, стены, всё, до чего могу дотянуться. Если сработает лезвие, а я его не поймаю, — отделаюсь отсечённой рукой и ты приставишь её на место Починкой, — он посмотрел на Амберто, — Ты вперёд не лезешь, идёшь за мной и смотришь на магию. Если что-то светится — говоришь. Я останавливаюсь. Ты выпиваешь или отключаешь.

— А я прикрываю сзади, — добавил Хельм. — Лук держу наготове. Если что-то вырвется из темноты — встречу стрелой. Если оркам ничего не встретилось, это не значит, что там и правда ничего нет. Возможно, что те, кто повстречали местных, уже не смогли никому ничего рассказать.

Повисла короткая тишина, но теперь она была иной — не напряжённой, а наполненной решимостью. У них был план. Не идеальный, не гарантирующий успеха, но был.

Урган, слушавший этот разговор, покачал головой.

— Моё дело — довести, — сказал он. — Довёл. Дальше — сами. Мне пора. Племя ждёт. Не хочу пропустить всё веселье в Альтандии.

Хельм вздрогнул — едва заметно, но Амберто заметил. «Веселье в Альтандии».

— Удачи тебе, Урган, — произнёс он. — Ты был хорошим проводником. И хорошим учителем.

— И хорошим врагом, — добавил Огонёк. — Когда-то.

Урган хмыкнул. Его лицо, покрытое шрамами, растянулось в усмешке.

— Ты тоже, Железный Человек. Ты тоже. — Он повернулся к Амберто. — Хитрый Скунс. Помни: масло — не оружие. Оружие — голова. — Он постучал себя по виску. — Думай. Всегда думай. Тогда, может, выживешь.

Амберто кивнул. Он хотел что-то сказать — может быть, поблагодарить, может быть, попрощаться, — но слова застряли в горле. Вместо этого он просто протянул руку. Урган посмотрел на неё, хмыкнул ещё раз и пожал — крепко, по-орочьи, до хруста костей.

— Бывайте, — сказал он. Развернулся и зашагал прочь.

Группа проводила его взглядами. Хельм смотрел, как фигура старого орка становится всё меньше и меньше, и думал о том, что, возможно, видит его в последний раз. Урган не знал, что его вождь мёртв, а орда расколота. И Хельм ничего ему не сказал. Потому что не мог. Потому что это ничего бы не изменило.

Амберто первым нарушил молчание. Он вдохнул поглубже, поправил перевязь с кинжалами и посмотрел на тёмный провал в центре холма.

— Ну что, — произнёс он, — идём?

— Идём, — ответил Хельм.

И они двинулись вниз, в темноту. Туда, где не было ни солнца, ни ветра, ни Степи. Только холод, тишина и древний страх, которые спали здесь уже полгода и теперь, вновь почуяв живых, начинали просыпаться.