Империя Грифона - 6

Глава 1

Весна на болота пришла без него. Амберто не видел, как таял снег на скрюченных ветвях, не слышал первой капели и не чувствовал, как воздух меняется с мёртвого, ледяного на влажный, тревожно-сладкий. Всё это прошло мимо, пока он лежал в бреду, проваливаясь в темноту и выныривая обратно, не понимая, где заканчивается день и начинается ночь.

Теперь, стоя у входа в шалаш и привалившись плечом к кривой опоре из камыша, он смотрел на мир, который изменился без него. Мёртвый лес, запомнившийся ему голым и чёрным, теперь зеленел. Не робко, не пробуждаясь — а нагло, жадно, так, словно торопился наверстать упущенное за долгую зиму. Мох под ногами был упругим и влажным. В воздухе стоял запах прелой листвы и чего-то ещё — горьковатого, почти неуловимого, что бывает только на границе между жизнью и гнилью.

Он не узнавал это место. Или не узнавал себя в нём.

Амберто слишком поздно осознал, что за этим теплом, за этой зеленью, пробившейся на месяц раньше срока, стоит не каприз южной зимы, а воля брата. Круг, куда Хельм притащил их, умирающих, и где они должны были найти если не исцеление, то хотя бы покой, — этот Круг вместо могилы стал им колыбелью. Друид вытянул их с того света, и, пока они в беспамятстве цеплялись за каждый вздох, он дышал за них — месяц за месяцем, ночь за ночью, отдавая Кругу свою силу в обмен на тепло, на ягоды, созревавшие от его прикосновения, на родниковую воду, пробившуюся из-под земли в сотне шагов от шалаша. На небольшой островок тёплой осени посреди зимы, который позволил им пережить холода без тёплой одежды и надёжного крова. На всё то, без чего они были обречены. Брат ничего не рассказывал, но Амберто чувствовал эту цену в пробившейся седине, резко состарившей Хельма.

Чародей смотрел, как брат разливает по кружкам травяной отвар. Руки друида дрожали — не сильно, но заметно, если приглядеться, — и Амберто в очередной раз почувствовал укол вины. Брат не спал нормально три месяца. Три месяца выхаживал их, как выхаживают беспомощных птенцов, выпавших из гнезда, черпая из круга силу, пропуская через себя и выплёскивая вовне. И теперь, когда они наконец-то поднялись на ноги, друид выглядел хуже, чем любой из них.

— Садись, — сказал Хельм, не оборачиваясь. — Тебе нельзя долго стоять.

Амберто хотел возразить, но перед глазами поплыли цветные круги, и он, сжав зубы, опустился на подстилку из мха. Приступы слабости накатывали внезапно — без предупреждения, без видимой причины. Только что он чувствовал себя почти здоровым — и вот уже мир вокруг терял чёткость, а ноги становились ватными. Дар, пульсирующий под кожей привычным розовым светом, в такие моменты вёл себя странно: то затухал до едва заметного мерцания, то, наоборот, вспыхивал ярче, будто пытаясь компенсировать слабость тела.

— Долго это ещё будет продолжаться? — спросил он, принимая кружку из рук брата.

— Не знаю, — честно ответил Хельм. — Болезнь, которую мы принесли из комплекса… Твоё тело боролось с ней дольше, чем у остальных. Возможно, дело в даре. Он пожирает ресурсы, которые нужны для восстановления. Или наоборот — не даёт тебе умереть, тратя последние силы.

— Оптимистично, — пробормотал Амберто и сделал глоток. Отвар был горьким, с привкусом болотной мяты и ещё какой-то травы, названия которой он не знал. Хельм собирал её на дальних кочках, рискуя провалиться в трясину, пока остальные лежали в бреду. Ещё один долг, за который невозможно расплатиться.

Из-за деревьев, приминая сапогами прошлогоднюю листву, появился Огонёк. Он шёл медленно, тяжело опираясь на самодельный посох, и его новая механическая рука висела вдоль тела, обесточенная и безжизненная. Воин похудел. Кожа на лице обвисла, открывая скулы, которых Амберто раньше не замечал. Мышцы, когда-то бугрившиеся под рубахой, теперь сдулись, и кольчуга, ещё недавно сидевшая вплотную, болталась на плечах, как на вешалке. Он опустился на бревно и вытер пот со лба. Обычная прогулка до ручья теперь давалась ему с трудом, но жаловаться было не в его правилах. Только желваки на скулах ходили, выдавая напряжение.

— Всё, — сказал он, переводя дыхание. — Больше не могу. Каждый день как на плацу, а толку — чуть. Мышцы как студень. Ещё неделя — и меня можно будет убить подушкой.

— Ты драматизируешь, — без улыбки ответил Амберто.

— Я старею, — отрезал Огонёк. — В моём возрасте после такой болезни год нужно, чтобы в форму вернуться. А у нас нет года.

Он посмотрел на свою механическую руку, и манипулятор дёрнулся, сжался в кулак — слишком резко, как будто воин всё ещё не до конца контролировал его без боевого режима. Шесть металлических пальцев сомкнулись с тихим, еле слышным скрежетом.

— Хоть это работает, — буркнул он. — И на том спасибо.

Из шалаша, кутаясь в плащ, вышла Мираж. Она двигалась бесшумно — не из привычки, а потому что каждый шаг давался ей с трудом. Хвост, обычно подвижный и выразительный, безвольно волочился по земле. Но не это заставило Амберто задержать дыхание. На её предплечьях, там, где шерсть всегда была густой и блестящей, теперь темнели проплешины — небольшие, почти незаметные, если не приглядываться. Но он пригляделся. И она заметила это.

— Не смотри, — сказала Мираж глухо, и в её голосе не было ни злости, ни упрека. Только усталость.

— Я не…

— Ты смотришь. Все смотрят. — Она села у кострища, поджав ноги, и приняла кружку, которую ей протянул Хельм. Ладони обхватили тёплый металл, но она не пила. Просто сидела, глядя в пар, поднимающийся над отваром.

— Это временно, — сказал Хельм, не глядя на неё. — Волосы всегда выпадают после тяжёлой болезни. Организм перенаправляет ресурсы на более важные вещи. Через месяц-два всё восстановится.

— Через месяц-два, — повторила Мираж, и её губы дрогнули в горькой усмешке. — Если бы ты знал, сколько раз я слышала это «временно». Во время обучения, в организации. «Потерпи, это временно». «Потерпи, скоро станет легче». А потом оказывалось, что «временно» — это навсегда.

Она замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер шевелит камыш на краю болота.

— Это другое, — тихо сказал Хельм. — Я не обещаю того, чего не могу сделать.

Мираж подняла на него глаза — жёлтые, кошачьи, с вертикальными зрачками, которые сейчас казались неестественно большими на осунувшемся лице, — и медленно кивнула.

— Знаю. Поэтому и слушаю.

Она сделала глоток, поморщилась от горечи, но допила до дна. Потом поставила кружку и повернулась к Амберто. Её взгляд скользнул по его лицу — по заострившимся скулам, по тёмным кругам под глазами, по губам, которые до сих пор были бледнее обычного, — и в нём мелькнуло что-то, чему он не сразу нашёл название. В нём смешались сожаление, тревога, забота и тоска.

— Плохо выглядишь, — сказала она. — Помнишь мужа Марины? Того мертвеца, что она не могла отпустить? Он выглядел лучше.

— Спасибо, — ответил Амберто. — Ты, как всегда, умеешь поднять настроение.

— Нам нужно убираться отсюда. Ягоды — это, конечно, хорошо, но для восстановления сил нужно мясо. Нужны нормальные лекарства. Да много чего нужно, — Хельм согласно кивал на слова фелисийки. — Нужно придумать план. Кто что может предложить?

Воин хмыкнул и отставил кружку.

— Можно, конечно, прорваться с боем. Перевал охраняют, но это не легион. Пара десятков солдат, может, маг в поддержке. Вариант, конечно, дерьмовый, но за неимением лучшего... Если ударить ночью, с магией, с эффектом неожиданности…

— Нет, — резко перебил Амберто. Голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Эти солдаты ни в чём не виноваты. Они просто выполняют приказ. Они не знают нас. Они не сделали нам ничего плохого. И ты предлагаешь убить их только потому, что они стоят у нас на пути?

— Я предлагаю выжить, — мрачно ответил Огонёк. — Это разные вещи. Мне самому это не нравится.

— Хватит платить чужими жизнями, мы и так принесли слишком много горя. Сухой Камень тому пример.

Огонёк открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Его новая рука, та, которой он так гордился, сжалась в кулак с тихим скрежетом.

— Ты прав, — сказал он наконец. — Но если выбирать между ними и нами… я выбираю нас. Каждый раз.

— А если прорыв не удастся? — тихо спросила Мираж. — Если мы убьём пару солдат, а потом подойдёт подкрепление? Или ты думаешь, что карантин — это просто цепь на воротах? Там наверняка есть протокол. Если часовые не выходят на связь, поднимают гарнизон. И тогда война. Маленькая, локальная, но война. Снежный ком насилия, который мы не остановим. Ты будешь сражаться со всей империей?

Огонёк промолчал. Тишина стала плотнее, и в ней было слышно, как где-то на краю болота кричит выпь — низко, утробно, тоскливо.

— Значит, другой путь, — сказал Амберто, нарушая молчание. — Ранее Хельм упоминал, что у Штольца есть связи с контрабандистами. Если кто и знает, как выбраться из долины в обход постов, — это он.

— Контрабандисты? — Мираж подняла бровь. — Какой больной на голову контрабандист поедет в долину, где свирепствует мор?

Огонёк невесело усмехнулся и сделал глоток из кружки.

— Во-первых, именно такие в контрабандисты и идут. Те, кому прибыль дороже страха. А во-вторых… попытка не пытка. Если Штольц знает кого-то, кто сможет нас вывести, — мы должны попробовать. Других вариантов нет.

— А как они это делают? — задумчиво произнёс Амберто. — Перевал перекрыт, дороги патрулируют. Пешком не пройти.

— Значит, не пешком, — пожал плечами Огонёк. — По воздуху. Другого пути через хребет нет. Грифоны, малые дирижабли, может, воздушный шар. Я в армии слышал, что эльфийские рейнджеры используют ручных виверн — то ли сами выращивают, то ли приручают.

— По воздуху, — повторила Мираж, и её уши дрогнули.

— Неужели ты боишься высоты? — усмехнулся Огонёк. — А как же ты прыгала по крышам?

— Так то крыши. Там всё зависит от тебя, от твоей ловкости и остроты когтей. А болтаться в корзинке для белья и молиться Звёздам, чтобы в воздушный шар не врезалась какая-нибудь шальная ворона... — фелисийка передёрнула плечами. — Лучше попытаться горную гряду пешком.

— Не в нашем состоянии. И надейся, что там действительно будет корзина воздушного шара, а не холодная скользкая чешуя виверны, — подытожил воин. — Так что идём к Штольцу.

Мираж посмотрела на свою руку, на проплешину у запястья, и медленно кивнула.

— Надеюсь, он нас узнает.

***

Они добрались до башни к вечеру. Дорога, которая обычно занимала несколько часов, растянулась на полдня, а использовать Болотную тропу Хельм больше не решался: каждый шаг давался с трудом, и они то и дело останавливались, чтобы перевести дух. Огонёк плёлся в хвосте, опираясь на посох, и его лицо, покрытое испариной, было серым от усталости. Мираж шла, закутавшись в плащ так, чтобы скрыть проплешины на руках, и молчала. Амберто дважды пережидал приступы головокружения, вцепившись в плечо Хельма, и оба раза чувствовал, как брат напрягается, готовый подхватить его, если он упадёт.

Башня встретила их глухой, недоброй тишиной. Дверь была заперта. Из единственного окна под крышей не пробивался свет, и только тонкая струйка дыма говорила о том, что хозяин внутри. По крайней мере, жив. По крайней мере, ещё дышит.

Хельм, шедший первым, подошёл к знакомой металлической пластине у двери — той самой, с выпуклой кнопкой и решёткой динамика, — и нажал.

Тишина. Он нажал снова, на этот раз дольше. Из решётки донёсся треск, и пьяный, заплетающийся голос Штольца разорвал тишину:

— Убирайтесь ко всем демонам Бездны!

Мираж на мгновение замерла, и Амберто увидел, как её глаза на долю секунды затягивает тьма — та самая, которую он боялся больше всего. А потом всё вернулось на место, и фелисийка издала короткий, сухой смешок.

— Демоны, — прошептала она одними губами, ни к кому не обращаясь, — ближе, чем он думает.

Амберто шагнул к динамику.

— Штольц! Это Амберто. Мы пришли поговорить. Открой.

— Поговорить? — голос дварфа сорвался на фальцет. — Я с заразными не разговариваю! Вы принесли мор в долину! Целый посёлок вымер! Что, Сухого Камня вам мало? Теперь за моей башней пришли?!

— Мы переболели, — твёрдо сказал Амберто. — Уже три месяца прошло. Мы не заразны.

— А я тебе должен верить на слово?! Ты врач?!

— Я друид, — вмешался Хельм, выступая вперёд. — И я говорю: мы не заразны. Болезнь прошла. Мы не опасны.

Повисла короткая пауза. Штольц, кажется, обдумывал услышанное. Хельм продолжил, и его тон стал мягче — тем самым тоном, который убеждал лучше любых аргументов:

— Если хочешь, я могу оставить под дверью прядь своих волос. Или кровь на тряпице. Ты алхимик — ты сможешь проверить, есть ли в них зараза.

— Хельм… — начал Амберто, но брат жестом остановил его.

— Это честно, — сказал друид. — Ты имеешь право бояться. Но мы пришли не с пустыми руками. — Он помолчал и добавил: — Мы принесли кота.

Динамик затрещал, но слов не последовало. Только дыхание — частое, сбивчивое, — говорило о том, что Штольц всё ещё слушает.

— Шлицель у нас, — продолжил Хельм. — Живой. Здоровый. Животные не болеют новым мором — ты сам, наверное, уже понял это.

Он не стал добавлять «иначе бы весь мир вымер». Это и так висело в воздухе, непроизнесённое, но очевидное.

— Я о нём заботился, — сказал Хельм. — Как и обещал. Антидот за уход. Наша сделка всё ещё в силе. Я своё слово сдержал.

Кот, которого Огонёк до этого держал под мышкой, вдруг завозился и издал жалобное, требовательное мяуканье. Шлицель за эти месяцы весьма отъелся, его лысая кожа натянулась и уже не висела складками, но кот отчаянно скучал по хозяину.

— Мой мальчик… — прошептал Штольц, и его голос дрогнул. — Он правда жив? Ты… ты его кормил? Он не голодал?

— Я научил его охотиться, — ответил Хельм. — Лягушки, болотные крысы. Из него вышел хороший охотник.

— В основном, из-за того, что все лягушки умирали со смеху от его вида, — шёпотом буркнул Огонёк.

— Он мой кот! — вдруг рявкнул Штольц, и в его пьяном голосе на мгновение прорезалась прежняя, властная интонация. — Я не для того его от себя оторвал, чтобы ты ему крыс скармливал! Он привык к нормальной еде! Я её из столицы заказывал!

— Уж прости, столичного корма не было, — спокойно ответил Хельм. — Были только лягушки и крысы. Но, к слову, я их тоже ел. И варил бульон для группы. Кот жив — значит, я выполнил условие сделки. Вдобавок, сейчас он упитаннее, чем любой из нас. И я готов вернуть его тебе. Прямо сейчас. В обмен на разговор.

Амберто, слушая этот диалог, чувствовал, как внутри нарастает усталое, горькое восхищение. Хельм играл на чувствах Штольца — не грубо, не прямолинейно, а с той особой, друидской мягкостью, которая всегда обезоруживала. Он говорил правду. Он не лгал. Но он выбирал слова так, чтобы каждое из них било в цель. Друид, по сути, сейчас шантажировал алхимика котом, к которому тот относился как к сыну, и которого дварф ему доверил.

Игнорируя замершего с искажённым от омерзения к самому себе лицом Хельма, Амберто снова заговорил в динамик:

— У нас есть кое-что ещё. Технологии древних, — и чародей кивнул Огоньку.

Тот, помедлив, поднял механическую руку и медленно, демонстративно сжал пальцы в кулак. Сочленения блеснули в тусклом вечернем свете, и тонкий, почти музыкальный звон повис в воздухе.

— Рука Огонька, — сказал Амберто. — Механическая. Творение Древних, восстановленное их же комплексом. Шесть пальцев. Две конечности в одной. Подключается напрямую к нервной системе. Ты сможешь её изучить. Разобрать, если захочешь. Мы не будем мешать.

Огонёк бросил на чародея выразительный взгляд — тот самый, который обещал долгий разговор позже, — но промолчал. Он понимал, что сейчас не время для споров.

В динамике что-то щёлкнуло. Потом ещё раз. А потом Штольц, запинаясь, произнёс:

— Ты… ты серьёзно? Механическая рука? С интерфейсом прямой нервной связи? Работающая? Ты не врёшь?

— Я не вру, — ответил Амберто. — Я не стал бы предлагать тебе ложь, которую ты раскусишь за минуту.

Долгая пауза. Потом Штольц вздохнул — тяжело, надсадно, как вздыхает человек, который только что выдержал битву с самим собой.

— Соблазнительно, — признал он. — Очень соблазнительно. Но жизнь… жизнь мне дороже. Извини, чародей. Сделка не состоится.

Огонёк, до этого молча стоявший в стороне, вдруг шагнул вперёд. Его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами — было мрачным, как грозовая туча. Он взял кота из рук Хельма, поднял его перед собой, и Шлицель, почуяв неладное, заверещал — пронзительно, надрывно, так, что у Амберто заложило уши.

— Ах ты ж… — начал Штольц, но Огонёк перебил его.

— Слушай сюда, гном, — произнёс он, и его голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Тебе его жизнь дороже твоей — это я понял ещё в прошлый раз. В этот раз я даже не буду грозить его убить. Но если ты не откроешь дверь, кот лишится бубенчиков. А потом я выломаю эту демонову дверь той самой механической рукой, на которую ты хотел взглянуть. И бубенчиков лишишься уже ты. Клянусь Двуликим — я это сделаю.

— Огонёк, не надо… — начал Хельм, но воин даже не взглянул на него.

— А ты… — голос Штольца сорвался на хрип. — Предатель! Я тебе поверил! Ты слово дал, что с ним ничего не случится! Ты всегда говорил о морали и принципах! А теперь стоишь и смотришь, как этот выродок угрожает моему коту?!

Хельм побледнел. Его лицо, и без того измождённое, стало серым как пепел, а руки, сжимавшие посох, побелели от напряжения.

— Прости, Штольц, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Я не хочу, чтобы с котом что-то случилось. Но если ты не откроешь, мы не сможем уйти из долины. А если мы останемся здесь, Мираж умрёт. Это не угроза. Это констатация.

Он перевёл дыхание и добавил — тише, с болью, которой Амберто раньше не слышал в его голосе:

— Я знаю, что ты меня ненавидишь сейчас. Что ты считаешь меня предателем. Но никто не пострадает, если ты нам поможешь. Клянусь.

Штольц молчал. Долго. Так долго, что Мираж, стоявшая в стороне, уже открыла рот, чтобы сказать что-то, — но осёклась. Из динамика донёсся звук, похожий на сдавленный стон.

— Чтоб вас всех Бездна поглотила… — прохрипел дварф. — Но если на моём котике появится хотя бы одна лишняя морщинка от нервов — клянусь Всеотцом, никакой контрабандист вам не понадобится. Потому что вы отсюда уже не выйдете.

Лязгнул замок. Дверь дрогнула и поползла в сторону, открывая тёмный проём. Оттуда пахнуло перегаром, химическими реактивами и чем-то ещё — затхлым, кислым, как из погреба, который не проветривали месяцами.

Штольц стоял на пороге — шатающийся, с красными, воспалёнными глазами и трясущимися руками. Его халат, когда-то тёмно-синий, теперь был заляпан чем-то бурым и дурно пахнущим. Борода, которую он так тщательно сбривал раньше, отросла неровными клочьями, и в ней виднелись кристаллики сахара — мастер-алхимик уже больше месяца жил только на нём и на спирту.

Он выхватил кота из рук Огонька, охнул от неожиданной тяжести, затем прижал к груди и отступил вглубь башни, бормоча что-то неразборчивое. Шлицель, всё ещё дрожащий, прижался к хозяину и заурчал — громко, с присвистом, как маленький моторчик.

Группа вошла внутрь. Дверь за ними закрылась.

Первый этаж почти не изменился, только казался каким-то пустым без расстеленных спальников, и только поднявшись на второй, Амберто понял, насколько глубоко пал алхимик. Башня, всегда бывшая образцом порядка и стерильности, теперь напоминала логово безумца. Пустые бутылки, грязные склянки, опрокинутые реторты, на полу — лужи чего-то липкого, пахнущего брагой. На столе, где раньше лежали инструменты, теперь громоздилась самогонная установка — грубая, собранная из подручных материалов и сломанного ими ранее перегонного куба, но работающая.

— Ты… — начал Амберто, но Штольц, не оборачиваясь, перебил его.

— Я в порядке. Просто… экспериментировал.

— Экспериментировал? — переспросил Огонёк, оглядывая разгром. — Это называется «ушёл в запой».

Штольц, всё ещё прижимая к груди кота, развернулся и бросил на воина взгляд, полный такой ненависти, что Огонёк, никогда не лезший за словом в карман, на этот раз промолчал.

— А ты — вон с моих глаз! — процедил дварф, обращаясь к воину. — Я обещал, что тебя не будет в моей башне. Убирайся, или сделки не будет.

Огонёк, не сказав ни слова, развернулся и вышел из башни, сев на порог и уставившись на укрывающий болота туман.

Штольц мрачно проводил его взглядом, потом перевёл глаза на Мираж, на Амберто, на Хельма. И вздохнул — тяжко, надсадно, как вздыхает человек, который только что проиграл всё, что у него было, и теперь вынужден играть дальше.

— Выкладывайте, — сказал он, опускаясь на стул и продолжая гладить кота. — Что вам от меня нужно. И ради Всеотца — пусть это будет что-то стоящее.

***

Штольц сидел на стуле, прижимая к груди кота, и вид у него был одновременно жалкий и злобный. Шлицель, освоившийся в хозяйских руках, урчал и щурился, подставляя лысую голову под пальцы дварфа. Остальные расселись кто где — на табурете, на диване, ранее служившем укрытием от одержимого кота, на перевёрнутом ящике из-под реактивов.

— Значит, контрабандисты, — произнёс дварф, растягивая слова с наслаждением человека, который знает цену информации и не собирается делиться ею бесплатно. — Допустим. А зачем вам это? Решили податься в преступный мир? Разочаровались в добродетели?

— Не строй из себя дурака, ты для этого слишком плохой актёр и слишком хороший алхимик. Нам нужно выбраться из долины, — терпеливо сказал Амберто. — Ты знаешь это. Ты сам обмолвился ранее, что у тебя есть связи.

— Разве? — Штольц приподнял бровь. — Не припомню. Может, вам послышалось? У вас, людей, после болезни часто мозги плывут. От высокой температуры белки там сворачиваются и всё такое.

— Штольц, — предостерегающе начал Хельм, но дварф только отмахнулся.

— А может, и обмолвился. Но с тех пор многое изменилось. Те, с кем я имел дело, могли уехать. Могли умереть. Могли решить, что возить товар через карантин — это неоправданный риск, и найти себе другое занятие. Знаете, например, выращивать брюкву. Или вышивать крестиком.

— Не оставляй Шлицеля сиротой, — сказала Мираж. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышался холод. — Из-за своей дварфийской мелочности и обидчивости. Ты — изгой, я думала, ты выше дварфийских традиций.

Штольц посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Всё так, — согласился он. — Но вы вломились в мой дом, угрожали моему коту, шантажировали меня. Дважды. И теперь хотите, чтобы я за просто так выдал вам явки и пароли? С чего бы?

— За присмотр за котом? — напомнил Амберто.

— За это я заплатил вашему друиду-предателю остатками антидота. — Штольц покосился на Хельма. — Так что мы квиты. Но знаете что? — Он сделал паузу, обводя группу взглядом. — Когда вы уберётесь из долины, я вздохну с облегчением. Это, пожалуй, самое интересное из всего, что вы можете мне предложить.

Он откинулся на спинку стула, и на его лице медленно проступило выражение, которое Амберто не сразу смог расшифровать. Не насмешка. Не злость. Скорее, предвкушение. Злорадное, почти мстительное предвкушение человека, который знает что-то, чего не знают остальные, и наслаждается этим знанием.

— Ладно, — сказал Штольц, и его голос стал деловитым. — Слушайте внимательно. Повторять не буду.

Он взял с полки огрызок угля и кусок обёрточной бумаги и принялся чертить. Его пальцы, всё ещё дрожащие после запоя, двигались на удивление точно.

— К юго-западу от башни есть старая сторожевая вышка. Заброшенный аванпост, его ещё в прошлом веке поставили, когда Империя пыталась освоить болота. От него почти ничего не осталось — только остов да сложенный из камня очаг. Но контрабандисты используют его как ориентир. Придёте туда к закату. Разведёте огонь — большой, чтобы дым было видно издалека. И будете ждать.

— Ждать? — переспросил Огонёк. — Сколько?

— Сколько понадобится. Может, час. Может, до рассвета. Может, не придут вовсе — если у них другие дела или если они решат, что вы — из инквизиции. Хотя какая теперь тут инквизиция? — Он хмыкнул.

— Звучит как-то... ненадёжно, — заметила Мираж.

— Какая надёжность может быть в таком деле? — удивился Штольц. — Я сразу сказал, что контрабандистов может и не быть. Нечего переправлять. И некому. Так что у меня для вас только такой ответ… — он развёл руками, — а если он вас не устраивает, это ваши проблемы.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько злорадства, что Амберто на мгновение захотелось стереть её с его лица — розовым светом, быстро и безболезненно. Но он сдержался. Потому что, несмотря на всё, Штольц дал им то, чего они просили. Пусть и таким способом.

— Что ты недоговариваешь? — тихо спросил Хельм. — Я слышу это в твоём голосе. Что-то ещё. Что именно?

Штольц посмотрел на него, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. Почти сожаление. Оно исчезло так быстро, что Хельм не был уверен, видел ли он его вообще.

— Узнаешь, — сказал дварф, и его губы растянулись в улыбке, которая больше походила на оскал. — Когда доберётесь. Не хочу портить сюрприз.

Он уже отвернулся к своему самогонному аппарату, но через плечо бросил:

— И вот ещё что. Про цены. Не торгуйтесь с ними. Они… не любят, когда торгуются. Особенно когда видят, что у вас нет выбора. — Он хмыкнул. — И да, деньги берите с собой. Все. Они всё равно поймут, сколько у вас есть, так что не пытайтесь прятать. Вам же целее будете.

— Откуда ты знаешь? — подозрительно прищурилась Мираж.

— Опыт, — коротко ответил Штольц, и больше из него не удалось вытянуть ни слова.

Мираж переглянулась с Амберто. В её глазах читалась тревога, смешанная с раздражением. Они оба чувствовали подвох — но какой именно, понять не могли. Дварф явно наслаждался ситуацией, и это не сулило ничего хорошего.

***

Хельм поднялся первым. Его движения были медленными, но в них больше не было той изнурённой, лихорадочной поспешности, которая сопровождала всё, что он делал в последние недели. Он подошёл к столу, развязал заплечный мешок, который принёс с собой, и начал выкладывать на заляпанную реактивами столешницу нехитрые дары болота. Пучки сушёных ягод — сморщенных, но всё ещё хранящих слабый аромат лета. Горсть съедобных кореньев, тщательно отмытых от земли. Несколько горстей каких-то семян. Пара копчёных рыбин. Узелок с сушёными травами для отвара — теми самыми, которые он заваривал для больных все эти месяцы.

— Что это? — Штольц приподнял бровь, но в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Скорее, недоумение.

— Еда, — коротко ответил Хельм. — Тебе нужнее. У тебя ничего нет, кроме сахара и дрожжей. Мы идём в долину Петуха. Там, если повезёт, достанем ещё. А ты здесь один, и неизвестно, когда сможешь выбраться.

— Это… — начал Штольц и осёкся. Его взгляд скользнул по ягодам, по рыбе, по кореньям, и в его глазах медленно проступило что-то, чего Амберто раньше в них не видел. Стыд? Смущение? Или просто растерянность человека, который привык, что ему угрожают и с ним торгуются, но не привык, чтобы ему помогали просто так.

— Это из-за кота, да? — спросил дварф глухо. — Ты чувствуешь вину. За то, что ваш головорез его чуть не придушил. За то, что вы использовали его против меня.

— Да, — просто ответил Хельм. — И за это тоже. Но не только. Ты помог нам. Три месяца ты давал антидот. Ты сжёг верёвку, да, и боялся, но лекарство — его ты отдавал. Это что-то стоило. Я помню.

Штольц опустил глаза. Его пальцы, всё ещё поглаживающие Шлицеля, замерли на мгновение. Кот, почувствовав перемену, вопросительно мяукнул и ткнулся головой в хозяйскую ладонь.

— Ладно, — пробормотал дварф. — Спасибо. Я это запомню.

Он уже собирался добавить что-то ещё, возможно, даже что-то похожее на извинение за приём, который он им оказал, но его опередила Мираж. Она стояла у спуска на первый этаж, уже закутавшись в плащ, и смотрела на Штольца с лёгкой, едва уловимой усмешкой.

— Знаешь, Штольц, — сказала она, и в её голосе прозвенела та самая язвительная нотка, которую Амберто так хорошо знал, — вот ты получил обратно кота. Мы его вернули тебе целым и невредимым. Но еды для него у тебя не появилось. Хельм отдал ягоды и коренья. Кот такое есть не будет. Ты же сам говорил — он привык к нормальной пище. Или ты собираешься кормить его сахаром?

Штольц замер. Его лицо, только что смягчившееся, вытянулось в гримасе растерянности. Он перевёл взгляд на кота, потом на ягоды, потом снова на кота.

— Но… — начал он и замолчал.

Действительно. Еды для кота не было. Он просчитался. Среди всего, что он планировал — запереться в башне, пересидеть карантин, выгнать кота из дому ради его же блага, чтобы тот охотился и не подох от голода, — он как-то упустил из виду, что кот вернётся. И что его нужно будет чем-то кормить.

— Хельм, — тихо, почти робко спросил он, — ты точно научил его охотиться?

Хельм посмотрел на кота, который в этот момент блаженно щурился, развалившись на коленях хозяина, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на иронию.

— Ты сам посмотри на него, — сказал друид. — Он упитаннее, чем был до карантина. Заметно упитаннее. Я думаю, он и тебя сможет прокормить.

Штольц ещё раз оглядел Шлицеля — его округлившиеся бока, гладкую лоснящуюся кожу, довольную морду, — и вынужден был признать очевидное. Кот не голодал. Более того — он явно преуспевал.

— Шлицель, — прошептал дварф, наклоняясь к самому уху кота, — сходи, поохоться. Принеси папе парочку болотных крыс. А то кушать очень хочется.

Кот дёрнул ухом, зевнул и не двинулся с места. Штольц вздохнул.

— Потом, — сказал он, обращаясь то ли к коту, то ли к самому себе. — Всё потом.

Он поднялся со стула, бережно пересадил Шлицеля на диван и повернулся к Амберто. Его взгляд скользнул по перегонному кубу, по бутылям, по заляпанному самогоном столу, и на его лице отразилась сложная гамма чувств — отвращение, усталость, стыд и что-то ещё, чему Амберто не мог найти названия. Может быть, решимость.

— Чародей, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, без прежней язвительности. — Помоги мне. С этим. — Он кивнул на перегонный куб. — Я бы и сам, но… — он показал свои дрожащие руки и не договорил.

Амберто посмотрел на куб. Тот громоздился на столе, массивный, неуклюжий, собранный из того, что подвернулось под руку в минуту отчаяния. В другой ситуации чародей, возможно, отказался бы. Но сейчас он чувствовал, что этот жест — просьба о помощи — стоил Штольцу большего, чем все извинения вместе взятые.

Он поднял руку. Розовый свет зажёгся на ладони — мягкий, почти ласковый, — и чародей плавно погрузил руку внутрь аппарата. Дар коснулся перегонного куба, и металл начал рассыпаться в труху. Тихо, без взрыва, без искр — только сухой шелест осыпающегося праха. Через несколько секунд на месте куба осталась лишь горстка серой пыли.

Штольц проводил взглядом осколки и тяжело вздохнул.

— Вот и всё, — сказал он. — Теперь точно ничего не отвлекает. — Он помолчал и добавил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Интересно, сколько они с вас сдерут. Жаль, не увижу.

Амберто хотел спросить, что он имеет в виду, но Мираж уже взяла его за руку и потянула к выходу. Воздух снаружи был сырым и холодным, но после спёртой атмосферы башни он казался почти свежим. Почти чистым. Хотя Амберто знал, что чистота эта — иллюзия. Мор никуда не делся. Он просто ждал.

Позади, в дверном проёме, стоял Штольц. Он прижимал к груди кота и смотрел им вслед. Его лицо, освещённое тусклым светом из башни, было непроницаемым, но Амберто показалось, что он увидел на нём тень чего-то похожего на сожаление. Или, может быть, надежду. Сложно было сказать наверняка. Дварф всегда умел прятать свои мысли за маской язвительности.

— Удачи, — тихо произнёс он, и дверь закрылась.

Группа осталась стоять на крыльце, глядя в серое, затянутое тучами небо.

— Что он имел в виду? — спросил Огонёк. — Про «сколько они с вас сдерут»?

— Не знаю, — ответила Мираж. — Но мне это не нравится. Очень не нравится.

Глава 2

Дверь башни закрылась за ними с глухим, окончательным стуком. Некоторое время они стояли на крыльце, глядя в серое, затянутое тучами небо, и каждый думал о своём. Амберто — о том, что сказал Штольц про цены и про то, что торговаться бесполезно. Огонёк — о том, что дварф выгнал его, и поделом. Мираж — о том, что кот остался с хозяином, а она сама до сих пор не знает, кто она: жертва, союзник или инструмент. Хельм — о том, что только что сделал. О том, как смотрел на него Штольц, когда понял, что друид, которому он доверил своего кота, стоит и молчит, пока Огонёк угрожает самому дорогому, что есть у алхимика. Хельм чувствовал себя предателем — и не мог сказать, было ли это чувство заслуженным.

— Идём, — сказал Амберто, поправляя заплечный мешок. — Нужно успеть к закату.

Они двинулись вниз по склону, туда, где за полосой чахлого кустарника начиналась тропа через топи.

***

Путь до Сухого Камня был знакомым — они проходили здесь десятки раз за последние недели, когда Огонёк и Мираж, ещё не до конца оправившиеся от болезни, выбирались из импровизированного лагеря у Круга в посёлок, чтобы раздобыть припасы или проверить, не появились ли выжившие. Тогда они ходили налегке, только вдвоём, оставляя Амберто отсыпаться после очередного приступа слабости, а Хельма — присматривать за ним. Теперь шли вчетвером, нагруженные всем, что у них осталось, и молчали.

Тропа была сухой — насколько вообще можно говорить о сухости на болотах. Хельм вёл группу, выбирая путь между кочками, поросшими жёсткой осокой, и участками стоячей воды, подёрнутой зелёной ряской. Он больше не проверял твердь посохом — просто знал, куда ставить ногу. Знал, как пахнет безопасный мох и как пахнет трясина, готовая сомкнуться над головой. После воскрешения он чувствовал болото иначе — не как врага, а как соседа, с которым можно договориться. Это было удобно. И немного пугало.

Амберто шёл вторым, стараясь не отставать. После болезни он быстро уставал, и каждый час приходилось делать привал, чтобы перевести дух и дать отдохнуть Огоньку, который плёлся последним, опираясь на посох и придерживая здоровой рукой безжизненную механическую. Мышцы воина ещё не восстановились после трёх месяцев неподвижности, и каждый шаг давался ему с трудом. Мираж шагала впереди, сразу за Хельмом, и её хвост нервно подрагивал всякий раз, когда сапог соскальзывал с мокрой кочки.

На очередном повороте тропы она пошатнулась — нога угодила в скользкую грязь, и фелисийка начала заваливаться вбок, прямо в мутную воду. Амберто среагировал раньше, чем подумал. Его рука метнулась вперёд и поймала её за плечо, удержав на краю.

Оба замерли.

Его ладонь лежала на её плече — та самая, которая несколько недель назад висела над ней с зажжённым даром в подземном комплексе Древних. Розовый свет под кожей пульсировал ровно и спокойно. Но они оба знали, как быстро это спокойствие может смениться вспышкой.

Мираж отстранилась первой — осторожно, почти незаметно, но достаточно, чтобы его ладонь соскользнула с плеча. Она бросила короткий взгляд на его руку. Ничего не сказала. Развернулась и пошла дальше, обходя кочку уже с другой стороны.

Амберто остался стоять на тропе, чувствуя, как розовый свет пульсирует под кожей. Дар молчал. Но чародей чувствовал — за время болезни скрепы контроля ослабли. Или же дар так реагировал на смятение в его душе. Да и сам Амберто до конца не был уверен, как он воспринимает Мираж — как подругу, союзницу, что-то большее, что-то, что ещё могло дать росток, как из пня от срубленного дерева пробивается новый побег. Или как затаившуюся угрозу. Более того, он не был уверен, что дар, в попытке защитить носителя, не отреагирует на угрозу сам. И то, что фелисийка мягко отстранилась, а не отпрыгнула как от ядовитой змеи, утешало мало.

Он сжал ладонь в кулак и двинулся следом.

Оставшуюся часть пути до Сухого Камня они прошли, не обменявшись ни словом.

***

Тропа вывела их к окраине. Посёлок встретил их всё той же тишиной — плотной, вязкой, какая бывает только в местах, откуда ушла жизнь. Кривые домишки, сколоченные из почерневших от сырости досок, стояли с распахнутыми дверями. Ветер гнал по улице сухую труху и обрывки истлевшей ткани. На покосившемся заборе сидел ворон — тощий, взъерошенный, с бельмом на одном глазу. При виде людей он каркнул и сорвался с места, тяжело взмахивая крыльями.

После того как болезнь отступила, а силы начали медленно возвращаться, именно Сухой Камень стал их основным источником припасов. Мёртвому посёлку больше не нужны были ни мука, ни вяленое мясо, ни рыболовные снасти — а им нужны были отчаянно. Круг давал тепло, воду и ягоды, но для восстановления после болезни требовалось мясо. Требовались нормальные лекарства, бинты, соль. Всё то, что осталось в покинутых домах.

Первые вылазки были самыми тяжёлыми. Амберто тогда ещё не мог ходить — лежал в шалаше, то проваливаясь в забытьё, то выныривая обратно, и Хельм не отходил от него ни на шаг, боясь, что брат угаснет, стоит оставить его без присмотра. Всё легло на плечи Мираж и Огонька. Воин, ещё не оправившийся после болезни, ковылял через болота, опираясь на посох как на костыль и матерясь сквозь зубы, а фелисийка шла впереди, бесшумная и собранная, и её глаза — жёлтые, кошачьи — осматривали каждый куст, каждую тень. Она тоже была слаба. Она тоже ещё не восстановилась. Но у неё не было выбора.

В первый же их поход Сухой Камень встретил их не только тишиной. Некоторые из умерших не упокоились. Мор, пришедший из комплекса Древних, не просто убивал — он пропитывал плоть магией, и спустя недели после смерти тела поднимались. Не все — лишь немногие, самые крепкие, те, в ком ещё теплилась искра жизни, когда болезнь настигла их. Они бродили по улицам, натыкаясь на стены, и мычали что-то неразборчивое — не угрозы, не мольбы, просто бессмысленный шум, который когда-то был речью.

Огонёк убил первого же восставшего, который попался им на пути — удар посоха по голове, и тело рухнуло в грязь, чтобы уже не подняться. Мираж прикончила второго, воткнув кинжал в основание черепа. Быстро, почти машинально. Но когда третий — молодой парень, почти мальчишка, с пустым, бессмысленным лицом — побрел к ним, раскинув руки, она замерла на секунду. Только на секунду. Потом полоснула его по горлу и пошла дальше.

В тот день они вернулись с добычей: мешок муки, несколько вяленых окороков, соль, чистые тряпки для бинтов. А ещё — с молчанием, которое не могли нарушить до самого лагеря. Потом были другие вылазки. Восставших становилось меньше — часть из них уже упокоили, часть просто ушли в трясину и не вернулись. Но каждый раз, заходя в Сухой Камень, они невольно ускоряли шаг.

Сегодня им нужно было пройти через посёлок как можно быстрее. Закат приближался, а до сторожевой вышки оставалось ещё несколько часов пути.

Они миновали рынок — пустые прилавки, опрокинутые корзины, рассыпанное зерно, которое уже начало прорастать, пуская бледные, болезненные ростки прямо сквозь щели в досках. Прошли мимо таверны с выбитыми окнами и сорванной с петель дверью. Мимо конюшни, где когда-то оставляли лошадей. От лошадей остались только кости — кто-то из восставших, видимо, добрался до них раньше.

На перекрёстке, у покосившегося колодца, лежало тело. Одно из тех, что ещё не обрело упокоения. При виде группы мертвец зашевелился — медленно, неуклюже, как сломанная кукла, которую дёргают за ниточки. Он попытался подняться, цепляясь за край колодца окоченевшими пальцами, и издал звук — низкий, гортанный, похожий не то на стон, не то на бульканье.

Огонёк даже не замедлил шага. Удар посоха — быстрый, отработанный — и мертвец рухнул обратно в грязь. Голова его безвольно откинулась, обнажая рваную рану на шее. Никто не сказал ни слова. Воин перешагнул через тело и пошёл дальше, поправив чёрный меч за спиной. Сил использовать его Огоньку не хватало, но и бросить в его болотах воин не смог.

Они пересекли посёлок за полчаса. Справа, в проулке, кто-то ещё шевелился — там, где раньше была пекарня, — но навстречу не вышел. То ли не заметил, то ли не хватило сил. Группа не стала проверять.

Мираж давно перестала считать восставших — на третьей вылазке сбилась со счёта. Но каждый раз, приходя в Сухой Камень за припасами, ловила себя на мысли, что смотрит на мёртвых иначе, чем Огонёк. Не как на врагов — как на зеркало. Почти все они были людьми. Почти все — жертвами. И где-то там, в глубине её собственной груди, сидел демон, который в любую минуту мог превратить её саму в нечто худшее. Она гнала эту мысль. Гнала каждый день. Но она возвращалась.

***

За Сухим Камнем тропа уходила к юго-западу, в сторону предгорий. Местность менялась: болото отступало, уступая место каменистым склонам, поросшим редким кустарником. Воздух стал суше, холоднее, и в нём появился новый запах — запах камня, нагретого за день и медленно остывающего в сумерках. Топей становилось меньше, но идти было не легче — ноги скользили по мокрому камню, а ветер, дувший с гор, пробирал до костей.

Теперь уже Мираж шла впереди, прокладывая путь. Её навыки следопыта, когда-то отточенные на улицах городов и в песках пустыни, теперь пригодились в каменистых предгорьях — она первой замечала осыпающиеся склоны и скользкие промоины, указывая остальным безопасный путь.

Огонёк плёлся последним, и его дыхание было тяжёлым, с присвистом. Он не жаловался — никогда не жаловался, — но каждый шаг давался ему с трудом. Мышцы ещё не восстановились после болезни, и к концу дня воин чувствовал себя так, будто весь день таскал мешки с камнями. Механическая рука, обесточенная и безжизненная, висела вдоль тела, и он то и дело косился на неё с глухим раздражением. Раньше он бы прошёл этот путь играючи. Теперь — нет.

Амберто хотел было предложить Огоньку спрятать меч в укромном месте, как они когда-то спрятали золото их Лазурного Утёса, но взглянул тому в лицо и лишь покачал головой.

Когда впереди, на фоне темнеющего неба, показался остов сторожевой вышки, солнце уже закатилось за хребет, и серый сумрак сменился непроглядной тьмой.

***

От вышки осталось немного. Когда-то, в прошлом веке, Империя пыталась освоить болота — ставила аванпосты, прокладывала дороги, отправляла гарнизоны в эти гиблые места. Один из таких аванпостов как раз и занял мастер-алхимик. Вышка была частью той сети: массивное бревенчатое строение на каменном основании, способное выдержать и осаду, и непогоду. Теперь от него остался только остов. Брёвна почернели от времени и сырости, лестница, ведущая на верхний ярус, обрушилась — её обломки валялись у подножия, заросшие мхом. Крыши не было вовсе — то ли сгнила, то ли её сорвало ветром много лет назад.

Но каменный очаг уцелел. Грубая кладка из дикого камня, закопчённая, местами потрескавшаяся, но всё ещё надёжная. Контрабандисты, которые использовали это место как ориентир, позаботились о том, чтобы очаг оставался в порядке — рядом даже лежала небольшая поленница, прикрытая от дождя куском промасленной ткани. Кто-то бывал здесь и готовил это место для тех, кто придёт после.

Хельм опустил заплечный мешок на землю и огляделся.

— Здесь, — сказал он. — Разводим огонь и ждём.

Огонёк сбросил свою ношу и принялся за дело. Он уложил дрова в очаг — сначала мелкие щепки и сухой мох для растопки, потом ветки покрупнее, и наконец поверх всего — одно из поленьев из поленницы, толстое, смолистое, способное гореть часами. Потом достал огниво и принялся высекать искры. Это заняло больше времени, чем хотелось бы — дрова были сырыми, весна в предгорьях не торопилась с теплом, и мох, который воин собрал по дороге, не желал заниматься. Воин выругался сквозь зубы и снова ударил кресалом. Раньше он разводил костёр с одной искры — хоть в дождь, хоть в метель. Теперь руки тряслись, а дыхание сбивалось после десятка попыток. «Стареешь», — подумал он с неожиданной горечью. Не в первый раз за эти недели.

Он попробовал снова, и снова, и наконец язычок пламени лизнул трут. Через минуту костёр уже горел ровно, отбрасывая на каменные стены очага тёплые, дрожащие блики. Дым устремился к небу — густой, белый, заметный издалека. Если контрабандисты где-то поблизости — они увидят.

Мираж отошла к краю площадки и встала лицом к темноте. Её хвост напрягся, уши подрагивали — она вслушивалась в тишину. Амберто опустился на плоский камень у очага, привалился спиной к теплой кладке и прикрыл глаза. Хельм сидел, положив посох на колени, и смотрел в огонь.

Огонёк, кряхтя, расстелил плащ и принялся перебирать свои вещи. Механическая рука двигалась с тихим жужжанием — он активировал её только сейчас, будто реагируя на тепло огня. Пальцы перекладывали с места на место потрёпанные мешочки, мотки верёвки, запасные портянки — и вдруг замерли, наткнувшись на что-то твёрдое, завёрнутое в промасленную тряпицу.

— Хельм, — позвал он, и в его голосе прозвучала странная смесь удивления и вины. — Глянь-ка.

Друид, сидевший у костра, поднял голову. Огонёк развернул тряпицу. На ладони лежал обломок меча — короткий, ржавый, с оплавленной рукоятью, которая когда-то знала жар огненного клинка. Тот самый меч, которым Пожар сражался на Лесной тропе. Тот самый, что рассыпался искрами, когда его хозяин принял яд, предназначавшийся Хельму.

— Откуда? — тихо спросил друид.

— Подобрал, — Огонёк пожал плечами. — Тогда, на дороге. Когда он… ну, ты помнишь. Мы все были не в себе. Я сунул обломок в мешок и забыл. Сначала башня, потом ты умер — да, звучит до сих пор бредово, когда так спокойно об этом говорим. Потом этот комплекс, болезнь… — Он вздохнул. — Короче, вспомнил только сейчас. Думал, может, тебе будет нужно.

Хельм взял обломок в руки. Металл был холодным, но что-то внутри него — не тепло, не свет, а скорее присутствие — отозвалось на прикосновение. Почти так же, как и подарок Ивана.

Под недоумённым взором воина друид уселся на камень, закрыл глаза и потянулся магией к обломку — и мир вокруг исчез.

***

Он оказался в пустыне. Песок под ногами был золотым, мелким, как пыль, и солнце — огромное, белёсое, затянутое дымкой — висело в зените, заливая всё вокруг нестерпимым, мертвенным светом. Горизонт дрожал, и в этом дрожании чудилось что-то живое — то ли мираж, то ли обещание, то ли просто игра воспалённого сознания. Ветра не было, но песок всё равно двигался: перетекал с места на место, собирался в барханы, осыпался, словно дышал.

Посреди этой бескрайней, безжизненной красоты, скрестив ноги, сидел Пожар. Всё тот же: пухлый, упитанный фелисиец с обманчиво добродушным лицом и обломком меча на коленях. Точной копией того меча, что сейчас держал Хельм в руке. Тигриные полосы на его шкуре двигались сами по себе, переливаясь в свете невидимого солнца. Он ждал.

— Долго же ты соображал, — произнёс он, и в его голосе не было ни укора, ни злости. Только лёгкое, почти дружеское удивление. — Я уж думал, ты никогда не возьмёшь его в руки.

Хельм замер. Он помнил их последнюю встречу. Помнил, как Пожар атаковал, как корни вздымались из земли, как сверкал огненный клинок, как стрела гоблина пронзила плечо фелисийца, и как тот рухнул на колени, принимая яд, предназначенный ему, Хельму. Помнил пепел, оседающий на дорогу. И теперь стоял перед ним — живым, или чем-то похожим на живого, — и не знал, враг перед ним или нет.

— Ты хочешь сражаться? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, но мышцы уже напряглись, а руны на запястьях вспыхнули зелёным, готовые к бою. — Хочешь захватить моё тело, как Техник пытался захватить Огонька?

Пожар посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом наклонил голову набок и спросил — просто, почти по-детски:

— Зачем?

Хельм открыл рот, но не нашёлся с ответом. Пожар вздохнул, переложил обломок меча с колена на колено и заговорил — тихо, размеренно, как говорят о вещах, которые давно обдумал и принял.

— Я мёртв. Моё тело — пепел, развеянный ветром. Душа ушла по корням великого древа. А тут — лишь тень моего Я, прощальный подарок, приз победителю. Я не враг тебе, Избранный Леса. Я никогда им не был. А теперь… теперь я тут, чтобы передать то, что должен.

Он поднялся — плавно, текуче, как поднимается сытый хищник, который не голоден, но готов к прыжку в любой момент. Песок под его ногами даже не шелохнулся, но воздух вокруг задрожал, накаляясь, как над раскалённой сковородой. Обломок меча в его руке вспыхнул огнём и вытянулся в длинный, сияющий клинок.

— Но раз ты пришёл, — продолжил Пожар, и в его голосе зазвенела сталь, — и раз ты держишь в руках этот меч, ты должен уметь им владеть. Защищайся.

Он атаковал без предупреждения. Хельм вскинул свой обломок клинка, инстинктивно защищаясь. Но не смог повторить трюк Пожара и огненный клинок оставил широкую шкворчащую полосу на груди друида.

— Тебе учиться и учиться, — вздохнул фелисиец. — К твоему счастью, здесь нельзя умереть. А вот боль испытывать можно. Как ты уже сам понял.

Хельм выругался и посмотрел на обломок в своей руке.

— И как?

— А сам как думаешь?

То ли из фелисийца был так себе учитель, то ли это была изощрённая месть, то ли он просто искренне считал, что ученик лучше запомнит науку, если набьёт больше шишек. Хельм направил свою силу в гарду, так, как направлял её в амулет с Аэуэ. Меч забрал неожиданно много, и друид пошатнулся от неожиданности, но из гарды вытянулся сияющий клинок, такой же, как и у Пожара, но почему-то зелёного цвета.

— Чувствую себя немного глупо. И как таким мечом фехтовать? Разве пламя не будет проходить насквозь?

— Технически, это не меч, а сабля. А почему он не пропускает преграды — не знаю. Магия, — фелисиец также невозмутимо пожал плечами.

— А почему он зелёный? Из-за родства с Лесом?

— Ты задаёшь слишком много вопросов. Главное, что не красный.

— Почему? Чем плох красный?

— Потому что красный — это мой цвет. А ты не я. А теперь — защищайся.

Пожар, видимо, уже устал от разговоров и стремительно атаковал. Его первый удар обрушился на Хельма с такой силой, что друид пошатнулся, едва успев подставить лезвие и отступив на шаг. Клинки столкнулись с сухим треском — пламя не пропускало пламя.

Второй удар рассёк воздух у самого виска, третий выбил сноп искр, заставив руку друида загудеть, и Хельм понял: он не успевает. Пожар был быстрее, чем в их первом бою. Гораздо быстрее. Его движения, которые тогда казались текучими и почти ленивыми, теперь были молниеносны.

— Ты сдерживался, — выдохнул Хельм, уклоняясь от очередного выпада. — Тогда, на дороге. Ты специально…

— Конечно, — ответил Пожар, не замедляя темпа. Его клинок свистел в воздухе, оставляя за собой дымные дуги. — Поединок оружия — продолжение поединка духа. Я не хотел тебя убивать. Я хотел тебя победить. Если бы я разрубил тебя пополам, какой был бы в этом смысл? Магию можно отнять. Но если передать её добровольно, гораздо меньше сил уходит в пустоту. Наша задача — чтобы сильный стал сильнее. И у него хватило сил спасти мир.

Друид вспомнил на краю сознания тепло чужих губ, вливающих в него магию, силу, саму жизнь. И только сейчас до конца понял, какую жертву совершила Аюми.

— Не отвлекайся! — фелисиец воспользовался тем, что Хельм задумался и открылся. Удар в плечо отбросил его на несколько шагов. Невыносимая боль обжигала во всех смыслах, а рукоять едва не выпала из ослабевших пальцев.

— Но Звёзды рассудили иначе, — продолжил Пожар, наступая. — Они выбрали тебя. А раз ты держишь в руках этот меч — ты принимаешь и то, что я должен тебе отдать. Каждый Избранный передаёт свою силу одному. Такова природа. Слабый отдаёт — сильный принимает. И теперь ты будешь учиться.

Новый удар. Ещё один. Хельм отбивался из последних сил, но его движений не хватало. Этот бой не был похож на их первую дуэль. Там была ярость, была гордость, было желание доказать. Здесь — только холодная, безжалостная учёба. Пожар гонял его по пустыне, не давая передышки, и каждый удар был уроком, а каждое падение — вливанием силы, которую Избранный Пустыни копил всю жизнь.

— Ты думаешь о том, как не проиграть, — произнёс Пожар, когда Хельм в очередной раз рухнул на песок. — Это ошибка. Думай о том, как победить. Разница есть.

Хельм попытался подняться, но тело не слушалось. Мышцы дрожали, дыхание сбилось, и даже здесь, в карманном измерении артефакта, он чувствовал, как силы покидают его — не физические, а те, что составляли саму его суть. Он упал в пятый раз — или в шестой, он уже сбился со счёта.

Пожар остановился над ним. Его клинок погас, снова став всего лишь обломком ржавого меча. В глазах фелисийца не было ни насмешки, ни превосходства — только усталое удовлетворение учителя, который видит, что ученик выложился до конца.

— Ты слаб. Ты жалок. Я всё ещё стою выше тебя. И это хорошо — тебе есть куда расти. Но на сегодня хватит, — сказал он. — Текущий урок окончен. Приходи позже, как будешь готов. И помни: то, что я отдаю, — не проклятие. Это доверие. Звёзды выбрали тебя. Не заставляй их жалеть.

Хельм попытался ответить, но слов не нашлось. Мир вокруг начал таять, и последнее, что он услышал, был тихий, довольный смешок. А где-то на границе сознания мелькнула мысль: он только что получил не только урок. Он получил очередное наследство. Наставник, отдавший жизнь в Круге Змеи. Аюми, вдохнувшая в него свою суть. Теперь — Пожар, передающий силу через клинок. Каждый Избранный, встреченный на пути, вливал в него свою мощь, и Хельм уже чувствовал себя бурдюком, в который пытались залить озеро. А на горизонте виднелось море.

***

Он открыл глаза. Костёр всё так же горел, отвар всё так же булькал в котелке, а Огонёк всё так же сидел на бревне и смотрел на него с тревогой.

— Ты как? — спросил воин. — Выглядишь так, будто тебя стадо буйволов потоптало. Во всех смыслах.

Хельм провёл ладонью по лицу. Рука дрожала — по-настоящему, физически. Он посмотрел на своё плечо, ожидая увидеть ожог, но кожа была чистой. Только боль, фантомная и глубокая, всё ещё пульсировала в мышцах.

— Я в порядке, — ответил Хельм. — Вроде бы.

Огонёк хмыкнул и покачал головой.

— Вот и славно. Значит, жить будешь. А то я уж думал, ты там помер во второй раз. И что там?

— Учитель, — коротко ответил Хельм, и в его голосе прозвучало что-то новое — не радость, не горечь, а скорее усталое, глубокое понимание.

Огонёк хотел спросить что-то ещё, но осёкся. Он видел лицо друида — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, — и понял, что сейчас не время.

Мираж, стоявшая на краю площадки, обернулась. Её жёлтые глаза блеснули в свете костра, и она несколько секунд смотрела на Хельма, потом перевела взгляд на обломок меча, лежавший у него на коленях. Ничего не сказала и отвернулась обратно к темноте.

Амберто, сидевший у очага, поднял голову. Он видел, как брат уходил в транс, и видел, как вернулся — измотанным, но живым. Он хотел спросить, не нужна ли помощь, но передумал. Хельм никогда не просил о помощи. И никогда от неё не отказывался, если она была нужна. Сейчас она не требовалась.

***

Ночь тянулась долго. Костёр горел ровно, разгоняя темноту, и дым поднимался к небу — густой, белый, заметный издалека. Где-то там, за горным хребтом, их ждала Долина Петуха. Где-то там, во тьме, прятались контрабандисты. Где-то там, впереди, была Купель — и ответы, которые могли изменить всё. Или окончательно лишить надежды.

Но сейчас, в этот момент, они просто ждали. Хельм — сжимая в руке обломок меча, в котором дремала душа погибшего соперника, ставшего учителем. Огонёк — глядя в огонь и думая о том, что старые мышцы уже не те, а бог, которого он поклялся служить, молчит. Мираж — вглядываясь в темноту и чувствуя, как демон внутри неё ворочается, пробуя границы своей клетки. Амберто — ощущая, как розовый свет пульсирует под кожей в такт сердцу, и зная, что где-то там, в чужой стране, его ждёт выбор, от которого зависят жизни всех, кто ему дорог.

Никто не мог сомкнуть глаз. Только угли потрескивали да где-то вдалеке, за полосой тумана, кричала выпь — низко, утробно, тоскливо.

— Ладно, — произнёс Огонёк, хлопнув себя по колену. — Раз всё равно никто не спит, давайте подумаем, что дальше. Допустим, эти контрабандисты нас переправят через горы. Допустим, мы не разобьёмся и не замёрзнем по дороге. Что потом?

Амберто поднял голову. Он сидел на камне у очага и до этого молча смотрел в огонь.

— Потом — Купель. Она, со слов демона, должна быть в исследовательском комплексе Древних. Таком же, как и тот, из которого мы едва выбрались, только где-то в другом месте.

— Это мы помним, — кивнул Огонёк. — Вопрос — где именно? В какой долине? Под каким городом? Империя большая, искать наугад можно год.

— Не год, — тихо произнесла Мираж, не оборачиваясь. — У меня нет года.

Повисла тишина. Амберто переглянулся с Хельмом.

— У нас есть тот, кто знает больше нас, — сказал друид, кивнув в сторону Мираж.

Амберто поморщился, но спорить не стал. Мираж вздохнула и закрыла глаза. Когда она заговорила, голос был чужим — более низким, более плавным, с лёгкой насмешливой интонацией.

— Вы, кажется, считаете, что Купель в Империи? В какой-нибудь долине? День-два пути? — Тьма в глазах фелисийки дрогнула, словно демон прищурился. — Боюсь, это не так. Из того, что я помню… — он сделал паузу, словно перебирая чужие воспоминания, — из памяти Эрхарда, когда он ещё был человеком. Вы называете эту страну Альтандией. Вы с ней, кажется, не в ладах. Это будет проблемой?

Он замолчал, и в этом молчании было что-то почти издевательское. То ли он искренне спрашивал, то ли насмехался — понять было невозможно.

— Альтандия, — повторил Амберто, и в его голосе прозвучала пустота. — За границей. В стране, с которой Империя на ножах.

— Именно, — подтвердил демон. — Далеко. Опасно. И как вы туда доберётесь — я, увы, не знаю. Я не картограф. Только ваш скромный советчик и временный обитатель головы вашей подруги.

Тьма в глазах Мираж исчезла, и она пошатнулась, хватаясь за каменную кладку очага. Амберто инстинктивно подался вперёд, но остановился. Она не хотела, чтобы ей помогали.

— Вот козёл, — сказала она своим голосом.

Хельм ничего не ответил. Огонёк смотрел в огонь, и его механическая рука сжималась и разжималась с тихим скрежетом.

— Значит, Альтандия, — произнёс воин наконец. — Чужая страна. Чужие законы. Мы там никто. Даже хуже, чем никто — потенциальные шпионы.

— У нас нет документов, — тихо добавил Хельм. — Нет связей. Нет знания языка. Мы даже не знаем, как далеко от границы до Купели. Может быть, она в двух днях пути. Может быть, в двух месяцах.

— И нас там не ждут, — закончил Амберто. — Если альтандцы поймут, кто мы — маг с нестабильным даром, друид, фелисийка с демоном внутри и служитель Двуликого… — он осёкся. — Нас уничтожат.

Мираж подняла голову. В её глазах снова были жёлтые, кошачьи зрачки, но в них стояла такая усталость, что Амберто отвёл взгляд.

— И что? — спросила она. — Мы сдаёмся? Возвращаемся в Сухой Камень и ждём, пока я окаменею?

— Нет, — ответил Амберто. — Мы идём. Но нужно понимать, с чем мы столкнёмся.

— Наш дед много рассказывал, как воевал с ними, — произнёс Хельм, не отрывая взгляда от огня. — С альтандцами. Элрик, мамин отец. Он умер незадолго до рождения Амберто. Так вот, он рассказывал мне о той войне, когда я был мальчишкой. Говорил, что их храмовники сражались как одержимые — не за страх, а за веру. Их освящённые мечи прорубали доспехи и магические барьеры, а магия просто стекала с их лат. Он говорил, что их священники исцеляли раны, которые должны были быть смертельными, и призывали ангелов. Ангелы были прекрасны, говорил он. И ужасны. Настолько ужасны, что он молился Слепцу, чтобы больше никогда их не видеть. — Хельм замолчал, помешивая отвар в котелке. — Он рассказывал, что от вольных баронств, что лежали между Империей и Альтандией, тогда почти ничего не осталось. Только остовы сожжённых крепостей да перепаханные поля боя. После заключения мира обе стороны решили оставить эти земли как буфер — помогали деньгами, зачищали от магических аномалий и расплодившейся нежити. И он смеялся — горько, по-стариковски — что конец войне положили орки. Те, кто сражались друг с другом, были вынуждены воевать против общего врага. А потом устранять последствия вместе. Он говорил: «Мы думали, что построили мир. А мы просто взяли паузу». Хельм поднял глаза на Амберто. — Тогда я не понимал, о чём он. Теперь понимаю. Выросло новое поколение. Те, кто не знает войны и не помнит её. А мы идём туда, где эти воспоминания ещё живы. И если что-то пойдёт не так — история может пойти по кругу. На этот раз по нашей вине.

— С чем бы мы ни столкнулись, — вмешался Огонёк, — сначала нужно пережить перелёт. А для этого нужно, чтобы контрабандисты вообще прилетели. Пока что мы тут торчим, жжём костёр и надеемся, что контрабандисты ещё живы и в деле.

Они замолчали. В тишине снова закричала выпь, и её крик разнёсся над предгорьями — низкий, утробный, тоскливый. Костёр догорал, и Огонёк подбросил ещё веток. Пламя вспыхнуло ярче, разгоняя темноту.

— Будем ждать, — сказал Амберто. — Сначала — горы. Потом — всё остальное. По порядку. Шаг за шагом.

— По порядку, — эхом отозвалась Мираж и снова отвернулась к темноте.

— Да твою же ж мать! — рассмеялся неожиданно воин. — Кошка, травник и школяр-недоучка… да старик, что не в силах поднять свой меч. Четыре человека против целой страны. Звучит как начало дрянного анекдота.

— Или хорошей баллады, — тихо отозвалась Мираж. — Если выживем.

Они замолчали. Костёр догорал, угли подёрнулись пеплом, и только редкие языки пламени ещё лизали обугленные ветки. Где-то в скалах завыл ветер — низко, протяжно, как далёкий волчий вой.

***

Амберто сам не заметил, как задремал. Резко проснувшись, он взглянул на песочные часы, отмеряющие время дежурства, затем поднялся, разминая затёкшие плечи. Тело всё ещё помнило болезнь — каждое резкое движение отдавалось тупой болью в суставах, а перед глазами на мгновение всё плыло, прежде чем мир снова обретал чёткость. Но он уже научился не обращать на это внимания.

— Меняемся, — сказал он, кивая Мираж. — Всё равно мне скоро заступать. Иди к огню.

Она не стала спорить. Просто отошла от края площадки, опустилась на расстеленный плащ и закуталась в него, поджав колени к груди. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким — она заснула, как засыпают все, кто привык ценить каждую минуту отдыха.

Огонёк уже храпел, привалившись спиной к бревну. Его механическая рука, обесточенная, безвольно лежала на земле, но пальцы всё ещё подрагивали во сне — то ли отголоски нервных импульсов, то ли просто игра теней.

Хельм не спал, но Амберто не стал его тревожить. Друид сидел у костра с закрытыми глазами, положив руку на амулет. Его губы беззвучно шевелились — он говорил с Аэуэ. Вернее, пытался быть с ней — там, в сотворённом ею лесу, который она не стала разрушать. Теперь он учился проникать туда сознанием, не покидая тела, чтобы быть с ней среди тех самых деревьев, слушать ручей вместе и вдыхать запах хвои и полевых цветов. Пока получалось через раз, и Амберто понимал, что брата лучше не отвлекать.

Чародей отошёл к краю площадки, туда, где только что стояла Мираж, и вгляделся в темноту. Ночь была тихой — слишком тихой для болот. Даже ветер стих, и только звёзды, тусклые и далёкие, мерцали над головой.

«Мы справимся, — подумал он без особой уверенности. — Мы всегда справляемся». Он повторял эту мысль раз за разом, но в голове возникали по очереди Элира с пронзённой грудью, криво усмехающийся Лориан, Грак, перевал, Лазурный Утёс, тот полотёр с арбалетным болтом в груди, Иван, поднимающий кружку с элем, Палец и все убитые гоблины, истощенный Дрозд, похожий на скелета. А теперь к списку добавилась Аюми, плачущая над братом, и Сухой Камень. Да, тот был полон мошенников и пройдох, не упускающих возможности ограбить или обмануть пришлых, но даже они не заслужили такой участи. Они шли и смерть шла с ними бок о бок.

Глава 3

Амберто разбудил не звук — наступившая тишина. Она сгустилась над горами, плотная и вязкая, и даже ветер, всю ночь завывавший в скалах, стих, словно прислушиваясь к чему-то, чего чародей не мог услышать. Он открыл глаза, чувствуя, как розовый свет под кожей пульсирует быстрее обычного — дар всегда предупреждал его о том, чего разум ещё не осознал.

Огонёк спал, привалившись спиной к бревну. Мираж, свернувшись клубком на плаще, дышала ровно и глубоко. Хельм сидел у костра и вглядывался в туман — сейчас была его очередь дежурить. Всё было как обычно. Но что-то изменилось. И напряжённая спина брата выдавала его тревогу — он тоже что-то почувствовал.

Амберто поднялся и подошёл к краю площадки. Солнце уже показалось сквозь поредевшие к весне тучи, перевалившись через Великий хребет, возвышающийся над противоположным концом долины. Оно залило предгорья бледно-розовым светом, и туман, клубившийся в низинах, начал редеть. Чародей вгляделся в небо — и замер.

Там, на фоне светлеющих облаков, скользила тень. Слишком большая для птицы, слишком быстрая для облака. Она двигалась не по прямой — описывала круги, словно хищник, высматривающий добычу. Амберто проследил за ней взглядом, и сердце пропустило удар.

— Подъём, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло после долгого молчания. — Кажется, к нам гости.

Хельм перевёл взгляд на точку в небесах и мгновенно призвал звёздный лук, решив, что вернулся избранный Гор, но тут же его рассеял, осознав ошибку. Огонёк заворочался, выругался спросонья и сел, протирая лицо здоровой рукой. Мираж уже стояла на ногах — её хвост напрягся, уши прижались к голове.

— Где? — коротко спросила она, и Амберто указал в небо.

Тень приближалась. Теперь её видели все. Огонёк прищурился, вглядываясь в утреннюю дымку, и присвистнул.

— Грифон, что ли? Здоровенный какой. Я думал, они помельче.

— Это не грифон, — тихо сказал Хельм. — У грифонов орлиные крылья. У этого — перепончатые. Как у летучей мыши.

Тень вынырнула из тумана, и на мгновение стало видно её очертания. Длинный хвост, заканчивающийся костяным наростом. Мощное, обтекаемое тело. Широкие крылья, которые двигались не как у птицы — быстро и резко, — а плавно, величественно, словно само небо расступалось перед ними.

— Виверна, — выдохнула Мираж. — Это виверна. Я видела таких на юге. Но эта… слишком большая. Слишком.

— Хреновая виверна, — мрачно произнёс Огонёк. — У виверн нет четвёртой пары конечностей. А у этой… гляньте.

Тень спустилась ниже, и теперь они видели её отчётливо. Мощные лапы, поджатые к брюху. Чешуя, отливающая тёмной бронзой в лучах восходящего солнца. Голова — не змеиная, не птичья, а с широкой пастью и гребнем, похожим на корону. И глаза — золотые, с вертикальными зрачками, которые сейчас смотрели прямо на них.

Дракон.

Слово повисло в воздухе, невысказанное, но осознанное всеми одновременно. Огонёк выдохнул длинное, грязное ругательство. Мираж отступила на шаг, и её рука скользнула к поясу, где висел кинжал. Хельм не шелохнулся, но руны на его запястьях вспыхнули ярче. Амберто замер, чувствуя, как розовый свет затапливает ладони, готовый сорваться в любой момент.

Дракон пошёл на посадку.

Он снижался медленно, почти лениво, и порыв ветра от его крыльев едва не задул костёр. Огонь припал к земле, угли вспыхнули и погасли, и над поляной потянуло запахом пепла и чего-то ещё — древнего, горячего, похожего на запах нагретого металла и грозы. Дракон приземлился в полусотне шагов от вышки, и земля дрогнула под его весом. Сложил крылья, обернул хвост вокруг лап и уставился на группу с выражением, которое Амберто не смог бы описать иначе как ленивое, снисходительное любопытство.

На спине дракона, в седле, закреплённом между гребнем и основанием шеи, сидел человек. Невысокий, коренастый, в плотном кожаном доспехе с множеством ремней и пряжек. Лицо его скрывал шлем с узкой прорезью для глаз, и эти глаза не выражали ничего — ни интереса, ни враждебности. Человек просто ждал.

Дракон склонил голову набок и издал низкий, вибрирующий звук, похожий на урчание огромного кота. А потом заговорил.

— Не думал, что в долине выжил кто-то кроме жадного карлика, — произнёс он, и в его голосе, низком и раскатистом, прозвучала лёгкая, почти издевательская нотка.

Он говорил на имперском — чисто, без акцента, и это было так неожиданно, что Амберто на мгновение потерял дар речи. Огонёк, впрочем, дар речи не терял никогда.

— Дракон, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная смесь ужаса и восхищения. — Настоящий, мать его, дракон. Я думал, вас почти не осталось.

