Империя Грифона - 5

Глава 1

Две недели. Четырнадцать дней, слившихся в один бесконечный, серый промежуток, где утро неотличимо от вечера, а единственной мерой времени служили редкие, как удары сердца, звуки из лаборатории наверху.

Башня Штольца, сложенная из грубого, почерневшего от сырости камня, стала для них тюрьмой. Не той, где пытают и допрашивают, — хуже. Тюрьмой бездействия, где каждый день похож на предыдущий, а стены давят на плечи не физической тяжестью, а вязкой скукой, от которой хочется выть на луну, даже если луны не видно за вечной пеленой туч. Снаружи башня выглядела так, будто её вырвало из земли каким-то древним катаклизмом и забыло здесь, среди гнилых топей, на потеху времени и плесени. Камни, когда-то, может быть, даже тёсаные, теперь оплыли, как старые свечи, покрывшись коростой лишайника и чёрными подтёками влаги. Единственное окно под самой крышей — узкое, зарешеченное, затянутое мутным, пузырящимся стеклом — смотрело на болото слепым, бельмастым глазом. Внутри, на первом этаже, где ютилась группа, пахло сырым камнем, старой золой и чем-то кисловатым — то ли плесенью, то ли застарелым потом. Пол, выложенный неровными плитами, был вечно холодным, и даже спальники, расстеленные поверх, не спасали от этого могильного холода, что заползал в кости по ночам.

***

Хуже всех приходилось Мираж.

Каждое утро Штольц спускался вниз с неизменным подносом, на котором позвякивали чистые склянки, спиртовка и тонкий, устрашающего вида ланцет. Фелисийка молча протягивала руку, уже усеянную сетью мелких, ещё розовых шрамов и свежих, едва затянувшихся проколов. Кожа на сгибе локтя, там, где вена подходила ближе всего к поверхности, была исколота так, что напоминала подушечку для булавок — только булавки были невидимы, а ранки от них сочились сукровицей. Алхимик, не отличавшийся особой деликатностью, деловито перетягивал ей предплечье жгутом, протирал сгиб локтя вонючей настойкой, от которой у Мираж слезились глаза, и вонзал иглу. Кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете фонарей, гуще, чем у обычного человека, — медленно наполняла стеклянный цилиндр, и в этом движении было что-то завораживающее и отвратительное одновременно. Словно сама жизнь покидала её тело по капле, чтобы стать очередным образцом в коллекции эксцентричного дварфа.

Амберто, наблюдавший за этим ритуалом из своего угла, каждый раз сжимал кулаки. Розовый свет под кожей вспыхивал ярче, готовый вырваться, но он заставлял себя смотреть. Это было единственное, что он мог для неё сделать, — быть рядом и не отводить взгляд. Иногда, когда Штольц уходил, а Мираж, обессиленная, откидывалась на свой спальник, он подсаживался ближе. Она не говорила — только дышала ровно, глубоко, приходя в себя. И в эти минуты тишина между ними становилась почти осязаемой, плотной, как болотный туман. Амберто хотел спросить, не болит ли, не нужно ли чего, — но слова застревали в горле. Он знал, что любые слова сейчас будут пустыми, как высохший колодец. И просто сидел рядом, слушая её дыхание.

Самое страшное происходило потом. Штольц уносил пробирки наверх, а через час-другой спускался с новостью, которую неизменно сообщал с мрачным удовлетворением исследователя, столкнувшегося с уникальным феноменом:

— Превращается. Ваша кровь, голубушка, стоит ей покинуть тело, начинает превращаться в песок. Мелкий, серый, как из пустыни. Я такое только в древних трактатах встречал. Петрификация in vitro. Поразительно.

Мираж на это лишь молча кивала и закатывала рукав, пряча истерзанную руку. Она не жаловалась. Не спрашивала, сколько ещё. Просто терпела, и в этом молчаливом, обречённом терпении было что-то, от чего у Амберто щемило сердце. Иногда, в самые тёмные часы перед рассветом, когда даже Огонёк переставал ворочаться и затихал, он слышал, как она тихо, почти неслышно, плачет — без всхлипов, без жалоб, просто давая выход тому, что копилось за день. И тогда он закрывал глаза и делал вид, что спит. Потому что знал: она не простит ему этой слабости. Не сейчас. Может быть, никогда.

***

Легче всего приходилось Хельму.

Он уходил на рассвете, когда туман над болотами ещё был плотным, как молоко, и возвращался к закату, пропахший тиной, сыростью и горьковатым ароматом болотных трав. Друид, казалось, расцвёл в этом гиблом месте. Круг, который он с таким трудом подчинил, теперь откликался на его зов, как старый, верный пёс. Хельм чувствовал каждую кочку, каждый гнилой ствол, каждую аномалию, затаившуюся под чёрной водой. Он научился обходить стороной места, где в иле дремала старая, голодная нежить, и находить крошечные островки, где среди гнили пробивалась жизнь — редкие, ценные травы, нужные Штольцу для работы. Сумка его всегда была набита доверху: пучки сушёной кислицы, корни болотного аира, какие-то мхи, пахнущие йодом и сыростью. Вечерами он раскладывал добычу на чистой тряпице, сортировал, перебирал, и в этом монотонном, почти медитативном занятии было что-то успокаивающее. Словно он возвращал себе контроль над миром, который давно и бесповоротно сошёл с ума.

Амберто однажды попытался к нему присоединиться. Ему хотелось размяться, вырваться из опостылевшей башни, побыть с братом наедине. Но едва они отошли от башни на пару сотен шагов, как из трясины, разбрызгивая чёрную жижу, полезли утопленники — трое, с раздутыми, сизыми телами и пустыми глазницами. Их кожа, пропитанная болотной водой, лоснилась в тусклом свете, а из разинутых ртов вырывался не то стон, не то бульканье. Хельм уложил их корнями без особого труда — взметнувшиеся из земли побеги оплели мертвецов, утянули обратно в трясину, — но после этого мягко, но твёрдо заявил:

— Твой дар. Он... фонит. Как сигнальный костёр в ночи. Вдали от линий силы ты привлекаешь их, как мёд — ос. Прости, брат. Тебе лучше оставаться в башне.

***

С тех пор Амберто и Огонёк были предоставлены сами себе. И, надо признать, нашли себе занятия по вкусу.

Сухой камень, убогий посёлок на краю болот, стал их отдушиной. Они отправлялись туда чуть ли не через день — якобы за припасами, новостями или просто чтобы развеяться. На деле же их маршрут неизменно пролегал через два места: рынок и таверну.

Дорога до посёлка занимала около часа — сначала по едва заметной тропе, петляющей между чёрными зеркалами стоячей воды, потом по гати, выложенной скользкими, полусгнившими брёвнами, которые прогибались под ногами и чавкали, всасывая сапоги. Воздух здесь был пропитан запахом гниющих растений и застоявшейся воды — сладковатым, тошнотворным, от которого першило в горле. Но сам Сухой камень, когда они наконец добирались до него, оказывался ещё хуже.

Посёлок лепился к скальному выступу, как ракушка к днищу корабля, — кривые домишки, сколоченные из почерневших досок, крытые дранкой и ржавым железом, жались друг к другу, словно пытаясь согреться. Улица была одна — разбитая, в колдобинах, заполненных жидкой грязью, в которой тонули копыта редких лошадей и сапоги прохожих. Запах здесь стоял не лучше, чем на болоте, — к сладковатой гнили примешивался смрад дешёвого табака, кислого пива и немытых тел. Люди, попадавшиеся навстречу, смотрели на пришлых настороженно, исподлобья, и в их взглядах читалось одно: «Чужаки. Не наши. Опасно».

На рынке, где под навесами из гнилой парусины сидели торговцы с бегающими глазками, продававшие «чудодейственные амулеты» и «слезы трясины» по цене золота, Амберто отводил душу. Он неторопливо прохаживался вдоль прилавков, и розовый свет в его глазах, едва заметный, но всё же различимый, заставлял мошенников нервничать. Чародей не угрожал, не обличал — он просто смотрел на товар, чуть прищурившись, и тихо, почти ласково, спрашивал:

— И давно этот кварц магией пропитался? А то я вижу только слюду и желание разбогатеть.

Или:

— «Коготь дракона», говорите? Интересно. Видимо, кошка, у которой его срезали, была уж очень злой.

Торговцы бледнели, начинали заикаться, а Амберто, не меняя выражения лица, шёл дальше, оставляя за спиной разъярённых, но бессильных жуликов. Огонёк, шагавший рядом, только усмехался в усы — те самые, что за две недели безделья успели отрасти и придать его физиономии ещё более разбойничий вид.

— А ты злопамятный, — заметил он однажды.

— Я справедливый, — ответил Амберто. — Просто справедливость иногда выглядит как издевательство.

***

Вечера они коротали в таверне — единственной на весь посёлок, с покосившейся вывеской, на которой едва угадывалось изображение кружки, и вечно пьяным хозяином. Внутри было темно, дымно и шумно. Пахло прокисшим пивом, жареным луком и давно не стиранными портянками. За грубо сколоченными столами сидели местные — угрюмые, обветренные, с руками, покрытыми шрамами и мозолями. Они пили, играли в кости, ругались вполголоса и бросали на пришлых косые, недобрые взгляды.

Огонёк, заказав кружку местного пойла (которое он неизменно ругал, но неизменно же и пил), усаживался в углу и принимался ждать. Ждать, когда кто-нибудь из местных, подогретый алкоголем и собственной дурью, решит задеть «пришлых».

Ждать долго не приходилось.

Драки в Сухом камне были не развлечением — образом жизни. Здесь били за косой взгляд, за неосторожное слово, за то, что «ты не из наших». Огонёк, с его габаритами и вечно недовольной рожей, был идеальной мишенью. И он этим пользовался.

Первый удар всегда наносил не он. Он просто сидел, пил своё пойло и смотрел. А когда какой-нибудь бузотёр, распалённый собственной храбростью, замахивался, воин перехватывал его руку, улыбался — и начиналось. Столы летели в стороны, кружки разбивались, крики, ругань, хруст костей — всё смешивалось в единую какофонию. Амберто, поначалу старавшийся держаться в стороне, быстро понял, что это бесполезно. В драке в таверне не бывает нейтральных. Если ты сидишь за одним столом с тем, кого бьют, — бьют и тебя. Чародей, к собственному стыду, обнаружил, что это ему... нравится. Не убивать, не калечить — просто бить. Чувствовать, как кулак врезается в чью-то челюсть, как хрустит под костяшками чужой хрящ, как адреналин затапливает кровь, смывая унылую серость бесконечных дней ожидания.

Он никогда не использовал магию в этих драках. Только кулаки. И, надо признать, оказался не так уж плох.

Огонёк, наблюдавший за ним краем глаза, только усмехался в усы и подбадривал:

— Давай, Соммерсет! Левый! Левый! Вот так! Будешь тренироваться — может, через пару лет даже меня одолеешь!

***

Возвращались они в башню поздно, часто с разбитыми костяшками, синяками и ссадинами. Хельм, глядя на них, лишь осуждающе качал головой и молча принимался за лечение. Его магия затягивала раны, снимала отёки, но укоризненное выражение лица оставалось неизменным.

— Вы как дети, — говорил он, втирая в сбитые костяшки Амберто пахучую мазь.

— Мы как наёмники, — парировал Огонёк. — Наёмники, которые застоялись без дела. Лучше уж так, чем грызть друг друга в четырёх стенах.

Хельм не отвечал, только вздыхал.

Мираж, наблюдавшая за ними из своего угла, не говорила ни слова. Её взгляд — усталый, чуть насмешливый — скользил по их синякам и царапинам, и невозможно было понять, осуждает она их или, наоборот, завидует. Завидует тому, что они могут вот так просто выйти, подраться, забыться. А она — прикована к этой башне, к этим стенам, к собственному телу, которое медленно, но верно превращалось в камень.

Амберто, поймав однажды этот взгляд, вдруг остро, до боли, понял: она бы всё отдала, чтобы оказаться на их месте. Чтобы иметь возможность просто жить, не думая о том, что каждый день может стать последним.

И от этого понимания ему стало стыдно. Но он ничего не сказал. Только в следующий раз, когда Огонёк предложил «сходить развеяться», покачал головой и остался в башне. Сидел рядом с Мираж, смотрел, как она дремлет, и слушал, как наверху, в лаборатории, Штольц гремит склянками.

***

Хельм уходил на болота каждый день. С рассветом, когда туман ещё лежал на трясине плотным, молочным одеялом, он уже спускался по скользким от сырости ступеням башни и шагал прочь, в серую мглу. Возвращался к закату, пропахший тиной, гнилыми травами и чем-то ещё — древним, холодным, что въедалось в одежду и не выветривалось даже у жаровни.

Поначалу эти вылазки были для него глотком свободы. Вдали от каменных стен, от гнетущей тишины фальшивой гостиной, от вечно недовольного ворчания Огонька и измученного молчания Мираж — здесь, среди чёрной воды и седого мха, он снова становился собой. Друидом. Тем, кто слышит дыхание земли и язык корней. Болото, при всей своей чуждости и вековой скверне, принимало его. Не как хозяина — как гостя, которому дозволено бродить по краю, но не заходить в самую глубь.

Он научился читать это место. Каждая кочка, каждый островок суши, поросший жёсткой, белёсой травой, каждый ствол мёртвого дерева, торчащий из воды, как палец утопленника, — всё рассказывало ему свою историю. Где можно ступить, а где под тонким слоем дёрна скрывается бездонная топь, готовая сомкнуть свою пасть над неосторожным путником. Где в иле дремлет старая, голодная нежить, потревоженная редкими визитами искателей из Сухого камня. А где, наоборот, среди гнили и распада пробивается жизнь — крошечные, но упрямые островки, на которых росли редкие травы, нужные Штольцу для его бесконечных опытов. Хельм собирал их бережно, с благодарностью, оставляя часть корней в земле, чтобы на следующий год здесь снова что-то выросло.

Но было и другое. То, что он не мог объяснить даже самому себе.

С первых же дней его не покидало смутное, липкое чувство, что за ним наблюдают. Не враждебно — скорее, с холодным, изучающим любопытством, как учёный наблюдает за подопытным зверьком, ещё не решив, стоит ли его препарировать. Оно приходило внезапно: волна мурашек по спине, тяжесть чужого взгляда между лопаток, ощущение, что воздух вокруг сгущается, становится плотнее, словно перед грозой. Хельм оборачивался, вглядывался в туман, вслушивался в тишину — но никого не было. Только вода, кочки, скрюченные деревца, чьи ветви, лишённые листвы, тянулись к небу, как руки, молящие о пощаде. Иногда ему казалось, что в глубине тумана мелькают силуэты — то ли волки, то ли просто игра воображения, — но стоило сделать шаг в ту сторону, как они исчезали, растворяясь без следа.

Он пытался найти источник этого присутствия. Несколько раз сворачивал с привычного маршрута, шёл на зов, который чувствовал не ушами, а чем-то иным — древним, звериным, что дремало в нём с тех пор, как он принял силу Круга. Но каждый раз упирался в непроходимую топь или в странное, давящее чувство, что дальше идти не стоит. Словно само болото мягко, но настойчиво отводило его в сторону, не пуская к тому, что пряталось в его сердце.

Однажды, на седьмой или восьмой день, он не выдержал.

Он стоял на небольшой прогалине, где туман был чуть реже, а земля под ногами — относительно твёрдой. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась чёрная вода, подёрнутая ряской, и только редкие островки суши нарушали это бескрайнее, мёртвое однообразие. Хельм остановился, прислушался. Тишина была абсолютной — ни птиц, ни насекомых, ни плеска рыбы. Только его собственное дыхание.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он в пустоту, и голос его, хриплый от долгого молчания, прозвучал глухо, но твёрдо. — Я чувствую тебя. Покажись.

Тишина. Ветер шевелил сухую траву, где-то в камышах плеснула рыба — и снова тишина.

— Я не причиню тебе зла, — добавил Хельм, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Кем бы ты ни был.