— Мы ещё вас, людей, переживём, — парировал дракон. — Но впрочем, даже ваш жалкий вид бывает полезен. Вы выращиваете скот, меньше приходится охотиться. Ваши карлики роют золото. С вами даже можно торговать. Иногда.

Он перевёл взгляд на Амберто, и чародей почувствовал, как этот взгляд проникает глубже, чем ему хотелось бы — словно дракон видел не только его лицо, но и дар, пульсирующий под кожей, и мысли, клубившиеся в голове.

— Вас сюда мог послать только Штольц, — произнёс дракон, и в его голосе зазвенела сталь. — Значит, вы готовы платить. А платить придётся немало.

Амберто внутренне выругался. Штольц. Судя по тому, как скалился алхимик, когда говорил о ценах, он знал, кто именно прилетит. Знал — и ничего не сказал. То ли из мести, то ли из вредности, то ли просто потому, что так было смешнее.

— Да, всё верно, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сколько ты хочешь?

Дракон зевнул, демонстрируя частокол клыков, каждый размером с добрый кинжал, и лениво моргнул.

— А сколько у вас есть?

Мираж шагнула вперёд. Её хвост дёрнулся, и Амберто понял: она берёт переговоры на себя. Это было правильное решение — она умела торговаться так, как не умел никто из них.

— Торг начинается не с того, сколько у нас есть, а с того, сколько ты хочешь, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую Амберто так хорошо знал.

Дракон посмотрел на неё с интересом.

— Фелисийка, — произнёс он задумчиво. — Давно не видел вашего брата. Твои сородичи обычно не забираются так далеко на север. Что, в Пустыне стало слишком мало воды?

— В Пустыне всегда слишком мало воды, — ответила Мираж, не поведя и ухом. —Не увиливай. Сколько?

— Хочу прояснить ваше положение, — дракон склонил голову на другой бок. — Вы хотите, чтобы я переправил вас через горы. Вы не знаете других контрабандистов. Вы не можете ждать. Вы не можете вернуться. Значит, цена такая: сколько у вас есть — столько и стоит перелёт. Плюс срочность. Плюс то, что вы, судя по всему, не хотите, чтобы вас заметили. Я чую золото. У вас его много. Но недостаточно для того, что вы просите.

— У нас около трёхсот золотых, — слукавила Мираж.

Дракон издал звук, похожий на смех.

— Значит, шестьсот. Вот вам цена.

— Это же все наши деньги, жадная ты ящерица! — задохнулась от негодования Мираж.

— Почему всегда все называют ровно половину? Вы не в том положении, чтобы торговаться. Именно поэтому цена — все ваши деньги.

Он скалился, явно наслаждаясь ситуацией. Амберто переглянулся с Хельмом. Друид едва заметно кивнул.

— Договорились, — сказала Мираж, и в её голосе прозвучала глухая, бессильная ярость. — Шестьсот.

— Вот и славно, — дракон склонил голову, и в его золотых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Деньги — моему наезднику. Он не говорит, но он честный. Честнее меня, во всяком случае.

Огонёк, кряхтя, отсчитал монеты. Наездник, не слезая с седла, принял кошель, взвесил на руке и кивнул — коротко, по-деловому.

— Теперь, — дракон повернул голову к Амберто, — куда вам?

Вопрос повис в воздухе. Амберто помедлил. Он помнил, как демон сказал «Альтандия» — и как это слово ударило по ним, словно молот. Теперь ему предстояло произнести его вслух перед существом, которое могло в любой момент просто развернуться и улететь.

— Альтандия, — сказал он. — Северная часть. Ближе к горному хребту.

Дракон несколько секунд молчал. Потом зевнул.

— Далековато. Но мне всё равно, куда лететь. Груз есть груз. Забирайтесь.

Он опустился ниже, подставляя бок, опоясанный ремнями, и его чешуя, гладкая и тёплая на вид, блеснула в лучах восходящего солнца.

***

Они забирались по очереди. Первым — Огонёк, которому наездник молча указал на место в середине седла, где крепления были самыми надёжными. Воин лез, цепляясь за ремни всеми тремя руками и поминая Двуликого сквозь зубы всякий раз, когда нога соскальзывала с чешуи. Следом — Мираж, быстрая и ловкая. Она скользнула в седло с грацией, которой Амберто не переставал восхищаться, даже сейчас. Хельм забрался без лишних слов, устроился рядом с Огоньком и сразу прикрыл глаза.

Амберто лез последним. Чешуя под его пальцами была горячей, почти обжигающей, и неожиданно шершавой — он ожидал, что она окажется скользкой, как змеиная кожа, но ошибся. Дракон слегка повернул голову и посмотрел на него одним глазом.

— Держитесь крепче, — сказал он. — Будет ветрено.

И взлетел с места, почти без разбега, будто наслаждаясь невольными вскриками ужаса и площадной бранью, раздавшейся сзади.

***

Первые минуты Амберто пытался не дышать. Ветер ударил в лицо — не просто холодный, а ледяной, хлёсткий, забивающий дыхание.

Холод обжигал — не осенний, не зимний, а какой-то пронзительный, проникающий сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь кости. Воздух на такой высоте был разреженным, и каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие отказывались принимать эту ледяную, колючую субстанцию. Амберто чувствовал, как розовый свет под кожей пульсирует чаще — дар пытался согреть его изнутри, и это немного помогало, но не спасало от леденящего ветра, который забирался под воротник, в рукава, за шиворот.

Спина дракона под ними ходила ходуном — не плавно, как палуба корабля, а резко, с рывками, от которых желудок подкатывал к горлу. Огонёк матерился не переставая, и его проклятия, заглушаемые ветром, долетали до Амберто обрывками: «…Двуликий… твою… предупреждать надо…» Мираж молчала, но её непроизвольно выпущенные когти, вцепившиеся в ремни, выдавали напряжение. Даже Хельм, обычно невозмутимый, хмурился.

Но дракон летел. Мощные взмахи крыльев поднимали их всё выше — туда, где воздух становился разреженным, а земля внизу превращалась в лоскутное одеяло из серых болот, зелёных предгорий и белых шапок на вершинах. Горы приближались, и Амберто впервые в жизни видел их так близко — не снизу, не с перевала, а вровень с пиками, чьи склоны были покрыты вечным снегом. Ветер срывал снежную пыль с гребней, и она искрилась в солнечном свете, как алмазная крошка.

***

Через несколько часов, когда горный хребет остался позади и перед ним распахнулась Долина Петуха, дракон пошёл на снижение. Внизу, на широкой поляне, зажатой меж вековыми деревьями, виднелись костровище и следы лагеря, укрытые от посторонних глаз валунами — видимо, контрабандисты останавливались тут не раз.

— Привал — пару часов, — коротко сообщил дракон, приземляясь с осторожностью, неожиданной для такого массивного существа. — Мне нужно отдохнуть. И вам тоже. Впереди долгий перелёт.

Они спустились на землю на дрожащих ногах. Огонёк, едва коснувшись тверди, рухнул на траву и уставился в небо с выражением безграничного облегчения. Мираж присела рядом с валуном и несколько минут молчала, приходя в себя. Амберто перехватил её взгляд — всего на мгновение. В её жёлтых глазах стояла та же усталость, что и у него. Он хотел что-то сказать — спросить, как она держится, не нужна ли помощь, — но слова застревали в горле. Она едва заметно покачала головой, словно отвечая на незаданный вопрос, и снова отвернулась к валуну. Хельм развёл небольшой костёр. Амберто отошёл к краю поляны, почему-то чувствуя себя лишним, и прикипел взглядом к величественной горной гряде, что они только что преодолели. Так быстро, так необычно, что до сих пор не верилось.

Дракон, медленно переводя взгляд с одного своего пассажира на другого, словно запоминая навсегда, невольно фыркнул, и струйка дыма вырвалась из его ноздрей, смешиваясь с прохладным горным воздухом.

— Вы — любопытная компания, — произнёс он, глядя в огонь. — Обычно те, кто меня нанимает, трясутся со страха и либо бегут от властей, либо норовят нагрузить меня как ишака. А вы… — он перевёл взгляд на Мираж, — эта вообще со мной торговалась. Забавно.

— Ты сам напросился, — ответила Мираж, не открывая глаз. — Сказал «сколько у вас есть». Я и ответила.

Дракон издал звук, похожий на смешок:

— И то верно. Всего лишь занизила сумму в два раза.

— Я сказала «около трёхсот». Куда мне, жалкой фелисийке, тягаться с могучим разумом величественного короля неба, — слова Мираж звучали настолько убедительно, что любой, не знавший её так, как знает Амберто, мог бы и поверить.

Дракон же в свою очередь снова хмыкнул и прикрыл глаза, лениво перебирая когтями мелкие камешки у края площадки.

— Осуждаете? Вообще-то, я здесь не ради денег, — вдруг сказал он. — Деньги — это приятно, но скучно. А так — хоть какое-то развлечение. Сидишь в пещере, пересчитываешь золото, гоблины надоедают со своими дарами… Тоска. А тут — вы. Летишь через полмира, смотришь, как внизу все копошатся как черви. Так что про короля неба ты права.

— Работаешь извозчиком для души? — рассмеялся Огонёк. — Был у меня один такой знакомый в Галлиполе. Из всего добра телега до кобыла. Но всем клиентам рассказывал, что вот-вот и пол города будет его.

— А что такого? — дракон склонил голову набок. — У каждого свой способ бороться со скукой. Кто-то собирает марки, кто-то убивает в подворотнях, а я вожу грузы через горы. И ты знаешь, у меня отлично получается. Явно лучше марок — пальцы не те.

Амберто, сидевший у костра, поднял голову. Он долго смотрел на дракона, и в его глазах читалось что-то, чего дракон явно не ожидал. Не страх. Не жадность. Не злость.

— Ты говоришь о золоте так, будто оно ничего для тебя не значит, — тихо произнёс чародей. — Но я знаю, зачем драконы его собирают.

Дракон замер. Его золотые глаза сузились, и в них мелькнуло что-то опасное — не угроза, а скорее настороженность. Из ноздрей потянулся парок.

— И зачем же? — спросил он, и в его голосе больше не было ленивой насмешки.

— Ваша Королева мертва, — сказал Амберто. — Её убили шаманы орков задолго до того, как люди пришли в этот мир. Без неё вы обречены как вид — некому откладывать новые яйца. А те, что остались, вы храните как зеницу ока и вылупляете нового дракона, только когда один из вас погибает. Чтобы популяция не сокращалась. Яйца может согреть пламя любого дракона, но новых никто не создаст.

Повисла тишина — такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в костре. Огонёк замер с открытым ртом, не веря, что Амберто поднял столь опасную тему. Мираж подняла голову и уставилась на дракона. Даже Хельм, сидевший с закрытыми глазами, чуть заметно нахмурился.

— Вот вечно вы, люди, лезете куда вас не просят. Откуда ты это узнал? — произнёс дракон, и в его голосе прозвучало что-то новое — не снисхождение, не насмешка, а скорее удивление, смешанное с горечью.

— Да много из наших поклоняются вашей королеве, — ответил Огонёк. — Люди вообще любят кому-то да служить. Слепцу, Владыке, Бездне. Королева драконов ничем не хуже. Надеются, что когда та вернётся, то станет править миром. А эти глупцы думают, что их сделают главными надсмотрщиками.

— В Академии была хорошая библиотека, — добавил Амберто. — Я читал старые трактаты. Там много писали о драконах. О вашей магии. О вашей… уязвимости. Так что ваша тайна — давно уже ни для кого не тайна.

Дракон долго молчал. Потом вздохнул — глубоко, тяжело, и из его ноздрей вырвался дым.

— Уязвимости, ты сказал, — повторил он. — Хорошее слово. Мы предпочитаем называть это «временными трудностями». Но да, ты прав. Мы собираем золото в надежде, что когда-нибудь его хватит, чтобы заключить сделку. С демонами, с богами, с кем угодно, кто согласится помочь. Мы копим его веками — и ничего не происходит. Золото становится только тяжелее, а надежда — только призрачнее.

— Можно задать один вопрос? — чародей не мог не воспользоваться шансом узнать подробности древней катастрофы.

— Ты дерзок, человек. Но считай, что беседа в пути входила в плату, — дракон был хорошем настроении и явно устал без общения за месяцы без заказов.

— Одна королева — это как-то странно. Слишком неустойчивая система, — Амберто решил заполнить пробелы, которых не было в древних книгах.

— Да, ты прав. Новая королева рождается из яйца, согретого дыханием старой. Когда-то было много королев и много стай. А затем была война и осталась лишь одна стая. И одна королева.

Чародей закрыл глаза. Какая ирония. Все разумные одинаковы, и не важно, покрыты они мягкой кожей или чешуёй.

Дракон замолчал и перевёл взгляд на Амберто:

— Ты первый, кому небезразлично наше прошлое. И кто заговорил об этом без страха. И без жадности. Твои спутники смотрят на меня так, будто прикидывают, сколько можно выручить за мою шкуру. А ты… ты смотришь иначе.

— Я знаю, каково это, — тихо ответил Амберто. — Быть объектом недоверия. Ненависти. Вы хотите жить, продолжать свой род. Нельзя за это вас винить.

Дракон несколько секунд смотрел на него, и в его золотых глазах медленно гасло что-то, что горело там с начала разговора. Может быть — гордость. Может быть — одиночество.

— Да. Но твой друг прав. Когда Королева вернётся, мир утонет в огне. И каждый разумный встанет перед выбором — подчинится нам, истинным хозяевам этого мира или сгореть.

Огонёк лишь громко рассмеялся. Дракон как-то даже обижено поднял голову:

— Что смешного в моих словах, человек?!

— Вспомни свои слова, ящерица, что ты сказал при встрече. Что мы не в том положении, чтобы торговаться. Так вот, это можно сказать и про вас. С кем бы вы не заключили сделку, с демонами или же с богами, они попросят всё, что у вас есть. И столько же сверху. Так что копить своё золото вы будете вечность.

Дракон вначале возмущённо вдохнул, но затем лишь прикрыл глаза, успокаиваясь, а когда он открыл их вновь, в глазах ящера была лишь затаённая боль. Он сам понимал справедливость слов воина.

— Вы — странная компания, — повторил он наконец. — Очень странная. Говорить такое в лицо дракону. Думаю, вы навидались всякого дерьма, раз уже позабыли, что такое страх. Отдыхайте. Завтра будет долгий день.

Он отвернулся, обернул хвост вокруг лап и закрыл глаза. Разговор был окончен. Но что-то изменилось — Амберто чувствовал это. Словно между ними протянулась тонкая, почти невидимая нить. Не дружба. Не союз. Просто понимание.

***

Через несколько часов дракон поднялся, встряхнулся и коротко скомандовал:

— Выдвигаемся.

И они снова взлетели.

Дракон набрал высоту, и теперь земля внизу была уже не дикой, не пустой — здесь, в Долине Петуха, жили люди. Но что-то было не так.

Амберто заметил это первым. Дорога, ведущая от перевала к городу, была пуста. Ни одного каравана, ни одного всадника, ни одной крестьянской телеги. Только чёрные, выжженные пятна на местах, где раньше стояли карантинные кордоны. Дым над горизонтом был слишком густым для обычных очагов. А когда дракон пролетел над первым селом, Амберто увидел то, что до конца дней будет вспоминать в ночных кошмарах: дома с заколоченными дверями и крестами, намалёванными известью. Братские могилы на окраинах. И тела вдоль дорог, прикрытые тряпьём и присыпанные известью.

Долина Петуха умирала.

Хельм сидел молча, вцепившись в ремни. Огонёк не произносил ни слова. Мираж отвернулась, и её плечи были напряжены. Амберто вспомнил Эрика — рыжего, веснушчатого парня, который когда-то поверил в них. Успел ли он покинуть свою долину? Или лежит сейчас где-то там, под слоем извести?

***

Снова привал. Дракон приземлился на каменистом плато, зажатом между гор, отделяющих Долину Петуха от Долины Пса, и группа разбивала лагерь в молчании. Никто не шутил. Хельм подошёл к брату:

— Это не твоя вина.

Амберто покачал головой, но ничего не ответил. Мираж сидела у костра и смотрела в огонь. Её хвост безвольно лежал на земле.

Дракон приоткрыл один глаз:

— Завтра последний рывок. Пересечём долину и границу горной гряды. И вы на месте. Дальше — сами.

— Дальше — сами, — эхом повторил Амберто.

***

Последний перелёт начался на рассвете. Внизу поплыла каменистая равнина — бескрайняя, поросшая редкой жёсткой травой. Изредка встречались островки жизни — редкие посёлки козопасов или военные лагеря, где подобные Огоньку сержанты муштровали будущих защитников империи. Дракон порой делал изрядный крюк, чтобы облететь подобные укрепления. Хоть и он называл себя королём неба, имперские баллисты разят одинаково и простых солдат, и королей.

Амберто же облегчено выдохнул — мор удалось остановить на перевалах. Но даже так, погибло минимум две долины.

К полудню впереди показалась горная гряда — западная граница империи, а за ней — Вольные Баронства, нейтральная зона, разрешённая свыше вольница и отдушина для различных беглецов.

А вот за ними — уже Альтандия. Форты вдоль границы. Патрули на дорогах. Белые храмы с сияющими шпилями украшенными символом солнца — знаком Рассветного Лорда. Ни один маг не смог бы коснуться их, оказавшись мигом на костре, и тем не менее, символы сами в течение дня поворачивались за светилом, отражая его лучи, и альтандцы искренне считали это чудом и милостью своего бога.

Амберто смотрел на эти шпили и пытался представить себе людей, которые там живут. Храмовников, с которыми сражался его дед, ушедший на суд Слепца до рождения чародея и которого тот знал лишь по рассказам мамы. Священников, что призывают ангелов, прекрасных и ужасных в своём великолепии. Крестьян, что верят в Свет и боятся, что даже контакт с Тьмой запятнает их души. Тех, кто никогда не бывал в Империи и знает о ней лишь по россказням своих проповедников. Тех, кто, возможно, завтра станет его врагом.

Дракон пошёл на снижение, скользнул в ущелье и приземлился на небольшой поляне, окружённой скалами. Впереди, в паре миль, темнели очертания поселения.

— Риквир, как вы и просили. Самая северная часть Альтандии. Дальше, за горами, уже орочьи Степи,— сухо сообщил дракон. — Документов, как я понимаю, у вас нет. Если спросят, откуда вы — беженцы из вольных баронств. Там сейчас такая неразбериха, что поверят.

— Спасибо, — сказал Амберто.

— Не за что, — дракон зевнул. — Деньги уплачены. Удачи вам, странная компания. Она вам понадобится.

Дракон взмахнул крыльями, и через минуту его тень растворилась в облаках. Последнее, что они услышали, был его низкий, рокочущий голос:

— И постарайтесь не сдохнуть. Вдруг вашего взноса как раз хватит для возвращения Королевы? Сделаю вас своими слугами.

А потом — тишина. Только ветер шумел в скалах да где-то вдалеке, за горной грядой, кричала одинокая птица. Группа осталась стоять на каменистой поляне, глядя в серое небо, и каждый думал о своём.

Вокруг была уже Альтандия. Чужая. Враждебная. Полная опасностей. Но где-то там, в этих горах, была Купель — единственный шанс спасти Мираж и, возможно, самого Амберто.

— Идём, — сказал чародей, поправляя заплечный мешок. — Нужно успеть до темноты.

И они двинулись вниз по склону, туда, где за полосой тумана прятался Риквир — первый город на их пути в чужой стране.

Глава 4

Лес встретил их тишиной — не той, враждебной, что царила на болотах, а иной, почти мирной. Высокие сосны, чьи кроны смыкались над головой, пропускали ровно столько света, чтобы на земле дрожали золотистые пятна. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот звук, размеренный и глухой, казался Амберто почти чуждым после долгих недель среди мёртвых топей и каменистых предгорий. Пахло хвоей, влажной землёй и чем-то ещё — сладковатым, цветочным, что бывает только в лесах, не знавших болотной гнили.

Они нашли убежище в получасе ходьбы от тракта — старая лачуга, похожая на сарай, сложенная из потемневших брёвен, с прохудившейся крышей и покосившейся дверью. Когда-то здесь, видимо, коротали время углежоги, но теперь внутри было пусто, только ветер гулял в щелях да мыши шуршали в углах. Достаточно, чтобы укрыться от случайных глаз. Достаточно, чтобы переждать.

Хельм, как всегда, занялся костром — маленьким, почти бездымным, который он развёл в яме, вырытой прямо в земляном полу. Огонёк, кряхтя, расстелил плащ у стены и вытянул ноги, привалившись спиной к брёвнам. Его механическая рука, обесточенная, безвольно лежала на земле, но пальцы время от времени подрагивали — то ли отголоски нервных импульсов, то ли просто игра теней. Амберто сидел у входа, глядя на дорогу, которая угадывалась сквозь деревья, и думал.

Думал о том, что они здесь чужие. Что каждый их шаг, каждое слово, каждый жест могут выдать их с головой. Что где-то там, впереди, в деревне, живут люди, которые никогда не видели Империи, но знают о ней лишь по россказням проповедников — и боятся. И этот страх может обернуться против них в любой момент.

— Нам нужны документы, — произнёс он, не оборачиваясь.

Мираж, сидевшая у дальней стены и точившая кинжал, подняла голову. За время пути она почти не разговаривала — только наблюдала. И сейчас её глаза, жёлтые и кошачьи, смотрели на Амберто с выражением, которое он не мог расшифровать.

— Да, но есть одна проблема, — ответила она. — Я понятия не имею, как они выглядят.

— Что?

— Я не знаю, как выглядят документы беженцев из Вольных Баронств, — повторила она, и в её голосе прозвучало раздражение — не на него, на саму ситуацию. — Я могу подделать что угодно, если видела образец. Но я не видела. Я не знаю, какие там печати, какие подписи, какие формулировки. Если я сделаю ошибку — нас раскроют в первый же день.

Повисла тишина. Огонёк, прикрывший было глаза, снова открыл их и уставился в потолок.

— Значит, нужен образец, — сказал он. — Кто-то должен пойти в деревню и раздобыть его.

— Или просто пойти и получить настоящие документы, — тихо добавил Хельм, помешивая отвар в котелке. — Если система работает так, как мы думаем, беженцам должны их выдавать. Возможно, это проще, чем кажется.

— Проще? — Мираж усмехнулась и покачала головой. — Ты не понимаешь. Чтобы получить документы, нужно пройти проверку. Они будут задавать вопросы. Откуда ты? Из какой деревни? Кто твои родители? Чем ты занимался? Почему бежал? И если я ошибусь хоть в одной детали — всё, конец.

— Значит, тем более идти должен тот, кто умеет врать, — сказал Огонёк и выразительно посмотрел на Мираж.

Она ответила ему долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнула и отложила кинжал.

— Ладно. Я пойду.

— Одна? — Амберто обернулся, и в его голосе прозвучала тревога, которую он не успел скрыть.

— Одна. Вы слишком заметны. Здоровяк с механической рукой, угрюмый друид и чародей с розовым светом в руке. Прости, Амберто, но ваша троица выглядит как ходячий цирк. А я — просто кошка. Кошек везде хватает.

— Ты — фелисийка. Это другое.

— Не настолько, чтобы вызывать панику. По крайней мере, здесь. — Она поднялась, поправила плащ и проверила, не бросается ли в глаза арбалет. — Я узнаю, какие у них порядки, раздобуду образец или выясню, как получить настоящий документ. Если что-то пойдёт не так — уйду. Я умею уходить.

Мираж обернулась через плечо и бросила:

— Обо мне есть кому позаботиться.

Все поняли. И все промолчали.

Амберто хотел было возразить — сказать, что готов пойти с ней, что не хочет отпускать её одну, что это слишком опасно, — но слова застряли в горле. Потому что он знал: она права. Она действительно была единственной, кто мог справиться с этой задачей. И она знала это не хуже него.

— Будь осторожна, — сказал он наконец.

— Я всегда осторожна, — ответила она, но уголки её губ дрогнули в слабой, почти незаметной усмешке. — Но спасибо.

Она вышла из сарая и двинулась через лес к дороге. Амберто смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за деревьями, и чувствовал, как внутри разрастается знакомая, холодная пустота. Та самая, которая всегда появлялась, когда он оставался ждать. Когда ничего не мог сделать. Когда всё, что ему оставалось — это верить в неё и надеяться, что она вернётся.

***

Тракт вывел её из леса через полчаса. Дорога здесь была укатанной, с частыми колеями от телег и свежими следами копыт — видимо, снабжение форта шло непрерывно. Мираж замедлила шаг, поправила плащ так, чтобы он скрывал и проплешины на предплечьях, и слишком заметный хвост, и двинулась вперёд уже не как лазутчица, а как усталая путница, каких здесь, должно быть, видели каждый день.

Деревня открылась за поворотом. Она была именно такой, какой Мираж себе представляла: аккуратные дома из светлого камня, крытые красной черепицей, чистые улицы, посыпанные гравием, и обязательная церковь Рассветного Лорда в центре — высокая, с сияющим шпилем, увенчанным символом солнца. Никакой грязи, никакого мусора, никаких подозрительных личностей у кабаков. Даже воздух здесь был другим — сухим, прозрачным, пахнущим нагретым камнем и цветущими где-то за оградами яблонями. Порядок. Тот самый порядок, о котором в Империи говорили с подозрением, а здесь, кажется, просто жили.

У въезда в деревню стоял пост — небольшой, но аккуратный: двое милиционеров в светлых плащах с символом солнца на груди, вооруженные алебардами с широким полукруглым навершием, на котором была выгравирована всё та же половина солнечного диска. Никаких сальных взглядов, никакой грубости — только спокойное, изучающее внимание. Завидев Мираж, один из них шагнул ей навстречу и поднял руку в приветственном жесте, в котором не было ни угрозы, ни скрытой насмешки.

— Доброго дня, — произнёс он. — Вы впервые в Риквире?

— Доброго, — ответила Мираж, стараясь, чтобы голос звучал устало, но не испуганно. — Да, впервые.

— Откуда путь держите?

— Из Вольных Баронств, — она чуть понизила голос, словно нехотя признаваясь. — Бежала от чумы. Там сейчас такое творится…

Милиционер нахмурился и переглянулся с напарником.

— На границе вам должны были выдать документы, — сказал он, и в его голосе появилась та самая непреклонная нотка, которую Мираж так хорошо знала по имперским стражникам. Только здесь она звучала иначе — не как угроза, а как констатация факта. — Без них вы не можете находиться на территории Альтандии.

— Документы… — Мираж вздохнула и развела руками. — Вы не представляете, что там было. Столько людей, такая толчея. Все кричат, все чего-то требуют… Я не знаю, кому их выдавали. Может, и не выдавали вовсе.

— Выдают всем, — спокойно возразил милиционер. — Это закон. Если вы прошли границу, у вас должны быть бумаги.

Мираж замерла на секунду, прикидывая варианты. Планы «А» и «Б» — флирт и взятка — были рискованными, но она не видела другого выхода. Она чуть подалась вперёд, позволив плащу соскользнуть с плеча ровно настолько, чтобы движение выглядело естественным, и улыбнулась — той самой улыбкой, которая столько раз выручала её в подобных ситуациях.

— Может быть, мы сможем договориться? — тихо произнесла она, опуская руку к поясу, где позвякивали монеты.

Милиционер посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом. И Мираж вдруг поняла, что улыбка не работает. Что-то в его выражении изменилось — не гнев, не возмущение, а скорее глубокая, укоренившаяся неприязнь, какая бывает у людей, которые сталкиваются с чем-то неправильным и не хотят мараться.

— Здесь вам не Вольные Баронства, — произнёс он, и в его голосе зазвенела сталь. — В Риквире закон един для всех.

— Я не…

— Пройдите вон туда, — он указал на скамью у стены ближайшего дома. — Ждите.

Мираж открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Из дверей здания, расположенного на другой стороне площади, вышел священник — высокий, сухопарый, в белом одеянии с золотым шитьём. Он двигался неторопливо, и его лицо, изрезанное морщинами, выражало спокойную, почти отстранённую доброжелательность. Заметив сцену у поста, он направился прямо к ним.

— В чём дело? — спросил он, и его голос был тихим, но властным.

— Беженка, святой отец. Без документов. Пыталась дать мне взятку.

Священник перевёл взгляд на Мираж. Несколько секунд он просто смотрел на неё — и в этом взгляде не было ни осуждения, ни страха, ни любопытства. Только спокойное, изучающее внимание. Потом вздохнул и покачал головой — не осуждающе, а скорее с сожалением.

— Дитя моё, — произнёс он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, такая глубокая печаль, что Мираж на мгновение забыла, что перед ней враг. — Ты пришла в землю Света, но принесла с собой Тьму. Ты пытаешься решить проблему обманом и подкупом. Это не твоя вина. Ты выросла там, где это было нормой. Но здесь — другие законы. Здесь Свет. И Свет требует честности. Пойдём.

Он развернулся и неторопливо зашагал вдоль по улице. Мираж, помедлив, двинулась следом — не потому что боялась, а потому что не знала, что ещё делать. Священник шёл молча, и молчание это было тяжёлым, как надгробная плита. Наконец он заговорил, не оборачиваясь:

— Ты ищешь лучшей доли. Это понятно. Многие приходят сюда в поисках спасения. Но спасение — не в бумагах. Не в деньгах. Не в хитрости. Спасение — в Свете. Свет очищает. Свет даёт надежду. Свет не требует взяток.

Мираж молчала. Ей хотелось ответить что-нибудь язвительное — но она понимала, что сейчас не время. Её демон внутри тоже молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Он словно затаился, чувствуя близость чего-то, что могло быть опасным даже для него.

Они остановились у небольшого здания с вывеской «Администрация».

— Здесь ты можешь заплатить штраф, — сказал священник, — и получить временные документы. Это будет стоить серебра. Если у тебя нет денег — церковь может помочь. Мы не оставляем страждущих. Но и лодырей мы не любим. Так что найдём работу по плечу и вернуться на путь Света.

Мираж кивнула. Она уже не слушала. Её взгляд скользнул по окнам, по двери, по людям, которые входили и выходили. И зацепился за одного — мужчину лет сорока, такого же беженца, судя по потрёпанной одежде и усталому лицу, который стоял у стойки и протягивал регистратору свои бумаги.

Образец.

— Спасибо, святой отец, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал благодарно. — Я так и сделаю. Вы очень помогли мне… увидеть Свет.

Священник улыбнулся — мягко, почти по-отечески.

— Свет всегда рядом, дитя. Просто открой ему сердце.

Она подождала, пока он отойдёт. Потом скользнула в тень здания, выждала момент и, когда беженец вышел, пряча документы за пазуху, двинулась за ним. Через минуту у неё в руках был образец. Через две она уже покидала Риквир тем же путём, каким пришла.

Демон внутри неё наконец заговорил — тихо, вкрадчиво:

«Какой приятный старик. Я бы с удовольствием с ним побеседовал. Интересно, сам он верит в ту чушь, что с таким пафосом несёт?».

Мираж ничего не ответила. Она шла через лес обратно к сараю, и в её голове звучали слова священника о Свете. Она не верила ни единому слову. Но что-то в его голосе заставляло её чувствовать себя неуютно. Не страх. Не ненависть. Что-то иное, чему она не могла найти названия. Может быть, стыд.

***

Сарай встретил Мираж всё той же тишиной, только теперь она казалась не напряжённой, а усталой. Хельм сидел у костра, помешивая отвар. Огонёк дремал, привалившись к стене, но едва она переступила порог, он открыл глаза — не резко, а как-то сонно, будто через силу. Амберто поднялся с земли и шагнул к ней. Ничего не спросил. Просто посмотрел — быстро, цепко, проверяя, всё ли с ней в порядке.

— Всё нормально, — сказала Мираж, стягивая плащ. — Образец у меня. Деревня тихая. Священник читает проповеди, милиция взяток не берёт, беженцев проверяют. Всё как ты любишь, — она кивнула Огоньку.

— Порядок, значит, — хмыкнул воин. — Ну уж нет, я люблю не порядок. От излишка порядка всегда жди подвоха.

— И что же ты любишь? Если скажешь, что пиво, я в тебя из арбалета выстрелю, — фелисийка была заинтригована.

— Хорошо, раскрою великую тайну, я люблю Двуликого, — Мираж демонстративно потянулась к арбалету. — Ладно, ладно, шутка. Двуликого я уважаю. А люблю... ты, наверное, будешь смеяться, но, похоже, что баланс, — теперь заинтересованный взгляд поднял уже Хельм.

— Да не тот, что чтите вы, чокнутые фанатики, любители деревьев, — друид хотел что-то сказать, но понял, что бесполезно, и лишь вздохнул. — Сложно так сказать. Баланс, в смысле, умеренность. Порядок — это, конечно, хорошо. Но нужна отдушина. Смех, веселье, хоть разок по пьяни дать кому-то в рыло.

— Я так и знала, что всё сведётся к выпивке и дракам, — Мираж опустилась на землю и достала украденный документ. — Смотрите.

Они склонились над бумагой. Ничего сложного: стандартный бланк с гербом Рассветного Лорда в верхнем углу — символ солнца, — имя владельца, место и дата рождения, цель въезда, даты выдачи. Печать миграционной службы, подпись регистратора. Мираж изучала документ несколько минут, водя пальцем по строчкам, запоминая каждую деталь.

— Сделаю, — сказала она наконец. — Но нужно время. И новые имена. Прежние использовать нельзя.

— Почему? — спросил Огонёк.

— Потому что «Амберто де Соммерсет» звучит как имя имперского аристократа, а не беженца из Баронств. А «Огонёк» — это вообще не имя. Ты хочешь, чтобы милиция заподозрила неладное ещё на этапе проверки? Имена должны быть простыми. Такими, какие не запоминаются.

Она обвела группу взглядом, ожидая предложений. Первым заговорил Хельм.

— Маттиас, — произнёс он после паузы. — Так звали моего наставника.

— Подойдёт, — Мираж кивнула. — Ты?

Огонёк задумался. Потом усмехнулся какой-то своей мысли.

— Грегор. Был у меня такой сержант. Хороший мужик. Помер лет двадцать назад.

— Отлично. Амберто?

Чародей медлил. Он думал о том, что имя — это не просто слово. Это якорь. Это то, на что отзываешься, не успев подумать. Если назваться чужим именем, можно выдать себя в первый же день — просто обернувшись на оклик в толпе. Значит, нужно выбрать такое, которое не вызовет подозрений, но на которое он сможет отзываться естественно.

И вдруг — само собой, без усилия — в памяти всплыло лицо. Худощавое, с острыми скулами и вечной усмешкой на губах. Лориан. Плут-насмешник, который когда-то, в прошлой жизни, сидел напротив него за столом в таверне Офидоса и крутил в пальцах монету, заставляя её бликовать и пускать солнечные зайчики чародею в глаза. Который никогда не унывал, даже когда всё шло прахом. Который погиб, глупо и бессмысленно — так же, как и Элира.

— Лориан, — сказал он, и голос его дрогнул почти незаметно. — Меня зовут Лориан.

Никто не стал спрашивать, почему он выбрал это имя. Мираж слишком хорошо знала ответ. Хельм помнил. Огонёк помнил тоже, хотя никогда не признался бы в этом вслух.

— Лориан, — повторила Мираж и кивнула, вписывая имя в бланк. — Подходит.

Она закончила работу, раздала документы и объяснила легенду. Затем поднялась, поправила плащ и направилась к выходу. Остальные должны были следовать за ней с интервалом, входя в Риквир через те же ворота, что и она несколькими часами ранее.

— А ты? — спросил Амберто.

— А я — Мираж. Я нигде не записана. Меня не существует.

— Да, но документы-то ты себе тоже сделала, — удивился чародей.

— Это другое, — необходимость прогибаться под систему фелисийку явно раздражала.

Она усмехнулась — невесело, с горечью, — и снова напомнила план: они идут в Риквир по отдельности, с интервалом пару часов, чтобы не привлекать внимания. Встреча в таверне. Если кого-то задержат — остальные не вмешиваются. Если что-то пойдёт не так — уходят в лес и ждут до темноты.

— Всё как обычно, — добавила она. — Только теперь мы не наёмники, а уставшие от жизни бедолаги. Постарайтесь выглядеть соответственно.

— Я всегда выгляжу соответственно, — буркнул Огонёк.

***

Первым, как договорились, в таверну вошёл Хельм. Он переступил порог, пригнувшись под низкой притолокой, и огляделся. Внутри было чисто, опрятно. За стойкой стоял трактирщик — пожилой, грузный, с седыми усами и внимательными, цепкими глазами. Он протирал кружки, и это выглядело так, будто он занимается этим весь день, каждый день, без перерыва.

— Доброго дня, — произнёс Хельм, подходя к стойке. — Мне нужна комната.

Трактирщик отложил кружку и посмотрел на него поверх очков.

— Документы, — сказал он.

Хельм замер. Он ожидал чего угодно — вопроса о деньгах, о цели приезда, о том, откуда он, — но не этого. В Империи всё решали монеты. Здесь, кажется, всё решали бумаги.

Он молча достал документ, который изготовила Мираж, и протянул трактирщику. Тот взял его, внимательно изучил — не просто скользнул взглядом, а именно прочитал, — потом кивнул и вернул обратно.

— Маттиас, — произнёс он, пробуя имя на вкус. — Из Баронств. Беженец.

— Да.

— Комната — три серебряных за ночь. Ужин включён.

Хельм отсчитал монеты. Кошелёк, ещё недавно полный, теперь был почти пуст. Дракон забрал всё, что у них было. Теперь приходилось считать каждую мелочь. Трактирщик ссыпал серебро в ящик и снова взялся за кружку.

— Работу ищешь или так, проездом?

— Ищу, — ответил Хельм, решив, что это лучший способ завязать разговор.

— Тогда тебе на стройку, — трактирщик кивнул куда-то в сторону площади. — Форт восстанавливают. После орков-то. Храмовники согнали беженцев, платят немного, но на еду хватает. А плотникам и каменщикам — тем вообще хорошо. Ты, случаем, не плотник?

— Нет. Травник.

— Травник, — трактирщик хмыкнул. — Тоже дело. Но травникам сейчас не сезон. Так что придётся потаскать брёвна. Хоть таких, как ты, и много сейчас, рук всё равно не хватает. Свет милостив, но лентяев мы тут не любим.

— Форт, — задумчиво повторил Хельм. — Давно строят?

— Не строят, восстанавливают, — поправил трактирщик, словно это было важно. — Он тут и раньше в горах стоял, — трактирщик кивнул. — Только орки его десять лет назад по камешкам разнесли. Там, в горах, — он махнул рукой в сторону вершин, — есть одна старая штука. Магическая. Ещё до людей построена. Говорят, там оружие делали, которое любую броню пробивает. Ну вот, тогда, десять лет назад, орда сюда и пришла — видимо, хотели его захватить. Разнесли старый форт, всех, кто там был, перебили. А храмовники, да примет Свет их души, перед носом орков вход-то и обрушили.

— И что потом?

— Орков разбили. Дома отстроили. Долго страна оправлялась. Слава Свету, имперцы не напали, те могли, могли. Но пока деревню отстроили, пока завалы разобрали, пока храмовники внутрь попали… Что зелёные твари разрушили за пару недель, восстанавливаем годы. Сейчас вот новый форт ставят. Деревянный, потом каменный будут. Уже три месяца строят, ещё столько же, думаю, провозятся.

Хельм слушал, не перебивая. Он уже понял. Старая штука. Магическое оружие. Подземелье, вход в которое обрушили орки. Всё сходилось. Купель Созидания была здесь. И она была в руках храмовников.

— Интересно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А много там храмовников?

— Да хватает, — трактирщик пожал плечами. — Человек десять в форте, ещё столько же в подземелье. И не просто милиция или оруженосцы какие. Храмовники, да ещё и с капелланом. Патрули вокруг. Серьёзно охраняют. Оно и понятно — если орки снова попрут, кто их остановит? Эти, из империи, что ли? — он хмыкнул и покачал головой. — Нет уж. Только Свет и храмовники.

Хельм поблагодарил трактирщика, взял ключ и поднялся в комнату. Закрыл дверь, опустился на кровать и несколько минут сидел неподвижно, глядя в стену.

Десяток человек в форте. Десяток в — подземелье. Патрули милиции. Серьёзная преграда. И Купель — там, внизу, под охраной, до которой не добраться без боя.

Он вспомнил слова деда о храмовниках. О том, как их освящённые мечи прорубали магические барьеры. О том, как магия стекала с их лат. Не самый удобный для них противник.

И понял: если они хотят добраться до Купели, им придётся не просто внедриться. Им придётся обмануть тех, кто десятилетиями готовился к войне с такими, как они.

***

К тому времени, как Мираж добралась до деревни, солнце уже перевалило далеко за полдень, и улочки Риквира наполнились людьми — торговцы, ремесленники, крестьяне, редкие храмовники в белых плащах. Жизнь шла своим чередом. Никакой тревоги, никакой суеты.

Она миновала рыночную площадь, где у прилавка с тканями уже стоял Хельм, делая вид, что изучает товар. Чуть дальше, у таверны, Огонёк о чём-то беседовал с местным кузнецом, и его механическая рука, спрятанная под плащом, была незаметна со стороны.

Мираж двинулась дальше и замерла. У позорного столба, что стоял на перекрёстке между рынком и администрацией, собралась небольшая толпа. В колодках, согнувшись под тяжестью деревянной рамы, стоял человек. Тот самый беженец. На груди у него висела табличка с одним словом: «Смутьян».

Рядом стоял священник — тот самый, высокий, сухопарый, — и негромко, но отчётливо говорил, обращаясь и к наказанному, и к толпе:

— Нет греха в том, чтобы потерять документы. Но есть грех обмана, гордыни и гнева. Этот человек пререкался с милицией. Он утверждал, что уже получил все бумаги, а потом, когда те не обнаружились, впал в гнев и оскорбил стражей порядка. Это не злодей. Он не враг. Он просто заблудшая душа. И этот день он проведёт здесь, у всех на виду, чтобы смирить гордыню. Завтра он будет свободен. Завтра он получит новые документы. И, надеюсь, усвоит урок.

Священник замолчал. Толпа начала расходиться — люди восприняли увиденное как что-то обыденное, что-то правильное. Никто не смеялся, никто не плевал в наказанного. Просто смотрели и шли дальше, укоризненно качая головами.

Мираж стояла неподвижно, глядя на беженца. Его лицо было красным от унижения, глаза опущены, губы поджаты. Он не смотрел по сторонам — только себе под ноги. Ей вдруг стало холодно, хотя солнце всё ещё грело плечи. Она представила себя на его месте. Представила, что было бы, если бы священник не заступился за неё там, у ворот. Если бы она попалась. Если бы её заковали в колодки и выставили на всеобщее обозрение с табличкой «Воровка».

Демон внутри неё молчал. И это молчание было хуже любой насмешки.

Она развернулась и пошла прочь, у таверне. Где-то там, в условленном месте, её ждали остальные. Нужно было идти. Нужно было делать вид, что всё в порядке.

Но перед глазами всё ещё стояла табличка. И лицо человека, которого она обрекла на это унижение.

***

Амберто вошёл в деревню последним, когда тени уже начали удлиняться и воздух наполнился вечерней прохладой. Легенда требовала, чтобы каждый из них прибыл сам по себе, и он, подчиняясь этому требованию, неторопливо шёл по главной улице, разглядывая место, которому предстояло стать их домом на ближайшие недели.

Риквир был именно таким, каким он представлял себе северное пограничное поселение. Никакой помпезности, никакого размаха. Добротные, но простые дома из местного светлого камня и дерева, крытые черепицей. Улицы, мощёные утрамбованным щебнем, поскрипывающим под ногами, но чистыми — без обычного для человеческих селений мусора. За ровными заборами тянулись огороды — не поля, а именно огороды, крошечные, засаженные зеленью и корнеплодами. Земли, пригодной для пашни, здесь почти не было: с севера подступали горы, с востока и запада — вековые леса, и только узкая полоса возделанной земли вокруг селения позволяла хоть что-то выращивать.

Люди здесь были под стать месту. Охотники с луками за спиной, травники с пучками свежесрезанных растений в заплечных корзинах, лесорубы, шахтёры и углежоги. Никто не носил оружия открыто, но Амберто заметил, что у многих на поясе висят ножи — не боевые, рабочие, но достаточно длинные, чтобы при случае пустить в ход. Север не располагал к беспечности.

В центре деревни, на небольшой площади, стоял храм Света — не тот величественный собор, что Амберто видел с высоты драконьего полёта над югом Альтандии, а скромная деревянная церковь с невысоким шпилем, увенчанным символом солнца. Рядом с ней, на скамье у входа, сидел сухопарый священник и перебирал чётки, поглядывая на прохожих.

Амберто уже собирался пройти мимо, когда заметил кое-что ещё. Почти на отшибе, там, где улица упиралась в лесную опушку, притулилась крошечная часовенка — настолько маленькая и неприметная, что он едва не пропустил её взглядом. Над входом висел символ — колесо с четырьмя спицами, закруглёнными на концах. Знак Удачи, богини, которую в Империи почитали только воры, игроки да отчаянные безумцы, не боявшиеся гнева Слепца.

У часовенки, на грубо сколоченной скамье, сидела девушка. Совсем молодая — лет семнадцати-восемнадцати, не больше. Светловолосая, миниатюрная, с немного детским лицом и бледной, почти прозрачной кожей. Она не проповедовала, не зазывала прохожих — просто сидела, закутавшись в серый плащ, и смотрела куда-то вдаль, поверх крыш, туда, где над лесом поднимались горы.

Амберто замедлил шаг. Он не был суеверен, но что-то в этой картине зацепило его. Может быть, то, как одиноко выглядела эта часовенка среди сурового северного пейзажа. Может быть, то, как девушка сидела — неподвижно, отстранённо, словно ожидая чего-то, что должно было случиться неизбежно.

Он поймал себя на том, что смотрит слишком долго, и отвёл взгляд. Потом заметил, как проходящий мимо селянин бросил быстрый взгляд в сторону часовни и чуть заметно поджал губы. Ни слова, ни жеста. Только тень неодобрения, промелькнувшая и исчезнувшая. Он не препятствовал — видимо, альтандские законы не запрещали другие культы, пока они не чинили зла. Но его молчание было красноречивее любой проповеди.

Амберто вспомнил лекции в Академии — о том, как Империя относится к чужим богам. Там иноверие искореняли или ставили на службу. Здесь — просто не замечали. И от этого было неуютно. Словно сам воздух здесь был пропитан Светом, и всё остальное становилось невидимым, неважным, недостойным внимания.

***

Таверна «Приют пилигрима» стояла на северной окраине — добротное двухэтажное здание из светлого камня, с обязательным символом солнца над входом и аккуратной вывеской, на которой усталый путник опирался на посох. Внутри было чисто, опрятно, хотя Амберто и остальные были далеко не единственными беженцами из империи. Люди сидели тихо и угрюмо. Они нашли то, что искали: спокойное место, где не свирепствует мор, где крыша не протекает, где стража не вымогает взятки, а помогает. Но вместе со спокойствием пришло и другое — то, к чему они не были готовы. В Империи грань между разудалым весельем и нарушением порядка была размытой: на пьяного могли махнуть рукой, на шумную компанию — сплюнуть и отойти. Здесь эта грань была чёткой, как линия на карте. Не потому что кто-то злой или добрый следил за ней — просто порядок был устроен так, что любое отклонение становилось заметным сразу, как пятно на белой скатерти. И люди, выросшие в мире, где свобода часто означала вседозволенность, теперь терялись: они не могли определить, где заканчивается обычная человеческая слабость и начинается то, за что можно угодить на позорный столб. Никто не угрожал. Никто не запугивал. Но каждый чувствовал: здесь нужно учиться жить заново. Понимать, что достоинства этого места — безопасность, порядок, честность стражи — проистекают из тех же корней, что и его недостатки. И каждый сам для себя решал, равноценный ли это обмен. Но пример прикованного к позорному столбу соотечественника помогал определиться быстрее.

Хельм уже был там — сидел за дальним столиком с кружкой какого-то местного пойла, которое Огонёк позже окрестит «бодрящим взваром сержанта». Огонёк занял место у окна, откуда просматривалась улица. Амберто вошёл последним и сел рядом с братом. Мираж спустилась со второго этажа парой минут позже, молча опустилась на скамью за соседним столиком и стянула капюшон, усердно делая вид, что не замечает остальных. Лишь уши фелисийки немного нервно подрагивали.

— Докладывай, — тихо сказал Амберто, обращаясь к Хельму.

Друид отставил кружку и заговорил, понизив голос так, чтобы слышали только свои:

— Трактирщик разговорчивый. Я расспросил его про форт. Строят три месяца, ещё столько же будут — храмовники не торопятся, войны нет. Рабочих набирают из беженцев, платят немного, но кормят. Местные плотники и каменщики в цене, остальные — на подсобных работах. Внутрь, к Купели, посторонних не пускают.

— Про Купель он сказал открыто? — удивился Огонёк.

— Он сказал «старая штука, где магическое оружие делали». И что храмовники её охраняют. Местные знают про неё. Видимо, не считают секретом.

— Видимо, секрет — не такой уж и секрет, — тихо произнес чародей. — Теперь ставку делают не на тайну, а на мечи и крепостные стены.

— Именно, — кивнул Хельм. — Десять храмовников в форте, ещё столько же в подземелье, не считая сил милиции. Патрули вокруг. Серьёзная охрана. Без боя не прорваться. Значит, внедрение — единственный путь.

— Значит, завтра на стройку, — подытожил Огонёк.

Никто не стал спорить.

***

Поздним вечером Амберто снова вышел на улицу. Спать не хотелось — после всего, что они узнали, мысли крутились в голове, не давая покоя. Он шёл по пустынной улице, сам не зная куда, и ноги принесли его к той самой часовенке на отшибе, которую он заметил днём. Внутри горел слабый свет — одинокая свеча на алтаре. Девушка всё ещё была там. Она сидела на той же скамье и смотрела на звёзды, которые здесь, в отличие от Империи, устилали небосвод, а не прятались за вечными тучами.

Амберто хотел пройти мимо, но она вдруг повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни любопытства. Только странное, почти пугающее узнавание — как будто она ждала его.

— Доброй ночи, — сказала она, и голос её был тихим и спокойным.

— Доброй, — ответил Амберто, чувствуя какую-то неловкость.

Она улыбнулась — едва заметно, краешками губ — и снова отвернулась к горам. Разговор был окончен, не успев начаться. Но что-то в этом коротком обмене взглядами заставило Амберто замереть на месте. Ему показалось, что она смотрела не на него — а сквозь него. Или куда-то внутрь, куда он сам боялся заглядывать.

Он развернулся и пошёл обратно в таверну, чувствуя, как розовый свет под кожей пульсирует быстрее обычного. Предчувствие. Или просто усталость. Или что-то иное, чему он не мог найти названия.

Завтра им предстояло наняться на стройку. Завтра начиналась игра, в которой ставкой была не только их жизнь, но и всё, ради чего они прошли через горы, мор и смерть. А где-то на отшибе, в крошечной часовенке, сидела юная жрица богини, которой никто здесь не поклонялся, и ждала. Чего — Амберто не знал. Но почему-то был уверен, что это «чего-то» имеет к нему самое прямое отношение.

Глава 5

Ночь в Риквире была тихой, густой и убаюкивающей, такой, какая бывает только в местах, где люди чувствуют себя в безопасности, потому что за порядком следят не просто стражники, а сама вера. Мираж лежала на мягкой кровати в комнатушке, которую она сняла в таверне на последние деньги, и слушала, как Огонёк храпит за стеной. Сон не шёл. Она села, накинула плащ и выскользнула наружу.

Улица была пуста. Свет в окнах почти везде погас — здесь ложились рано, с заходом солнца, и только редкие масляные лампы ещё теплились за ставнями, отбрасывая на мостовую бледные, дрожащие полосы. В остальном город тонул во тьме, и Мираж, привыкшая к ночной жизни больших городов, чувствовала себя неуютно. Слишком тихо. Слишком правильно. Слишком чуждо. За день, что она здесь провела, она так и не смогла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают. Не враждебно — скорее, с вежливым, настойчивым любопытством, как смотрят на диковинного зверя.

Центральная площадь встретила её всё той же тишиной. Храм возвышался над ней немым напоминанием о пути Света — белый, строгий, с высоким шпилем, и в одном из его окон горел свет. Священник не спал. У подножия храма, у позорного столба, стоял человек.

Тот самый беженец, у которого она украла документы.

Мираж остановилась в нескольких шагах. Днём, когда она увидела его в колодках на перекрёстке, он стоял с опущенной головой и табличкой «Смутьян» на груди. Теперь его освободили от колодок, но оставили у столба. Он сидел на земле, привалившись спиной к дереву, и не спал. Увидев Мираж, он поднял голову, и в его глазах не было ни страха, ни надежды. Только усталость.

— Ты зачем здесь? — спросил он хрипло.

Мираж не знала, что ответить. Она сама не понимала, зачем пришла. Просто не могла уснуть. Просто перед глазами стояло его лицо — красное от унижения, с поджатыми губами, — и она чувствовала, что должна хоть что-то сделать. Даже если это «что-то» было глупостью. Даже если оно ничего не меняло.

— Не хочешь, чтобы я тебя освободила? — спросила она, и вопрос прозвучал глупо даже для неё самой.

Беженец издал короткий, лающий смешок.

— Освободила? И что это даст?

Мираж молчала. Ответа не было. Освободи его — и он снова окажется на улице, без документов, в чужой стране, где его уже знают как преступника. Ни денег, ни связей, ни крыши над головой. Она понимала это лучше, чем кто бы то ни было.

— Ничего, — сказала она честно. — Просто… это ужасно. Они ломают не тело. Они ломают душу.

Беженец долго смотрел на неё. Потом вздохнул и прикрыл глаза.

— Я из Долины Быка, — произнёс он. — С севера. Там у меня была семья, надел земли. Неплохая жизнь, пока один сержант не положил глаз на мою бабу. Сделал недвусмысленное предложение, пригрозил, что кинет в тюрьму, если заартачусь. Я не стал ждать, исполнит он угрозу или нет. Собрал вещи — тем более, что по слухам в центре Империи свирепствует мор, — и мы всей семьёй уехали. От мора, от стражи, от Империи. Думал, здесь будет лучше.

— А здесь? — тихо спросила Мираж.

— Здесь я сам дурак, — он усмехнулся. — Потерял документы. А когда местная милиция начала расспрашивать, в памяти встало лицо того сержанта, вот я и наорал на них. Эх, и достанется мне от жены завтра... — Он замолчал, потом добавил: — Но вообще-то, здесь нормально. Другая страна — другие нравы. Нужно привыкать.

Мираж медленно кивнула, а затем достала из-за пояса небольшой бурдюк, который прихватила с собой, и протянула ему. Беженец принял его скованными руками, сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом кожи, но он пил жадно, как пьют люди, простоявшие целый день под солнцем. Потом вернул бурдюк и посмотрел на неё.

— Ты хороший человек, — сказал он. — Не знаю, зачем ты здесь, но ты хороший.

— Не уверена, — пробормотала Мираж, пряча бурдюк.

— Я уверен, — возразил беженец. — Хорошие люди делают глупые вещи. Вроде того, чтобы прийти ночью к прикованному и спрашивать, не хочет ли он на свободу. Плохие так не делают.

Мираж не нашлась с ответом. Она уже собиралась уходить, когда из темноты, от входа в храм, раздался голос — тихий, спокойный, почти убаюкивающий:

— Я слышал ваш разговор.

Она обернулась. Священник, тот самый, что встретил её вчера у ворот, стоял в нескольких шагах, опираясь на посох. Его лицо, освещённое слабым светом из окна храма, было непроницаемым. Он перевёл взгляд на беженца, потом на Мираж.

— Кто-то же должен присматривать за паствой, — сказал он, и в этих словах прозвучало что-то двусмысленное. То ли объяснение, то ли извинение.

Он подошёл к столбу, достал из складок одежды ключ и отомкнул оковы. Беженец замер, не веря своим глазам, и не решался подняться, пока священник не положил руку ему на плечо:

— Свет не только справедлив, но и милосерден. Иди. В следующий раз, когда захочешь на кого-то накричать, вспомни, кто дал тебе второй шанс. И не забудь завтра зайти в администрацию за новыми документами.

Беженец поднялся на дрожащих ногах, пробормотал что-то похожее на «спасибо» и, пошатываясь, двинулся прочь. Священник проводил его взглядом и повернулся к Мираж:

— Ты не ошиблась, когда пришла сюда. Милосердие может казаться глупостью. Но какой толк от умных поступков, если они ведут во Тьму?

Мираж смутилась. Она не привыкла, чтобы кто-то говорил ей такие слова, и уж тем более не привыкла, чтобы они звучали искренне. Священник смотрел на неё без осуждения, без страха, без того вежливого любопытства, которое она видела в глазах других горожан. Просто смотрел — и ждал.

Она кивнула и, не прощаясь, развернулась и быстро пошла обратно к окраине. В голове билась одна мысль, холодная и отрезвляющая. Сейчас этот беженец разыщет своих, всё им расскажет; они спросят, дескать, к кому идти в случае проблем; он ответит, что к священнику; и у Рассветного Лорда прибавится паствы.

И самое страшное — она не могла понять, было ли это спланированной манипуляцией или искренним порывом веры. Система сама создала проблему, сама её решила, и теперь все в выигрыше — кроме самой Мираж, которая чувствовала себя пешкой в чужой игре.

Такой знакомой игре.

В точности как у Инквизиции.

***

Утро выдалось серым и промозглым — с гор тянуло холодом, и туман, клубившийся в низинах, нехотя отступал перед первыми лучами солнца. Амберто проснулся оттого, что Огонёк, сидя на краю кровати, вполголоса поминал Двуликого.

— Что на этот раз? — спросил чародей, приподнимаясь на локте.

— Шнурок, — мрачно ответил воин. Механические пальцы, отлично приспособленные для тонкой работы, в два счёта затянули узел — но он рывком распустил его обратно. — Не чувствую натяжения. Левой, человеческой, я знал, когда пора остановиться. А эти… — он поднял манипулятор, — эти хоть узел, хоть палец завяжут — им без разницы. В том и беда.

Он попробовал снова, на этот раз медленнее, контролируя каждое движение. На третий раз шнурок был затянут как надо. Огонёк мрачно кивнул сапогу и поднялся.

— Хельм, поди, уже внизу. Не будем заставлять ждать. Или лучше называть его теперь Маттиасом?

***

Они спустились в общий зал вдвоём — Огонёк первым, Амберто следом. Хельм уже сидел за дальним столиком, перед ним стояла тарелка с остатками яичницы и кружка отвара. Он не подал виду, что заметил их, и продолжал завтракать с видом человека, которому нет дела до окружающих.

Амберто заказал у стойки кашу, хлеб и горячий отвар, расплатился медяками и сел за стол у лестницы. Огонёк, пристроившийся напротив, мрачно ковырял ложкой овсянку и всем своим видом выражал недовольство жизнью.

— Не выспался, что ли? — спросил воин, заметив, как Амберто трёт глаза.

— Ты храпел, — коротко ответил чародей. — Как ты вообще умудряешься храпеть с такой силой? Там, в башне, было хоть и тесно, но я наловчился спать. Но эта комната… акустика, чтоб её. Каждый твой всхрап отражался от стен и возвращался обратно.

— Просто ты отвык, — пожал плечами воин. — Раньше не жаловался.

— Видимо, — парировал Амберто. — В следующий раз с тобой останется Хельм. А то он и Мираж отхватили себе по отдельной комнате, а нам хватило лишь на такую.

— Ты сам брата первым заселяться отправил, — пожал плечами воин. — Да ладно тебе, пепельный принц, как в старые добрые, — усмехнулся Огонёк. — Всё лучше, чем ночевать в болоте.

— Твоё счастье, что здесь пока не приковывают к позорному столбу за храп, — чародей сделал глоток отвара. — Но, боюсь, всё может измениться с нашим приходом.

Огонёк хмыкнул, но улыбка вышла кривой, невесёлой.

— Старею, видать. Раньше и спал тише, и бегал быстрее. А теперь вот, — он покосился на механическую руку, спрятанную под рубахой — ещё и эта красавица. Без неё никак, а с ней… силы уже не те. Ничего, это временно. Разомнусь, оправлюсь, вернусь к тренировкам, авось мышцы и вернутся.

Амберто кивнул, но что-то в тоне воина заставило его насторожиться. Огонёк списал всё на возраст и болезнь, но была ли это вся правда? Чародей вспомнил слова демона там, в лаборатории — о том, что рука потребляет силы носителя. Не забирает, нет — просто тратит. Как факел тратит масло. У мага источник внутри, у простого смертного — только собственное тело.

Но он ничего не сказал. Сейчас было не время для расспросов.

Зато время было для завтрака. Хоть Огонёк демонстративно был недоволен овсянкой, тем не менее, сама каша была горячей, хлеб свежим, а отвар, идущий в пару к каше, отдавал мятой, земляникой и мёдом, и после долгих недель на кислых болотных ягодах и горьких кореньях это казалось почти роскошью. Кровати тут тоже были всяко лучше, чем спальники на каменном полу или лежанки из еловых лап посреди болота, так что чародей, окончательно проснувшись, почувствовал себя почти человеком. Если бы ещё воин не решил оторваться за долгие месяцы ночёвок на открытом воздухе — то ли в самом деле сказывалась акустика комнаты, усиливающая каждый всхрап, то ли Огонёк задался целью разбудить половину деревни.

Хельм, как всегда, молча завтракал за дальним столиком с видом человека, которому нет дела до окружающих. Идеальное воплощение роли: молчаливый, замкнутый, неприметный. Амберто подумал, что брат мог бы неплохо зарабатывать в театре. Если бы в театре актёрам требовалось лишь молчать и строить серьёзные лица. Он читал о таком — где-то на востоке, в Империи Журавля, это считалось высоким искусством.

Первым, как и было условлено, заговорил Огонёк. Громко, с той особой грубоватой интонацией, которая располагала к себе простых людей и отталкивала подозрительных.

— Слушай, друг, мы тут с товарищем уже второй день в деревне, а всё как-то не до знакомств. Меня Грегором звать. Ты, я смотрю, тоже из беженцев? Такие, как мы, должны держаться вместе.

Хельм поднял голову, выдержал короткую паузу — ровно такую, чтобы не выглядеть слишком нетерпеливым, — и ответил:

— Маттиас. Из Баронств. Северный перевал.

— О, земляк! — оживился Огонёк, хотя никаким земляком Хельму, конечно, не был. — Я сам из-под Крейнвуда. А парня вот, — он кивнул на Амберто, — Лорианом звать. Он у нас оттуда, где погода похуже.

— Из Долины Петуха, — пояснил Амберто. — Это в Империи. Вернее, был оттуда.

— Далековато тебя занесло, — заметил Хельм, играя роль немногословного северянина.

— Жить захочешь — и не так постараешься. Бежал, когда мор начался. Думал, здесь спокойнее, — пожал плечами Амберто.

— Спокойнее? — Огонёк усмехнулся. — Тут, знаешь, такой покой, что скоро на стену лезть начнёшь от скуки. Но лучше уж так, чем загибаться в канаве.

Между столиками повисло то особое молчание, которое бывает между незнакомцами, только что выяснившими, что они в одной лодке. Дальше разговор потёк легче — о дороге, о проблемах с деньгами, о том, что работы в деревне не густо, а та, что есть, — всё больше для местных. Амберто вставлял редкие реплики, Хельм отделывался короткими «да» и «нет», а Огонёк тащил на себе основную тяжесть спектакля, и делал это с той естественной лёгкостью, которая вырабатывается только за годы службы в армии, где без умения трепаться с кем попало можно сдохнуть от скуки.

Хельм, до этого больше молчавший, неожиданно подал голос:

— Нужна работа. Или окажемся у столба как бездельники. Тут рядом стройка. Вчера трактирщик говорил.

— Стройка? — оживился Огонёк с той же преувеличенной заинтересованностью, с какой говорил всё остальное. — А платят сколько?

— Не сказал. Но кормят.

— Уже что-то. — Огонёк хлопнул ладонью по столу и повернулся к стойке. — Эй, хозяин! Можно тебя на минутку?

Трактирщик, до этого делавший вид, что не прислушивается, оторвался от кружек и подошёл к столу.

— Чего изволите?

— Да вот, — Огонёк кивнул на Хельма, — друг говорит, ты про стройку вчера рассказывал. Мы тут все трое не местные, деньги на исходе. Может, найдётся работёнка?

Трактирщик оглядел их по очереди — Хельма, молчаливого и жилистого, Огонька, массивного, несмотря на потерю мышц после болезни, Амберто, бледного и явно не привыкшего к физическому труду, — и удовлетворённо кивнул.

— Найдётся, отчего ж не найтись. Там как раз мой зять заправляет, Эндрю. Он бригадиром на стройке, так что я готов замолвить словечко, если вы работящие. А вы ведь работящие?

— Мы старательные, — ответил Огонёк, и в его устах это прозвучало почти угрожающе.

— Вот и славно. Идите по тракту на север, до развилки, а там налево, в горы. Через полчаса увидите. Не заблудитесь.

— Спасибо, — сказал Амберто.

— Не за что. — Трактирщик уже собирался отойти, но вдруг спохватился: — Слушайте, а вы не могли бы передать Эндрю кое-что? Тут дочь ему пирогов напекла, да всё никак не соберусь отнести. А вы всё равно туда идёте.

Огонёк уставился на трактирщика с выражением, которое Амберто не мог расшифровать — то ли недоверие, то ли восхищение.

— Ты даёшь нам, незнакомцам, пироги? Просто так? И думаешь, что мы их донесём?

— А куда вы денетесь? — трактирщик пожал плечами. — Деньги за комнаты внесены. Пироги не бог весть какая ценность. Да и потом, — он усмехнулся в усы, — если вы их сожрёте, я узнаю. Эндрю мне зять как-никак. А вы здесь надолго. Репутация — она, знаете, дороже всяких денег.

— Ну, логично, — признал Огонёк. — Давай свои пироги. Донесём.

Трактирщик скрылся на кухне и через минуту вернулся с узелком, от которого пахло печёным тестом и мясной начинкой. Огонёк принял его, бережно уложил в заплечный мешок и поднялся.

— Ну что, Маттиас, — сказал он, обращаясь к Хельму, — выдвигаемся?

***

Они уже миновали последние дома и вышли к огородам, когда их окликнул старческий голос:

— Эй, добрые люди! Помогите старухе, будьте милостивы!

Старуха стояла у колодца — сгорбленная, в выцветшем платке, с лицом, изрезанным морщинами, как печёное яблоко. Ведро, полное воды, стояло у её ног, и было видно, что сама она его уже не поднимет.

— Помогите, — повторила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — А то ведь одна я тут, некому.

Огонёк бросил короткий взгляд на Амберто, и чародей почти услышал его мысли: «Вот же ж. Только этого не хватало». Но вслух воин ничего не сказал — просто подошёл, взял ведро одной рукой и легко, почти не напрягаясь, поднял его на край колодца.

— Спасибо, сынок, — старуха прищурилась, разглядывая его. — Ты, я вижу, не местный? Беженец?

— Беженец, — коротко ответил Огонёк.

— Ну, да примет тебя Свет. — Она перевела взгляд на Амберто и Хельма, которые стояли чуть поодаль, и вдруг засуетилась: — Вы, поди, голодные? Куда путь держите?

— На стройку, — сказал Амберто. — Работать.

— На стройку, значит, — старуха кивнула. — Хорошее дело. Храмовники наш форт восстанавливают. Мой сын тоже там служил. Давно, ещё до орков. — Она замолчала, и на мгновение её лицо стало отстранённым, словно она смотрела куда-то вдаль. — Ну, я сейчас. Вы постойте, не уходите.

Она скрылась в доме и через минуту вернулась с небольшим медальоном на цепочке — символом солнца, который носят все в Альтандии.

— Вот, — сказала она, протягивая его Огоньку. — Возьми.

Воин замер. Амберто видел, как напряглась его спина, как левая рука инстинктивно сжалась в кулак.

— Не надо, — хрипло произнёс он. — Не за что. Я просто ведро поднял.

— Бери, — старуха настойчиво вложила медальон в его ладонь. — Ты здесь новый. Свет оберегает даже тех, кто в него не верит. А вера… вера придёт сама. Главное, не гони её.

Она помолчала, и в её голосе появилась та особая, глубокая грусть, какая бывает только у людей, переживших своих детей:

— Это моего сына медальон. Его орки убили, когда прорывались к форту. Десять лет назад. Я сама снимала с тела, хранила как память. А теперь… — она вздохнула, — теперь мне самой недолго осталось. Пусть память о нём хоть так живёт. Пусть помогает другим.

Огонёк стоял неподвижно, сжимая медальон в кулаке, потом медленно надел под улыбающимся взглядом старухи. Амберто видел, как при этом побелели его костяшки.

— Спасибо, — выдавил он наконец. — Я… я сохраню.

Старуха улыбнулась, перекрестила его знаком солнца и заковыляла обратно к дому. А они двинулись дальше по тракту.

Огонёк запахнул рубаху поплотнее и молчал до самой стройки, но символ так и не снял. Амберто заметил, как он время от времени трогает его через ткань. Словно проверяя, не исчез ли. Словно надеясь, что исчез.

А потом, уже на подходе к горам, воин вдруг произнёс, ни к кому не обращаясь:

— Жжётся.

— Что? — переспросил Амберто.

— Медальон. Жжётся. Я думал — магия. Думал, может, их бог меня карает. Или мой, — он усмехнулся криво, невесело. — Но нет. Холодный на ощупь. А жжётся всё равно.

Он ничего не добавил, и Амберто не стал спрашивать. Он понимал: это жжение — от другого. От того, что служитель Двуликого теперь носит на груди символ чужого бога. Но при этом один солдат носит память о другом, погибшем от рук орков, защищая свою родину. И поэтому он не может ни отказаться, ни выбросить, ни объяснить.

***

Дорога до стройки оказалась ровной и укатанной — полчаса неспешным шагом по тракту, который постепенно забирал вверх, в предгорья. Лес здесь отступал, уступая место каменистым склонам, поросшим редким кустарником, и чем дальше они шли, тем отчётливее слышался стук топоров и скрежет пил.

Стройка открылась за поворотом. На широкой площадке, врезанной прямо в склон горы, кипела работа. Десятка три человек — мужчины разного возраста, все в грубой рабочей одежде — таскали брёвна, обтёсывали стволы, месили раствор в больших деревянных чанах. В воздухе пахло свежей древесиной, смолой и каменной пылью. Над площадкой, на специально выровненном уступе, уже высился остов будущего форта — массивные деревянные стены с площадками для стрелков, примыкающие непосредственно к горному склону, и пока ещё пустыми проёмами для ворот. Вокруг, на почтительном расстоянии, стояло несколько полевых шатров с символом солнца на полотнищах — лагерь храмовников.

А в глубине площадки, за частоколом из свежеобструганных кольев, темнел проход в скале — узкий, явно искусственного происхождения, уводящий куда-то вглубь горы. Вход в подземелье, где находилась Купель. Даже отсюда, с расстояния в сотню шагов, Амберто чувствовал слабое, едва уловимое гудение — магия Древних, всё ещё живая, всё ещё работающая.

— Не глазей, — тихо сказал Огонёк, заметив его взгляд. — Заметят.

Амберто отвёл глаза и сосредоточился на дороге.

Бригадир Эндрю оказался коренастым малым, с мощными, как у кузнеца, руками и обветренным лицом человека, который всю жизнь провёл под открытым небом. Он сидел у штабеля брёвен с видавшей виды пачкой пергамента в руке и что-то помечал стальным пером. Завидев троих незнакомцев, он оторвался от записей, окинул их оценивающим взглядом и хмыкнул:

— Ещё беженцы? Откуда?

— Из Баронств, — ответил Огонёк. — Тесть твой послал. Сказал, работа найдётся.

— Тесть, значит, — Эндрю усмехнулся. — Ну, раз тесть, тогда другое дело. Работа найдётся, это верно. Рук не хватает. А вы что умеете?

— Всё, что скажешь, — ответил Огонёк. — Таскать, пилить, стругать. Лишь бы платили.

— Платят по справедливости, — Эндрю захлопнул тетрадь. — Два серебряных в день плюс еда. Инструмент дадим. Работа до заката, перерыв в полдень. Вопросы?

Вопросов не было. Он выдал им инструменты — Огоньку и Амберто досталась пила, огромная, с широким полотном, как раз для двух человек, а Хельму, как самому жилистому, топор, — и указал на штабель брёвен, которые нужно было распилить на доски для обшивки стен.

И только когда они отошли к штабелю, Амберто заметил, что Огонёк мрачнее обычного. Тот молча взялся за пилу, но движения его были резкими, злыми, а механическая рука, спрятанная под рубахой и обесточенная, время от времени дёргалась — словно воин забывал, что не хочет её показывать, и осаживал себя в последний миг.

— Что с тобой? — тихо спросил Амберто, когда они вгрызлись в первое бревно.

Огонёк долго молчал. Потом выдохнул сквозь зубы:

— Он даже не спросил.

— Что?

— Бригадир. Увидел, что руки нет. Нахмурился. И всё. Даже не спросил, справлюсь ли я. Просто дал пилу. В Империи меня бы развернули у ворот. А здесь — работай. Как всем. Как будто так и надо.

Амберто хотел сказать что-то вроде «это же хорошо», но осёкся. Потому что понял: для Огонька это было не хорошо и не плохо. Это было неправильно. Всю жизнь он прожил в системе, где калеку списывали со счетов — и он сам принимал эти правила, сам был частью этой системы. Он привык, что Империя жестока, но хотя бы последовательна в своей жестокости. А здесь ему дали работу — просто так, без снисхождения и без жалости, — и это простое, обыденное милосердие ударило по нему сильнее, чем любой отказ. Потому что оно не укладывалось в его картину мира.

— Может, просто забудь, кто ты, — тихо предложил Амберто. — Хотя бы на день. Ты — Грегор, беженец из Баронств. Однорукий работяга. И бригадиру плевать на твоё прошлое.

— Плевать, — эхом повторил Огонёк. — Вот именно. Плевать. А должно быть не плевать.

Он замолчал и больше не говорил до самого полудня.

***

Работа закипела. Солнце поднималось над горами, и каменистая площадка быстро нагревалась, наполняя воздух запахом смолы и свежей щепы. Хельм орудовал топором с точностью, неожиданной для травника, и Амберто заметил, что бригадир несколько раз одобрительно кивнул, глядя на его работу. Сам чародей быстро выдохся — после болезни тело ещё не восстановилось, и каждый час давался с трудом. Мышцы ныли, ладони горели, спина протестовала при каждом наклоне.

— Ничего, — тихо сказал ему Хельм, проходя мимо с охапкой кольев. — Втянешься.

— Я не жалуюсь, — ответил Амберто.

— Я знаю. Просто говорю.

К полудню Амберто понял, что они с Огоньком нашли ритм. Пила ходила ровно, доски выходили гладкими, и даже воин, мрачный и молчаливый, постепенно перестал вкладывать в каждое движение лишнюю силу. Он всё ещё злился, но теперь это была спокойная, холодная злость — та, что не мешает работать.

В перерыве они отошли к краю площадки, где был устроен навес для рабочих. Огонёк сел на бревно и долго смотрел в одну точку, машинально потирая то место, где живая плоть переходила в металл.

— Я тут попробовал подойти к проходу, — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Якобы, искал туалет. Не на стены же форта нужду справлять? Развернули. Вежливо, но строго. «Туда нельзя, это охраняемая зона». И улыбаются, сволочи. Так улыбаются, что возражать не хочется.

— Я видел, — так же тихо ответил Хельм. — Там трое охранников у входа. И ещё двое наверху, на скальном выступе. Постоянная смена.

— И храмовники, — добавил Огонёк. — Я видел, как они тренируются. У шатров. Там площадка, и они… — он запнулся, подбирая слова, — они не просто машут мечами. Это другое. У них всё на автомате. Связки, уходы, перестроения. Как на плацу, только быстрее.

Он замолчал, глядя на свою левую руку. Амберто понимал, о чём он думает. Старый воин, привыкший быть сильнейшим в любом отряде, видел противника, которому мог проиграть. И это был не монстр или демон, а другой человек. Только моложе, лучше вооружённый, натренированный до автоматизма. И тоже не сомневающийся в своей правоте.

Они помолчали. Их цель была совсем рядом, но сейчас она казалась недостижимой — спрятанная в глубине горы за частоколом, милицией и десятком храмовников. Простая работа вела в тупик. Нужно было искать другой путь.

***

Несчастный случай произошёл незадолго до конца смены. На дальнем краю площадки, где разгружали телегу с лесом, одно из брёвен сорвалось с верёвок. Рабочий, стоявший внизу, не успел отскочить — бревно ударило его по предплечью, и треск кости был слышен даже сквозь шум стройки. Человек вскрикнул и рухнул на колени, прижимая к груди неестественно вывернутую руку.

Хельм отложил топор и двинулся было к нему — но его опередили. Из шатра храмовников, перепрыгивая через груды щепы, бежал капеллан. Высокий, со следами седины в волосах, в белом одеянии с золотым шитьём, он опустился на колени рядом с раненым, положил ладони на сломанную руку и закрыл глаза. Губы его зашевелились — тихо, быстро. А потом вспыхнул свет.

Не тот, к которому привык Хельм, — не зеленоватое свечение друидских рун, не холодное сияние имперских артефактов. Этот свет был тёплым, золотистым, похожим на солнечный луч, каким-то чудом сконцентрированный в ладонях человека. Кость встала на место, плоть сомкнулась, кровь остановилась. Рабочий, ещё секунду назад бледный как мел, сделал глубокий вдох и уставился на свою руку так, будто видел её впервые в жизни.

— Встань, — мягко произнёс капеллан, поднимаясь. — Свет милостив.

Рабочий встал. Пошевелил пальцами. Неверяще покачал головой и, пробормотав слова благодарности, вернулся к работе.

Хельм стоял неподвижно, глядя вслед капеллану. Он видел многое за последние месяцы. Видел, как Инквизиция пытает, как друиды жертвуют собой. Но то, что он увидел сейчас, поразило его больше, чем он готов был признать. В Империи целитель уровня капеллана стоил бы целое состояние — такие служили только в домах аристократов или в Инквизиции, и уж точно не стали бы тратить силы на простого рабочего, неудачно стоявшего под бревном. Здесь это было обычным делом. Частью порядка. Частью Света.

Друид медленно поднял топор и вернулся к работе. Но настроение его, и так мрачное, становилось всё мрачнее. Одно дело — просто сражаться с тренированными фанатиками, закованными в сталь, а другое, когда любую рану врага могут исцелить в мгновение ока.

***

Вечером, когда солнце скрылось за горами и работа была окончена, Эндрю выдал каждому по две серебряных монеты и по узелку с едой — хлеб, сыр, несколько полосок вяленого мяса.

— Завтра в то же время, — сказал он. — Если не передумаете.

— Не передумаем, — ответил Огонёк.

Они двинулись обратно по тракту. Амберто чувствовал, как усталость наваливается на плечи — не только физическая, но и другая, более глубокая. Они сделали первый шаг. Внедрились. Заработали первые деньги и первую репутацию. Но цель была так же далека, как и утром. Даже дальше — потому что теперь они знали, насколько серьёзна охрана. Простая работа вела в тупик. Нужно было искать другой путь.

Глава 6

Утро в «Приюте пилигрима» начиналось рано. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь затянутое тучами небо, в общем зале уже гремели кружки и пахло свежим хлебом. Амберто, Хельм и Огонёк ушли на стройку сразу после завтрака, и Мираж, спустившаяся позже, застала таверну в том сонном затишье, какое бывает только после того, как схлынет утренняя суета.

Она заказала кашу и отвар, села у окна и принялась обдумывать своё положение. Оно было незавидным. Деньги таяли, а она понятия не имела, чем занять себя, пока остальные вкалывают на стройке. Не в её характере было сидеть без дела.

Итак, что она умела? Воровать. Выполнять заказы на шпионаж и деликатные поручения. Получать деньги от Организации. Петь.

С организацией она порвала — и слава Звёздам, но денег от этого не прибавлялось. Заказов на шпионаж в этом медвежьем углу не было по понятным причинам: местные воротилы если и существовали, то не спешили обращаться к незнакомой фелисийке. Воровать было опасно — не потому что она не умела, а потому что цена ошибки здесь оказалась бы непомерно высокой. После истории с беженцем, у которого она украла документы, Мираж не хотела рисковать.

Оставалась музыка.

Она умела петь. Умела играть на флейте. В Галлиполе её баллады заставляли зал замирать. В тавернах Империи её голос ценили на вес золота — в буквальном смысле. Здесь, в Альтандии, это был единственный способ заработка, который не требовал ни нарушения закона, ни контактов с преступным миром.

Она допила отвар и поднялась в комнату за флейтой.

***

Общий зал к полудню наполнился посетителями — беженцы, местные, несколько охотников, зашедших пропустить кружку эля после утренней вылазки. Мираж села в углу, настроила флейту и заиграла. Мелодия была простой — старая баллада о дороге, о ветре, о доме, которого больше нет. Она не выбирала её специально. Просто пальцы сами легли на отверстия, а губы сами вспомнили мотив.

Она пела негромко, но голос — глубокий, с хрипотцой — разносился по залу, проникая в каждый угол. Она видела, как беженцы за дальним столиком перестали жевать и подняли головы. Как служанка замерла с подносом в руках. Как трактирщик, протиравший стойку, отложил тряпку и прислушался.

На мгновение ей показалось, что всё получится.

А потом мелодия кончилась. И тишина, повисшая в зале, была не той, что бывает после удачного выступления — когда слушатели задерживают дыхание, прежде чем взорваться аплодисментами. Другая. Неловкая. Словно она сделала что-то неуместное.

Двое беженцев переглянулись и уткнулись в свои кружки. Служанка бросила короткий взгляд и поспешно отвернулась. Трактирщик вздохнул и вышел к ней. Он не угрожал, не насмехался — он был сама доброжелательность. И от этого становилось только хуже.

— Ты красиво поёшь, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. — Правда, красиво. Голос у тебя редкий. Но песни твои не для этого места. Ты поёшь о том, что тревожит душу, а не успокаивает её. О том, что будит страсти, а не смиряет. Понимаешь?

Мираж молчала. Она понимала. И от этого было только хуже.

— Но ты не расстраивайся, — продолжил трактирщик. — Я знаю, тебе сейчас трудно. Деньги нужны, работа нужна. Я могу поговорить со святым отцом — у них каждую субботу хор поёт. Там твой голос пригодился бы. А если не хочешь — у меня дочь белошвейка, ей помощница нужна. Ты умеешь шить? Нет? Ничего, научат. Было бы трудолюбие и стремление к Свету.

Он улыбнулся — открыто, доброжелательно, — и Мираж вдруг почувствовала, как внутри закипает глухая, бессильная ярость. Ей хотелось заорать. Или разбить что-нибудь. Или рассмеяться ему в лицо. Белошвейка. Хор. Священник. Стремление к Свету. Он предлагал ей всё это с искренней заботой. И она не могла наорать на этого человека — потому что он не был врагом. Он был просто… добрым.

И это бесило больше всего.

Демон внутри неё тихо хмыкнул: «Белошвейка, кошечка. Поздравляю. Ты прошла путь от лучшей шпионки Мудрейшего до подмастерья у портнихи. Это рост. Определённо рост».

— Я подумаю, — выдавила она, убирая флейту в чехол. — Спасибо.

— Да не за что, — трактирщик кивнул и вернулся к стойке.

Мираж осталась стоять у окна, сжимая флейту в руках, и смотрела на улицу. Шёл дождь. Мелкий, холодный, совсем не похожий на те ливни, что она помнила из детства в Пустыне. Там вода была редкостью, подарком небес. Здесь она была просто водой.

«Интересно, — подумала она без всякого выражения, — смогу ли я хотя бы иголку держать? В Лазурном Утёсе получалось плохо.»

И не нашла в себе сил даже на усмешку. Перед глазами всплыли лица Надиры, Зухры, Фариды. И так паршивое настроение стало ещё хуже.

***

С трудом поборов повторное желание что-то разбить, Мираж медленно досчитала до десяти. Затем до ста. И лишь затем подошла к стойке. Трактирщик протирал кружки — это занятие, кажется, заменяло ему медитацию.

— Скажите, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — в здешних лесах охота разрешена? Или для этого нужно особое благословение?

Трактирщик не уловил сарказма. Он вообще редко его улавливал.

— Разрешена, отчего ж не разрешить, — он отставил кружку. — Церковь дала добро ещё в десять лет назад, сразу после набега орды. Места тут дикие, после орков-то. Зверья расплодилось — волки, кабаны, зайцы эти, что кору грызут. Если не охотиться, они все сады погубят. И огороды заодно.

— Зайцы, значит, — повторила Мираж. — Хорошо. А если я подстрелю пару-тройку, кому продать шкурки?

Трактирщик посмотрел на неё. Долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым смотрят на диковинного зверя, который только что сделал что-то странное. Но ничего не сказал. Только назвал имя главы артели охотников и указал адрес.

Мираж взяла арбалет и ушла в лес.

***

Лес встретил её тишиной. Здесь, на севере Альтандии, он был другим — не таким, как мрачные чащи Империи, и уж точно не таким, как гнилые болота. Высокие сосны, редкий подлесок, мягкий мох под ногами, пружинящий, как старый ковёр. Где-то вдалеке стучал дятел. Где-то ещё дальше, за горной грядой, лежала Купель — цель, ради которой они проделали весь этот путь. Но сейчас Мираж не думала о Купели.

Она отошла подальше от тропы, остановилась у старой сосны, привалилась спиной к стволу и заорала. Коротко, яростно, в голос. Птицы сорвались с веток. Где-то вдалеке залаяла собака. Она перевела дыхание, поправила плащ и пошла дальше.

Охота началась.

***

Мираж двигалась бесшумно, как учили её когда-то в Пустыне. Мягкий мох скрадывал шаги, редкий подлесок давал хороший обзор, и вскоре она заметила первого зайца — тот сидел под кустом, навострив уши, и что-то жевал. Арбалетный болт просвистел в воздухе, и зверёк рухнул на бок.

Она подобрала добычу и двинулась дальше.

Через час в сумке было уже три заячьих тушки, когда она услышала голоса. Мужские, грубоватые, но не враждебные. Из-за деревьев показались трое охотников — все местные, в добротной кожаной одежде, с луками за спиной и короткими мечами на поясах. Увидев Мираж, они остановились.

— Глянь-ка, — произнёс старший, коренастый мужчина с седеющей бородой и выцветшим шрамом через левую щёку. — А ты, я смотрю, тоже охотишься? Одна?

— Одна, — ответила Мираж, не опуская арбалета. — А что, нельзя?

— Да почему нельзя, — охотник пожал плечами. — Просто странно. Фелисийка, одна, с арбалетом. Беженка?

— Из Баронств.

— А, ну тогда понятно. — Он переглянулся со спутниками, и те понимающе кивнули. — Только ты поосторожнее тут. Лес у нас непростой.

— Непростой? — Мираж приподняла бровь.

— Ну да. Ты, наверное, уже слышала про друида? — Охотник присел на поваленный ствол и жестом пригласил её сесть. — Да ты не стой, не бойся. Мы не кусаемся.

Мираж помедлила, но села. Ей было интересно. Остальные двое охотников — один постарше, с обветренным лицом и вечно прищуренными глазами, второй совсем молодой парень, рыжеватый, с веснушками на носу, — остались стоять, но оружие убрали.

— Тут, понимаешь, какое дело, — заговорил старший. — Лет десять назад, когда орки прорывались, тут один друид жил. Отшельник. Он пытался их остановить. Зачаровал лес — растения там всякие, корни, колючки. Думал, орки пойдут и полягут. А оно вон как вышло.

— Как? — спросила Мираж, хотя уже догадывалась.

— Да никто толком не знает. То ли он сам погиб, то ли сошёл с ума от того, что натворил. Только чары его до сих пор работают. Там, — он махнул рукой куда-то влево, в сторону гор, — есть такой бурелом, что без топора не проберёшься. И колючки эти… они живые. Хватают всё, что движется. Ни орка, ни человека не разбирают. Мы туда вообще не ходим. И тебе не советуем.

— И давно это? — спросила Мираж.

— Да уж лет десять. С тех пор, как орду разбили. Деревню-то отстроили, а лес… лес до сих пор как бешеный. Некоторые говорят, друид до сих пор там, в чаще, и будто бы он сам стал частью леса. Но это враки, наверное. Никто туда не заходил, чтобы проверить.

Мираж медленно кивнула. Хельму это будет интересно.

— А ещё, — подал голос второй охотник, с прищуренными глазами, — тут у нас орки опять появились. Мы следы видели. В предгорьях. Большие, глубокие — точно не человек прошёл. И овца у Хенрика пропала. Вчера ещё была, утром глядь — одной нет. Волки так не делают, волки бы шум подняли, а тут — тихо. Орки.

— Вы уверены? — уточнила Мираж.

— Да какая тут уверенность, может кто из пришлых, — он сплюнул на мох. — Но лучше перебдеть. Мы теперь по одному не ходим. Да и ты бы поостереглась. Арбалет арбалетом, а орк — его с одного болта не возьмёшь.

— Я учту.

Охотники ещё немного поговорили — о погоде, о зайцах, которые в этом году тощие, о том, что волки тоже расплодились и хорошо бы устроить облаву, да людей не хватает. Потом старший поднялся, потянулся и кивнул Мираж на прощание.

— Ну, бывай. Зайцев своих не растеряй. И помни — туда, — он снова махнул влево, — лучше не ходи. Там не только колючки.

— А что ещё? — спросила Мираж.

— Старая деревня. Её орки сожгли ещё в тот рейд. Теперь там призрак бродит. Девушка, говорят. Погибла, когда орки деревню жгли. Священник пытался изгнать — не вышло. Так что не ходи туда. Нечего там делать.

***

Охотники ушли. Их голоса стихли за деревьями, и лес снова погрузился в тишину — только дятел стучал где-то вдалеке да ветер шумел в кронах. Мираж осталась сидеть на поваленном стволе, переваривая услышанное. Призрак убитой девушки. Друид, зачаровавший лес. Орки в предгорьях. Вся эта информация должна была пригодиться группе.

Она уже поднялась, собираясь продолжить охоту, когда заметила, что рыжеватый парень, самый молодой из охотников, не ушёл. Он стоял в нескольких шагах, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой, будто он хотел что-то сказать, но не решался.

— Ты что-то хотел? — спросила Мираж.

Парень покраснел. Густо, до корней волос.

— Я… это… — Он замялся, отвёл глаза, потом снова посмотрел на неё. — Ты из Империи, да?

— Из Баронств, — поправила она. — Но да, бывшая имперка.

— А… — Он сглотнул. — А правда, что в Империи… ну… люди занимаются тем… чем занимаются ночью муж и жена… и притом без брака?

Мираж уставилась на него. Парень покраснел ещё гуще, если это вообще было возможно.

— Я это, конечно, осуждаю, — поспешно добавил он. — И понимаю, что это шажок во Тьму. Но… — он запнулся, — иногда ведь, чтобы понять, на какой путь не нужно становиться, нужно же хотя бы понимать, на что он похож?..

Он замолчал, и до Мираж медленно дошёл смысл его слов. Не Империя. Не нравы. Он имел в виду её. Он был молод, неопытен, вырос в мире, где проповеди рисовали имперцев развратниками, а женщин из Империи — раскрепощёнными и доступными.

И теперь, при виде "живой" имперки, он попытался узнать, ответит ли она ему взаимностью. Прямо. Неуклюже, по-детски, но... Чисто. Без дёрганий в сторону насилия. Глупо. И всё же без омерзительных шуток, сальных глазёнок и прочих тошнотворных подкатов, от которых Мираж за всю жизнь так и не смогла выработать иммунитет.

И Мираж — Мираж, которая невероятно устала от мерзких шутеек, домогательств и того, что её тело воспринималось как товар или диковинка, — вдруг рассмеялась. На этот раз не зло и не обидно. Просто ситуация была до абсурда нелепой.

Парень изменился в лице и вместо румянца побелел, как мертвец. Он замер, не понимая, что происходит. А она смеялась, и в этом смехе было странное, забытое чувство.

Она даже не могла согласиться, что хочет его убить. Ей, абсолютно неожиданно для себя самой, было даже... весело. Этот мальчик был другой. Не такой... отвратительный, как весь этот скот с грубой лестью или пьяными комплиментами в тавернах.

Этот мальчик — а он был именно мальчиком, несмотря на взрослое тело и лук за спиной, — смотрел на неё с восхищением. С тем самым восхищением, в котором смешались запретное желание, страх и искреннее, почти детское любопытство. В Империи на неё смотрели иначе — оценивающе, похотливо, как на вещь, которую можно купить или украсть. Здесь, в этом неуклюжем, краснеющем парне, было что-то другое. Не противное. Хотя всё ещё плотское.

На секунду — всего на одну короткую, как удар сердца, — ей пришла в голову мысль. А почему бы и нет? Случайный рейнджер. Он её не знает, она не знает его. Она может умереть. Купель может не помочь. Они могут до неё не добраться. А она так и не узнала, что такого люди находят в плотской любви — того, о чём поют песни, ради чего тратят столько сил, ради чего идут на безумства. Амберто… она помнила, как он стоял над ней, размышляя, убить или нет. Помнила, как он отказался от неё даже во сне. Он не коснётся её. Он слишком боится. А этот мальчик — он не боится. И не станет превращать её бок не пойми во что.

И вдобавок, он смотрит на неё и видит женщину. Не подругу. Не проблему. Не экзотику. Женщину. И от этого взгляда что-то внутри неё, давно замёрзшее, едва заметно оттаяло.

Она могла бы. Могла бы чуть пофлиртовать, чуть улыбнуться, чуть податься вперёд — и он был бы её.

Сыграть роль свободолюбивой имперки, научить его тому, о чём он так неуклюже спрашивал. Это было бы так легко.

«О Звёзды, — мысленно спросила она, — о чём я думаю?»

Ведь это было бы жестоко - и к себе, и к нему. Потому что она не хотела идти до конца — не с ним, не так, не сейчас. А играть с ним, зная, что ничего не будет, было бы... непросто. Он не заслуживал этого. Все его чувства гораздо, гораздо больше подходили к какой-нибудь светлой и ласковой девушке, которая ответит ему взаимностью.

— Слушай, — сказала она, отсмеявшись, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — В Империи это тоже делают по любви. Когда ты полюбишь — ты поймёшь. А всё остальное… — она пожала плечами, — всё остальное от лукавого.

Он смотрел на неё непонимающе, но постепенно до него дошло.

Он кивнул — всё ещё бледный, но уже не такой испуганный.

— Спасибо за... совет, — пробормотал он, отвесил неуклюжий поклон и поспешил догнать своих.

Она думала о том, что этот нелепый парень с его нелепым вопросом был, пожалуй, единственным за последние месяцы, кто смотрел на неё без расчёта. Без драмы. Просто как на женщину.

И от этого было горько. Потому что, по сути, это ничего не меняло.

Она вздохнула, поправила сумку с зайцами и пошла дальше в лес."

***

К вечеру в её сумке лежали пять заячьих тушек — ещё тощих после зимы, с бледным, не успевшим смениться мехом, но шкурки были целыми. Мираж сама не заметила, как увлеклась. Выслеживать, целиться, стрелять — это было единственное, что напоминало ей о прошлой жизни. О той жизни, где она была нужна. Где её навыки что-то стоили. Как утешение, приходилось напоминать себе, что всё это временно, понарошку. Скоро такая жизнь окончится. Так или иначе.

В посёлке она нашла нужный дом. Глава артели охотников, пожилой, с обветренным лицом и руками в шрамах, долго разглядывал шкурки, вертел в пальцах, щупал мех. Потом отсчитал несколько серебрушек.

— Неплохо для начала, — сказал он. — Но ты бы поостереглась одна-то ходить. У нас тут волки, недобитые орки, а в лесу ещё и бурелом этот… — он запнулся, подбирая слово, — друидский. Плоды магии одного безумца, что пытался орков остановить. Там такие колючки — если зацепишься, без топора не выберешься. Девушке одной туда точно не стоит.

Мираж стиснула зубы, но промолчала. «Девушке одной туда точно не стоит». Она, Мираж, бывший агент, прошедшая через болота, застенки и Бездну, здесь была просто «девушкой», которую нужно защищать от колючек.

— Ты стреляешь хорошо, — продолжил старший охотник, перебирая шкурки. — Я вижу. У нас тут детишек учат из лука — сама понимаешь, жизнь такая, без этого никак. Если хочешь, могу предложить тебе помогать. Это безопаснее, чем по лесу одной бродить. И платят получше.

«Иди в хор. Иди в белошвейки. Иди в наставницы по стрельбе». Они все хотели ей помочь. Они все были искренни. И каждый раз это звучало как приговор.

— Спасибо, — сказала она. — Но охота мне привычнее.

Глава артели вздохнул, но спорить не стал. Мираж взяла деньги и вышла. На улице она вдруг поняла: они уже не смотрят на неё как на угрозу. Они смотрят на неё как на чудачку. Как на несмышлёного ребёнка, который отказывается от советов взрослых. И это было хуже любой угрозы.

«Поздравляю, кошечка, — раздался в голове знакомый вкрадчивый голос. — Ты больше не враг. Ты — местная сумасшедшая. Это прогресс».

«Заткнись», — мысленно ответила она.

Демон тихо рассмеялся и умолк.

***

В таверну она вернулась затемно. У стойки уже сидел Хельм — вернулся со стройки и молча жевал хлеб, макая его в миску с похлёбкой. Вид у него был измотанный, но спокойный. Огонёк, кряхтя, стаскивал сапоги у лестницы. Амберто сидел у окна с кружкой отвара и о чём-то думал, рассеянно глядя на улицу.

Мираж прошла мимо них, не сказав ни слова, поднялась в свою комнату и села на кровать. Достала из-за пояса горсть серебра — всё, что заработала за день. Это было больше, чем за работу на стройке. Но, судя по реакции местных, явно опаснее. Что ж, зато можно позволить себе ужин получше каши и похлёбки и оставаться в отдельной комнате, подальше от храпа воина. Мираж сомневалась, что ей вообще позволят жить в одной комнате с другим мужчиной, не состоя в браке.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором стоял трактирщик, предлагающий церковный хор. Тот охотник из леса, доходчиво объясняющий, где ей опасно ходить, а где нет. Глава артели, советующий учить детей. Все они были искренни. Все они хотели помочь. И от этого хотелось выть.

Немного погодя Мираж спустилась в общий зал и села за столик в углу, подальше от остальных. Она взяла кружку разбавленного эля и сделала вид, что пьёт. На самом деле она слушала.

— …трое у входа, — тихо говорил Огонёк. — И ещё двое на скальном выступе. Постоянная смена.

— Я видел, — так же тихо ответил Хельм. — Храмовники серьёзные. И капеллан у них — я видел, как он исцелил перелом. За минуту. Просто прикоснулся — и кость срослась. В Империи такое стоит целое состояние. Здесь — часть службы.

— Значит, простой работой не подобраться, — подытожил Амберто.

— Значит, так, — согласился Хельм.

Они замолчали. Потом Огонёк, понизив голос до шёпота, заговорил снова:

— Я слышал, о чём местные судачат. Тут проблем хватает — храмовникам людей недостаёт. Они вроде и форт строят, и Купель охраняют, а тут ещё нежить на старой деревне, орки-партизаны в горах и лес этот, друидский. Местный друид, говорят, пытался орков остановить, да погиб, а чары остались. Теперь туда никто не ходит.

— Нежить? — переспросил Амберто.

— Угу. Говорят, призрак убитой девушки. На месте сожжённой деревни.

Хельм поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, чего Мираж раньше не видела. Не просто интерес — личное.

— Расскажи подробнее, — попросил он.

— Да я и сам толком не знаю. Говорят, девушка погибла, когда орки деревню жгли. С тех пор и бродит. Местные боятся. Пытались изгнать, да она сопротивляется. Кричит от боли, говорят, но становится лишь злее.

— Помните Мари, — тихо произнёс Амберто. — В Лазурном Утёсе. Может, удастся договориться?

Хельм кивнул. Мираж тоже помнила. Мари, призрак служанки, что утопилась в источниках. Она могла стать чудовищем, но стала хранительницей. Потому что её поняли. Потому что ей дали покой.

— А с орками что? — спросил Амберто, переводя разговор.

— Говорят, прячутся в горах. Банда. Воруют скот, нападают на одиноких путников. Но никто их не видел — только следы.

— Следы могут быть старыми, — заметил Хельм. — Или не только оркскими.

— Вот и я о том, — кивнул Огонёк. — Но местные верят. И храмовники верят. А вера, сам знаешь, — он невесело усмехнулся, — тут страшное оружие.

Повисла тишина. Амберто задумчиво вертел в пальцах кружку.

— Значит, у нас три проблемы, — произнёс он наконец. — Призрак. Орки. Лес. Если мы решим их — мы докажем, что на что-то годимся. Может, тогда нас допустят ближе к Купели.

— Или хотя бы заметят, — добавил Хельм. — И дадут больше свободы.

— Или решат, что мы слишком опасны, чтобы оставлять нас без присмотра, — мрачно закончил Огонёк. — Но других вариантов я не вижу.

— Да, но вы забыли про одну черту местных, — Амберто поставил кружку на стол и покачал головой.

— Ты о чём? — переспросил воин.

— Репутация. Нормы приличий. Благочинность, — каждое слово чародея было гвоздём в крышку гроба плана. — Это у себя мы могли заявиться к старосте и делать, что хотим. Даже с просроченной лицензией. Тут мы должны доказать надёжность.

— Увы, Лориан прав, — Хельм придерживался легенды даже тогда, когда их не должны были подслушивать. — Если мы подрядились на стройку, а на следующий день всё бросим, репутации конец.

— И что, будем этот демонов форт до конца достраивать? — Огонёк был явно раздосадован.

— Нет. Но завтра вернёмся на стройку. И начнём расспрашивать про то, как попасть в местную милицию, — поставил точку в разговоре Амберто.

Мираж сидела в своём углу, делая вид, что её здесь нет. Но она слышала каждое слово. И понимала: её участие в этих вылазках откладывается на неопределённый срок. У зайцев настали тяжёлые времена.

Она допила эль и поднялась в комнату. Ночь обещала быть долгой.

***

Вечером того же дня, на заднем дворе таверны Амберто наткнулся на Мираж. Возникла неловкая пауза, когда ни один из них не был уверен, безопасно ли говорить. Мираж сидела на бревне и смотрела на звёзды,по которым так скучала в Империи.

Амберто вздохнул, махнул рукой и сел рядом, пытаясь подобрать слова.

— Ты как? Не слишком скучно одной?

— Охотилась. Пять зайцев. Чуть не попала в друидский бурелом. Местные говорят, туда лучше не ходить.

— Мы слышали от рабочих. И про бурелом, и про призрака, и про орков.

— Значит, вам будет чем заняться, — она чуть заметно усмехнулась. — А я — просто кошка, которая слишком заметна.

Амберто хотел что-то сказать, но она уже поднялась и, не прощаясь, ушла наверх.

Чародей смотрел ей вслед. Ему хотелось догнать её, сказать — что она не обуза, что без неё всё не то и не так. Но затем перед глазами всплыли чёрные глаза с клубящейся тьмой в зрачках, и слова застряли в горле.

***

Позже, когда таверна опустела и все разошлись по комнатам, Мираж осталась сидеть у окна. Над горами висела луна — бледная, чужая, совсем не похожая на ту, что она помнила из детства. Там, в Пустыне, луна была огромной, золотой, и звёзды дрожали над барханами, как слёзы на ресницах. Здесь всё было другим. Холодным. Чужим.

Она думала о том, что сказал трактирщик. «Ты красиво поёшь. Но песни твои не для этого места». Она думала о том, что сказал старший охотник. «Девушке одной туда точно не стоит». Она думала о том, что не завтра, так на днях Амберто, Хельм и Огонёк пойдут в милицию, а она — снова останется здесь. Ждать. Надеяться, что её не раскроют. Чувствовать себя бесполезной. Вымещать злость на ни в чём не повинных зайцах, вся вина которых лишь в любви к коре и наличие ценного меха, да и тот порядком плешивый. Фелисийка посмотрела на собственную руку — шерсть медленно восстанавливалась, но это утешало слабо.

Демон внутри неё молчал. И это молчание было хуже любой насмешки. Его слова были не нужны, Мираж и сама понимала: она здесь никто. Даже не враг. Просто чужачка, которую все жалеют. И это было невыносимо.

Глава 7

Прошла неделя. До краёв заполненная работой, после которой поначалу сил хватало только на то, чтобы съесть миску похлёбки и рухнуть в кровать.

Мираж больше не пробовала петь. После того разговора с трактирщиком она убрала флейту в чехол и не доставала. Каждое утро она уходила в лес — одна, с арбалетом за спиной, и возвращалась затемно с добычей. Зайцы, белки, однажды — тощая лисица, чей мех пошёл за бесценок, но всё же пошёл. Она исходила лес вдоль и поперёк, запоминая тропы, овраги, завалы. Она знала, что это пригодится. Когда-нибудь. Если они доживут.

Но лес был только половиной проблемы. В деревне, куда она возвращалась каждый вечер, было хуже. Днём, когда мужчины уходили на стройку или в поле, улицы Риквира заполняли женщины. Они работали в огородах, носили воду, стирали у ручья. И когда Мираж пыталась завести разговор — простое, человеческое «доброго дня» или «не нужна ли помощь», — ей отвечали вежливо, но холодно. Кивали, улыбались краешками губ и отходили. Она не понимала, в чём дело. Неужели фелисийка здесь настолько в диковинку? Неужели одного вида кошачьих ушей и хвоста достаточно, чтобы её сторонились?

Ответ она получила на четвёртый день.

Она возвращалась с охоты и остановилась у колодца — набрать воды. Рядом стояла женщина лет тридцати, которую она уже видела раньше. Мираж поздоровалась и, сама не зная зачем, спросила, не нужна ли помощь. Женщина поджала губы, оглядела её с ног до головы и вдруг взорвалась:

— Помощь? От тебя? Да ты бы лучше оделась как положено, а не выставляла себя напоказ!

Мираж замерла. Такого она не ожидала.

— Я не понимаю…

— Не понимаешь? — женщина шагнула к ней, и в её голосе зазвенела та самая, особая злость, какая бывает только у людей, долго копивших обиду. — Тогда слушай. Ты — вертихвостка. Распутница. Ходишь в кожаных штанах, обтягивающих ноги, выставляя себя на всеобщее обозрение. Ты бы ещё голой прошлась по улице! Одно слово — имперка. Думаешь, я не вижу, как мужчины на тебя смотрят? Украдкой? Думаешь, приятно знать, что какая-то пришлая кошка может увести мужа из семьи одним взмахом хвоста?

— Я не…

— Молчи! — выкрикнула женщина. — Я не знаю, куда смотрит пастор Джером, но я бы тебя на порог храма не пустила. Здесь тебе не Империя. Здесь живут честные люди.

Она развернулась и ушла, оставив Мираж стоять у колодца с пустым ведром в руках.

Мираж долго смотрела ей вслед. Она хотела сказать — что кожаные штаны это не вызов, а необходимость. Что в платье по лесу не походишь, не полазаешь по оврагам, не выследишь зайца. Что она не пытается никого соблазнить — ей просто нечего надеть. Но потом поняла: они не услышат. Они уже всё решили. Они видели то, что хотели видеть. И, возможно, где-то глубоко внутри, под слоем осуждения и праведного гнева, они ей даже завидовали. Потому что она была свободна. Свободна носить то, что удобно. Свободна ходить в лес с арбалетом. Свободна не спрашивать ни у кого разрешения. А они — нет.

Она вспомнила того паренька-охотника, его краснеющее лицо и неуклюжий вопрос. И поняла: остальные думают так же. Только молчат.

Она взяла ведро и пошла к таверне. Внутри было пусто — трактирщик дремал за стойкой, Огонёк ещё не вернулся. Она поднялась в комнату, села на кровать и долго смотрела в стену. Ей хотелось заорать. Или заплакать. Но она не умела плакать. Поэтому она просто сидела и думала. О том, что она здесь чужая. Что её боятся и презирают. Что даже её одежда здесь — вызов. И что единственное, что она может сделать, — продолжать. Жить. Работать. Ждать. Потому что другого пути не было.

***

Огонёк возвращался в деревню последним. Не потому что задерживался на стройке — просто после работы он сворачивал на пустырь за конюшней, где его никто не видел, и тренировался. До темноты. До изнеможения.

Он твёрдо решил вернуть форму. После того, как увидел тренирующихся храмовников — молодых, быстрых, натренированных до автоматизма, — он не мог позволить себе оставаться слабым. Мышцы, одряхлевшие после болезни, не слушались. Дыхание сбивалось. Но он продолжал.

Меч пришлось оставить. Тяжёлый чугунный клинок, который он протащил через полмира, теперь лежал в лесу, спрятанный в корнях старой сосны, — Огонёк прикопал его в первый же день, когда понял, что заявитться с таким оружием в деревню, где каждый новоприбывший на виду, было бы безумием. Сейчас меч был вне досягаемости, да и не смог бы он толком тренироваться с ним одной рукой. Поэтому он обходился тем, что находил. Отжимания на одной руке. Приседания с мешком песка на плечах. Бег по пересечённой местности — через овраги, через кусты, через грязь. Удары кулаком по бревну — раз за разом, пока костяшки не начинали кровоточить. Он бил и бил, и с каждым ударом в голове звучала одна и та же мысль: «Раньше ты был сильнее. Раньше ты был быстрее. Раньше ты мог всё».

Но хуже всего была рубаха. Ему было жарко. Он привык тренироваться без неё — по пояс голым, чтобы тело дышало. Но теперь он не мог её снять. Механические манипуляторы, свёрнутые вокруг пояса, скрывались под тканью. Хорошо хоть, культя оттягивала рубаху, та топорщилась и маскировала выпуклость протезов. И он думал — с горькой, выворачивающей душу иронией, — что никогда раньше не думал, что слова «хорошо» и «культя» могут стоять рядом. Но теперь стояли. И от этого было дурно.

Он возвращался в таверну затемно, злой и взмокший, и однажды один из местных, увидев его состояние, спросил, не случилось ли чего. Огонёк буркнул что-то неразборчивое и прошёл мимо. Раньше он сам подошёл бы и спросил, не нужна ли помощь. Раньше он был тем, кто помогает. Теперь он был тем, кому предлагают помощь. И это бесило его больше, чем собственное бессилие.

***

Хельм нашёл местного травника на третий день. Тот жил на окраине, в небольшом доме с пристроенной сушильней, и охотно принял помощь — руки лишними не бывают, особенно когда сезон сбора вот-вот начнётся, а заготовок с прошлого года почти не осталось.

Травника звали Отто. Это был мужчина лет сорока, с загрубевшими руками и спокойным, изучающим взглядом. Он не был храмовником, не был милиционером — просто человеком, который знал своё дело и не лез в чужие. С ним было легко.

Хельм помогал ему перебирать сушёные травы, раскладывать по мешочкам, молоть в ступке коренья. Отто рассказывал, какие растения растут в окрестностях, как их собирать, как сушить. Сезон только начинался — ранняя весна, земля ещё не прогрелась, и настоящей силы в травах пока не было. Но Отто знал места, где первые ростки уже пробивались. Он показывал Хельму свои карты — грубые, рисованные от руки, — и обещал взять с собой, когда пойдёт в горы.

Хельм слушал и запоминал. Он был друидом. Он знал о травах больше, чем этот травник мог себе представить. Но он не мог этого показать. Поэтому он осторожно вплетал в разговор растения, которые были знакомы ему по Империи, но выдавал их за те, что якобы встречаются в Вольных Баронствах.

Отто слушал, кивал, не перебивал. А потом, когда Хельм в очередной раз упомянул какую-то траву, вдруг замер. Поднял голову. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Эта трава, — произнёс он тихо, — растёт только в Империи. В южных долинах. Ты имперец?

Хельм замер. Врать дальше было бессмысленно.

— Да, — сказал он. — Я боялся признаться. Думал, меня осудят.

Отто вздохнул. Поставил ступку на стол. Снял фартук. И заговорил — не зло, не осуждающе, а с той особой, усталой интонацией, какая бывает у людей, которые много раз повторяли одно и то же:

— Слова лжи ведут во Тьму. Ты это понимаешь? Я не спрашиваю, что ты сделал в Империи. Это не моё дело. Но здесь, в Альтандии, мы живём по-другому. Здесь правда — это путь к Свету. А ложь — это шаг в другую сторону. Ты боялся, я понимаю. Но страх — плохой советчик. Лучше быть честным имперцем, чем лживым баронцем. Запомни это.

Хельм кивнул. Ему было тошно. Не от нотации — от того, что он, друид, представитель Ордена, который в этой стране считался еретическим, стоял перед простым травником и чувствовал себя самозванцем вдвойне. Лжецом. Предателем. И тем, кто принимает прощение от тех, кого обманывает.

— Я запомню, — сказал он.

— Вот и хорошо, — Отто улыбнулся. — Приходи завтра. Поможешь с заготовками. А я тебе про местные травы расскажу. Ты толковый. Из тебя выйдет хороший травник.

Хельм вышел из дома и долго стоял на крыльце, глядя на горы. Рука друида вцепилась в амулет с дремлющей фейри, словно он пытался найти точку опоры. Каждый день он обещал себе, что уйдёт в лес поглубже, что выпустит Аэуэ. Что покажет ей светлый сосновый бор, снежные шапки гор, звёзды устилающие небосвод. Но он боялся. Боялся быть обнаруженным. Боялся, что храмовники сделают то, что не смогла сделать ни инквизиция, ни культисты. Он прекрасно помнил, что местные сжигают на кострах всех тёмных заклинателей. Малефиков, некромантов, демонологов. И он не хотел выяснять, отнесут ли служители Рассветного Лорда к таковым и друидов. Кровавые стражи определённо давали повод.

***

Это была неделя, когда Амберто научился ненавидеть вечера.

Днём было проще. Работа на стройке выматывала до ломоты в костях, и у него не оставалось сил думать. Он таскал доски, пилил брёвна, слушал вялую перебранку Огонька с бригадиром и был почти счастлив — в том смысле, в каком может быть счастлив человек, у которого нет времени на рефлексию. Но вечерами, когда стройка заканчивалась, а остальные расходились по своим делам, накатывало одиночество. Глухое, вязкое, как болотная жижа.

Он возвращался в «Приют пилигрима» вместе с остальными, но после ужина их пути расходились. Огонёк уходил на пустырь за конюшней — тренироваться. Хельм шёл к травнику Отто — помогать с заготовками. Мираж либо ещё не вернулась из леса, либо сидела у себя в комнате, и Амберто не решался её беспокоить. Она сторонилась его. Может быть, боялась выдать их связь. Может быть, просто не хотела видеть. Он не спрашивал.

Сам он первым делом шёл в душевую — крошечную пристройку на заднем дворе таверны, куда по желобу стекала вода из ручья, бегущего прямо с гор. Вода была холодной, обжигающей, в ней попадались листья и жуки-плавунцы, но это было лучше, чем таскать вёдра из колодца, а топить баню каждый день было слишком накладно. Он ополаскивался, переодевался в чистое и чувствовал себя почти человеком. А потом начиналось самое трудное.

Ему было нечем заняться.

Он пробовал читать. В первый же день, движимый любопытством, он зашёл в церковь и попросил у священника какую-нибудь книгу. Тот, чуть удивлённый, но явно довольный, провёл его в крошечную библиотеку — десятка три томов, расставленных по полкам с той особой аккуратностью, какая бывает только у вещей, которыми дорожат. Амберто взял «Путь Света» — основную доктрину альтандской веры, — сел на скамью у окна и открыл первую страницу.

Через пятнадцать минут он заснул. Книга выпала из его рук и ударила его по пальцам ноги — к счастью, не сильно, но достаточно, чтобы он проснулся и обнаружил, что священник стоит рядом и смотрит на него с лёгкой, понимающей улыбкой.

— Такие книги нельзя читать залпом, как бульварное чтиво, — произнёс тот, забирая том. — Тело может повредиться, если сразу пытаться поднять слишком большой вес. Так и разуму нужна подготовка. Ты попытался. Это уже хорошо. Зёрна посеяны. Всходы будут.

Амберто не очень понял, о чём речь, но кивнул и поспешил уйти. Он чувствовал себя неуклюжим школяром, которого застали спящим над учебником.

Других книг в библиотеке не было — только «Путь Света» да жизнеописания мучеников и святых. Он вернулся в таверну, сел у окна и понял, что ему совершенно нечего делать. Тогда он начал бродить по посёлку.

Риквир был невелик. От окраины до окраины — четверть часа ходу. Он шёл мимо огородов, где женщины сгибались над грядками, и они провожали его настороженными взглядами. Мимо кузницы, где пахло углём и раскалённым металлом. Мимо храма, где священник всё так же сидел на скамье и перебирал чётки. И каждый раз, сам не зная почему, он выходил к часовенке на отшибе.

Часовенка Удачи была всё той же — крошечной, неприметной, с символом колеса над входом. И девушка-жрица всё так же сидела на скамье, закутавшись в серый плащ, и смотрела на горы. В первый вечер Амберто просто прошёл мимо. Во второй — остановился, и ему вдруг пришла в голову мысль: а вдруг там есть книги? Глупая мысль, но он ухватился за неё, как утопающий за соломинку. Он подошёл к часовенке и, чуть смущаясь, заговорил.

Жрица подняла на него глаза — и залилась краской. Отвела взгляд, потом снова посмотрела. В её глазах было то же странное узнавание, что и в прошлый раз, но теперь к нему добавилось что-то ещё. Словно она ждала его. Словно знала, что он придёт.

Книг не было. Их украли — «у моей богини специфичная паства», сказала она, и Амберто не нашёлся с ответом. Украсть книгу в Альтандии, где даже ложь считается шагом во Тьму? Он не мог себе этого представить. Но жрица не выглядела удивлённой. Она предложила погадать — и он, больше от скуки, согласился.

Она достала колоду карт судьбы — мечи, кубки, жезлы и печати, сделала расклад и перевернула карту. И покраснела ещё гуще. Любовники.

Амберто тоже покраснел. Он замялся, пробормотал что-то про перемены — что это, наверное, к переменам, а в его жизни было много перемен, и будет ещё. Жрица поправила его: эта карта обычно о выборе. И ему предстоит его сделать. Повисла неловкая пауза, он попрощался и ушёл.

На следующий вечер он снова пришёл. Она снова погадала. Снова Любовники. Амберто рассмеялся — нервно, почти раздражённо — и сказал, что бывают же совпадения. Жрица не спорила. Она просто смотрела на него, и в её взгляде была та же тихая, спокойная уверенность, что и в первый раз. Словно она знала что-то, чего он ещё не понял.

На третий вечер, когда карта выпала в третий раз, он уже не смеялся. Чародей укорил её — что в колоде, должно быть, одни Любовники. Жрица молча протянула колоду ему. Он проверил. Карты были разными. Тогда Амберто сказал — с той особой, неуклюжей злостью, какая бывает у людей, загнанных в угол, — что она с такими навыками могла бы играть в тавернах и жить в роскоши. Жрица опять дже не стала спорить. Она предложила ему перетасовать колоду и вытянуть карту самому. Он так и сделал. И вытянул Любовников.

Амберто замер. Сердце пропустило удар. Он смотрел на карту в своей руке и не мог поверить. Жрица тихо сказала: «Богиня явила свою волю». И тогда чародей спросил — чуть краснея, — что это значит.

Девушка подошла ближе. Её лицо было совсем близко — бледное, почти прозрачное в сумерках, с лёгким румянцем на скулах. Она наклонилась к его уху и прошептала:

— В часовне есть кровать. И к нам всё равно никто не зайходит.

Амберто бросило в жар. Он смотрел на неё — на эту девушку, почти незнакомку, которая с первой встречи смотрела на него как-то по-особенному. Словно ждала. Словно знала, что он придёт.

И понял, что видит перед собой не просто женщину — убежище. Возможность забыться. Доказательство того, что он ещё жив, ещё может чувствовать что-то, кроме страха и боли. Она не боялась его дара — она о нём не знала. Она не спорила с ним, просто улыбалась тихой спокойной улыбкой. И главное — рядом ней его дар молчал.

Но тут в голове вспыхнула Мираж. Её лицо. Её глаза — жёлтые, кошачьи, — которые он помнил наизусть. Он представил, как она смотрит на него. Что она скажет, когда узнает. Имеет ли она право что-то говорить? Кто они друг другу? Они давали друг другу клятвы? Он дважды отверг её — при первом поцелуе и в общем сне — и оба раза по причинам, которые теперь, в свете этой часовни и этой карты, казались такими ничтожными. Он боялся причинить ей боль. Он боялся своего дара. Он боялся демона внутри неё. Он так долго боялся, что даже не заметил, как остался один. Совсем один. Неужели он должен дать обет безбрачия ради той, что его обманывала столько раз? Ради той, что скрывала от него демона? Когда он последний раз был с женщиной? В конце лета, с Элирой? Так давно. Так бесконечно давно.

Боль и одиночество стиснули его сердце. Он закрыл глаза и увидел Элиру — её холодные глаза, её короткое «я сама», её тело, которое он так и не смог забыть. А потом Мираж — её улыбку там, в бальном зале, когда они танцевали среди сотен чужих глаз и были одни на целом свете. Он открыл глаза и увидел жрицу. Она смотрела на него и ждала.

— Ты не один, — сказала она тихо. — Сегодня ты не будешь один. Но ты должен сделать выбор.

***

Он шагнул к ней.

Наверное, это был самый трудный шаг в его жизни — труднее, чем в бою с базилиском. Потому что там был враг, монстр, а здесь — только он сам. И он сделал этот шаг. Жрица стояла, не отводя глаз, и в её взгляде был страх — не перед ним, а перед тем, что должно было случиться. И ещё — решимость. Такая, какой Амберто не видел давно.

Её губы были сухими и горячими. Она не умела целоваться — замерла, потом неуклюже подалась вперёд, и он почувствовал, как дрожат её пальцы на его плечах. Она запуталась в собственной одежде — в сером бесформенном плаще, под которым оказалось простое шерстяное платье, — и он помог ей, мягко, не торопясь, распуская завязки одну за другой. Она стояла, опустив руки, и смотрела, как он это делает. Словно не верила, что это происходит.

Потом пришла её очередь, и она попыталась расстегнуть его рубаху. Пальцы дрожали, не слушались, и она вдруг тихо рассмеялась — нервно, почти испуганно:

— Они… с другой стороны…

— В Империи шьют иначе, — прошептал он и перехватил её руки, расстегнув пуговицы сам.

Когда он коснулся её кожи, она дёрнулась — как от ожога, как от удара током, — и на мгновение он испугался, что сделал ей больно. Но тут же она подалась вперёд, прижимаясь к нему всем телом, словно стремясь спрятать свою наготу внутри него самого. Её кожа была горячей, почти обжигающей, и пахла солнцем, травами и чем-то ещё — тем самым, почти неуловимым запахом, который Амберто запомнил ещё в тот первый вечер, когда впервые увидел её на скамье у часовни.

Когда она прикусила губу — сильно, почти до крови, — и он понял. Остановился на мгновение, заглянул ей в лицо, но она мотнула головой: нет, не спрашивай. И он не спросил. Он не посмел прерваться — потому что это было бы хуже, чем продолжить. Потому что она ждала этого. Ждала его. И он не мог её подвести.

Она вцепилась в него — не в порыве страсти, а как утопающий, вынырнувший на поверхность и глотнувший воздуха, цепляется за бревно. Её пальцы оставляли следы на его плечах, и он чувствовал, как она дрожит — не от холода, нет, в часовне было тепло от свечей, — а от того, что всё это было для неё впервые. Он был осторожен. Он был нежен. Он сам не ожидал от себя такой нежности.

А в миг, когда всё достигло пика, она обхватила его руками и ногами, запрокинула голову и прошептала — тихо, почти неслышно, но он услышал: «О, госпожа!»

И он замер.

На секунду — всего на одну короткую, как удар сердца, секунду — он почувствовал нечто совершенно неуместное. Не удовлетворение. Не гордость. Оторопь. Что это было? Просто восклицание? Имя богини, сорвавшееся с губ в миг наивысшего наслаждения? Или что-то большее? Какая-то тень, какое-то присутствие, которое на мгновение коснулось его — и отступило?

Он не знал. Он лежал рядом с ней, чувствуя, как её дыхание выравнивается, как расслабляются её пальцы, и не мог понять, что произошло.

Потом она зашевелилась. Села. Отвела волосы с лица — и он увидел, что она плачет. Беззвучно, без всхлипов. Просто слёзы текут по щекам.

— Тебе нужно уйти, — сказала она тихо.

— Я…

— Пожалуйста. Храм хоть и непопулярен, сюда могут зайти. Я не хочу, чтобы тебя видели.

Он хотел возразить — сказать, что здесь никогда никого не было, что она сама говорила, что к ней никто не заходит. Но спорить со жрицей в её собственном храме было бы глупо. Он поднялся, оделся и вышел в ночь.

Улица была пуста. Где-то за горами всё ещё горел свет в церкви, и священник не спал. Где-то наверху, в таверне, Мираж сидела на кровати и смотрела в окно. А он стоял посреди пустынной улицы и не мог понять, что это было.

Он не чувствовал вины. Он чувствовал пустоту. И странное, почти пугающее ощущение, что за ним только что приглядывали.

***

В таверне было тихо. Огонёк сидел на кровати, стаскивая сапог, когда дверь открылась и вошёл чародей. Когда Амберто стянул рубаху, воин поднял голову, окинул его взглядом — и вдруг хмыкнул.

— Ну-ка, стой.

Амберто замер. Огонёк поднялся, подошёл ближе и, прищурившись, осмотрел его с головы до ног.

— Значит, так, — произнёс он. — Ближайшее время рубашку при Мираж лучше не снимать. Или позови брата, пусть залечит следы.

Амберто вспыхнул. Густо, до корней волос.

— Я не…

— Да ладно, не оправдывайся. — Огонёк отступил на шаг и снова сел на кровать. — Я только надеюсь, что это та молодая жрица, а не отец Джером. А то чтение священных книг, я смотрю, зашло дальше, чем я ожидал.

— Огонёк!

— Что? Я просто проявляю заботу. — Он усмехнулся. — И ещё, по-дружески: сходи в душ. У кошки острое обоняние. А от тебя пахнет... жрицей.

Амберто стоял посреди комнаты, красный как рак, и не знал, куда девать руки. Потом вдруг спросил — тихо, почти шёпотом:

— Как ты думаешь, я ошибся? Я не наломал дров?

Огонёк долго смотрел на него. Потом вздохнул.

— Элира тебя ничему не научила, да? Она-то умела держать язык за зубами, но когда мы вчетвером — она, ты, Лориан и я — останавливались в тавернах, ваша кровать стучала весьма бодро.

— Я не о том. Я о… о Мираж.

— А. — Огонёк помолчал. — Ну, раз ты спросил, тогда слушай. — Он откинулся к стене. — Ты хочешь знать, как с этим справляюсь я? Бордели. Ещё с армии. Нас перед увольнительной поили чем-то, от чего в голове шумело, а потом давали адрес проверенных мест. Я до сих пор уверен, что сержанты были в доле. Но зато места проверенные — солдат там не обчистят, а жалование возвращается в казну. И отвары помогали не подцепить какую-нибудь дрянь и не наплодить детей. Ну, и дополнительная тренировка даже в отгуле. — Он хмыкнул. — Кстати, о детях. Ты там предохранялся? Или мне теперь заполнять и эти пробелы в твоём воспитании? Папа-то твой, надеюсь, хоть лекцию про пестики и тычинки читал?

Амберто побледнел. Потом медленно сел на свою кровать.

— Я не подумал.

— Ну, если ты у неё первый — вряд ли что-то подцепишь. А если жрица от тебя понесёт — значит, она никудышная жрица Удачи. — Он усмехнулся. — Не трясись. Всё обойдётся.

Амберто долго молчал. Потом заговорил — тихо, не глядя на воина.

— У меня первый раз был в пятнадцать. В поместье. Со служанкой. А потом был тяжёлый разговор. Не с отцом. С матерью. Это было ещё тяжелее. Она не ругала меня. Она просто объяснила, сколько женщин захочет ребёнка от наследника. И что служанку просто перевели подальше, замяв скандал. — Он помолчал. — Потом была Академия. Дочери Золотых Домов смотрели на меня как на пустое место. Дочери Серебряных — в их глазах мелькали костяшки невидимых счёт. А простолюдинки, получившие медный перстень, смотрели как та служанка. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — А потом была Ильма. Робкая влюблённость, зашедшая не дальше поцелуев и резко завершённая. Но тут ты и сам знаешь. Это Инквизиция постаралась.

В комнате повисло молчание. Огонёк не отводил взгляда. Он знал про Ильму. Знал, чья это была работа. И Амберто знал, что он знает. Атмосфера доверия, только что возникшая между ними, вдруг стала тоньше льда на весенней луже.

Огонёк вздохнул.

— Знаешь, что я тебе скажу. — Он подался вперёд и посмотрел Амберто прямо в глаза. — Посмотри на себя. Посмотри на Мираж. Вы оба ходите кругами уже который месяц. Может, если бы вы всё так не усложняли, ничего бы такого сейчас и не было. Ну переспали бы, дело житейское, все мы из плоти и крови. Может, и не сошлись бы. Она бы вернулась в свою организацию, убив Лору. Мы бы сейчас были уже в Долине Быка, в библиотеке твоего отца. Хельм не умирал бы. Аюми бегала по болотам. Сухой Камень стоял бы и торговал всяким дерьмом.

Амберто закрыл глаза. Слова Огонька били наотмашь, и каждое из них было правдой. Жестокой, невыносимой правдой, которую он и сам прокручивал в голове сотни раз.

— Ты думаешь, дело в этом? — тихо спросил он.

— Я думаю, что будь вы честнее друг с другом, демон не смог бы так легко её сломить. — Огонёк откинулся обратно к стене. — Вот и всё. А теперь — иди в душ. От тебя всё ещё несёт ладаном.

Амберто поднялся. Подошёл к двери и уже взялся за ручку, когда Огонёк вдруг добавил, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая насмешливая нотка:

— А может, она бы тебя зарезала при расставании, и моя миссия была бы провалена. Уже нет смысла гадать.

Амберто замер. Потом обернулся. Их взгляды встретились, и уголки губ чародея дрогнули в слабой, почти незаметной усмешке.

— Значит, твоя миссия ещё не провалена, — сказал он.

— Беги мыться, а то миссия ещё под угрозой, — Огонёк хмыкнул, а чародей вышел в коридор, спустился во двор, зашёл в душевую и долго, очень долго стоял под холодным ручейком, берущим своё начало где-то в горах. Но он до сих пор ощущал запах трав и солнца.

Краска стыда заливала его лицо. Завтра. Он вернётся туда завтра выяснит, что это было. И как зовут ту, что в этот вечер возложила себя на алтарь своей богини.

Глава 8

На следующий вечер Амберто снова стоял у часовенки Удачи. Он не планировал приходить. Во всяком случае, так он говорил себе — шагая через вечерний Риквир, минуя огороды и кузницу, он убеждал себя, что просто хочет поговорить. Выяснить, что это было. Услышать объяснение. Но когда жрица подняла на него глаза и молча отступила вглубь часовни, он пошёл за ней, уже зная, чем это закончится.

На этот раз она не робела. Не вздрагивала от прикосновений, не запутывалась в одежде. Она даже поцеловала его первой — словно приняла некое решение, — и Амберто, ожидавший от неё робости снова, растерялся — в этом поцелуе страсти было куда больше, чем нежности. Словно перед ним сегодня была другая женщина. Не та, что краснела и отводила взгляд, а та, что знала, чего хочет, и не собиралась просить дважды.

Когда всё закончилось, он лежал на спине, глядя в низкий потолок часовни, и слушал её дыхание. Свеча на алтаре догорала, и тени плясали на стенах. Он уже собирался подняться — привычно, как в прошлый раз, — когда её рука легла ему на грудь и остановила.

— Не уходи, — сказала она. — Поговорим. Кажется, пора.

Он остался. Она села, обхватив колени руками, и заговорила — негромко, но твёрдо. Без прежней робости. О том, что она вчера о многом думала. Советовалась с богиней. И они решили — жрица произнесла это так, словно богиня стояла у неё за плечом, — быть с ним честными.

— Ты — будущий спаситель мира, — сказала она, и Амберто вздрогнул. — Я — подарок тебе. Моё тело. Мои знания. Аванс. Разве ты не благодарен?

Он смотрел на неё — обнажённую, спокойную, — и не находил слов. Всё в нём кричало: «Снова! Снова тебя используют!» Но крик застревал где-то внутри, потому что на этот раз использование было… приятным. И от этого было ещё хуже. Все чего-то требовали от него. Все хотели, чтобы он был сильным, чтобы он спас мир, чтобы он оправдал надежды. Но никто ничего не давал ему просто так. А она — дала. И теперь сидит и говорит об этом так, словно речь идёт о доставке дров.

— Не думай, что я вчера притворялась, или сама этого не хотела. Мне понравилось, — добавила она, и в её голосе прозвучало что-то, чего Амберто не ожидал: простое, человеческое удовлетворение. — Поэтому я и решила повторить. Вдобавок, мужчины лучше думают головой, когда выплеснули эмоции. А голова тебе сейчас понадобится.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она уже протянула руку — и меж её пальцев, как у фокусника, появилась монетка. Маленькая, золотая. Он не понял, откуда она взялась. Жрица усмехнулась.

— Ты вначале был на правильном пути, — сказала она. — Но потом сбился. Ошибка терминологии. Ты называешь себя разрушителем. Но твой дар в другом. Не разрушение — изменение. Вероятность. Судьба. — Она перекатила монетку по костяшкам и зажала в кулаке. — Удача.

Она села поудобнее, не стесняясь наготы, достала колоду карт судьбы — мечи, кубки, жезлы и печати — и ловко, почти как крупье, разложила семь карт рубашкой вверх. Потом перевернула их разом.

— Вот пример реальности. Последовательность. Десятка печатей, девятка, восьмая… до четвёрки. Порядок. Так мир устроен. — Она собрала карты, перетасовала и выложила снова. На этот раз карты легли в случайном порядке. — А это — то, что можешь делать ты. Была сталь — стал песок. Хаос. Разрушение. — Она снова собрала колоду, снова перетасовала, и на этот раз карты легли в обратном порядке: от четвёрки до десятки. — Но можно и так. Из хаоса — в порядок. Ты меняешь вероятности. Ты решаешь, какая реальность здесь и сейчас. Это не разрушение, Амберто. Это управление судьбой. Просто ты пока не научился.

Он молчал. Монетка, которую она всё ещё держала в пальцах, поблёскивала в свете свечи. Он вспомнил ту первую тренировку — в Офидосе, в переулке Трёх Колодцев, когда он пытался заставить монету упасть нужной стороной. Тогда у него почти получилось. Почти.

— Ты начинал правильно, — повторила жрица. — С монеты. Продолжай. — Она протянула ему монетку, и он машинально сжал её в кулаке. — А сейчас тебе нужно всё это переварить. Времени у нас не так много.

Она толкнула его обратно на кровать, и он не сопротивлялся. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: он снова забыл спросить, как её зовут. Но спрашивать сейчас было поздно. И, пожалуй, невежливо.

Его снова использовали. Но в этот раз — довольно приятно. И, наверное, надо было жаловаться. Но не сейчас. Определённо не сейчас.

***

Мираж заметила странности.

Не то чтобы Амберто плохо скрывался — для обычного человека его отговорки звучали вполне убедительно. Он устал после стройки, хотел пройтись, подышать воздухом. Но Мираж не была обычным человеком. Она была шпионкой, и её учили замечать то, что другие пропускают. А Амберто, при всём его уме, шпионом не был. Вчера он вернулся слишком поздно для простой прогулки. Слишком тихо поднимался по лестнице, словно крался. Затем слишком старательно отводил взгляд за завтраком. И — что окончательно убедило её — утром от него больше не пахло смолой и потом, как после стройки. От него совсем легонько пахло травами. Сладковатыми, почти цветочными. Так не пахнет ни одно место в Риквире, кроме одного.

Она проследила за ним в этот же вечер. Держалась в тени, ступала бесшумно — как умела только она. Видела, как он подошёл к часовенке Удачи, как жрица встретила его у входа. Видела, как они скрылись внутри. И всё поняла.

Первым порывом было уйти. Просто развернуться и уйти, оставив их вдвоём, — потому что она не хотела видеть. Не хотела знать. Но ноги не слушались. Она подошла ближе — не из ревности, не из желания его в чём-то уличить, а из какого-то холодного, почти профессионального любопытства. Она должна была знать. Должна была понять.

Окно часовни было приоткрыто. Сквозь щель в ставнях пробивался слабый свет свечи, и Мираж, прижавшись спиной к стене, слышала каждое слово. Каждый тихий вздох.

— Получается, ты ждала именно меня? С самого начала?

— Да. Я знала, что ты придёшь. Богиня давно посылала мне образы и видения. Но реальность оказалась гораздо приятнее.

Смех зазвучал серебряным колокольчиком. Она закрыла глаза. Прикусила губу — сильно, почти до крови. Вот, значит, как. Подарок. Аванс. Богиня Удачи решила, что Амберто нуждается в утешении, и прислала ему жрицу. А он… он принял подарок. И, судя по звукам, доносившимся из часовни, принял с благодарностью.

Мираж заставила себя стоять на месте. Заставила себя дышать ровно. Заставила себя не сорваться с места и не убежать в темноту. Она слушала, как жрица говорит о вероятностях, о судьбе, о том, что его дар — не разрушение, а изменение. Слышала, как Амберто молчит. Как она толкает его обратно на кровать.

В этот момент Мираж тихо, крадучись, отошла от окна. Она не хотела слушать продолжение.

Она шла через ночной Риквир, и мысли метались в голове, как стая вспугнутых птиц. Ей было больно. Так больно, как не было с тех пор, как она узнала, что Мудрейший приговорил её к смерти. Но под этой болью было что-то ещё. Что-то, чего она не ожидала. Отрезвление.

Она думала так же, как он. Те же мысли, что мучили Амберто в часовне, теперь мучили её. Кто они друг другу? Какое у них будущее? Даже если всё получится — яд, демон, дар, Купель, — что дальше? Он — лорд. Наследник Серебряного дома. У него есть долг перед семьёй, перед долиной, перед Империей. И она, Мираж, достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: он никогда не откажется от этого долга. Не потому что слаб, а потому что ответственность для него — не бремя, а суть.

А она? Кем она станет? Женой? Мало того, что её не примут при дворе, что на неё будут смотреть как на диковинного зверя, — она не сможет родить наследника. Просто не сможет. Такова физиология. Люди и фелисийцы слишком разные, и природа не предусмотрела для них общих детей. В мире, где браки между аристократами заключаются ради продолжения рода, этот факт перечёркивал всё.

Любовницей? Игрушкой, которую прячут в дальних покоях и навещают по ночам? Доверенной соглядатой, чьи отчёты принимают в постели? Она слишком хорошо знала эту жизнь. Слишком многих таких женщин видела в Пустыне, в Империи, здесь. Они все думали, что они — исключение. Что их случай — особый. А потом оказывалось, что нет.

Хорошо, допустим, он выберет её. Сбежит. Отринет всё — долг, долину, власть, деньги. Но фелисийка сама восхищалась его порывом, когда он решил, что хочет изменить Империю изнутри. Его словами, что власть — это не привилегия, а ответственность, что Серебряный дом Сокола должен служить примером. И теперь — что же? Она сама, своими руками, разрушит всё это? Ради концовки как в бульварной книжонке — «лорд женился на кошке из подворотни»?

Она не хотела этого. Не для него. И, как ни странно, не для себя.

Где-то глубоко внутри, в том уголке души, который она не показывала никому, шевельнулась горькая, отрезвляющая мысль: может быть, жрица — это правильно. Может быть, так и должно быть. Может быть, Амберто нужна женщина, которая не носит в себе демона. Которая не лгала ему. Которая сможет дать ему то, чего Мираж дать не способна. Да, жрица была себе на уме. И у неё, и её богини были какие-то планы на чародея. Но жрица этого и не скрывала. И явно знала больше него самого о природе его дара. Горькая ирония. Мираж так надеялась, что найдётся учитель, готовый научить Амберто контролировать его дар. Что чародей сможет найти покой и больше не бояться разрушить всё, что ему дорого. Что они смогут быть вместе. Но она и предположить не могла, что обучение будет проходить так.

Демон внутри неё молчал. Он не нашёптывал, не насмехался, не предлагал отомстить. Он просто ждал. И это молчание было хуже любой насмешки. Потому что Мираж знала: он понимает. Он видит то же, что и она. И когда-нибудь — не сейчас, но скоро — он заговорит. И предложит выход. И ей придётся выбирать.

Но не сейчас. Сейчас она просто шла по тёмной улице, и холодный ветер с гор трепал её шерсть, и где-то за спиной, в часовне, горела свеча. А где-то впереди, в таверне, её ждала пустая комната. И Огонёк, который, возможно, уже и так знал, но молчал. И завтрашний день, который нужно было как-то прожить.

Она добралась до «Приюта пилигрима» и поднялась в свою комнату. Села на кровать и долго смотрела в стену. Ей хотелось заорать. Или заплакать. Но она не умела плакать. Поэтому она просто сидела и думала. О том, что она здесь чужая. Что её боятся и презирают. Что даже её любовь здесь — проблема, которую невозможно решить.

Сгущались тени. Боль превращалась в злость. И на краю сознания разгорался тёмный уголёк злорадства. Ведь свой дар Амберто проявлял именно с Мираж. Не с Элирой, не с той девкой из Академии. И не с этой блондинистой шлюхой, отдавшейся незнакомцу по воле своей богини. Возможно, это был тот самый шажок во Тьму, о котором талдычил каждый в Риквире. Что ж, по этому пути фелисийка сделала далеко не один шаг. Она бежала по нему, едва ли не спотыкаясь.

На следующее утро Огонёк, взглянув на неё за завтраком, ничего не сказал. Только пододвинул ей кружку с отваром и мрачно кивнул каким-то своим мыслям. Мираж приняла кружку и сделала глоток, даже не пытаясь делать вид, что они незнакомы. Отвар был горьким, с привкусом мяты. Таким же, как всегда. Всё было таким же, как всегда. Только уже она сама была другой.

***

Прошла ещё неделя. Такая же заполненная работой до ломоты в костях — и всё же другая. Что-то изменилось. Может быть, сам воздух Риквира стал иным. Может быть, просто закончились затяжные дожди, и над горами наконец-то показалось солнце. А может быть — и это было ближе всего к истине — изменились они сами.

Амберто больше не бродил по вечерам бесцельно. Он уходил к часовенке Удачи, и Мираж, провожавшая его взглядом, больше не шла следом. Она знала, куда он идёт. Знала, зачем. И молчала.

Они почти не разговаривали. За завтраком Амберто старательно отводил взгляд, и Мираж отвечала ему тем же. Огонёк, сидевший между ними, мрачно мешал ложкой кашу и делал вид, что ничего не замечает. Хельм иногда поднимал голову, хмурился, но тоже молчал. Он видел, что между братом и Мираж что-то сломалось, но не понимал, что именно, и не знал, как спросить.

Однажды вечером, когда Амберто снова ушёл, а Хельм задержался в общем зале, он подошёл к Мираж.

— Что между вами произошло? — спросил он без предисловий.

— Ничего.

— Я вижу. Ты на него не смотришь. Он на тебя — тоже. Это не «ничего».

Мираж поджала губы. Ей стоило больших усилий не сорвать на друиде всю злость, что копилась в ней. Но она сдержалась. Хельм не заслужил её злости.