И тогда из тумана, словно соткавшись из самой мглы, донёсся голос. Женский. Низкий, с хрипотцой, как будто его обладательница давно не говорила вслух и разучилась это делать правильно. Голос, от которого у Хельма по спине пробежал холодок — не страха, а какого-то древнего, инстинктивного узнавания.

— Ещё не время.

Хельм замер. Сердце пропустило удар, но он заставил себя не двигаться.

— Почему? — спросил он.

— Потому что я ещё не решила, кто ты. Друг или враг.

— Я не враг, — Хельм развёл руки, показывая пустые ладони. — Я просто... странник. Друид. Я ищу ответы.

Тишина. Потом — тихий, почти неслышный смешок, похожий на шелест камыша.

— Странник. Друид. Ищешь ответы. А если я скажу, что ответы — это смерть?

— Значит, я умру, — спокойно ответил Хельм. — Но я не причиню тебе зла. Обещаю.

Пауза. Долгая, тягучая, как болотная жижа.

— Ты... странный, — в голосе послышалось удивление, почти детское. — Обещаешь не причинять зла той, кого даже не видел. А если я чудовище?

— Чудовища не спрашивают, друзья они или враги, — Хельм позволил себе лёгкую улыбку. — Они просто убивают. А ты... ты говоришь. Значит, ты не чудовище.

Снова смех — на этот раз громче, почти радостный, но с надтреснутыми, безумными нотками, которые эхом разнеслись над водой и затихли в тумане.

— Я запомню твои слова, друид. Но я не могу обещать тебе того же. Я... не знаю, кто я. Иногда мне кажется, что я — смерть. Иногда — что я просто снюсь сама себе. Но тебе... тебе не важно, да?

— Не важно, — подтвердил Хельм. — Я не боюсь смерти. Я боюсь одиночества. Человек — стайное существо. Даже такой, как я. Особенно такой, как я.

Тишина стала гуще. Даже ветер стих, будто прислушиваясь. Хельм чувствовал, как воздух вокруг него сгущается, наполняется чьим-то присутствием — невидимым, но почти осязаемым.

— Закрой глаза, — вдруг сказал голос.

Хельм закрыл. Без колебаний, без вопросов. Он стоял посреди болота, беззащитный, с закрытыми глазами, и слушал, как где-то рядом, почти неслышно, ступают по мху мягкие лапы. Волки. Он чувствовал их — не живых, сотканных из тумана и древней магии, — но они не нападали. Они просто ждали. Их дыхание было холодным, как зимний ветер, и пахло сырой землёй.

Шаги. Лёгкие, почти невесомые. Кто-то подошёл совсем близко — он ощутил слабый запах сырой земли, болотных трав и чего-то ещё, неуловимо женского, напоминающего аромат ночных цветов, что распускаются только в полнолуние. Холодное лезвие коснулось его щеки, скользнуло вверх, к виску, замерло у глаза. Хельм не шелохнулся. Даже дыхание не сбилось. Он чувствовал, как остриё царапает кожу, но не делал попытки отстраниться.

— Ты не подсматриваешь, — в голосе прозвучало искреннее изумление. — Ты... держишь слово.

— Я же обещал, — ответил Хельм, и в его тоне не было ни страха, ни вызова. Только усталое, спокойное принятие.

Лезвие исчезло. Вместо него Хельм почувствовал, как чьи-то пальцы — холодные, шершавые, с острыми обломанными ногтями — легко, почти невесомо касаются его скулы. Прикосновение было осторожным, изучающим, словно его касались впервые в жизни и боялись сломать.

— Ты... красивый, — прошептал голос. — Как корень старого дуба. Как луна в чёрной воде. Жаль, что ты, наверное, умрёшь. Все умирают.

— Все, — согласился Хельм. — Но пока я жив, я могу говорить. Хочешь?

Она хотела. Они говорили долго — о пустяках, о болоте, о том, как пахнет мох после дождя и почему цапли стоят на одной ноге. Она смеялась — странным, каркающим смехом, — когда он рассказывал о Штольце и его розовых тапочках. Она замолкала, когда он спрашивал о ней самой, и тогда он не настаивал, просто ждал, пока она снова заговорит. Тишина между ними была не неловкой — она была наполненной, как воздух перед грозой, полной невысказанных слов и непрожитых жизней.

Наконец, когда солнце уже начало клониться к закату и туман приобрёл розоватый оттенок, Хельм решился.

— Ты — Избранная Болот, — сказал он негромко, но уверенно. — Я прав?

Тишина. Потом — тихий, печальный вздох, похожий на шелест увядающей листвы.

— Да. Меня зовут Аюми. Когда-то у меня было другое имя, но я его забыла. А ты... ты Хельм. Я слышала, как тебя зовут.

— Нам нужно будет сражаться? — спросил он прямо.

Долгая, мучительная пауза. Хельм слышал, как она дышит — неровно, сбивчиво, словно каждое слово даётся ей с неимоверным трудом.

— Я не хочу, — прошептала она. — Больше не хочу. Я думала... думала, что должна. Что ты — угроза. Что ты ведёшь мир к концу, потворствуя трещине. Но теперь... теперь я не знаю. Ты... ты просто одинокий человек, как и я. Ты не похож на того, кто хочет для мира конца. Ты похож на... начало.

Хельм почувствовал, как холодные пальцы снова касаются его щеки — на этот раз мягко, почти ласково. Он вздрогнул, не ожидая, и инстинктивно открыл глаза.

Перед ним был только туман. Клочья белой мглы расползались в стороны, словно их только что потревожили. Вдалеке, почти неразличимые, таяли силуэты двух волков — сотканных из дыма и лунного света. И всё.

Хельм стоял посреди болота, прижимая ладонь к щеке, где всё ещё чувствовался след холодных пальцев, и не знал, что думать. Он только что встретил Избранную Болот — и она не убила его. Она говорила с ним. Она смеялась. Она... коснулась его.

Он не знал, хорошо это или плохо. Но впервые за долгое время, возвращаясь в башню, он чувствовал не только усталость, но и странное, тревожное тепло где-то глубоко внутри. Словно в его одиночестве появилась крошечная трещина, через которую пробивался свет.

Или тьма. Он не был уверен.

***

На четырнадцатый день мастер-алхимик спустился без привычного подноса. На недоуменный взгляд Мираж он лишь махнул рукой, приглашая подняться наверх.

В лаборатории на втором этаже горели фонари, отбрасывая на стены, заставленные склянками и приборами, дрожащие, маслянистые блики. Пахло реактивами — кислым, горьким, сладковатым, — сушёными травами и чем-то ещё, неуловимо химическим, от чего першило в горле. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные сотнями склянок всех форм и размеров — от крошечных, с драгоценными каплями редких эссенций, до огромных, пузатых, в которых бурлили мутные жидкости. В углу громоздились диковинные приборы из меди и стекла — перегонные кубы, змеевики, какие-то сосуды, соединённые трубками, — и все они тихо гудели, шипели, булькали, жили своей таинственной жизнью.

— Я сделал антидот, — сказал Штольц, устало потирая переносицу. — Лучшее, что мог. Ваша подруга будет жить.

Он стоял посреди комнаты, не спавший больше суток, взлохмаченный, в своём неизменном халате, распахнутом на волосатой груди, и вид у него был не победный, а измотанный, почти извиняющийся. Под глазами залегли тёмные круги, пальцы, унизанные перстнями, дрожали — то ли от усталости, то ли от постоянного контакта с опасными веществами.

— Но? — спросил Амберто, чувствуя подвох.

— Но это не исцеление. Яд въелся в неё намертво. Он стал частью её тела, её крови, её сути. Мой антидот будет подавлять его, замедлять, не давать ей окаменеть. Но он не уничтожит его. Никогда.

В лаборатории стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то за стеной капает вода из неплотно закрытого крана — размеренно, неумолимо, словно отсчитывая оставшееся время.

— Сколько? — спросила Мираж, и голос её, ровный, спокойный, прозвучал глухо.

— Что — сколько?

— Сколько мне осталось?

Штольц помолчал, почесал затылок.

— С антидотом — год. Может, пара лет. Если принимать регулярно. Без него... — он развёл руками.

— Ясно, — Мираж закрыла глаза и снова откинулась на тряпьё.

— Этого мало, — Амберто шагнул вперёд, и розовый свет под его кожей вспыхнул ярче. — Ты говорил, что сможешь...

— Я говорил, что попробую, — перебил Штольц, и в его голосе зазвенела сталь. — И я попробовал. Я выжал из этой чёртовой крови всё, что мог. Нужно что-то другое. Что-то, что не просто лечит, а переписывает саму суть.

— И где это взять? — спросил Огонёк, откладывая меч.

Штольц посмотрел на него, потом на Хельма, потом снова на Амберто.

— У меня нет ответа. Но я знаю того, кто может знать. Кто должен, — было видно, что признание собственного поражения даётся дварфу нелегко. Он мялся, переступал с ноги на ногу, и розовые тапочки жалобно шаркали по каменному полу.

— Не тяни кота за яйца! — взорвался Огонёк. — Или ты ещё и за это денег хочешь?!

— Нет. Просто этот способ... опасен. Вы уже слышали легенды об Оракуле? Самая популярная байка в «Сухом камне».

— Мы встречали одного стража, — сказал Хельм, и его лицо напряглось. — В подземельях Дома Змеи. Он был... своеобразным.

— Что ж, тогда вы должны понимать, что под легендами лежат реальные факты, — Штольц покачал головой. — Как я понял, этот страж был создан, чтобы отвечать на вопросы. Говорят, он знает всё, что было, и всё, что может быть. Если кто и знает, как исцелить тебя окончательно, — это он. Не я. Не алхимики Дома Змеи. Только он. Но он запросит свою цену.

— Значит, идём к Оракулу, — сказал Амберто, и в его голосе не было сомнений.

— Идём, — эхом отозвался Хельм. — Заодно, может быть, он ответит и на мои вопросы.

Огонёк погладил рукоять меча и кивнул. Мираж промолчала, но её хвост, до этого вялый, чуть заметно дёрнулся — знак, что она согласна.

Штольц посмотрел на них, вздохнул и махнул рукой.

— Дело ваше. Только не говорите потом, что я не предупреждал.

Он хотел что-то добавить, но осёкся. Его взгляд скользнул в сторону, к полкам, где среди колб и реторт сидел Шлицель. Кот, обычно ленивый и сонный, сейчас замер в неестественной позе — спина выгнута, уши прижаты, а жёлтые глаза, не мигая, смотрели на одну из верхних полок.

— Шлицель? — позвал дварф, и в его голосе мелькнуло беспокойство. — Ты чего?

Кот не отреагировал. Его зрачки, узкие, как щёлки, были прикованы к ряду колб, стоявших на самом краю. Тёмное стекло, плотно притёртые пробки, сургучные печати — в таких Штольц хранил самые опасные, самые летучие составы, с которыми даже он предпочитал работать в толстых перчатках и защитных очках.

А потом Шлицель прыгнул.

Движение было стремительным, неестественно точным для животного. Лапа с выпущенными когтями ударила по крайней колбе, затем по второй, третьей. Тяжёлые стеклянные сосуды покачнулись, сорвались с полки и полетели вниз.

— Твою ж!.. — выдохнул Огонёк, вскакивая.

Амберто инстинктивно выбросил руку, готовя Щит, но было поздно. Колбы ударились о каменный пол — и... не разбились. Они покатились, глухо звеня, оставляя на плитах царапины, но толстое, закалённое стекло выдержало. Штольц, бледный как мел, смотрел на это с выражением, в котором смешались ужас и облегчение.

— Ударопрочные, — выдохнул он. — Все до единой. Я не экономлю на безопасности. Не экономлю...

Он не договорил.

Среди упавших колб была одна — не стеклянная, а глиняная, с широким горлом, заткнутая пробкой, залитой сургучом. Она стояла на той же полке, но чуть в стороне, и Шлицель, казалось, целился именно в неё. От удара о пол пробка вылетела, сургуч треснул, и из горлышка, словно живое, начало выползать серебристое облако.

Пыльца. Та самая, что падала с крыльев Аэуэ. Та, что могла изменять саму ткань реальности. И в колбе её был чуть ли не годовой запас.

— Нет... — прошептал Штольц, пятясь.

Облако росло, расползалось, заполняя лабораторию мерцающим, искрящимся туманом. Оно касалось стен, приборов, лиц — и там, где оно проходило, мир начинал плыть, терять очертания, как отражение в потревоженной воде.

— Бежать! — крикнул Огонёк, рванув к лестнице, но ноги не слушались. Тело вдруг стало чужим, ватным, непослушным.

Амберто попытался позвать дар, но розовый свет под кожей вспыхнул и погас, задавленный чужой, древней магией. Хельм схватился за амулет на груди, но пальцы уже немели. Мираж, вжавшаяся в угол, смотрела, как её собственные руки становятся меньше, тоньше, словно время потекло вспять.

Шлицель сидел на полке сверху, над всем этим хаосом, и его жёлтые глаза горели чужим, недобрым огнём. В них, на мгновение, промелькнуло что-то похожее на разочарование — словно тот, кто смотрел через них, ожидал взрыва, пламени, смерти, а получил лишь беззвучное, мягкое сияние.

«Жаль, — казалось, говорил этот взгляд. — Но и так сойдёт».

Кот облизнулся и стал выжидать, пока пыльца осядет.

А люди — вернее, трое людей, один дварф и одна фелисийка — всё уменьшались и уменьшались, пока лаборатория вокруг них не превратилась в бескрайний, чужой мир, где каждая пылинка была размером с кулак, а трещины в полу зияли, как ущелья.

Наступила тишина. И тут же оборвалась урчанием хищника, выходящего на охоту.

Глава 2

Сознание возвращалось рывками, как будто кто-то дёргал за ниточки, привязанные к конечностям. Сначала — звук. Гулкий, низкий, вибрирующий, он проникал в самые кости, заставляя их дрожать. Амберто попытался открыть глаза, но веки, словно налитые свинцом, не слушались. Потом пришло ощущение холода — каменный пол под щекой был ледяным, шершавым, и каждая неровность, каждая царапина на плитах, которые ещё вчера казались гладкими, теперь впивалась в кожу, как крупный песок.

Он заставил себя пошевелиться. Рука, ставшая неестественно лёгкой и какой-то чужой, упёрлась в пол. Амберто приподнялся, открыл глаза — и мир вокруг него рухнул.

Лаборатория, которую он помнил тесной, заставленной приборами комнатой, превратилась в бескрайний каньон. Стены уходили вверх, теряясь в сером полумраке, где-то на немыслимой высоте горели фонари — теперь они казались далёкими, тусклыми солнцами, чей свет едва пробивался сквозь плотную завесу оседающей серебристой пыли. Пол под ногами был не гладким камнем, а пересечённой местностью: трещины, ещё вчера едва заметные, теперь зияли ущельями глубиной в рост человека, а каждый комочек пыли, каждый крошечный осколок стекла или крупица песка превратились в валуны, громоздящиеся вокруг причудливыми нагромождениями. Воздух, густой и вязкий, пах всё теми же реактивами, но к ним примешивался новый, удушающий аромат — запах пыли, древней, как само время, и чего-то мускусного, животного.

То, что ещё вчера было ножкой стула, теперь возвышалось колонной, теряющейся в полумраке под потолком. Опрокинутая реторта, валявшаяся в углу, превратилась в стеклянную пещеру, из которой тянуло кислым запахом застарелых реактивов. А там, где Штольц небрежно бросил тряпку, теперь громоздились складки ткани, похожие на горный хребет, поросший пыльным мхом. Всё, что было привычным и обыденным, стало чужим и угрожающим.

Рядом зашевелились остальные.

Хельм сидел на коленях, прижимая ладонь к виску, и его лицо, бледное даже в этом полумраке, выражало растерянность и ужас. Друид, ещё не до конца осознавший случившееся, ощупывал ладонью холодный камень пола словно слепой. Он то ли пытался убедить себя в том, что всё вокруг — дурной сон, то ли надеялся на иллюзорность окружающей действительности. Но тот оставался шершавым, как немытая кора, и каждая выбоина, каждый скол отдавались в пальцах непривычной, почти болезненной чёткостью.