— Уж ты — точно не тот, с кем я сейчас хочу говорить, — сказала она, всё-таки не сумев убрать яд из голоса.

Хельм помолчал. Потом пожал плечами.

— Тогда, может, одолжить тебе амулет?

Мираж уставилась на него.

— Что?

— Аэуэ. Она засиделась там одна. Я обещал ей показать лес, горы. Но мне постоянно некогда, да и призывать фею рядом с Риквиром я боюсь. А ты днями напролёт пропадаешь в лесу. Она может вылететь там. Поговорить с тобой.

— Я не маг. Как я её призову?

— Она сама залетала в амулет и вылетала из него. Просто отойди подальше от деревни и открой.

Мираж долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.

***

На следующий день она ушла в лес раньше обычного. Отошла на полчаса ходьбы от тракта, туда, где сосны смыкались над головой и не было слышно ни голосов, ни лая собак. Достала амулет. Он был тёплым на ощупь — теплее, чем должен быть металл в прохладном весеннем лесу. Мираж сжала его в ладони и разжала пальцы.

Из амулета вырвался свет — яркий, серебристый, слепящий. А потом раздался звонкий, до боли знакомый голос:

— Ну наконец-то! Я уж думала, вы про меня совсем забыли!

Аэуэ вылетела из амулета, как пробка из бутылки, закружилась в воздухе, разбрасывая пыльцу, и тут же спикировала Мираж на плечо. Её крылья трепетали, глаза сияли, и вся она была похожа на ожившую звёздочку.

— Ты! — выпалила она. — Думаешь, я забыла, что это ты предложила ту идею с канализацией? Я чуть не утонула! И пахло от меня потом… знаешь, чем?!

— Да, я виновата, — тихо сказала Мираж.

Аэуэ замерла. Потом, не говоря ни слова, обняла её за ухо — крошечными, невесомыми руками.

— Прости. Я же не серьёзно.

— Ничего. Я и правда тогда ошиблась.

Фея отстранилась, посмотрела на неё и вдруг спросила — без всякого перехода:

— Что случилось?

И Мираж, сама не зная почему, рассказала. Всё. Про часовню, про жрицу, про «подарок» и «аванс». Про то, как стояла у окна и слушала. Про то, что Амберто не знает, что она знает. Про то, что она не знает, кто они друг другу. Про то, что будущего у них, наверное, нет. Аэуэ слушала, не перебивая. Потом вздохнула и сказала:

— Ну, у меня есть план.

— Какой?

— Грохнуть её.

— Что?!

— Жрицу эту. Нет тела — нет дела. А то фиг ли она чужих мужиков ворует?

— Он не мой мужик, — резко ответила Мираж.

Аэуэ скептически посмотрела на неё.

— Ага, конечно. Именно поэтому ты стоишь тут и рассказываешь мне, как тебе больно. Просто так, от нечего делать.

Мираж открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась с ответом. Фея тем временем уже развивала мысль:

— Если убивать — не вариант, можно наслать на него чесотку. Тогда ему будет не до жрицы — будет чесаться и думать, где подцепил.

Мираж невольно улыбнулась.

— Ему ещё на стройке работать. Вдруг решат, что он заразный, и выгонят.

— Ну, тоже верно. Тогда другое: я знаю пару травок. Если добавить в чай, у парня будет на полшестого.

— Аэуэ!

— Что? Это жестоко, но эффективно. Хотя, — фея задумалась, — ты, наверное, слишком добрая для такого.

Мираж горько усмехнулась.

— Добрая? Я думала, что давно пала во Тьму.

Аэуэ вдруг замерла. Её крылья перестали трепетать, и она зависла в воздухе перед лицом Мираж, глядя ей прямо в глаза.

— Кстати, о Тьме, — произнесла она тихо. — Он тут?

Мираж не успела ответить. Зрачки её сами собой расширились, радужка потемнела, и через мгновение на Аэуэ смотрели уже не жёлтые кошачьи глаза, а бездонная чернота.

— Всегда тут, назойливая мошка, — произнёс демон.

Аэуэ — крошечная, по сравнению с ним, — не отступила. Она смотрела в эту черноту, и её собственные глаза горели серебром.

— Мошка, значит, — повторила она.

А потом резко, без замаха, ткнула пальцем прямо в глаз Мираж.

— Ай! — Мираж дёрнулась, зажмурилась. — Ты что…

— Больно? — невинно спросила Аэуэ.

— Да!

— Вот и хорошо, что больно. — Фея скрестила руки на груди. — Если ты чувствуешь боль, значит, тело до сих пор твоё. А этот твой квартирант просто пудрит тебе мозги.

Зрачки Мираж снова потемнели, и демон, прорывавшийся сквозь её голос, заговорил — грязно, зло, почти рыча:

— Ты, жалкая букашка! Я — демон-лорд! Я пережил падение Древних! Я…

— Ой, да ладно! — перебила его Аэуэ. — Я слышала, ты помер как последний вшивый бес. В Лазурном Утёсе. Был демон-лорд, остался какой-то огрызок. Бесы, и то сильнее будут.

Демон выругался. Длинно, грязно, на языке, которого Мираж не знала. Аэуэ выслушала его с невозмутимым видом и повернулась к Мираж.

— Вот тебе и доказательство, — сказала она. — Была бы у него власть, он бы что-то со мной сделал. А так — приходится терпеть и обтекать.

Мираж потрогала глаз — болело и правда сильно, — но на губах её помимо воли появилась улыбка. Впервые за долгое время.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что. — Аэуэ снова уселась ей на плечо. — Ты, главное, помни: он не лорд. Он — квартирант.

Мираж рассмеялась — тихо, но искренне. Где-то в глубине сознания демон что-то злобно бурчал, но она не слушала. Впервые за долгое время она чувствовала себя не беспомощной. Впервые — способной справиться.

***

— Все мужики — наивные телята, — заявила вдруг Аэуэ, когда они уже возвращались к тракту.

Мираж, всё ещё потиравшая глаз после тычка, покосилась на неё.

— В каком смысле?

— В прямом. Их можно брать и вести в стойло, если знать, как. — Фея болтала ногами, сидя у неё на плече, и была явно довольна собой. — Вот даже Аюми — будь у неё больше времени, она бы своего добилась.

Мираж чуть не споткнулась о корень.

— Аюми? Которая перерезала ему горло?

— Ну да. А что? — Аэуэ пожала плечиками. — Она просто не знала, как правильно. И я вмешалась, каюсь. Но мне её жаль.

— Жаль? — Мираж остановилась. — Ты устроила сцену ревности на болотах, едва не разорвала её на части, а теперь тебе её жаль?

— Да. Потому что она была одинока. Как ты. Как он. Как все мы. — Аэуэ на мгновение затихла, и её крылья перестали трепетать. — Она думала, что должна убить его, чтобы спасти мир. А на самом деле просто хотела, чтобы кто-то был рядом. Я это поняла потом. Когда Хельм умер, а она плакала над ним.

Мираж молчала. Она помнила тот день. Помнила, как Аюми стояла на коленях перед телом друида и слёзы текли по щекам избранной, смывая краску.

— А знаешь, почему твой чародей пошёл к этой жрице? — вдруг спросила Аэуэ.

Мираж напряглась.

— Потому что она дала понять ему, что он нужен, — продолжала фея. — Он чувствовал себя потерянным. Опасным. Лишним. А она его… приняла.

— Ты его оправдываешь? — с прищуром посмотрела на фейри фелисийка.

— Ой, да сдался он мне. У меня есть Хельм, — беззаботно рассмеялась Аэуэ. Но Мираж внезапно снова погрустнела:

— Хотя какая уже разница? Всё это было бессмысленно с самого начала, — вздохнула фелисийка. — Он — лорд. Наследник. Я — кошка. Я не смогу родить ему наследника. Меня не примут. Я лгала ему. Во мне демон.

— И что? — спросила Аэуэ.

— Что — «и что»?

— А то! Отвечай, только быстро и не размышляя — ты его любишь?

— Я не…

— Любишь или нет?

Мираж открыла рот, чтобы ответить, — и поняла, что не может. Фея удовлетворённо кивнула.

— Ну и всё. Разберись в себе — станет проще.

Мираж покачала головой, но на губах её помимо воли появилась слабая, почти незаметная улыбка. Как ни странно, разговор помог. Возможно, и правда хватит загонять саму себя в клетку из домыслов, правил и ограничений — довольно с неё Риквика. Нужно спросить себя саму, чего она хочет. Но перед этим пора начинать возвращать долги.

— Аэуэ... Возможно, я не слишком хорошая подруга. И тот момент в камере... Я просто хочу сказать... спасибо. За то, что…

Мираж осеклась. Фея смотрела на неё — насмешливо, но в этой насмешке было что-то древнее, что-то гораздо старше, чем Мираж могла предположить.

— Ты сегодня даёшь подозрительно хорошие советы. Для феи. Сколько тебе лет, Аэуэ?

Фейри лишь рассмеялась. Мираж оставалось только вздохнуть и идти дальше.

***

Когда Мираж вернулась в таверну, Хельм поднял голову от своих трав и посмотрел на неё. Ничего не спросил. Только кивнул и снова уткнулся в работу. Но Амберто, сидевший у окна, заметил, что выражение её лица изменилось. Оно больше не было затравленным. Он хотел что-то сказать, но не решился. И промолчал.

А на следующий день, в обеденный перерыв, к Огоньку подошёл Эндрю.

— Разговор есть, — сказал он, усаживаясь рядом на бревно.

Воин, жевавший хлеб с сыром, поднял бровь.

— Что-то не так?

— Да вроде всё так. Но есть одно «но». Слышал я, что вы про работу стражниками расспрашиваете. Что, не нравится на стройке? Или плачу мало?

— Ты не подумай, я не жалуюсь, — Огонёк вздохнул. — Но стройка-то когда-нибудь закончится. А мне здесь… — он обвёл рукой площадку, горы, лес вдалеке, — мне здесь нравится. Места дикие, но спокойные. Люди хорошие. Я бы хотел тут остаться. Насовсем.

Эндрю хмыкнул.

— Ну, оставайся. Кто ж тебя гонит.

— Да не о том речь. Мне работа нужна будет, когда форт достроите. А какая тут работа? Травника из себя изображать, как Маттиас, я не могу. Охотиться, как эта фелисийка, что в таверне живёт, тоже. Я воин. Меч держать умею. Может, тут в милицию требуются? Я слышал, людей в страже не хватает.

Эндрю долго смотрел на него. Потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Значит, в милицию, — произнёс он. — И эти двое тоже? — он кивнул в сторону Хельма и Амберто.

— Тоже. Мы уже сработались, вместе и дальше пойдём.

— Ну что ж, — бригадир вытер руки о штаны и поднялся. — Сэр Витольд, храмовник, что охраняет форт, он же и за милицию отвечает. Я могу с ним поговорить. Но решать будет он. Ты своё слово сказал, а я своё. Дальше сами.

— Спасибо, — сказал Огонёк. — Мы в долгу не останемся.

— В Альтандии нет долгов, — усмехнулся Эндрю. — Есть служение Свету. Но это ты ему расскажешь. А я просто передам, что вы ребята старательные. Мне старательные нужны, но и удерживать вас я не хочу.

***

На следующий день, в обеденный перерыв, к ним подошёл стражник.

— Это вы что ли те строители, что в милицию податься хотят? Пойдём, сэр Витольд хочет сам на вас взглянуть.

Капитан милиции оказался именно таким, каким обычно представляют храмовников, — и одновременно совершенно иным. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и седыми висками, он двигался с лёгкостью человека, который не растратил молодость на пирушки и не обзавёлся брюхом, а провёл её в походах и тренировках. На нём был белый плащ с символом солнца, но сидел он на нём не как парадный мундир, а как рабочая одежда — свободно, привычно, без щегольства.

— Ну-с, — произнёс он, оглядывая троицу, и в его голосе прозвучало что-то среднее между любопытством и весёлым удивлением, — стало быть, вы и есть те самые старательные беженцы, о которых говорил ваш бригадир?

— Мы, — ответил Огонёк. — А вы, стало быть, тот самый Витольд?

— Тот самый. Только для вас — сэр Витольд. Но ничего, привыкните. Если, конечно, нам подойдёте, — храмовник улыбнулся, и улыбка у него была открытой, почти мальчишеской. — Эндрю говорит, вы в милицию хотите. А стройка чем не угодила?

Они замялись. Огонёк бросил короткий взгляд на Амберто, тот — на Хельма. Никто не хотел говорить первым.

Наконец Огонёк выдохнул:

— Я был наёмником. Потерял руку. Но меч держать смогу. Края тут дикие. Я слышал про орков, про нежить, про лес этот… друидский. — Он запнулся, подбирая слова. — Я могу с этим справиться. И они тоже, — он кивнул на остальных. — Мы ехали сюда за лучшей жизнью. Хотим большего, чем таскать брёвна за медяки. Риска не боимся. Если сложим головы — значит, так тому и быть.

Витольд выслушал его, не перебивая. Потом поджал губы и покачал головой.

— Вот она, — произнёс он задумчиво. — Гордыня и жадность.

Огонёк напрягся. Внутри у него всё сжалось в ожидании отказа. Но Витольд вдруг расхохотался — легко, заливисто, как смеётся человек, который только что услышал хорошую шутку.

— Не пугайся, — сказал он, отсмеявшись. — Я рад. Честное слово, рад. Знаешь, сколько к нам приходит беженцев? Десятки. И все хотят тишины. Покоя. Чтобы крыша не текла и стража не трогала. А вы — вы хотите большего. Это хорошо. Местные тут закостенели, привыкли, что их долг — только документы проверять да пьяных разнимать. А ваш брат, пришлый, он дерзкий. Он хочет дела. — Он обвёл их взглядом. — Я сам бы прошерстил лес, да капеллан не пускает. Говорит, охрана форта важнее. А у меня, знаете, руки чешутся. — Он улыбнулся, и было в этой улыбке что-то такое простое и искреннее, что даже Огонёк невольно хмыкнул.

Витольд явно любил свою работу. Он засыпал с чистой совестью и каждое утро встречал с мыслью, что делает благое дело, а Свет милостив. Это бесило Огонька. Но он терпел.

— Значит, так, — продолжил храмовник. — Устроим испытание. Кто чем владеет?

— Длинный меч, — пожал плечами воин.

— Короткий меч, — вздохнул чародей. Он предпочёл бы шпагу, но стражник со шпагой определённо смотрелся бы странно.

— Я лучник, — спокойно ответил Хельм.

— Вот как? А с виду травник. Ну, сейчас проверим.

Они вышли на площадку перед шатрами, ту самую, где храмовники тренировались каждое утро. Витольд принёс учебное оружие, и Амберто с Огоньком, отойдя в сторонку, принялись разминаться. Хельм взял лук.

Стрелял он хорошо — не на уровне эльфийских рейнджеров, но куда лучше, чем можно было ожидать от травника из Баронств. Витольд, скрестив руки на груди, наблюдал за ним с лёгким прищуром. Потом кивнул, но промолчал.

Огонёк с мечом справился хуже, чем сам ожидал. Двигался тяжеловато — сказывались и возраст, и рука, — но выучка никуда не делась. Однако Витольд сам вышел в пару против воина. И спуску храмовник давать ему не собирался. Нет, в его глазах не было какого-то желания показать превосходство или намеренно отбраковать кандидата-калеку. Огонёк понимал, что храмовнику проще чуть поднять планку, чем стоять над разрытой могилой. Если в этих диких местах останется, что хоронить.

Когда оба остановились, чтобы отдышаться, Витольд улыбнулся воину своей раздражающе широкой улыбкой и хлопнул того по плечу, показывая, что тот прошёл. По здоровому плечу.

Амберто тоже не осрамился, хотя выдающегося результата и не показал. Против него вместо капитана вышел стражник, и чародей свёл бой к ничьей. Витольд, понаблюдав за ними пару минут, удовлетворённо кивнул.

— Добро пожаловать в милицию города Риквир, — произнёс он торжественно, но тут же добавил уже обычным тоном: — Хотели заняться местными проблемами? Вперёд. Но на рожон не лезьте. Ваша задача — разведка. Если поймёте, что не справляетесь, отступайте. Капеллан залечит раны, но лучше до этого не доводить. Поняли?

— Поняли, — хором ответили они.

— Вот и славно. — Он хлопнул в ладоши. — Форму получите завтра. Сегодня отдыхайте.

И, уже развернувшись, бросил через плечо:

— Кстати, вы случайно не в имперском розыске? А то ваш травник уж больно на браконьера похож? Стреляет больно хорошо.

Огонёк замер. Амберто тоже. Хельм остался неподвижен, как скала.

— Шутка, — Витольд обернулся, и его глаза весело блеснули. — Можете не отвечать. Во-первых, я не судья, чтобы судить чужие грехи. Во-вторых, я имперской системе вообще не доверяю. Там можно пролить вино на плащ инквизитора и оказаться в застенках.

Огонёк сжал зубы. Имперская система. Инквизиторский плащ. Этот храмовник, улыбчивый и смешливый, даже не догадывался, насколько близко к истине он попал. И от этого было ещё паршивее.

— А у нас, — продолжил Витольд, — всё просто. Служи Свету, не ленись, не лги — и будешь жить спокойно. Ну, или почти спокойно. — Он подмигнул и зашагал обратно к шатрам.

Огонёк проводил его взглядом. Потом повернулся к остальным:

— Как же он раздражает.

— Почему? — удивился Амберто.

— Ну а чего он такой жизнерадостный? Это же ненормально! И эта его улыбка, аж бесит.

Глава 9

Утро выдалось серым и промозглым — с гор тянуло холодом, и туман, клубившийся в низинах, нехотя отступал перед первыми лучами солнца. В общем зале «Приюта пилигрима» было тепло и тихо, только потрескивали дрова в очаге да ложки постукивали о миски.

Огонёк сидел за столом у окна и мрачно ковырял яичницу. Напротив него сидел Амберто и задумчиво вертел в пальцах кружку с отваром. Хельму теперь не было нужды изображать незнакомца, и он сидел рядом с братом, методично водя ложкой в миске с кашей. Движения шли строго по часовой стрелке и напоминали не завтрак, а какой-то мистический ритуал, словно ещё пара сотен оборотов и каша добровольно ответит на мучившие друида вопросы.

— Итак, — произнёс Огонёк, отставляя тарелку, — что мы имеем? Витольд нас принял. Форму обещал. Но куда идти? На стройку? Так мы уже не строители. К нему? Так он занят, небось, молится своему Свету. В местную казарму? А если там про нас ещё не слышали?

— Будем выглядеть дураками, — закончил Амберто, не отрывая взгляда от кружки.

— Именно. И что предлагаешь?

— Ждать.

— Ждать? — Огонёк скривился. — Хороший план. Надёжный. Как раз в духе нашей новой жизни.

Хельм, не поднимая головы от каши, тихо заметил:

— Витольд сказал «сегодня отдыхайте». Возможно, он сам нас найдёт. Или пришлёт кого-то.

— Или забудет, — буркнул Огонёк. — Я таких, как он, знаю. Глаза горят, улыбка до ушей, а на деле...

Он осёкся, потому что входная дверь распахнулась, впуская в зал порыв холодного весеннего ветра и человека. Человек был невысок, но кряжист — из тех, кого время не сушит, а утрамбовывает. Некогда белоснежная, а сейчас больше серая милицейская форма была расстёгнута на две верхние пуговицы, открывая верх испачканной потом рубахи и край кожаного нагрудника, а на поясе висел короткий, но широкий меч в простых, без украшений, ножнах. Лицо его, круглое, с обветренными щеками и седеющими усами, не смотря на холодную погоду было в мелких бисеринках пота, а редкие волосы прилипли к лысине — видимо, он опаздывал и явно не жалел ног.

— Доброе утро, — произнёс он, обводя зал взглядом, и его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал так, словно он говорил это каждое утро в этом самом месте.

Трактирщик, до этого дремавший за стойкой, встрепенулся и расплылся в улыбке.

— Карл! Какими судьбами? Обычно ты в это время уже на посту.

— Обычно я в это время уже заканчиваю обход, — поправил его Карл, опускаясь на скамью у стойки. — Но Витольд подкинул работёнку. Дай-ка чего-нибудь горячего, а то я с рассвета на ногах.

— Сейчас, сейчас, — трактирщик исчез на кухне, и через минуту перед Карлом стояла миска дымящейся похлёбки и кружка тёмного, пахнущего мятой и мёдом отвара. Сержант принялся за еду с той основательной, неторопливой жадностью, какая бывает у людей, привыкших ценить каждую минуту отдыха и каждую ложку горячей пищи.

Амберто переглянулся с Огоньком. Милиционер. Тот самый? Или просто совпадение? Но когда трактирщик уже спешил к их столу с подносом, на котором стояли три чашки и чайник с ранее заказанным чаем, Огонёк вежливо, но настойчиво взял его за рукав и кивнул в сторону стражника.

— Это сержант Карл, — вполголоса произнёс трактирщик, наклоняясь к их столу. — Он у нас тут... — трактирщик запнулся, подбирая слово, — важный человек. Ветеран.

— Спасибо, — так же тихо ответил Амберто.

Трактирщик кивнул и отошёл. А Карл, доев похлёбку и вытерев усы тыльной стороной ладони, поднялся и, прихватив кружку, двинулся к их столу. Подошёл, смерил всех троих долгим, оценивающим взглядом — как смотрят на новобранцев, ещё не понимая, с кем из них будут проблемы, — пододвинул табуретку от соседнего стола и тяжело, даже грузно, сел.

— Ну-с, — произнёс он, отхлёбывая отвар. — Вы, стало быть, и есть те самые с шилом в одном месте, о которых сэр Витольд мне все уши прожужжал?

Огонёк открыл рот, чтобы ответить, но Карл жестом остановил его.

— Да я уже сам понял. — Он ткнул пальцем в Хельма: — Травник, но стреляешь как браконьер. — Палец переместился на Амберто: — Бывший наёмник. Мечник. Молодой, бледный, но держишься. — И наконец указал на Огонька: — А ты — однорукий ветеран, который думает, что раз дожил до своих лет, то понял жизнь? Я прав?

— Почти, — ответил Огонёк. — Только чем дольше живу, тем больше понимаю, что в жизни не особо-то и понял.

Карл расхохотался и еле заметно расслабился — видимо, ожидал больше гонору от новичков. Он отпил ещё отвара, помолчал и вдруг вздохнул — тяжело, надсадно, как вздыхает человек, которому только что взвалили на плечи лишний груз.

— Значит, так, — произнёс он. — Меня зовут Карл. Для вас — сержант Карл. Сэр Витольд сказал, что вы — пришлые, охочие до лучшей доли. А значит, ещё та головная боль. Я буду вас вводить в дело. Смотреть, чтобы вы не убились. И не наделали глупостей, от которых придётся расхлёбывать всему городу. Вопросы?

Вопросов не было. Амберто смотрел на сержанта и чувствовал, как внутри разрастается знакомая, холодная пустота. Они надеялись, что их оставят в покое. Надеялись, что смогут действовать сами. А вместо этого получили няньку.

— А теперь, — Карл допил отвар и со стуком поставил кружку на стол, — доедайте и выдвигаемся. Форму вам получать. И оружие казённое. Своё, что бы у вас там ни было припрятано, пока не светить. Поняли?

— Поняли, — хором ответили они, хотя каждый думал о своём.

***

Склад оказался пристроенным к казарме — длинному приземистому зданию, сложенному из того же светлого камня, что и весь Риквир. Внутри пахло кожей, оружейным маслом и старой, слежавшейся тканью. Вдоль стен тянулись стеллажи, забитые амуницией, а у дальней стены высились пирамиды тускло поблёскивающих мечей и алебард.

Кладовщик, он же сторож, он же доживающий последние годы ветеран — сухонький, в поношенной милицейской куртке не по размеру — встретил их стариковским ворчанием о том, что у него и без того забот полон рот, а тут ещё новобранцы, но, завидев Карла, осёкся и засуетился.

— Сержант, — пробормотал он, вытягиваясь почти по стойке. — Не признал сразу. Прошу прощения.

— Да брось, — отмахнулся Карл. — Давай форму на троих. Штаны, куртку, нагрудник, сапоги — весь комплект. И оружие казённое. Да не новьё, а нормальное. Чтобы в горы, а не только на воротах документы смотреть.

Кладовщик исчез меж стеллажей и через несколько минут вернулся с охапкой одежды и грудой кожаных доспехов. Форма оказалась добротной, но простой: серые куртки и штаны из плотной ткани, высокие сапоги на шнуровке, широкие кожаные пояса с латунными пряжками. Никаких украшений, никакого щегольства. Только символ солнца на левой стороне груди, вышитый жёлтой нитью, — знак принадлежности к милиции Риквира и, шире, к самому порядку Альтандии.

— Переодевайтесь, — велел Карл, прислоняясь к стеллажу и скрещивая руки на груди. — Посмотрим, как на вас сидит.

Они переоделись тут же, не отходя в сторону — стесняться было не перед кем. Огонёк стаскивать рубаху не стал и на мгновение замер, когда поймал заинтересованный взгляд Карла.

— Что? Там совсем плохо? Да ладно, меня таким не удивить. Доводилось как-то видеть, как орк одного из наших пополам разрубил. Сверху донизу. Кровищи было — как на бойне, — сержант явно посчитал, что Огонёк не хочет лишний раз показывать уродливую рану.

Воин лишь хмыкнул, но ничего не сказал. Амберто затянул пояс и почувствовал, как ткань, ещё пахнущая складской пылью, непривычно плотно облегает плечи. Кожаный нагрудник давил под курткой, и если бы не рубаха, наверняка бы натирал. Было непривычно и немного тяжело дышать и страшно было представить, что бы было, если на дворе царило лето, а не середина весны.

Хельм, самый жилистый из них, одёрнул куртку и остался недоволен длиной рукавов — те были чуть коротковаты.

— Ничего, — бросил кладовщик, заметив его гримасу. — Обносится. Ткань хорошая, но жёсткая. Через неделю сядет по телу.

Карл отлепился от стеллажа и подошёл к пирамиде с мечами. Выбрал два клинка — коротких, прямых, с простыми кожаными рукоятями и без всяких украшений. Протянул один Амберто, а второй Огоньку. Потом добавил к ним ножи в поясных ножнах — такие же простые и надёжные, а для друида подобрал старенький лук и колчан со стрелами.

— Казённое оружие, — произнёс он. — Не фамильные клинки, не парадные сабли, но своё дело делают. Смазывать раз в неделю. Зазубрины точить сразу. Потеряете — вычту из жалования.

Огонёк взял меч левой рукой, привычно взвесил, провернул кистью. Коротко кивнул. Амберто, сжимая рукоять, подумал о том, что его старая рапира была бы куда привычнее, но та оплавилась после удара по Оракулу и ремонту уже не подлежала. Меч лежал в руке непривычно, но это было всяко лучше, чем проявить дар при свидетелях.

— Теперь слушайте сюда, — Карл обвёл взглядом всех троих. — Сейчас мы выйдем и двинемся на патрулирование. Северный участок. Там тихо, спокойно...

— Постойте, — перебил его Амберто.

Карл осёкся и медленно, очень медленно повернул голову в его сторону. В его глазах мелькнуло что-то среднее между удивлением и предвкушением — так смотрит наставник на новобранца, который сейчас сделает глупость и получит за это сполна.

— Сэр Витольд говорил, — продолжил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — что мы займёмся местными проблемами. Лесом, нежитью, орками. Патрулирование — это, конечно, важно, но...

— Сэр Витольд, — повторил Карл, выделяя «сэра», — там, — он ткнул пальцем куда-то в потолок, — а я тут. И вы — под моей ответственностью. Если кто-то из вас сломает шею в проклятом буреломе или нарвётся на орка, мне за вас отвечать. А я не хочу отвечать. Я хочу спокойно дожить до пенсии. Поняли?

— Поняли, — буркнул Огонёк. — Но мы сюда пришли не за пенсией.

Карл перевёл взгляд на него, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то — не злость, нет. Скорее, усталое узнавание. Так смотрит человек, который сам когда-то говорил те же слова.

— Все вы так говорите, — произнёс он тихо. — Пока впервые не увидите, как товарищу отрывает голову.

Повисла тишина. Амберто переглянулся с Огоньком. Хельм, стоявший чуть поодаль, опустил глаза.

— Но мы и не лезем на рожон, — нарушил молчание Амберто. — Есть кое-что попроще. В таверне судачили про пропавшую овцу. У одного из фермеров, кажется.

— У Хенрика, — машинально поправил Карл.

— Да, у Хенрика. Говорят, пропала ночью, без следов. Может, волки. А может, кто-то из пришлых решил поживиться, — Амберто развёл руками. — Разве это не входит в обязанности милиции? Проверить, не завёлся ли в округе вор?

Карл долго смотрел на него. Потом вздохнул — тяжело, надсадно, как вздыхает человек, который только что проиграл спор, который он в глубине души и не хотел выигрывать.

— Овцу, значит, — произнёс он. — Ладно. Проверим твою овцу.

— Нужен следопыт, — вдруг подал голос Хельм.

Карл повернулся к нему.

— Что?

— Следопыт. Тот, кто умеет читать следы. В предгорьях, где, возможно, прошёл не волк, а кто-то другой, без следопыта делать нечего.

Амберто нахмурился. Он уже открыл рот, чтобы спросить — «а как же ты сам?», — но осёкся, потому что Огонёк коротко, почти незаметно ткнул его локтем под ребро. Чародей сглотнул и промолчал. Сейчас брат — не Хельм. Маттиас — травник, который умеет стрелять. Не друид. Не следопыт.

Карл, казалось, не заметил этой короткой заминки.

— И где же нам взять следопыта? — хмуро спросил он.

— В таверне, где мы живём, остановилась охотница, — продолжал Хельм. — Фелисийка. Я видел, как она уходит в лес с арбалетом и возвращается с добычей. Значит, что-то да умеет.

— Охотница, — повторил Карл, и в его голосе прозвучало что-то новое. Подозрение. — Ваша подруга?

— Она из пришлых, как и мы, — спокойно ответил Хельм. — Но это, пожалуй, хорошая возможность приучить её к тому, что с милицией можно и нужно иметь дело.

Карл медленно поднял бровь.

— Вот как? И с каких это пор ты печёшься о воспитании пришлых?

— Я сам пришлый, сержант, — Хельм посмотрел ему прямо в глаза. — И если я хочу, чтобы мне здесь доверяли, я должен показывать пример. Пришлые не должны быть чужаками. Они должны становиться частью Риквира. И милиция — лучший способ это показать.

Карл долго молчал. Потом вдруг хмыкнул.

— Гладко стелешь, Маттиас. Прямо как проповедник. — Он покачал головой, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ладно. Веди свою охотницу. Посмотрим на неё в деле. Но если она начнёт стрелять без команды, или, чего доброго, решит, что закон ей не писан, — получит десять плетей. Понял?

— Понял, — ответил Хельм, и уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.

— И ещё, — Карл обвёл взглядом всех троих. — Хватит делить людей на местных и пришлых. Теперь вы — милиция Риквира. Для вас все должны быть своими. И те, кто тут родился, и те, кто приехал вчера. Уяснили?

— Уяснили, — хором ответили они.

— Вот и славно. — Карл хлопнул ладонями по коленям и поднялся. — Значит, так. Я остаюсь тут, заполнить бумажки на оружие. Клянусь Светом, ни в одной стране мира нет столько бумажной волокиты, как у нас, — Огонёк поперхнулся. — А вы — в таверну, за своей охотницей. Встречаемся у северной околицы через полчаса. И молитесь Свету, чтобы там оказались просто волки.

Он развернулся и зашагал к выходу, но у двери на мгновение остановился и бросил через плечо:

— И если кто-то из вас ещё раз перебьёт меня до того, как я закончу, — тоже получит десять плетей. Первое и последнее предупреждение.

Дверь за ним захлопнулась. Огонёк проводил сержанта взглядом и хмыкнул:

— А он ничего. Только ворчит много.

— Ты тоже, — заметил Амберто.

— Я не ворчу. Я делюсь мудростью.

Амберто не ответил. Он думал о том, что только что произошло. Они получили надзирателя, но этот надзиратель согласился на их план. Пусть с ворчанием, пусть с оговорками — но согласился. И теперь Мираж, которая столько дней бродила по лесу одна, станет частью отряда.

— Идём, — сказал он, поправляя пояс с новым мечом. — Нужно найти Мираж.

***

Несмотря на то, что завтрак давно прошёл, фелисийка ждала их в таверне. Мираж сидела за тем же столиком у окна, где обычно завтракала, и неторопливо допивала отвар. Арбалет лежал на лавке у стены, рядом с заплечной сумкой, из которой торчал край куртки — видно, утром она собиралась уходить в лес, но задержалась.

— Вы особо не торопились, — отметила она, поднимая глаза на вошедших, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая насмешливая нотка, которую Амберто не слышал уже несколько дней.

— Ты знала? — спросил он.

— Я видела того стражника, — Мираж кивнула на окно. — Он шёл через всю деревню, потный, как после марш-броска, и целеустремлённый, как стрела. Решила, что он за вами. Вот и задержалась.

— Он сержант Карл, — пояснил Хельм, опускаясь на скамью напротив. — Теперь он наш... — друид запнулся, подбирая слово, — командир.

— Поздравляю, — Мираж чуть приподняла кружку в шутливом тосте. — Вы теперь при деле.

— Ты тоже, — сказал Хельм. — Мы снова можем действовать как единая группа.

Мираж фыркнула:

— Долго же вы обо мне не вспоминали. А вдруг я уже вошла во вкус? Охота на зайцев, знаешь, затягивает. У меня тут даже поклонник появился, — она чуть заметно усмехнулась, и её хвост дёрнулся. — Из местных охотников. Молодой, рыжеватый, весь краснеет, когда меня видит. Очень милый.

Амберто, стоявший у стойки и как раз сделавший глоток воды из кружки, поперхнулся. Кашель вырвался наружу — резкий, некрасивый, — и он прижал кулак к губам, пытаясь заглушить его. Огонёк покосился на него с выражением, которое Амберто предпочёл не расшифровывать.

Мираж перевела взгляд на чародея. Затем на растерянного друида.

— Я уж решила, вы и в Купель пойдёте без меня, — сказала она тихо.

Амберто откашлялся и поставил кружку на стойку.

— Нет, мы бы никогда...

Он осёкся. Что он мог сказать? Что когда Мираж была предоставлена собственным демонам в полном одиночестве, он проводил вечера с другой? Что внезапно почувствовал укол ревности, и ему стало мерзко от себя самого? Что он запутался и не знает, кто они друг другу? Всё это было правдой, но ни одна из этих правд не годилась для разговора посреди таверны, под пристальным взглядом Огонька и спокойным, изучающим — Хельма.

— Всё в порядке, — закончил он неуклюже и сам не поверил своим словам.

Мираж поджала губы, но ничего не добавила. Вместо этого она поднялась и взяла арбалет:

— Но за услуги я выбью с вашей стражи крупную сумму, — она ткнула пальцем куда-то в сторону центра города.

— Не перегибай, — спокойно ответил друид. — Если запросишь слишком много, они просто привлекут местного рейнджера. И придётся вернуться к кроликам. Но тебе ведь понравилось?

— Во-первых, к зайцам, а не к кроликам. И во-вторых, когда это ты научился шутить? Пойдём, — перебила Мираж, закидывая сумку на плечо. — Ваш Карл ждёт.

***

Карл действительно ждал. У северной околицы, там, где укатанный тракт упирался в редкий сосновый лес, сержант сидел на поваленном бревне и мрачно разглядывал клочок пергамента с чернильными пятнами. Увидев группу, он поднялся, сунул бумагу за пазуху и оглядел Мираж с ног до головы — без враждебности, но придирчиво, как осматривают инструмент, от которого ждут работы.

— Стало быть, ты и есть та охотница, — произнёс он.

— А ты тот сержант, который будет мной командовать, — ответила Мираж, не опуская глаз. — Давай сразу договоримся: командовать можешь. Но советы по охоте я принимаю только от тех, кто сам умеет читать следы.

Карл хмыкнул.

— И сколько же ты хочешь за своё умение?

— Четыре серебряных в день.

— Два, — отрезал Карл.

— Три.

— Если только подтвердится, что овцу утащил не волк.

— Договорились, — Мираж чуть заметно усмехнулась.

Карл кивнул — коротко, по-деловому — и повернулся к группе:

— Значит, так. Идём к Хенрику. Я буду знакомить вас с местными и показывать, как надо вести дела. А ты, — он глянул на Мираж, — изучишь следы. Вопросы?

Вопросов не было. Они двинулись по тракту на север, и Амберто, шагавший последним, поймал себя на мысли, что впервые за много дней отряд снова вместе. Пусть с новым командиром. Пусть с невысказанными обидами, повисшими в воздухе между ним и Мираж. Пусть с сержантом, который мечтает о покое. Но — вместе.

***

Ферма Хенрика лежала в получасе ходьбы от северной околицы — там, где редкий сосновый лес расступался, уступая место широкой, залитой солнцем долине. Луга здесь были такими сочными, такими зелёными, что даже Амберто, выросший среди плодородных полей и виноградников Долины Быка, на мгновение замер. Трава поднималась почти до колена, густая и мягкая, и ветер гнал по ней волны — изумрудные, с тёмным отливом, — словно по поверхности невидимого моря.

— Тут и людям пастись можно, — проворчал Огонёк, перешагивая через кочку. — Я б такую траву в Империи продавал за серебро, прямо в тавернах.

— Как вернёмся, не смей подавать властям идею, — негромко отозвался Амберто. — У нас половина чиновников была бы счастлива.

— Ага, только зная их, по факту в меню окажется сено.

На дальнем конце луга паслись овцы — десятка два, не меньше. Упитанные, с лоснящейся шерстью, они лениво щипали траву и поглядывали на пришельцев с тем особым, безразличным высокомерием, какое бывает только у животных, чья жизнь состоит из еды и покоя. Их шерсть, густая и чистая, блестела на солнце, и Мираж, бросив короткий взгляд на собственную руку — ту, где после болезни ещё виднелись проплешины, уже затянувшиеся, но всё ещё заметные, — чуть заметно поджала губы.

— Моя уже не выпадает, — тихо произнесла она, ни к кому не обращаясь. — Но до такой… далеко.

— Секрет прост, — так же тихо отозвался Огонёк. — По-больше есть, по-меньше думать. Лысеют от тревог.

Оба перевели взгляд на гладко выбритого Хельма — в Альтандии явно не оценили бы его разноцветные волосы — и синхронно фыркнули.

На цели залаяла собака и на шум вышел тот самый Хенрик — высокий, жилистый старик с обветренным лицом и седыми, коротко стриженными волосами. В руке он держал вилы, но не угрожающе, а скорее по привычке — как держат инструмент, который всегда под рукой. Завидев Карла, он сплюнул на траву и, не здороваясь, начал:

— Долго же вы добирались! Я уж думал, стражу вовсе отменили. Овцы сами себя стеречь будут, а форму вашу — на пугала надевать!

— Здравствуй, Хенрик, — спокойно ответил Карл, пропуская ворчание мимо ушей. — Показывай, где пропала.

— «Где пропала», — передразнил старик, но уже без злости, а с той особой, старческой ворчливостью, которая была не столько жалобой, сколько привычкой. — Загон я починил, если ты об этом. Старый-то ещё в прошлом годе развалился. Новый — крепкий. Овцы сами не уходят. Волк бы шум поднял. А тут — тихо. Как будто и не было её.

Он повёл их вдоль забора, показывая загон — аккуратный, сбитый из свежих досок, с надёжным засовом, — и вдруг осёкся. Амберто заметил, как старик скосил глаза куда-то в сторону, за амбар, и нахмурился.

— А ну! — рявкнул Хенрик, разворачиваясь и потрясая вилами в воздухе. — Я вам сказал сидеть дома!

Из-за амбара донёсся звонкий девичий смех и быстрый топот ног. Хенрик выругался сквозь зубы и повернулся к гостям.

— Вот, — произнёс он с горькой, усталой интонацией, — Свет послал напасть. Пятеро детей. И все — девки. Двух старших сумел пристроить, а с младшими — спасу нет. Всюду нос суют.

Он обвёл группу тяжёлым взглядом и вдруг остановился на Амберто. Потом — на Хельме. Потом — почему-то на Мираж. Его глаза, выцветшие от времени и солнца, сузились, и в них мелькнуло что-то жёсткое.

— Вы, — произнёс он, и его голос вдруг стал холодным, без прежней ворчливости. — Слушайте сюда. Здесь вам не Империя. У нас тут порядок. И если я увижу кого-то из вас рядом с моей фермой ночью, я не буду спрашивать, за овцами вы явились или к дочерям. Я хоть и старый, но рука с арбалетом не дрогнет. Уяснили?

Амберто открыл рот, но Огонёк опередил его.

— Рука-то, может, и не дрогнет, — произнёс он, глядя на старика с лёгкой, почти дружеской усмешкой. — А вот овцу ты всё-таки проспал.

Хенрик побагровел. На мгновение показалось, что он сейчас замахнётся вилами, но вместо этого он вдруг крякнул — не то от злости, не то от смеха — и махнул рукой.

— Твоя правда, — буркнул он. — Проспал. Потому и злюсь.

— Хватит, — прервал их Карл. — С нами охотница. Вдруг намётанным глазом заметит, что ты пропустил.

Мираж огляделась, посмотрела в сторону гор, зачем-то принюхалась, а затем отошла от загона, опустилась на корточки у края луга, где трава была примята, и провела ладонью над землёй, не касаясь её. Её уши напряглись, хвост замер.

— Здесь, — сказала она тихо. — Тащил что-то тяжёлое, оступился и попал в грязь. — Она чуть подалась вперёд и замерла. — Это не волк и не человек.

Карл подошёл ближе. Его лицо, до этого спокойное, дрогнуло. Мираж указала на отпечаток в земле — широкий, глубоко вдавленный. Форма ступни — почти человеческая, но длиннее и шире. Никакого каблука — только мягкая кожаная подошва, повторяющая изгиб стопы.

— Кожаный сапог, явно без жёсткой подошвы, — произнесла Мираж. — Такие носят…

— Орки, — закончил за неё Карл.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и плотное, как камень. Хенрик, стоявший чуть поодаль, вдруг издал звук — низкий, гортанный, похожий на рык.

— Твари, — выдохнул он. — Мало им сиделось по горам. Спустились, значит. — Он развернулся к дому и заорал: — Девочки! Собирайтесь! Овец — в загон, вещи — в телегу! К Марте поедете, ничего, потеснится!

Из дома донеслись испуганные голоса, топот, плач младшей. Хенрик, уже не обращая внимания на гостей, бросился к сараю, и через минуту оттуда послышался его голос — он отдавал распоряжения дочерям, и в этом голосе не было прежнего ворчливого старика. Только холодная, собранная решимость.

Карл стоял неподвижно. Амберто посмотрел на него — и вздрогнул. Лицо сержанта превратилось в безжизненную маску. Мышцы застыли, глаза смотрели куда-то вдаль, поверх луга, поверх гор, — словно он видел что-то, чего не видели остальные.

— Давно нужно было вырезать этих монстров, — произнёс он глухо. — Ещё тогда. До последнего.

Никто не ответил. Огонёк переглянулся с Амберто. Хельм опустил глаза. А Мираж, всё ещё стоявшая у следа, поднялась и, отряхнув руки, посмотрела на Карла долгим, изучающим взглядом.

***

Они покинули ферму в тяжёлом молчании. Хенрик, задержавшись у ворот, бросил на прощание:

— Найдите их. Пока они ещё кого-нибудь не утащили.

Карл ничего не ответил. Он шёл впереди, и его спина, прямая и напряжённая, говорила больше любых слов.

Глава 10

Они отошли от фермы на четверть мили, туда, где луг уступал место редкому сосновому лесу, и Карл, до этого шагавший впереди, вдруг остановился. Его спина, прямая и напряжённая, не расслаблялась, но он, казалось, принял какое-то решение. Повернулся к группе и обвёл их взглядом — тяжёлым, изучающим, словно прикидывал, стоят ли они того, что он сейчас скажет.

— Хенрик потерял жену во время набега, — произнёс он, и его голос прозвучал буднично, почти сухо. — Они спрятались в предгорьях, среди камней. Всей семьёй, он, жена, дети. В тот раз орочий поход был внезапным, все ожидали, что они пойдут на Империю. Младшая дочь заплакала. Орки услышали. И тогда жена Хенрика сделала то, что должен был сделать он.

Карл замолчал, глядя куда-то поверх голов, туда, где над лесом поднимались горы.

— Она выскочила на открытую местность и побежала. Увела погоню за собой. Хенрик сидел с дочерьми, зарывая рот младшей, и всё слышал. Десять лет прошло, а он до сих пор не может себе простить, что побежал не он.

Он замолчал. Огонёк, стоявший чуть поодаль, вдруг произнёс — тихо, но твёрдо:

— У тебя тоже есть свои причины, сержант.

Карл медленно, очень медленно повернул голову в его сторону. Его лицо всё ещё было маской, но в глазах, глубоко запрятанная, мелькнула тень — та самая, которую Огонёк, старый солдат, узнал сразу, потому что видел такую в зеркале.

— Мы охраняли форт, — глухо произнёс Карл. — Несколько десятков стражников, пятёрка храмовников. Утром нас было больше тридцати, к вечеру — двое. Храмовники обрушили вход, а я и ещё один парень остались снаружи. Можно сказать, повезло — мы оба потеряли сознание от ран и кровопотери, орки решили, что мы отправились к Свету. Правда тот парень потом всё равно умер, через неделю. Вот такое оно, везение. Так что, считай, я один остался. И это на нас не вся орда обрушилась, а так, отряд разведчиков. Храмовники-то с ними были на равных, а мы — так, смазка для их тесаков. А что самое поганое — им как будто не было дела до того, что они умирают. Чёртовы кровожадные монстры.

Он замолчал. Его пальцы, сжимавшие ремень, побелели.

— Я не люблю орков, — произнёс он наконец. — Не люблю так, что скулы сводит. Но я думал, что мне удалось это запрятать. Глубоко. Надёжно. А сегодня увидел след — и всё как будто вчера всё было. Как будто и не было этих десяти лет.

Повисла тишина. Ветер шумел в кронах сосен, и где-то вдалеке кричала птица — одиноко, тоскливо.

— И что теперь? — спросил Амберто.

Карл долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на них — уже не как на новобранцев. Как на тех, кто, возможно, поймёт. Или хотя бы не осудит.

— Их мало, — произнёс он, и его голос снова стал сухим, командирским. — Раз они воруют овец, а не грабят фермы, значит, их горстка. Может, разведчики. Может, какое племя перешло горы ради грабежа. Но если их не остановить сейчас, они осмелеют. Начнут брать не только скот.

— Вернуться за подкреплением? — предложил Хельм, уже зная ответ.

— Времени нет, — отрезал Карл. — Милиция вся на охране форта. Пока я соберу людей, пока получу разрешение… — он осёкся и махнул рукой.

— Значит, идём сейчас, — подытожил Огонёк.

Карл посмотрел на него. В его глазах всё ещё стояла та, старая, запрятанная ненависть, но теперь к ней добавилось что-то ещё. Может быть, надежда. Может быть, решимость. А может — просто усталое осознание того, что прошлое не отпустит, пока не разберёшься с ним лично.

— Идём, — сказал он. — И молитесь Свету, чтобы орков было действительно мало. И ещё, Хенрик — не дурак. Зря панику поднимать не будет, но если мы не вернёмся, побежит в город сам. В этот раз так просто мы не дадимся.

Он развернулся и зашагал в лес, и группа двинулась следом. Огонёк, поравнявшись с Амберто, бросил на него короткий взгляд и чуть заметно покачал головой — то ли сомневаясь в решении сержанта, то ли в чём-то своём. Хельм, шедший последним, поджал губы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на укор — не Карлу, а Огоньку. За то, что тот надавил на больную мозоль. За то, что использовал слабость сержанта.

Но никто не произнёс ни слова. Потому что теперь, когда решение было принято, слова уже ничего не решали.

***

Они шли по следу, навстречу оркам.

Лес здесь был иным, чем тот, что Мираж исходила за последние недели. Сосны стояли реже, но выше — настоящие великаны, чьи кроны терялись где-то в серой пелене облаков. Земля под ногами пружинила толстым ковром опавшей хвои, и шаги тонули в нём, становясь почти бесшумными. Воздух был холодным, разреженным, с горьковатым привкусом смолы, и каждый вдох отдавался в лёгких колкой свежестью.

Мираж шла первой, низко опустив голову, и её хвост напряжённо подрагивал. След вёл её через подлесок, вдоль замшелых валунов, туда, где лес начинал редеть, уступая место каменистым склонам. Она не смотрела по сторонам — только вниз, туда, где на влажной земле ещё отпечатывались широкие, глубокие следы. Орк не пытался скрыться. Возможно, думал, что за ним не пойдут. Возможно, просто торопился уйти подальше в предгорья, где выше шанс затеряться.

Карл шагал последним и дышал тяжело, с присвистом. Его лицо, и без того красное от напряжения, покрылось испариной, а редкие волосы прилипли ко лбу. Он не жаловался — старый сержант никогда не жаловался, — но каждый подъём давался ему всё труднее, и Амберто, шедший вторым, несколько раз ловил себя на мысли, что сбавляет шаг.

— Ничего, — буркнул Карл, заметив его взгляд. — Не на параде.

— Я и не говорил ничего, — ответил Амберто.

— Ты смотрел.

Они поднялись выше, туда, где лес редел, уступая место каменистым склонам. Впереди, насколько хватало глаз, громоздился каменный хаос — нагромождение валунов, осыпей и отвесных уступов, рассечённых глубокими трещинами. Здесь было тесно. Небо над головой сузилось до неровной полосы, и даже ветер, гулявший в скалах, звучал иначе — не как в лесу, а глухо, утробно, словно дышал кто-то огромный.

Сосны здесь были реже, но те, что росли, поражали упрямством: они лепились к голому камню, вцеплялись корнями в трещины и тянулись вверх, кривые, скрученные ветрами. Кое-где, в тенистых расщелинах, ещё белели языки снега — хотя внизу, в Риквире, весна уже вступала в полную силу. Воздух звенел от холода и прозрачности, и далёкие вершины, увенчанные ледяными шапками, казались нарисованными на холсте — нереальными в своей чёткости.

— Красиво, — тихо произнёс Хельм, и Амберто вздрогнул: он редко слышал от брата такие слова.

— Ага, — Огонёк, опиравшийся на посох, оглядел долину с хмурым одобрением. — Как в солдатской песне. «Горы высокие, ветры холодные, девки голодные». Жаль, девок нет.

— Будешь зевать по сторонам, орки тобой девок заменят, — сухо ответила Мираж, не оборачиваясь. — Не отвлекайтесь.

Она снова склонилась над следом, прошла несколько десятков шагов — и вдруг остановилась.

— Что? — спросил Карл, подходя ближе.

— Ничего.

— То есть как — ничего?

— След пропал, — Мираж выпрямилась и обвела рукой каменистую осыпь, которая начиналась сразу за кустарником. — Здесь сплошной камень. Он мог пойти куда угодно.

Карл вытер пот со лба и тяжело опустился на ближайший валун. Его лицо, и без того красное, побагровело от напряжения, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. Он явно был рад передышке, хоть и не признавался в этом.

— И что теперь? — спросил он, переводя дух.

— Дайте нам с Маттиасом сделать круг, — сказала Мираж, кивая Хельму. — Осмотримся. Может, найдём, где он сошёл с камней.

Карл махнул рукой — делайте, мол, что хотите, — и привалился спиной к скале, блаженно закрывая глаза. Огонёк опустился на корточки рядом с ним и принялся разминать затёкшую шею. Амберто остался стоять, провожая взглядом Мираж и Хельма, которые скрылись за грудой валунов.

***

Они отошли шагов на сто, туда, где шум ветра заглушал голоса, и Мираж остановилась.

— Ну? — спросила она вполголоса, оборачиваясь к Хельму. — Будешь звать свою фею?

Хельм отрицательно мотнул головой.

— Нет. Аэуэ слишком заметна. Если Карл увидит — не объясним. Попробую по-другому.

Он отступил в тень старой сосны и замер, прикрыв глаза. Руки его, сложенные на посохе, расслабились, дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным.

Прошла минута, другая. Хельм стоял неподвижно, как изваяние, и только губы его едва заметно шевелились — не произносили слов, а скорее нащупывали их, пробовали на вкус. Где-то в ветвях зашуршало, и на нижнюю ветку опустилась мелкая серая пичуга — из тех, что вечно суетятся и ни минуты не сидят на месте. И вдруг Хельм издал что-то среднее между курлыканьем и птичьей трелью, напрягая горло и связки. Зелёные руны засветились на шее, а птица склонила голову набок и уставилась на Хельма круглым блестящим глазом. Когда друид умолк, она подпрыгнула несколько раз, как будто от нетерпенья, и разразилась трелью сама — длинной и переливчатой.

Хельм открыл глаза и едва заметно улыбнулся.

— Что она говорит? — шёпотом спросила Мираж.

— Много чего. — Хельм склонил голову, вслушиваясь. — Говорит, две сойки поругались из-за шишки. И что орёл на старой лиственнице сменил гнездо — перебрался выше, ближе к скалам. И что… — он вдруг замер. — Что отшельник недавно тащил овцу.

Мираж подалась вперёд.

— Отшельник?

— Она так его называет. Говорит, большой, страшный, живёт в пещере за сухим ручьём. Синицы хотели поклевать мозгов, так тот отогнал. Синицы потом долго ругались и отметились ему в чай.

— Чем отметились? — не поняла фелисийка.

— А ты как думаешь?

— Фу. Это явно наш орк, — выдохнула Мираж. — Один?

Хельм снова склонил голову, и пичуга, словно поняв вопрос, зачирикала с удвоенной скоростью. Друид слушал, хмурился, потом кивнул.

— Один. Других она не видела. И запах только один.

— Хорошие новости, — Мираж выпрямилась и бросила взгляд в сторону скал. — Сухой ручей — это, наверное, то русло, что мы пересекли полчаса назад. Если подняться по нему…

— Придём к пещере, — закончил Хельм. — Да.

Он поднял руку, и пичуга, чирикнув на прощание, спорхнула с ветки и исчезла в кронах. Друид проводил её взглядом и повернулся к Мираж.

— Карлу скажешь, что нашла следы у ручья. Я подтвержу.

— Само собой.

***

Они вернулись к группе через несколько минут. Карл, завидев их, с трудом поднялся с валуна — лицо его всё ещё было красным, но дыхание выровнялось, а в глазах снова горел тот самый, знакомый огонёк служебного рвения.

— Ну? — спросил он.

— Нашли, — коротко ответила Мираж. — Он свернул к сухому ручью. Там мягкая земля, следы снова появились. Ведёт вверх, к скалам.

— Укрытие, значит, ищет, — Карл кивнул каким-то своим мыслям. — Логично. В скалах пещер хватает. Далеко?

— Меньше мили.

— Тогда выдвигаемся. — Он поправил перевязь с мечом и оглядел группу. — Дальше идём тихо. Никаких разговоров, никакого лишнего шума. Если он нас услышит раньше времени — уйдёт. Или, чего доброго, устроит засаду.

Они двинулись вверх по руслу. Камни здесь были скользкими от мха, и кое-где, в глубоких трещинах, ещё журчала вода — остатки весеннего паводка, не добравшегося до низин. Подъём стал круче, и Карл снова задышал тяжело, но на этот раз его подгоняла не только усталость — он чуял близость цели. Или, может быть, чуял орка.

Через четверть часа русло вывело их к скальной стене, и там, за грудой обломков, Мираж подняла руку. Группа замерла.

— Пещера, — прошептала она, указывая на тёмный провал меж двух отвесных скал. — Там.

Карл прищурился, вглядываясь в темноту. Пещера выглядела необитаемой — никаких следов костра, никаких костей у входа, что могут выдавать логово хищника. Но Мираж была уверена. И Хельм, стоявший рядом с ней, молча кивнул.

— Крадёмся, — одними губами произнёс Карл. — Застанем врасплох.

Они двинулись вперёд — медленно, бесшумно, прижимаясь к скале. Амберто положил руку на рукоять меча. Огонёк чуть выдвинулся вперёд, прикрывая сержанта слева. Хельм сжал лук. Мираж сняла арбалет с предохранителя.

***

Внутренности пещеры встретили их едва уловимым запахом. Сложным, многослойным запахом, в котором смешались звериная мускусность, зола, сырая шерсть и что-то ещё — сладковатое, тошнотворное, что бывает только там, где долго хранят мясо без соли.

— Здесь, — прошептала Мираж, и в её голосе не было сомнения.

Карл, прижавшись спиной к скале у входа, коротко кивнул. Его лицо, ещё недавно красное от напряжения, теперь было бледным, и желваки ходили на скулах. Он достал меч — медленно, стараясь не издать ни звука. Остальные последовали его примеру.

Они двинулись внутрь.

Пещера оказалась достаточно глубокой, узкой у входа, но расширяющейся по мере продвижения — настоящий каменный карман, выгрызенный в скале тысячелетиями воды и ветра. В центре багровело углями кострище, и их неровного света еле хватало, чтобы выхватить из темноты груды костей у дальней стены, обглоданных и расколотых, и кучу плохо выделанных шкур, служившую, видимо, лежанкой.

И в этой полутьме, у самой стены, стоял орк.

Он был огромен. На голову выше Огонька, вдвое шире в плечах, с руками, которые могли бы переломить человека, как сухую ветку. Его кожа, зеленовато-серая, была покрыта шрамами — старыми, побелевшими, и грязью. Одет он был в грубую кожаную куртку, сшитую явно не по размеру, и штаны из той же кожи, с заплатами на коленях. В руке он держал обглоданную овечью кость — и медленно, очень медленно опустил её, уставившись на вошедших.

На мгновение все замерли.

Амберто почувствовал, как розовый свет под кожей вспыхнул ярче — дар отреагировал раньше, чем разум, — но, к счастью, сержанту сейчас было не до промаха чародея. Огонёк чуть присел, перенося вес на левую ногу и выставляя меч. Хельм замер с луком наизготовку. Мираж подняла арбалет, целясь орку в глаз.

Их сил хватило бы. У них был маг, способный обращать сталь в песок. Был друид, прошедший через смерть и воскрешение. Была фелисийка с демоном внутри. Был старый трёхрукий солдат. Они могли бы убить этого орка. Но для этого пришлось бы показать хотя бы часть того, на что они способны. И тогда встал бы вопрос: что делать с Карлом?

Сержант, стоявший чуть впереди, сжимал меч обеими руками. Его лицо, ещё минуту назад бледное, теперь пылало — в нём боролись страх, ненависть и что-то ещё, чему Амберто не мог найти названия. Он уже открыл рот, чтобы отдать команду, когда орк сделал шаг вперёд.

Все напряглись. Мираж чуть надавила на спуск. Огонёк подался вперёд, готовый прикрыть сержанта.

И тогда орк упал на колени.

Звук, с которым его колени ударились о каменный пол, был глухим и тяжёлым, как падение мешка с песком. Его плечи затряслись. Из горла вырвался звук — низкий, гортанный, похожий не то на вой, не то на всхлип. Он поднял руки — пустые, безоружные — и заговорил. Его язык, грубый и отрывистый, звучал как удары камня о камень, но смысл был ясен без перевода. Он умолял.

Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то в глубине пещеры капает вода.

— Что за… — начал Огонёк и осёкся.

Амберто опустил меч — не потому что поверил, а потому что растерялся. Он видел орков на картинках в книгах семейной библиотеки. Он слышал рассказы о войне. Но ни одна книга, ни один рассказ не описывали того, что он видел сейчас. Орк на коленях. Орк, плачущий и молящий о пощаде. Это было неправильно. Это было… невозможно.

Карл стоял неподвижно. Его меч, занесённый для удара, замер в воздухе. Лицо сержанта превратилось в безжизненную маску — ту самую, которую Амберто уже видел на ферме, когда Карл узнал след. Но теперь в этой маске появилась трещина. Мышцы на скулах дрогнули. Глаза, устремлённые на орка, расширились.

— Убьём, — произнёс он глухо, и в этом слове было что-то механическое, заученное. — Чего с ним церемониться. Убьём — и всего делов. Он — убийца и вор.

Но сержант не двинулся с места.

Орк, почувствовав, что его не убили сразу, заговорил снова. На этот раз медленнее, отчаяннее. Он прижимал руки к груди, указывал на себя, на кости у стены, на выход, на горы. Его пальцы чертили в воздухе какие-то фигуры. Он пытался объясниться — и не мог.

— Он не знает имперского, — тихо произнесла Мираж, опуская арбалет. — А мы не знаем орочьего.

— И хорошо, — буркнул Карл. — Нечего слушать.

— Сержант, — голос Хельма прозвучал негромко, но в пещерной тишине он разнёсся отчётливо. — Разве этому учит путь Света? Убить безоружного, который сдаётся?

Карл резко обернулся к нему. В его глазах на мгновение вспыхнула ярость — та самая, старая, запрятанная, — но тут же погасла.

— Не тебе меня учить, травник, — процедил он.

— Я не учу, — спокойно ответил Хельм. — Я спрашиваю.

Карл долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на орка, который всё ещё стоял на коленях, закрыв голову руками, и вздохнул — тяжело, надсадно, как вздыхает человек, только что проигравший битву с самим собой.

— Ладно, — сказал он, опуская меч. — Пусть объяснится. Если сможет.

И началась игра в шарады.

Орк, осознав, что ему дали шанс, заторопился. Он схватил с земли обломок кости — видимо, тот самый, с которого обгладывал овечье мясо, — и принялся чертить на песке, покрывавшем каменный пол. Его огромные пальцы, способные переломить человеку хребет, двигались с неожиданной аккуратностью. Он рисовал фигурки — маленькие, корявые, но узнаваемые. Много фигурок, идущих в одном направлении. Потом ткнул костью в одну из них — ту, что в стороне, — и показал на себя.

— Он говорит, что шёл вместе со всеми, — тихо произнёс Хельм, вглядываясь в рисунок.

— Ублюдок… — начал Карл, но осёкся и махнул рукой. — Ладно. Дальше.

Орк нарисовал ещё. На этот раз — огонь. И маленькие фигурки, лежащие на земле. Его рука, державшая кость, задрожала. Он отложил кость, прижал ладони к лицу и издал звук — не вой, не плач, а что-то среднее. Потом резко провёл ребром ладони по горлу и снова указал на себя, уже отрицательно мотая головой.

— Кровь, — перевела Мираж, и её голос прозвучал глухо. — Он говорит, что была кровь. Много крови. И что он не смог.

Орк тем временем продолжал. Он нарисовал горы — треугольные вершины, — и маленькую фигурку, стоящую в стороне от остальных. Потом нарисовал овцу — кривую, с четырьмя палками вместо ног, — и показал на себя, потом на живот, потом на кости у стены.

— Он сбежал. Дезертировал. Жил в горах, охотился как мог. Воровал овец, — сказал Амберто. — И вот мы тут.

Орк закивал — быстро, отчаянно, — и вдруг снова заговорил. На этот раз он обращался к Карлу. Он указывал на себя, на выход из пещеры, на горы. Потом провёл ладонью по горлу — медленно, выразительно — и снова показал на горы, нарисовав на песке человеческую фигурку с палкой в руке и орочью фигурку, зачёркнутую крестом.

— Ему некуда идти, — тихо сказал Хельм. — Люди убьют. Орки убьют. Он здесь заперт.

Карл долго молчал. Его меч, опущенный к земле, дрогнул в руке. Лицо, только что бывшее маской, теперь отражало сложную, мучительную работу мысли. Он смотрел на рисунки на песке — на маленькие фигурки, на огонь, на горы, — и молчал.

— Трус, — произнёс он наконец.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Орк вздрогнул, но не отвёл глаз. Он смотрел на Карла — снизу вверх, с колен, — и в его взгляде не было ни вызова, ни мольбы. Только усталое признание.

— Трус, — повторил Карл, и на этот раз в его голосе не было ни злобы, ни презрения. Только констатация. Как будто он сказал «вода мокрая» или «камень твёрдый».

Он убрал меч в ножны. Орк, всё ещё стоявший на коленях, медленно опустил голову. Его плечи затряслись — он плакал. Беззвучно, без всхлипов. Просто слёзы текли по его лицу, оставляя на серой коже мокрые дорожки.

Огонёк отвёл взгляд. Хельм, стоявший у стены, прикрыл глаза и что-то прошептал — то ли прочёл молитву, то ли выругался. Мираж убрала арбалет на пояс и отвернулась к выходу.

Амберто смотрел на орка — на его опущенные плечи, на дрожащие руки, на рисунки на песке, — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Он вспомнил рассказы отца о Северном Бастионе и войне с ордой. Вспомнил слова Карла о разрубленном человеке. Вспомнил всё, что знал об орках — и понял, что не знает ничего.

— Что будем делать? — спросил он, обращаясь к Карлу.

Сержант не ответил сразу. Он стоял над орком — пожилой, уставший человек с седыми усами и одышкой, — и смотрел на врага, которого ненавидел десять лет. Потом повернулся и зашагал к выходу.

— Уходим, — бросил он через плечо. — Овца всё равно уже сдохла.

И вышел из пещеры, не оборачиваясь.

Они покинули пещеру вслед за ним. Орк остался стоять на коленях в темноте, над своими рисунками на песке.

***

Они отошли от пещеры на полсотни шагов, туда, где сухой ручей расширялся в небольшую каменистую площадку, и Карл остановился. Его лицо всё ещё было бледным, но дыхание выровнялось, и только пальцы, сжимавшие перевязь меча, подрагивали.

— Ну? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Что теперь-то не так?

— Орка найдут, — Амберто говорил негромко, но твёрдо. — Не мы, так другие. Милиция, охотники. Рано или поздно кто-то набредёт на пещеру.

— И хорошо, — отрезал Карл. — Пусть набредают. Это не моя забота — помогать зелёному ублюдку. Я и так сегодня милостивее Рассветного Лорда.

— Но даже загнанная в угол крыса кусается, — Амберто посмотрел сержанту прямо в глаза. — Если кто-то на него набредёт, всё может кончиться хуже, чем сегодня. Может, вообще дракой. Может, кого-то убьют.

Карл резко обернулся к нему. Его лицо побагровело снова, но теперь не от усталости, а от злости.

— Ты! — он ткнул пальцем в Амберто. — Ты сам просил меня пощадить его! Вернее, не ты, а этот, — палец переместился на Хельма. — Но вы все стояли и смотрели! А теперь что? Теперь я должен ему ещё и билет до столицы выписать?

— Мы ни о чём тебя не просили, сержант, — спокойно произнёс Огонёк.

Карл замер. Медленно, очень медленно повернулся к воину.

— Что?

— Мы не просили тебя пощадить его. Ты сам это решил. Это было твоё решение как командира.

— Ах ты… — Карл шагнул к нему, и его голос сорвался на рык. — Какого хера ты умничаешь?! Ты кто такой, чтобы мне указывать?!

— Я — тот, кто видел, как командир принял правильное решение, — ответил Огонёк, не отводя взгляда. — И теперь я говорю: раз решился — доводи до конца.

Повисла тишина. Карл стоял, тяжело дыша, и его кулаки сжимались и разжимались. Амберто видел, как на скулах сержанта ходят желваки, как подёргивается уголок рта. Но он молчал. И это молчание было важнее любого крика.

— Ладно, — выдохнул Карл наконец. Голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. — Ждите здесь.

Он развернулся и зашагал обратно в пещеру. Орк всё ещё стоял на коленях над своими рисунками. Когда Карл вошёл, он вздрогнул и поднял голову — в его глазах мелькнул страх, смешанный с покорностью. Он явно думал, что сержант вернулся, чтобы закончить начатое.

Карл остановился перед ним. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — пожилой уставший сержант и огромный, дрожащий орк. Потом Карл поднял руки и начал показывать.

Он никогда не играл в шарады, как и не был столичным умником, соревнующимся в остроумии в компании себе подобных. Но он был солдатом, а солдаты всегда умели объясняться жестами — в разведке, в дозоре, в бою, когда крик тонет в шуме битвы. Он изобразил кончиком ножен на песке людей с луками — рейнджеров, что придут за жизнью орка —затем ткнул пальцем в него самого и махнул в сторону севера, туда, где возвышались горные пики.

— Уходи, — произнёс он, дублируя жест. — Туда.

Орк замер. Его глаза расширились — он понял. Но тут же замотал головой и показал на север. Потом изобразил зубастую пасть, вцепившуюся в руку. Потом провёл ребром ладони по горлу.

— Там не выживешь? — Карл нахмурился. — А здесь, думаешь, выживешь?

Орк опустил голову. Карл смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде боролись досада и что-то ещё — то, чему он сам не мог найти названия.

— Самый бесполезный орк, которого я видел, — произнёс он наконец.

Он вышел из пещеры и, подойдя к группе, молча протянул руку к Хельму.

— Лук.

Друид не стал спрашивать. Отстегнул колчан, снял лук с плеча и протянул сержанту. Карл взял оружие, взвесил в руке и вернулся в пещеру.

Орк, увидев его снова, замер. Карл протянул ему лук и колчан. Орк уставился на оружие, не понимая. Потом медленно, неверяще, взял его. Лук в его огромных руках выглядел как игрушка, но стрелять из него было можно. Для охоты — сойдёт.

Орк поднял глаза. Его губы задрожали, из горла вырвался низкий, гортанный звук — не то всхлип, не то слово благодарности. Он прижал руки к груди и поклонился — низко, почти коснувшись лбом камня.

Карл ничего не ответил. Развернулся и вышел из пещеры. У входа он остановился, бросил взгляд на группу и сказал — сухо, деловито, как отдают рапорт:

— Маттиас оступился на осыпи. Упал. Лук — в щепки. Стоимость оружия вычтем из жалования. У всего отряда вместе с сержантом. Вопросы?

— Вопросов нет, — ответил Огонёк.

— Вот и славно, — Карл одёрнул перевязь и зашагал вниз по руслу. — Уходим. И молитесь Свету, чтобы я не пожалел о том, что сейчас сделал.

***

К ферме Хенрика они вернулись затемно. Старик, завидев их у ворот, вышел навстречу — без вил, но с арбалетом в руке, который он, впрочем, тут же отставил, разглядев лица.

— Ну? — спросил он требовательно.

— Нашли, — ответил Карл, опускаясь на скамью у забора. — Орк. Один.

— И где он теперь?

— Ушёл. Маттиас подстрелил его, — Карл кивнул на Хельма, — но пока мы преследовали, этот олух сорвался с уступа. Сам не разбился, а вот лук — в хлам. Орк ушёл в горы. Авось сдохнет там, туда и дорога.

Хенрик перевёл взгляд на Хельма. Тот стоял, опустив глаза, и всем своим видом изображал смущение — не такое уж трудное, учитывая, что друид действительно чувствовал себя неуютно, хотя и по иной причине.

— Сюда он больше не сунется, — добавил Карл. — Твоя овца отомщена.

Старик долго молчал. Потом кивнул — коротко, по-деловому.

— Тогда заходите. Есть баранина, хлеб, сыр. Открою бочонок пива. Всем хватит. И этому, — он ткнул пальцем в Хельма, — тоже. Хоть и растяпа.

Глава 11

Возвращались они уже в сумерках. Небо над горами догорало последними отблесками заката — бледно-розовыми, с серой дымкой, — и воздух, тёплый и влажный после дня, проведённого в предгорьях, был напоён запахом хвои и весенней земли. Карл шагал впереди, и его шаг, ещё час назад тяжёлый и шаркающий, теперь пружинил. Пиво Хенрика сделало своё дело: сержант раскраснелся, расстегнул верхнюю пуговицу формы и даже что-то мурлыкал себе под нос — незнакомый мотив, то ли солдатскую песню, то ли местную балладу.

— Хороший мужик, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ворчливый, но хороший. И пиво у него знатное. Не то что бурда в «Приюте».

— В «Приюте» тоже неплохое, — заметил Огонёк.