Друид задрал голову — и увидел где-то до невозможности далеко потолок, казавшийся небесным сводом, закрытым тучами. Стены уходили в бесконечность, словно стены ущелья, и впервые за долгое время друид чувствовал себя не частью природы, а букашкой, которую в любой момент могут раздавить.

Огонёк, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, поднялся на ноги и сейчас мрачно смотрел на собственный меч. Вернее, на его рукоять, которая теперь казалась бревном.

— Ну и на кой ты мне теперь, — пробормотал он, и в голосе его было больше досады, чем страха.

Мираж...

Амберто перевёл взгляд и замер.

Фелисийка стояла, прижимая к груди огромный — размером с одеяло — носовой платок. Её движения были резкими, суетливыми, она то натягивала ткань на плечи как плащ, то пыталась повязать на манер тоги. Даже сейчас, в этом кошмаре, она думала о том, что её тело — обнажённое, беззащитное, — открыто чужим взглядам. Шерсть на её загривке стояла дыбом, хвост нервно подрагивал, но лицо, когда она поймала взгляд Амберто, оставалось непроницаемым — только в глубине жёлтых глаз мелькнуло что-то, похожее на вызов. «Не смей жалеть меня. Не сейчас».

Он отвёл взгляд.

А потом они услышали это.

Звук пришёл откуда-то сверху, из-за границы видимого мира. Низкий, вибрирующий, он прокатился по полу, заставляя мелкие камешки подпрыгивать, а воздух — дрожать. Мр-р-р-р-р. Урчание. Довольное, сытое, предвкушающее. Оно разнеслось под сводами лаборатории, многократно усиленное эхом, и в этом звуке не было ничего от того ленивого мурлыканья, что они слышали раньше. Теперь это был голос хищника, который нашёл добычу и не торопится — знает, что она никуда не денется.

— Он идёт, — прошептал Штольц, и его голос, обычно полный ехидства, сейчас дрожал от ужаса. — Шлицель... он идёт.

Из-за горизонта, из-за груды пыльных валунов, которые ещё вчера были просто мусором в углу, показалась тень. Огромная, бесформенная, она двигалась плавно, текуче, и каждый её шаг отдавался в полу глухим, тяжёлым ударом. А потом из полумрака выступила морда.

Кот был чудовищем.

Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, горели в темноте, как два фонаря, и в них не было ничего от прежнего Шлицеля — ленивого, капризного, но, в сущности, безобидного создания. Теперь это были глаза убийцы. Холодные, расчётливые, они скользили по полу, выискивая добычу, и в их глубине мерцал чужой, недобрый огонь — тот самый, что Амберто заметил в последний миг перед тем, как мир рухнул. Морда, лысая, морщинистая, с торчащими в стороны ушами, была размером с дом. Из приоткрытой пасти, усеянной зубами-кинжалами, свисала ниточка вязкой слюны, и каждая капля, срываясь вниз, падала на пол с глухим, влажным шлепком, разбрызгивая вокруг себя липкую, дурно пахнущую жидкость.

— Бежим! — рявкнул Огонёк, и его голос, сорвавшийся на крик, вывел всех из оцепенения.

Они рванули прочь, не сговариваясь, — туда, где в дальнем конце лаборатории, за грудой каких-то ящиков и опрокинутых стульев, темнела полоска тени. Туда, где, как им казалось, можно было укрыться от этого всевидящего, неумолимого взгляда.

Бег в этом новом, чудовищном мире был пыткой. Пол здесь казался ровным и гладким, но лишь в обычном масштабе: на деле каждый шаг давался с трудом. Каменные плиты, подогнанные с почти незаметными зазорами, теперь превратились в бескрайнее плато, изрезанное ущельями шириной в палец. Мельчайшие выбоины и царапины, оставленные временем на поверхности камня, стали оврагами и рытвинами, а редкие песчинки — предательскими скользкими шарами, которые проворачивались под ногами, лишая равновесия и отнимая драгоценные секунды.

Сверху, нарастая, давил звук — тяжёлое дыхание хищника, шорох огромных лап по камню и то ужасное, вибрирующее урчание, от которого закладывало уши и сводило зубы.

Мираж бежала впереди, прижимая к груди свой импровизированный плащ. Она двигалась всё с той же кошачьей грацией, но теперь каждый её прыжок был отчаянным, выверенным до миллиметра. Амберто, спотыкаясь о каждую неровность, старался не отставать. Хельм, прихрамывая, замыкал группу, то и дело озираясь в попытке заметить, откуда будет нанесён удар. Огонёк тащил за собой упирающегося Штольца, который, казалось, вот-вот рухнет и больше не встанет.

— Сюда! — крикнула Мираж, ныряя в узкую щель между полом и нижним краем огромного, продавленного дивана, что стоял у стены.

Они втиснулись следом, давясь пылью и паутиной, которая теперь казалась толстыми, липкими канатами. Внутри было темно, тесно и пахло старой кожей, мышами и ещё чем-то — сладковатым, приторным, от чего першило в горле. Но это было укрытие. Временное, ненадёжное, но укрытие.

Снаружи, совсем близко, раздался оглушительный скрежет. Кот опустил морду к полу, принюхиваясь, и его дыхание — горячее, влажное, пахнущее рыбой и слюной — ворвалось в щель, заставив всех вжаться в дальнюю стену. А потом в проёме показалась лапа.

Огромная, с мягкими розовыми подушечками и кривыми, острыми когтями, каждый из которых был длиннее руки Амберто. Она скользнула внутрь, шаря по пыли, сметая в сторону комки грязи и обрывки паутины. Когти царапали камень, оставляя на нём глубокие, белые борозды, и этот звук — пронзительный, режущий — заставлял кровь стыть в жилах.

— Дальше! — прошипел Огонёк, толкая всех в глубину, туда, где тень была гуще, а потолок из переплетённых досок и пружин опускался ниже.

Лапа прошла в нескольких сантиметрах от них, замерла, поскребла пол — и исчезла. Снаружи раздалось разочарованное, гортанное мяуканье, от которого завибрировали доски над головой. Кот не ушёл — он ждал. Они слышали его дыхание, тяжёлое, мерное, и чувствовали, как пол под ними едва заметно дрожит от тяжести его тела.

— Он знает, что мы здесь, — прошептал Штольц, вжимаясь в пыльную стену. — Он будет ждать. Он терпеливый. Очень терпеливый.

— Надолго ли у него хватит терпения? — спросил Амберто.

— Просто подождём тут, пока эффект пыльцы не спадёт, — вздохнула фелисийка, кутаясь глубже в носовой платок. — Надеюсь, нас не раздавит о диван при обратном превращении.

— Эммм.... Не хочу вас расстраивать, но эффект уменьшения может длиться вплоть до месяца, — Штольц чувствовал собственную вину. Как за кота, так и за плохо запечатанный сосуд с пылью фейри.

— Прекрасно. Просто прекрасно. Пережить базилиска, демона, ещё одного демона, кабана, вендиго.... — Огонёк мрачно загибал пальцы, но те быстро закончились. — И в итоге быть убитым котом. И не просто котом. Лысым котом, — подытожил здоровяк, словно фактор лысины был для него особо важен.

Они замолчали, прислушиваясь к звукам снаружи. Урчание стихло, сменившись тихим, почти неслышным сопением. Кот, казалось, устроился поудобнее, перекрыв выход своим телом. Ловушка захлопнулась.

***

Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем они решились что-то делать. Каждый надеялся, что Штольц ошибся, что доза пыльцы оказалась меньше, чем он рассчитал. Что Мудрейшему надоест управлять котом и Шлицель уйдёт. Что появится Аэуэ и всех спасёт. Огонёк сейчас расцеловал бы даже крокодила прямо в морду, но никто не спешил их спасать. Чудеса на сегодня были потрачены на неразбившиеся сосуды. Воздух в их тесном убежище был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом пыли, старой кожи и страха. Света почти не было — только узкая полоска серого сумрака пробивалась сквозь щель, где периодически скреблась лапа в надежде, что мелкие жертвы утратят бдительность. Все сидели, прижавшись друг к другу, пытаясь отдышаться и осознать случившееся.

Первой, как ни странно, заговорила Мираж.

Она сидела, закутавшись в свой лоскут ткани, и её глаза, жёлтые, кошачьи, поблёскивали в полумраке. Хвост, обернутый вокруг ног, подрагивал, выдавая напряжение, но голос, когда она заговорила, звучал ровно, с привычной, чуть насмешливой интонацией.

— Ну что, мальчики, — сказала она, обводя взглядом остальных, — как вам новый наряд? Идёт мне?

Амберто, сидевший напротив, поспешно отвёл взгляд. Он только сейчас, в этом тусклом свете, до конца осознал, что их одежда, уменьшившаяся вместе с ними, всё же не стала частью их тел — и теперь, когда Мираж закуталась в свой платок, остальные остались... полностью обнажёнными. И хоть тут было достаточно темно, чародей покраснел под насмешливым взглядом фелисийки и закрылся руками.

Хельм, сидевший рядом, сделал то же самое, но более сдержанно — только подтянул колени к груди и обхватил их руками. Его лицо, бледное, осунувшееся, оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.

Огонёк, напротив, даже не пошевелился. Он сидел, прислонившись спиной к пыльной доске, и его мощный торс, покрытый рыжим волосом и шрамами, был открыт всем ветрам.

— А что такого? — пожал он плечами. — Тело как тело. Не на балу.

Штольц, который до этого молча ощупывал свои конечности, вдруг встрепенулся. Он расправил плечи, выпятил грудь и, несмотря на то что его живот выступал вперёд как парус, умудрился принять горделивую позу.

— Вот именно! — заявил он, и в его голосе, несмотря на весь пережитый ужас, прорезались знакомые самодовольные нотки. — Посмотрите на этот торс! На эти формы! Это не просто тело — это произведение искусства! Дварфийская стать, отточенная поколениями! Ваши тощие человеческие фигуры и рядом не стояли!

— Ты себя в зеркало видел? — фыркнула Мираж. — Пузо до колен, а туда же — «произведение искусства».

— Это не пузо! — возмутился Штольц. — Это стратегический запас! Вместилище жизненной силы!

— Вместилище пива и варенья, — буркнул Огонёк, но беззлобно, скорее по привычке. Затем воин скосил взгляд ниже и невольно присвистнул.

— То-то же. У нас, дварфов, силы уходит в корень! — Штольц совершенно не стеснялся наготы.

— Только корень-то, подрезан, — прыснула со смеху фелисийка.

— Чтобы вы понимали. У нас под горами воды мало, пива много. Гигиена важна! — Штольцу будто бы было обидно за столь пренебрежительное отношение к дварфийским традициям.

— Вы же сколько веков уже не живёте под горами? — удивился Огонёк.

— Традиции есть традиции! — алхимик был непреклонен.

Амберто, слушая эту перепалку, чувствовал, как напряжение, сковавшее плечи, понемногу отпускает. Они были в ловушке, запертые в пыльной щели, под носом у чудовищного кота, но даже здесь, в этом кошмаре, они оставались собой. Ссорились, подкалывали друг друга, цеплялись за привычные роли. Это давало иллюзию контроля, пусть и призрачную.

Хельм, до этого молчавший, вдруг заговорил. Его голос, тихий, но твёрдый, заставил всех замолчать.

— Хватит, — сказал он. — У нас мало времени. Скоро наступит жажда, затем — упадок сил, шансы выбраться упадут. Нужно что-то делать.

— И как ты предлагаешь? — спросил Огонёк. — Этот зверь сожрёт нас, как только мы высунемся.

— Есть один способ, — Хельм коснулся пальцами пустой груди, где раньше висел амулет. — Аэуэ. Если я смогу добраться до амулета и разбудить её... она сможет нам помочь. Отвлечь кота, усыпить, сделать невидимыми — что угодно.

— Амулет? — переспросила Мираж. — Где он?

— Там, — Хельм кивнул в сторону выхода. — Среди моих вещей, у лестницы. Он спал с меня, когда мы все уменьшались.

— То есть нам нужно выбраться из-под дивана, пробежать через всю комнату, где нас караулит кот, найти амулет, разбудить фею — и всё это, пока нас не сожрали? — уточнил Огонёк. — Отличный план, друид. Надёжный, как дварфийский топор.

— А у тебя есть другой? — огрызнулся Хельм.

— Есть, — воин сжал рукоять меча. — Дать бой. Мы впятером. Он один. Если ударить в глаз, в нос, в ухо — можно ослепить, оглушить. А там — добить.

— Ты в своём уме? — Штольц выпучил глаза. — Это мой кот! Я его с котёнка вырастил! Он мне как сын!

— Твой «сын» только что пытался нас сожрать, — напомнила Мираж.

— Он не виноват! — дварф вскочил, и его голос сорвался на крик. — Это всё тот, кто управляет им! Я чувствовал! В его глазах был чужой разум! Шлицель никогда бы не напал на меня! Он любит меня!

— Любит, — эхом отозвался Огонёк. — Каждый кот любит того, кто его кормит. Вот и покормишь котика. В последний раз.

— Хватит! — Амберто поднял руку, призывая к тишине. — Мы не будем убивать кота. И мы не можем просто сидеть и ждать. Значит... — он посмотрел на Хельма, потом на Огонька, — ...мы сделаем и то, и другое. Попробуем добраться до амулета. Если не получится — будем прорываться с боем.

— Разумно, — кивнул Хельм. — Но сначала нужно выбраться отсюда незамеченными.

— И как? — спросила Мираж. — Он сидит прямо у входа.

Все замолчали, обдумывая ситуацию. Снаружи, совсем близко, снова раздалось урчание — низкое, вибрирующее, от которого завибрировали доски над головой. Кот не спал. Он ждал.

***

Они выбрались из-под дивана, когда кот, утомлённый долгим ожиданием, на несколько мгновений отвлёкся. Шлицель перевернулся на другой бок, вытянул лапы и принялся вылизывать лапу — движения его были медленными, почти сонными, а жёлтые глаза прикрыты. В эти секунды, когда внимание хищника было занято, Огонёк, самый сильный из них, упёрся плечом в шаткую доску, подпиравшую диван снаружи, и навалился всем весом. Доска, подгнившая от сырости, с тихим скрипом подалась, открывая узкий лаз в противоположной стороне — туда, где тень была гуще.

Они выползли по одному, стараясь не дышать, не шуметь, не делать резких движений. Пол здесь был относительно ровным, а до ближайшего укрытия — опрокинутого стула, что лежал на боку в нескольких шагах, — казалось, рукой подать. В их новом, чудовищном мире эти несколько шагов превратились в опасный переход через открытое пространство, где каждый камешек, каждая трещина грозили выдать их присутствие.

Амберто шёл на цыпочках и боялся даже вздохнуть лишний раз. Чародей крался, низко пригибаясь и ступая след в след за Мираж, которая, казалось, даже сейчас, уменьшенная до размера мыши, сохраняла свою кошачью грацию. Её босые ноги почти не касались пыли, а хвост, обёрнутый вокруг талии, не дрожал. Амберто старался не отставать, но каждый его шаг отдавался в ушах оглушительным хрустом — ему казалось, что кот вот-вот обернётся и заметит их. Огонёк, пригнувшись, тащил за собой упирающегося Штольца, который то и дело оглядывался на диван, где осталось их убежище. Хельм замыкал группу, и его глаза, расширенные, лихорадочно блестели — он вглядывался в груду собственной одежды, валяющейся у лестницы, в попытках увидеть, на месте ли амулет. Сейчас у него разыгралась паранойя и ему казалось, что кот — или же тот, кто им управляет — достаточно умён, чтобы спрятать потенциально опасный артефакт, в котором мирно спала возлюбленная друида.

Они почти добрались до стула, когда кот услышал.