— Сравнил. То — для беженцев. А это — для души.

Он хлопнул себя по животу и вдруг, без перехода, спросил:

— Ну, и что у нас завтра? Смена закончилась, овца отомщена, орк в горах. Я так думаю — патрулирование. Отдохнём. А то после такого похода у меня ноги гудят так, будто я снова на войне.

— Я сюда прибыл не для того, чтобы крутить коровам хвосты, — произнёс Огонёк.

Карл сбился с шага. Обернулся через плечо, ожидая увидеть усмешку, — но воин не улыбался. Он стоял посреди тропы, опираясь на посох, и смотрел на сержанта прямо и твёрдо.

— В каком смысле? — осторожно спросил Карл.

— В прямом. Моя цель — не только милиция. Я хочу большего. — Огонёк выдержал паузу. — Через год-два стать оруженосцем. Потом, если будет на то воля Света, — храмовником.

Карл несколько секунд смотрел на него. Потом вдруг расхохотался — громко, заливисто, запрокинув голову. Смех его разнёсся над тропой, вспугнул какую-то птицу, и только когда эхо стихло, он осёкся. Огонёк не смеялся. Его лицо, обветренное и суровое, оставалось неподвижным.

— Ты серьёзно? — спросил Карл.

— Серьёзнее некуда.

— Да ты же… — Карл осёкся, подбирая слова, — ты же староват для такого. В храмовники идут в двадцать лет, в тридцать уже поздно. А тебе-то сколько? Под пятьдесят?

— Не тебе решать, сержант. На всё воля Света. — Огонёк произнёс это без пафоса, буднично, как говорят о погоде.

Карл открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Потому что возразить было нечего. В Альтандии эта фраза была не риторикой — она была законом. Если Свет решит, что однорукий ветеран из Баронств станет храмовником, — кто такой Карл, чтобы спорить?

— Ну, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал уже иначе, серьёзнее, — если ты такой ретивый, тогда ты должен понимать, что это значит. Чтобы претендовать на оруженосца, нужно совершить что-то из ряда вон выходящее. Подвиг. Или хотя бы несколько лет безупречной службы. А у вас пока — одна пропавшая овца и сломанный лук.

— Мы и собираемся, — спокойно ответил Огонёк.

Карл замер. Его лицо, только что раскрасневшееся от пива и смеха, медленно побелело.

— Погоди, — произнёс он, и в его голосе зазвенело что-то новое. Тревога. — Вы что, хотите снова лезть в горы? Или того хуже — в тот друидский бурелом?

— Везде, где есть проблемы, — ответил Огонёк. — Мы не собираемся сидеть и ждать. Мы хотим действовать. И чем серьёзнее проблема — тем лучше.

— Нет, — отрезал Карл. — Нет, нет и нет.

Он шагнул вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Амберто раньше не видел. Не страх — скорее, отчаянная мольба.

— Я хочу тихо дожить до пенсии, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Я не хочу совать с новичками голову в каждую жопу в окрестных горах. Я своё отвоевал. Я потерял всех, кого знал.

— Уже, — произнёс Огонёк.

— Что — «уже»?

— Уже поздно.

Карл уставился на него. Потом перевёл взгляд на Амберто, на Хельма, на Мираж, которая стояла чуть поодаль и молчала. В его глазах медленно проступало понимание — холодное, тяжёлое, как горный камень.

— Вы всё спланировали, — произнёс он глухо. — С самого начала. Вы не просто хотели проверить овцу. Вы хотели, чтобы я пошёл с вами. И теперь вы меня туда затащили и не отпускаете.

Никто не ответил. Карл перевёл дыхание и рубанул ладонью воздух.

— Нет, — сказал он жёстко. — Я отказываюсь. Завтра мы заступаем на патрулирование северного участка, и это всё.

— Сэр Витольд может не оценить отпущенного орка, — тихо произнёс Хельм.

Слова упали в тишину, как камни в воду. Карл замер. Медленно, очень медленно повернулся к друиду. Его лицо, только что сердитое, стало серым.

— Что? — прошептал он.

— Ты отпустил орка, — продолжал Хельм, и его голос был тихим и ровным, как у человека, который констатирует факт. — Ты не убил его. Ты не доложил об этом. Ты отдал ему казённое оружие. Если сэр Витольд узнает — тебя могут обвинить в измене. Или, как минимум, в попустительстве врагу.

— Ты… — голос Карла сорвался на хрип. — Ты сам говорил про милосердие! Про путь Света!

— Да, — ответил Хельм, и в его голосе не было ни раскаяния, ни злости. Только усталость. — Я говорил.

Амберто смотрел на брата, и внутри у него всё сжалось. Он ожидал такого от Огонька. Но не от Хельма. Никогда — от Хельма. А друид стоял, прямой и неподвижный, и смотрел на сержанта, и Амберто видел, как побелели его костяшки на посохе.

Карл стоял, глядя на них. Его лицо, только что серое, теперь отражало сложную, мучительную работу мысли. Он переводил взгляд с одного на другого — на Огонька, который смотрел на него без злобы, но и без жалости, на Хельма, который опустил глаза, на Амберто, который не мог вымолвить ни слова, на Мираж, которая молча стояла в стороне.

— Вы… — произнёс он наконец, и в его голосе зазвенела такая обида, что Амберто стало тошно. — Вы шантажируете меня. После всего, что было. После того, как я пощадил орка. После того, как я поверил вам.

— Да, — сказал Огонёк, и в его голосе не было ни злорадства, ни сожаления. Только констатация.

Карл закрыл глаза. Постоял так несколько секунд. Потом выдохнул — длинно, со свистом, как выпускают воздух из проколотого меха.

— Пошли, — сказал он глухо. — Вернёмся в таверну. Здесь не место для таких разговоров. Но подумайте за ночь — может ли ложь и угрозы привести куда-либо, кроме как во Тьму?

И, не дожидаясь ответа, зашагал по тропе.

Амберто проводил его взглядом и почувствовал, как внутри что-то трескается. Не доверие. Не дружба. Что-то другое, чему он не мог найти названия. Может быть — остатки веры в то, что они могут пройти этот путь, не замарав рук.

Огонёк двинулся следом за Карлом. Мираж — за ним. Хельм остался стоять на тропе, глядя куда-то вдаль, поверх гор.

Амберто подошёл к нему.

— Зачем? — спросил он тихо.

Хельм не ответил. Развернулся и пошёл следом за остальными. И только ветер, гулявший в кронах, шептал что-то неразборчивое — то ли оправдание, то ли приговор.

***

Когда они вернулись в Риквир и дошли до таверны, Карл развернулся и ушёл, так и не сказав, что будет завтра. Его спина была прямой, но какой-то одеревенелой — так ходят люди, которым только что дали пощёчину, а они не могут ответить. Огонёк проводил его взглядом, хмыкнул и направился к барной стойке — пропустить ещё кружку эля перед сном. Мираж, бросив короткий взгляд на Амберто, ушла наверх, даже не пожелав спокойной ночи, Хельм последовал за ней.

Амберто остался в общем зале, в полной растерянности. Он смотрел на лестницу, по которой только что поднялся брат, и чувствовал, как внутри закипает глухое, невысказанное раздражение. Он не мог понять того, что только что случилось.

Он поднялся по лестнице, миновал свою дверь и постучал в соседнюю — ту, где жил Хельм.

— Войди.

Друид сидел на кровати, скрестив ноги, и смотрел в стену. Амулет с Аэуэ лежал у него на коленях, и он машинально перекатывал его в пальцах. При свете одинокой свечи его лицо, изрезанное тенями, выглядело старше, чем обычно. Или, может быть, он действительно постарел — за эти месяцы, за эти смерти.

— Ты что с ним сделал? — спросил Амберто, закрывая дверь. Голос его прозвучал резче, чем он хотел. — С Карлом. Ты же всегда был тем, кто говорит о милосердии, о том, что каждый заслуживает шанс. Ты только что сломал человека.

Хельм поднял голову. В его глазах не было ни раскаяния, ни злости. Только усталость.

— Сядь, — сказал он.

Амберто не сел.

— Ты сломал его, — повторил он. — Ты использовал его милосердие против него. Это же низко.

— Да, — спокойно ответил Хельм. — Это низко. А ты где был?

Вопрос повис в воздухе. Амберто замер.

— Ты, — продолжал друид, и его голос зазвучал жёстче, — отдал бразды Огоньку. Как только мы оказались в ситуации, где твой опыт чародея и аристократа перестал работать, ты отстранился. Ты стал наблюдателем. Ты задаёшь вопросы. Но ты не даёшь ответов. Ты не принимаешь решений.

— Я…

— Ты — наследник Серебряного дома, — перебил Хельм. — Ты — тот, ради кого я прошёл через смерть и обратно. Ты — тот, кого все конклавы считают то ли угрозой миру, то ли будущим спасителем. И при этом ты позволяешь Огоньку решать за тебя. Ты позволяешь мне делать грязную работу. Ты позволяешь Мираж медленно умирать от яда, пока мы ждём и надеемся на лучшее.

Он замолчал. Амберто стоял, не в силах вымолвить ни слова.

— У нас нет времени, — тихо сказал Хельм. — Мираж умирает. Каждый день, который мы проведём здесь, в этой деревне, в этой форме, в этих бессмысленных патрулях, — это день, который мы могли бы потратить на поиск Купели. И на поиск пути спасения мира. А вместо этого мы играем в милиционеров.

— Мы внедряемся, — слабо возразил Амберто. — Мы пытаемся попасть в форт.

— Мы топчемся на месте, — отрезал Хельм. — И пока мы топчемся, Огонёк принимает решения за всех. Хорошо это или плохо — но он хотя бы что-то делает. А ты? Где ты был, когда нужно было решать, что делать с орком? Где ты был, когда Карл колебался? Ты стоял и смотрел. И сейчас ты стоишь и смотришь. И задаёшь вопросы, которые должен был задать себе сам.

Амберто молчал. В горле стоял ком.

— Ты прав, из меня плохой лидер, — произнёс он наконец. — У Огонька больше опыта. Да и у тебя тоже.

— Да, всё так, — сказал Хельм, и его голос смягчился. — Но пророчество не про него. И не про меня. И ты должен решить, кто ты. Разрушитель? Или будущий спаситель? Или просто человек, который позволяет другим тащить его за собой? Потому что если ты не решишь, то мы все погибнем. Не от орков. Не от храмовников. А от того, что у нас кончится время.

Повисла тишина. За окном, далеко в горах, завывал ветер. Амберто опустился на край кровати и закрыл лицо руками.

— И что мне делать? — спросил он глухо.

— Для начала — перестать прятаться за Огонька, — ответил Хельм. — Он хороший воин. Но он не лидер. Лидер — ты. И если ты не возьмёшь ответственность, то Карл был сломан зря. Сухой Камень опустошён зря. Всё, чем мы пожертвовали, было напрасно.

Амберто поднял голову. В его глазах плескалась боль.

— Ты ненавидишь себя за то, что сделал с Карлом, ведь так? — спросил он тихо.

— Да, и вдобавок презираю, — ответил Хельм. — Но я сделаю это снова, если потребуется. Потому что у нас нет другого выхода. И у тебя — тоже нет.

Он замолчал. Амберто медленно кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Завтра. Завтра я поговорю с Карлом.

— Нет, — возразил Хельм. — Завтра ты примешь решение. А Карлу мы просто скажем, что идём дальше. И он пойдёт с нами. Потому что теперь у него нет выбора. — Он помолчал и добавил — тихо, с горечью: — Как и у нас.

Амберто поднялся. Подошёл к двери и уже взялся за ручку, когда Хельм окликнул его.

— Амберто.

— Да?

— Я не хотел тебя задеть. Но ты должен был услышать это.

— Я знаю, — ответил чародей. — Спасибо.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Внутри что-то сломалось — но не так, как он ожидал. Не боль. Не обида. Что-то другое. Что-то, что мешало ему двигаться вперёд все эти месяцы. И теперь, когда оно треснуло, он чувствовал странную, пугающую лёгкость.

Он спустился в общий зал. Огонёк всё ещё сидел за стойкой, но кружка его была пуста, а лицо — задумчивым. Амберто сел рядом и заказал себе отвар.

— Что с тобой? — спросил Огонёк, не оборачиваясь.

— Брат меня только что отчитал, — ответил Амберто.

— И?

— И я заслужил.

Огонёк хмыкнул и ничего не сказал.

***

Утром они собрались в общем зале — все, включая Карла. Сержант сидел в углу, молчаливый и бледный, и не притронулся к завтраку. Его лицо, ещё вчера весёлое и раскрасневшееся от пива, теперь было серым, как пепел. Он не смотрел ни на кого. Но когда Амберто подошёл к столу и сел напротив, сержант поднял глаза.

— Чего тебе? — глухо спросил он.

— Поговорить.

— Я слушаю.

Амберто выдохнул и начал. Он хотел бы признаться, что они не обычные беженцы. Что у них есть цель, и эта цель — попасть в форт. Не чтобы навредить Альтандии, не чтобы предать Свет, — а чтобы найти то, что может спасти одного из них. Что Мираж умирает от яда, и у них нет времени. Но он не мог.

Поэтому он начал издалека.

— Сержант, — произнёс он, — я должен тебе объяснить.

Карл поднял голову. Его лицо, всё ещё серое после вчерашнего, дрогнуло.

— Ты считаешь нас подлецами, что использовали тебя, и собираются использовать впредь. Что ж, видимо, ты прав. И мы понимаем, что путь к Свету не идёт через шантаж и угрозы — и тут ты прав. Но у каждого из нас есть причины спешить. У меня в Империи осталась семья. Им нужны деньги, чтобы перебраться сюда. Я не могу ждать годами, пока милицейское жалование накопит нужную сумму.

Карл выслушал это и медленно кивнул.

— С переездом семьи я могу помочь сам, — произнёс он. — У меня есть связи. Не великие, но достаточно, чтобы вытащить людей из-под носа имперцев. Если твои родные ещё живы — я это сделаю.

Амберто замер. Этого он не ожидал. Чародей сглотнул и продолжил.

— Спасибо. Но это не всё. Огоньку нужны деньги не просто так. Есть способ восстановить ему руку — настоящий протез, артефакторский. Это стоит дорого. Очень дорого.

Карл перевёл взгляд на воина, который сидел у стойки и делал вид, что не слушает.

— Огоньку? — сержант переспросил в недоумении.

Амберто выругался про себя:

— Эээ... да. Прозвище, за рыжие волосы.

— Странное прозвище. Но бывают и хуже. Но тем не менее, увы, протез мы ему не оплатим, — честно сказал сержант. — Но он и без руки неплох. Я видел его в деле.

Огонёк, не оборачиваясь, хмыкнул.

— А Маттиас? — спросил Карл. — Что загнало в бега этого любителя травок и чужих луков?

Амберто запнулся. Он не подготовил легенду для Хельма. Мысль металась, перебирая варианты — и вдруг, сама собой, выскочила ложь, абсурдная, но правдоподобная:

— Карточный долг. Сел играть не с теми людьми. Проиграл. Бежал из Баронств, должен вернуть долг с процентами.

Карл несколько секунд смотрел на него. Потом вдруг хмыкнул — почти как Огонёк.

— Да, Маттиас выглядит самым отбитым из вас. — Он покачал головой. — Долг мы тоже не выплатим. Но если кто сунется за ним сюда, узнает, что тут не Баронства. Пусть попробуют — я с них сам долг стрясу. В нашу пользу.

Амберто едва заметно выдохнул. Пронесло.

— А твоя охотница? — Карл пристально посмотрел на него.

— Редкая болезнь, — ответил Амберто, и это была чистая правда. — Медленно умирает. У неё не так много времени, нужны лучшие целители. И деньги.

Карл помолчал. Его лицо, жёсткое и обветренное, вдруг смягчилось.

— Я могу показать её капеллану, — предложил он. — Свет милостив. Вдруг воля Рассветного Лорда ей поможет.

И Амберто — на одно короткое, как удар сердца, мгновение — задумался. Действительно задумался. Что, если капеллан сможет? Что, если Свет, в который он не верил, окажется сильнее яда? Что, если не придётся пробиваться в форт, рисковать, лгать?

Но тут же перед глазами всплыли чёрные глаза Мираж, клубящаяся тьма в зрачках, шёпот демона. И он понял: капеллан не исцелит её. Он обнаружит демона. И тогда — костёр.

— Я поговорю с ней, — сказал он вслух. — Но я думал, что здесь не любят лентяев. Если мы можем решить наши проблемы сами — мы должны решить их сами. Разве этому учит путь Света? Да и к тому же, она горда как демон. Предпочтёт умереть, чем получить подачку.

Карл долго смотрел на него. Потом уважительно кивнул.

— Ты странный парень, Лориан, — повторил он. — Но ты хотя бы пытаешься. — Он отодвинул кружку и поднялся. — Ладно. Будь по-вашему. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Если хоть один из вас получит травму — или, не дай Свет, погибнет, — я сам иду к сэру Витольду и рассказываю всё. Про орка. Про шантаж. Про ваши карточные долги и больные семьи. Всё. — Он обвёл группу тяжёлым взглядом. — Потому что я не хочу, чтобы мои люди умирали за чужие цели. Даже если эти люди — вы.

Он развернулся и зашагал к выходу. На пороге остановился и бросил через плечо:

— Мне нужно идти, писать бумажки, как мы потеряли лук. Завтракайте, встретимся там же, у северной околицы, и обсудим, куда нам теперь соваться. Если уж вы такие ретивые.

И исчез за дверью.

Повисла тишина. Огонёк, всё это время сидевший у стойки, медленно повернулся к Амберто.

— Ты сказал ему, что Маттиас — лудоман и картёжник? — спросил он негромко.

— Да.

— И сбежал от долгов?

— Да.

Огонёк помолчал. Потом вдруг хмыкнул.

— А знаешь, это даже забавно. Теперь он думает, что Маттиас — безбашенный игрок, проигравший последние штаны.

— Он сказал «отбитый», — поправил Амберто.

— Ещё лучше. — Огонёк покачал головой и поднялся. — Ладно. Карл тебе поверил, молодец, малой.

Амберто понизил голос до шёпота:

— Ке-Ахи... — Огонёк вздрогнул. — Если ты хочешь, чтобы я как чёртов разрушитель всё-таки сломал тюрьму твоего бога, или кто он там — хватит называть меня «малой». Без обид.

Огонёк кивнул с лёгким недоумением.

А чародей сидел, уставившись на дверь, за которой скрылся Карл. Он сделал то, что ему советовал брат. И даже получил похвалу от воина. Но сейчас всё это лишь усиливало ощущение неправильности происходящего.

Он думал о том, что каждая ложь тянет за собой новую ложь, и когда-нибудь эта цепь должна разорваться.

Но не сегодня. Сегодня он выиграл для них ещё один день. Но ценой чего?

***

Утро за стенами таверны выдалось солнечным — первое по-настоящему тёплое утро с тех пор, как они прибыли в Риквир. За окнами «Приюта пилигрима» щебетали птицы, и косые лучи, пробивавшиеся сквозь мутноватые стёкла, рисовали на столах золотые полосы.

Карл ждал их в условленном месте, мрачный как из-за заполнения бумажек, так и из-за вынужденной лжи. Если ещё утром он мог повернуть назад, рассказать сэру Витольду всё как на духу, то сейчас, солгав интенданту и подписав акт об утере лука, он стал соучастником.

Сержант извлёк мешочек из-за пояса и отсчитал оплату для охотницы — вышло больше обговоренного. Мираж прищурилась, и её уши чуть дёрнулись — настороженно, но без враждебности.

— Я вчера узнал о твоём недуге, — произнёс Карл негромко, и в его голосе прозвучало что-то непривычное. Сочувствие. — Болезни — это тяжко. Но Свет посылает их не просто так. Это испытания для очищения нашей души.

Мираж замерла. Её зрачки сузились.

— Моей души? — переспросила она.

— Всех нас, — Карл не заметил её тона и продолжил, глядя на её руки, где шерсть после болезни всё ещё не оправилась до конца и лежала не такой густой, как прежде. — У меня вот одышка и радикулит. У Грегора нет руки. А у тебя — твоя болезнь. Но Свет милостив. Молитва от чистого сердца может явить чудо.

Он перекрестил её знаком солнца — неуклюже, но искренне — и протянул деньги.

Четыре серебряных монеты — ровно столько, сколько Мираж просила изначально.

— Держи, ты вчера сделала всё и даже больше, — сказал он, протягивая их Мираж. — Ты заслужила.

Мираж перевела взгляд на серебро. Потом на Карла. Её хвост хлестнул воздух. Но она взяла монеты — аккуратно, двумя пальцами, — и ссыпала их в поясной кошель.

— Спасибо, — произнесла она, и это «спасибо» прозвучало так, словно она говорила его зубами, сжатыми до скрежета.

Карл, ничего не заметив, удовлетворённо кивнул. А Мираж наклонилась к уху Амберто и прошептала — так тихо, что слышал только он:

— Что бы ты ему ни наплёл, ты мне должен. За каждую минуту его сочувствия. За каждый его взгляд на мою шерсть. За каждое «Свет милостив». Понял?

— Понял, — ответил Амберто, не поднимая глаз.

Глава 12

Карл проводил взглядом Мираж, которая отошла к валуну и принялась проверять механизм ручного арбалета, и вздохнул.

— Значит, так, — произнёс он, возвращаясь к бревну и тяжело опускаясь на него. — Я всё утро думал. Аж голова разболелась, если честно. И вот что я вам скажу.

Он обвёл группу взглядом — уже не затравленным, как вчера, а скорее устало-смиренным.

— С орками я хотя бы знал, что делать. Сражаться. Или бежать за подкреплением. И то, и другое — понятно. А вот две другие проблемы, про которые вы вчера говорили, — призрак и друидский лес — это демонова магия.

Он сплюнул на траву и перекрестился знаком солнца.

— Недаром от неё одни проблемы. Только имперцы с ней якшаются бездумно, желая повторить судьбу своих предшественников. А мы — люди Света. Мы должны понимать, с чем имеем дело.

— Неужели в Альтандии совсем нет магов? — спросил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Карл скривился.

— Есть, — признал он нехотя. — Куда ж без них. Но магия сама по себе развращает. Кроме сил, ниспосланных Светом. Поэтому маги у нас под надзором церкви. И правильно.

Он помолчал и вдруг махнул рукой куда-то в сторону гор.

— Взять хоть местного друида. Был неплохим старичком. Лечил людей, скотину, принимал роды. На него закрывали глаза — кому охота бегать за тридевять земель к капеллану, если своя помощь под боком? А оно вон как обернулось. Пол-леса проклято, люди боятся туда соваться.

— Значит, призрак или лес? — подытожил Огонёк.

— Призрак — это тоже не пойми что, — буркнул Карл. — Думаете, я не помню, как отец Джером пытался его изгнать? Молитвы читал, святой водой кропил. Та призрачная девка только злее стала. Наорала на нас так, что кровь из ушей текла. Половина наших без сознания упало. Так что оба варианта — дрянь.

— Тогда лес, — сказал Амберто.

Карл поднял на него глаза.

— Почему лес?

— Потому что там мы хотя бы знаем, с чем имеем дело. Живые растения. Колючки. Может, ядовитые споры. Это опасно, но это материально. А призрак — он бесплотен. Против него обычное оружие бесполезно.

Карл помолчал, обдумывая его слова, потом медленно кивнул.

— Твоя правда. Только учти — если там всё так плохо, как говорят охотники, мы просто развернёмся и уйдём. Никакого геройства. Поняли?

— Поняли, — хором ответили они.

Карл поднялся, кряхтя, и закинул мешок на плечо.

— Тогда выдвигаемся. До бурелома час ходу. И молитесь Свету, чтобы там оказалось не так страшно, как болтают.

Он зашагал по тракту на северо-восток, и группа двинулась следом. Амберто чуть замедлил шаг, пропуская вперёд Огонька и Мираж, и поравнялся с Хельмом.

— Почему лес, а не призрак? — шёпотом спросил друид, когда Карл отошёл достаточно далеко.

— Я уже встречал призрака, — так же тихо ответил Амберто. — В Чёрной пасти. И мой дар проявил себя сам. Без контроля. Просто потому, что призрак был рядом.

— А Мари? — возразил Хельм. — В Лазурном Утёсе. Твой дар на неё не проявился.

— Мари на нас не нападала. А вдруг эта нападёт? И дар снова вырвется? При Карле? Что тогда делать?

Хельм помолчал.

— А что мы будем делать сейчас? Какой у тебя план? Карл не даст мне проявить друидическую магию. А если там действительно проклятый лес, без магии не обойтись.

Амберто бросил короткий взгляд на сержанта, который шагал впереди и что-то ворчал себе под нос.

— Призовём Аэуэ, — тихо сказал он. — Усыпим Карла, когда подойдём ближе. А потом скажем, что он надышался волшебной пыльцы местных цветов. Или что-нибудь в этом роде. Он в магии не понимает — поверит.

Хельм уставился на него. В его глазах мелькнуло что-то — не осуждение, но удивление.

— Ты предлагаешь усыпить сержанта магией?

— А что ты предлагаешь? Дать ему увидеть то, что мы не сможем объяснить? Или позволить лесу нас убить, пока мы притворяемся обычными стражниками?

Друид долго молчал. Потом кивнул — коротко, почти незаметно.

— Я поговорю с Аэуэ.

И прибавил шаг, поравнявшись с Карлом.

***

Карл объявил привал на небольшой прогалине, зажатой меж замшелых валунов. Сержант опустился на камень, стащил сапог и принялся перематывать портянку, ворча что-то про горы, возраст и неугомонных новичков. Огонёк, привалившись спиной к сосне, прикрыл глаза. Мираж, сидевшая чуть поодаль, методично проверяла болты в колчане. Амберто рассеянно ковырял носком сапога мох.

Хельм поднялся.

— Отойду до ветру, — коротко бросил он.

Карл, занятый ногой, только махнул рукой. Друид скрылся за валунами, отошёл шагов на пятьдесят и, убедившись, что его не видят, достал амулет. Сжал в ладони, прикрыл глаза — и через мгновение из амулета вырвался серебристый свет.

— Наконец-то, — прошептала Аэуэ, вылетая и тут же усаживаясь ему на плечо. — Я уж думала, ты меня забыл в этом камне.

— Никогда, — ответил Хельм, и в его голосе прозвучала та особая теплота, которую он приберегал только для неё. — Слушай внимательно. Лети за нами, но будь невидима. Когда я подам знак — усыпи сержанта. Того, что в форме. Только тихо. И осторожно.

— Усыпить? — Аэуэ хитро прищурилась. — Он же вроде свой.

— Пока — да.

Фея нахмурилась и пристально уставилась на лицо друида, будто ища там некие новые черты, а затем, не сказав больше ни слова, растаяла в воздухе. Только серебристая пыльца, медленно оседавшая на мох, выдавала её присутствие, если знать, куда смотреть.

Хельм вернулся к группе. Карл, уже обувшийся, подозрительно покосился на него, но ничего не спросил.

— Долго же ты. Верёвку, что ли, проглотил? Ладно, выдвигаемся, — сказал сержант и зашагал дальше.

***

Лес менялся постепенно — и от этого становилось только тревожнее. Сначала просто исчезли птицы. Потом воздух стал гуще, тяжелее, пропитался сладковатым, приторным запахом, от которого першило в горле. Сосны, ещё недавно прямые и высокие, начали крениться, а меж их стволов разрослись серые, колючие заросли, покрытые длинными, в палец толщиной, шипами. Земля под ногами стала вязкой, и каждый шаг давался с трудом.

Кусты смыкались всё плотнее. Их колючие ветви цеплялись за одежду, царапали лица, и вскоре Огонёк, шедший первым, выругался и достал меч.

— Придётся рубить, — сказал он, оборачиваясь к Карлу.

— Руби, — кивнул сержант.

Лезвие обрушилось на заросли, и те с сухим треском раздались в стороны. Группа двинулась дальше — медленно, продираясь сквозь колючий лабиринт. Амберто, шедший вторым, чувствовал, как розовый свет под кожей зудел всё сильнее, отзываясь на незримую угрозу. Что-то было в этом лесу. Что-то, что давило на сознание, заставляло сердце биться быстрее.

А потом из зарослей ударили иглы.

Они летели бесшумно — только воздух свистнул, — и первая же воткнулась в плечо Огонька. Воин выругался и отшатнулся, закрываясь мечом. Вторая и третья просвистели у виска Амберто. Четвёртая ударила Карла в грудь, но застряла в кожаном нагруднике.

— Назад! — рявкнул сержант, отступая и прикрывая Мираж собой. Ещё одна игла вонзилась ему в бедро. Он стиснул зубы, но не отступил.

Амберто замер. Розовый свет вспыхнул под кожей — ярко, требовательно, — и он едва подавил его. Не сейчас. Не при Карле. Он отступил за ствол и стиснул кулаки, чувствуя, как дар рвётся наружу.

— Лоза! — крикнул Хельм, указывая на заросли. — Стволы обвиты! Плоды на ней стреляют!

И правда: в гуще кустов, оплетая древесные стволы, тянулась толстая, бугристая лоза, усеянная круглыми, размером с кулак, плодами. Они пульсировали — сжимались и разжимались, — и из их сердцевины, увенчанной острым шипом, с тихим свистом вылетали иглы.

— Мираж! — крикнул Хельм, вскидывая лук. — Стреляй по плодам!

Фелисийка уже поняла. Её арбалет щёлкнул, и один из плодов словно взорвался, разбрызгивая липкий сок. Хельм выстрелил следом — второй плод разлетелся в клочья. Огонёк, выдернув иглу из плеча, ринулся вперёд, прорубая путь к стволу. Карл, прихрамывая, двинулся за ним, держа меч наготове. Амберто, сжимая зубы, шёл следом, но его мысли были заняты одним: не выдать себя.

Заросли сомкнулись вокруг них. Ветви хлестали по лицам, шипы рвали одежду, корни вылезали из земли и хватали за ноги. Огонёк рубанул по одному, но тут же второй обвился вокруг его лодыжки и рванул вниз. Воин рухнул на колено.

— Демоновы корни! — рявкнул он, пытаясь перерубить их мечом.

И в этот момент появилась Аэуэ.

Она возникла из воздуха прямо перед Карлом — сияющая, искрящаяся, с крыльями, трепещущими как лепестки. Сержант замер, его глаза расширились.

— Лесной дух! — выдохнул он, и в его голосе смешались ужас и благоговение. — Назад! Все назад!

И он взмахнул мечом.

Лезвие просвистело в пальце от Аэуэ. Фея отпрянула, взмыла вверх — и тут же спикировала обратно, выбросив в лицо Карла облачко серебристой пыльцы. Сержант вдохнул, закашлялся — и обмяк, выронив меч и оседая на землю.

— Жива?! — крикнул Хельм, продираясь к ней.

— Жива! — отозвалась Аэуэ, прижимаясь к его плечу. — Но он чуть не отсёк мне крыло! Выглядит как старик, а такой шустрый!

— Прости, — выдохнул друид, и в этом слове было больше чувств, чем во всех его речах за последние недели.

Амберто больше не сдерживался. Розовый свет вырвался из его ладоней, и поток пламени — яркого, почти белого — ударил в заросли. Ветви вспыхнули, как сухой хворост, шипы оплавились, корни задёргались и начали отступать. Мираж, не теряя ни секунды, швырнула в огонь маленький флакон — горючая смесь, припасённая на крайний случай, — и пламя взревело, пожирая кусты.

Огонёк, освободившись от корней, рванулся к лозе. Его меч обрушился на неё — раз, другой, третий, — но толстая кора лишь слегка трескалась. Лоза дёрнулась, и новый десяток игл сорвался с плодов, устремляясь к воину. Он пригнулся, закрываясь механической рукой, и иглы отскочили от металла с сухим треском.

— Я не могу её перерубить! — крикнул он.

Хельм, всё ещё прижимая к плечу Аэуэ, посмотрел на лозу. Потом на ствол, который она оплетала. Старая, морщинистая сосна, чья кора была покрыта глубокими трещинами. Друид глубоко вздохнул и закрыл глаза. Его губы зашевелились, и зелёные руны вспыхнули на запястьях.

Он попытался призвать корни — но лес не ответил. Чужая магия, сплетённая из боли и безумия, отторгала его, как тело отторгает занозу. Друид сжал зубы и шагнул вперёд — и растворился туманом, как Аюми тогда, на болотах.

Друид соткался около ствола, приложил ладони к коре — и замер. Его лицо, искажённое напряжением, постепенно разгладилось. Губы зашевелились — не заклинание, а что-то другое. Успокаивающий шёпот, обращённый не к разуму, а к самой жизни, пульсирующей под корой.

— Хельм! — окликнул его Амберто. — Что ты делаешь?!

— То же, что и с орком, — ответил тот, не оборачиваясь. — Пробую решить дело миром. Не отвлекай.

— Тихо, — шептал он. — Тихо. Мы не враги.

Сосна задрожала. Лоза, оплетавшая его, замерла. Плоды сжались. Корни, ещё минуту назад хватавшие Огонька за ноги, застыли и медленно, нехотя втянулись обратно в землю.

Лес затих.

Огонёк, тяжело дыша, опустил меч. Мираж, державшая арбалет наизготовку, медленно выпрямилась. Амберто, всё ещё чувствуя, как розовый свет горит в ладонях, шагнул к брату.

— Получилось? — спросил он тихо.

— Времени мало, — ответил Хельм, не открывая глаз. — Он успокоился. Но ненадолго.

Огонёк бережно перенёс Карла на мох и проверил его пульс. Сержант дышал ровно, но на его лице застыло выражение недоумения — словно даже во сне он не мог понять, что произошло.

— Жить будет, — констатировал воин. — Но когда проснётся — будет зол.

— Когда проснётся, — отозвался Амберто, — мы уже что-нибудь придумаем.

— Нужно понять, что здесь случилось, — произнёс тихо Хельм. — И как это исправить.

Затем он повернул голову к фейри и тихо добавил:

— Спасибо тебе.

Аэуэ, сидевшая на его плече, чуть заметно улыбнулась и коснулась его щеки крошечной ладонью.

Друид тряхнул головой, резко, словно жест Аэуэ придал ему сил, поднял руки, и зелёные руны вспыхнули ярче. А затем начал их разводить, тяжело, с усилием. Воздух перед ним задрожал, пошёл рябью — и вдруг раздался в стороны, открывая проход. Узкая тропа, устланная мягким мхом и освещённая призрачным зеленоватым светом, уходила вглубь леса.

— Лесная тропа, — с восторгом прошептала Аэуэ, всё ещё сидевшая у него на плече. — Ты создал Лесную тропу, а не просто нашёл! Ничего себе!

— Когда умираешь, начинаешь лучше чувствовать жизнь. Идём, времени мало, — сказал Хельм, и его голос прозвучал глухо, как после долгой битвы. — Я не знаю, как долго она продержится.

Огонёк взвалил спящего Карла на плечи. Мираж подхватила его меч. Амберто, бросив последний взгляд на затихшие заросли, шагнул в тропу.

***

Они прошли сквозь лес за несколько сотен шагов. Тропа распахнулась и вывела их на небольшую поляну, в центре которой возвышался древний каменный круг. Семь мегалитов, поросших мхом, стояли неровным кольцом, а в центре, прямо из камня, бил родник — чистый, прозрачный, с голубоватым свечением. Вода стекала в маленькое озерцо, и над ней поднималось лёгкое облачко водяного пара и играла радуга.

Но всё остальное выглядело так, словно здесь разверзся маленький ад. Земля вокруг родника была взрыта и опутана корнями. Мегалиты обвивала лоза — та самая, из которой стреляли игольчатые плоды, — и здесь она была не просто зарослью. Она качалась, извивалась, как десятки ядовитых змей, готовых к броску. Шипы на её стеблях подрагивали, а плоды пульсировали — сжимались и разжимались, — но не стреляли. Ждали.

Всю поляну усеивали кости — мелкие, звериные, выбеленные временем. А в центре, у самого родника, возвышался человеческий силуэт. Не тело. Скорее, фигура, сплетённая из тёрна и сухих ветвей — и в то же время сохранявшая очертания человека, который когда-то стоял на этом месте. Руки-ветви были раскинуты в стороны, голова запрокинута к небу. В глазницах мерцали два крошечных огонька — бледно-зелёных, едва живых.

— Это то, что осталось от местного друида? — тихо спросил Амберто.

Хельм медленно покачал головой.

— Нет, — ответил он, и его голос прозвучал глухо. — Вот это, — он обвёл рукой поляну, лозу, корни, шипы, — вот это всё и есть он.

Повисла тишина. Хельм шагнул вперёд, и лоза у его ног шевельнулась — но не атаковала. Только дрогнула, словно в нерешительности.

— Он превратил своё тело в заросли, — продолжал друид, глядя на силуэт из тёрна. — Когда орки перешли горы, он решил, что это единственный способ защитить посёлок и остановить их. Отдал свою плоть, свою жизнь, свою магию. И создал этот лес. Но магия вышла из-под контроля. Он потерял себя в ней. Стал ею.

Он помолчал и добавил — тихо, с болью, которой Амберто раньше не слышал в его голосе:

— Сейчас мы здесь только благодаря тому, что он ещё не потерял остатки рассудка. Он видит нас. Он нас узнаёт. Поэтому заросли не атакуют.

Амберто стало не по себе. Он смотрел на силуэт из тёрна — на то, что когда-то было человеком, — и видел себя. Свой дар. Свою силу, готовую вырваться в любой момент. Что, если и он однажды превратится в нечто подобное? Что, если его магия, которую он так боится, возьмёт верх и переплавит его тело в розовый огонь, а разум — в пепел?

— Но... такая сила... Как орки тогда вообще прошли в Риквир? — чародей был поражён.

Хельм лишь грустно вздохнул:

— Магии природы нужно время. Тот друид посадил семечко, и пока оно дало всходы, даже питаемые силой Круга, орки уже сделали своё дело.

Огонёк, сжимавший меч, сплюнул на землю.

— И что теперь? — спросил он. — Мы можем его упокоить?

— Я могу, — ответил Хельм.

Он подошёл к силуэту. Лоза расступилась перед ним — нехотя, с тихим шелестом, — и друид опустился на колени перед тем, что когда-то было человеком. Его ладонь легла на грудь фигуры — туда, где под слоем коры и тёрна ещё теплилась искра жизни.

И руны на его руках вспыхнули.

Только на этот раз — не зелёные. Чёрные. Цвета прелой листвы, перегноя, торфяной воды. Как тогда, в круге Болота. Аэуэ в испуге отшатнулась, а руны заструились по коже, поднялись к локтям, и лицо Хельма исказилось от боли — но он не отдёрнул руку. Он пил. Медленно, осторожно, как пьют горькое лекарство. Он вбирал в себя силу Круга, силу старика-предшественника, чьё имя они так и не узнали — и всю ту боль, всё то безумие, что копилось здесь десять лет.

Лоза замерла. Плоды перестали пульсировать. Шипы начали опадать — сначала по одному, потом десятками, — и стебли, только что грозные, как змеи, обмякали, вяли, истлевали. Через минуту вся поляна была устлана сухими, ломкими стеблями, похожими на прошлогоднюю траву после зимы. Только мегалиты остались стоять, и родник всё так же бил из каменной чаши, и вода его всё так же светилась голубоватым светом.

Силуэт из тёрна рассыпался прахом.

Хельм отдёрнул руку. Чёрные руны погасли. Он пошатнулся, и Аэуэ резко бросилась к нему, словно смогла бы удержать его от падения. Друид вытер пот со лба и медленно поднялся.

Всё закончилось. Буднично и просто. Они пришли, поговорили, Хельм коснулся тела рукой — и лес, который десять лет наводил ужас на всю округу, исчез.

— И это всё? — спросил Огонёк, нарушая тишину.

— Всё, — ответил Хельм.

Воин покачал головой и убрал меч в ножны. Мираж опустила арбалет. Амберто стоял, глядя на прах, оставшийся от безымянного друида, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Ему было грустно. И всем было грустно. Ещё одна бесполезная жертва, что встретилась им на пути.

— Уходим, — произнёс Хельм. — Здесь больше нечего делать.

Огонёк взвалил спящего Карла на плечи — сержант так и не проснулся, его лицо было безмятежным, почти детским, — и группа двинулась прочь от Круга. На этот раз идти было легко. Заросли, ещё час назад колючие и враждебные, теперь лежали на земле, сухие и ломкие, как прошлогодняя солома. Даже воздух изменился — исчез сладковатый, приторный запах, и дышалось свободнее.

На границе леса, там, где сосновый бор снова становился собой — обычным, живым, с птицами и белками, — Хельм остановился. Опустился на корточки у замшелого пня и сорвал несколько мелких, бледно-зелёных листиков, похожих на клевер, но с серебристым отливом.

— Что это? — спросил Амберто.

— Остролист. Его кладут в суп для вкуса, — ответил Хельм, растирая листья в ладони.

Он подошёл к сержанту, которого Огонёк уже уложил на мох, и вложил кашицу ему в рот. Затем сжал челюсти Карла, заставляя жевать, и вдруг хлопнул по щеке — не сильно, но достаточно, чтобы сержант вздрогнул и открыл глаза.

— А? Что? Где?.. — Карл закашлялся, выплюнул остатки зелени, но Хельм уже поднёс к его губам флягу.

— Пей. И жуй. Тщательнее.

Сержант послушно сделал глоток, потом ещё один, и его взгляд постепенно прояснился.

— Что со мной? — спросил он хрипло.

— Иглы были ядовитыми, — спокойно ответил Хельм. — Растение выведет яд. Скоро станет легче.

— Яд. Демоны бездны, — Карл нахмурился. — А дух? Я видел духа. Маленький, светящийся. Он на меня напал.

— Не было никакого духа, — Хельм посмотрел ему прямо в глаза. — Это всё яд. Он вызывает видения. Тебе показалось.

Карл долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на лес — на сухие, мёртвые заросли, которые ещё вчера были живыми и опасными.

— А лес? — спросил он. — Что с лесом?

— Очищен.

— Как?!

Хельм помолчал. Амберто, стоявший чуть поодаль, напрягся и уже начал подбирать в уме новую ложь, когда друид заговорил сам — спокойно и ровно, как человек, который принял решение.

— Ты уже понял, что я не просто травник, — произнёс он, глядя на Карла. — Ты понял это ещё там, на складе, когда я стрелял лучше, чем положено беженцу. Ты не дурак, сержант. Ты всё это время знал, что я с тобой не до конца честен.

Карл молчал. Его лицо, всё ещё бледное, было непроницаемым.

— Я из тайного ордена, — продолжал Хельм. — Мы имеем дело с монстрами, кровавыми стражами, друидами. Я сражался с ними не единожды, так что я знаю их повадки, их тайные приёмы. И знаю, как с ними бороться. Поэтому я смог сделать то, что сделал. Нашёл сердце порчи и уничтожил его.

Он помолчал и добавил — тихо, почти без выражения:

— Моего наставника убил друид, так что это личное.

Огонёк бросил на Хельма короткий взгляд. Едва заметный. Грустный и в то же время ироничный — потому что он знал правду. Знал, что наставник Хельма принёс себя в жертву добровольно, отдав свою силу ученику. Так что Хельм не сказал ни слова лжи.

Карл долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Я знал, что ты не просто травник, — произнёс он наконец. — Но я не знал, что ты настолько... — он запнулся, подбирая слово, — особенный.

— Я не хотел врать, — сказал Хельм. — Но я не мог сказать правду. Ты понимаешь почему. В Альтандии магия под надзором церкви, а мой орден — не часть церкви.

— Понимаю, — Карл помолчал. — И что теперь? Ты уйдёшь?

— Нет. Я останусь с отрядом. И буду делать то, что делал. Охотиться на монстров. Защищать людей. Если ты, конечно, не против.

— А что по поводу карточного долга? Это тоже ложь?

— Можно состоять в тайном ордене и при этом играть в карты.

Карл поражённо взглянул в лицо Хельма и медленно поднялся, опираясь на плечо Огонька. Лицо сержанта всё ещё было бледным, но в глазах уже горел упрямый огонёк.

— Я против, — сказал он, и Амберто замер. — Я против, когда мне врут. Но я понимаю, почему ты это делал. — Он вздохнул и махнул рукой. — Ладно. Будем считать, что я ничего не знаю. Ты — просто Маттиас, травник, который стреляет как браконьер. А то, что лес очистился, — значит, нам просто повезло.

— Да. Повезло, — согласился Хельм, и уголки его губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.

— Вот и хорошо, — Карл одёрнул перевязь и оглядел группу. — А теперь — в Риквир. Я ранен, вы — тоже. И молитесь Свету, чтобы в следующий раз обошлось без духов, ядов и прочей ереси.

Он зашагал по тропе первым, и группа двинулась следом.

Глава 13

Утро выдалось хмурым. Низкие тучи, наползшие с гор, затянули небо серой пеленой, и воздух, ещё вчера тёплый и прозрачный, стал влажным и тяжёлым. Амберто спустился в общий зал первым и заказал отвар. Он чувствовал себя разбитым — вчерашний поход в друидский лес вымотал всех, и, хотя раны были несерьёзными, тело ещё помнило каждую царапину, каждый удар иглы.

Хельм спустился следом. Молча сел напротив и принялся за кашу. Его лицо, всё ещё бледное после поглощения силы безымянного друида, постепенно обретало обычный оттенок, но в глазах застыла та особая, знакомая Амберто усталость — та, что появлялась всякий раз, когда брат выкладывался до дна.

— Как ты? — тихо спросил Амберто.

— Жить буду, — ответил Хельм, не поднимая глаз. — Но старый друид был силён. Очень силён. Я снова чувствую себя бурдюком, в который попытались залить озеро. — Он помолчал и добавил: — И снова круг что-то во мне изменил. Но я пока не понимаю, что.

Амберто не стал выпытывать подробности. Брат сам расскажет, когда поймёт.

Вскоре в общий зал спустились Огонёк и Мираж. Воин, против обыкновения, не ворчал — видимо, вчерашний бой хоть и был скоротечным, вымотал даже его. Мираж выглядела собранной, но её хвост подрагивал, а уши ловили малейший звук со стороны улицы, словно она чего-то ожидала.

— Где Карл? — спросил Амберто.

— Я здесь, — раздалось от двери.

Сержант вошёл в таверну — и не один. За ним, пригнувшись под низкой притолокой, следовал отец Джером. Высокий, сухопарый, в белом одеянии с золотым шитьём, священник держался с тем особым, спокойным достоинством, которое Амберто уже видел в первую встречу. Его лицо, изрезанное морщинами, выражало ту же доброжелательную отстранённость, что и тогда, у ворот Риквира.

Амберто замер. Кружка в его руке дрогнула.

— Доброе утро, — произнёс Карл, опускаясь на скамью. — Знакомьтесь, это отец Джером. Я попросил его пойти с нами.

— Зачем? — спросил Огонёк, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую он обычно приберегал для допросов пленных.

— Затем, что идти одним на нежить — это глупо, — ответил Карл, глядя ему прямо в глаза. — У нас уже были духи, яды и прочая ересь. Я не хочу, чтобы на этот раз кто-то из вас погиб. Или того хуже. Отец Джером знает, как бороться с нежитью. Если что — он нас прикроет.

— Хоть и не в моих силах изгнать её, — добавил священник, и его голос, тихий и спокойный, разнёсся по залу. — Но я могу ослабить, отпугнуть, дать вам время отступить. Свет милостив, но он требует осторожности. Не стоит лезть в пасть к зверю без молитвы.

Амберто переглянулся с Хельмом. Друид едва заметно покачал головой — не отказываясь, а скорее признавая, что выбора нет. Два свидетеля. Два. И если Карла они ещё могли контролировать, то священник был совершенно иной угрозой.

— Это разумно, — произнёс Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы сходим, посмотрим, что можно сделать. А там решим.

Джером перевёл на него взгляд — долгий, изучающий, — и медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду молиться за вас.

***

До разрушенной деревни было около часа ходу. Тропа, уводившая на восток от Риквира, петляла меж сосен, и чем дальше они шли, тем реже становился лес. Вскоре деревья расступились, и перед группой открылась широкая, заросшая бурьяном поляна. На ней, среди высокой травы и кустарника, чернели остовы сожжённых домов.

— Вот, значит, как, — тихо произнёс Огонёк, оглядывая руины. — Теперь я понимаю, почему новую деревню отстроили из камня.

Амберто смотрел на обугленные брёвна, на заросшие травой фундаменты, на покосившийся остов того, что когда-то было церковью, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Здесь была жизнь. Здесь жили люди — растили детей, пекли хлеб, молились. И всё это исчезло за одну ночь.

— Призрак обитает в центре, — произнёс Джером, выходя вперёд. — Там, где был деревенский храм. Я пытался изгнать его дважды. Оба раза неудачно. Она… сопротивляется.

— Она? — переспросила Мираж.

— Девушка. Совсем юная. Когда орки ворвались в деревню, она побежала к храму — думала, что Свет защитит её. Не защитил.

Священник произнёс это буднично, но в его голосе прозвучала горечь.

Они двинулись вглубь руин. И с каждым шагом мир вокруг менялся. Краски блёкли — не резко, а постепенно, словно кто-то вытягивал их из травы, из неба, из самой земли. Воздух становился холоднее, и пар изо рта уже не таял, а клубился, как в зимний день. Трава под ногами была покрыта пятнами росы — неестественно ровными, словно кто-то нанёс их кистью.

Мираж вдруг замерла. Её уши прижались к голове, хвост напрягся.

— Что? — спросил Амберто.

— Роса, — шёпотом ответила она, указывая на землю. — Она не просто так.

Амберто пригляделся — и увидел. Пятна росы на траве складывались в следы. Босые, узкие, женские. Они тянулись из глубины руин и обрывались прямо у ног Мираж.

— Она здесь, — прошептала фелисийка.

И в этот момент что-то ледяное коснулось её шеи.

Мираж вздрогнула всем телом. Шерсть на загривке встала дыбом. И над самым её ухом раздался голос — тихий, печальный, словно доносящийся из-под воды:

— Зачем вы сюда пришли?

Фелисийка подскочила, как кошка, которой наступили на хвост. Арбалет в её руках дёрнулся, и болт с сухим щелчком ушёл куда-то в пустоту, в серую мглу.

— Она здесь! — выкрикнула Мираж, и её голос сорвался на крик. — Здесь! Я слышала её!

Голос зазвучал снова — на этот раз отовсюду. Он не был агрессивным. Скорее, укоряющим.

— Вы пришли слишком поздно. Орки уже всех убили. Я звала на помощь. Никто не пришёл.

— Это было десять лет назад, — произнёс Огонёк, сжимая меч.

Повисла тишина. Долгая, мёртвая тишина, в которой шорох ветра казался чужим и неуместным.

— Разве? — произнёс голос, и в нём прозвучало искреннее, детское недоумение. — Для меня это было словно вчера.

Амберто смотрел на руины, на пятна росы, на серое небо над головой, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Десять лет. Десять лет она провела здесь, застыв в последнем мгновении своей жизни, не понимая, что мир ушёл вперёд. Её не нужно было изгонять. Её нужно было просто… отпустить.

— Мы можем помочь, — тихо произнёс он, делая шаг вперёд. — Мы не враги. Мы…

— Во имя Света! — раздался голос Джерома.

Священник вскинул руку, и от его ладони разошлась волна — золотистая, искрящаяся, похожая на солнечную пыль. Она прокатилась по руинам, и там, где ещё мгновение назад была пустота, проступил силуэт.

Девушка. Босая, в простом льняном платье, разорванном на плече. Половина её лица — та, что была обращена к ним, — была почти миловидной: юной, с тонкими чертами и светлыми волосами. Но вторая половина — и всё тело ниже плеча — была обнажённым скелетом, покрытым лохмотьями истлевшей плоти. В глазнице мерцал бледный, зеленоватый огонёк.

Она закричала.

— Где был ваш Свет?! — голос её, ещё мгновение назад печальный, взорвался яростью. — Где он был, когда я молила?! Когда я бежала к храму?! Когда орки схватили меня?!

Амберто открыл рот, чтобы крикнуть Джерому — остановись! не надо! — но священник уже выбросил руку вперёд.

— Изыди, умертвие!

Золотые цепи вырвались из его ладоней и обвили призрака. Девушка забилась в них, и её крик — не яростный, а полный боли, — разорвал воздух. Карл, прикрывая Джерома, ринулся вперёд. Его меч прошёл сквозь силуэт, и призрак дёрнулся — не от раны, а словно от прикосновения к чему-то, что причиняло ей боль.

И тогда она закричала.

Это был не тот крик, что раньше. Не гнев, не боль. Это был вопль, от которого мир вокруг потерял краски окончательно. Звук ударил в уши, в виски, в самую глубину сознания. Амберто рухнул на колени, зажимая голову руками. Он видел, как Огонёк, не успевший закрыться, обмяк и рухнул лицом в траву. Как Мираж, зажавшая уши, упала на бок, теряя сознание. Как Хельм, пытавшийся что-то сказать, медленно осел, привалившись спиной к обугленному бревну. Как Карл, стоявший ближе всех, выгнулся дугой и рухнул навзничь — его лицо стремительно серело, а призрак, вырвавшись из ослабевших цепей, запустила костяную руку прямо в его грудь. Сержант закричал — беззвучно, одними губами, — и обмяк.

Джером ещё держался. Его губы шевелились, он шептал молитву, но цепи Света, сковывавшие призрака, дрожали и истончались. Священник пошатнулся, его лицо побелело, и цепи лопнули с тихим, почти музыкальным звоном.

Призрак развернулась к Хельму. Её лицо — обе половины — исказилось.

— Ты, — прошептала она. — Ты тоже предатель. Все вы предатели. Вы не пришли, когда я молила. Вы должны умереть.

Трава вокруг неё начала сереть и осыпаться прахом. Она вытягивала жизнь из самой земли, из воздуха, из неподвижных тел, лежавших на земле. Амберто, шатаясь, поднялся на ноги. Звон в ушах стоял такой, что мир вокруг казался ватным, нереальным. Он видел, как призрак шагнула к Хельму, как её пальцы потянулись к его лицу, — и, качаясь, пошёл ей наперерез.

— Стой, — выдохнул он.

Призрак обернулась. Её взгляд — безумный, застывший — скользнул по нему.

— Ты тоже умрёшь, — сказала она почти буднично.

Розовый свет вспыхнул в ладони Амберто.

— Я не хочу этого, — произнёс он тихо. — Прости.

Дар вырвался наружу — не пламенем, а тем самым, голодным сиянием, которое он запомнил ещё с подземелья Дома Змеи. Тем, которым он осушил древнего Стража. Которым поглотил неупокоеного шахтёра в Чёрной пасти. Он коснулся призрака — и начал пить. Девушка замерла. Её лицо — обе половины — отразило что-то, чего Амберто не ожидал. Не страх. Не ярость. Облегчение. Словно она ждала этого. Словно это было избавлением.

Силуэт истаял, как утренний туман. Только на траве остался лежать силуэт из росы, словно в ожидании, когда его испарят солнечные лучи. Краски мира медленно возвращались.

— Во имя Света, — раздался за спиной хриплый, дрожащий голос. — Что это было?

Амберто обернулся. Отец Джером стоял, опираясь на обломок стены, и смотрел на него. Его лицо, всегда спокойное, сейчас выражало ужас и брезгливость — такую глубокую, что она казалась почти физической.

— Ты! — выдохнул священник. — Ты — колдун!

— Послушайте… — начал Амберто.

Но Джером уже вскинул руку. Золотые цепи — те самые, что только что сковывали призрака, — рванулись к чародею. Амберто перекатился в сторону, чувствуя, как рядом проносится божественная магия.

— Я не враг! — крикнул он.

— Сдайся! — голос священника сорвался на хрип. — Сдайся, и церковь будет судить тебя по закону!

— Нет.

— Тогда ответь мне, колдун, — Джером шагнул вперёд, и его глаза, устремлённые на Амберто, горели холодным, праведным огнём. — Что вам здесь нужно? Что привело тебя в земли Света?

Амберто замер, а затем осторожно, тщательно подбирая каждое слово, начал сплетать из лжи, правды и недомолвок историю, похожую на ту, что они скормили Карлу. Он пытался рассказать, что они были наёмниками в Империи Грифона, убивали монстров, бандитов и даже демонов, но перешли дорогу инквизиции и Золотому Дому Змеи. О том, что они были вынуждены были бежать и скрывать свои личности, опасаясь быть непонятыми, что они желают жителям Риквира только добра.

И когда чародей уже почти убедил самого себя в правдивости рассказа, священник вдруг покачал головой.

— Я вижу ложь, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у чародея похолодело в груди. — Я всегда вижу ложь. Она подобно тёмному облаку нечестивого пара слетает с губ лжеца. Это дар, ниспосланный Светом. Ты искусно чередуешь слова правды с ложью. Но ты не можешь обмануть меня, колдун. Так что говори правду. Зачем вы здесь?

Амберто молчал. Ложь бесполезна. Правда опасна. Но выбора не было.

— Мы ищем Купель Созидания, — произнёс он, и каждое слово давалось с трудом. — Древнее устройство. Оно в форте, под охраной ваших храмовников. Она нужна нам, чтобы спасти одного из нас.

Джером смотрел на него. Его лицо, только что горевшее гневом, медленно менялось — на нём проступало что-то новое. Не страх. Не ярость. Хуже. Горестное, отчаянное понимание.

— Купель, — повторил он. — Вы — имперцы. Вы пришли украсть наше наследие. Защиту и оружие против орков. Против ваших армий и нечестивых магов.

— Мы пришли спасти жизнь! — Амберто шагнул вперёд. — Один из нас умирает. У нас нет времени. Мы не хотим воевать. Мы просто хотим попасть в форт.

— Попасть в форт, — священник горько усмехнулся. — И для этого вы втёрлись в доверие к честным жителям Риквира. К сержанту Карлу. Ко мне. Вместо того, чтобы просто всё объяснить? И ты говоришь, что вы не враги?

— Я говорю правду.

— Я знаю, — ответил Джером, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Амберто стало не по себе. — В том-то и дело. Ты говоришь правду. И от этого только хуже. Ты — колдун, имперец, еретик. Твоя душа пропитана Тьмой. Только что, на моих глазах, ты поглотил чужую душу. Как темнейший из некромантов. Как один из демонов, что описаны в священных книгах. И при этом ты говоришь правду и хочешь спасти жизнь. Ты хоть понимаешь, насколько это чудовищно? Ты — Тьма, прикинувшаяся Светом.

Он вскинул руку, и сгусток света — короткий, толстый, похожий на арбалетный болт, — сорвался с его ладони. Амберто выставил Щит. Алмазная пелена вспыхнула перед ним — и разлетелась осколками. Чародей пошатнулся.

— Я не хочу с тобой сражаться! — крикнул он.

— А я не хочу тебя убивать, — ответил Джером, и его голос дрогнул. — Но ты оставляешь мне выбор?

Амберто атаковал в ответ. Серебристо-синий разряд сорвался с его пальцев, ударил в священника — и округлый золотой щит вспыхнул вокруг Джерома, поглотив удар.

— Свет защищает своих слуг, — произнёс священник, и в его голосе прозвучала мрачная, фанатичная убеждённость.

Отец Джером выбросил руку и перед ним прямо в воздухе начал формироваться меч. Огромный, двуручный, сияющий так ярко, что на него было больно смотреть. Божественное оружие, прорубающее доспехи и магические барьеры.

Повинуясь приказу создателя, меч устремился вперёд, и Амберто едва успел отшатнуться. Лезвие просвистело у виска — он почувствовал жар, исходящий от клинка, запах нагретого на солнце металла и чего-то ещё, древнего, как сама вера. Меч развернулся, пошёл по диагонали, и чародей понял, что не успевает. Лезвие обрушилось на него, целясь в плечо, и Амберто, уже теряя равновесие, выбросил руку вперёд — в инстинктивной попытке закрыться.

Ладонь коснулась клинка.

И мир замер.

Боль пришла мгновенно — не физическая, а какая-то иная, пронизывающая до костей. Меч входил в его плоть, но не разрезал её — он входил в саму суть, в магию, в дар. Амберто чувствовал, как розовый свет под кожей вспыхивает всё ярче, как он тянется к божественной стали, как голодный зверь.

И в этот момент его пронзило озарение. Он вспомнил драконий скелет в Лазурном Утёсе — как его рапира из руды Пустоты вытягивала из костей магию. Вспомнил каменного Стража в подземельях Змеи — как его ладони, прижатые к монолиту, выпивали древнюю силу. Вспомнил Оракула в болотах, которого он уничтожил, пусть и рапирой, но, по сути, пропустив через неё дар. Он всегда делал это — касался и пил. Всегда. Просто никогда не задумывался, что это одно и то же.

Сейчас его рука лежала на божественном мече. И меч был магией.

— Пей, — прошептал он, сам не зная кому.

И дар выпил меч.

Серебристо-розовый свет объял клинок, и божественное оружие начало таять, истончаться, вливаться в ладонь чародея. Это было похоже на то, как вода впитывается в сухую землю — не взрыв, не вспышка, а спокойное, неумолимое поглощение. Через мгновение от меча ничего не осталось. Только розовый свет под кожей Амберто светился ровно и сыто.

Он поднял глаза на Джерома. Священник смотрел на него, и его лицо, только что горевшее праведным гневом, стало серым.

— Монстр, — прошептал он. — Ты — монстр.

Он упал на колени. Его губы зашевелились — не заклинание, а молитва. Горячая, отчаянная, полная такой веры, что воздух вокруг начал дрожать. И Амберто увидел, как волосы священника — седые, редкие — становятся белее снега. Как морщины углубляются, как кожа иссыхает на глазах. Джером отдавал годы своей жизни — не все, но многие, — и его молитва была услышана.

Рядом с ним раскрылся портал, ведущий на другой план бытия, настолько ослепительный, что смотреть на солнце было безопаснее для глаз.

А затем из него вышел ангел.

Он был прекрасен и ужасен — одновременно. Высокий, с крыльями, сотканными из золотого света, и лицом, совершенным настолько, что бросало в дрожь. От него веяло силой — не столько магической, сколько какой-то иной, древней и абсолютной. Он не смотрел на Амберто как на врага. Не смотрел как на букашку. Он смотрел на него так, как смотрят на пролитое молоко — с лёгким, отстранённым сожалением.

Джером, истративший последние силы, обмяк и рухнул на землю, а ангел распахнул свои крылья и сотни глаз, расположенных прямо на них, уставились на чародея, заставив его затрепетать от восторга и ужаса. Восторга от красоты зрелища. Ужаса от осознания, что точно такими же глазами во сне Огонька, во время операции, демон смотрел на Техника, прежде чем того поглотить.

Амберто смотрел на ангела. Внутри у него всё похолодело. Он не знал, что делать. Не знал, может ли Щит остановить такое. Не знал, может ли дар причинить хоть какой-то вред божественной сущности. Он вообще ничего не знал.

Но его руки уже двигались сами.

Сгусток света — маленький, трепещущий, как светлячок, — сформировался на ладони. Тот самый, как во время битвы с Мудрейшим. Тот самый, который получился наяву ранее лишь раз, в комплексе Древних. Он сорвался с пальцев, оставляя за собой розовый дымчатый след, и полетел к ангелу.

И коснулся его.

На мгновение всё замерло. Ангел перевёл взгляд на светлячка — всё с тем же выражением отстранённого сожаления. А потом светлячок втянул его в себя.

Это не было похоже на взрыв. Не было похоже на битву. Просто ангел — огромный, сияющий, ужасный в своём великолепии — сложился, как отражение в воде, в которую бросили камень. Его крылья истаяли. Его лицо исчезло. Только светлячок, на мгновение вспыхнув ярче, вернулся к ладони Амберто и погас.

Повисла тишина.

Оглушительная. Абсолютная. Такая, в которой слышно только биение собственного сердца.

Амберто стоял посреди руин, над контуром тела девушки, которая только что обрела покой, над неподвижными телами своих друзей, над потерявшим сознание священником, и смотрел на свою ладонь. Розовый свет ещё горел под кожей, но теперь в нём, кажется, появился новый оттенок — золотистый, тёплый, как отсвет далёкого солнца.

Он проглотил ангела. Он выпил призрака. Он спас группу — и теперь был монстром в глазах единственного свидетеля, который мог рассказать об этом.

Где-то за спиной застонал Огонёк. Зашуршала трава — Мираж приходила в себя. Хельм, пошатываясь, уже поднимался на ноги, и его взгляд, устремлённый на брата, был полон ужаса. Похоже, брат успел застать окончание их боя с отцом Джеромом. И Амберто разделял его ужас.

***

Они отошли к обугленному остову того, что когда-то было деревенским храмом. Огонёк остался и, не задавая лишних вопросов, начал вязать сержанта Карла, который уже начал подавать признаки жизни — тихо стонал и ворочался в траве. Амберто пока не знал, что делать как с ним, та ки с отцом Джеромом.

Мираж сидела на корточках рядом с воином и следила как за сержантом, так и за священником, держа арбалет наготове, но её взгляд то и дело возвращался к Амберто. В её глазах застыло выражение, которого он раньше не видел. Не страх — она видела его дар в действии много раз. Не осуждение — она сама носила в себе демона. Скорее, холодное, оценивающее понимание. Словно она только что увидела его таким, каким он был на самом деле, и теперь пыталась совместить этот образ с тем, что знала раньше.

Джером лежал без сознания. Из его носа сочилась тонкая струйка крови, но грудь вздымалась — он был жив. Амберто не знал, радоваться этому или бояться.

Хельм привалился спиной к обгорелому бревну и закрыл глаза. Его лицо, освещённое тусклым светом, пробивавшимся сквозь тучи, было бледным, но спокойным. Он молчал.

Амберто ждал. Он был готов к выговору. К нотации. К упрёкам. «Ты выдал нас священнику». «Ты поглотил призрака у него на глазах». «Ты уничтожил ангела». «Ты подверг нас всех опасности». Всё это было правдой, и он собирался принять её молча.

Но Хельм заговорил совсем о другом.

— Теперь понятно, — тихо произнёс он, не открывая глаз. — Зачем Огоньку нужен ты.

Амберто моргнул. Он ожидал чего угодно, только не этого.

— Что?

— Твой дар, — продолжал друид, и его голос был задумчивым, почти отстранённым. — Я много думал о нём. С тех пор, как ты уничтожил тень сына Хельги. С тех пор, как ты поглотил Стража в подземельях Змеи. Я искал объяснение.

Он наконец открыл глаза и посмотрел на брата.

— Магия — это не просто сила, Амберто. Она определяет, что есть сталь, а что — песок. Она удерживает реальность в определённой форме. Меч — это кусок металла, но заточка, прочность, баланс — всё это магия, буквы в книге мироздания. Ствол дерева — это древесина, но его рост, его форма, его жизнь — это магия природы, магия Леса.

— Техник рассказывал про это. Что древние видели магию как совокупность энергии, знаний и вероятности, — добавил чародей.

— Техник? Это его поглотил демон, что живёт в Мираж? Впрочем, неважно.

Друид помолчал, подбирая слова.

— А твой дар, похоже, эту магию выпивает. И объект теряет свои свойства. Деградирует. Возвращается к своему изначальному, лишённому формы состоянию. Сталь становится просто куском железа. Древесина теряет жизнь. А объекты, состоящие из чистой магии…

— Призраки, — тихо произнёс Амберто. — Духи. Ангелы.

— Да. Они поглощаются полностью. Им не на чем держаться. Нет физического якоря. Твой дар выпивает их суть — и от них ничего не остаётся.

Амберто посмотрел на свою ладонь.

— Если бы это было так, — медленно произнёс он, — я разрушал бы артефакты. Но я не разрушаю. Я чувствую их магию, могу её коснуться — но они не рассыпаются в прах.

Хельм задумался.

— У артефактов есть физический якорь, — сказал он наконец. — Как у монстров. Как у демонов. У них есть тело — кость, камень, металл. Твой дар выпивает магию, которая их питает, но сама форма остаётся.

— Но стена в Офидосе, — Амберто покачал головой. — Я ударил по ней даром, и она превратилась в слюду. Не осыпалась песком — превратилась. Перестроилась. Изменилась. И жрица Удачи в Риквире говорила об изменениях.

— Жрица? У нас появилось слишком много тайн друг от друга.

— Сложно объяснить. Я её встретил ещё в первый день. И она мне погадала. И мы переспали... — Хельм закашлялся, затем потёр переносицу. До него начала доходить причина такого состояния Мираж. Он готов был поклясться, что она знает, но вот знает ли брат, что фелисийка знает? Сейчас был не лучший момент это обсуждать.

— Я уже жалею, что спросил, — друид вздохнул. — Хорошо. Допустим, твой дар не просто выпивает магию. Он забирает её. Разбирает реальность до каких-то базовых элементов, кирпичиков, из которых она сложена. А потом — вливает силу. И создаёт новое. Не разрушает, а перестраивает. И поэтому Огонёк думает, что ты можешь разрушить тюрьму Двуликого.

Он посмотрел на брата.

— Ты прав, что можно забрать, то можно и отдать. Нужно проверить. Например, на магическом щите. Если твой дар способен не только разрушать, но и восстанавливать…

Амберто вдруг осёкся.

— Погоди, — сказал он. — Ты сказал «тюрьма Двуликого». Откуда ты знаешь о тюрьме?

Хельм помолчал. Потом вздохнул.

— Пока ты болел и метался в бреду, Огонёк — или Ке-Ахи, как будет вернее — всё мне рассказал. О том, что Двуликий заточён под Императорским дворцом. О том, что его тюрьма разрушает мироздание. О том, что для спасения мира нужно освободить бога. И о том, что ключ — ты.

— И он попросил тебя повлиять на меня, — медленно произнёс Амберто.

— Да. Сказал, что ты не пойдёшь на это добровольно. Что тебе нужен стимул. Что ты должен понять, ради чего всё это.

Амберто закрыл глаза и выдохнул. Огонёк. Ке-Ахи. Его «миссия». Его манипуляции. Он не мог на него злиться — уже не мог. Слишком многое они пережили вместе. Слишком много раз воин спасал ему жизнь. И всё же...

— Манипуляции у него выходят так же естественно, как дыхание, — произнёс он тихо.

Хельм не ответил. Но в его молчании было понимание — и, возможно, доля того же самого чувства.

— Он не злодей, — сказал друид наконец. — Он просто делает то, что считает нужным. Как и все мы.

— Я знаю, — ответил Амберто. — Именно это меня и пугает.

Хельм задумчиво, почти отстранённо, словно они обсуждали вчерашнюю погоду или прошлогодний урожай брюквы, попросил:

— Расскажи мне про Тихие Мхи, — сказал он. — Про хижину Хельги. Я помню, что видел снаружи — звёзды погасли, небо изменилось. Но я не знаю, что видел ты. Расскажи. Детально. Всё, что помнишь.

Амберто вздрогнул. Он редко вспоминал тот день. Вернее, старался не вспоминать. Но сейчас — после всего, что случилось, — отказывать брату было бы неправильно.

И он рассказал. О том, как исчезли стены — не рухнули, а рассыпались в пыль. О том, как тень сына травницы взвыла и распалась на чёрные клочья. О том, как Хельга обратилась в пепел, который ветер развеял без следа. О розовом небе, застывшем в вечности. О земле, мерцавшей, словно покрытой инеем из света. О бескрайнем пространстве, усеянном звёздными трещинами. И о видениях — лесах из кристаллов, реках из теней, городах, построенных из сломанных обещаний. О смехе, звеневшем в трещинах меж звёзд.

Хельм выслушал его, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах, глубоко запрятанная, горела работа мысли.

— Звёзды, — произнёс он наконец. — Тучи закрыли всё небо над империей. Не только над Долиной Змеи — везде. В Офидосе. В Галлиполе. В долине Кабана. Но альтандцы видят чистое небо. Значит, мироздание отличается разной устойчивостью, зависящей от географии. Чем ближе к сердцу Империи, тем оно более подвержено изменению.

Он помолчал.

— У меня есть два объяснения, как ты украл небо. Оба — невесёлые.