Шлицель замер. Его уши, огромные, как паруса, развернулись в их сторону, ловя малейший шорох. Голова медленно, очень медленно повернулась, и жёлтые глаза, ещё секунду назад сонные, вспыхнули холодным, голодным огнём. Из горла вырвалось низкое, вибрирующее рычание — не угрожающее, а предвкушающее. Он нашёл их.

— Бежим! — рявкнул Огонёк, и его голос разорвал тишину.

Они рванули в разные стороны, как и договаривались. Хельм, пригибаясь, метнулся влево, туда, где у подножия лестницы, наполовину засыпанный пылью, лежал его заплечный мешок. Амберто, Мираж, Огонёк и Штольц бросились вправо, к опрокинутому стулу, стараясь увести кота за собой.

Шлицель прыгнул.

Огромная туша взметнулась в воздух, на мгновение заслонив тусклый свет фонарей, и обрушилась на пол с такой силой, что пол под ногами дрогнул. Когти, каждый длиннее руки, прочертили в камне глубокие борозды, и фонтан пыли взметнулся вверх, накрывая беглецов серым облаком.

Амберто, споткнувшись, упал на колено. Розовый свет вспыхнул под кожей, и он, не думая, выбросил руку вперёд. Маленький, с горошину, разряд сорвался с пальцев и ударил кота в нос.

Шлицель чихнул. Громко, с присвистом, так, что Амберто отбросило назад воздушной волной. Кот мотнул головой, фыркнул — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. Он даже не заметил боли. Только разозлился.

— Бесполезно! — крикнул чародей, поднимаясь. — Слишком слабо!

Мираж, пригнувшись, скользнула в сторону. Она не атаковала — у неё не было оружия, только когти, которые сейчас казались жалкими царапками. Но она двигалась, прыгала, перекатывалась, заставляя кота поворачивать голову, следить за ней. Её хвост метался из стороны в сторону, а крики — резкие, пронзительные — резали слух. Она отвлекала, как могла, уводя внимание хищника от остальных.

Огонёк, оставшись без меча, не сдавался. Он подскочил к огромной лапе, когда та опустилась рядом, и со всей силы ударил кулаком по розовой подушечке. Кот даже не почувствовал. Тогда воин пнул коготь — бесполезно, только ногу отбил. Он рычал, матерился, бил снова и снова, но его удары были для Шлицеля не страшнее укуса комара.

Штольц, вжавшийся в пыль, вдруг вскочил. Его лицо, бледное, перекошенное, было обращено к коту.

— Шлицель! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Шлицель, это я! Твой хозяин! Ты меня слышишь?! Остановись! Прошу тебя, остановись!

Кот на мгновение замер. Его глаза, жёлтые, горящие, уставились на дварфа. В них, на долю секунды, мелькнуло узнавание — тень прежнего Шлицеля, ленивого, капризного, но любящего. Он наклонил голову, принюхался. Из горла вырвалось тихое, вопросительное мяуканье.

— Да! Да, это я! — Штольц шагнул вперёд, протягивая руку. — Иди ко мне, мой хороший! Иди сюда!

Кот сделал шаг. Другой. Его морда, только что искажённая яростью, разгладилась. Он потянулся к дварфу...

И в этот миг что-то изменилось.

Зрачки Шлицеля дрогнули, расширились, и жёлтый свет в них вспыхнул с новой силой — холодный, расчётливый, чужой. Морда исказилась, из пасти вырвалось низкое, угрожающее рычание. Тот, кто управлял им, снова взял верх. Шлицель исчез — остался только хищник.

Лапа взметнулась в воздух. Штольц не успел даже вскрикнуть — удар отбросил его в сторону, как тряпичную куклу. Он пролетел несколько шагов, ударился о ножку стула и рухнул на пол, затихнув. Из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Нога дварфа была вывернута под неестественным углом, а на боку, там, где когти вспороли кожу, расплывалось тёмное, быстро растущее пятно.

— Штольц! — крикнул Амберто, бросаясь к нему, но Мираж схватила его за плечо.

— Не сейчас! — рявкнула она. — Он жив! Помоги утащить!

Тем временем Хельм достиг своей цели. Он упал на колени перед амулетом, прижал ладони к холодному металлу и закрыл глаза. Руны на его руках вспыхнули зелёным — слабо, едва заметно, как угасающие угли. Он вливал в амулет силу, всю, что у него осталась, пытаясь пробиться сквозь толщу металла и чар, достучаться до спящей внутри феи.

— Аэуэ! — звал он беззвучно. — Аэуэ, проснись! Ты нужна мне! Пожалуйста!

Зелёный свет пульсировал, гас, вспыхивал снова — и угасал. Амулет оставался холодным. Фея спала слишком глубоко, и у Хельма не было сил её разбудить.

— Не могу! — крикнул он, и голос его, полный отчаяния, разнёсся под сводами. — Уходите! Спасайтесь!

Но уходить было некуда.

Кот, отбросивший Штольца, развернулся к поверженному дварфу. Его глаза горели холодным, чужим огнём, а из пасти, усеянной зубами-кинжалами, свисала ниточка вязкой слюны. Он припал к полу, готовясь к прыжку, — мышцы на огромных лапах напряглись, хвост замер. Сейчас он добьёт раненого. Разорвёт. Сожрёт.

И в этот миг Огонёк, который всё это время был рядом, увидел свой шанс.

Перед ним, прямо перед лицом, оказалось оно. Розовое, гладкое, свежевылизанное. То, что у любого кота является самым уязвимым местом. То, о чём в обычной ситуации воин даже не подумал бы. Но сейчас, в этом кошмаре, когда всё остальное было бесполезно, когда его друг лежал в луже крови, а чудовище готовилось убить, — сейчас выбора не было.

Он рванул вперёд и вцепился зубами в кошачье яйцо.

Шлицель взвыл.

Это был не рык, не мяуканье — это был вопль чистой, незамутнённой боли, который, казалось, разорвал саму ткань реальности. Кот взвился в воздух, забыв о Штольце, забыв обо всём. Его глаза, только что горевшие чужим огнём, расширились от боли и ужаса. Он завертелся на месте, пытаясь сбросить невидимого врага, но Огонёк, вцепившись мёртвой хваткой, не отпускал.

— Фафите ефо! — невнятно проорал воин, не разжимая зубов. — Фыстро!

Амберто и Мираж, не теряя ни секунды, подхватили Штольца под руки и поволокли прочь, к спасительной тени опрокинутого стула, за которым чернел вход в мышиную нору. Хельм, отбросив бесполезный амулет, рванул за ними, прикрывая отход.

Огонёк разжал челюсти, только когда они скрылись в темноте. Он откатился в сторону, едва избежав удара огромной лапы, и, пригнувшись, нырнул в нору последним. Кот, обезумевший от боли, бил лапами по полу, крушил всё вокруг, но не мог достать их в узком лазе.

Они бежали, спотыкаясь и падая, по тёмным, извилистым ходам, пока звуки ярости не стихли вдали. Наконец, когда воздух стал спёртым и тяжёлым, а стены из спрессованной пыли сомкнулись вокруг, они остановились.

Штольц был без сознания. Его дыхание — слабое, прерывистое — едва угадывалось. Нога сломана, бок разорван, но он был жив. Пока.

Хельм, превозмогая дрожь в руках, опустился на колени рядом с алхимиком. Магия почти не слушалась, но кое-что он ещё мог. Привычно потянувшись к сумке на поясе, друид лишь выругался. Все травы, все снадобья и зелья — всё осталось в комнате и было сейчас не только недоступно, но и бесполезно. Мираж, молча наблюдавшая за реакцией друида, оторвала полоску от своего платка и протянула Хельму. Тот кивнул и принялся перевязывать рану, помогая себе крохами магии и стараясь не задеть сломанную ногу, которую пока можно было только зафиксировать. Кровь, тёмная и густая, тут же пропитала белоснежную ткань, но остатков магии природы и такого импровизированного бинта хватило, чтобы поток замедлился, а затем остановился полностью.

— Жить будет, — выдохнул он, отстраняясь. — Если мы выберемся.

Огонёк, привалившись к стене, сплюнул на пол. Его лицо, покрытое пылью и кровью, было мрачным.

— Никому, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти угрожающе, — никому никогда не рассказывайте, что я сделал.

Мираж, сидевшая рядом с раненым дварфом, подняла голову. В её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнуло что-то похожее на уважение — и на тень усмешки.

— Ты спас ему жизнь, — тихо сказала она. — Какая разница, как?

— Разница есть, — буркнул Огонёк. — Большая.

Амберто, опустившийся на колени рядом со Штольцем, молча сжал плечо воина. Слов не было. Только благодарность — тяжёлая, как болотная жижа, и такая же неизбывная.

Где-то снаружи, в пустой лаборатории, огромный лысый кот зализывал ранку на чувствительном месте и тихо, жалобно мяукал. Боль постепенно отступала, а вместе с ней отступал и чужой, холодный огонь из глаз. Но он ушёл полностью, лишь спрятался на границе сознания, чтобы в нужны момент перехватить контроль. Снова.

Шлицель огляделся, затем принюхался. Знакомые запахи — хозяина, его странных гостей — всё ещё витали в воздухе, но сами они исчезли. Кот сделал несколько неуверенных шагов, тыкаясь мордой в то место, где только что лежал дварф. Потом сел, обернул хвост вокруг лап и замер, глядя в темноту.

Сам кот не мог понять, что произошло. Откуда взялась эта странная жажда убийства, и почему от его добычи так странно пахло. Странно и знакомо. Он решил просто ждать. Ждать и надеяться, что хозяин вернётся и всё станет как прежде.

Глава 3

Штольц пришёл в себя через несколько минут, что показались остальным часами: в этом подземном лабиринте, где не было ни солнца, ни фонарей, ни даже смены теней, время текло иначе, сгущаясь в вязкую, неподвижную массу. Каждая секунда отдавалась в висках глухим, пульсирующим стуком, и дварфу казалось, что он лежит здесь уже целую вечность — слушает, как где-то в толще стены шуршат невидимые твари, и чувствует, как холодный, спёртый воздух вползает в лёгкие, тяжёлый, как болотная жижа.

Он застонал, попытался пошевелиться и тут же зашипел от боли — сломанная нога, зафиксированная каким-то прутиком и обрывками платка, отозвалась тупой, пульсирующей волной, а бок, где когти Шлицеля вспороли кожу, горел огнём. Жар поднимался от раны к груди, к горлу, и на миг дварфу показалось, что его сейчас вывернет наизнанку. Но он сдержался — стиснул зубы, зажмурился, переждал. Боль отступила, оставив после себя тупое, ноющее ощущение, словно внутри, под рёбрами, кто-то медленно ворочал раскалённый прут. Но он был жив. И это уже что-то.

— Лежи, — тихо сказала Мираж, заметив его движение. Она сидела рядом, привалившись спиной к стене из спрессованной пыли, и её глаза, жёлтые, кошачьи, поблёскивали в полумраке. Её носовой платок, всё ещё обёрнутый вокруг плеч, был перепачкан пылью и кровью — не своей, Штольца, — но она, казалось, не замечала этого. Только хвост нервно подрагивал, выдавая напряжение, которое она так старательно скрывала. — Хельм говорит, закрытый перелом, без смещения. Так что пока ты — обуза.

— Спасибо за честность, — прохрипел дварф, и в его голосе, несмотря на боль, прорезались знакомые ворчливые нотки. Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой, болезненной — из уголка губ потекла тонкая струйка крови, которую он вытер тыльной стороной ладони, испачканной в пыли.

Он осторожно, превозмогая головокружение, приподнялся на локте и огляделся. Вокруг, насколько хватало взгляда, простирался узкий, извилистый туннель, проложенный в толще стены. Стены — неровные, шершавые, сложенные из спрессованной веками пыли, трухи и мышиного помёта — давили со всех сторон, и воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом плесени, старой шерсти и чего-то сладковатого, приторного, что напоминало запах разлагающихся фруктов. Где-то в глубине, в непроглядной темноте, слышался тихий, едва различимый шорох — мыши. Обычные мыши, которые теперь, в их новом размере, казались существами размером с крупную собаку. Штольц представил себе их красные глаза, блестящие шкуры и острые, как иглы, зубы — и по его спине пробежал холодок.

Он принюхался, прищурился, и его лицо, покрытое пылью и запёкшейся кровью, вдруг озарилось догадкой.

— Мы в стене, — сказал он, и в голосе его послышалось что-то, похожее на облегчение. — Мы смогли, мы выбрались из комнаты, надо же. Мышиные норы, и как я сразу не подумал.

— И что с того? — спросил Огонёк, сидевший чуть поодаль и мрачно разглядывавший свои разбитые костяшки. Он то сжимал, то разжимал кулаки, и на его лице, обычно насмешливом, застыло выражение угрюмой сосредоточенности. Без оружия, без привычной силы, он чувствовал себя беспомощным — и это чувство было хуже любой боли. Воин даже дышал иначе — не глубоко, спокойно, как обычно, а отрывисто, короткими, злыми глотками, будто каждое движение воздуха причиняло ему страдание.

— А то, — Штольц с трудом сел, опираясь на здоровую руку, и его лицо на миг перекосилось от боли — сломанная нога, даже зафиксированная, давала о себе знать тупой, ноющей пульсацией, — что если мы сможем добраться до хранилища артефактов... того самого, где лежал твой меч... там, в одном из ящиков, есть кое-что. Негатор магии. Одноразовый.

Амберто, сидевший у дальней стены, поднял голову. Розовый свет под его кожей пульсировал вяло, как угасающий уголёк, и каждое движение отдавалось глухой болью в висках. Он потратил слишком много сил на бесполезные разряды, что не заставили кота даже поморщиться. И теперь дар едва теплился, словно затаившийся зверь, копящий энергию для последнего броска. Чародей посмотрел на свои руки — бледные, с едва заметным розоватым отсветом, — и подумал, что ещё никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Даже в Офидосе, в застенках инквизиции, у него была надежда. А сейчас — только пыль, темнота и этот тяжёлый, спёртый воздух, который, казалось, высасывал силы по капле.

— Негатор?

— Устройство, рассеивающее чары в небольшом радиусе, — пояснил дварф, и в его голосе зазвучали знакомые лекторские нотки. Несмотря на боль, на сломанную ногу и рану, которая саднила при каждом вдохе, Штольц не мог удержаться от того, чтобы не блеснуть знаниями. — Я приобрёл его много лет назад у одного западного торговца. Он утверждал, что эта штука способна развеять любое заклинание, даже самое древнее. Я, признаться, не верил, но проверить не было случая. Теперь, кажется, появился.

— И ты молчал?! — взорвался Огонёк. — У тебя всё это время было средство, чтобы вернуть нам нормальный размер, а ты...

— Мы были в запертой комнате! — огрызнулся Штольц, и его голос сорвался на хрип. — Никто не смог бы дотянуться до кнопки, открывающей потайную дверь. Тем более сдвинуть в сторону стеллаж. — Он перевёл дыхание, и в его глазах, воспалённых, покрасневших, мелькнула усталость. — И, между прочим, он всё ещё лежит в хранилище, до которого ещё нужно добраться. Через лабиринт, кишащий мышами и прочей дрянью. Без оружия, без магии, с моей сломанной ногой. Так что рано радоваться.

— Но шанс есть, — твёрдо сказал Амберто. — А раз есть шанс — мы идём.

— Конечно идём, — кивнул Хельм, поднимаясь. Друид был бледен, под глазами залегли тени, но он держался. Только пальцы, сжимавшие край импровизированного копья — длинную, острую щепку, — слегка дрожали. — Другого выхода всё равно нет.

Мираж, до этого молчавшая, вздохнула и поправила свой импровизированный плащ. Ткань, ещё недавно белоснежная, теперь была серой от пыли и покрыта бурыми пятнами. Она с тоской посмотрела на свои босые ноги, на грязь, въевшуюся в шерсть, и покачала головой.

— Тогда в путь. Чем быстрее доберёмся, тем быстрее вернём себе нормальный вид. И нормальную одежду. Я уже устала кутаться в эту тряпку. — Она одёрнула платок, который то и дело сползал с плеча, и её хвост раздражённо дёрнулся. — И, кстати, — фелисийка бросила выразительный взгляд на Штольца, — когда мы вернёмся в нормальный размер, ты мне должен за всё случившееся. Ванну. С горячей водой. И мыло. Много мыла.

— Это вы привели за собой этого чокнутого медиума, — буркнул дварф. — Так что вы мне должны. За пыльцу фейри и пострадавшего кота я вычту из...

— Ясно. Понятно. Негатор в одном из ящиков. Найдём как-нибудь. Ну давай, ещё увидимся, передавай привет мышам.

Огонёк демонстративно поднялся и собрался уходить. На что Штольц мигом заткнулся и перестал подсчитывать, кто кому должен — то ли от испуга, то ли от возмущения. Воин, кряхтя, нагнулся и, не говоря ни слова, подхватил Штольца на спину. Дварф был водружён на широкую спину воина, как мешок с крупой, и уже не протестовал, а только недовольно пыхтел, вцепившись в его плечи. Его сломанная нога беспомощно болталась в воздухе, и каждый толчок, каждый шаг Огонька отдавался в ней тупой, ноющей болью.

— Держись крепче, — буркнул Огонёк. — Если поплохеет и наблюешь мне на плечи — пойдёшь пешком. Как сможешь.

— Не забывайте, я вам нужен, — огрызнулся Штольц. — Кто ещё сделает следующую порцию антидота вашей подруге, если понадобится? Так что неси осторожнее и смотри, чтобы я не свалился. Носильщик из тебя так себе.

— Ничего, потерпишь. Зато живой.

— Я дварф. Мы живучие. И злопамятные. На скидку больше не рассчитывайте.

— Заткнитесь оба, — не выдержала Мираж. — И без вас тошно.

Она окинула взглядом группу, проверяя, не забыл ли кто-то что-либо. Скорее, по привычке — в их ситуации забыть можно было только Штольца или носовой платок, что украшал её плечи и был изрядно изорван на бинты для алхимика. Если так пойдёт, фелисийка окажется нагой, как и все остальные. Она поёжилась — не от холода, а от этой мысли, — и поправила узел на плече.

Внезапно её взгляд зацепился за бледное лицо Хельма.

— Всё в порядке? — не смогла не поинтересоваться Мираж. Отчасти из сопереживания, отчасти — из любопытства. Друид выглядел так, будто его только что окатили ледяной водой — бледный, с пустыми, устремлёнными в темноту глазами.

— Амулет, — тихо ответил Хельм. — Он остался там. В лаборатории.

— Мы вернёмся, — ответил Амберто. — Сначала негатор. Потом — за ним.

— А если Аэуэ проснётся? И вылетит? А Шлицель её...

— Ты говоришь про ту Аэуэ, что как-то пробралась в берлогу медведю, чтобы проверить охотничью байку? Ту, что усыпила десяток наёмников и прогнала избранного Гор? — фелисийка фыркнула, но в её голосе не было насмешки — скорее, попытка успокоить. — Она справится.

— Ты права. Но я всё равно волнуюсь, — Хельм вздохнул и пошёл первым, вглядываясь во тьму. Его плечи были напряжены, а рука, сжимавшая щепку, побелела от напряжения.

***

Мышиная нора оказалась даже хуже, чем её представляли, — извилистой, тёмной и полной препятствий. Туннель то сужался до такой степени, что приходилось протискиваться боком, царапая плечи о шершавые стены, то расширялся, образуя небольшие каверны, где можно было перевести дух. В этих кавернах воздух был чуть свежее, и здесь, на мгновение, можно было забыть о давящей темноте. Но стоило двинуться дальше — и снова стены смыкались, сжимая грудь, заставляя сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться.

Воздух становился всё тяжелее, пропитываясь запахом мышиного помёта и какой-то едкой, химической горечи — видимо, где-то поблизости проходили трещины, ведущие в лабораторию, и реактивы просачивались сквозь них. Амберто то и дело чихал, и каждый его чих эхом разносился по туннелю, заставляя всех вздрагивать и замирать в ожидании — не услышал ли кто. Чародей зажимал нос рукавом, стараясь заглушить звук, но чихание было сильным, непроизвольным, и каждый раз он чувствовал, как дар внутри него дёргается, будто просыпаясь от этих резких толчков.

— Нас так не только кот — нас в Сухом камне услышат, — прошипел Огонёк после десятого громогласного чиха.

— Я стараюсь чихать тише, — прошептал чародей. — Не получается.

— Старайся лучше.

***

Туннель уходил вперёд, петляя и сжимаясь, но пока был проходим. Ещё несколько поворотов — и впереди замаячило странное зеленоватое сияние.

— Это ещё что? — насторожился Огонёк.

Из трещины в полу, разорвавшей каменный пол, поднималось тусклое, болотное свечение. Воздух наполнился едкой горечью — запах щипал ноздри, заставляя морщиться.

— Не дышите глубоко, — бросил Хельм, первым скользнув к узкому карнизу, что тянулся вдоль стены над трещиной. — И не оступитесь. Не хочу проверять, что это за дрянь.

Они двинулись по одному, прижимаясь спинами к шершавому камню. Зелёный свет ложился на лица мёртвыми бликами, превращая их в посмертные маски. Мираж, балансируя хвостом, перебралась легко. Амберто, подавляя рвотный позыв, прошёл, не глядя вниз. Огонёк с молчаливым Штольцем на спине пропыхтел проклятие, но удержался.

Когда трещина осталась позади, воин выдохнул:

— Что это за место такое? Того и гляди, растворишься.

— Протекло из лаборатории, — отозвался Штольц, нервно оглядываясь. — Я же говорил, реактивы здесь повсюду. Мыши их грызут, плесень растёт… А вообще, эту башню построили давно, ещё когда Империя пыталась освоить болота. Аванпост. Форпост на границе с нежитью и аномалиями. Думали, закрепятся, проложат дороги… Но болото оказалось сильнее. Гарнизон сожрала нежить, новых не нашлось, каторжники понадобились в шахтах Крысы. Империя башню забросила, а я поселился здесь много позже, когда остались только стены да крыша. И мыши. Они уже были здесь. Жили впроголодь, питались чем придётся. Как я переехал, начали грызть реактивы. Хотел потравить, да побоялся, что и Шлицель отравится. Как он там, котик мой? Скучает по папе, наверно.

— Ты это к чему? — мрачно спросил Огонёк.

— Как думаете, что с ним будет? — алхимик был непривычно грустен.

— Ты о чём? — удивился воин.

— А вдруг этот ваш Мудрейший так и не оставит разум моего кота? Что мне делать? Держать его всё время в клетке? Ждать каждую минуту, что он снова попробует что-то взорвать или сломать? — окружающие стены давили не только на лёгкие, но и на разум, вызывая самые тёмные мысли.

— Сдался ты ему. Он охотится на Мираж, не на тебя. Делать ему нечего, кроме как торчать в теле лысого уродливого кота и смотреть на твою унылую рожу, — расхохотался Огонёк.

— И ничего Шлицель не уродливый, — привычно буркнул Штольц, но в голосе его сквозило облегчение.

***

Ещё несколько десятков шагов — и дорогу преградил завал. Груда спрессованной пыли, перемешанной с обломками дерева и какими-то волокнами, перегородила туннель почти до самого верха, оставив лишь узкую щель под потолком. Света здесь не было вовсе, только тьма да тяжёлый, спёртый воздух.

— Не следишь ты за своей башней, дварф, — укоризненно произнёс воин. — Тут у тебя и пыль, и плесень, и мышиные ходы…

— Как я тебе внутри стен уберусь, — огрызнулся Штольц, приняв шутку здоровяка за чистую монету. — Башня старая, я говорил уже.

— Меня сейчас больше интересует, как сами мыши этот завал обходят? — Огонёк мрачно смотрел на стену пыли.

— Видимо, перелезают. Придётся и нам лезть, — сказал Хельм, оценивая высоту. — По одному.

Алхимик хмуро посмотрел на завал, на друида, затем снова на завал.

— Мы там вдвоём с воином не пройдём, — дварфу очень не нравилось, к чему всё идёт.

— Да. Поэтому тебе придётся лезть самому, — терпеливо объяснил Хельм.

— Но моя нога… Я не смогу. Может, поищем другой путь?

— Ты много по пути развилок видел? — проворчал воин. — Просто ползёшь на брюхе, толкаешь себя руками и здоровой ногой. Левой, правой, левой, правой.

— Да вы издеваетесь. Если я отключусь от боли, знайте — я весь проход закупорю собой, — мастер-алхимик понял, что лезть придётся.

Они полезли. Амберто, самый лёгкий, проскочил первым, цепляясь за выступы и стараясь не думать о том, что под ним — хрупкий мостик из пыли и трухи. Труха крошилась под пальцами, осыпалась мелкой крошкой, и каждый раз, когда он двигался дальше, сердце пропускало удар. Но он лез — медленно, осторожно, стараясь не чихнуть. В носу отчаянно свербило, опора проседала, и чародей в ужасе думал, что стоит провалиться, как тучи поднятой пыли и грязи тут же забьют нос, горло, перекроют кислород. Страшная, мучительная смерть от удушья.

От этих мыслей воздуха и правда стало нахватать. Захотелось забиться зверем, рвануть вперёд, из этой тесной ловушки. Но чародей наоборот остановился, замер. И начал дышать. Медленно, размеренно. Как когда-то учила Элира. Тревожность медленно отступала, и когда Амберто понял, что руки перестали ходить ходуном, он снова пополз вперёд, осторожно выбирая точки для опоры.Наконец, пальцы нащупали противоположный край щели, и он, подтянувшись, выбрался на другую сторону и упал, тяжело дыша и чувствуя, как дрожат руки.

Мираж последовала за ним с грацией, не покидавшей её даже в этом кошмаре. Её босые ноги сами находили опору, а хвост балансировал в воздухе, как руль. Она даже не запыхалась — только отряхнула плащ от пыли и отошла в сторону, освобождая место.

Огонёк полез следующим — и, чего все и боялись, застрял. Плечи воина, слишком широкие для этой щели, намертво заклинили его в проходе, и он, ругаясь сквозь зубы, пытался протиснуться дальше, расшатывая шаткий завал. Вся конструкция заскрипела, застонала, и сверху посыпалась труха.

— Выдохни! — шипел сзади дварф. — Втяни живот!

— Я и так втянул! — рычал Огонёк. — Это плечи, плечи не влезают!

— Тогда расслабься! Мышцы расслабь!

— Я сейчас весь завал обрушу, какие, к Бездне, расслабленные мышцы?!

— Ты слишком напряжён! Дыши глубже!

— Прекратите! — рявкнул Амберто с той стороны. — Огонёк, замри. Мираж, хватай его за руку. Хельм, толкай с той стороны, только осторожно, не сломай опору. Штольц, заткнись и не мешай.

— Я и не мешаю, — буркнул дварф. — Я помогаю.

— Ты мешаешь. Заткнись.

В конце концов, совместными усилиями — Амберто и Мираж тянули спереди, Хельм толкал сзади, а Штольц обиженно молчал — воина удалось выдернуть из щели. Он рухнул на пол, едва не придавив фелисийку, и они оба покатились по пыли, подняв облако серой взвеси. Огонёк охнул, прижимая руку к отбитому боку, и помянул Двуликого — негромко, но с чувством.

— Никогда больше, — прохрипел он, когда они отошли на безопасное расстояние. — Никогда больше я не полезу в такую щель. Лучше сдохнуть.

— Не зарекайся, — мрачно ответил чародей. — Впереди ещё много щелей.

— Тогда я похудею.

— Это вряд ли.

— Почему это?

— Потому что ты любишь пиво. И пироги. И жареное мясо. И…

— Ладно, хватит. Понял. Не похудею. Доволен?

— Я просто констатирую факт.

— Заткнись, я посмотрел бы на тебя в мои годы.

Друид подсадил алхимика, и тот, прикусив губу чуть ли не до крови, как ни странно, пролез весь путь без приключений. Огонёк старательно расширил проход собой, поэтому дварфу было не так сложно. С той стороны его осторожно перехватили в шесть рук и усадили назад, на спину здоровяка.

Хельм, кряхтя, протиснулся последним. Он был бледен, под глазами залегли тени, но держался. Только пальцы побелели от напряжения, когда под конец шаткая опора уже начала осыпаться, и он, зацепившись за край, едва не рухнул. Но удержался — выдохнул, перекрестился (непонятно, какому богу, но жест был привычным) и шагнул к остальным.

***

Второе препятствие оказалось живым.

Таракан выполз из какой-то очередной щели внезапно — огромный, с блестящим хитиновым панцирем, отливающим всеми оттенками коричневого, и длинными, шевелящимися усами, которые ощупывали воздух впереди себя. Он был размером с большую собаку, и его фасеточные глаза, чёрные, бездушные, уставились на группу с холодным, инопланетным любопытством. Из приоткрытых жвал свисала ниточка вязкой слюны, и от него пахло чем-то кислым, затхлым — запахом гниющих остатков и вековой пыли. Хитин его, покрытый мелкими царапинами и потёртостями, тускло блестел в слабом свете, и каждое движение лап, снабжённых крошечными коготками, отдавалось по полу лёгкой вибрацией. Воздух вокруг таракана, казалось, сгустился, стал тяжелее, и Амберто почувствовал, как дар внутри него дёрнулся — не от страха, а от инстинктивного желания защищаться.

— Твою ж... — выдохнул Огонёк, инстинктивно хватаясь за рукоять меча, но тут же вспомнил, что меча нет. Он сжал кулаки, и костяшки его побелели. — Ну и тварь.

Таракан, не торопясь, двинулся к ним, перебирая лапами. Его движения были плавными, текучими, и в этой неторопливости чудилось что-то неумолимое, как сама смерть. Он не атаковал — он просто шёл, и от этого было ещё страшнее. Каждый его шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым стуком, и Амберто показалось, что он слышит, как хитиновые пластины трутся друг о друга, издавая едва уловимый, но от того не менее мерзкий скрежет.

— Амберто! — крикнула Мираж, отступая. — Твоя молния! В глаза!

Чародей, не дожидаясь повторного приказа, выбросил руку вперёд. Розовый свет вспыхнул под кожей, и маленький, с горошину, разряд сорвался с пальцев. Он ударил таракана точно в фасеточный глаз — и тот взорвался, разбрызгивая во все стороны липкую, дурно пахнущую жижу. Таракан заверещал — пронзительно, режуще слух, — и заметался по туннелю, врезаясь в стены и осыпая всё вокруг комьями пыли. Амберто ударил снова, целясь во второй глаз, но промахнулся — разряд чиркнул по хитину, оставив лишь дымящуюся подпалину. Таракан, обезумевший от боли, рванул вперёд, и Огонёк, не думая, шагнул навстречу, заслоняя собой остальных.

Он ударил кулаком по жёсткому хитину — бесполезно, только руку отбил, но таракан на секунду опешил. Тогда воин сложил руки в замок и, подобно молоту, обрушил их сверху вниз, прямо на голову. Таракана повело от удара. Этих мгновений боя хватило Амберто, чтобы накопить разряд помощнее, прицелиться и отправить сгусток розового электричества в оставшийся глаз.

Голова насекомого будто взорвалась, обезглавленный таракан рухнул, дёргая лапами, и затих. В туннеле воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием группы и тихим, едва слышным шипением остывающего хитина. Запахло палёным хитином и кислой, тошнотворной горечью.

— Фух, — выдохнул Огонёк, вытирая пот со лба. Его лицо было красным, на скулах выступили багровые пятна, а рука, которой он бил, мелко дрожала. — Надеюсь, это был единственный.

— Не единственный, — мрачно сказал Штольц, вглядываясь в темноту. — Но, может быть, остальные испугаются и не полезут. Тараканы — они трусливые. Если один погиб, другие предпочтут держаться подальше.