Амберто напрягся.

— Первое: ты изменил что-то в правилах мироздания. Не просто выпил магию из тени и хижины — это локально. Ты затронул нечто фундаментальное. Сами законы, по которым существует реальность. Небо в тучах — это не случайный эффект. Это симптом. Как если бы ты выдернул один из кирпичиков, на которых держится мир, и всё здание перекосилось. Неосознанно. Как один камешек вызывает сход лавины, а взмах крыла бабочки порождает ураган.

— Я не хотел, — тихо сказал Амберто.

— Я знаю. Но это не меняет результата.

Хельм перевёл дыхание и продолжил:

— Второе объяснение хуже. Что, если ты не изменил мир — а перезаписал самого себя?

Амберто уставился на него.

— В каком смысле — перезаписал?

— В прямом, — спокойно ответил Хельм. — Ты видел иные миры, наложенные друг на друга. Леса из кристаллов. Реки из теней. Города из сломанных обещаний. Что, если это были не просто видения? Что, если твой дар — не только разрушение, но и перемещение? Что, если в тот момент, когда ты сжал кулак и всё прекратилось, ты вычеркнул себя из мира, где тень сына травницы убила всех нас, и записал в мир, где над империей нет солнца и нет теней?

Амберто побледнел.

— Тогда… — его голос дрогнул. — Тогда что с тем Амберто? С оригинальным Амберто этого нового мира?

Хельм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Либо ты стёр его, — произнёс он. — Либо поменялся с ним местами. Если принять за основу, что миров бесконечно много, — почему бы и нет?

Амберто закрыл глаза. Внутри у него всё похолодело. Он подумал о человеке, который мог существовать в этом мире до него. Который, возможно, никогда не встречал Хельгу, не крал небо, не поглощал ангелов. Который жил своей жизнью — и вдруг исчез, потому что другой Амберто, из другого мира, занял его место. Или был выброшен в чужую реальность, где всё пошло иначе.

— Это значит, — медленно произнёс он, — что я не просто разрушитель. Я — вор реальностей. Я краду звёзды. Я краду жизни. Я краду даже у самого себя.

Хельм долго молчал. Потом положил руку брату на плечо.

— Мы не знаем наверняка, — сказал он. — Это лишь теория. Но она объясняет многое.

Он помолчал и добавил — тихо, но твёрдо:

— И всё же, есть способ проверить. Наверняка.

Амберто поднял голову.

— Какой?

— Аэуэ, — произнёс Хельм, и его лицо вдруг изменилось — стало холодным и спокойным, как вода в замёрзшем озере. — Она — фейри. Существо из чистой магии. Как призрак. Как ангел. Если твой дар поглощает таких существ…

Он не договорил. Амберто увидел, как брат на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с силами, а затем посмотрел прямо на него.

— Но если ты её коснёшься, — продолжил Хельм, и его голос прозвучал тихо, почти буднично, — намеренно или случайно… — он выдержал паузу, — то не будет той версии реальности, куда ты смог бы сбежать от моего гнева. Ты понял?

Повисла тишина. Амберто смотрел на Хельма и видел, что брат не шутит. И не угрожает. Он просто сообщает факт. Такой же, как «вода мокрая» или «камень твёрдый». От этого было ещё страшнее.

— Я бы никогда… — начал Амберто.

— Я знаю, — перебил Хельм, и его лицо смягчилось. — Но я должен был сказать это вслух. Чтобы мы оба понимали.

Амберто медленно кивнул. Он понял. Это была не угроза. Это была граница. Последняя черта, за которую Хельм не позволит переступить никому — даже брату. Даже Разрушителю. Даже будущему спасителю мира.

Глава 14

Хельм умолк, и повисла тишина — та самая, в которой мысли слышны отчётливее слов. Амберто смотрел на свою ладонь, где всё ещё мерцал розовый свет, и обдумывал услышанное. Теория выглядела не то чтобы стройной, но уже более логичной, чем всё, что они предполагали раньше. Дар выпивает магию. Дар перестраивает реальность. Дар способен поглощать даже божественные сущности.

— Нужно проверить, — произнёс он наконец.

Хельм поднял голову.

— Что именно?

— Твою теорию. Твой Звёздный лук — это же чистая магия, верно? Как призрак. Как ангел. Значит, я смогу его поглотить.

Друид нахмурился.

— Ты предлагаешь мне отдать тебе лук? Чтобы ты его выпил?

— Да.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это подарок наставника. И потому что я не хочу остаться безоружным, если твой эксперимент провалится. Вдруг его не удастся призвать снова?

Амберто помолчал, обдумывая его слова. Потом сказал:

— Тогда выстрели в меня.

Хельм уставился на него.

— Что?

— Призови лук. Зажги стрелу. И выстрели в мою руку с зажжённым даром. Если теория верна, стрела впитается в дар. Если нет…

— Если нет, ты останешься без руки.

— Ты же её вылечишь? — робко предположил Амберто. — Я хочу проверить.

Хельм долго смотрел на него. Потом вздохнул и поднялся.

— Ты соображаешь, что делаешь?

— Нет. Но это лучший способ узнать.

Друид покачал головой и вытянул руку. Воздух вокруг его ладони задрожал, в кисти зажглась звезда, и из её света соткался лук — призрачный, мерцающий, сплетённый из серебристого света. Хельм сжал его пальцами, и на тетиве, возникшей из ниоткуда, сформировалась стрела — длинная, тонкая, сияющая ровным, холодным светом.

Амберто поднял правую руку и зажёг дар. Розовый свет вырвался из ладони, заплясал на пальцах, окутал кисть.

— Давай.

Хельм натянул тетиву. Его лицо, всегда спокойное, сейчас было напряжённым. Он целился в брата — и ждал, что стрела пробьёт его ладонь насквозь. Амберто видел это по его глазам. Видел, как побелели костяшки на рукояти лука.

— Я жду, — тихо сказал он.

Хельм выдохнул и выстрелил.

Стрела сорвалась с тетивы и ушла вперёд — быстрая, светящаяся, смертельная. Амберто не дёрнулся. Он смотрел на неё, на летящий к нему сгусток чистой магии, и чувствовал, как розовый свет на ладони вспыхивает ярче, тянется к ней, как голодный зверь.

Стрела коснулась его ладони — и исчезла.

Не отскочила. Не пробила. Просто впиталась в розовое сияние, как вода в сухую землю. Только жжение в пальцах — и всё.

Амберто выдохнул. Его лицо, напряжённое до предела, медленно расслабилось.

— Получилось, — произнёс он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и торжеством. — Получается, я действительно способен поглощать магию. Маги для меня — не соперники.

— Не обольщайся, — сухо произнёс Хельм, опуская лук.

Амберто поднял бровь.

— Ты только что видел, как я поглотил твою стрелу. Что может сделать маг, если его заклинания просто исчезнут?

Хельм посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Маг может подхватить камень магией и швырнуть в тебя. Камень останется камнем. Твой дар выпьет магию, которая его толкает, но сам камень — уже летящий, уже смертоносный — не исчезнет. Не думаю, что ты успеешь превратить его в песок на лету.

Амберто открыл рот, но Хельм не дал ему возразить.

— Маг может кристаллизовать лёд из влаги в воздухе и швырнуть в тебя. Лёд — это вода, не магия. Твой дар не выпьет воду. Маг может раздуть магией вполне себе материальный огонь — и ты сгоришь заживо, потому что пламя останется пламенем. Маг может обрушить на тебя потолок. Маг может разверзнуть землю под твоими ногами. Маг может сделать тысячу вещей, которые убьют тебя раньше, чем ты коснёшься его самого. Ты понял?

Амберто медленно кивнул. Его торжество угасло так же быстро, как и вспыхнуло.

— Я помню магические дуэли в Академии, — тихо произнёс он. — Мы сражались друг с другом. Там не было такого… разнообразия. Мы просто кидались заклинаниями, ставили щиты, пытались пробить защиту. Никто не швырялся камнями. Никто не создавал лёд.

— Потому что это была Академия, а не война, — спокойно ответил Хельм. — Потому что там вас учили, а не убивали. И ещё — твой дар с тех пор стал сильнее. Гораздо сильнее.

— Я знаю.

— А знаешь, почему?

Амберто поднял на него глаза.

— Потому что Огонёк толкал тебя на грань. Потому что Лора и все, кто за ней стоял, толкали тебя на грань. Ты проходил через ситуации, в которых любой другой погиб бы или сломался. И твой дар рос. Адаптировался. Становился всё более хищным. Сейчас ты — не тот маг, что был в Академии. Ты — нечто иное.

Он помолчал и добавил — тихо, почти печально:

— И это иное — не обязательно плохо. Но ты должен понимать, с чем имеешь дело. И с кем.

Амберто опустил голову. Розовый свет на его ладони всё ещё горел, но теперь он казался не торжеством, а напоминанием.

— Вы что, совсем охренели?!

Голос Мираж ударил как хлыст. Она стояла в нескольких шагах, и её арбалет, всё ещё направленный в землю, подрагивал в руках. Её глаза, жёлтые и кошачьи, горели яростью.

— У нас тут два пленника! — она ткнула пальцем в сторону связанного Карла и лежащего без сознания Джерома. — Нам нужно решать, что с ними делать! Нам нужно решать, что делать дальше! А вы тут устроили… — она задохнулась, подбирая слова, — устроили эксперименты! Вы вообще подумали, что было бы, если бы он не поглотил стрелу?!

Она шагнула вперёд, и её хвост хлестнул воздух.

— Ты, — она ткнула пальцем в Хельма, — ты бы выстрелил в собственного брата! В его руку! И ты, — палец переместился на Амберто, — ты бы остался без руки! Или без головы, если бы он промахнулся! Вы чем вообще думали?!

В её голосе звенела не только ярость. Там было что-то ещё — то, что она пыталась скрыть за резкостью, но не могла. Тревога. Страх. За них. За себя. За него.

Амберто открыл рот, но не нашёлся с ответом. Хельм молча опустил лук, и тот растаял в воздухе.

— Мы проверяли теорию, — тихо сказал друид. — Это было важно.

— Важно? — фелисийка горько усмехнулась. — Ты чуть не отстрелил ему кисть ради теории.

— Но не отстрелил же, — пробормотал Амберто.

Мираж перевела взгляд на него. В её глазах плескалось что-то сложное — смесь облегчения, гнева и той самой, тщательно скрываемой тревоги.

— Ты — идиот, — сказала она. — Ты это понимаешь? Ты — идиот. Ты только что поглотил призрака. Ты только что сражался с не самым слабым заклинателем, пусть и использующим божественную магию. Ты вымотан до предела. А потом ты решил проверить, не поглотишь ли ты ещё и стрелу? На себе?! А если бы не хватило сил?!

— Я должен был знать, — тихо ответил Амберто. — Это важно. Для всех нас.

— Важно, — повторила она и вдруг остыла. Её плечи опустились. — Я знаю, что важно. Я просто… — Она не договорила и отвернулась.

Амберто смотрел на неё — на её напряжённую спину, на поджатый хвост, на то, как она сжимала арбалет, словно ища в нём опору.

— Прости, — тихо сказал он.

Мираж не обернулась.

— Заткнись, — ответила она, но в её голосе уже не было злости. Только усталость.

Хельм, всё это время молча стоявший в стороне, вздохнул и потёр переносицу.

— Ладно, — сказал он. — Давайте решать, что делать с Карлом и Джеромом. Потому что времени у нас действительно мало. А теорию мы продолжим позже. Когда нас не будут отвлекать пленники.

Амберто кивнул. Он бросил последний взгляд на Мираж — она всё ещё стояла к нему спиной, но её хвост перестал подрагивать, — и направился к связанному сержанту.

Пора было принимать решения. На этот раз — настоящие.

— Нужно уходить, — произнёс Амберто, поднимаясь. — Сейчас.

Огонёк, затягивавший последний узел на запястьях Карла, поднял голову. Мираж, стоявшая на страже у входа в руины, обернулась через плечо.

— Куда? — спросил Хельм.

Вопрос был простым, но ответа на него не было — только два плохих варианта.

— Есть два места, — Амберто загнул палец. — Круг. Там безопасно, там магия, и ты сможешь его закрыть от посторонних. Но он далеко, и ты не захочешь показывать его Джерому и Карлу.

Хельм едва заметно кивнул.

— И есть пещера, — Амберто загнул второй палец. — Там уже был Карл. Она ближе. В ней можно укрыться. Но это бывшее логово орка, и там может быть… не очень уютно.

— Зато там нас не будут искать, — подал голос Огонёк. — По крайней мере, не сразу.

Хельм помолчал.

— Пещера, — сказал он наконец. — Я не хочу, чтобы Джером видел Круг. Если мы хотим оставить его в живых.

— Пещера так пещера, — Огонёк поднялся и подошёл к Карлу.

Сержант как раз застонал и начал ворочаться. Его веки дрогнули, из горла вырвался хриплый звук — не то стон, не то попытка что-то сказать.

— Хельм, — тихо позвал Амберто.

Друид уже сжимал амулет. Серебристая искра сорвалась с его пальцев и метнулась к Карлу. Тот вдохнул облачко пыльцы, закашлялся и обмяк снова — на этот раз глубже и спокойнее.

— И его тоже, — Амберто кивнул на Джерома.

Аэуэ, невидимая, скользнула к священнику, и через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким. Фейри скользнула назад в амулет и Хельм убрал его за пазуху.

— Она говорит, что всему есть предел, — произнёс он. — Чем дольше существо спит, тем сложнее продлить сон. Больше сегодня не сможет.

— Больше и не надо, — Огонёк уже взваливал Карла на плечи. Сержант, связанный и бесчувственный, висел мешком. — Я своего взял. Кто берёт святого отца?

— По очереди, — сказал Амберто. — Я первый.

Он наклонился, подхватил Джерома под мышки и взвалил на спину. Священник оказался тяжелее, чем выглядел — костистый, но плотный, — и Амберто пошатнулся.

— Помочь? — спросил Хельм.

— Через полмили поможешь.

Они двинулись в лес. Тропа теперь казалась враждебной — каждый куст, каждый шорох заставлял напрягаться в ожидании милиции или храмовников. Вдруг сэр Витольд забеспокоился, куда пропал и отряд, и отец Джером, и уже послал кого-то для проверки? Амберто тащил священника, чувствуя, как мышцы ноют от напряжения. Через четверть мили его сменил Хельм, потом — снова Амберто. Огонёк, нёсший Карла, не жаловался, но его дыхание становилось всё тяжелее, а лицо — всё краснее.

— И почему я не предложил вам его тащить, в нём веса больше, чем в бочке пива, — проворчал воин, в очередной раз споткнувшись о корень. — Хотя нет, пивной бочонок я бы взял.

— Ты тут один служил в армии, — пропыхтел Амберто. Отец Джером был не сильно легче. — Как там говорят про инициативу?

— Служба в милиции тебя испортила, — буркнул воин.

До пещеры добрались глубокой ночью. Внутри Огонёк сгрузил Карла на каменный пол и рухнул рядом, тяжело дыша. Амберто и Хельм уложили Джерома у стены. Мираж, шедшая последней и прикрывавшая отход, вошла в пещеру и огляделась.

— Тут всё ещё пахнет орком, — сказала она.

— У нас нет выбора, — ответил Амберто, опускаясь на каменный пол.

Через минуту он уже спал.

***

Утро выдалось серым и холодным. Свет, сочившийся из входа в пещеру, был тусклым, как и настроение группы. Амберто проснулся от того, что Огонёк пинал его носком сапога.

— Подъём, — сказал воин. — Нужно решать, что дальше.

Карл и Джером всё ещё спали — Аэуэ, экономя силы, усыпила их надолго, — но их присутствие давило на группу, как каменная плита.

— Я пойду в город, — сказал Амберто, поднимаясь. — На разведку. Нужно узнать, ищут ли нас, что говорят, не подняли ли тревогу.

— Может, мне пойти? — предложила Мираж. — Я умею быть незаметной.

— Ты умеешь, — согласился Амберто. — Неизвестно, сколько нам прятаться в этой пещере и не будут ли охотники прочёсывать горы. Лучше иди на охоту, возможно, потом будет уже не до неё.

— Интересно, тут в горах есть зайцы? — Огонёк зевнул.

Мираж бросила на него короткий взгляд — не злой, но и не ласковый, — и вышла из пещеры.

Амберто проводил её взглядом и уже собирался двинуться следом, как сержант Карл заворочался на каменном полу — застонал, закашлялся, с трудом приоткрыл глаза. Вид у сержанта был скверный: лицо осунувшееся, под глазами залегли глубокие тени, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Баньши высосала из него немало жизненных сил, и теперь он выглядел так, будто не спал неделю.

— Что за… — прохрипел Карл, пытаясь пошевелить руками. — Почему я связан?

Он дёрнулся, приподнял голову, оглядел пещеру — увидел Амберто, Хельма, Огонька, Мираж, — и на его лице медленно проступило понимание. Не ярость. Не страх. Усталая, горькая догадка.

— А, — произнёс он, опуская голову обратно. — Вы. Ну конечно. Кто же ещё.

— Сержант, — начал Амберто, опускаясь на корточки рядом с ним. — Я должен тебе всё рассказать.

— Валяй, — глухо ответил Карл. — Врать-то ты уже научился, чего уж теперь.

— Я не буду врать.

И Амберто рассказал. О том, кто они такие на самом деле. О том, что они не беженцы из Баронств, а имперцы в бегах. О том, что им нужна Купель Созидания, чтобы спасти Мираж от яда, который медленно превращает её в камень. О том, что они не хотели никому зла — но священник увидел, как Амберто поглотил призрака, и атаковал.

Карл слушал молча. Его лицо, серое и измождённое, оставалось неподвижным.

— Значит, имперцы, — произнёс он наконец. — И ты умеешь жрать призраков. И врал мне с первого дня.

— Да, — сказал Амберто.

— И Маттиас — не просто травник.

— Он друид.

— А Грегор?

— Бывший агент Инквизиции.

Карл помолчал, переваривая услышанное. Потом вдруг хмыкнул — сухо, невесело.

— А я-то думал, что вы просто карьеристы. — Он покачал головой. — Ладно. Развяжи меня.

— Не могу, — ответил Амберто. — Пока не могу. Ты должен понять: мы не хотим тебе зла. Но мы не можем рисковать.

— Понимаю, — буркнул Карл. — Тогда кому-то из вас придётся самому доставать мой член, когда сейчас вы поведёте меня до ветру. Вы же не хотите, чтобы я прямо тут оставил лужу? — Он помолчал и добавил: — С отцом Джеромом что?

— Без сознания.

— Он жив?

— Жив. Но истощён. Я попрошу Хельма помочь.

Амберто поднялся и подошёл к брату. Друид сидел у кострища, привалившись спиной к камню, и выглядел немногим лучше Карла.

— Хельм, — тихо позвал Амберто. — Джером до сих пор не пришёл в себя. Ты можешь ему помочь?

Хельм поднял голову. Его взгляд был тяжёлым.

— Я вымотан, — сказал он. — После леса, после Круга, после всего. Ты просишь меня потратить силы на человека, который пытался нас убить? Сейчас он не умирает, чем дольше он будет без сознания, тем нам проще.

— Он пытался убить меня, — поправил Амберто. — И у него были на то причины. С Мираж ты тоже как-то ошибся и мы её чуть не похоронили заживо. Если он умрёт здесь, у нас не останется ни единого шанса договориться с Альтандией. Мы станем убийцами священника.

Хельм долго молчал. Потом вздохнул и поднялся.

— У нас уже и так нет шансов договориться, — произнёс он.

Он подошёл к Джерому, опустился рядом с ним на колени и приложил ладони к груди священника. Зелёные руны вспыхнули на запястьях, мягкий свет заструился под пальцами, и через несколько мгновений священник закашлялся и начал подавать признаки жизни.

Карл, наблюдавший за этой сценой со своего места, присвистнул.

— А он и вправду друид, — пробормотал он. — Надо же. А я-то думал — травник.

Огонёк помог встать Карлу:

— Пойдём, сделаешь своё дело. Верёвки, так уж и быть, я на время развяжу. Выглядишь ты, конечно, так, что краше в гроб кладут, — манипуляторы воина выскользнули из рукава и зафиксировали руки сержанта, одновременно и поддерживая, и предостерегая от глупостей. Глаза Карла расширились, но он уже не стал ничего говорить, лишь побрел на выход из пещеры, ведомый Огоньком.

Хельм закончил исцелять отца Джерома и тот наконец открыл глаза и обвёл пещеру мутным взглядом. Его лицо, осунувшееся и бледное, было лицом человека, который только что пережил крушение всех своих убеждений. Он увидел Амберто — и вздрогнул.

— Почему? — хрипло спросил он. — Почему вы не убили нас? Или для ритуала нужно, чтобы мы были живы и в сознании? Чтобы дольше мучались?

— Вы же видите ложь. Так что должны понимать — мы не хотим вам зла, — тихо начал объяснение Амберто. — Мы просто хотим спасти нашу подругу. Она умирает от яда, и Купель — единственный способ её исцелить.

Джером помолчал, обдумывая его слова.

— Вы можете искренне заблуждаться, — сказал он. — Ты уверен, что знаешь, как обращаться с Купелью? Что вы её не разрушите? Это древнее устройство. Мы даже не до конца понимаем, как оно работает. А вы собираетесь просто прийти и использовать его.

Амберто хотел сказать правду — что у них есть знания, полученные от демона, поглотившего разум Техника. Но это значило бы признаться в том, что в Мираж сидит демон. Он не мог этого сказать. Не сейчас.

— Я учился в Академии магии, — произнёс он вместо этого. — Я разбираюсь в артефактологии.

— Ты молодо выглядишь для выпускника, — заметил Джером.

— Меня отчислили.

Повисла короткая, неловкая пауза. Карл и Огонёк, уже вернувшиеся и слушавшие разговор, синхронно издали звук, похожий на сдавленный смешок.

— Свет милостив, — вздохнул Джером. — Отчисленный студент собирается управлять древним устройством, принципов работы которого не знает никто.

— У нас нет выбора, — ответил Амберто.

— Возможно, есть, — медленно произнёс священник. — Прежде чем лезть в Купель, позвольте мне попробовать исцелить вашу подругу.

Амберто мрачнел. Он не ответил.

— В чём дело? — спросил Джером. — Ты говоришь, что хочешь спасти её. Я предлагаю помощь. Почему ты колеблешься? Она — монстр? Нежить?

Амберто молчал.

— Демон? — голос священника был полон брезгливости.

Амберто вздрогнул. Всего на мгновение — но Джером заметил. Его глаза расширились.

— Безумцы, — прошептал он. — Вы — безумцы. Вы привели демона в земли Света.

— Мы убили демона, — тихо сказал Амберто. — И она съела его сердце. Чтобы выжить. Чтобы спасти нас. Она не выбирала эту участь.

Джером долго молчал. Потом попытался почесать затылок, но верёвки помешали. Он вздохнул.

— Одержимая, значит. Тогда есть другой путь, — произнёс он. — Изгнание. Экзорцизм. Я могу попробовать изгнать демона.

— Насколько это безопасно? — спросил Амберто.

— Безопасно? — Джером горько усмехнулся. — Это экзорцизм. Безопасным он не бывает. Но это явно безопаснее, чем совать вашу подругу в устройство, с помощью которого мы создаём зачарованные клинки. Купель перестраивает саму суть вещей. Она может исцелить её. А может — убить. Или превратить в нечто, что уже не будет ею. Я не знаю. Но я знаю, что Свет способен изгонять Тьму.

Он посмотрел на Амберто.

— Решай.

Амберто стоял неподвижно. Он думал о Мираж. О том, как она съела сердце демона — из отчаяния, из боли, из желания стать сильнее. О том, как демон нашёптывал ей, предлагал сделки, защищал её. О том, захочет ли она расстаться с этой силой — или она уже не мыслит себя без неё.

— Я должен поговорить с ней, — сказал он наконец. — Но сейчас она ушла на охоту.

— Что ж, я подожду, — попытался пожать связанными плечами отец Джером. — Всё ещё можно исправить, пока не пролилась кровь. Но сэр Витольд будет нас искать, а там неизвестно, как пойдёт.

— Почему?

— Почему что?

— В деревне ты не был так покладист.

Отец Джером усмехнулся:

— Возможно, верёвки дают более сильную переговорную позицию. Но, если честно, я тут осознал простую вещь — раз на мою молитву не явился ангел, значит, вы не враги Света.

Амберто вздрогнул — он понял, что отец Джером не знает про смерть ангела и убедил себя в том, что его молитва не сработала. Он даже не допускает мысли , что ангел мог бы проиграть. Впрочем, чародей не стал его разубеждать, молча кивнул и направился к выходу из пещеры. Впереди его ждал Риквир.

Глава 15

Посёлок встретил Амберто всё тем же порядком — чистые улицы, аккуратные дома, размеренные прохожие. Никакой тревоги. Никаких поисковых отрядов. Это было хорошо — но в то же время настораживало. Неужели исчезновение сержанта и священника ещё не заметили?

Он зашёл в лавку — ту самую, где они закупались эти дни по мелочи. Торговец, пожилой и добродушный, узнал его и расплылся в улыбке.

— А, Лориан! Как там ваша работа в милиции? Сержант Карл не слишком гоняет?

— Нормально, — коротко ответил Амберто. — Мне нужны крупа, соль, сухофрукты, чай. На весь отряд.

Торговец засуетился, собирая заказ, и вдруг остановился.

— Постой, — произнёс он. — Ты закупаешься так, будто вы собрались уходить. Неужели вам у нас так не понравилось ?

Амберто сжал зубы. Снова. Снова эта простодушная забота. Снова эти люди, которые не могут не совать нос в чужие дела. Им казалось, что они помогают. Они искренне хотели, чтобы всем было хорошо. Или были свято уверены, что они должны хотеть.

— Это приказ сержанта Карла, — произнёс он ровно. — Пополнение припасов для отряда. Ничего особенного.

Торговец кивнул, удовлетворённый ответом, и продолжил собирать заказ. Амберто расплатился, забрал мешок и вышел.

Следующей точкой была часовенка Удачи. Он не знал, зачем идёт туда. Может быть, хотел увидеть её. Может быть, хотел убедиться, что с ней всё в порядке. Может быть, просто не мог уйти, не попрощавшись.

Но часовня была пуста. Свеча на алтаре догорела, символ колеса сиротливо висел над входом. Жрицы не было. Он постоял несколько секунд, глядя на пустую скамью, и вдруг услышал шаги.

— Я знал, что застану тебя тут, — произнёс голос.

Амберто обернулся. В нескольких шагах от него стоял человек — невысокий, неприметный, в простой одежде беженца. Его лицо было смутно знакомым: Амберто видел его на стройке, но никогда не заговаривал с ним. Обычный рабочий, один из десятков. Теперь этот обычный рабочий смотрел на него с лёгкой, ироничной улыбкой.

— Сэр Витольд уже вовсю ищет пропажу, — произнёс незнакомец. — И у него к вам ряд вопросов. Боюсь, не на все вы сможете дать ответы. Не правда ли, господин де Соммерсет?

Амберто замер. Розовый свет под кожей вспыхнул ярче — дар отреагировал раньше разума. Он уже готов был поднять руку, когда незнакомец мягко, почти лениво покачал головой.

— Тише, тише. Мы союзники. Более того — мы соотечественники. И, можно сказать, почти родственники.

— Кто ты? — тихо спросил Амберто.

— Годфри Раттус, — незнакомец чуть склонил голову. — Младший сын брата текущего главы Долины Крысы. Не могла же родная Империя оставить столь интересный объект, где потенциальный враг собирается ковать оружие, способное обратиться против неё, без присмотра?

Дар Крысы. Отвод глаз. Не невидимость — но незаметность, неприметность. Идеальные шпионы и соглядатаи. Амберто вспомнил лекции в Академии — как раз про такие дары крови говорили с особым, опасливым уважением.

— Я узнал тебя сразу, — продолжал Годфри. — Профессиональная память на лица. Хотя и не жду, что ты ответишь мне тем же, — он вдруг усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то личное, что-то, чего Амберто не понял.

— Я думал, ты ренегат. Перебежчик. Но чтобы ренегат вкалывал две недели чернорабочим? — Он покачал головой. — Нет. Ты здесь по делу. Такому, как ты, нужна веская причина, чтобы прятаться среди черни.

— Где жрица? — перебил его Амберто.

Годфри хмыкнул.

— Девушка ничего так, — произнёс он задумчиво. — Особенно без одежды. Мне довелось... наблюдать — издержки профессии.

В Амберто проснулось глухое раздражение. Дар пульсировал под кожей, требуя выхода, но он сдержался. Годфри заметил это — и улыбнулся шире.

— Злишься? Понимаю. Но злиться здесь должен я, — продолжал он, и его голос вдруг стал холоднее. — Суди сам: жрица поспешно сбежала из города. Сержант Карл не вернулся. Отец Джером не вернулся. А я сижу тут и понимаю, что вся моя работа летит псу под хвост.

Он шагнул ближе, и Амберто увидел то, что скрывалось под сарказмом и шутками. Ярость. Холодная, профессиональная, сдерживаемая только усилием воли.

— Так что, — произнёс Годфри, и его глаза сузились, — не хочешь ли ты меня в этом разубедить, господин де Соммерсет? Потому что если вся моя операция рухнула из-за твоей выходки, я буду очень, очень недоволен.

Амберто молчал. Он понимал: перед ним — не враг. Но и не друг. Профессионал, чья миссия только что пошла прахом.

— Почему я должен тебе доверять? — спросил Амберто.

Годфри посмотрел на него долгим, усталым взглядом — так смотрят на человека, который задаёт глупый вопрос.

— Я знаю, кто ты такой, — произнёс он, загибая палец. — Амберто де Соммерсет. Наследник серебряного Дома Сокола. — Он загнул второй палец. — Я знаю, откуда ты. И если бы я хотел тебе проблем, — он загнул третий палец и посмотрел на свою ладонь, словно проверяя, не осталось ли там ещё аргументов, — я бы просто пошёл к храмовникам. Или к отцу Джерому. Мне даже не нужно было бы себя выдавать, достаточно было бы анонимного письма.

Он опустил руку и посмотрел Амберто прямо в глаза.

— Но я не пошёл. Я ждал тебя здесь. У пустой часовни. В ожидании ответов. И чтобы потом не пришлось собирать на главной площади твой пепел, чтобы было хоть что-то, что можно отправить твоей семье.

Амберто молчал. Аргументы были весомыми. Если бы этот человек хотел их уничтожить, он мог бы сделать это в любой момент за последние недели. Но он не сделал. Значит, ему что-то нужно.

— Здесь больше нечего делать, — произнёс Амберто наконец. — Ты идёшь со мной.

Годфри приподнял бровь.

— В пещеру, — уточнил Амберто. — Там безопасно. Там ты расскажешь всё. И тогда мы вместе решим, что нам делать.

— Нам? — фыркнул Годфри. — Что ж, веди.

***

До пещеры они добрались гораздо быстрее, чем когда выслеживали орка — не приходилось останавливаться, чтобы искать следы. Амберто шёл первым, чувствуя спиной присутствие шпиона, и это ощущение было неприятным — как если бы за ним следовала тень, которая в любой момент могла обрести плоть и ударить. Но Годфри не отставал и не пытался ничего предпринять. Он просто шёл, и его лицо, неприметное и забывающееся, выражало лишь усталое спокойствие.

У входа в пещеру их встретил Огонёк. Увидев незнакомца, он мгновенно напрягся, его рука скользнула к мечу.

— Это ещё кто?

— Годфри Раттус, — ответил Амберто. — Из Долины Крысы. Шпион.

— Шпион? — Огонёк смерил Годфри взглядом.

— Шпионов ловит инквизиция. Я разведчик, — ответил Годфри, не дожидаясь приглашения, и вошёл в пещеру, прежде чем Амберто успел его остановить.

У кострища, разведённого Хельмом, уже грелись Мираж и друид, а у стены на шкурах, оставленных орком, сидели связанные пленные и с недоумением смотрели на незнакомца.

Годфри с чувством выругался и повернулся к Амберто:

— Какого демона ты не сказал, что они тут? И почему они вообще ещё живы?!

— Какого демона ты лезешь туда, куда тебя не просят?! Мы не убийцы, куда нам было их девать?!

— Ты сказал, что тут безопасно?!

— Я имел в виду, безопасно от поисковых отрядов стражи?!

Хельм без слов вызвал Аэуэ, и та, проследив за его взглядом, снова усыпила и отца Джерома, и сержанта Карла.

Годфри тяжело вздохнул, опустился на камень у костра и обвёл взглядом всех присутствующих. Его лицо, только что яростное, теперь стало деловым.

— Что ж, позвольте представиться. Годфри Раттус, друг вашего волшебника. Начну с самого начала. Три месяца назад, — начал он, — когда в Империи узнали про реставрацию форта, они поняли, что местная аномалия не уничтожена орками с концами, и меня отправили сюда. Воспользовались первой волной беженцев — мор тогда только-только возник, и на границе царил хаос. Никто не задавал лишних вопросов. Я внедрился, получил работу на стройке и начал собирать информацию.

— Какую именно? — спросил Хельм.

— Всё, что касалось форта, — ответил Годфри. — Сколько храмовников его охраняет. Что именно они охраняют. Насколько серьёзна защита. Стоит ли пытаться совершить диверсию — или дипломатический скандал и возможная война окажутся опаснее.

— И что ты выяснил? — спросил Огонёк.

— Что Купель существует. Что она в рабочем состоянии и не разрушена. И что охрана серьёзна, настолько, что даже мне не пробраться.

— Ты собирался проникнуть в форт? — уточнила Мираж.

— Я собирался ждать, — сухо ответил Годфри. — Моя задача была — наблюдать и докладывать. Решение должны были принимать вышестоящие. Я отправил донесение. Я ждал ответа. Я вёл себя тихо, как мышь. Ну или как крыса, — он издал короткий смешок. — А потом появились вы.

Он обвёл группу взглядом, и в этом взгляде снова мелькнула та самая, сдерживаемая ярость.

— Вы вломились в мою операцию, как медведь в пасеку. Вы за две недели перессорились с половиной города — ваша фелисийка в кожаных штанах — это нечто, зубовный скрежет местных дам слышен аж за околицей. Затем вы подружились со второй половиной, завербовали сержанта, решили пару местных проблем, что не могли никак решить ни храмовники, ни церковь, а под конец взяли в заложники местного священника. — Он ткнул пальцем в сторону спящего отца Джерома и демонстративно зааплодировал. — Браво, браво. Уверен, ваш случай войдёт в учебники, но не уверен, что как образец. И я так понимаю, что моя миссия теперь окончена.

— Почему? — спросил Амберто.

— А ты как думаешь? Потому что после ваших выходок здесь будет такая проверка, что ни один имперский агент не пройдёт, — отрезал Годфри. — Потому что мне придётся либо бежать, либо объяснять, куда пропали сержант и священник. А я не могу объяснить это, не выдав вас. И не могу выдать вас, не выдав себя. А теперь, они могли запомнить моё лицо, а убить их, как я понял, вы мне не позволите. Так что да, — он развёл руками, — моя миссия окончена. Благодаря вам.

Повисла тишина. Огонёк хмыкнул.

— Значит, тебе не повезло, — произнёс он.

— Не повезло? Ты называешь это невезением?! — зарычал Годфри. — Если бы вы хоть на миг доставали то, что вам заменяет головы, из жоп...

Амберто переглянулся с Хельмом, а Огонёк насмешливо спросил:

— Амберто, можно я сверну ему шею?

Раттус фыркнул:

— Если вы не убили этих двух, то и меня не тронете.

— Каков наглец, — воин воскликнул почти с восхищением.

— Если бы я не был так вам нужен, де Соммерсет меня сюда бы не привёл. Банальная логика. Выкладывайте ваш план, а я буду его критиковать, — Амберто так и не понял, были ли вспышки гнева Годфри спектаклем, разыгрываемым на публику, или наоборот, спектаклем была желчная ирония, прикрывающая клокочущую ярость.

— Если честно, плана нет, — пожал плечами чародей. — Я думал, ты что-то дельное предложишь, но ты явно бесполезен.

— Ясно. Понятно. Прогулялся по горам, чтобы засветить своё лицо. Ну ладно, спасибо за разговор, было приятно познакомиться, я пошёл, — Годфри демонстративно начал подниматься. Огонёк еде слышно прошептал: « Я думал, это нам не везло, но нет, все золотые дома такие...»

— Хватит паясничать. Я знал одного такого инквизитора, он плохо кончил. Заигрался. Все мы знаем, что нужны друг другу. Но мы тебе — больше, — мрачно произнёс Амберто.

— Это почему?

— Потому что у нас есть запасной план. А тебе остаётся возвращаться в империю, поджав хвост как побитой собаке.

— Да, и уж поверь, в отчётах я детально опишу, благодаря кому всё полетело псу под хвост, — усмехнулся Раттус. Его состояние было явно нестабильно. Амберто начал догадываться, что мало того, что своей текущей роли тот обязан не столько навыкам, сколько силе крови, вдобавок, как и любая сила, она требует платы. Он был согласен с Огоньком — все встреченные им представители Золотых Домов были далеки от того, чтобы считаться нормальными. Раньше он предполагал, что их развращает власть, но какая власть может быть у человека, что три месяца вкалывал на стройке в рядах разнорабочих?

Перед глазами всплыло лицо Эрика — тот казался более-менее адекватным, но Эрик только-только пробудил свой дар. Неизвестно, как тот на него повлияет?

Амберто вспомнил утренний разговор с отцом Джеромом, перевёл взгляд на Мираж, что внимательно слушала их перепалку с Годфри, и жестом указал на выход из пещеры. Она без лишних слов поднялась и пошла за ним.

***

Они отошли от пещеры шагов на пятьдесят, туда, где каменистый склон уступал место редким соснам. Ветер, гулявший в кронах, был холодным и влажным — с гор тянуло близким дождём. Мираж остановилась первой, обернулась и скрестила руки на груди. Арбалет она оставила в пещере, но её поза говорила яснее всякого оружия: она была напряжена и ожидала плохих новостей.

— Ну? — спросила она. — О чём ты хотел говорить?

Амберто помедлил. Он думал об этом весь путь из Риквира — как сказать ей, как подобрать слова, — но сейчас, стоя перед ней, все заготовленные фразы казались пустыми.

— Отец Джером пришёл в себя, — начал он. — И он предложил помощь.

— Какую? — её уши дёрнулись.

— Экзорцизм. Изгнание демона. А затем — исцеление от яда с помощью магии Света.

Мираж замерла. Её зрачки сузились, хвост напрягся. Несколько секунд она просто смотрела на него, и в этом взгляде читалось что-то сложное — не страх, не гнев, а скорее оценка.

— И ты согласился? — тихо спросила она.

— Я сказал, что решать тебе.

— Мне, — повторила она и горько усмехнулась. — Значит, мне. А ты подумал о том, что будет, если демона изгонят, а исцелить не смогут? Если я выживу после обряда — а это не точно, — я останусь умирать от яда. Только теперь без демона. Без его силы. Без его знаний.

— Да, — тихо ответил Амберто. — Именно поэтому я сказал ему, что мы подумаем.

— Подумаем, — она покачала головой. — Ты понимаешь, что если демона не станет, то работать с Купелью будет некому? Ты, отчисленный студент, который даже не знает, как она устроена?

— Я помню, — сухо ответил Амберто. — Поэтому я и хотел поговорить с тобой. Не с ним. С тобой.

В этот момент зрачки Мираж расширились, радужка потемнела, и через мгновение на Амберто смотрели уже не жёлтые кошачьи глаза, а бездонная чернота.

— Как это мило, — произнёс демон, и в его голосе прозвучала издевательская, ленивая интонация. — Вы тут решаете мою судьбу, а меня даже не пригласили. Невежливо. Особенно учитывая, что я как раз могу решить вашу маленькую дилемму.

Амберто напрягся. Розовый свет под кожей вспыхнул ярче — дар отреагировал раньше разума.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Я тут покопался в памяти Техника, — демон растянул слова с явным удовольствием. — Знаете, когда тебя хотят изгнать, поневоле начинаешь перебирать старые запасы. И знаете, что я нашёл? В форте есть чёрный ход. Тайный проход, о котором не знают ни храмовники, ни церковь, ни ваши альтандские приятели. Древние строили с запасом — на случай, если комплекс придётся покидать тайно.

— Это же хорошо, — медленно произнёс Амберто. — Это решает проблему с проникновением.

— Да, но есть нюанс, — демон усмехнулся. — Я не знаю, куда он выходит. А значит, не знаю, где вход.

— Но ты знаешь, где он начинается внутри? — уточнил Амберто.

— На нижних уровнях. Но где именно выход снаружи — этого в памяти Техника не было. Или было, но стёрлось. Я, знаете ли, не библиотека.

Мираж заморгала и снова стала собой. Её плечи чуть опустились — она явно слышала всё, что говорил демон.

— Значит, план такой, — сказала она, и в её голосе зазвенел холодный, тактический расчёт. — Мы крадёмся внутрь, через главный вход. Годфри отвлечёт часть охраны, устроит переполох, потом сбежит — у него больше всего шансов уйти от погони. А мы обрушиваем вход за собой, как храмовники обрушили вход перед орками. Это отрежет подкрепление. Внутри останется только та стража, что уже на посту — десяток храмовников, может, чуть больше. Мы их зачищаем.

— Десять храмовником? Это самоубийство! — фелисийка бросила на чародея яростный взгляд.

— А потом? — спросил Амберто.

— А потом используем Купель. И уходим через чёрный ход, о котором знает наш квартирант. Нам не нужно будет прорываться обратно через осаду. Мы просто исчезнем.

Амберто помолчал. План был дерзким. Очень дерзким. Но это был план. Первый настоящий план с тех пор, как они прибыли в Альтандию.

— Осталось уговорить Годфри поиграть в кошки-мышки с храмовниками, стражей и егерями, — произнёс он.

— Вот и займись этим, — сказала Мираж. — Вы с ним, я смотрю, хорошо ладите.

***

Мираж, бросив последний взгляд на Амберто, скрылась в пещере. Чародей проводил её взглядом и вошёл следом. Внутри было тепло от костра, и все уже собрались: Хельм сидел у огня, помешивая отвар в котелке, Огонёк точил казённый меч — размеренно, с тихим скрежетом, который действовал на нервы, хотя никто в этом не признавался, — а Годфри задумчиво вертел в пальцах веточку, разглядывая её так, словно она могла поведать ему все тайны мироздания. Карл и Джером спали у дальней стены, и их тихое, ровное дыхание было единственным звуком, кроме потрескивания дров и скрежета точильного камня.

— Ну? — спросил Годфри, не поднимая головы. — Что вы там решили? Я уж думал, вы не только план обсудили, но и звёзды заодно пересчитали. Или тебе мало твоей жрицы?

Амберто сглотнул, перевёл взгляд на Мираж, но та была абсолютно спокойна. Чародей понял, что она знает. И теперь она знает, что он знает, что она знает. Резко заболела голова, и он усилием воли прогнал лишние мысли. Он подумает над всем этим завтра.

— У нас есть план, — сказал Амберто, подходя к костру и опускаясь на камень. — Мы с Мираж всё обсудили.

— Тогда рассказывай, — произнёс Годфри, отбрасывая веточку в огонь. Она вспыхнула и рассыпалась искрами. — Весь. До конца. Я достаточно рисковал, чтобы вы имели от меня секреты. Больше. Не. Хочу.

— Секретов не будет, — согласился Амберто. — По крайней мере, от тебя. Ты в деле, а значит, имеешь право знать.

Годфри чуть склонил голову, то ли благодаря, то ли принимая это как должное.

Амберто выдохнул и начал, чередуя ложь с правдой. Он говорил медленно, стараясь ничего не упустить — потому что от того, насколько точно он изложит план, зависело, согласятся ли остальные рисковать.

— На тех же чертежах, где мы нашли информацию о Купели, был обозначен чёрный ход, — сказал он. — Тайный проход, ведущий из форта наружу. Древние строили с запасом — на случай, если комплекс придётся покидать тайно. Мы не знаем, куда он выходит снаружи, и искать его с той стороны нет времени. Но мы знаем, где он начинается внутри. Это нижние уровни, куда храмовники почти не заходят. Они считают, что единственный путь в форт — через главные ворота. И в этом их слабость.

Он обвёл группу взглядом.

— План такой: Годфри устраивает диверсию у главного входа — отвлекает часть стражи, сеет панику, поджигает что-нибудь, создаёт видимость атаки. Он делает это один, потому что он — единственный, кто способен уйти от погони. Ты, — он посмотрел на Годфри, — три месяца работал на стройке, и никто тебя не заподозрил. Ты знаешь форт изнутри: где посты, где патрули, где слепые зоны. Если кто и справится, то ты.

— А что в это время делаем мы? — спросил Огонёк, откладывая меч.

— Мы прорываемся через главный вход, — ответил Амберто. — Когда Годфри уведёт часть стражи, мы бьём в оставшихся. Зачищаем ворота, врываемся внутрь — и сразу обрушиваем вход за собой, как храмовники обрушили его перед орками десять лет назад. Это отрежет подкрепление. Те, кто останутся снаружи, не смогут войти. Те, кто внутри, не смогут выйти. А мы окажемся в форте — с ограниченным числом врагов и полным контролем над ситуацией.

— Ограниченным числом врагов? — спросил Хельм, не отрывая взгляда от котелка.

— Десяток храмовников. Может, чуть меньше. Надеюсь, капеллан останется снаружи.

Огонёк присвистнул.

— Десять храмовников. Это не шайка бандитов и не орк-дезертир. Это элитные бойцы. Каждый из них тренирован годами. У них освящённое оружие, которое прорубает магические барьеры. У них вера, которая делает их неустрашимыми. И ты хочешь, чтобы мы зачистили их в замкнутом пространстве?

— Да, — ответил Амберто. — Но мы проходили через вещи пострашнее.

— Это верно, — признал Огонёк. — Но тогда нам помогали. Иван, Дрозд...

— Дрозд обезумел и напал на нас, — возразил Хельм. — И мы справились.

Огонёк бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал.

— А дальше? — спросил Годфри. — Допустим, вы зачистили форт. Что потом?

— Потом мы используем Купель, — ответил Амберто. — Спасаем Мираж. И уходим через чёрный ход, о котором знаем только мы. Нам не придётся прорываться обратно через осаду. Мы просто исчезнем. Храмовники будут ждать нас у главного входа, а мы выйдем в горах, в миле от форта.

— И никто не заметит? — уточнил Годфри.

— Никто. Древние умели прятать свои секреты.

Повисла тишина. Годфри смотрел на Амберто долгим, изучающим взглядом — так смотрят на человека, которому предстоит доверить свою жизнь. Огонёк задумчиво потёр подбородок. Хельм молчал, но его лицо, освещённое пламенем костра, было непроницаемым. Мираж, сидевшая в стороне, переводила взгляд с одного на другого, и её хвост мерно покачивался.

Амберто знал, что этот вопрос прозвучит.

— Ты не сказал главного. Зачем мне во всём этом участвовать?

— Потому что Купель должна быть разрушена.

— Разрушена? — Годфри приподнял бровь. — Меня отправили следить за ней. А не устраивать бойню, международный скандал и развязывать войну.

И Амберто объяснил. Он говорил долго, потому что эта часть была самой важной. О Купели. О том, что она способна перестраивать саму суть вещей. О том, что с её помощью альтандцы смогут выковать освящённые клинки и броню, пробивающие любой доспех и любой магический щит. О том, что его дед воевал против таких клинков и рассказывал, что это было похоже на бойню. О том, что если Купель останется работать, война неизбежно повторится. Нельзя создать оружие и удержаться от соблазна его применить.

— Я в ответе за Долину Быка, хотя я и не представитель Золотого Дома, — закончил он. — Если начнётся война, она окажется на линии огня одной из первых. Я не могу этого допустить. И я не могу оставить Купель в руках тех, кто может использовать её против Империи.

— Ты говоришь как патриот, — заметил Годфри, и в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — А я думал, ты в бегах.

— Значит, ты не такой уж хороший шпион, — сухо ответил Амберто.

Годфри долго молчал. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало сложную работу мысли. Он прикидывал варианты. Просчитывал риски. И, кажется, приходил к тем же выводам, что и Амберто.

— Ты просишь меня рисковать жизнью, — произнёс он наконец. — И ты просишь меня поверить, что ты действительно разрушишь Купель. А не просто используешь её и сбежишь.

— Я не могу доказать тебе это словами, — ответил Амберто. — Но ты знаешь, кто я. Ты знаешь мой дом. Ты знаешь, что я не стану помогать врагам Империи.

— Это не аргумент.

Годфри долго смотрел на него. Потом вдруг хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Я устрою тебе твой переполох. Но у меня есть условие.

— Какое?

— Когда Купель будет уничтожена, ты лично подтвердишь перед моим начальством, что это был твой план, под твою ответственность. Письменно. С печатью твоего дома.

— У меня нет печати.

— У тебя есть фамильное кольцо. Сойдёт.

— И что, Золотой дом подчинится Серебряному?

— Не сравнивай голос наследника и голос младшего сына младшего брата.

Амберто помолчал. Потом кивнул.

— Договорились.

— Вот и славно, — Годфри откинулся спиной к камню. — Тогда нужен пергамент. Обозначим для всех на схеме: где посты, сколько человек в карауле, как часто меняются патрули, где расположен алхимический склад, если он есть, и что лучше поджечь, чтобы создать максимум паники. Если уж отвлекать целый форт, то делать это качественно.

Амберто кивнул и продолжил. Они просидели у костра ещё три часа, обсуждая каждую мелочь. Кипа бумаг ушла на черновики, которые один за другим летели в огонь.

Но теперь у них был план. Дерзкий, опасный, построенный на полуправде и отчаянной надежде, — но план. И каждый знал свою роль.

Глава 16

Когда последний черновик, исчерканный схемами и стрелками, полетел в огонь, и детали плана были оговорены до хрипоты, в пещере повисла та особенная, вязкая тишина, какая бывает только перед боем. Каждый звук — треск углей, скрежет точильного камня, даже собственное дыхание — казался оглушительно громким, отдаваясь в висках глухим пульсом. Годфри, с хрустом потянувшись так, что хрустнули суставы, широко зевнул и заметил с нарочитой ленцой, за которой пытался скрыть собственное напряжение:

— Значит, решено. Выдвигаемся завтра на рассвете? Или, может, после обеда? Выспимся по-человечески.

— Нет, — твёрдо ответил Амберто. — Сегодня ночью.

Годфри удивлённо приподнял бровь, но Огонёк одобрительно кивнул, отложив наконец меч, а Хельм, бережно отставив котелок с остатками травяного отвара, пояснил:

— С каждым часом отсутствия Карла и Джерома растёт вероятность, что сэр Витольд усилит охрану форта. Это логично: он решит, что пропавший отряд мог стать жертвой нападения, и цель этого нападения — форт. Если мы будем ждать, то встретим там удвоенные посты и, возможно, подмогу из соседнего гарнизона. Медлить — смерти подобно.

— А если ударить сейчас, — подхватил Амберто, обводя всех взглядом, — то мы застанем их врасплох. В темноте Годфри будет легче прятаться, а рабочие разойдутся по домам.

— Меньше свидетелей, — кивнул Годфри.

— Меньше жертв, — тихо, но веско поправил его Амберто.

— Тогда нужно откопать спрятанное оружие, — напомнила Мираж. — Посох Хельма, чёрный меч Огонька, мои кинжалы и зелья. Всё было аккуратно замотано в мешковину и спрятано в корнях сосны ещё в первый день нашего прибытия в Альтандию.

— Я думал, мы извлечём его непосредственно перед атакой, — пожал плечами чародей.

— Я всё равно не усну сейчас и буду сидеть как на иголках, — ответила Мираж, и её хвост нервно хлестнул по камням. — Если меня кто и увидит, то все привыкли, что я брожу по округе. Если выйду сейчас, успею обернуться до темноты.

— Будь осторожна, — Амберто поднялся, разминая затёкшие плечи. — Тогда всем остальным отдыхать. До заката. Потом выдвигаемся.

Никто не стал спорить. Мираж, подхватив арбалет, бесшумно скрылась в темноте, а остальные устроились вокруг костра и попытались хотя бы вздремнуть. Получалось плохо. Слишком много мыслей роилось в головах, слишком громко стучали сердца в предбоевом мандраже. Огонёк, казалось, спал, но его механическая рука время от времени сжималась в кулак с тихим, еле слышным скрежетом. Годфри лежал, закинув руки за голову, и смотрел на свод пещеры, о чём-то размышляя. Хельм, прислонившись к стене, перебирал в пальцах амулет, и Амберто знал, что он безмолвно говорит с Аэуэ. Каждый понимал: этой ночью поспать уже не удастся.

***

Ближе к закату, когда тени в пещере удлинились и заплясали на каменных стенах, а воздух стал густым и спёртым от напряжения, Огонёк внезапно поднялся. Ни слова не говоря, он лишь коротко кивнул Амберто в сторону выхода. Чародей проводил взглядом Мираж, которая устраивалась на ночлег, подложив под голову свёрнутую куртку, и вышел следом.

Они отошли на несколько шагов от пещеры, туда, где каменистый склон уступал место редким, скрученным ветрами соснам. Ветер, пахнущий снегом с вершин, трепал волосы, забираясь под куртку ледяными пальцами. Где-то далеко, в сгущающейся темноте, кричала одинокая ночная птица. Чародей поёжился — не от холода, а от острого, почти мистического ощущения, что сама природа, равнодушная и вечная, наблюдает за этим разговором.

— Ну? — спросил Амберто.

Огонёк долго молчал, глядя куда-то в сторону гор, чьи вершины ещё алели в лучах ушедшего за горизонт солнца. Потом заговорил — тихо, без обычной насмешливости, тщательно подбирая слова:

— Я хочу спросить тебя кое о чём. Пока есть время. Пока остальные не слышат.

— Спрашивай.

— Ты ведь понимаешь, что мы не можем оставить их в живых? — Огонёк кивнул в сторону пещеры, где остались связанные пленники. — Священника и сержанта.

Амберто молчал. Огонёк продолжил, и каждое его слово падало тяжело, как камень в воду:

— До последнего ты был уверен, что сможешь что-то придумать. Объяснишь им ситуацию. Уговоришь. Заставишь поклясться Светом. Но теперь ты знаешь — священник видит ложь. Стоит им начать расспрашивать любого из пленных, они узнают правду. И те не будут молчать. Карл — не будет. Джером — тем более.

— Я знаю, — тихо ответил Амберто.

— Значит, ты понимаешь, какой у нас выбор? — Огонёк повернулся к нему, и в его глазах не было ни насмешки, ни давления. Только холодная, усталая констатация. — Отступить. Убить свидетелей. Или развязать войну.

— Я понимаю.

— Раньше, — медленно произнёс Огонёк, — я бы сделал всё сам. Тихо. Втайне от тебя. Ты бы мучился, злился на меня, но решение было бы принято. А теперь… — он помолчал. — Ты сам запретил называть тебя мальцом. Так что решать тебе.

Амберто закрыл глаза. Перед внутренним взором встали лица — Карл, усталый, серый после атаки баньши, с тёмными кругами под глазами. Джером, осунувшийся, сломленный крушением всех своих убеждений. Они не были врагами. Они были хорошими людьми. Они просто оказались не в том месте и не в то время. И от этого было ещё больнее.

— Я обещал не становиться палачом, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим.

— Знаю, — ответил Огонёк. — Но храмовники, которые охраняют форт, тоже не виноваты в том, что выполняют свой долг. Мы пойдём туда и будем их убивать. Мы уже решили это. Чем они отличаются от сержанта и священника? Только тем, что ты их не знаешь лично.

— Это другое, — упрямо повторил Амберто.

— Нет. Это то же самое. Просто там ты не видишь их лиц. А здесь — видишь.

Амберто молчал. Огонёк шагнул ближе, и его голос зазвучал почти шёпотом.

— Ты сам говорил Раттусу, что война неизбежна, если Купель не уничтожить. Помнишь?

— Я солгал ему, — тихо ответил Амберто. — Я не знаю, будет ли война. Я использовал его страх, чтобы он согласился.

Огонёк хмыкнул — но в этом звуке не было насмешки. Скорее, горькое одобрение.

— Значит, ты учишься, — сказал он. — Но сейчас не время для лжи. Сейчас время для правды. Ты должен решить, готов ли ты взять на себя ответственность. Не за Купель. Не за Империю. За жизни тех, кто умрёт, если ты ошибёшься. — Он помолчал. — Подумай вот о чём. Если мы оставим их в живых, начнётся война. Может, не сразу. Может, не в этом году. Но когда альтандцы узнают, что мы сделали, — а они узнают, — им придётся ответить. И ответить жёстко. Ты знаешь их. Ты видел их храмовников. Ты сражался с их священником. Если они решат, что Империя нанесла удар, они ударят в ответ. И тогда погибнут тысячи. С обеих сторон.

Он посмотрел Амберто прямо в глаза.

— Жизнь двоих или жизнь тысяч? Вот какой выбор ты должен сделать.

Амберто стоял неподвижно. Внутри у него всё похолодело. Он вспомнил солдат на перевале — тех, кого он сжёг заживо. Вспомнил их лица — молодые, испуганные, — и то, как его дар радовался, пожирая их плоть. Он дал себе слово, что больше никогда не станет таким. Что никогда не будет убивать безоружных.

Но сейчас перед ним стоял выбор. И оба пути вели в бездну.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не могу.

— Можешь, — спокойно ответил Огонёк. — И ты это знаешь. Ты уже всё решил. Просто пока не готов признаться себе.

Он развернулся и зашагал обратно в пещеру. У входа остановился и бросил через плечо:

— Я не завидую тебе, Амберто. Но я верю в тебя. Помни об этом.

И скрылся внутри.

Амберто остался стоять под звёздами. Розовый свет под кожей пульсировал ровно и спокойно. Дар ждал. Дар всегда ждал.

***

Он вернулся в пещеру через несколько минут. Лицо его было бледным, но голос звучал ровно.

— Выдвигаемся, Мираж вот-вот должна прийти, — произнёс он.

Хельм отложил аккуратно разложенные стебли трав, что он успел подготовить к этому дню. Годфри поднялся и потянулся. Огонёк, сидевший у костра, медленно кивнул — он уже всё понял.

— Я вас догоню, — добавил Амберто.

Хельм задержался у входа.

— Точно?

— Да. Идите.

Друид бросил на него долгий взгляд — но ничего не сказал. Вышел следом за остальными. Через минуту в пещере остались только Амберто, спящие пленники и тихое потрескивание догорающего костра.

Амберто подошёл к ним. Карл лежал на боку, поджав колени, и во сне казался моложе — морщины разгладились, лицо стало почти безмятежным. Джером спал на спине, скрестив руки на груди, и даже без сознания выглядел так, словно молился. Амберто поднял руку. Розовый свет зажёгся на ладони — мягкий, тёплый, почти ласковый. Он мог сделать это быстро. Одно движение — и они уйдут, не почувствовав боли. Милосердный удар. Последнее, что он мог им дать.

Он уже собирался выплеснуть дар, когда отец Джером открыл глаза.

Священник посмотрел на него — спокойно, без страха. В его взгляде не было ни ненависти, ни мольбы. Только печальное, почти отстранённое понимание.

— Ты всё решил, — произнёс он тихо.

Это был не вопрос. Это была констатация.

Амберто замер. Рука с зажжённым даром дрогнула. Он не мог ни опустить её, ни выплеснуть силу. Он просто стоял, глядя в глаза человеку, которого собирался убить.

— Я думал, что я хороший священник, — продолжал Джером, и в его голосе прозвучала такая тоска, что Амберто стало дурно. — Я верил. Я служил. Я думал, что Свет со мной. А сейчас — сейчас я не могу тебя простить.

Он помолчал, глядя в свод пещеры.

— Это значит, что я не так уж хорош, как думал. Потому что Свет прощает всех. А я не могу.

Он закрыл глаза — не от страха, а от усталости. От смирения. От принятия того, что сейчас произойдёт.

В этот момент заворочался Карл. Он проснулся от голосов, приподнял голову, огляделся — и всё понял. Его лицо, и без того серое, стало белым как мел.

— Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет…

— Карл, — тихо произнёс Амберто.

— Пожалуйста, — голос сержанта сорвался на хрип. — Пожалуйста, не надо. Мне осталось немного до пенсии. Я хочу жить. Я просто хочу жить. Я никому ничего не скажу. Я уеду. Я сбегу. Я… — он задохнулся, подбирая слова. — Я не хочу умирать.

Джером, не открывая глаз, чуть заметно поджал губы. Брезгливость. Не к Амберто — к Карлу. К тому, как сержант унижается перед смертью. К тому, что сам он, может быть, тоже хотел бы просить — но не мог.

Карл заметил этот жест. Его щёки вспыхнули румянцем стыда — но страх был сильнее стыда. Он продолжал просить. Он уже не контролировал себя — слова лились потоком, бессвязные, отчаянные, полные такой животной жажды жизни, что Амберто почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.

Не от Карла. Не от его мольбы. От себя. От того, что он сейчас сделает. От того, кем он стал.

Перед глазами всплыли образы. Солдаты на перевале — те, кого он сжёг заживо. Их лица — молодые, испуганные, — и то, как его дар радовался, пожирая их плоть. А потом — матери этих солдат. Женщины, которых он никогда не видел, но которые точно были. Которые горевали. Которые, может быть, до сих пор ждут сыновей, не зная, что те превратились в пепел.

Если эти двое останутся живы — придут другие солдаты. И умрут. И будут горевать их матери. Это не выбор между «убить» и «не убить». Это выбор между «убить двоих» и «убить сотни». И от этого выбора его тошнило.

— Простите, — прошептал он. — Простите меня.

Розовый свет вырвался из ладони Амберто. Не пламя — плотный, концентрированный поток энергии, похожий на тот, что когда-то стёр с лица земли хижину Хельги. Он ударил в грудь отца Джерома — и тот исчез. Не упал. Не закричал. Просто перестал быть. Только тень осталась на каменной стене — тёмный силуэт человека, который за мгновение до смерти даже не подумал просить пощаде.

Карл открыл глаза зажмуренные глаза. Посмотрел на тень, оставшуюся от священника. Потом перевёл взгляд на Амберто.

— Не надо! — голос Карла сорвался на крик. — Во имя Света, не надо! Я уеду! Я сбегу! Я…

Амберто опустил руку. Розовый свет погас. Ноги подкосились, и он упал на колени. Его трясло. Его тошнило. Он упёрся ладонями в каменный пол и судорожно, глубоко дышал, пытаясь не потерять сознание. Потом с трудом поднялся и, шатаясь, поймал взгляд сержанта, застывшего в ужасе.

— Я не могу так. Не того, кто умоляет о пощаде, — вздохнул чародей. — Я вижу единственный выход. Ты ждёшь нас тут. Не зовёшь на помощь. Не пытаешься сбежать. И как только мы вернёмся, использовав Купель, мы уходим. Назад, в Империю.

— Стать предателем? Пленником до конца дней? — прошептал сержант.

— Не ты ли только что говорил о побеге?! — Амберто взорвался. — Нет, ты не будешь пленником. Просто... Будешь под присмотром.

— Угодить в застенки имперской инквизиции...

— Я не отдам тебя инквизиции. Если Купель не уничтожить, будет новая война. Вернее, продолжение старой. Империя ослабла после мора. Альтандия полна беженцев, что готовы взяться за любую работу. Война неизбежна, но сейчас мы, именно мы, хотим предотвратить её в зародыше, — Амберто снова лгал, но уже самому себе. Но Карл поверил. Или сделал вид, что поверил.

— Хорошо. У меня нет выбора. Если ты прав и это остановит войну... Да, это не предательство. Я спасаю жизни таких же солдат. Вернее, вы спасаете,а я так... Но я буду молчать. И ждать, — сержант говорил торопливо, словно опасаясь, что Амберто передумает. Но тот уже шёл к выходу из пещеры. Он не хотел оборачиваться, чтобы не смотреть в глаза сломленного человека. Человека, что только что сломал он сам.

***

Группа ждала его снаружи. Все трое стояли в нескольких шагах от входа и смотрели на него. Годфри — с холодным, оценивающим безразличием. Огонёк — с мрачным, почти суровым одобрением.

И Хельм.

Амберто ожидал разочарования. Ожидал укора. Ожидал, что брат отвернётся, не в силах смотреть на то, во что превратился его младший брат. Но в глазах Хельма не было ни осуждения, ни разочарования. Там было что-то гораздо более сложное — смесь понимания, боли и странного, почти пугающего принятия. Словно он знал. Словно он всегда знал, что этот момент настанет.

Амберто не выдержал его взгляда. Отвёл глаза. Но брат сам подошёл к чародею:

— Нужно поговорить.

Они отошли. Сколько таких разговоров было за последние сутки? Каждый в группе хотел склонить Амберто к тому или иному исходу. Каждый хотел высказать ему своё мнение. И сейчас чародей был готов услышать от брата упрёк. И даже ждал его. Но он ошибся.

— Ты поступил правильно, — начал друид.

— Что?! Я только что убил человека!

— Да. Но ты мог убить двоих. Как я понял, сержанта ты пощадил, — продолжил Хельм.

— Как? Ты следил?

— У меня хороший слух. Была одна вспышка, а не две. И я слышал обрывки разговора. Хорошо, что Ке-Ахи не такой... чуткий. Ему пока лучше не знать.

— Но всё равно... Да, я пощадил Карла. Но мне пришлось... пришлось убить отца Джерома, — Амберто не находил себе места.

— Его было не переубедить. И не забывай, это он напал на тебя первым. При всех его сладких речах о Свете и прощении он пытался тебя убить сразу же, как решил, что ты — зло. Я не говорю, что он полностью заслужил такого — но во многом он сам вырыл себе могилу, — слова Хельма были на редкость жестоки.

— Знаешь, брат... Ты изменился.

— Ты тоже.

***

Группа стояла у входа в пещеру, наблюдая, как последние отблески заката гасли за горным хребтом. Небо на западе напоминало рану — багровую, с рваными краями, медленно затягивающуюся серой пеленой облаков. Амберто смотрел на него, и ему казалось, что этот цвет заливает всё вокруг — скалы, деревья, его собственные руки. Розовые, тёплые тона, что обычно ассоциируются с покоем или негой, теперь казались ему отблесками дара — жадной и разрушительной стихии, только что превратившей связанного безоружного человека в пепел. Хотя кого он пытался обмануть? Не дар это совершил. Он сам. И от этого осознания внутри разливалась такая тоска, что хотелось то ли завыть, как раненый зверь, то ли разбежаться и прыгнуть с обрыва, чтобы всё наконец закончилось.

К счастью, до того, как он успел сделать что-то глупое, из леса вернулась Мираж. Фелисийка несла в заплечном мешке всё то, ради чего проделала путь до тайника: посох Хельма, чёрный меч Огонька, её собственные кинжалы и алхимические смеси. И первое, что она увидела, было бледное лицо Амберто, как никогда сейчас оправдывающее прозвище «пепельного принца».

Мираж от волнения чуть не выронила мешок и подбежала, чтобы спросить, что не так, но Хельм мягко, но властно положил руку ей на плечо и лишь покачал головой. В этом жесте было всё — и предостережение, и просьба, и усталое понимание того, что сейчас не время для вопросов. Она замерла на полушаге, переводя взгляд с бледного, осунувшегося лица Амберто на спокойное, но полное скрытой боли лицо Хельма, и медленно кивнула, сглотнув подступивший к горлу ком. Затем, кинув полный беспокойства взгляд на чародея, она сгрузила свою ношу на плоский камень и, не говоря ни слова, начала разбирать принесённое. Её пальцы двигались с привычной сноровкой, но Амберто заметил, как они чуть подрагивают. Она крайне аккуратно достала из припасов четыре небольших флакона из тёмного стекла и протянула их Раттусу.

— Это всё, что осталось, — сказала она, обращаясь к Годфри. — Горючая смесь. Воспламеняется от удара. Не дыши над ней и не тряси.

Годфри бережно принял флаконы и убрал их в подсумок.

— Да, ловушки. Сейчас, — произнёс Амберто, усилием воли беря себя в руки.

Он опустился на колени прямо на холодную, каменистую землю, расстелил перед собой лист пергамента — один из последних, что они не сожгли при обсуждении плана, — и принялся чертить слегка дрожащими руками. Но, несмотря на тремор в пальцах, линии получались ровными и чёткими, словно сама рука помнила то, чему училась в Академии. Чародей выводил сложную геометрическую фигуру — концентрические круги, пересечённые ломаными линиями, похожими одновременно на схему звёздного неба и на треснувшее стекло.

Закончив, он приложил к пергаменту ладонь и зажёг дар. Розовый свет пропитал бумагу, впитался в линии, сделал их объёмными, живыми, пульсирующими в такт сердцу. Казалось, сам пергамент начал дышать. Амберто скатал его в трубочку и протянул Годфри.

— Прикопаешь на границе леса, у тропы, по которой они побегут за тобой. Когда линия будет пересечена — печать активируется. Взрыв будет мощным. Постарайся к тому моменту быть как можно дальше.

Годфри кивнул, убрал пергамент в нагрудный карман и лишь молча кивнул, давая понять, что всё понял.

***

До форта все шли молча, пригибаясь, используя каждую складку местности. Когда впереди замаячили огни факелов на частоколе, отбрасывая на землю пляшущие тени, Амберто поднял руку, и группа замерла.

— Здесь, — шёпотом произнёс он. — Хельм.

Друид опустился на колени и прижал ладони к каменистой земле. Зелёные руны зажглись на запястьях — тускло, чтобы не привлекать внимания, — и магия потекла в почву, словно вода, впитывающаяся в сухой песок. Там, где тропа сужалась, огибая скальный выступ перед воротами форта, земля вспучилась и раздалась в стороны, образуя глубокую яму — волчью, с неровными краями, на дне которой поблёскивали острые камни. Чуть дальше, на развилке, из почвы полезли ветки — гибкие, усеянные длинными, в палец толщиной, шипами, они сплетались в колючую стену, достаточно плотную, чтобы остановить бегущего человека. Ещё одна яма возникла у частокола. Ещё одна полоса колючек — вдоль оврага.

Амберто смотрел на работу брата и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Ямы были глубокими, но не смертельными. Колючки — болезненными, но не ядовитыми. Хельм создавал ловушки, чтобы остановить, задержать, не пустить дальше, — но не убить. Даже сейчас, даже после всего, что случилось, он отказывался быть убийцей. Он давал преследователям шанс.

Хельм открыл глаза и, поймав взгляд брата, едва заметно покачал головой — не оправдываясь, а просто давая понять, что он всё осознаёт. Затем поднялся и отступил в тень.

— Если все готовы, пора, — сказал Амберто. — Годфри, ты первый. Мы заходим с другой стороны, как и договаривались. Когда начнётся заваруха — не жди нас, уходи один.

— Я запомнил, — ответил Раттус, и его лицо, обычно ироничное, сейчас было серьёзным. — Удачи. Всем.

Он развернулся и бесшумно скользнул в темноту, словно растворившись в ней.

***

Годфри двигался сквозь лес так, словно сам был частью теней. Дар Крысы струился по венам, приглушая звук шагов, смазывая силуэт, делая его незаметным даже для самого внимательного глаза. Он миновал колючие заросли Хельма, с лёгкостью обогнул волчьи ямы и вышел на опушку, откуда уже был виден форт.

У главных ворот горел факел. Двое стражников стояли у входа, ещё один прохаживался вдоль частокола. Годфри присел за валуном, извлёк из-за пояса метательный нож и стал ждать. Когда тот, что прохаживался, поравнялся с ним, он метнул нож коротким, отработанным движением — и стражник рухнул, не успев издать ни звука. Годфри перетащил тело в кусты, вернулся и тем же способом снял второго.