— Будем надеяться, — буркнула Мираж, перешагивая через дымящуюся тушу. — Идём дальше. И, Амберто...

— Что?

— Ты молодец. Хороший выстрел.

Чародей, всё ещё тяжело дыша, кивнул. Он чувствовал, как дар внутри него сжался, ушёл вглубь, зализывая раны. На большее сейчас не хватило бы сил. Он посмотрел на свои руки — розовый свет под кожей едва мерцал, как угасающая свеча, и в этом тусклом, болезненном свечении было что-то обречённое.

***

Финальное препятствие ждало их впереди.

Туннель расширился, образуя просторную каверну, где царил полумрак, разгоняемый слабым, зеленоватым свечением, исходившим откуда-то сверху. Свет был неровным, пульсирующим, и он падал на лица причудливыми тенями, делая их похожими на древние, выветрившиеся маски. Стены здесь были гладкими, почти отполированными следами крошечных лапок, а воздух — густым, пропитанным запахом мускуса, шерсти и чего-то сладковатого, напоминающего гниющие фрукты. И повсюду, насколько хватало взгляда, сидели они.

Мыши.

Десятки, едва ли не полусотня. Они гроздьями свисали с потолка, жались по углам, сновали по полу, и их горящие в полумраке глаза уставились на пришельцев с холодным, голодным любопытством. Это были не те мыши, что жили в подвалах и питались объедками. Это были изменённые — результат долгих лет поедания остатков реактивов, просочившихся сквозь щели. Их шерсть, когда-то серая, теперь была белёсой, полупрозрачной, местами выпавшей, обнажая розовую, пульсирующую кожу. Глаза — молочно-белые, без зрачков, или, наоборот, налитые кровью. Зубы — жёлтые, сточенные, но крепкие, как алмазная крошка, и некоторые резцы росли бесконтрольно, загибаясь в спирали и протыкая собственные челюсти. От них пахло химией, гнилью и чем-то ещё — древним, животным, что заставляло кровь стыть в жилах.

— Нам конец, — прошептал Штольц, вжимаясь в спину Огонька. Его голос дрожал, и дварф, обычно такой язвительный и самоуверенный, сейчас выглядел жалко — бледный, с трясущимися руками, с глазами, в которых застыл животный ужас. — Они нас сожрут. Всех. По одному.

— Не сожрут, — тихо сказал Хельм, выступая вперёд.

Он поднял руки, показывая пустые ладони, и заговорил — не на человеческом языке, а на каком-то другом, древнем, состоящем из шипения, щелчков и низких, вибрирующих звуков. Горло человека не было создано для такого, но сейчас вязь зелёных рун опоясывала шею друида, меняя связки, делая их эластичнее, податливее. Магия вкладывала в каждое слово, в каждый звук смысл, что был понятен для каждого живого существа в этом мире. Это был язык, которому его учил Наставник, а его, в свою очередь, уже его учитель — и так по нисходящей, до шаманов зеленокожих, решивших передать вторгнувшимся из другого мира чужакам знание об истинном языке этого мира. Каждый звук давался с трудом — друид не практиковался годами, и сейчас ему приходилось буквально вытаскивать из памяти забытые интонации и гортанные модуляции, которые человеческое горло не приспособлено воспроизводить.

Мыши замерли. Их глаза, красные, горящие, уставились на друида, и в них, на мгновение, мелькнуло что-то похожее на узнавание. Хельм продолжал говорить — медленно, тщательно выговаривая каждый звук, — и в его голосе не было ни страха, ни угрозы. Только просьба. И предупреждение.

— Что он говорит? — прошептал Амберто, не сводя глаз с ближайшей мыши, которая, казалось, слушала особенно внимательно. Её усы дрожали, а голова была чуть наклонена набок, как у собаки, пытающейся понять человеческую речь.

— Не знаю, — так же тихо ответила Мираж. — Но, кажется, они его понимают. Смотри, вон та, с белым пятном на боку — она даже перестала скалиться.

Хельм замолчал. Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита. А потом из глубины каверны, из самого тёмного угла, донеслось ответное шипение — низкое, гортанное, полное скрытой угрозы. Мыши расступились, освобождая проход, и из темноты, медленно, величественно, выступила она.

Матриарх.

Старая, седая мышь, чья шерсть была почти полностью белой, а глаза — молочно-белыми, без зрачков, но, казалось, видевшими всё. Она была крупнее остальных, и её тело, покрытое шрамами и проплешинами, несло на себе следы бесчисленных битв и долгих лет, прожитых в этом лабиринте. Одно ухо было разорвано, на боку красовался глубокий шрам от когтей — видимо, память о схватке с тараканом или сородичем. Она остановилась в нескольких шагах от Хельма, принюхалась, и её усы, длинные, седые, задрожали. От неё пахло старостью, властью и чем-то ещё — древней, почти забытой магией, что въелась в её плоть за долгие годы.

Хельм снова заговорил — на этот раз обращаясь прямо к ней. Он говорил медленно, тщательно подбирая звуки, и его голос, обычно ровный, сейчас дрожал от напряжения. Он указывал на Штольца, на его раны, на беспомощное состояние группы. Он говорил о том, что хозяин башни — тот, кто приносит еду, кто наполняет кормушки зерном, — умирает. И если он умрёт, еды больше не будет. Никогда. Склады и кладовые не будут пополняться, старая еда сгниёт и придёт в негодность, и мышиный народ погибнет от голода.

Матриарх слушала, не перебивая. Её молочно-белые глаза, казалось, смотрели сквозь друида, в самую суть его слов. Один раз она чуть склонила голову набок, и её усы дрогнули — то ли в сомнении, то ли в раздумье. Окружающие мыши замерли, не смея шелохнуться, и только их красные глаза поблёскивали в полумраке, как угольки.

Когда Хельм закончил, она долго молчала, обдумывая услышанное. Потом повернула голову к Штольцу, принюхалась — и вдруг издала короткий, резкий писк. Мыши, окружавшие их, тут же расступились ещё шире, освобождая проход, а некоторые, самые крупные, выдвинулись вперёд, образуя подобие почётного эскорта. Их движения были чёткими, слаженными, словно они выполняли давно заученный ритуал.

— Она согласна, — выдохнул Хельм, и в голосе его послышалось облегчение. — Они проводят нас. И защитят от тараканов. Но... есть два условия.

— Какие? — спросил алхимик, всё ещё вжимаясь в спину Огонька.

— Во-первых, зерно. Регулярно. В блюдце на полу, рядом с норой. И чтобы кота не было поблизости.

Дварф задумался. Его лицо, покрытое пылью и кровью, на мгновение стало отсутствующим — он что-то подсчитывал, прикидывал, взвешивал. Его пальцы быстро шевелились в воздухе, будто он перебирал невидимые счёты.

— Ты что, сейчас действительно считаешь, не объедят ли тебя пара десятков мышей? — Огонёк аж опешил от вида алхимика, подсчитывающего стоимость зерна.

Штольц поморщился и нехотя кивнул, соглашаясь на первое условие.

— Хорошо, зерно будет. А что за второе условие?

— В башне есть... проблема. Угроза. Которая мешает и им, и угрожает тебе.

— Угрожает мне? — спросил удивлённо алхимик.

— Крыса, — перевёл Хельм. — Большая. Она проникла в башню недавно, видимо, пробралась в одной из коробок. И не чтит заветы матриарха. Жрёт всё подряд. Даже то, что запрещено — опасные реактивы, яды, отходы алхимии. И... она меняется. Становится больше. Сильнее. Умнее.

Штольц вдруг встрепенулся, и его лицо исказилось гневом.

— Так вот кто погрыз мои реактивы! — воскликнул алхимик. — Вот тварь! Добралась до нижнего склада, а там редкие образцы, я их годами собирал!

— Крыса-мутант, только этого нам не хватало, — мрачно подытожил Огонёк. — А мыши, я смотрю, белые и пушистые. Видимо, им самим реактивов мало.

— Она поедает мышей, — продолжил Хельм. — И её аппетит растёт. Если вначале она просто отвоёвывала территорию, то сейчас она не просто убивает. Она охотится на их племя.

— И как мы будем её убивать? Без оружия-то? — теперь вперёд выступил Огонёк.

Хельм снова заговорил с матриархом. Та ответила серией коротких писков и, развернувшись, исчезла в темноте. Через несколько минут мыши начали выносить из боковых отнорков странные предметы. Пучки сушёных трав, перетянутые паутиной. Обломки металла, которые можно было использовать как импровизированное оружие. Крошечные, но острые осколки стекла. И — что самое ценное — несколько листьев кровохлёбки и какой-то неизвестный Амберто корешок, пахнущий мятой и болотной сыростью.

— Это для тебя, — Хельм указал на травы, обращаясь к Штольцу. — Обезболивающее. И для заживления ран. Нужно разжевать. Она говорит, что предыдущий матриарх её этому научила.

— Мышиные знахари, — пробормотал дварф, но в его голосе прозвучало уважение. — Ну и ну.

Мыши тем временем вынесли ещё несколько предметов: длинную, острую щепку, которая могла сойти за копьё; кусок проволоки, согнутый в виде крюка; и даже маленький, но тяжёлый молоток — видимо, когда-то потерянный Штольцем и утащенный мышами в их сокровищницу.

— Вооружайтесь, — сказал Хельм, беря щепку. — Похоже, у нас появилась цель.

Огонёк, выбрав молоток, с трудом его поднял. В их нынешнем размере он казался скорее алебардой в руках воина. Он взвесил его на руке, приноравливаясь к непривычной тяжести, и мрачно усмехнулся.

— Крыса, значит, — хмыкнул он. — Ну что ж. После кота и таракана это даже звучит... привычно.

— Она опасна, — предупредил Хельм. — Матриарх говорит, что она уже больше самого крупного воина её племени в три раза. Это их и спасает — крыса не везде пролезет. Но, учитывая, что монстр грызёт даже камень, отсрочка временная. Ну а для нас она будет размером с лошадь. И она быстрая. Очень быстрая.

— Зато у нас есть интеллект, — сказала Мираж, подбирая осколок стекла, острый, как бритва. Она повертела его в пальцах, проверяя, не сломается ли, и, удовлетворённая, спрятала за пояс своего импровизированного плаща. — Что вы на меня так смотрите?

Амберто, взявший кусок проволоки с крюком на конце, посмотрел на свои руки. Розовый свет под кожей едва мерцал — дар почти иссяк. Но кое-что ещё осталось. На один, может быть, два разряда. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри, глубоко, под рёбрами, теплится последняя, угасающая искра.

— Идём, — сказал он. — Чем быстрее разберёмся с крысой, тем быстрее доберёмся до негатора.

Матриарх, словно поняв его слова, издала долгий, протяжный писк. Мыши, окружавшие их, пришли в движение, расступаясь и образуя живой коридор, уходящий в темноту. Впереди, в глубине лабиринта, их ждала крыса-мутант. И, возможно, путь к спасению.

Глава 4

Сборы заняли не больше нескольких минут. Штольц, уложенный в углу каверны на подстилку из сухой трухи, ворчал и пытался торговаться, но быстро выдохся. Рядом с ним замерли двое крупных самцов — косматых, с рваными ушами и жёлтыми, сточенными резцами. Они не двигались, только изредка поводили носами, принюхиваясь к запаху крови и въевшихся в кожу алхимических реактивов.

— Если я помру тут от кровопотери, пока вы развлекаетесь с крысой, — буркнул Штольц, глядя в потолок, — передайте Шлицелю, что он был хорошим котом. И позаботьтесь о нём.

— Сам будешь заботиться, — буркнул Огонёк, поправляя повязку на дварфе. — Когда мы выберемся. Все вместе.

Пять мышей — четыре верховых и одна грузовая — ждали у входа в каверну. Матриарх лично отобрала их для похода: молодые, крепкие, с густой шерстью и быстрыми лапами. Грузовая тащила молоток — две поперечные нити, сплетённые из ниток, охватывали тяжёлое железо, и грузовая мышь, пыхтя, несла его на спине.

Мираж первой вскочила на спину своей мыши, ухватившись за густую шерсть у загривка. Та дёрнула носом, но не воспротивилась — только перебрала лапами, приноравливаясь к непривычной ноше.

— Не так удобно, как на лошади, — усмехнулась фелисийка. — Больше похожа на пони. Только горячее и пахнет иначе.

— Хвостом балансировать будешь? — хмыкнул Огонёк, взбираясь на вторую и поджимая ноги. Мышь под ним присела и обиженно пискнула, но матриарх куснула её за ухо, и та виновато прижала ушки — старая мышь блюла репутацию стаи.

— Смотри, не расплющи своего скакуна, — фыркнула кошка.

— Смотри, не сожми коготки, а то твой тебя сбросит.

Мираж покрепче взялась за шерсть, и мышь недовольно пискнула.

— Полегче, — предупредил Хельм, уже сидевший на третьей. — Они не боевые кони.

— В чём-то они даже лучше, — ответила Мираж. — Боевые кони не бегают по стенам.

Амберто, взгромоздившийся на последнюю верховую мышь, зажмурился, представив поездку по вертикальной поверхности. Ехать верхом на мыши, карабкающейся по стене, да ещё без седла, да ещё в полной темноте — такому в Академии не учили. Нигде не учили. Но выбора не было.

Матриарх издала долгий, протяжный писк — и мыши рванули вперёд.

Они неслись сквозь лабиринт, и мир вокруг превратился в сплошную серую ленту. Туннели сменялись кавернами, каверны — снова туннелями, и на каждой развилке мыши безошибочно выбирали путь, сворачивая то влево, то вправо, то вверх, туда, где проход сужался и уходил под крутой угол. Один раз чародей задел плечом стену, и его обдало волной сухой трухи. Он закашлялся и чуть не упал, вцепившись в мышиную шкуру изо всех сил. Его скакун болезненно пискнул и дёрнулся.

Шерсть под пальцами Амберто была жёсткой, тёплой и пахла мускусом. Он чувствовал, как под ним перекатываются мышиные мышцы — тугие, сильные, совершенно не похожие на те, что он ожидал ощутить под шкурой обычного грызуна.

Тараканы, попадавшиеся навстречу, в ужасе разбегались. Один, особенно крупный, замер посреди прохода, шевеля усами, но грузовая мышь, не сбавляя хода, просто сбила его плечом и понеслась дальше. Таракан отлетел к стене, перевернулся на спину и засучил лапами, а сверху на него уже набегали следующие — мышиный арьергард, замыкавший колонну.

Они свернули в очередной туннель, и здесь колонна замедлилась. Мыши перешли на осторожный шаг, принюхиваясь. Воздух изменился — к привычному запаху мускуса и пыли примешалось что-то новое: резкая, отталкивающая вонь.

— Чувствуете? — тихо спросил Хельм. — Уже близко.

Мыши остановились. Впереди проход резко уходил вниз, в темноту, откуда тянуло холодом и сыростью — это был уже не туннель в толще стены, а щель, ведущая в подвал башни. Одна из верховых мышей — та, что везла Мираж, — попятилась и издала тихий, жалобный писк. Остальные тоже замерли, прижав уши.

— Они не пойдут дальше, — сказал Хельм, спрыгивая. — Крыса рядом. Боятся.

— Значит, дальше сами, — Огонёк слез с мыши, морщась от боли в отбитом боку, и принял из грузовых лап молоток. Тяжёлое железо легло в его руки привычной тяжестью, и воин, несмотря ни на что, усмехнулся. — Вот теперь другое дело.

***

Они двинулись вниз. Туннель становился всё шире, стены — всё более неровными, изгрызенными. Повсюду валялись обломки камня, щепки, обрывки паутины, шелуха и, что хуже всего, кости. Мелкие мышиные косточки, обглоданные до белизны. Амберто, периодически задевая мусор босыми ногами, каждый раз вздрагивал, но старался не смотреть вниз.

А потом перед ними открылся подвал.