Лагерь спал. Несколько палаток, костровище, штабеля досок и брёвен — стройка, замершая до утра. Годфри скользнул внутрь, двигаясь от укрытия к укрытию, и принялся за работу. Нити, извлечённые из подсумка, он растягивал поперёк тропинок — на уровне лодыжки, на уровне груди. К каждой нити крепил флакон с горючей смесью Мираж. Один натянул у входа в палатку храмовников. Другой — между штабелями досок. Третий — у частокола, там, где в темноте легче всего споткнуться.

Закончив, он остановился у палатки капеллана. Оттуда доносился ровный, глубокий храп. Годфри вытащил последний флакон, чиркнул огнивом и швырнул его внутрь.

Палатка вспыхнула. Через мгновение из неё вырвался человек — высокий, в белом одеянии, объятый пламенем. Капеллан рухнул на землю, перекатился, сбивая огонь, и закричал — не от боли, а от ярости:

— Тревога! Нападение!

Лагерь взорвался. Храмовники выскакивали из палаток, хватая оружие. Стражники, дремавшие у ворот, ринулись внутрь. Годфри метнул нож в ближайшего, развернулся и побежал в лес.

За ним устремились десятка два человек. Первый споткнулся о нить — и флакон взорвался огненным шаром, накрыв сразу троих. Второй растянулся у частокола, и его товарищей осыпало горящими брызгами. Третий, четвёртый — храмовники, не останавливаясь, перепрыгивали через упавших и бежали дальше.

Годфри достиг тропы, где была прикопана печать Амберто, и, не сбавляя хода, перемахнул через неё. Позади раздался топот — преследователи пересекли невидимую черту, и пергамент, напитанный розовым светом, вспыхнул. Взрыв ударил в ночь, как раскат грома. Земля содрогнулась. Деревья застонали. Тех, кто бежал первыми, отбросило назад, как тряпичных кукол. Крики боли смешались с рёвом пламени.

Те, кто уцелел, побежали дальше — и начали проваливаться в волчьи ямы. Кто-то рухнул в первую же, кто-то попытался обойти — и налетел на колючую стену, застряв в ней, как муха в паутине. Крики стали громче, отчаяннее — но теперь это были крики не погони, а боли и паники.

Годфри остановился на мгновение, переводя дыхание, и посмотрел назад. Лес за его спиной пылал. Силуэты людей метались среди огня и дыма, а он стоял в тени и понимал, что свою часть плана он выполнил.

***

Амберто увидел зарево за миг до того, как услышал взрыв. Группа уже обходила форт с востока, пробираясь по каменистому склону, когда ночь озарилась вспышкой, а через несколько секунд донёсся глухой, утробный грохот.

— Печать, — тихо произнёс Огонёк. — Сработала.

— Значит, они уже гонятся за Годфри, — добавила Мираж.

— Тогда наш черёд, — Амберто поправил перевязь с мечом и зашагал быстрее.

Они достигли форта за считанные минуты. У главных ворот горели факелы, но стражи не было — только труп, оставленный Годфри, лежал у входа. Лагерь за частоколом был охвачен хаосом: несколько палаток пылали, крики доносились из леса, а оставшиеся в живых метались между постройками, не понимая, откуда ждать следующего удара.

— Внутрь, — скомандовал Амберто. — Быстро.

Они перемахнули через частокол и, прижимаясь к стенам, двинулись к главному входу в подземелье. Впереди, у массивных деревянных ворот, стояли двое храмовников — последняя охрана, которую не увёл за собой Годфри. Они держали мечи наготове и вглядывались в темноту, ожидая атаки снаружи. Они не ожидали, что враг уже внутри.

Амберто выдохнул и зажёг дар.

— За мной, — произнёс он и шагнул вперёд.

Глава 17

Двое храмовников у ворот заметили их сразу — бесшумно подобраться не вышло. Тот, что стоял левее, вскинул меч и коротко, отрывисто выкрикнул что-то — то ли молитву, то ли команду напарнику. Второй, пониже и пошире в плечах, выставил перед собой треугольный щит с выгравированным на нём символом солнца.

— Щитоносец ваш! — рявкнул Огонёк, бросаясь вперёд.

Мираж выстрелила первой. Болт ушёл в темноту и со звоном отскочил от доспеха. Храмовник за ним даже не покачнулся.

— Бесполезно! — крикнула она. — Простые болты не берут!

— Значит, будем бить в сочленения! — отозвался Огонёк, и его чёрный меч столкнулся с клинком первого храмовника.

Лязг разнёсся по коридору. Храмовник был быстр — гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека в полном доспехе. Он не просто отбивал удары, он атаковал сам, заставляя Огонька отступать. Воин рычал, блокируя удары и механической рукой, и мечом, но было видно, что ему тяжело.

Амберто попытался ударить по щитоносцу — розовый разряд сорвался с ладони и ударил в треугольный щит. Тот вспыхнул золотистым светом, и разряд растёкся по нему, не причинив вреда.

— Зачарованный щит! — выкрикнул чародей. — Мой дар бесполезен!

— Тогда не мешай! — крикнул Хельм, зажигая лук.

Звёздная стрела тоже не смогла пробить зачарованную броню, но заставила того пошатнуться. Огонёк тут же воспользовался заминкой — его меч скользнул под наплечник, туда, где доспех крепился ремнями. Храмовник вскрикнул, попытался отмахнуться, но Огонёк уже выдернул клинок и ударил снова — на этот раз в бедро, где кольчуга была тоньше. Храмовник рухнул на одно колено, и воин, не колеблясь, отсёк ему голову.

Тем временем Амберто, обходя щитоносца слева, попытался зайти ему за спину. Тот разгадал манёвр — резко развернулся, выставив щит, и одновременно ударил мечом. Амберто едва успел пригнуться. Лезвие просвистело над головой, срезав прядь волос.

Мираж выстрелила снова. На этот раз она целилась не в грудь — болт ударил храмовника в голень. Тот пошатнулся, открылся на мгновение, и Амберто, не теряя ни секунды, бросился вперёд, словно обнимая противника. Тот попытался оттолкнуть чародея и одновременно размозжить ему голову навершием меча, но ладонь Амберто уже пролезла ему под доспех. Розовый свет хлынул во внутрь — прямо в тело храмовника, минуя доспех. Тот дёрнулся, захрипел и обмяк, выронив меч и щит. Живой, но обездвиженный.

Повисла тишина. Огонёк, тяжело дыша, вытер меч о плащ убитого храмовника. Мираж перезарядила арбалет, не сводя глаз с коридора. Хельм, опираясь на посох, смотрел на обездвиженного противника.

Огонёк, увидев, что оба противника повержены, не стал тратить время на разговоры. Он рванулся к подпоркам — массивным деревянным балкам, которые клиньями уходили в каменный свод над входом. Храмовники, наученные горьким опытом десятилетней давности, восстановили обрушающий механизм: теперь тяжёлые канаты, пропитанные смолой, уходили от подпорок к железному колесу на стене, а само колесо фиксировалось стопором. Достаточно было выбить стопор — и тонны камня, удерживаемые балками, рухнут вниз, навсегда запечатав проход.

— Отойдите! — рявкнул воин, хватаясь за колесо обеими руками — живой и механической.

Стопор не поддавался. Огонёк выругался и ударил по нему мечом, тот вылетел, и колесо, заскрежетав, начало вращаться. Канаты натянулись, подпорки задрожали, и с потолка посыпалась каменная крошка.

— Быстрее! — крикнула Мираж, пятясь от входа.

Огонёк налёт на колесо всем весом, и механическая рука, жалобно загудев, провернула его до упора. Подпорки с треском вылетели из пазов, и свод над входом рухнул. Грохот стоял такой, что Амберто на мгновение оглох. Огромные каменные блоки, каждый размером с добрую телегу, обрушились вниз, запечатывая проход сплошной стеной из щебня и пыли. Облако серой взвеси заволокло коридор, заставляя всех закашляться. Когда пыль немного осела, Амберто увидел, что входа больше нет. Только груда камней, в которую не смог бы пробиться даже дракон.

— Готово, — произнёс Огонёк, тяжело дыша. Его механическая рука дёргалась, из сочленений сочился едкий дымок. Два пальца на ней отсутствовали — те самые, что отсёк храмовник в первом бою. — Если кто-то и попробует пробраться, ему понадобится не один день. — Он покосился на парализованного храмовника и добавил: — Смотрю, ты снова играешь в милосердие?

— И что с ним делать? — спросила Мираж.

Амберто посмотрел на храмовника. Тот лежал на спине, его глаза были открыты, но тело не слушалось. Губы шевелились — он пытался то ли молиться, то ли проклинать.

— Мы обрушили вход, — тихо произнесла Мираж. — Даже если мы пощадим его, он умрёт здесь. От голода и жажды. Или попытается пройти за нами через чёрный ход, который мы откроем.

— Значит, можно оставить дверь открытой, — сказал Хельм. — Пусть выбираются. Брат может выводить из строя, не убивая. Как сейчас. Мы пройдём через форт, пощадив охрану. Они не виноваты, что выполняют свой долг.

Мираж покачала головой.

— А лица? Они запомнят наши лица. Мою фигуру даже под плащом не скрыть.

— Альтандцы не тупые, — добавил Хельм. — Они сложат пропажу отряда Карла и нападение на форт. Свидетели не нужны — они и так поймут, что здесь были чужаки.

Амберто побледнел. Он вспомнил свой разговор с Огоньком. Вспомнил, как убил Джерома, думая, что это замести следы. И теперь понял, что всё было напрасно. Следы всё равно вели к ним.

— Да, но пусть попробуют доказать, что за диверсией стоит Империя, — высказался Огонёк. — Одно дело — объявить войну, имея на руках неоспоримые доказательства, другое — лишь подозрения.

— То есть главное — не попасться? — с облегчением выдохнул чародей.

— И забрать трупы своих, если будут, — мрачно пошутил Огонёк. Но Амберто до конца не был уверен, что это шутка.

***

Второй бой начался не так, как первый.

Они прорывались через широкую комнтау, заваленную так до конца и не разобранными следами прошлого обрушения, когда из бокового прохода выскочили трое храмовников. Эти двигались иначе — не как стража, застигнутая врасплох, а как опытные бойцы, почуявшие врага загодя. Тот, что шёл первым, — высокий, широкоплечий, в шлеме с золотым плюмажем — держал двуручный меч, чьё лезвие светилось мягким золотистым светом. Освящённый клинок. Но не такой, какой призывал отец Джером в руинах деревни — даже если бы Амберто успел выпить из него магию, сталь оставила бы его без руки. И без головы.

— Назад! — рявкнул Огонёк, и группа отреагировала мгновенно.

Мираж разорвала дистанцию, вскидывая арбалет. Огонёк шагнул вправо, прикрывая её и выставляя чёрный меч. Амберто сделал шаг влево и зажёг дар, и розовый свет залил его ладони. Хельм, держа посох наперевес, встал в центре, готовый защищаться и принять на себя основной удар. Руны на посохе вспыхнули зелёным, осветив сосредоточенное лицо друида.

Храмовники атаковали синхронно, словно на учениях.

Амберто попытался перехватить инициативу — розовый разряд сорвался с его пальцев, целясь в высокого храмовника, но тот ловко сместился в сторону, и заряд ушёл за спину противнику и врезался в стену, выбив из неё облако каменной крошки. Чародей выругался сквозь зубы — он слишком сильно сместил выстрел влево, опасаясь задеть Огонька, который уже сражался со своим противником в опасной близости. Но тут же из-за спины прилетел арбалетный болт и вошёл в щель между шлемом и наплечником его противника — Мираж явно таких сомнений не испытывала. Храмовник пошатнулся, но устоял, игнорируя рану. Он всё ещё был опасен.

И тогда Амберто, вместо того чтобы бить даром напрямую, ударил под ноги храмовника, сосредоточившись на том, что он хочет сотворить. Как с бросками монеты. Как с гробом, что он создал для брата из морёного дуба. И каменный пол потёк, превращаясь в лужицу то ли жидкого льда, то ли расплавленного стекла. Тот попробовал сделать шаг, но его подошва одновременно увязла и примёрзла к полу. От неожиданности он покачнулся и во весь рост грохнулся вперёд, громыхая доспехом. Чародей рыбкой нырнул к нему, уже проверенным способом просунул ладонь под доспех и повторил трюк с параличом. Храмовник дёрнулся, захрипел и обмяк. Живой, но обездвиженный. Амберто отшатнулся, тяжело дыша.

— Я его вырубил, но ненадолго! — крикнул он Мираж.

— Не зевай! — бросила фелисийка, уже целясь в высокого.

Тем временем Огонёк скрестил клинки со вторым храмовником. Их мечи столкнулись с лязгом, высекая искры. Воин дрался молча, сосредоточенно, используя механическую руку как щит. Один из ударов храмовника отсёк два металлических пальца, но Огонёк даже не замедлился — он жёстко заблокировал удар двуручного меча, приняв на чёрное лезвие, оба манипулятора стальными змеями рванули к шлему его противника, обхватили его и одним резким рывком свернули тому шею. Храмовник рухнул.

Оставался только высокий.

Он и Хельм кружили друг против друга в центре коридора. Друид использовал посох как шест, не давая противнику приблизиться, но храмовник был терпелив. Он ждал. И когда Хельм, замахиваясь для удара, на мгновение открылся, храмовник рванулся вперёд.

Освящённый клинок рассёк воздух. Хельм выставил посох, пытаясь блокировать удар, — но древко не выдержало. Раздался сухой, жалобный треск, и посох разлетелся на две половинки. Лезвие, не остановленное преградой, полоснуло друида по груди, вспарывая кожу и мышцы до самых рёбер.

Хельм рухнул на спину. Кровь хлынула потоком, заливая каменный пол. Одна из половинок посоха, всё ещё светящаяся зелёными рунами, откатилась в угол. Вторая осталась лежать рядом с телом друида, на котором, среди лохмотьев куртки, тускло мерцали осколки амулета. Того самого, в котором жила Аэуэ.

Храмовник занёс меч для добивающего удара. Амберто, ещё не успевший осознать случившееся, выбросил руку вперёд — и розовый поток энергии ударил храмовника в грудь. Того отбросило к стене, меч выпал из его рук. Огонёк, не теряя ни секунды, рванулся вперёд и вогнал свой клинок прямо в грудь, даже не пытаясь найти сочленение. Доспех вмялся внутрь — сейчас воин держал меч сразу тремя руками, поэтому дур был воистину страшен. Храмовник захрипел, обмяк и рухнул на колени, а затем — лицом вперёд, а Огонёк смахнул пошедшую носом кровь — активация манипуляторов в усиленном режиме вновь затребовала свою плату.

Амберто бросился к брату. Хельм лежал на спине, бледный как смерть, но его глаза были открыты. Он смотрел не на рану, не на Амберто — он смотрел на осколки амулета у своей груди.

— Нет, — прошептал он. — Нет.

Мираж уже была рядом, заливая рану зельем исцеления, сохранившимся ещё с Офидоса. Кровь шипела, но останавливалась.

— Жить будет, — процедила она сквозь зубы. — Возможно, сломано пара рёбер, но лёгкое цело. И явно останется шрам. Держи.

Она вложила флакон в руку Амберто и, подняв арбалет, встала на стражу, прикрывая коридор. Огонёк, промокнув идущую из носа и рта кровь — у него кровоточили даже дёсны —, мрачно оглядел поле боя и тоже занял оборонительную позицию, ожидая, пока друид придёт в себя.

Амберто смотрел на брата. Хельм, казалось, не замечал ни боли, ни крови, ни брата. Его пальцы сжали осколки амулета, и он зашептал — не проклятие, не молитву, а что-то совсем тихое, бессвязное. Амберто разобрал только «прости» и «я должен был».

Серебристые искры на осколках гасли одна за другой.

— Хельм, — тихо позвал Амберто.

Друид не ответил. Он смотрел в пустоту, и его лицо, только что искажённое болью, становилось каменным. Проходили секунды, и Амберто видел, как в глазах брата что-то умирает. Не Аэуэ — она уже умерла. Что-то в самом Хельме. То, что всегда заставляло его искать мирное решение. То, что позволяло ему создавать ловушки, не убивающие, а останавливающие. То, что давало ему силы прощать.

А потом каменная маска треснула.

Хельм закричал. Это был крик человека, у которого только что отняли последнее, ради чего он жил. Он попытался сесть, но Амберто удержал его.

— Лежи. Рана глубокая.

— Она же в амулете. Она не могла… — Хельм закашлялся, и на губах выступила кровь. — Ты же видел, она вылетала и залетала. Вы же все видели! Она просто прячется. Она хитрая. Она всегда пряталась, когда было опасно. Она…

— Амулет разбит, — тихо сказал Амберто. — Прости.

Хельм замер. Его губы всё ещё шевелились, но слов уже не было. Амберто видел, как брат проходит все стадии одну за другой. Отрицание — когда он всё ещё шептал, что Аэуэ ушла в невидимость, и это — лишь глупая шутка. Но он не будет злиться, пусть покажется, он даже посмеётся над собой. Торг — когда говорил, что достаточно починить амулет, и она вернётся. Депрессия — когда его лицо превратилось в безжизненную маску.

И наконец — ярость.

Хельм поднялся. Мираж, стоявшая на страже, обернулась и хотела что-то сказать, но осёклась. Друид отстранил руку Амберто — не грубо, но твёрдо. Кровь всё ещё сочилась из раны, но он, казалось, не замечал этого. Его правая рука сжалась на гарде сломанного меча, вытаскивая его из-за пояса. Из облома с шипением вырвалось пламя — зелёное, как всегда, но теперь пронизанное чёрными, клубящимися языками. Они извивались, словно живые змеи, пожирая зелёный свет изнутри. Хельм смотрел на этот огонь, и в его глазах плясали те же чёрные тени.

Он шагнул вперёд, туда, где лежал поверженный храмовник — не тот, что разрубил посох, а тот, кого парализовал брат. Он был без сознания, его грудь тяжело вздымалась. Хельм занёс меч над ним. Чёрные языки пламени жадно тянулись к горлу храмовника.

Амберто замер. Огонёк, стоявший в нескольких шагах, напрягся, но не вмешался. Мираж затаила дыхание.

И тогда Хельм закрыл глаза. Его рука, сжимавшая меч, дрогнула. Он сделал глубокий, судорожный вдох — и медленно, очень медленно выдохнул. Чёрные языки пламени поблёкли, втянулись обратно в зелёное сияние. Хельм открыл глаза. Он посмотрел на храмовника долгим, тяжёлым взглядом — и погасил клинок.

Никто не произнёс ни слова. Хельм опустился на колени, прижал ладонь к своей ране и зашептал слова исцеления. Зелёные руны зажглись на запястьях — но теперь в них тоже сквозила тьма. Края раны медленно стянулись, оставляя широкий, уродливый шрам поперёк рёбер. Хельм поднялся.

— Я надеюсь, — произнёс он глухо, — что Купель того стоит.

Мираж открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Она хотела сказать что-то — может быть, утешение, может быть, слова благодарности, может быть, просто что-то, что разбило бы эту страшную, звенящую тишину. Но взглянув в глаза Хельма, она поняла, что сейчас не время. Что любые слова будут лишними. Что этому человеку нужно не сочувствие, а тишина.

И она промолчала.

***

Хельм опустился на каменный пол прямо там, где стоял, — у стены, рядом с телом обездвиженного храмовника. Скрестил ноги, положил на колени обломок посоха — ту половину, что ещё светилась зелёными рунами, — и закрыл глаза. Его лицо, всё ещё бледное после ранения, было спокойным, почти отрешённым.

Огонёк, вытиравший меч, покосился на него.

— Медитация? Сейчас? Ты уверен, что это сейчас нужно?

— Да, — резко ответил Хельм, не открывая глаз. — Охраняйте.

Огонёк переглянулся с Мираж. Та пожала плечами и встала у входа в коридор, сжимая арбалет. Амберто, всё ещё державший в руке флакон с зельем, опустился на корточки у стены и приготовился ждать.

Хельм закрыл глаза, сжал обломок меча, оставленный Пожаром, и провалился в темноту.

Пустыня встретила его всё тем же золотым песком и выцветшим небом. Но теперь Хельм не стал ждать, пока Пожар соизволит заметить его. Он шагнул вперёд, и песок под его ногами взвился облачком — не от ветра, а от той силы, что бурлила внутри.

Пожар сидел на бархане, скрестив ноги, и точил свой обломок меча о камень. Увидев Хельма, он отложил клинок и прищурился.

— Явился, — констатировал он. — И, судя по твоему лицу, не за уроком.

— Ты говорил, что смерть — это лишь дверь, — произнёс Хельм, и его голос прозвучал глухо, как надтреснутый колокол. — Тогда, на дороге. Ты что-то знал. Ты знаешь больше, чем говоришь.

Пожар долго молчал, разглядывая его. Потом вздохнул — тяжело, по-стариковски, хотя выглядел он не старше самого Хельма.

— Кто умер? — спросил он. — Твой брат? Или...

— Фея, — отрезал Хельм. — Аэуэ. А умирал и знаю: смерть — не конец. И теперь понимаю, что ты знаешь. Как её вернуть? Ты говорил, что смерть — это дверь. Куда ведёт эта дверь?

— Смотря для кого, — медленно произнёс Пожар, и его голос прозвучал неожиданно мягко.

Он поднялся — плавно, текуче, как всегда, — и подошёл ближе.

— Души людей после смерти отправляются в реку душ и текут по корням великого древа, туда, где им назначено быть. Я говорил тебе это. Но фейри, — он сделал паузу, — фейри устроены иначе. Они не из этого мира. Они приходят из своего — царства чистой магии, тени нашего мира, что связана с нашим миром через Круги. Именно по границе между их миром и нашим ходят друиды своими тропами. Ты знаешь это. Ты сам открывал Лесную тропу.

Хельм сжал кулаки.

— Мне плевать на тропы сейчас! — выкрикнул он. — Что дальше?! Если она не из этого мира, значит, она не умирала? Она вернулась? Или её душа просто исчезла?!

— Вернулась, — спокойно ответил Пожар. — Она вернулась в свой мир. В Летний Двор. И, если на то будет милость королевы её двора, она сможет прийти снова. Родиться заново. Или просто пройти через Круг, если найдётся тот, кто её проведёт.

Хельм выдохнул. Впервые за этот разговор что-то в его груди отпустило — не полностью, но достаточно, чтобы он перестал задыхаться.

— Как заслужить эту милость? — спросил он.

Пожар вдруг взорвался — его глаза вспыхнули, и он рубанул рукой воздух.

— Откуда мне знать?! — рявкнул он. — Это же фейри. Капризные, ветреные, и склочные. Даже из летнего двора. Может, её отпустят просто так, а может, тебе предстоит хорошенько трахнуть королеву, и та подобреет?!

— Тупой кошак, — без выражения произнёс Хельм.

— А ты — мой самый бездарный ученик, — парировал Пожар.

— Я твой единственный ученик.

— Одно другому не противоречит.

Повисла тишина. Пожар, всё ещё сверкая глазами, вдруг фыркнул — и осёкся. Хельм стоял, опустив голову, и его плечи чуть заметно дрожали. Не от смеха. От напряжения, которое наконец начало отпускать.

— Точно она сможет вернуться? — спросил он тихо, почти просяще.

Пожар посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом вздохнул и положил руку ему на плечо — впервые за всё время их знакомства.

— Ты — Избранный, — произнёс он. — У тебя сила четырёх Кругов. Если что — ты сам можешь за ней сходить. Открыть тропу в Летний Двор. Никто тебе не запретит. Только учти: фейри — народ вздорный. Могут выставить такой счёт, что и не оплатить. Но попробовать стоит.

Хельм поднял голову. В его глазах, всё ещё полных боли, мелькнуло что-то новое — не надежда даже, а холодная, упрямая решимость.

— Я попробую, — сказал он. — Спасибо.

— Не за что, — Пожар убрал руку и отвернулся. — А теперь — иди. У тебя ещё дела в мире живых. И, кажется, твой брат сейчас с ума сойдёт от беспокойства.

Хельм кивнул и закрыл глаза. Пустыня начала таять, и последнее, что он услышал, был тихий, ворчливый голос Пожара:

— Самый бездарный ученик. Надо же. И этого я учу.

***

Огонёк вместе с Мираж вглядывались в темноту, в ожидании атаки храмовников. Пятерых они устранили как могли, но осталось ещё пятеро. Но чародей никак не находил себе покоя из-за брата. После гибель Аэуэ его странная реакция сбивала с толку — Амьерто ожидал вспышки гнева или апатии, но не медитации посреди штурма. Его взгляд упал на механическую руку Огонька — два пальца, отсёченные храмовником, теперь напоминали искорёженные обрубки. Чародей нахмурился.

— Дай-ка сюда, — произнёс он, кивая на руку.

Огонёк удивлённо поднял бровь, но подошёл ближе и протянул повреждённую конечность. Амберто приложил ладонь к обрубкам пальцев и прикрыл глаза. Заклинание Починки, почти бесполезное любому заклинателю, кроме артефакторов, было одним из первых, которое он освоил. Оно не позволяло создавать материю, но позволяло её сращивать — бесшовно соединить разбитую шестерёнку или порванную цепь. Так что достаточно было поискать на полу отрубленные части, приложить их к стыку и направить каплю магической силы. Голубая дымка арканной магии заструилась с его руки, обволакивая металл. Чары давались много легче изменения материи даром. Амберто вспомнил слова жрицы Удачи о том, что дар — это не только разрушение, но и изменение, и слова брата об обратном процессе. Все эти процессы отнимали столько сил,что порой у него подкашивались ноги. Теперь же он ничего не перестраивал, лишь воссоздавал разрушенное, словно сам предмет помнил себя целостным. Металл загудел, задрожал, и отрубленные пальцы,приставление к обрубкам, начали медленно, словно нехотя, срастаться. Через минуту манипулятор снова был цел. Огонёк пошевелил восстановленными пальцами и хмыкнул.

— Не знал, что ты так умеешь.

— Второй курс Академии, просто это заклинание редко когда бывает полезно, — честно признался Амберто.

— Редко? Ты мог мою кирасу починить! Хорошая была кираса, — вздохнул воин.

— Увы, не мог. Из неё были куски вырваны, понадобилось бы их искать по всему Лазурному Утёсу, так что...

Пока они обсуждали, сколько отряд смог бы сэкономить на ремонте снаряжения, Хельм открыл глаза. Амберто прервал разговор и внимательно вгляделся в глаза брата — боль никуда не ушла, но теперь во взгляде появилось что-то новое. Надежда.

— Я говорил с тем фелисийцем, с Пожаром, — тихо произнёс друид.

Все повернулись к нему. Мираж чуть опустила арбалет, Огонёк замер.

— Аэуэ не умерла. Не так, как умираем мы. Она — фейри, а фейри после смерти возвращаются в свой мир. И она может вернуться. Если на то будет милость её Королевы. Или если найдётся тот, кто откроет для неё путь.

— Кто? — спросил Амберто.

— Я, — ответил Хельм. — У меня сила четырёх Кругов. Я могу открыть тропу в Летний Двор. Пожар сказал, что это возможно. Но для этого мне нужен Круг. И время.

— И силы, — вздохнул чародей.

— Что?

— Ты же сам знаешь, как действует магия. За всё приходится платить, — продолжил Амберто.

— То есть теперь мне предстоит выбор? Вернуть Аэуэ, отдав часть собранной силы, или готовиться к решающему моменту, как хотел наставник.

— К моему убийству, когда мне сорвёт крышу, — мрачно улыбнулся чародей.

— Уже сомневаюсь. Когда Аюми меня убила и повторно прозрела будущее, она выяснила, что оно зависит и от меня тоже. Если бы моя роль была бы только в твоём убийстве, будущее не было бы столь мрачным. Ты уж прости, я не умаляю твоей силы, но с тобой сейчас и Огонёк, и Мираж справятся. А уж вдвоём — тем более, — высказал своё мнение друид. Он явно рассуждал над изменением сути пророчества не одну ночь.

Он помолчал и добавил:

— Но это потом. Сейчас у нас есть дело.

Повисла короткая тишина, но теперь она была иной — не гнетущей, а наполненной решимостью. Хельм поднялся, взял одну из половинок посоха и спрятал в заплечный мешок. Вторую поднял Амберто.

— Я сохраню, — сказал он. — На память.

— А его срастить? — удивился Огонёк.

— Посох срастётся, магия — нет, — покачал головой чародей.

— И правда, бесполезное заклинание.

Друид кивнул. Огонёк, провернув восстановленную кисть, усмехнулся и направился к выходу из зала. Мираж, испытавшая изрядное облегчение после слов Хельма, что Аэуэ можно вернуть, убрала арбалет на пояс,потянулась и пошла за ним. Амберто заново призвал над головой заклинание Света и пошёл третьим, позволив Хельму замыкать процессию.

Они двинулись дальше, вглубь коридоров, туда, где их ждала Купель.

Глава 18

Коридоры уводили всё глубже и глубже, и с каждым шагом воздух становился тяжелее. Здесь, под землёй, не было сквозняков — только застоявшаяся, спёртая атмосфера, пропитанная запахом старого камня, сырости и чего-то ещё. Слабого, едва уловимого электрического гудения, которое не могло исходить ни от свечей, ни от факелов. Оно шло из самих стен — из древних кабелей и систем, что всё ещё работали спустя тысячелетия после падения их создателей. Этот звук был почти на грани слышимости, но стоило сосредоточиться — и он начинал пульсировать в висках, словно далёкий, забытый ритм.

Демон направлял их.

Он делал это редко, короткими вспышками знания, которые возникали в голове у Мираж и тут же передавались остальным: «Налево», «Здесь ступени», «Эта дверь ведёт в тупик, не тратьте время». Он не разговаривал, не насмехался, не предлагал сделок — просто вёл их, и это молчание было красноречивее любых слов. Амберто чувствовал его нетерпение — как зуд под кожей, как лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Это было похоже на то, как его собственный дар реагировал на магию, только более... чужеродное. Более голодное. Демон ждал. Демон хотел, чтобы они добрались до Купели. И это было подозрительно.

— Твой квартирант что-то слишком услужлив, — тихо заметил Амберто, поравнявшись с Мираж.

— Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Но выбора нет. Он знает дорогу. Мы — нет.

— Это меня и пугает.

— Тебя всё пугает, — она бросила на него короткий взгляд через плечо, и в её жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на прежнюю, знакомую насмешку. — Ты боишься своего дара. Боишься демона. Боишься за брата. Боишься за меня.

— Боишься меня, — одними губами проговорила она.

Амберто ничего не ответил, и фелисийка не знала, рада она этому или нет.

Коридоры, по которым они шли, были странным гибридом двух эпох. Изначально это были лаборатории и жилые модули древних магов — Амберто узнавал характерные пропорции: слишком высокие потолки, слишком широкие дверные проёмы, остатки разбитых экранов и терминалов, чьи поверхности потускнели и покрылись трещинами. Местами на стенах ещё виднелись панели из странного матового металла, который не гнил и не ржавел, а просто существовал, равнодушный к течению времени.

Но альтандцы, занявшие форт, перестроили всё под себя. Там, где раньше стояли столы с приборами, теперь громоздились бочки с солониной и мешки с крупой. В бывших жилых модулях разместились личные комнаты храмовников — с узкими койками, деревянными скамьями и обязательными алтарями Рассветного Лорда в углу. Свечи — десятки свечей — горели в каждом помещении, отбрасывая на стены дрожащие, нервные тени. Знамёна с символом солнца свисали с потолка. Священные тексты на грубых деревянных полках были зачитаны до дыр.

Всё это выглядело так, словно храмовники пытались заглушить чужеродность этого места. Залить его Светом. Забыть о том, что стены вокруг помнят вещи, от которых у обычного человека зашевелились бы волосы на затылке. Амберто видел это по мелочам: слишком много свечей, слишком много защитных символов, начертанных мелом на стенах — круги, кресты, строки из священных книг. Они не просто жили здесь. Они оборонялись от самого места. Они боялись.

И, глядя на эти потуги, Амберто их понимал.

Кое-где в стенах зияли пустые дыры — рваные, с оплавленными краями. Там, где когда-то стояли автоматические турели — те самые, что они видели в комплексе древних. Альтандцы, штурмовавшие форт многие десятилетия тому назад, если не века, явно не просто вошли внутрь. Они прорывались с боем. Амберто коснулся одной из дыр и представил, как здесь грохотали взрывы, как стальные клинки крушили древние механизмы, как люди в белых плащах падали под огнём турелей, но продолжали идти вперёд. Они взяли это место штурмом. И заплатили за него кровью.

— Они обрушили вход, когда орки контратаковали, — произнёс Хельм, заметив его взгляд. — Не хотели, чтобы зелёные твари добрались до Купели.

— Или не хотели, чтобы орки добрались до того, что храмовники не успели вынести, — мрачно заметила Мираж.

— Это одно и то же, — пожал плечами Огонёк.

— Нет, — возразила фелисийка. — Если они не успели вынести что-то ценное, значит, это что-то до сих пор здесь. И оно может быть опасным.

Демон снова указал путь, и группа двинулась дальше.

С каждым шагом атмосфера сгущалась. Амберто чувствовал это кожей — не магию, а скорее давление, словно сам воздух здесь был плотнее, тяжелее, насыщеннее. Свечи горели тусклее, их пламя колебалось и дрожало, хотя сквозняка не было. Тени на стенах казались длиннее, чем должны были быть. И гул — тот самый, электрический, — становился громче.

И как только группа свернула за поворот, перед глазами чародея предстало объяснение, почему оставшиеся пятеро храмовников не спешили на помощь своим союзникам. Они готовились.

Коридор, ведущий к Купели, был шире остальных. Он заканчивался массивной аркой, за которой угадывался просторный зал — оттуда лился мягкий, голубоватый свет, не похожий ни на пламя факелов, ни на сияние свечей. Но перед аркой, перегородив проход, высилась баррикада.

Это была не импровизированная куча мусора — храмовники подготовились основательно. Груда деревянных ящиков, бочек и мешков с песком была сложена в два ряда, образуя невысокую, но прочную стену. За ней, ощетинившись тяжёлыми арбалетами, стояли пятеро храмовников. Их доспехи тускло блестели в свете факелов, а на шлемах колыхались плюмажи из перьев — знак элитных бойцов, тех, кто прошёл не одно сражение. И как только группа оказалась на линии обстрела, они синхронно дали залп.

— Щит! — крикнул Амберто, выбрасывая руку вперёд.

Алмазная решётка вспыхнула перед ним, и первый болт ударил в неё, отскочив с глухим звоном. Второй — тоже. Щит дрогнул, по нему пошли трещины, но он держался. Третий болт просвистел мимо, вонзившись в стену позади, и Амберто почувствовал, как каменная крошка осыпалась ему на плечо.

Четвёртый поймал Огонёк.

Его механическая рука, действуя быстрее мысли, сомкнула манипуляторы вокруг древка — стальные пальцы сжались, и болт замер в воздухе, не долетев до груди воина каких-то пары ладоней. Огонёк уставился на него с таким выражением, словно сам не верил в то, что только что сделал.

— Я это сделал, — пробормотал он. — Надо же.

Пятый болт ударил Мираж в плечо.

Фелисийка вскрикнула, выронила арбалет и отшатнулась к стене. Удар был такой силы, что её развернуло и приложило спиной о камень. Кровь потекла сквозь пальцы, зажимающие рану, и лицо Мираж, всегда собранное и сосредоточенное, исказилось от боли. Она сползла по стене, тяжело дыша, и Амберто увидел, как её хвост безвольно лёг на пол — такого он не видел никогда.

— Мираж!

— Жива, — процедила она сквозь зубы. — Но арбалет... не удержу.

— Они перезаряжают! — крикнул Хельм. — Вперёд!

Огонёк рванул первым. Его живая рука и механическая, всё ещё дымящаяся после прошлого боя, сжимали чёрный меч, а второй манипулятор стальной змеёй готовился как отбивать удары, так и атаковать.. Хельм не отставал — из обломка меча с шипением разгорелся зелёный клинок и чёрные языки пламени заплясали по его поверхности.

— Слово Владыки: Чёрный Огонь! — прохрипел Огонёк на бегу.

Его чёрный меч вспыхнул. Не зелёным — глубоким, поглощающим свет пламенем, которое не грело, а, казалось, высасывало тепло из воздуха. Сейчас они выглядели почти одинаково — два воина с горящими клинками, — только один зелёный, второй чёрный. Два проклятия, обращённых против врага.

Хельм исчез в тумане. Один шаг — и он растворился, как Аюми когда-то на болотах, чтобы возникнуть прямо за спинами храмовников. Те не ожидали такого манёвра — они были готовы к лобовой атаке, к штурму баррикады, но не к удару с тыла. Зелёный клинок, описав короткую дугу, вошёл в сочленение доспеха — туда, где шлем стыковался с наплечником. Удар был бесчестным — в спину, без предупреждения, — но эффективным. Пламя не пробило сталь, но окутало её, забираясь в щели, нагревая кирасу изнутри. Храмовник закричал — страшно, захлёбываясь, — и рухнул, объятый зелёным огнём. Его доспех раскалился докрасна, и от тела повалил чёрный дым. Страшная смерть.

Пользуясь неразберихой, Огонёк врезался в баррикаду. Его манипуляторы — стальные змеи, блеснувшие в свете факелов, — обхватили ящики и мешки и рванули их в стороны, разбрасывая, как пушинки. Дерево трещало, мешковина рвалась, песок рассыпался по полу. Кровь снова потекла из носа воина, стекая по губам и подбородку, — использование манипуляторов давалось всё тяжелее, его тело протестовало против каждой секунды этой сверхъестественной нагрузки. Но он не обращал внимания. Баррикада рухнула, открывая проход к храмовникам, и Огонёк, тяжело дыша, шагнул вперёд.

Амберто тем временем опустился на колени рядом с Мираж. Он извлёк из поясного кошеля фелисийки последний флакон с зельем исцеления и, сорвав зубами пробку, вылил содержимое на рану. Жидкость зашипела, сворачиваясь при контакте с кровью, и края раны начали стягиваться. Мираж закусила губу, сдерживая стон, и её когти царапнули каменный пол.

— Готово, — сказал Амберто, отбрасывая пустой флакон. — Но руку побереги. Зелье остановило кровь, но мышцы ещё не восстановились.

— Я не могу стрелять, — процедила Мираж, поднимаясь и вытаскивая кинжал здоровой рукой. Её движения были резкими, злыми. — Значит, пойду в ближний.

— Ты с одной рукой против храмовника в полном доспехе?!

— Я танцевала и не с такими, — она бросила на него короткий взгляд, и в её глазах мелькнула та самая, знакомая ему дерзость. — Прикрой.

Она рванулась вперёд, оставляя Амберто позади. Чародей выругался, поднялся и побежал следом, чувствуя, как розовый свет заливает ладони.

Бой складывался не в их пользу.

Один храмовник уже лежал у стены — тело, всё ещё дымящееся, в оплавленном доспехе. Но оставшиеся четверо быстро оправились от неожиданности. Они перешли в ближний бой, и перевес был на их стороне. Их клинки мерцали золотистым светом, их доспехи, казалось, были неуязвимы для обычной стали. Они сражались слаженно, прикрывая друг друга, и каждое их движение было выверено годами тренировок.

Огонёк сражался, больше защищаясь, чем атакуя. Его чёрный клинок сталкивался с зачарованной сталью, высекая искры, а манипуляторы позволяли ему сводить поединок в ничью — но было видно, что воин устаёт. Его дыхание стало тяжёлым, хриплым, а движения — чуть медленнее, чем обычно. Каждый удар, который он блокировал, отдавался дрожью в механической руке, и из его носа снова потекла кровь — тонкая струйка, которую он даже не пытался вытереть.

Хельм, почти поймав удар, снова ушёл туманом вглубь коридора, разрывая дистанцию. Он возник в десятке шагов позади баррикады, почти у самой Купели, призвал Звёздный лук и выстрелил — серебристая стрела сорвалась с тетивы и ударила в наплечник одного из храмовников. Тот пошатнулся, но устоял. Хельм выстрелил снова — не столько пытаясь убить кого-то, сколько отвлечь внимание от Огонька, не дать его окружить. Один храмовник, отделившись от группы, побежал к нему, вскидывая меч. Второй начал заходить за спину Огоньку, и воин понял, что сейчас ему придётся сражаться с тремя одновременно. Он попятился назад, выставляя перед собой и клинок, и манипуляторы, но было ясно: долго он не продержится.

И тогда Мираж взяла третьего на себя.

Её танец был прекрасен и смертелен — даже с одной рукой, раненая, шипящая от боли при каждом движении. Она уворачивалась, изгибалась, уходя от тяжёлых ударов меча с грацией, которую не мог повторить никто из них. Её кинжал, маленький и быстрый, порхал в здоровой руке, пытаясь найти сочленение в доспехе. Один из её выпадов рассёк кожаный ремень, соединяющий нагрудник с наплечником, и храмовник, пошатнувшись, на мгновение открылся. Но Мираж не успела воспользоваться этим — её раненая рука, которую она попыталась использовать для баланса, подвела, и она отшатнулась, тяжело дыша. Храмовник, оправившись, снова перешёл в атаку, и теперь уже ей приходилось отступать.

Амберто зашёл с другой стороны.

Он видел, что храмовник, сражающийся с Огоньком, отвлёкся на мгновение, пытаясь обойти его с фланга. Чародей рванулся вперёд, целясь ладонью под доспех. Он уже проделывал этот трюк дважды, и сейчас рассчитывал на то же. Но этот противник был быстрее. Он не стал оборачиваться, заметив движение краем глаза, лишь его локоть, закованный в сталь, врезался в лицо Амберто.

Чародей даже не успел понять, что произошло.

Хрустнул нос. Брызнула кровь — горячая, солёная, заливающая губы и подбородок. Перед глазами вспыхнули искры, и мир вокруг зазвенел, закружился, теряя очертания. Губы, рассечённые ударом, наполнились вкусом соли и железа. Он пошатнулся, попытался поднять руки, призвать дар, но тело не слушалось, и чародей рухнул на четвереньки. Мысли путались, расползались, как мокрый пергамент, и он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме звона в ушах.

Храмовник, пользуясь тем, что его напарник всё ещё сковывал Огонька, добавил удар латным сапогом. Мысок, окованный сталью, врезался в висок Амберто — короткий, жестокий, выверенный удар, которому учили годами. Не убить, но вывести из строя. Амберто растянулся на каменном полу подобно марионетке с оборванными ниточками.

Темнота накрыла его быстро и безжалостно. Последнее, что он услышал, был окрик Мираж и лязг стали где-то далеко-далеко.

А потом наступила тишина.

***

Сознание возвращалось медленно, толчками — как вода, просачивающаяся сквозь трещины в плотине. Сначала пришла боль. Тупая, пульсирующая — в виске, куда пришёлся удар латным сапогом. Потом — острая, режущая — в носу, который распух и, кажется, был сломан. Потом — вкус крови на разбитых губах, солёный и железистый. Амберто попытался пошевелиться и не смог.

Он открыл глаза.

Мир вокруг был размытым, нечётким — последствия сотрясения, — но он узнал каменные стены и тусклый свет факелов. Он сидел на полу, привалившись спиной к холодной кладке. Его руки были стянуты за спиной. Не просто связаны — каждый палец обмотан отдельно, прижат к соседнему так плотно, что невозможно пошевелить даже мизинцем. Узел против магов. Тот, который использовала Инквизиция для преступников-заклинателей, когда под рукой не было ошейника. Тот, который использовала Лора. Чтобы сплести заклинание, нужны жесты. Без пальцев маг беспомощен.

Его ноги тоже были связаны — в лодыжках и коленях, — и верёвки врезались в кожу при малейшей попытке движения. Он был разут. Его куртка, нагрудник и пояс исчезли. Рубаха, некогда белая, теперь была заляпана кровью — его собственной, уже запёкшейся.

Рядом, у стены, сидели остальные.

Мираж была ближе всех. Её руки стягивали грубые верёвки, врезавшиеся в шерсть на запястьях. Она была босая, без арбалета, без кинжала, без пояса с алхимическими флаконами — только в рубахе и штанах. Её плечо, куда попал болт, было перевязано грубой тряпицей, сквозь которую проступала кровь. Но она была жива. И в сознании.

Хельм сидел чуть дальше, привалившись к стене. Его лицо превратилось в сплошной синяк — один глаз заплыл полностью, губа рассечена, на скуле багровела гематома. Руки были связаны за спиной, как и у Мираж. Он был бос и раздет до пояса, и на его груди, поверх свежего шрама от освящённого клинка, темнели новые кровоподтёки. Его били. Долго и жестоко.

Огонёк был прикован к стене цепями. Не верёвками — цепями, продетыми сквозь кольца, вбитые в камень. Его манипуляторы, обесточенные и безжизненные, висели вдоль тела, как мёртвые змеи — жизнь еле теплилась в теле воина и механизмам неоткуда было брать энергию. Чёрный меч исчез. Лицо воина было разбито в кровь, один глаз заплыл, губы разбиты, на лбу — глубокая ссадина. Он дышал тяжело, с присвистом — возможно, было сломано ребро. Но он был жив. И в сознании.

Напротив, на деревянных ящиках, служивших скамьями, сидели двое храмовников. Их доспехи тускло блестели в свете факелов, руки лежали на рукоятях мечей. Они не разговаривали, не угрожали, не задавали вопросов. Они просто сидели и смотрели. И это молчание было страшнее любого допроса.

Амберто перевёл взгляд на одного из них — и похолодел.

Он узнал его. Тот самый храмовник, которого он парализовал в первом бою. Тот, кому он сохранил жизнь, вырубив несмертельно. Теперь этот человек сидел напротив, держа меч наготове, и в его глазах не было ни злобы, ни благодарности. Только холодная, профессиональная суровость. Он выполнял свой долг.

— Очнулся, — прошептала Мираж, заметив его взгляд.

Амберто осторожно, чтобы не привлекать внимания стражи, повернул голову к ней.

— Что случилось? — тихо спросил он. Губы едва шевелились, каждое слово отдавалось болью в рассечённой коже.

— Как только ты упал, — так же тихо ответила она, — храмовник приставил меч к твоей шее. Ты лежал без сознания, из носа текла кровь, и он сказал: «Бросайте оружие, или ваш колдун умрёт». — Она помолчала. — Первым бросил меч Огонёк.

Амберто перевёл взгляд на воина. Тот сидел, опустив голову, и его заплывший глаз смотрел в одну точку на полу.

— Огонёк? — недоверчиво переспросил Амберто.

— Да. Просто разжал пальцы, и меч упал на пол. И сказал: «Только не трогайте мальца». Представляешь? «Мальца». Видимо, ты упал в его глазах, раз подставился.

В её голосе прозвучало что-то похожее на горькую,саркастическую насмешку. Амберто сглотнул ком в горле.

— А потом?

— А потом мы все бросили оружие. Хельм погасил клинок. Я отдала кинжал. Нас связали. Обыскали. Забрали всё — оружие, зелья, пояса, сапоги. Всё, что можно было спрятать. — Она помолчала. — А потом нас избили. Не пытали — просто избили. Долго. Методично. Чтобы мы не могли сопротивляться. Чтобы даже мысли о побеге не возникло.

— Тебя тоже?

— Нет, — Мираж слабо усмехнулась, и её хвост чуть дёрнулся. — Надо отдать им должное. Меня они и пальцем не тронули. Будь это обычные солдаты... — она запнулась, подбирая слова, — я бы уже десять раз пожалела, что не вскрыла себе горло.

Амберто понимал, о чём она говорит. Женщин-наёмниц гораздо меньше не только из-за уступающей мужчинам физической силы. Даже обычные рычажные арбалеты, не говоря уже о дварфийских, взводились довольно легко и позволяли уравнять шансы, если у тебя твёрдая рука и острый глаз. Вот только наёмники зачастую сталкиваются, как тогда столкнулся отряд Элиры и тот, в котором был Хельм. И если мужчин грабят, избивают, но подчас отпускают, женщинам приходится куда хуже.

— Они профессионалы, — прошептала Мираж. — Не звери. Просто делают свою работу. И это...

Она не договорила. Один из храмовников повернул голову в их сторону.

— Молчать, — произнёс он. Голос его прозвучал ровно, без злобы, но с той особой интонацией, которая не предполагала возражений.

Мираж фыркнула. Даже сейчас, связанная, избитая, в крови, она оставалась собой. Её уши прижались к голове, а хвост хлестнул по каменному полу.

— А не то что? — спросила она, и в её голосе зазвенела та самая, знакомая Амберто дерзость. — Убьёшь нас? Вы для этого нас в плен брали?

Храмовник посмотрел на неё долгим, холодным взглядом. Потом перевёл взгляд на Амберто.

— Нет, — произнёс он спокойно. — Я отрублю вашему колдуну руки по локоть. И прижгу раны, чтобы он не истёк кровью. А потом мы продолжим ждать.

Мираж побледнела. Её уши прижались к голове, а хвост замер.

— Я поняла, — тихо сказала она и замолчала.

Амберто смотрел на храмовника и чувствовал, как внутри разрастается ледяная пустота. Этот человек не угрожал. Он не насмехался. Он просто сообщил факт — так же, как сообщают о погоде или о времени смены караула. И от этого было ещё страшнее.

Розовый свет под кожей пульсировал ровно и спокойно. Дар был рядом — и чародей мог бы его призвать, чтобы превратить верёвки в труху. Но на это потребуется время, пусть секунды, но мечи храмовников будут явно быстрее — Амберто видел,с какой скоростью они могли двигаться.

***

В комнату вошёл новый храмовник. Тот, что командовал обороной. Тот, что сражался с Огоньком на подступах к Купели. Его доспех был покрыт вмятинами и зазубринами, на наплечнике темнела глубокая борозда от чёрного меча, а левый рукав был опалён — видимо, пламя Хельма всё же достало его. Но держался он так, словно это были не раны, а ничего не значащие царапины. Высокий, широкоплечий, с седыми висками и холодными серыми глазами, он двигался с той особой, экономной грацией, которая бывает только у людей, проведших всю жизнь в бою.

Двое стражников вскочили и прижали кулак к груди, но тот лишь отмахнулся, жестом показав тем не отвлекаться, а затем взял Амберто за плечо — не грубо, но твёрдо, — рывком поднял на ноги и поволок в соседнее помещение. Ноги чародея, всё ещё связанные в лодыжках, заплетались, и он едва не упал, но храмовник удержал его, прислонив к стене, а затем усадил на деревянный ящик, служивший, видимо, импровизированным стулом. Сам он остался стоять, скрестив руки на груди, и несколько секунд просто смотрел на пленника. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было непроницаемым.

— Поговорим, — произнёс он.

Амберто молчал. Боль в разбитом лице пульсировала в такт сердцу, кровь запеклась на губах коркой, и каждое движение языком отдавалось саднящей болью. Но сознание было ясным — достаточно ясным, чтобы понимать: этот человек опаснее всех, с кем они сталкивались в форте. Не потому что он сильнее — Огонёк, возможно, одолел бы его в честном поединке, — а потому что он был спокоен. Абсолютно, неестественно спокоен для человека, чей форт только что штурмовали, чьих людей убивали, а вход в который обрушили.

Храмовник, казалось, не торопился. Он оглядел Амберто с ног до головы — оценивающе, как мастер оглядывает недоделанную работу, — и заговорил. Его голос звучал ровно, почти буднично.

— Среди ваших вещей были найдены неопровержимые улики, — начал он. — Кольцо с символом Серебряного Дома Сокола. Явно подлинное, магией так и фонит. Такие не купишь на рынке. — Он чуть склонил голову набок, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес. — Зелья, которые носила с собой фелисийка. Мы проверили: состав вполне обычный, но вот сами флаконы явно имперские. Наши стеклодувы такие не делают. — Он помолчал. — И вот это.

Он запустил руку в поясной кошель и извлёк оттуда небольшой предмет на цепочке. Символ солнца. Тот самый медальон, который старуха-альтандка подарила Огоньку в первый день их работы на стройке. Тот самый, что «жёгся» у воина на груди, хотя был холоден на ощупь.

— Священный символ Света, — произнёс храмовник, и в его голосе впервые мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Не гнев — скорее, усталое недоумение. — Вы хорошо подготовились. Даже надели это, чтобы не вызывать подозрений. Продуманно. Я оценил.

Амберто смотрел на медальон и молчал. Что он мог сказать? Что старуха подарила его от чистого сердца, а Огонёк носил не ради маскировки, а потому что не мог отказаться от памяти погибшего солдата? Всё это было правдой, но сейчас, в свете факелов, перед лицом этого спокойного, методичного человека, любая правда звучала бы как жалкая отговорка.

— Чего вы хотите? — спросил чародей наконец. — И какая теперь разница? Мы погребены под землёй. Выхода больше нет. Мы все умрём здесь — и вы, и мы.

Храмовник пожал плечами. Его доспех тихо звякнул при этом движении.

— Горн Света уцелел, — произнёс он. — Это главное. А что до погребения... — он чуть заметно усмехнулся, и эта усмешка, едва тронувшая уголки губ, была первой эмоцией, которую Амберто увидел на его лице. — Вентиляция работает. На нижних ярусах бьёт родник, вода чистая. Запасов провизии хватит на пол года, если экономить. Нас откопают. Пусть через месяц. Или через два. Сэр Витольд знает, что мы здесь, и он не оставит нас. — Он помолчал. — А когда нас откопают, будет большой дипломатический скандал.

Амберто ничего не ответил. Храмовник продолжил — всё тем же ровным, спокойным тоном, от которого становилось только хуже:

— Я понимаю ваши намерения. Если бы нечто похожее на Горн Света находилось в Империи, мы, альтандцы, тоже попытались бы его уничтожить. Это разумно. Не можешь получить сам — лиши потенциального противника доступа к ресурсу. Я не осуждаю.

Он помолчал, глядя Амберто прямо в глаза.

— Но вы потерпели неудачу. Бывает. И теперь, мне кажется, обе стороны должны извлечь из этого урок. И выгоду.

— Какую выгоду? — осторожно спросил Амберто.

— Есть два пути, — произнёс храмовник. — Первый: нас откапывают. Вами занимаются священники. Нет, — он чуть заметно покачал головой, предугадывая вопрос, — вас не будут пытать. Мы — не Инквизиция. Мы не мараем руки о кровь пленных. Но священники... они умеют заглядывать в разум. Свет освещает даже самые тёмные закоулки души. Они просто немного покопаются там. И узнают всё, что им нужно. И я не могу гарантировать, что ваш разум останется... неизменным.

Он замолчал, давая Амберто время осознать услышанное. Чародей чувствовал, как внутри разрастается холод. Священники. Вторжение в разум. Это не угроза пыток — это нечто гораздо худшее. Если они узнают правду — о его даре, о Разрушителе, — это будет катастрофой. Вдобавок риск остаться овощем, пускающим слюни и ходящим под себя. Лучше смерть.

— А второй путь? — спросил он тихо.

Храмовник чуть заметно кивнул, словно одобряя правильный вопрос.

— Второй путь — сотрудничество. Вы рассказываете всё добровольно. Кто вас послал. Каковы были ваши цели. Какие ещё агенты Империи действуют на нашей территории. Под взглядом священника, видящего ложь. А взамен мы сохраняем вам жизнь. Не свободу — свободу вы потеряли, — но жизнь. И, возможно, когда-нибудь, после обмена пленными или переговоров, вы вернётесь домой.

Он помолчал и добавил:

— Выбор за вами, господин маг. Можете не торопится с решением — времени у нас всех теперь много.

Амберто сжал зубы. Хоть храмовник и не хотел, он напомнил, что времени-то как раз почти нет — несколько недель назад Мираж приняла последнюю порцию антидота. Дела становились всё хуже и хуже.

Глава 19

Их разделили.

Амберто не знал, сколько времени прошло с тех пор, как храмовник оглушил. Он очнулся в тесной камере — одной из тех, что альтандцы оборудовали из бывших жилых модулей древних. Стены здесь были не каменные, а из того самого странного матового металла, который не ржавел и не поддавался времени, и на ощупь он был неестественно гладким, почти тёплым, что вызывало безотчётное отвращение. Единственным источником света служил чадящий масляный светильник, подвешенный под самым потолком; он раскачивался от малейшего движения воздуха, и тени на стенах дёргались, как живые.

Охрана не сводила с него глаз. После того как чародей показал, что способен колдовать даже связанный и без рук, храмовники перестали полагаться на одни кандалы. Теперь в комнате всегда находился один из стражей, сменявшийся с неумолимой точностью часового механизма. Он сидел у двери на грубом деревянном табурете, не отводя взгляда у двери и положив руку на эфес меча. Храмовнику было запрещено приближаться к Амберто вплотную — их командир учёл, что чародей способен атаковать даже в оковах, — но и удаляться стражник не имел права. Трое из шестерых оставшихся в живых храмовников разбили сутки на три смены и не сводили с Амберто взгляда даже когда тот пытался уснуть или справлял нужду в ведро в углу. Это было изнурительно. Не было ни дальнейших уговоров, ни попыток читать проповеди, ни угроз — они просто ждали. Методично, терпеливо, с той же неумолимостью, с какой держали оборону у входа в форт. Идеальные тюремщики.

Амберто только и оставалось что сидеть в углу, уставившись в одну точку, закованному в кандалы и ошейник, и сквозь туман боли и отчаяния пытаться понять, живы ли остальные.

Его заковали в кандалы. Тяжёлые, грубые, они охватывали запястья и лодыжки, а цепи, продетые сквозь кольца в стене, не давали свести руки вместе. Металл врезался в кожу, оставляя багровые полосы, и каждое движение отдавалось глухим лязгом. Но при этом ему так не развязали пальцы до конца, лишь ослабили узлы, чтобы не застаивалась кровь. Вдобавок храмовники, памятуя о его трюке с даром через лоб, надели на него дополнительный ошейник — широкий железный воротник, не дающий поворачивать голову. Он был закован сильнее, чем Огонёк. Сильнее, чем любой из них.

Чародея кормили раз в день — пресная лепёшка и кружка воды, которые он еле-еле был способен удержать обмотанными верёвкой пальцами. Стража не спешила ему помогать — не из жестокость, а опять же из опасения. Он чувствовал себя зверем в клетке.

Но страшнее всего была тишина. Ни криков, ни голосов — лишь собственное дыхание да тихий, едва уловимый гул, доносившийся откуда-то из глубины форта. Купель ждала.

Амберто пытался звать на переговоры. Сначала — спокойно, рассудительно, пытаясь воззвать к логике. Потом — громче, настойчивее, требуя встречи с их командиром. Его голос, охрипший от долгого молчания, срывался на крик, эхом разносясь по коридору. Старый храмовник пришёл только раз. Он встал в дверях, скрестив руки на груди, и выслушал Амберто молча. В тусклом свете его морщины казались глубокими, как трещины в камне, а седые виски серебрились.

— У вас был шанс, — произнёс он, когда чародей умолк, и его голос прозвучал устало, почти скорбно. — Свет учит прощать и быть милосердным. Поэтому вам всем дали этот шанс. Вы все его отвергли. Теперь вами займутся другие.

— Моя спутница умирает! — крикнул Амберто, но храмовник уже развернулся и ушёл, и его шаги стихли в глубине коридора.

Амберто попытался использовать дар — и поплатился за это. Он снова сосредоточился, потянул розовый свет вверх по позвоночнику, пытаясь пропустить его через плечи, через шею, через затылок. Сила, непокорная и дикая, текла по нервам, словно кипяток, и голова начала нагреваться, а воздух вокруг задрожал, готовый обратиться в оружие. Но стражник заметил сразу и понял тревогу. Двое храмовников ворвались в камеру с древками копий и избили его. Не мечами, не кулаками — древками, методично и жестоко, целясь в корпус, в плечи, в бока, стараясь не приближаться вплотную. Они помнили, что он способен ударить даже без рук. Каждый удар выбивал из лёгких воздух, и боль растекалась по телу пульсирующими волнами.

Когда Амберто, избитый и окровавленный, лежал на полу, в камеру снова вошёл старый храмовник. Он посмотрел на чародея сверху вниз, и в его серых глазах не было ни гнева, ни удовлетворения. Только холодная констатация.

— Ещё одна такая выходка, — произнёс он, — и я казню одного из твоих спутников. Ты понял?

Амберто понял. Он умолк. И наступила тишина — та самая, в которой слышно только биение собственного сердца и медленное, неумолимое течение времени, измеряемое лишь каплями, изредка срывающимися с потолка. Он не знал, что с остальными. Каждый раз, закрывая глаза, он видел лицо Мираж, искажённое болью. Он не знал, жива ли она. Он не знал ничего. И это незнание было хуже любой пытки.

***

В другой камере, в конце коридора, Мираж вела свой собственный бой.

Она сидела, привалившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку. Металл холодил даже сквозь рубаху, но это помогало сосредоточиться. Её раненое плечо зажило плохо и сейчас пульсировало тупой болью, но воспаление хотя бы не распространялось. Тюремщики следили, чтобы их пленники не умерли, пока не ответят на все вопросы. Так что её кормили, поили, меняли повязку на плече, но не развязывали. Храмовники по-прежнему были вежливы и холодны, как зимнее солнце.

А где-то там, за стенами, Амберто, Хельм и Огонёк сидели в таких же камерах, и она ничего не могла для них сделать.

Но не только это занимало её мысли.

Яд медленно, неумолимо расползался по её телу. Она чувствовала его — как холод, поднимающийся от кончиков пальцев, как онемение, которое уже начиналось где-то в глубине груди. Времени оставалось всё меньше. И тогда демон заговорил.

— Ты умираешь.

Его голос прозвучал в её голове тихо, почти интимно. Без обычной насмешки, без сарказма. Так говорят с человеком, которому предлагают сделку в последний раз.

— Я знаю, — ответила Мираж мысленно.

— Я могу дать тебе силу. Как тогда, в подвале. Как тогда, когда ты рвала сердце того демона в Лазурном Утёсе. У меня ещё осталось немного. Немного, но хватит, чтобы спастись. Чтобы вырваться отсюда. Чтобы добраться до Купели.

— И что ты хочешь взамен? — спросила Мираж, уже зная, что ответ ей не понравится.

— Час в день, — произнёс демон, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не голод. Не жажда власти. Что-то более простое. Более человеческое. — Один час. Полного контроля над твоим телом. Я хочу дышать. Есть. Пить вино. Заняться сексом. Просто... жить. Ты можешь погрузиться в сон на это время. Или смотреть. Как пожелаешь.

Мираж даже растерялась. Такого она не ожидала.

— Откуда такие желания у демона? — спросила она. — Ты питаешься душами, магией, болью. Зачем тебе вино? Зачем тебе плотские утехи?

Демон помолчал, и в его молчании ей почудилось что-то похожее на смущение.

— Поглощение памяти не даётся бесследно, — ворчливо ответил он наконец. — Это желания Техника. Его воспоминания. Его... сожаления. Он никогда не жил по-настоящему. А я теперь слишком хорошо знаю, каково это — никогда не жить. Мне... любопытно.

Мираж фыркнула.

— Ты хочешь сказать, что демон-лорд, переживший заточение древних, стал жертвой чужих сожалений?

— Я не жертва! — в его голосе мелькнула прежняя ярость, но тут же угасла. — Просто... это сделка. Ты получаешь силу и жизнь. Я получаю час в день. Всё честно.

— Нет, — ответила Мираж. — Нечестно.

— Что?

— Ты лжёшь. Ты лгал с самого начала. Яд тебе не страшен. Ты сам показал это в Лазурном Утёсе, когда уничтожил ту иглу в моей крови. Ты мог бы исцелить меня в любой момент. Но ты не хотел.

— Ты ошибаешься...

— Я выросла на улице, — спокойно ответила Мираж. — Среди лжецов, воров и убийц. Я чуяла ложь раньше, чем научилась говорить. Я узнавала её по запаху, по дрожанию голоса, по тому, как лжец отводит глаза. И ты, демон, лжёшь. С самого начала. С первой нашей встречи. С каждой сделкой, которую ты мне предлагал. Ты давал мне силу только затем, чтобы я привела тебя сюда.

— Я привёл нас сюда, чтобы спасти от яда!

— А теперь следи за цепочкой рассуждений, — её мысленный голос был холоден как лёд. — Ты неуязвим к яду сам и можешь передавать эту неуязвимость другим. Ты сам показал это в Лазурном Утёсе, когда уничтожил ту иглу в моей крови. Я помню, как ты это сделал. Ты мог бы исцелить меня в любой момент. Но ты не хотел. Ты вёл нас сюда. Ты оставил нас в живых в комплексе Древних, потому что мы были твоей отмычкой. А теперь, когда мы почти у цели, ты хочешь избавиться от меня. Купель может изымать свойства. Ты сам это говорил. Так что мешает тебе изъять меня из этого тела? Вычеркнуть, как лезвие стирает чернила с пергамента?

Демон молчал. И это молчание было красноречивее любых оправданий. Она попала в точку, и он не знал, что сказать.

— Ты получишь тело, — продолжала Мираж, и каждое её слово било, как молот. — Сможешь дышать. Есть. Пить вино. Заниматься сексом. Всё, о чём ты просил. И о чём ты умолчал. Плотские утехи? Не смеши меня. И оставь свои сказки про райский сад для более доверчивых. Я помню, что ты говорил, когда не утруждал себя ложью — тогда, в источниках. Час в день? Нет. Избавившись от меня, ты получишь всё время мира.

— Если бы я хотел избавиться от тебя, — медленно произнёс демон, и его голос стал ниже, опаснее, — я бы давно это сделал.

— Нет, — отрезала Мираж. — Аэуэ была права. Ты бы не смог. Ты слаб. Ты потерял большую часть силы, когда мы убили твоё прежнее тело в Лазурном Утёсе. Ты держался за меня, потому что я была твоим единственным шансом. Но теперь, когда Купель рядом, я тебе больше не нужна. Ты просто ждал подходящего момента.

— Ты ошибаешься!

— А это легко проверить, — произнесла она, и в её мысленном голосе зазвенела сталь. — Просто подождём, пока начнёт действовать яд. И ты будешь вынужден спасти и это тело, и меня.

Демон молчал, подбирая слова. Секунды тянулись, как капли воды, падающие с потолка. Одна. Другая. Третья. Яд в крови Мираж пульсировал в такт сердцу, и она чувствовала, как он медленно, неумолимо расползается по телу. Где-то в глубине груди, у самого основания рёбер, уже начиналось онемение — то самое, которое предшествовало окаменению, когда плоть сначала немеет, а потом навсегда застывает. У неё оставалось всё меньше времени, но она ждала, не отступая ни на шаг.

— Ты безумна, — произнёс демон, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на отчаяние. — Ты готова умереть, чтобы доказать свою правоту? Ты хоть понимаешь, насколько это глупо? Ты прыгаешь в пропасть, надеясь, что на середине падения у тебя вырастут крылья. Ты погубишь нас обоих.

В его голосе больше не было ярости. Только усталое признание поражения.

— Значит, я была права. Я была обречена. Я ныряю в Купель и ты меня стираешь. Я не ныряю — и превращаюсь в камень, — тихо ответила Мираж. — Если у тебя есть силы, чтобы вытащить нас отсюда, будут силы и избавиться от яда. Купели ты не увидишь.

— А как же твои спутники? Только ты сейчас можешь освободить их! Прими силу! Прими сделку! Спаси своего чародея!

— Очередная манипуляция. Вначале вылечи яд.

И тогда демон закричал.

Это был не тот крик, что можно услышать ушами, — это был вопль, разорвавший её сознание изнутри, полный ярости, бессилия и животного страха. Он кричал так, словно она только что вырвала у него последнюю надежду. Словно она загнала его в угол и теперь стояла над ним, глядя сверху вниз, — и он ничего не мог с этим сделать. Она чувствовала, как он мечется внутри неё, словно зверь в клетке, как его мысли сталкиваются и рассыпаются искрами.

— Ничтожество! Тупая кошка! Я спасал тебе жизнь десятки раз! Если бы не я, вас бы всех сожрал вшивый низший демон! Тебе перерезала горло твоя же подруга! Да ты ещё в той гостинице сдохла бы от яда в луже собственной блевотины! — демон не мог успокоиться. — А ну слушай сюда, жалкий бесполезный комок шерсти! Принимай сделку, мы выходим, убиваем этих чокнутых фанатиков, я настраиваю Купель и ты в неё лезешь! Без вопросов!

От этого вопля, безобразного в своей истерике, Мираж стало так противно, что фелисийка изо всех сил пожелала, чтобы демон заткнулся.

И наступила тишина. И Мираж почувствовала странное, почти забытое ощущение — как мышцы её лица, помимо воли, растягиваются в усмешке. Она заставила демона умолкнуть. Она, Мираж, бывшая уличная воровка, шпионка, одержимая, — она победила его в споре. Она доказала свою правоту. Это было горькое, мрачное торжество, отдающее пеплом.

И теперь ей оставалось только ждать.

***

Дни тянулись бесконечно. Амберто потерял счёт времени — в камере не было ни окон, ни смены дня и ночи. Он сидел в углу, закованный в кандалы и ошейник, и ждал. О чём — он не знал. Может быть, смерти. Может быть, чуда. Мышцы затекли от неподвижности, желудок сводило от голода, но хуже всего была тишина. Она давила на уши, заполняла голову, и в этой тишине рождались самые страшные мысли.

Чудо пришло в облике старого храмовника.

Дверь распахнулась, и командир вошёл в камеру быстрым, почти торопливым шагом — совсем не так, как в прошлый раз. Его лицо, всегда невозмутимое, сейчас выражало нечто, чего Амберто раньше не видел. Тревогу. Морщины на лбу стали глубже, а рука, лежавшая на рукояти меча, подрагивала.

— Ваша спутница, — произнёс он, и голос его прозвучал отрывисто, без обычного спокойствия. — Та, что фелисийка. Что с ней?

Амберто поднял голову. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

— Началось, — сказал он. — Отведите меня к ней. Немедленно.

Храмовник нахмурился. Его рука, лежавшая на рукояти меча, сжалась так, что побелели костяшки — он явно колебался, борясь с собой.

— Я не могу ей помочь отсюда, — произнёс Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — А ты, как я понимаю, хочешь, чтобы она выжила. Живой пленник ценнее мёртвого. Так отведи меня к ней.

Храмовник помолчал. Его серые глаза изучали лицо Амберто, и в них шла напряжённая работа мысли. Потом он кивнул — коротко, по-деловому.

— Стража! — крикнул он. — Снять цепи. Отвести в её камеру. И смотрите за ним. Если попытается что-то — сразу бейте.

Амберто повели по коридору. Он шёл, хромая — ноги затекли от долгой неподвижности, каждый шаг отдавался болью в бёдрах, — и сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Он не знал, что увидит. Он боялся того, что увидит. Холодный воздух подземелья обжигал лёгкие, а полоска голубого света впереди казалась вратами в преисподнюю.

Камера Мираж была такой же тесной, как и его. Но когда Амберто вошёл, он на мгновение замер на пороге, не в силах сделать ни шагу.

Мираж лежала на полу, привалившись спиной к стене. Её тело почти полностью окаменело — кожа стала серой, твёрдой, покрытой тонкой сеткой трещин, как старая мраморная статуя. Камень подобрался уже к шее, и только голова ещё сохраняла остатки жизни — жёлтые кошачьи глаза, тусклые и усталые, смотрели на него из-под полуопущенных век. В них ещё теплилось сознание, но оно угасало, как пламя свечи на ветру.

— Я ошиблась, — прошептала она.

Голос её был едва слышен, как шелест осенних листьев, как шорох песка, уже готового поглотить её. Амберто опустился на колени рядом с ней, не обращая внимания на стражу за спиной, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань штанов.

— О чём ты?

— Демон, — эхом повторила Мираж. — Я думала... думала, что он лжёт. Что он может исцелить меня. А он... — она слабо усмехнулась, и трещина пробежала по её щеке. — Перехитрила сама себя. Глупая кошка.

— Мы что-нибудь придумаем, — чародей протянул руку, но остановился, боясь прикоснуться, словно Мираж была сделана из хрупкого фарфора.

Амберто смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не дар — дар молчал, притихший и бесполезный. Что-то другое. Что-то, что он так долго прятал от самого себя, закапывая под слоями долга, страха и лжи самому себе.

— Я не дам тебе умереть, — сказал он.