Это была огромная, тёмная пещера с низким, давящим сводом — в их масштабе, во всяком случае. На деле же — просто пустота под половицами, куда крыса стаскивала всякий хлам. Обломки ящиков, огрызки верёвок, осколки стекла, гнилое тряпьё. И посреди всего этого, на куче изгрызенного мусора, лежала она.

Крыса.

Она была именно такой, какой её описывал Хельм со слов матриарха — размером с ломовую лошадь относительно их новых размеров, а значит, в реальности уже переросла обычную крысу раза в два. Её шерсть, когда-то бурая, теперь была покрыта белёсыми пятнами — там, где реактивы выжгли пигмент. Одно ухо отсутствовало, на его месте розовела неровная, бугристая ткань. Хвост, длинный и голый, подрагивал во сне, а из полуоткрытой пасти, усеянной жёлтыми, сточенными, но всё ещё острыми зубами, вырывалось низкое, свистящее дыхание.

Вокруг неё валялись обглоданные кости и тараканьи панцири. И, кажется, чей-то череп, слишком крупный для мыши. Видимо, крыса сожрала какого-то менее удачливого собрата.

— Она спит, — прошептала Мираж. — Это наш шанс.

— Как атакуем? — спросил Амберто, чувствуя, как розовый свет под кожей пульсирует быстрее.

— Я бью первой, — сказала Мираж. — Постараюсь ослепить. Амберто, твой разряд — в нос или в глаза, куда достанешь. Хельм, если здесь есть корни или что-то, что можно использовать…

— Здесь дерево, — друид кивнул на гнилые доски над головой. — Старое, трухлявое, но живое. Попробую.

— А я, — Огонёк перехватил молоток, — я жду, когда она подставится. Одного удара должно хватить. Если попаду по черепу.

— А если не попадёшь?

— Тогда буду бить, пока не попаду, — пожал плечами воин.

— Звучит как план. Ладно, начали, — чародей кивнул и начал разжигать еле теплящийся огонёк дара. Чуть ли не впервые в жизни ему требовалось не подавлять силу дара, а наоборот. Он даже задумался, что вот так себя чувствуют обычные заклинатели. Даже непонятно, завидовать ли им или нет.

Они разошлись. Мираж, пригнувшись, скользнула вдоль стены, бесшумная, как тень. Хельм поднял руки, и с потолка, из гнилых досок, потянулись тонкие, дрожащие нити — не корни, а древесные волокна, послушные его воле. Амберто выбросил руку, и розовый свет сгустился на кончиках пальцев, готовый сорваться.

Огонёк шагнул вперёд, сжимая молоток обеими руками.

— Давай.

Мираж прыгнула. Её босые ноги на мгновение оттолкнулись от гнилого ящика, и она взлетела выше, чем мог бы прыгнуть человек обычного размера — кошачья грация, умноженная на уменьшенный вес. Осколок стекла сверкнул в её руке, и она вонзила его в глаз крысы.

Крыса взвыла.

Это был не писк, не визг — низкий, утробный рёв, от которого задрожали доски над головой. Она дёрнулась, вскочила, и Мираж, не удержавшись, отлетела в сторону, чудом не попав под удар огромной лапы. Глаз твари превратился в кровавое месиво, но второй, целый, горел яростью и болью.

— Амберто! — крикнула фелисийка, перекатываясь и вскакивая на ноги.

Разряд сорвался с пальцев чародея и ударил в морду. Но крыса мотнула головой, и молния прошла по касательной, оставив на шкуре дымящуюся подпалину. Тварь не ослепла — только разозлилась ещё больше. Она рванула вперёд, целясь в Амберто.

Хельм вскинул руки. Древесные волокна с потолка ожили, хлестнули вниз, обвивая крысу, опутывая лапы, сжимая горло. Крыса дёрнулась вперёд и едва не дотянулась до Амберто, трепыхаясь в древесных путах. Чародей едва успел отскочить, крысиные зубы клацнули перед его лицом, а от гнилостного дыхания, ударившего в нос, его повело. Крыса рванулась ещё раз и острые резцы сомкнулись в воздухе там, где он только что стоял. Тварь захрипела, замотала головой, пытаясь освободиться, но волокна хоть и держали, но растягивались с каждым рывком, угрожая порваться.

— Бей! — прохрипел друид, чувствуя, как силы уходят. — Быстрее!

Огонёк уже бежал. Он размахнулся молотком, целясь в голову, но крыса, обезумев от боли, дёрнулась и вырвала одну лапу из пут. Когтистая лапа ударила воина наотмашь, и он отлетел, врезавшись в груду мусора. Молоток выпал из его рук и покатился в сторону.

— Огонёк! — Мираж бросилась к нему, но воин уже поднимался, сплёвывая кровь и пыль.

— Живой, — выдохнул он. — Молоток где?

Крыса тем временем рвала путы. Одно за другим волокна лопались, и Хельм, бледный как полотно, опустился на колени — силы кончились.

— Я больше не могу… — прошептал он.

— Можешь, — Амберто схватил его за плечо и рывком поднял. — Держи её ещё немного. Я добью.

Он не знал, хватит ли дара. Не знал, получится ли. Но выбора не было. Чародей шагнул к крысе, чувствуя, как розовый свет под кожей разгорается, затапливает всё тело, рвётся наружу. Он поднял руку — и ударил.

Разряд был сильнее всех предыдущих. Он сорвался с пальцев ослепительной дугой и вонзился в открытую пасть твари, туда, где розовела глотка. Крыса взвизгнула, захлебнулась собственным воем и рухнула, конвульсивно дёргая лапами. Но даже сейчас она не умерла — только оглушена, ослеплена, задыхается.

— Молоток! — рявкнул Амберто, падая на колени. — Огонёк, молоток!

Воин уже был рядом. Он подхватил молоток, размахнулся — и обрушил его на голову твари. Раз, другой, третий. Череп хрустнул, и крыса затихла.

Тишина накрыла подвал, тяжёлая, как надгробная плита.

Огонёк выронил молоток. Его руки дрожали, грудь тяжело вздымалась. Он посмотрел на распростёртую тушу, на кровь, растекающуюся по каменному полу, и сплюнул.

— Всё, — выдохнул он. — Конец.

— Конец, — эхом отозвался Амберто.

Хельм, прислонившись к обломку ящика, закрыл глаза. Мираж, прижимая ладонь к кровоточащему плечу — её всё-таки задело когтями, — подошла к туше и пнула её ногой. Крыса не шевелилась.

— Хорошая работа, — тихо сказала она. — А теперь — обратно. За Штольцем.

***

Обратный путь занял куда меньше времени. Мыши, почувствовав исчезновение угрозы, осмелели и теперь бежали быстрее, почти не петляя. Грузовые волокли молоток, уже не нужный, но приказ матриарха вернуть всё и всех был важнее. Верховые несли седоков, и на этот раз никто не падал и не застревал.

Штольц, когда они вошли в каверну, лежал в той же позе, но глаза его были открыты. Он увидел их — грязных, окровавленных, едва стоящих на ногах, — и на его лице медленно проступило выражение, какого Амберто ещё не видел у этого дварфа. Не облегчение. Не радость. Что-то, похожее на уважение.

— Вы вернулись, — сказал он.

— А ты сомневался? — хмыкнул Огонёк, опускаясь на колени и подставляя спину.

— Вообще-то, да.

— Зря.

Дварфа снова водрузили на спину воина, и в этот момент из бокового прохода, тяжело ступая, вышла сама матриарх. Мыши расступились перед ней, как перед королевой. Она остановилась напротив группы, окинула их долгим, изучающим взглядом, а затем издала короткий, низкий писк — не приказ, а скорее изъявление воли. Повинуясь ему, мыши сомкнулись вокруг путников плотным кольцом, образуя живой эскорт.

Сама седая мышь подставила спину в знак крайнего уважения, и израненного алхимика усадили на неё. Окружающие мыши взволнованно и отчасти возмущенно запищали, но короткого звука, похожего больше на рык, чем на писк, хватило, чтобы присмирить стаю. Без приказаний, повинуясь лишь примеру матриарха, мыши, что везли группу на бой с крысой, подошли и также подставили спины.

Матриарх развернулась и двинулась вперёд — не в подвал, а в другой проход, тот, что уводил вверх и влево. Она не оглядывалась, но её присутствие ощущалось каждой клеткой: древнее, властное, полное той особой, звериной мудрости, что старше любой человеческой магии.

Лапки мышей мягко шуршали по пыли, а их дыхание — тёплое, пахнущее зерном и химией — окутывало путников плотной завесой. Амберто, едущий в окружении этого странного почётного эскорта, чувствовал, как напряжение, сковавшее плечи, понемногу отпускает. Они были в логове мутантов, окружённые сотнями голодных глаз, но эти глаза больше не смотрели на них как на добычу. Они смотрели как на союзников.

Огонёк, усаживаясь поудобнее, покосился на ближайшую мышь — ту самую, с белым пятном на боку. Она шла рядом, чуть впереди, и её красные глаза то и дело обращались к воину, изучая его с холодным, почти научным любопытством.

— Что уставилась? — буркнул он. — Никогда не видела голого мужика размером с тебя? Не хочу тебя огорчать, но боюсь, у нас ничего бы не вышло. Проблема не в тебе, а во мне, — картинно вздохнул воин.

Мышь, разумеется, не ответила. Только дёрнула ухом и отвернулась.

— Ну вот, ты разбил ей сердце, — тихо сказала Мираж.

— Ну, я хотя бы честен сразу. Не дарю цветы или мягкие игрушки, как некоторые.

— Дурак, — фелисийка вспыхнула.

— Возможно, — Огонёк хмыкнул. — Просто постоянно не до того. Я всю жизнь кому-то должен. То Империи, то Двуликому, то вам. Теперь ещё и мышам. Список растёт.

Штольц, прильнувший к спине матриарха, не слушал эту перепалку. Он внимательно смотрел на мышей вокруг — их белёсые, покрытые шрамами шкуры, молочно-белые глаза, нетипично большие зубы, — и в его взгляде, несмотря на боль и усталость, горел знакомый, научный огонёк. Тот самый, что появлялся у него всякий раз, когда он сталкивался с чем-то неизведанным и потенциально интересным.

— Твои мыши, — произнёс он, обращаясь к матриарху, — они необычные. Очень необычные. Слишком умные для обычных грызунов. Я хотел бы изучить их. Когда верну свой рост, разумеется. Один экземпляр. Мёртвый. Для вскрытия.

Матриарх остановилась и опустилась на лапы, давая понять дварфу, что пора спешиваться. Когда Огонёк и Амберто подхватили Штольца и помогли спуститься, седая мышь больше минуты смотрела на алхимика, о чём-то размышляя, и в её молочно-белых глазах невозможно было прочитать ни согласия, ни отказа. Остальные мыши и их наездники замерли, а Амберто даже задержал дыхание, костеря про себя Штольца на все лады. Потом матриарх издала ещё один короткий писк — на этот раз обращённый к своим. Одна из мышей, поменьше, юркнула в темноту и через несколько минут вернулась, волоча в зубах крохотный, сморщенный трупик — тельце умершего от болезни мышонка. Для них он был маленьким, но всё равно тяжёлым. Мышь положила его у ног матриарха и отступила, глядя на ту с ожиданием.

— Она говорит, — перевёл Хельм, и в его голосе послышалось удивление, — что такие появляются время от времени. Она будет отдавать их тебе. В обмен на те реагенты, что делают её племя умнее.

Штольц посмотрел на крошечный трупик, на десяток глаз, горящих в полумраке, и медленно, очень медленно, кивнул.

Матриарх, казалось, поняла. Она вновь подставила бок, дождалась, пока алхимик залезет, и засеменила дальше. Впереди, за поворотом, уже угадывался тусклый свет — выход из лабиринта. Там, где-то дальше, лежало хранилище артефактов. И негатор магии. И надежда на возвращение.

И только тогда Амберто осознал, что седая мышь поняла слова дварфа без перевода.

***

Хранилище артефактов встретило их гулкой, пещерной тишиной. Это была большая кладовка, примыкавшая к лаборатории, — в обычном состоянии тесная, заставленная ящиками и стеллажами, но сейчас, с их новым размером, она превратилась в настоящий собор. Стены, сложенные из грубого камня, уходили вверх, теряясь в сумраке под потолком, где едва угадывались очертания балок и паутины. Пол был усыпан пылью, мелкими камешками и обрывками старой бечёвки, которые теперь казались толстыми, как корабельные канаты.

Вдоль стен громоздились шкафы — огромные, тёмные, с массивными дверцами и полками, уставленными ящиками, коробками и свёртками. От них пахло старым деревом, пылью, металлом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, что всегда сопровождает старые, забытые вещи, пролежавшие без движения долгие годы.

— Туда, — Штольц, всё ещё висящий на спине Огонька, указал на дальний шкаф, самый высокий и массивный. — Верхняя полка. Там, в шкатулке из чёрного дерева, с серебряной инкрустацией. Она должна быть придавлена старым перегонным кубом — я положил его сверху, чтобы не потерять. Какая ирония.

— И как нам туда забраться? — спросила Мираж, оглядывая гладкие, отвесные стенки шкафа. Нижняя часть была ещё доступна — доски, хоть и отполированные временем, имели щели и выступы, за которые можно было цепляться. Но выше поверхность становилась всё более гладкой, а полка, на которую им нужно было попасть, нависала над ними, как скальный карниз.

— По ножке, — сказал Хельм, указывая на массивную, резную опору, что поддерживала шкаф. — Там есть трещины и выемки. Должно хватить.

— Должно, — мрачно повторил Огонёк. — А если нет — мы просто разобьёмся. Отличный план.

— У тебя есть другой?

— Нет. Но я хотя бы честно признаю, что это самоубийство.

Они начали подъём. Первой полезла Мираж — самая лёгкая и цепкая. Она втискивала пальцы в мельчайшие трещины в дереве, цеплялась за неровности, которые в обычном размере были бы незаметны глазу, использовала когти и хвост как балансир, и медленно, сантиметр за сантиметром, продвигалась вверх. Её когти, единственное оружие, что у неё осталось, сейчас были бесценны. Благодаря им она находила опору там, где остальные видели лишь гладкую поверхность, а там, где не могла найти — создавала сама, вонзив когти поглубже.

За спиной фелисийка тащила моток ниток, благоразумно захваченный из мышиного гнезда, и сейчас он казался ей канатом как по весу, так и по объему. Нитки были смотаны в бухту и обвязаны вокруг торса Мираж в несколько оборотов, что изрядно мешало, но той было не до жалоб. Она прекрасно понимала, что одна не откроет заветный ларец, а остальные просто не смогут залезть, или, что хуже, упадут и разобьются.

Или нет. Возможно, малый вес облегчит падение, но выяснять законы микромира и прыгать с огромной высоты никто не спешил.

Подъём занял целую вечность. Наконец, когда когти Мираж нащупали край полки, она, собрав последние силы, подтянулась и рухнула на пыльную поверхность, тяжело дыша.

Затем она взяла себя в руки, уняла дыхание, перегнулась через край и помахала остальным, стараясь не выдать, насколько изматывающим оказался подъем. Закрепить конец верёвки и сбросить её вниз оставалось делом техники и уже вскоре все, включая Штольца, присоединились к фелисийке. Дварф сам обмотал вокруг того места, где когда-то очень давно была талия, вцепился покрепче в верёвку и дёрнул несколько раз, подавая сигнал, что готов. Огонёк, Амберто и Мираж в несколько пар рук его буквально затащили наверх, стараясь поднимать как можно плавнее, чтобы не травмировать сломанную ногу.

Хельм же в это время осматривал полку в поисках того, что могло бы помочь со шкатулкой. Та была уставлена предметами, каждый из которых теперь казался монументальным. Старые книги в кожаных переплётах громоздились, как крепостные стены. Склянки и реторты, забытые здесь, превратились в стеклянные пузатые башни. А в центре, придавленная массивным перегонным кубом из тёмной, позеленевшей от времени меди, стояла она.