— Хватит, — прошептала Мираж. — Я так устала бояться.

— Нет, — повторил Амберто, и его голос дрогнул. — Я ещё не всё попробовал.

Он поднял голову и посмотрел на старого храмовника, стоявшего у двери. В его взгляде сейчас было то, что тот не мог не заметить, — отчаянная, граничащая с безумием решимость.

— Нам нужна Купель, — произнёс он. — Немедленно.

Храмовник долго молчал. Потом медленно покачал головой, и в этом движении была печальная обречённость.

— Ты просишь невозможного.

— Я прошу тебя спасти ей жизнь.

— Она — враг.

— Она — человек. — Голос Амберто сорвался на крик.

Повисла тишина. Храмовник смотрел на Амберто долгим, изучающим взглядом, и в его серых глазах медленно проступало что-то новое. Не сочувствие. Но, возможно, понимание. Понимание того, что он сейчас делает.

— Горн Света настроен под оружие, — медленно произнёс он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Слишком много сил и средств ушло на точную настройку. Десятилетия работы. Я не могу позволить тебе сбить её.

Амберто уставился на него. На мгновение ему показалось, что он ослышался.

— Что? — переспросил он, и его голос стал тихим и страшным. — Много средств? Вы сейчас оцениваете её жизнь и затраченные деньги?!

Храмовник посмотрел на него спокойно, почти устало. Он уже принял решение и теперь лишь объяснял его.

— А разве не так поступает Империя? — спросил он. — Чтобы давать ей отпор, иногда приходится перенимать и такие методы. Тебе ли не знать?

Амберто бежал от Империи. И вот она его настигла. В этом холодном голосе, в этом циничном расчёте. И тогда чародей взорвался.

Розовый свет хлынул из его тела не через руки, не через лоб — через всё сразу, словно плоть стала прозрачной для этой дикой, необузданной силы. Кандалы, сковывавшие запястья, рассыпались трухой, осыпавшись на пол серой пылью. Ошейник сполз с шеи расплавленным металлом, зашипев на холодном полу. Дар вырвался наружу протуберанцами — длинными, извивающимися жгутами розового пламени, которые хлестнули по коридору, сметая всё на своём пути, словно коса смерти. Храмовник, стоявший у двери, исчез — не упал, не закричал, просто перестал быть, обратившись в облако серого пепла, которое медленно осело на пол. Стража за его спиной разделила его участь: один рассыпался битым стеклом, второй превратился в лужу слизи. Их смерть была мгновенной и беззвучной.

Амберто не смотрел на них. Он бросился к Мираж.

Она лежала у стены, окаменевшая, серая, покрытая сеткой тонких трещин, как драгоценная реликвия, которую нельзя трогать. Глаза её были закрыты. Амберто протянул руки, чтобы поднять её, унести отсюда, спасти, — и в тот самый миг, когда его пальцы коснулись её плеча, статуя рассыпалась.

Не взорвалась. Не исчезла. Просто распалась грудой песка — мелкого, серого, струящегося сквозь пальцы, как вода, как время, как всё, что он не успел сказать. Песок был тёплым, почти горячим, и он утекал, утекал, утекал, пока ладони не опустели. Амберто замер, глядя на утекающий песок. Его ладони, только что державшие её, были пусты.

— Нет, — прошептал он. — Нет. Нет. Нет.

Он зажмурился. Сжал веки так сильно, что перед глазами вспыхнули звёзды, и боль пронзила глазницы. И мир рассыпался — в точности как тогда, в хижине Хельги. Реальность затрещала по швам, расползлась лоскутами, обнажая изнанку — ту самую, усеянную звёздными трещинами, наполненную смехом неведомых существ, что наблюдали за их безумием с высоты своего вечного безразличия. Звуки стали искажёнными, краски — невыносимо яркими, а воздух наполнился запахом озона и тлена.

А потом пересобралась вновь. С хрустом, с тошнотворным ощущением, что сама ткань бытия сдвинулась на миллиметр.

Амберто открыл глаза. Он стоял в коридоре. Всё было на своих местах. Стены, двери, голубоватый свет. И статуя Мираж у стены — целая, нетронутая. Он рванулся к ней, не чувствуя ног, коснулся плеча — и она снова рассыпалась песком. Так же беззвучно. Так же неумолимо.

— Нет! — закричал он, и его голос разнёсся по пустым коридорам.

Снова зажмурился. Снова рванул реальность на части, прикусив губу до крови, чувствуя, как мир дрожит и перетекает, словно расплавленное стекло. Его вырвало желчью — тело протестовало против того, что он с ним делал, каждая клетка вопила от боли, — но он сжал зубы и закончил. Открыл глаза.

Статуя. Песок. Пустота.

Амберто попробовал ещё раз. Мир содрогнулся, пошёл рябью, но прежде чем реальность успела пересобраться, ноги чародея подкосились, и он рухнул на колени. Сил больше не было. Дар всё ещё пульсировал под кожей, но тело отказывалось ему подчиняться, словно надорванная струна. Он смотрел на кучку серого песка — всё, что осталось от Мираж, — и не мог даже протянуть к ней руку.

А реальность продолжала дрожать. По стенам побежали трещины, воздух вибрировал, издавая низкий гул.

Протуберанцы розового света, сорвавшиеся с его тела во время взрыва, всё ещё хлестали по коридору. Они жили собственной жизнью — плясали, извивались, врезались в стены и перекрытия, оставляя оплавленные борозды. Храмовники, прибежавшие на шум, гибли один за другим: кого-то обращало в пепел, кого-то в битое стекло. Но не сразу — они пытались отступить, закрываясь щитами, но протуберанцы настигали их, разрушали щиты, броню, отсекали конечности, осыпающиеся песком и прахом, и коридор наполнился криками боли и ужаса, которые эхом отражались от древних стен.

А потом наступила тишина. Лишь кровь стучала в ушах, и мерцал розовый свет дара, вторя ударам сердца, с каждой вспышкой создавая всё новые и новые трещины, что расползались вокруг чародея — по полу, стенам, потолку.

Амберто не знал, что делать. И он не хотел ничего делать. Он сидел, перебирая в руках песок, так похожий на песок Пустыни, что Мираж показывала ему в своих снах. И он продолжал бы и дальше так сидеть,а трещины — расти и множиться.

Но в конце коридора, среди теней, сгустился туман. Он клубился, перетекал, обретал форму — и через несколько ударов сердца на месте тумана стоял Хельм. Его одежда висела лохмотьями, на лице запеклась кровь, но он был свободен. Он освободился. Не грубой силой, не взломом замков, а даром Аюми — тем самым, что она передала ему перед смертью. Освободился, чтобы опоздать.

И вот теперь Мираж была мертва.

Амберто поднял голову и посмотрел на брата. Хельм шёл к нему сквозь дым и пепел, протягивая руку, что-то говоря — слова тонули в гуле, всё ещё стоявшем в ушах после взрыва дара. Но Амберто не слушал. Он видел только одно: брат мог освободиться. Брат мог помочь. Он мог бы сделать это в любой момент. Просочиться сквозь путы, обезоружить стражу, освободить остальных. Но он не стал. Оценил это как слишком рискованный шаг. Решил ждать, надеяться, что найдётся другой путь. Хельм струсил.

Ярость поднялась изнутри — испепеляющей душу лавой. Ярость на храмовников с их правилами. На Альтандию с её лицемерием. На храмовников, которые прикрывались словами о Свете, а сами оценивали, что рационально, а что нет, когда Мираж умирала у них на глазах. На Империю, которая породила всё это. На Мудрейшего с его ядом. И на брата. На брата, который всегда говорил о милосердии, о правильных путях, о том, что нельзя становиться палачом, — а теперь стоял и смотрел, как песок утекает сквозь пальцы Амберто.

Розовая пелена упала на глаза, окрасив мир в цвет заката.

Амберто не сопротивлялся. Впервые в жизни он не пытался сдержать дар, не боролся с ним, не уговаривал. Он распахнул себя настежь, и дар хлынул в него, как вода в прорванную плотину, заполняя каждую клетку, вытесняя боль и страх. Он хотел разрушить этот мир. Этот демонов несправедливый мир, в котором хорошие люди умирали, а трусы и лицемеры жили. Он хотел стереть его с лица земли, переписать, пересобрать заново — или не пересобирать вовсе. Пусть всё обратится в прах.

И Хельм увидел, как глаза брата изменились. Зрачки вытянулись в вертикальные веретёна — точь-в-точь как у демона из видений, что посылало ему Болото в Долине Змеи. Те самые глаза, которые он надеялся никогда не увидеть вживую. Теперь они смотрели на него, и в них не было ничего человеческого.

Амберто — или тот, кто некогда был Амберто, — медленно поднялся на ноги. Его движения были плавными, чужими, словно тело принадлежало кому-то другому. Розовые протуберанцы, всё ещё хлеставшие по коридору, замерли, словно прислушиваясь. А затем развернулись к друиду, словно чуя его магическую силу, подобно тому, как хищник чует пролитую кровь.

— Брат? — тихо позвал Хельм, и его голос дрогнул.

Существо, стоявшее перед ним, улыбнулось. И в этой улыбке не было ничего человеческого. Только голод. Только предвкушение.

***

Хельм смотрел на существо, что ещё недавно было его братом, и рука его машинально потянулась к поясу — туда, где когда-то висел кинжал из обсидиана. Пальцы сомкнулись на пустоте, и он на мгновение прикрыл глаза. Кинжал был сломан ещё там, в круге Долины Кабана, когда Мираж пыталась вывести друида из транса. Замены Хельм так и не подобрал.

— Амберто, — тихо позвал он, надеясь, что где-то там, внутри этого чужого взгляда, ещё осталась искра. — Ты меня слышишь?

Существо, стоявшее перед ним, склонило голову набок. Движение было плавным, нечеловеческим.

Хельм зажёг Звёздный лук. Серебристая тетива загудела, стрела сорвалась с неё — не в грудь, в ногу, чтобы остановить, обездвижить, не убить. Один из протуберанцев, извивавшихся вокруг тела чародея, метнулся навстречу, быстрее мысли, и поглотил стрелу на лету. Розовый свет вспыхнул чуть ярче, и по коридору разнёсся низкий, утробный гул — довольный, сытый.

Лук бесполезен. Посох сломан. Кинжал сломан. Корни не помогут — они сейчас в толще горы, слишком глубоко, слишком далеко, чтобы те могли дотянуться. Остаётся меч. Только меч.

Хельм сжал обломок клинка, оставленный Пожаром, и зелёное пламя с шипением вырвалось из гарды. Чёрные языки, всё ещё плясавшие в его сердцевине, теперь казались почти незаметными на фоне той мощи, что стояла напротив. Он шагнул вперёд, поднимая меч, и воздух вокруг него задрожал от жара.

— Прости меня, — прошептал он и бросился в атаку.

Зелень клинка столкнулась с розовыми протуберанцами, и коридор наполнился рёвом, от которого завибрировали стены. Хельм рубил, уклонялся, уходил туманом — дар Аюми, переданный ему перед смертью, работал безупречно. Тело рассыпалось на миг, уходя от удара, и собиралось вновь, чтобы нанести ответный. Протуберанец проходил сквозь него, не причиняя вреда, и Хельм снова сгущался, чтобы нанести удар. Раз. Другой. Третий. Его меч вгрызался в розовую плоть, заставляя протуберанцы дёргаться и истончаться, оставляя на них рваные раны.

Но каждый раз, когда клинок касался щупальца, он сам становился чуть тоньше. Чуть слабее. А щупальца, наоборот, наливались силой — розовый свет вспыхивал ярче, гул становился громче, переходя в торжествующий вой. Они не просто защищались. Они пили его магию, высасывая её, как пиявки.

Хельм понял это слишком поздно.

Он вливал в меч всё, что у него было: силу собранных кругов, последние крохи звёздной магии. Но этого не хватало. Он не получил силу всех Избранных. Избранный Гор сбежал, так и не дав честной схватки, оставив его одного. Пожар отдал ему свой клинок, но не свою мощь. Аюми вдохнула в него жизнь, но часть сил ушло на воплощение волков из её свиты. Он был Избранным, но он был неполным. Оружием, которое не успели заточить до конца.

Меч погас.

Хельм опустил руку, глядя на пустую гарду. Протуберанцы, насытившиеся его магией, раздулись, стали толще, длиннее, их свечение теперь было почти невыносимым для глаз. Они тянулись к нему, не торопясь, словно зная, что ему больше нечем защищаться, наслаждаясь его беспомощностью.

Он не был готов. Он понял это с холодной, спокойной ясностью, которая приходит только на пороге смерти. Пророчество говорило о том, что его брат или разрушит мир, или спасёт его. Но оно молчало о том, что избранный, созданный общими усилиями всех конклавов, чтобы вовремя остановить трещину в мироздании, станет для неё лишь закуской. И вот он, конец. Для него. Для мира. Хельм не справился. Что ж, умирать не так страшно. Особенно во второй раз. Он закрыл глаза, ожидая удара.

И тут с грохотом вылетела дверь.

Огонёк ворвался в коридор, как разъярённый бык. Его лицо было залито кровью — она текла из носа, из ушей, из глаз, из дёсен, заливая глаза и ослепляя его, — а манипуляторы, дымящиеся и искрящие, сжимались в стальные кулаки. Он не кричал, не отдавал команд, не читал молитв и не сквернословил. Он просто бежал вперёд, прямо на протуберанцы, и в этом беге была вся его жизнь — жизнь солдата, который никогда не отступал.

Первое щупальце ударило его в грудь, и плоть воина в том месте превратилась в стекло, прозрачное и хрупкое. Огонёк пошатнулся, но не остановился. Второй протуберанец отсёк один из манипуляторов — стальная змея рухнула на пол, рассыпавшись на звенья с душераздирающим лязгом. Третий рассёк плечо, и кожа там пошла песком, обнажая мясо. Четвёртый ударил в живот, обратив часть плоти в слизь, которая тут же начала пузыриться.

Огонёк всё равно бежал.

Он сократил расстояние до Амберто в три шага. Протуберанцы хлестали его, рвали, превращали в стекло и песок, но он уже замахнулся — не мечом, не манипулятором, а живым кулаком, последним, что у него оставалось. Он вложил в этот удар всё — свою веру, свою миссию, свою любовь к людям, что сейчас мирно спали где-то в империи и не знали ничего ни о Двуликом, ни о пророчествах, ни о самом Огоньке. Удар пришёлся в висок. Амберто рухнул, как подкошенный, и протуберанцы, потеряв связь с хозяином, опали и растаяли, словно их никогда и не было. Часть пальцев Огонька, превратившаяся в стекло, разбилась о лицо чародея, оставив на правой стороне глубокие рваные порезы. Коридор погрузился в тишину, нарушаемую только хриплым, надсадным дыханием воина.

Огонёк рухнул на колени, и кровь из его ран залила каменный пол.

Хельм бросился к нему, уже зажигая на ладонях зелёные руны исцеления. Он прижал руки к груди воина, пытаясь остановить кровь, стянуть раны, влить хоть каплю жизни в это израненное тело. Но руны гасли одна за другой, едва коснувшись кожи. Все силы ушли на бой с Амберто. Зелий не осталось. Он ничего не мог сделать. Он мог только смотреть.

— Бесполезно, — прохрипел Огонёк. Голос его был слабым, но в нём ещё теплилась та самая, знакомая насмешливость. — Я всё равно обречён. Эти чёртовы железки пили мою жизнь. Я думал, это болезнь меня подкосила, а оказалось — они. Каждый раз, когда я их использовал... А сейчас… — он закашлялся, и на губах запузырилась кровь, — сейчас я использовал их взаймы. Пора платить по счетам.

— Замолчи, — процедил Хельм, снова и снова пытаясь разжечь руны, вкладывая в них остатки своей воли. — Я тебя вытащу. Слышишь? Вытащу.

— Не вытащишь. — Огонёк перевёл взгляд на Амберто, который уже начинал шевелиться на полу, и в его заплывших глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

Чародей приподнялся на локтях. Его лицо — некогда красивое лицо Пепельного Принца — теперь было обезображено. Правая сторона, куда пришёлся удар живой руки Огонька, превратилась в мешанину шрамов — глубоких, рваных, пересекающих друг друга. Осколки стекла, оставшиеся от пальцев воина, всё ещё торчали из кожи. Глаз уцелел, но веко было разорвано, и кровь заливала скулу. Он посмотрел на Огонька, на его израненное тело, на лужу крови под ним, и лицо его исказилось от ужаса и вины.

— Я… — начал он, и голос его сорвался. — Я это сделал?

— Прекрати, — перебил его Огонёк. В его голосе не было ни упрёка, ни злобы. Только усталость, бесконечная, как само время. — Я сам добивался твоего срыва. Изо всех сил. И вот он произошёл. Я мог бы собой гордиться. Моя миссия, наконец, выполнена.

— Какого демона мир так несправедлив?! — выкрикнул Амберто, и его крик разнёсся по пустому коридору.

Огонёк посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Где-то в глубине его заплывших глаз ещё теплилась искра иронии, последний уголёк его прежнего «я».

— Забыл, что ли, балда? — произнёс он почти нежно. — Бог справедливости заточён древними магами. Хочешь что-то изменить — освободи его.

Он повернул голову к Хельму, который всё ещё держал ладони на его груди, тщетно пытаясь сотворить хоть что-то, и по его щекам текли слёзы.

— Хватит, — тихо сказал воин, и его голос стал почти умоляющим. — Не помогает. А так медленно умирать… очень больно. Каждая секунда — как нож. Отпусти меня.

Хельм замер. Его руки, всё ещё светящиеся остатками зелёных рун, дрогнули. Он понял. Всё это время, пока он пытался исцелить Огонька, он не помогал ему. Он продлевал его страдания, растягивал агонию, не давая уйти.

— Прости, — прошептал друид и убрал ладони.

Огонёк вздохнул — глубоко, с присвистом, — и закрыл глаза. Его дыхание, хриплое и неровное, постепенно затихало, становясь всё тише и тише, пока не смолкло совсем. Хельм сидел рядом, опустив голову, и в его сознании билась одна-единственная мысль — та, которую он никогда не выскажет вслух. «Ке-Ахи… ты тот ещё засранец. Даже свою смерть ты превратил в манипуляцию. Последний толчок. Последняя стрела. И мы оба это знаем». Он посмотрел на лицо мёртвого воина, и ему показалось, что даже сейчас, в смерти, уголки губ Огонька чуть приподняты в усмешке. Как будто он знал. Как будто он всегда знал, чем всё закончится.

Глава 20

Хельм протянул руку и закрыл Огоньку глаза. Его пальцы, всё ещё дрожащие после боя, на мгновение задержались на лице мёртвого воина. Он хотел сказать что-то — слова прощания, которые говорят над павшими, — и произнёс их тихо, почти шёпотом:

— Да не забудет Судья все заслуги этого человека, когда будет взвешивать его душу.

Он осёкся. Нахмурился. И добавил — тише, с горькой иронией:

— Или Двуликий. По верованию самого Огонька.

Амберто вздрогнул. Словно кто-то ударил его — не по лицу, а по сознанию. Двуликий. Огонёк верил в него. Не просто верил — служил ему, и тот откликался на его молитвы, являл чудеса, которые чародей видел собственными глазами, являлся во снах. Воин даже демонстрировал ожог, который его бог оставил как напоминание. выполнял его волю.

И Огонёк говорил, что его бог заточён и ждёт. Что Двуликому нужен Амберто. Что именно он, разрушитель, трещина в мироздании, способен сломать его тюрьму и освободить заточённого бога.

«Если он слышал Огонька... — мелькнула мысль, — если он следит за нами, за нашими судьбами… то почему бы и нет? Почему бы не попробовать?»

Чародей опустился на колени рядом с телом Огонька и закрыл глаза. В голове было пусто — ни молитв, ни ритуалов, ни заученных формул. Он часто молился Слепцу в детстве — ведь его отцом был паладин. Но тот, как и положено бесстрастному божеству, никогда не отвечал. Но после всего, что видел чародей лично: цепей из мрака, чёрного огня, превращающего клинок в прах, демонов, ангелов — сомневаться в существовании высших сил было попросту нерационально. Пусть Амберто никогда не воспринимал богов как нечто достойное поклонения, он не мог не признать, что в сложной структуре вселенной могут быть сущности, стоящие выше людей как по силе, так и по возможностям. Сильно выше. И раз они чего-то хотят конкретно от чародея, с ними можно договориться.

— Двуликий, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Ты хочешь, чтобы я сломал твою тюрьму. Ке-Ахи, твой посланник, говорил мне. Он вёл меня к этому. Я здесь.

Тишина. Только гул Купели, доносящийся из-за стены, да потрескивание остывающего металла.

— Я сломаю её. Клянусь. Но ты вернёшь мне её, — Амберто посмотрел на песок — маленький кусочек пустыни среди коридоров и келий. — Ты вернёшь её, потому что она мне нужна. Нужна,чтобы исполнить твою же волю.

Он замолчал. Тишина давила на уши, и Хельм, стоявший рядом, уже открыл рот, чтобы сказать что-то, — но осёкся. Воздух в коридоре изменился. Стал плотнее, тяжелее, наполнился запахом старой крови и ржавого железа. И в этой тишине раздался голос — низкий, раскатистый, идущий одновременно отовсюду и ниоткуда.

— Смертный. Ты смеешь диктовать мне условия?

Амберто не дрогнул.

— Да.

— Ты дерзок.

— Мне сейчас нечего терять. Я — тот, кто сломает твою тюрьму. Если ты не поможешь мне сейчас — ищи другого. Жди ещё тысячу лет. Может быть, повезёт.

Повисла пауза — долгая, мучительная, полная невысказанной угрозы. А потом голос зазвучал снова.

— Нет.

— Нет? И всё?!

— Я понимаю твою боль. И готов был бы заключить с тобой... сделку. Но я не могу вернуть к жизни это... существо, — ответ бога звучал как приговор.

— Почему?! Она не была твоей верующей?

— Не в этом дело. Её душа была запятнана Бездной. И в итоге отправилась туда, где у меня нет власти. К той, с кем она уже заключила договор.

— То есть душа Мираж в Бездне?!

— Всё так. Но, если ты готов дать нерушимую клятву уже мне, я могу вернуть тебе моего последователя, известного тебе под именем Ке-Ахи. Но я не даю — я одалживаю, до того момента, как мои оковы падут. Он будет жить, но он будет моим. Моим бойцом. Моим инструментом. И ты ответишь за него, когда придёт срок. Согласен?

— Согласен, — не колеблясь, ответил Амберто. — Что нужно сделать?

— Для воскрешения нужна сила. Много силы. И она рядом — вам повезло, — произнёс Двуликий, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Горн Света. Купель. Аномалия этого мира. Она настроена перестраивать суть вещей. Добавлять свойства. Изымать их. Ты хотел использовать её для своей фелисийки — но её не вернуть. Так что используй её для воина. Отнеси его туда. И поторопись — даже энергии Купели может быть недостаточно.

— То есть?

— Магия. Артефакты. Магические накопители. Пригодится всё. Соберите латы этих фанатиков, оружие, всё, что сможете найти. И несите к Купели вместе с телом Ке-Ахи.

Амберто поднялся. В его глазах горел холодный, отчаянный огонь.

— Хельм. Помоги мне.

Они подняли тело Огонька — тяжёлое, обмякшее, — и понесли его в зал, где голубым светом мерцала Купель. Амберто не знал, что будет дальше. Не знал, что выйдет из этой сделки. Но он знал одно: Огонёк вернётся. Воин умер из-за него. И теперь долг Амьерто — его вернуть. Хотя бы его.

Они дотащили тело до края Купели и опустили на пол. Голубоватое свечение, лившееся из чаши, озаряло лицо мёртвого воина, и в этом свете оно казалось почти живым. Амберто выпрямился и пошёл собирать трофеи. Еще пол года назад он бы не решился

раздевать мертвецов. Ну или хот бы испытывал угрызения совести от такого мародёрства. Сейчас же чародею было плевать. Обломки разрушенных доспехов, рассечённых, оплавленных, частично превращенных в стекло или изъеденных кислотой, мечей, щитов, какие-то защитные амулеты, что так и не помогли хозяевам, — всё это стаскивалось в одну груду хлама, а затем летело в Купель. Один за другим. Меч, щит, ещё один меч, цепочка с символом солнца, чьи-то доспехи.

— Помогай! — бросил он Хельму.

Друид колебался лишь мгновение, а затем тоже принялся за дело. Он тоже стаскивал ещё покрытые чужой кровью части доспехов и швыряли в Купель всё, что попадалось на глаза. Артефакты исчезали в голубом сиянии, и с каждым исчезнувшим предметом свет становился ярче. Пол задрожал. Стены загудели. Амберто чувствовал, как энергия наполняет зал, как воздух искрит и потрескивает, и в этом грохоте и гуле он услышал последние слова Двуликого:

И в этом грохоте он услышал последние слова Двуликого:

— Достаточно.

Голос был уже не вкрадчивым и не насмешливым — он гремел, как горный обвал. Амберто почувствовал, как воздух в зале стал не просто плотным, а почти твёрдым, словно каждый вдох приходилось проталкивать через невидимую преграду. Хельм, стоявший рядом, пошатнулся и прижал ладонь к груди. Его лицо стало белым как мел.

— Что происходит? — прошептал он.

Амберто не ответил. Он уже подхватил тело Огонька под мышки — тяжёлое, непослушное, словно сама смерть сделала его тяжелее, — и поволок к краю чаши. Хельм бросился помогать, и вдвоём они подняли воина над голубым сиянием. На мгновение Амберто замер, глядя на лицо друга — залитое кровью, запёкшейся коркой, но всё ещё хранящее тень прежней насмешливости.

— Прости, — прошептал он и разжал руки.

Тело упало в Купель, и голубое сияние вспыхнуло ослепительной вспышкой. Амберто зажмурился и отшатнулся, прикрывая лицо рукой. Свет обжёг кожу даже сквозь ладонь, и он почувствовал запах озона, смешанный с чем-то ещё — древним, как само время. Запах, который он уже ощущал однажды, когда ангел вышел из портала.

А потом началось преображение.

Купель загудела так, что задрожали стены. Свет внутри чаши сменился — голубой уступил место глубокому, поглощающему всё чёрному, который клубился, извивался, словно живое существо. Затем вода вокуг тела воина стала кристально прозрачной, а былая мгла превратилась в цепи из тьмы и стали, что потянулись к Огоньку, обвили его, приподняли к самой поверхности чаши, а затем утянули на самое дно. Амберто смотрел, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как его собственный дар пульсирует в такт этому гулу, словно вторя чему-то древнему и непостижимому.

— Двуликий, — прошептал он.

Имя упало в тишину, и тишина ответила.

Плоть Огонька начала меняться. Амберто видел это сквозь полупрозрачную завесу тьмы, словно сквозь грязное стекло. Раны на теле воина закрывались — не затягивались, а именно закрывались, словно время потекло вспять. Но кровь не исчезала. Она впитывалась в кожу, смешиваясь с чернотой, и кожа меняла цвет, становясь серой, а затем — стальной. Старые механические манипуляторы, всё ещё свисавшие с плеч Огонька, начали плавиться — металл тёк, как воск, и вплавлялся прямо в плоть, соединяясь с костями, с мышцами, с самой сутью воина. Огонёк попробовал сделать вдох, но вода хлынула ему в рот, и неродившийся крик превратился в сдавленный спазм.

Воин дергался от боли и ужаса, тонул на глазах, только вернувшись к жизни, и бился в цепях, словно пойманный в силки зверь, пытающийся отгрызть себе ногу. И это зрелище было полно такой муки, что Хельм рванулся вперёд, пытаясь остановить происходящее, но Амберто удержал его за плечо.

— Не вмешивайся, — тихо сказал он.

— Ты видишь, что с ним делается?!

— Вижу. И он выдержит. Он всегда выдерживал.

Чёрный доспех формировался прямо из тела. Амберто видел, как пластины брони вырастают из-под кожи, словно кристаллы из перенасыщенного раствора. Сначала — нагрудник. Потом — наплечники, наручи, поножи. Каждая пластина была покрыта тонкой вязью символов, которые слабо светились в темноте, пульсируя в такт биению сердца. Шлем вырос последним — он сомкнулся вокруг головы Огонька, как бутон, и в его прорези не было видно ничего, кроме тьмы. Три руки — одна живая, две стальные. Старые манипуляторы переплавились и обрели новую форму: теперь это были латные перчатки с длинными, мощными пальцами, которые заканчивались острыми когтями. Они больше не гудели и не дымились. Они были частью его. Частью доспеха. Частью сделки.

Свет погас. Цепи подняли тело воина над поверхностью воды и грубо швырнули его на каменный пол. Огонек согнулся на коленях в хрипе, из прорезей шлема полилась вода, а затем раздался судорожный кашель — воин словно учился дышать заново. Кое-как отдышавшись, он медленно, даже несколько угрожающе поднялся на ноги и выпрямился во весь немалый рост. Тело, закованное в чёрную броню, застыло на краю Купели, неподвижное, как статуя. Амберто смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается холод. Воин, которого он знал — старый, усталый, грубый, но живой, — исчез. На его месте стояло нечто иное. Нечто пугающее. Нечто инородное. Творение явно недоброго бога — создание, собранное из мёртвой плоти и живого металла, возвращённое к жизни волей Двуликого и отчаянием человека.

Огонёк открыл глаза. В прорези шлема на мгновение блеснули зрачки — живые, осмысленные, но полные такой боли, что Амберто отшатнулся.

— Что ты наделал? — глухо спросил воин. Его голос, искажённый шлемом, звучал незнакомо. В нём больше не было ни насмешки, ни тепла. Только холод и пустота.

— Вернул тебя, — ответил Амберто.

— Я не просил.

— Я знаю. Прости.

Огонёк долго молчал. Потом поднял руку — живую, единственную, — и коснулся своего шлема. Стальные пальцы царапнули металл, и звук этот был резким и неприятным, как скрежет ножа по стеклу.

— Я не чувствую, — произнёс он. — Вообще ничего.

Он поднёс ладонь к прорези для глаз — так близко, что должен был ощутить тепло собственного дыхания. Но он не ощущал. Амберто смотрел на него и понимал: сделка заключена. И цена её ещё не выплачена. Хельм, стоявший рядом, опустил голову. В его глазах стояли слёзы, но он молчал. А воин, закованный в чёрный доспех, медленно опустил руку и замер, глядя в пустоту.

***

Амберто смотрел на чашу Купели — теперь уже не голубую, а тускло-серую, подёрнутую рябью остывающего металла, — и чувствовал, как внутри разрастается холодная, неутолимая тревога. Огонёк стоял рядом, неподвижный, как статуя, и его чёрный доспех поглощал свет, словно провал в реальности.

Хельм подошёл к брату и взял его за подбородок, разворачивая лицом к свету.

— Дай посмотрю.

Он осмотрел рваные раны на правой щеке — туда, где осколки стекла, оставшиеся от пальцев Огонька, всё ещё торчали из кожи, окружённые запёкшейся кровью. Друид нахмурился.

— Кровь остановилась. Это хорошо. Но если я начну извлекать осколки сейчас, могу сделать только хуже — руки дрожат, сил на исцеление почти не осталось. — Он отпустил подбородок брата и выпрямился. — Потерпи. Я немного отдохну, пока вы тут будете... заниматься Купелью. И займусь твоей щекой, когда восстановлю хотя бы часть сил.

— Хорошо, — коротко ответил Амберто.

Он даже не заметил бы этих ран, если бы не тупая пульсация где-то на периферии сознания — настолько сильнее была боль внутри. Но он доверял брату. Если Хельм говорит, что так надо, — значит, так надо.

Друид отошёл в сторону, опустился на каменный пол, скрестив ноги, и прикрыл глаза. Его дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным, а на запястьях едва заметно зажглись зелёные руны.

***

Амберто смотрел на чашу Купели — теперь уже не голубую, а тускло-серую, подёрнутую рябью остывающего металла, — и чувствовал, как внутри разрастается холодная, неутолимая тревога. Огонёк стоял рядом, неподвижный, как статуя, и его чёрный доспех поглощал свет, словно провал в реальности. Воин был жив. Он дышал. Но Амберто знал: одной жизни недостаточно. Этого мало. Слишком мало.

— Эй, — тихо позвал он, не оборачиваясь. — Ты как?

Огонёк помолчал. Потом его голос, глухой и искажённый шлемом, раздался из-под стали:

— Паршиво. Доспехи тесноваты, да и весят как обломок скалы. И что-то мне подсказывает, так просто их не снять. Бок чешется, а не почешешь. Теперь и не помыться нормально, только в этой наковальне, — воин с щелчком приподнял забрало. — Хотя бы оно открывается и не придётся пить пиво через трубочку. Но у меня для тебя плохие новости, малец.

— Какие?

— Раз я жив, то до ветру мне придётся ходить. А раз уж ты артефактор и ты меня вернул, где в этих доспехах какие отверстия и как они открываются, искать будет вдвоём, — Амберто еле заметно выдохнул. Раз воин вернулся к своим плоским шуткам, ему уже стало лучше. Или он снова притворялся.

Амберто подошёл к самому краю чаши и опустился на колени, вглядываясь в толщу металла и камня. Что-то было не так. Вернее, всё было не так, но что-то особенно.

Он приложил ладонь к холодной поверхности Купели и прикрыл глаза. Розовый свет под кожей запульсировал чаще — дар отзывался на магию, всё ещё теплившуюся внутри. Амберто не пытался выпить её. Он пытался понять.

И постепенно, словно проявляясь сквозь туман, перед его внутренним взором начала вырисовываться картина. Купель не была машиной. Не была артефактом в привычном смысле. Это был прорыв — колоссальная силовая линия, идущая под горным хребтом, которую древние нашли, обуздали и стабилизировали. Вся аппаратура вокруг, все эти кабели, панели и саркофаги, похожие на те, что они видели в комплексе, — это была не сама Купель. Это был каркас. Уздечка. Способ контролировать то, что контролировать невозможно.

Он открыл глаза и выдохнул.

— Она меняет суть вещей, — произнёс он тихо. — На фундаментальном уровне. Добавляет свойства. Изымает их. Как мой дар. Только не разрушает, а перестраивает. Наделяет. Или отнимает.

Хельм, стоявший поодаль, нахмурился.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, — Амберто поднялся и отряхнул ладони, — что если бы я дорвался до этого источника там, в коридоре, когда был... не в себе... я бы не просто убил вас всех. Я бы выпил эту линию до дна. И тогда... — Он осёкся. — Не знаю. Может быть, ничего бы не осталось. Вообще ничего.

Он снова посмотрел на чашу. Теперь, когда он понимал её природу, разрушить её было проще. Не нужно уничтожать сам прорыв — он затянется сам, если убрать стабилизирующую аппаратуру. Как рана, которую перестали бередить. Как костёр, который перестали кормить дровами.

— Я разрушу только оборудование, — сказал он. — Купель восстановится. Когда-нибудь. Может быть, через сотни лет. Но не сейчас. И не для них.

Он поднял руку и зажёг дар. Розовый свет заструился с ладони, коснулся ближайшей панели, и металл начал рассыпаться трухой. Медленно, осторожно, словно хирург, удаляющий опухоль, Амберто вёл дар по кабелям и креплениям, и там, где проходил розовый свет, оставался только серый прах.

Огонёк смотрел на это молча. А потом вдруг шагнул вперёд.

— Дай мне, — произнёс он.

Амберто обернулся.

— Что?

— Дай мне закончить.

Чёрный меч выскользнул из-за спины воина — он крепился прямо к спине, без ножен, и теперь словно являлся частью доспеха. Не отдельное оружие, а продолжение брони. Огонёк сжал рукоять всеми тремя руками — живой и двумя стальными, — и с размаху обрушил клинок на пульт управления.

Грохот разнёсся по залу. Искры брызнули фонтаном, и Огонька ударило током — мощным разрядом, от которого обычный человек рухнул бы замертво. Воин даже не пошатнулся. Он занёс меч снова и ударил, и ещё раз, и ещё, превращая древние механизмы в груду искорёженного металла. Его доспех искрил, по нему бежали синие змейки электричества, но Огонёк не останавливался.

— Огонёк! — крикнул Амберто. — Ты в порядке?!

Воин замер. Опустил меч. Повернул голову — медленно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Я почти ничего не чувствую, — произнёс он. В его голосе, искажённом шлемом, прозвучала странная, пугающая интонация. Не боль. Не страх. Разочарование. — Тело онемело. Только лёгкое покалывание. Как будто... как будто это происходит не со мной.

Он поднял живую руку и посмотрел на неё. Стальные пальцы сомкнулись в кулак с тихим скрежетом.

— Я надеялся, что будет больнее, — сказал он тихо. — Но нет. Словно всё тело отсидел.

Амберто молчал. Он не знал, что ответить. Хельм, стоявший поодаль, отвёл глаза. А Огонёк снова поднял меч и продолжил крушить оборудование. На этот раз — молча, методично, без ярости. Просто выполняя работу. И от этого было ещё страшнее.

Когда последняя панель рассыпалась под его ударами, и гул, наполнявший зал, стих, Амберто поднял руку и вновь зажёг дар, чтобы окончательно зачистить обломки. Чародей не хотел оставлять альтандцам даже малейшего шанса на восстановление Купели. Ещё несколько минут — и от творения древних осталась лишь пещера с небольшим озерцом в центре. Пустая, холодная, мёртвая.

***

Когда последний обломок оборудования рухнул под ударом чёрного меча, и гул Купели окончательно стих, Хельм открыл глаза. Он поднялся с пола — движения его были всё ещё медленными, но руки больше не дрожали.

— Теперь можно, — произнёс он, подходя к брату. — Сядь.

Амберто опустился на обломок каменной плиты и замер. Хельм склонился над ним, и его пальцы начали осторожно, один за другим, извлекать осколки. Каждое прикосновение отдавалось вспышкой боли — резкой, обжигающей, — но Амберто даже не морщился. Он смотрел в стену и думал о том, что эта боль — единственное, что сейчас удерживает его в реальности.

— Терпи, — тихо сказал Хельм, извлекая особенно крупный осколок. — Ещё немного.

— Я почти ничего не чувствую, — ответил Амберто. — Зря ты стараешься.

— Это шок. Пройдёт.

— Дело не в шоке. — Чародей поднял глаза на брата. — Мираж мертва. Огонёк закован в доспех, который никогда не снимет. Мы разрушили Купель, но за это влезли в долги к Двуликому. Мы не добились ничего. Только потеряли всех, кого могли.

Хельм ничего не ответил. Он продолжал работать — молча, сосредоточенно, — и Амберто был благодарен ему за это молчание.

— Мы хотя бы разобрались с пророчеством, — вдруг произнёс Огонёк.

Его глухой, искажённый шлемом голос разнёсся по опустевшему залу, и Амберто вздрогнул. Воин стоял у стены, скрестив руки на груди — живую и две стальные, — и смотрел на них сквозь узкую прорезь шлема.

— Что? — переспросил Амберто.

— Пророчество друидов, — пояснил Огонёк. — Что твой брат, что Аюми, что остальные древолюбы до сих пор вериои, что ты то ли разрушишь мир, то ли спасёшь его. Я, конечно, не друид и в пророчествах не разбираюсь, но, по-моему, мир пока цел. А ты его чуть не разрушил, но я тебя остановил. — Он чуть наклонил голову, и в его голосе прорезалась та самая, знакомая насмешливая нотка. — Получается, я спас мир? Звучит неплохо, да?

Хельм фыркнул, не отрываясь от работы.

— Я бы не торопился с выводами. Пророчества — штука хитрая. Нужно провести ритуал прорицания, когда мы выберемся отсюда. Проверить, изменилось ли что-то. Может быть, мир просто ещё не понял, что спасён.

— Камни с костями кидать будешь? Или какого барана зарежешь? — спросил Огонёк.

— Пары младенцев будет достаточно, — и чародей, и воин вытаращились на друида, прежде чем поняли, что тот шутит с абсолютно каменным лицом.

— Ещё одна такая шутка — и я тебя стукну, — вздохнул Амберто.

— Ну уж простите, какое настроение, такие и шутки, — упрекнул брата Хельм. Он вытащил последний осколок и отбросил его в сторону. — Готово. Шрамы останутся, но жить будешь.

— Спасибо, — тихо сказал чародей.

Он поднял руку и снова коснулся лица — теперь уже гладкого, если не считать свежих ран. Боль постепенно утихала, и вместе с ней возвращалась та самая, холодная пустота.

— Надо уходить, — произнёс Хельм, поднимаясь. — Здесь больше нечего делать.

— Есть кое-что, — неожиданно сказал Амберто.

Он вышел в коридор, дошёл до кельи-камеры и склонился к куче песка, оставшейся от Мираж. Амберто опустился на одно колено и зачерпнул горсть песка.

— Мы не можем оставить её здесь, — глухо произнёс он.

Брат, следовавший за ним, молча кивнул, а чародей стянул с плеч верх камзола, успешно пережившего все сражения и плен благодаря напитавшей его магии, расстелил на полу и начал собирать песок — медленно, осторожно, словно боясь рассыпать хоть крупинку. Хельм опустился рядом и помог ему. Огонёк стоял над ними, не в силах наклониться — его доспех не гнулся в поясе, — и просто смотрел.

— Я найду способ, — тихо сказал Амберто, ни к кому не обращаясь. — Я верну её. Чего бы это ни стоило.

— Значит, нас таких уже двое — вздохнул друид.

— Ты, хотя бы, знаешь, с чего начать. В крайнем случае, сам отправишься за ней... В её царство фейри, — задумчиво произнёс чародей.

— Ну нет. Нет. Ты же не планируешь..?

— Отправиться в Бездну? Нет, я не сошёл с ума. Но как то же тот демон попал в наш мир, — Амберто снова с грустью вспомнил о нелепой смерти Ивана. Столько вопросов и так мало ответов.

Хельм пожал плечами:

— Иван ведь как-то этому обучился. Притом, работая в инквизиции. Значит, у них есть нужная тебе информация. Просто она... Не для всех.

***

После того, как песок, оставшийся от тела Мираж, был острожно, по крупице, собран — Амберто пришлось всё таки освободить свой наплечный мешок от других вещей, так как камзол не смог вместить всё — они стояли у выхода из зала Купели и думали, что делать дальше. Трое измученных, израненных людей сейчас смотрели в темноту коридора, который вёл обратно. Туда, где был главный вход. Туда, где они обрушили свод, отрезая себя от внешнего мира.

— Выхода больше нет, — произнёс Хельм. — Мы сами его завалили.

— Значит, идём через чёрный ход, — сказал Амберто.

— Ты знаешь, где он?

Чёрный ход. Тайный проход, о котором говорил демон. О котором говорила Мираж. Она знала. Демон знал. Но теперь Мираж была песком в мешке за его спиной, вернее, её тело. А душа отправилась в то место, которым не то что матери пугают непослушных детишек, нет. Бездны боятся даже отпетые головорезы, просыпаясь в холодном поту и жертвуя полновесное золото Владыке Цепей в надежде отправиться уж лучше к нему, быть разорванным и перемолотым, предпочитая забвение куда худшей участи.

— Нет, — тихо ответил Амберто. — Я не знаю. Мираж не успела мне рассказать.

Повисла тишина. Тяжёлая, давящая, как каменный свод над головой. Они были погребены заживо в сердце горы, и единственный, кто мог их вывести, только что рассыпался песком.

— Значит, будем искать, — произнёс Огонёк. Его глухой, искажённый шлемом голос звучал непривычно ровно. Без обычной насмешки. Без эмоций. Просто констатация факта.

— Искать вслепую, — добавил Хельм. — В комплексе, который мы не знаем. Где храмовники жили годами и, возможно, нашли чёрный ход. И замуровали его. Или он обрушился сам за те века, что прошли с падения Древних.

— Других вариантов нет, — отрезал Амберто. — Входа больше нет. Мы не можем вернуться тем же путём. Значит, ищем чёрный ход.

Он помолчал и добавил — тихо, почти шёпотом:

— И надеемся, что он ещё существует.

Они двинулись вглубь комплекса. Туда, где заканчивались перестроенные храмовниками помещения и начинались древние коридоры — нетронутые, тёмные, полные пыли и забвения. Света от догорающих факелов едва хватало, чтобы разглядеть стены, покрытые всё тем же странным матовым металлом. Амберто шёл первым, держа на ладони розовый огонёк дара — слабый, дрожащий, но достаточный, чтобы освещать путь.

Они миновали несколько развилок, заглянули в пару тупиков, обшарили складские помещения, где ещё стояли ящики с провизией. Никаких следов тайного прохода. Никаких намёков. Только глухие стены и бесконечная, равнодушная темнота.

— Мы можем потратить на это дни, — тихо произнёс Хельм, когда они в очередной раз упёрлись в тупик. — Недели. Да, у храмовников здесь еды на годы. И где-то должен быть родник. Но сейчас они копают с той стороны. И после мора в Империи у Альтандии избыток рабочих рук.

— Значит, будем искать быстрее, — ответил Амберто.

— Или молиться, — добавил Огонёк. — Ты теперь тоже умеешь. Двуликий тебя слышал. Может, и сейчас ответит.

Амберто покачал головой.

— Он уже ответил. И взял за это свою цену. — Он покосился на воина. — Я не хочу просить его снова. Пока не хочу.

Огонёк ничего не ответил. Только его стальные пальцы сжались в кулак с тихим скрежетом.

Глава 21

Они двинулись вглубь комплекса. Туда, где заканчивались перестроенные храмовниками помещения и начинались древние коридоры — нетронутые, тёмные, полные пыли и забвения. Здесь ещё попадались редкие следы альтандского присутствия: кое-где стояли ящики с провизией, оставленные словно впопыхах, висели гобелены с символом солнца, а в одном из закутков Амберто заметил небольшую кузню, явно обустроенную уже после падения Древних. Но чем дальше они шли, тем меньше становилось этих следов. Коридоры сужались, свет от факелов тускнел, и вскоре вокруг не осталось ничего, кроме нетронутых стен из матового металла и вековой пыли под ногами.

Амберто шёл первым, держа на ладони розовый огонёк дара — слабый, дрожащий, но достаточный, чтобы освещать путь на несколько шагов вперёд. Тени плясали на стенах, искажая очертания, и ему то и дело казалось, что впереди кто-то стоит. Он вздрагивал, замирал, но каждый раз это оказывалась лишь игра света. Хельм шагал следом, и его дыхание, всё ещё тяжёлое после недавнего ранения, эхом разносилось по пустым коридорам. Огонёк замыкал процессию. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и каждый удар стальных сапог о камень отдавался глухим звоном, который, казалось, проникал в самые кости.

Они миновали несколько развилок. Каждый раз Амберто останавливался, заставлял себя думать, анализировать, вспоминать планировку комплекса в Долине Кабана. Там коридоры расходились веером от центрального зала, и если этот комплекс был построен по тому же принципу, то логично было искать чёрный ход на периферии, у внешней стены. Но здесь логика Древних дала сбой — или, вернее, они не могли её понять. Коридоры петляли, пересекались, уходили вниз и вверх, словно строители намеренно запутывали следы. Амберто пытался вести счёт поворотам, запоминал последовательность — налево, направо, снова налево, прямо, — но через несколько минут сбивался, и ему приходилось начинать заново.

В одном из ответвлений они наткнулись на широкую комнату, которая, судя по остаткам оборудования, когда-то была частью дренажной системы. Вдоль стен тянулись толстые трубы, покрытые зелёной патиной, а в центре возвышался огромный металлический резервуар, давно пустой и проржавевший. Пол здесь был влажным, и с потолка то и дело срывались тяжёлые капли, разбиваясь о камень с тихим, размеренным звуком. Амберто задержался здесь, пытаясь понять, может ли эта система быть связана с чёрным ходом. Хельм осмотрел трубы, провёл ладонью по холодному металлу и покачал головой.

— Это часть водосбора, — сказал он. — Здесь собиралась вода со всего комплекса, а потом уходила дальше — в канал. Мы на верном пути. Если найти, куда ведут эти трубы, мы найдём и сам канал.

Они двинулись дальше, следуя за трубами, которые то исчезали в стенах, то снова появлялись, разветвляясь и сливаясь, словно металлические вены древнего организма. Ещё одна развилка. Ещё один тупик. Ещё одна комната, на этот раз пустая, с голыми стенами и грудой металлического мусора в углу. Амберто чувствовал, как отчаяние, до этого дремавшее где-то в глубине, начинает поднимать голову. Он гнал его — гнал усилием воли, напоминая себе, что сдаваться нельзя, что они прошли через слишком многое, чтобы умереть здесь, в этой каменной ловушке. Но каждый тупик, каждая глухая стена, в которую они упирались, подтачивали его решимость, как вода подтачивает камень.

— Мы можем потратить на это дни, — тихо произнёс Хельм, когда они в очередной раз упёрлись в глухую стену. Он прислонился к холодному металлу и прикрыл глаза. — Недели. Да, у храмовников здесь еды на годы. И где-то должен быть родник — мы слышали воду. Но сейчас они копают с той стороны. И после мора в Империи у Альтандии избыток рабочих рук. Если они решат, что Купель стоит того, чтобы разобрать завал...

— Они решат, — мрачно сказал Огонёк. — Это же их главное оружие.

— Значит, будем искать быстрее, — ответил Амберто.

Он снова двинулся вперёд, но что-то не давало ему покоя. Какая-то мысль, вертевшаяся на границе сознания, ускользающая, как тень. Древние. Их комплекс в Долине Кабана. Их схемы. Тогда, в подземельях под Оракулом, они нашли карту этажа — выгравированную на металлической панели, такую же вечную, как и всё, что строили Древние. Амберто помнил, как водил пальцем по этим линиям, запоминая расположение комнат и коридоров, пока они искали путь к секции 12-Б. Древние не были хаотичны. Всё, что они строили, подчинялось железной, холодной рациональности. Каждый коридор имел смысл. Каждая комната — назначение. И если они сделали чёрный ход, то должны были оставить карту. Не для чужаков — для себя. Для тех, кто будет эвакуироваться в панике, не помня плана этажей, когда сирены ревут, а свет мигает.

— Схема, — произнёс он вслух.

— Что? — Хельм обернулся.

— В комплексе, в Долине Кабана, была схема. На стене, в главном зале. Древние вешали их везде — как мы вешаем указатели. Если чёрный ход существует, он должен быть отмечен. Они не могли просто спрятать его и надеяться, что никто не заблудится.

— Здесь всё перестроено храмовниками, — возразил Хельм. — Они могли уничтожить схему. Или замаскировать — ты же видел, как они обвешали стены гобеленами.

— Могли. А могли просто закрыть. Гобелены — это ткань, а не камень. Под ними может быть что угодно.

Амберто развернулся и быстрым шагом направился обратно — туда, где они проходили раньше. В комнату, которая, судя по остаткам обстановки, была чем-то вроде караульного помещения. Храмовники явно использовали её как место для отдыха между сменами: здесь стояли грубые деревянные скамьи, а на стенах висели гобелены с символом солнца. В углу, у дальней стены, был установлен небольшой алтарь Рассветного Лорда — массивный, сколоченный из тёмного дерева, с облупившейся позолотой. Вокруг алтаря стояли огарки свечей, и их воск заливал каменный пол причудливыми разводами.

Амберто, не колеблясь, сорвал первый гобелен. Ткань с треском разошлась по шву, и пыль взвилась облаком, заставив его закашляться. За тканью оказалась лишь голая стена — холодная, серая, покрытая мельчайшими трещинами. Он сорвал второй — то же самое. Третий — ничего. Четвёртый, пятый, шестой — гобелены падали на пол один за другим, и комната постепенно обнажалась, теряя своё убранство, становясь голой и беззащитной. Хельм и Огонёк молча наблюдали за ним, не вмешиваясь. Они понимали: сейчас он не остановится.

— Помогайте! — бросил он, не оборачиваясь.

Огонёк шагнул вперёд. Его стальные руки сомкнулись на краю массивного деревянного шкафа, и он одним движением отшвырнул его в сторону, словно игрушку. Шкаф с грохотом рухнул на пол, разлетевшись в щепки. Хельм, уже понявший замысел брата, начал срывать гобелены с другой стены — методично, безжалостно, как хирург срезает омертвевшую ткань. Они работали молча, и с каждым сорванным покровом, с каждым опрокинутым предметом в комнате становилось всё более пусто и голо. Амберто переключился на алтарь. Он схватился за край обеими руками, напрягся и рывком опрокинул его на пол. Тяжёлое дерево треснуло, свечи покатились по полу, и одна из них, ещё дымящаяся, зашипела, попав в лужицу воска.

И за алтарём, там, где только что была тень, проступила панель.

Амберто замер. Панель была точно такой же, как в комплексе древних: матовый металл, не тронутый временем, и на нём — тонкая, изящная гравировка, которую можно было принять за украшение, если не знать, что искать. Но Амберто знал. Он провёл пальцем по линиям — коридоры, комнаты, технические помещения, — и его сердце забилось быстрее.

— Это схема этажа, — произнёс он. — Здесь всё, что мы уже видели. Но чёрного хода нет.

— Может, его вообще не существует? — предположил Огонёк. Его голос, искажённый шлемом, звучал глухо и отстранённо.

— Существует. Демон не лгал — по крайней мере, в этом. Он был слишком заинтересован в том, чтобы мы добрались до Купели. Если бы чёрного хода не было, он бы не рисковал. Но схема этажа не показывает выхода, потому что выход не на этом этаже. Он ниже.

— Нижние уровни, — тихо сказал Хельм. — Демон говорил: «На нижних уровнях». Это были его точные слова.

— Значит, ищем лестницу. Или шахту. Или что-то, что ведёт вниз.

Они снова двинулись по коридорам, но теперь с конкретной целью. Амберто внимательно осматривал каждую стену, каждый угол, каждый закуток, и через полчаса они нашли то, что искали. Узкая лестница, скрытая за ещё одним гобеленом — видимо, храмовники знали о ней, но не пользовались, предпочитая держаться верхних уровней. Ступени были стёртыми и скользкими от вековой влаги, но держали вес. Металлические перила, холодные на ощупь, были покрыты инеем.

Они спустились на несколько пролётов. Воздух здесь был холодным и спёртым, пахло сыростью и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом озона, который Амберто уже научился ассоциировать с работающей магией древних. Факел, который нёс Хельм, шипел и плевался искрами, и его свет выхватывал из темноты стены, покрытые каплями конденсата. Они оказались в небольшом помещении, которое явно не перестраивалось альтандцами. Здесь не было ни свечей, ни алтарей, ни гобеленов — только голые стены из матового металла и вековая пыль под ногами.

И на стене, прямо напротив лестницы, была ещё одна схема.

Амберто подошёл ближе, поднял руку с огоньком дара и замер. Его палец скользнул по гравировке, прослеживая линии. Коридоры, комнаты, какие-то технические помещения, обозначенные условными знаками. И линия, уходящая в сторону от всего остального. Прямая, как стрела, ведущая к краю панели и обрывающаяся там знаком, который он не сразу узнал. А когда узнал — выдохнул с облегчением.

— Канал, — произнёс он. — Здесь обозначен канал.

— Что? — Хельм подошёл ближе, вглядываясь в схему.

— Это не дверь. Не лестница. Это канал. Искусственное русло, прорубленное прямо в скале. — Он обернулся к брату, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула искра надежды. — Мы можем выйти через него. Если он ещё цел.

***

Канал оказался именно там, где указывала схема, — в конце длинного, извилистого коридора, который уводил в самое сердце горы. Чем дальше они шли, тем громче становился шум воды — сначала едва слышный, как шёпот призрака, потом всё более отчётливый, пока не превратился в низкий, утробный гул, от которого вибрировали стены и дрожал пол под ногами.

Амберто вышел на край искусственного русла первым и замер. Зрелище, открывшееся ему, было одновременно величественным и пугающим. Канал, прорубленный прямо в скальной породе, тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и терялся в темноте. Его стены были идеально ровными — Древние не экономили сил, когда строили это. Шириной он был в три размаха рук, и по нему неслась вода — кристально чистая, ледяная, пахнущая снегом и вечностью. Где-то далеко сбоку, в темноте, угадывался исток: подземная река, питавшаяся талыми водами ледников, водопадом низвергалась откуда-то сверху — сплошная стена ледяной воды, разбивающаяся о каменное дно, — и уходила в канал, чтобы продолжить свой путь сквозь гору. Брызги долетали даже сюда, оседая на лице Амберто холодными каплями.

— Они использовали её для водоснабжения, — произнёс Хельм, опускаясь на корточки и касаясь воды кончиками пальцев. — И для дренажа. Гениально. Вода с ледников — чистая, холодная, её не нужно фильтровать. А канал уносит отходы прочь.

— И для эвакуации, — добавил Амберто. — Смотри.

Он указал на стены канала. Там, чуть выше уровня воды, тянулись ржавые остатки креплений — тех самых, на которых когда-то держался причал. Металл, не подвластный времени, здесь всё же поддался ржавчине, и от него остались лишь бурые пятна. А вдоль стен, через равные промежутки, были вбиты в камень кольца для швартовки — массивные, покрытые всё той же ржавчиной, но всё ещё прочные.

— Здесь были лодки, — сказал Амберто. — Длинные, узкие, рассчитанные на быстрое течение. На них персонал комплекса мог эвакуироваться за считанные минуты. Представляешь? Сирены, паника, все бегут сюда, садятся в лодки — и течение само выносит их наружу.

— Но сейчас их нет, — заметил Огонёк, и его голос, глухой и бесстрастный, разрушил картину.

— Нет. Они ушли во время катастрофы. Те, кто успел.

Повисла тишина, нарушаемая только гулом воды. Амберто смотрел на пустые крепления и думал о тех, кто покинул этот комплекс тысячи лет назад. О магах, которые порабощали учеников с помощью «Печатей лояльности». О Технике, который запер своих же в точно таком де комплексе и обрёк их на смерть, а сам остался в своём кресле на века. О тех, кто работал здесь и успел сбежать — и, возможно, выжил. А может, и нет. Может, их лодки разбились о камни, и кости беглецов до сих пор лежат где-то там, в темноте, на дне канала. Или дальше по каналу их ждала ловушка, созданная местным Техником. И ждёт до сих пор.

— Значит, будем строить плот, — произнёс Хельм, поднимаясь.

— Из чего? — спросил Огонёк.

— Из того, что есть. У храмовников полно мебели, а у нас есть верёвки из кладовых.

Они вернулись в верхние помещения и принялись за работу. Огонёк, чьи стальные руки были способны ломать доски как спички, крушил деревянные алтари, скамьи и шкафы — методично, безжалостно, как машина. Его движения были точными и экономными: он знал, сколько силы нужно приложить, чтобы разломать доску, но не разнести её в щепки. Хельм и Амберто собирали обломки, сортировали их по размеру и связывали верёвками, найденными в кладовых, и полосами ткани, сорванными с гобеленов. Работа была тяжёлой и изнурительной. Руки Амберто после снятия оков слушались плохо, а Хельм то и дело останавливался, чтобы перевести дух, — после недавнего боя и сеансов исцеления он был слаб.

— Нам нужны ещё доски, — сказал Амберто, осматривая груду обломков.

— Я принесу, — отозвался Огонёк и вышел в коридор. Через минуту раздался грохот — воин опрокинул очередной шкаф, и дерево треснуло с жалобным стоном.

— Он стал сильнее, — тихо заметил Хельм.

— Он стал другим, — поправил Амберто.

— Разве? Как по мне, он и раньше любил всё ломать.

— Да. Но раньше он испытывал от этого удовольствие, — вздохнул чародей. Чувство вины всё не отпускало.

***

Прошло несколько часов, прежде чем плот был готов. Он получился неуклюжим и грубым, но достаточно прочным, чтобы выдержать троих. Его связали из дюжины широких досок, сорванных с алтарей, и скрепили поперечными дверьми, выломанными из дубового шкафа. Вместо вёсел приспособили две длинные жерди — ими можно было править, отталкиваясь от стен канала. Амберто закрепил мешок с песком Мираж за спиной — единственное, что он не мог оставить. Он привязал его особенно тщательно, связав лямки дополнительным узлом на груди и проверив его на прочность трижды, и только потом кивнул остальным.

— Готово.

Они спустили плот на воду. Течение подхватило его сразу же, едва доски коснулись поверхности, и Амберто пришлось навалиться на жердь, чтобы плот не унесло без них. Огонёк взошёл последним — его доспех был слишком тяжёл, и плот опасно накренился, когда он ступил на доски, — но выдержал. Хельм кивнул брату, тот переместил шест, и плот, подхваченный течением, устремился в темноту.

***

Амберто ожидал подвоха, но сплав проходил легко, даже слишком. Канал, проложенный с той же математической точностью, что и всё, созданное Древними, был прямым, как стрела. Вода текла ровно и быстро, без порогов и водоворотов, и плот скользил по ней плавно, почти бесшумно. Амберто держал на ладони розовый огонёк, и его свет отражался от воды, отбрасывая на стены дрожащие блики. Хельм сидел на носу, вглядываясь в темноту, и его лицо, освещённое снизу, казалось высеченным из камня. Огонёк сидел ровно посередине — его доспех был слишком тяжёл и мог перевернуть плот, — и старался не шевелиться лишний раз.

Амберто смотрел на тёмную воду, бегущую под днищем плота, и думал о том, сколько они уже потеряли. Мираж, чей песок холодил спину даже сквозь ткань мешка — последнее, что от неё осталось. Огонёк, превратившийся в живое изваяние по его, Амберто, воле. Хельм, израненный и молчаливый. Он сам, обезображенный шрамами и связанный клятвой с богом. Они убили храмовников — но не спасли Мираж. Они разрушили Купель — но нет гарантий, что они остановили войну, а не спровоцировали её. Они заключили сделку с Двуликим — но лишь затем, чтобы вернуть лишь часть того, с чем они пришли сюда. Всё, что они делали, оборачивалось прахом. И теперь их несло в неизвестность, а за спиной оставались только руины, трупы и очередные ошибки.

— Ты как? — тихо спросил Амберто, оборачиваясь к Огоньку.

— Никак, — глухо ответил воин. — Я не чувствую холода. Не чувствую воды. Даже ветра не чувствую. — Он помолчал. — Зато и не мёрзну. Это удобно.

— Это ничего, — тихо сказал Амберто.

— Это ничего, — эхом повторил Огонёк. — Как думаешь, если есть фантомные боли от потерянных конечностей, есть фантомная чесотка?

— Ты о чём? — уточнил чародей.

— Да просто странно. Кода не чувствует ничего из-за доспеха, а бок всё равно чешется, — вздохнул воин.

— Это из-за нервов, — вмешался в разговор Хельм.

Канал тянулся дальше, и постепенно Амберто начал замечать перемены. Сначала — едва уловимые. Лёгкий наклон, которого не было раньше. Чуть более быстрое течение. Затем — первые трещины на стенах. Древний камень, не поддававшийся времени, здесь начал сдавать: кое-где виднелись осыпи, и вода, просачиваясь сквозь них, образовала причудливые известковые наросты. Один раз они проплыли мимо обрушившегося участка стены, где вода вымыла целую пещеру, и Амберто увидел в ней сталактиты, свисающие с потолка, как каменные клыки.

Свод пещеры то опускался так низко, что приходилось пригибаться, то взмывал вверх, теряясь в непроглядной тьме. Капли воды срывались откуда-то сверху и разбивались о доски плота с тихим, размеренным стуком. Воздух был пропитан холодом и сыростью, и пар изо рта вырывался белыми облачками. Где-то далеко впереди, словно дыхание спящего великана, рокотала вода — и её гул постепенно нарастал, становился всё более глубоким и мощным, заполняя собой всё пространство.

А потом впереди показался завал.

Это была груда камней, рухнувших со свода и перегородивших канал почти полностью. Огромные валуны, каждый размером с телегу, лежали поперёк русла, и вода, не способная обойти преграду, за века расширила трещину в стене и вырвалась наружу, проложив себе новый путь. Течение здесь было бешеным — оно ревело, как живое существо, и плот, попав в него, задрожал и заскрипел.

— Держитесь! — крикнул Амберто.

Плот ударился о край провала, и доски жалобно затрещали. Удар был такой силы, что Хельма подбросило в воздух, и он упал на спину, едва не скатившись в воду. Огонёк от толчка чуть не слетел с плота, и его стальные пальцы, пытаясь удержаться, пробили доску насквозь, как бумагу. Хельм вцепился в жердь, пытаясь удержать плот на курсе, но течение было сильнее. Ещё один удар — и плот вынесло наружу, в ослепительный, режущий глаза дневной свет.

Они оказались на поверхности.

Но радость была недолгой. Подземный канал здесь сливался с ещё одним потоком — настоящей горной рекой, бурной и стремительной, которая неслась вниз по склону, перепрыгивая через пороги и разбиваясь о валуны. Плот закрутило и швырнуло вперёд, как щепку. Амберто едва успел ухватиться за край, чтобы не вылететь в воду. Хельм, стоявший на носу, упал на спину и теперь пытался подняться, скользя по мокрым доскам. Огонёк, самый тяжёлый из них, сместился к корме, вцепившись стальными пальцами в дерево, и передний край плота задрался вверх, вспарывая воду подобно носу корабля. Вода была ледяной — Амберто чувствовал это даже сквозь мокрую одежду, — и от неё немели пальцы.

Река несла их вниз, и Амберто уже видел впереди белые буруны — пороги, через которые им предстояло пройти. Или не пройти.

— Правь к левому берегу! — крикнул Хельм, пытаясь перекричать рёв воды.

— Тут нет берега! — отозвался Амберто. — Только скалы!

Он попытался направить плот жердью, но течение было слишком сильным. Жердь треснула в его руках, и он едва не вылетел за борт. Их несло прямо на пороги, и через несколько секунд плот влетел в первый из них. Доски заскрипели, верёвки натянулись до предела, и Амберто почувствовал, как одна из поперечных балок треснула с громким, похожим на выстрел, звуком. Ледяная вода хлестнула через край, заливая плот, и Хельм вскрикнул от холода. Огонёк, не чувствовавший ни холода, ни воды, даже не пошевелился — он сидел на корме, как изваяние, и только его стальные пальцы, сжимавшие доски, говорили о том, что он всё ещё жив.

Плот прошёл порог — и влетел во второй. На этот раз удар был сильнее. Доски под ногами Амберто разошлись, и он провалился по колено в ледяную воду. Холод обжёг, как удар хлыста, и он закричал, пытаясь выбраться. Хельм бросился к нему, схватил за плечо и выдернул обратно. Плот закрутило, понесло боком, и Амберто понял: ещё один порог — и они перевернутся.

Но третьего порога не было.

Вместо этого река, сузившись между двумя скалами, рванулась вперёд и сорвалась в пропасть. Амберто увидел впереди край — и пустоту за ним. Водопад.

— Держитесь! — закричал он, и его голос сорвался на хрип.

Плот накренился и полетел вниз.

Падение длилось всего несколько секунд, но Амберто они показались вечностью. Он успел увидеть белые струи воды, разбивающиеся о камни далеко внизу, брызги, искрящиеся в солнечном свете, и зелёные кроны деревьев где-то в стороне. А ещё он успел увидеть кое-что, от чего сердце пропустило удар: у озера, в которое низвергался водопад, дымили костры. Десятки костров. Шатры, кибитки, загоны для скота — целое стойбище, раскинувшееся по берегу.

А потом был удар.

Плот разлетелся в щепки. Амберто погрузился в ледяную воду с головой, и холод обжёг его так, что перехватило дыхание. Он попытался вынырнуть, но течение сразу же утянуло его вниз, закрутило, ударило о камень. Перед глазами мелькнули воздушные пузыри, обломки досок и что-то тёмное, металлическое, уходящее на дно. Огонёк.

Амберто рванулся вверх, вынырнул, жадно глотая воздух, и огляделся. Хельм был рядом — он держался за обломок доски и кашлял, выплёвывая воду. Его лицо было бледным, а губы — синими от холода, но он был жив. А Огонька не было.

И со всех сторон к берегу уже бежали орки.

Амберто увидел их сквозь пелену воды, заливавшей глаза, — десятки фигур, выраставших из-за шатров и загонов. Грохот водопада заглушил треск ломающегося плота, но их падение было слишком эффектным, чтобы остаться незамеченным. Орки бежали к озеру, и в их движении не было паники — только стремительная, организованная собранность, какая бывает у разумных, привыкших к опасности. Воины держали луки, и стрелы были хищно нацелены на свалившуюся им на голову троицу. Орки ещё не поняли, что произошло, но уже были готовы к бою.

— Он на дне! — крикнул Амберто, и его голос дрогнул. — Его доспех...

Он не договорил. Вода неподалёку от берега забурлила, и из неё, как ожившая скала, показался чёрный шлем. Огонёк вышел по дну — медленно, тяжело, переставляя ноги, преодолевая сопротивление самой стихии. Вода стекала с его доспеха ручьями, из прорези шлема лилось, но он шёл. Орки, уже достигшие берега, замерли. Они смотрели на чёрную фигуру, поднимавшуюся из озера, и их лица — Амберто видел это краем глаза — выражали нечто среднее между изумлением и суеверным ужасом.

Орки стояли полукругом, на безопасном расстоянии — воины с луками впереди, женщины и дети позади. Никто не кричал, никто не нападал. Они просто смотрели. На Амберто, на Хельма, на чёрную фигуру Огонька, с которого всё ещё ручьями стекала вода. Смотрели так, словно с неба только что упали не люди, а нечто совершенно иное.

Амберто попытался подняться, но ноги не слушались — слишком многое ему пришлось сегодня пережить и силу его покинули окончательно. Хельм попытался что-то сказать, но стрела пролетела у него над головой — нет, воин орков не промазал, просто доходчиво объяснил, что время разговоров ещё не пришло.

Огонёк, впрочем, в отличие от друида, и не собирался договариваться. Его стальные руки сжались в кулаки, и он шагнул вперёд, готовый драться. Но орки и не собирались вступать в заведомо неравный бой с закованным с ног до головы воином. Как только Огонёк шагнул вперёд, заслоняя собой братьев, и поднял стальные руки, в него полетели арканы — сразу несколько, с разных сторон. И доспех, делающий его почти неуязвимым, оказал ему медвежью услугу, сделав воина вдобавок неповоротливым. Когда тот попытался перехватить первый аркан, стальные пальцы сомкнулись на пустоте — верёвка скользнула по латной перчатке и захлестнулась вокруг запястья. Он рванул руку на себя, пытаясь разорвать путы, но орки уже тянули с другой стороны, и воин, потеряв равновесие, тяжело рухнул на одно колено.

Амберто попытался зажечь дар и спалить верёвки, а Хельм — зажечь звёздный лук, но вражеские воины были быстрее — затупленные стрелы полетели в заклинателей, отбивая и так измученные тела, выбивая дух. Одна из стрел попала Хельму в висок, и тот рухнул, оглушённый. Ещё одна стрела попала Амберто в солнечное сплетение, и тот согнулся от боли, неспособный сделать вдох.

Огонёк же пытался разорвать верёвки, ног всё было тщетно. Воин напрягал мышцы, доспех гудел, — но верёвки были рассчитаны явно на зверей покрупнее, а орки держали крепко. Они не приближались, просто держали воина на расстоянии, как дикого быка.

— Бесполезно, — произнёс Огонёк, и в его голосе, искажённом шлемом, прозвучала незнакомая нотка. Не ярость. Не страх. Просто усталое признание.

Он опустил голову и перестал сопротивляться. Орки, всё ещё держа арканы натянутыми, начали медленно сходиться. Они работали слаженно, как опытные охотники, — каждый знал своё место и не делал лишних движений. Амберто, лежа на земле и пытаясь вдохнуть, видел, как они связывают Огонька — тщательно, умело, обматывая верёвками так, чтобы он не мог пошевелить ни одной конечностью. Их лица были спокойны и сосредоточенны. В них не было ни злобы, ни торжества — только угрюмая, деловитая решимость. Затем один из орков приставил большой охотничий нож к горлу чародея, тот понял намёк и сам добровольно вытянул руки. Только освободившись от одного плена, они тут же угодили в другой.