Чёрное дерево, серебряная инкрустация в виде замысловатых узоров — она была именно такой, как описал Штольц. Но куб, придавивший её, был огромен. В их нынешнем размере он казался целой крепостью — массивный, неподъёмный, с гладкими, отвесными стенками, на которых не за что было уцепиться.

— Нам его не сдвинуть, — сказал Огонёк, оценивая масштаб. — Даже впятером. Тут нужна дюжина таких, как мы.

— Значит, не сдвигать, — ответил Хельм. — А приподнять.

— Чем? Силой мысли?

— Рычагом. Вон там, — друид указал на старую, потрескавшуюся линейку, что лежала неподалёку, наполовину засыпанная пылью. — Если подсунуть её под край и навалиться всем вместе...

— Она сломается, — мрачно сказал воин. — Это старая ель, рассохшаяся. Не выдержит.

— Тогда поищем что-то ещё.

Они разбрелись по полке, обыскивая каждый уголок. Мираж нашла стальной прут — видимо, обломок какого-то инструмента, забытый здесь много лет назад. Огонёк откопал в пыли массивный болт с широкой шляпкой. Амберто обнаружил кусок толстой проволоки, свёрнутой в кольцо. Всё это они снесли к кубу и принялись сооружать импровизированный рычаг.

Работа была тяжёлой и кропотливой. Стальной прут никак не хотел заходить под край куба — мешали неровности дерева и мелкие камешки, впрессованные в пыль. Огонёк, рыча от натуги, давил на него всем весом, пока Хельм и Мираж расчищали путь. Штольц не участвовал, но с важным видом раздавал указания — его инженерный опыт сейчас был бесценен, но то ли зрение дварфа оставляло желать лучшего (по мнению остальных), то ли руки исполнителей росли не из того места (по мнению алхимика), но в итоге его советы во многом были или бесполезны, или слишком сложно реализуемы. Через какое-то время воин, устав от постоянных комментариев алхимика, начал критиковать в ответ.

— Не так! Левее! Там щель шире! И подложите что-нибудь под точку опоры, иначе он просто уйдёт в дерево! — кричал дварф.

— Бери болт в свои руки и покажи, как ты его засунешь в отверстие в два раза уже его самого!— огрызался Огонёк.

— И ничего не уже! Как будто я отсюда не вижу? Просто надавить нужно посильнее! — в словах дварфа уже не было такой уверенности, но он всё равно не мог признать свою неправоту.

— Я сейчас тебе куда-нибудь надавлю! — терпение воина заканчивалось.

Наконец, после долгих мучений, металлический прут вошёл под край куба. Они навалились вчетвером — Амберто, Мираж, Хельм и Огонёк, — используя болт как точку опоры. Мышцы дрожали, суставы трещали, но куб, казалось, даже не шелохнулся.

— Ещё раз! — рявкнул Огонёк. — Разом! Три... два... один... Давай!

Они навалились снова. Прут заскрипел, застонал — и куб, нехотя, на какой-то миллиметр приподнялся. Затем ещё на один. И ещё. И начал заваливаться, чтобы с грохотом улететь вниз. Ответным движением шкатулку сдвинуло и она чуть не переехала Амберто, которого в последний момент отдёрнул в сторону Огонёк.

— Есть! — выдохнула Мираж, падая на пыль, пока чародей переводил дух. — Получилось!

Амберто, превозмогая дрожь в руках, подполз к шкатулке, с трудом отодвинул язычок застёжки, приподнял крышку и заглянул внутрь. Там, на бархатной подушечке, лежало оно — небольшое, размером с крупную монету, устройство из тёмного металла, покрытое тонкой, почти невидимой гравировкой. В центре тускло поблёскивал крошечный кристалл, и от него веяло холодом — не физическим, а каким-то иным, проникающим в самую душу. Негатор магии.

— Что теперь? — спросил он, беря устройство в руки. Оно было тяжёлым, непривычно холодным и, казалось, пульсировало в такт чему-то невидимому.

— Активируй, — сказал Штольц, с трудом подползая ближе. — Там, сбоку, должен быть маленький выступ. Поверни его, нажми и удерживай с полминуты. И... Да поможет нам Всеотец.

Амберто кивнул. Он отошёл к краю полки, подальше от остальных, и посмотрел на устройство в своей руке. Маленькое, невзрачное — и в то же время полное какой-то древней, пугающей силы. Он нащупал выступ и нажал, удерживая чуть ли не с минуту.

Ничего не произошло. Печать отчаяния отразилась на лице фелисийки, а алхимик, сидевший на полу, обессиленно упал на спину.

Тогда чародей хлопнул себя по лбу, повернул кнопку и зажал.

И ровно через тридцать секунд мир взорвался.

Вспышка — ослепительная, белая, выжигающая саму мысль. Амберто почувствовал, как его тело рвётся в разные стороны, растягивается, увеличивается, и в тот же миг всё вокруг начало стремительно уменьшаться. Полка, ещё секунду назад бывшая огромной, как площадь, сжималась, уходила вниз, становилась тем, чем была всегда, — обычной деревянной доской, заваленной хламом. Стены надвинулись, потолок опустился, и мир снова стал нормальным. Обычным. Человеческим.

Чародей пошатнулся, теряя равновесие, и рухнул на колени. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные круги, а во рту стоял противный металлический привкус. Рядом, тяжело дыша, стояли остальные — такие же дезориентированные, бледные, но живые. И нормального размера.

Штольц, не удержавшись на одной ноге, рухнул на пол и заорал от боли, схватившись за сломанную ногу.

— Одежда! — выдохнула Мираж, прижимая к груди свой платок, который теперь снова стал обычным носовым платком, едва прикрывавшим её наготу. — Быстро! Что-нибудь!

Они заметались по хранилищу. Амберто сорвал с крюка старый, пыльный лабораторный халат и набросил на Мираж. Та, не говоря ни слова, закуталась в него, прячась от чужих взглядов. Хельм нашёл кусок плотной ткани, которым Штольц когда-то накрывал приборы, и обернул вокруг бёдер. Амберто последовал его примеру, найдя какую-то тряпку. Огонёк лишь пожал плечами, удивляясь стыдливости молодых.

Штольц, сидя на полу и прижимая руку к сломанной ноге, только вздохнул, глядя на сброшенный перегонный куб, что треснул от падения.

— Мой куб, — прошептал он. — Мой прекрасный куб. Он был со мной столько лет...

— Ты засунул его на самую дальнюю полку склада и, судя по слою пыли, не притрагивался к нему все эти годы, — буркнул Огонёк. — Главное — жив.

Дварф посмотрел на него, потом на свою ногу, потом на стену, за которой мышиный народ ждал исполнения обещания, и медленно, очень медленно, кивнул.

— Ну и что, что не притрагивался. Зато я знал, что он есть и сможет работать, когда понадобится, — вздохнул он. — Ладно, ты прав. Мы все живы. Пожалуй, это можно считать удачей.

Он попытался встать, опираясь на здоровую ногу, но тут же покачнулся и едва не упал. Огонёк подхватил его, не дав рухнуть на пол.

— Осторожно, — сказал воин. — Ты нам ещё нужен.

— Конечно, нужен, — огрызнулся Штольц. — Я мастер-алхимик, я всем нужен.

— Да. Настолько, что у тебя половина башни в ловушках.

— Издержки профессии. И не жалуйся. Вы мне должны за спасение.

— Я тебе? Это ты мне должен! Я тебя на спине тащил через весь лабиринт!

— Не весь, а лишь половину. Дальше меня мыши везли.

— За зерно!

— Зато авансом! И негатор, между прочим, денег стоил.

— Хватит! — рявкнула Мираж, кутаясь в халат. — Вы невыносимы. Оба.

Она развернулась и, прихрамывая — видимо, последствия падений и ударов давали о себе знать, — направилась к выходу из хранилища. Амберто, бросив последний взгляд на опустевшую шкатулку и погасший негатор, что теперь лежал на полу бесполезным куском металла, двинулся следом.

Они вышли в лабораторию, где их встретил знакомый запах реактивов и пыли. Шлицель, сидевший на подоконнике, при виде хозяина издал радостное, вопросительное мяуканье и спрыгнул на пол, потягиваясь и выгибая спину.

Внезапно Огонёк резким движением руки схватил кота за горло и поднял в воздух.

— Живым он слишком опасен. Кто знает, когда контроль над ним вернут вновь? — воин пристально всматривался в паникующие глаза кота, яростно извивающегося в попытках освободиться.

Штольц бросился к своим зельям, но споткнулся и упал на больную ногу, завыв от боли. Кот завыл тоже, но вскоре захрипел, когда его горло словно тисками сдавили пальцы воина.

— Огонёк! Не надо! Кот не виноват! — Амберто был в панике. Он явно терял контроль над ситуацией.

— Ты же понимаешь, что нет никаких гарантий, что кот даже сейчас не под контролем этого восточного хера? — воин говорил спокойно, даже несколько задумчиво.

— А как же клятва?

— Я клялся не убивать алхимика, а не его питомца.

Штольц тяжело дышал, лежа на полу и не отрывая взгляда от трепыхающегося в хватке здоровяка кота. Остальные также замерли, неверяще глядя на происходящее.

— Пепельный принц, ты просишь меня или приказываешь освободить кота?

— Я должен выбирать?

— Иногда должен. Подумай, ты готов рискнуть жизнями нас всех ради жизни одного несчастного животного, которого бывший владелец вообще собирался утопить? — в словах Ке-Ахи была не злость. Только усталость.

— Тогда я как лидер группы, которого вы сами признали, приказываю тебе. Освободи кота. Мы запрём его в другой комнате, и он никому не навредит и ничего не подслушает, — в голосе чародея зазвенела сталь.

— Хорошо, — пальцы Огонька разжались, кот упал на четыре лапы, зашипел и дал дёру, забившись в угол.

Штольц, тёмный алхимик, который травил незваных гостей газом, выжигал кислотой глаза и торговал ядами, способными отравить целую деревню, смотрел на воина как на чудовище, вылезшее из Бездны, а не на того, кто за последние сутки спасал в том числе и его шкуру с десяток раз.

Глава 5

Тишина в лаборатории стояла такая, что было слышно, как наверху, под крышей, ветер перебирает черепицу — заунывно, тоскливо, словно напоминая, что снаружи по-прежнему царят болота, туман и вечная, бескрайняя сырость. Шлицель, забившийся в дальний угол, нервно вылизывал бок и косился на Огонька расширенными, испуганными глазами. Воин стоял у стола, скрестив руки на груди, и его лицо, ещё минуту назад искажённое холодной яростью, теперь было спокойным, почти отстранённым. Только желваки на скулах ходили.

Штольц лежал на полу, привалившись спиной к опрокинутому ящику. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а сломанная нога, кое-как зафиксированная, пульсировала болью при каждом движении. Но он не жаловался — только смотрел на воина, и в этом взгляде, полном ужаса и непонимания, читался немой вопрос: как человек, только что готовый убить его кота, мог быть тем же самым человеком, что тащил его на спине через весь лабиринт?

Амберто стоял между ними, чувствуя, как напряжение в комнате можно резать ножом. Розовый свет под его кожей пульсировал неровно, тревожно, вторя беспорядочным мыслям.

И тогда заговорила Мираж.

— Хватит, — сказала она, и голос её, тихий, но твёрдый, прозвучал в тишине, как удар клинка о клинок. — Хватит смотреть друг на друга так, будто мы враги. Мы не враги. Мы все в одной лодке, и эта лодка дала течь.

Она шагнула вперёд, кутаясь в лабораторный халат, и встала между Огоньком и остальными. Её раненое плечо всё ещё кровоточило, но она, казалось, не замечала этого. Хвост нервно подрагивал, но взгляд, устремлённый на воина, был спокоен и твёрд.

— Ты прав, — сказала она, обращаясь к Огоньку. — Прав в том, что вечно бегать мы не сможем. Мудрейший не остановится. Он будет искать новые способы, новых агентов, новые ловушки. Если мы будем только защищаться, рано или поздно он победит.

Огонёк приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Но и ты прав, — Мираж повернулась к Амберто. — Мы не палачи. И не живодёры. Кот не виноват. Он такая же жертва, как и мы. Убить его — значит опуститься до уровня тех, с кем мы боремся.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Огонёк, и в его голосе зазвенел скепсис. — Поехать в Пустыню и навестить Мудрейшего лично? Постучаться в его шатёр? «Здравствуйте, вы пытались нас убить, но мы пришли поговорить»?

— Да, — просто ответила Мираж.

В комнате стало тихо. Огонёк уставился на неё, открыв рот, но слова застряли у него в горле. Штольц, забыв о боли, приподнялся на локте. Хельм, до этого молча стоявший у окна, медленно повернулся.

— Ты серьёзно? — выдохнул Огонёк.

— Абсолютно, — фелисийка посмотрела ему прямо в глаза. — Я втянула вас в это. Я привела за вами хвост из организации. Я не сумела вовремя распознать ловушку. Значит, мне и решать проблему.

Она сделала глубокий вдох и продолжила:

— Штольц, ты знаешь, что такое пилюля духа?

Дварф, услышав своё имя, встрепенулся. Его лицо, покрытое пылью и запёкшейся кровью, на мгновение стало отсутствующим — он что-то обдумывал, прикидывал, перебирал в памяти.

— Пилюля духа? — переспросил он. — Слышал. Восточная алхимия, сродни шаманизму. Она вводит сознание в астральную проекцию. Сон наяву, путешествие души за пределы тела. Опасная штука. Если связь с телом оборвётся — уже не проснёшься.

— Именно, — кивнула Мираж. — Но в астрале можно сражаться. И можно убить. Я уже сталкивалась с этим. Мудрейший опытен, силён, но не непобедим. Если мы не можем добраться до него в физическом мире, мы доберёмся до него там. Это наш единственный шанс.

Штольц задумался. Его пальцы, испачканные в крови и реактивах, забарабанили по полу — привычный жест алхимика, что-то вычисляющего про себя.

— Я мог бы воспроизвести нечто подобное, — сказал он наконец. — Если дашь мне образец. Это сложно, но возможно. Мне понадобится время. И ингредиенты. Но я смогу.

— Тогда нужны две пилюли, — твёрдо сказал Амберто, выступая вперёд. — Я пойду с ней. Вдвоём у нас будет шанс.

Огонёк вздохнул. Тяжело, протяжно, будто сбрасывал груз, который нёс не первый день.

— Три, — поправил он, и в его голосе, только что полном скепсиса, теперь звучала мрачная решимость. — У меня теперь личные счёты с этим наглым фелисийцем. За всё. За унижения, за страх, за мерзкий привкус во рту, — он посмотрел на кота и тот снова зашипел и сел так, чтобы прикрыть самое ценное от внешних угроз.

Хельм открыл рот, но Амберто перебил его, не дав сказать ни слова:

— Нет. Ты нужен здесь. Кто-то должен вытащить нас, если что-то пойдёт не так. Если мы все втроём уйдём в астрал и никто не сможет нас разбудить — мы трупы. Ты — наша страховка.

Друид закрыл рот. Его лицо, обычно спокойное, сейчас было мрачным, а в глазах горел холодный, тревожный огонь.

— Мне не нравится эта идея, — сказал он наконец. — Мудрейший — опытный сноходец. Он провёл в астрале больше времени, чем вы все вместе взятые прожили. Мираж сражалась там всего раз и едва не погибла. А Амберто и Огонёк вообще никогда там не были. Это будет не бой. Это будет бойня.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Амберто, и в его голосе не было ни вызова, ни злости. Только усталость. — Ждать, пока он снова нанесёт удар? Пока в следующий раз у него не получится? У него глаза и уши в каждом городе, в каждом селе, где есть кошки. Они ходят, где хотят, делают, что хотят, и никто не обращает на них внимания. Идеальные шпионы. Подсыпать яд в воду или пиво? Запросто. Оцарапать когтями, смазанными ядом? Навести на след убийц? Перечислять можно долго. Это очень опасная способность.

Хельм молчал. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели. Он смотрел на брата, на Мираж, на Огонька — и не находил слов. Ответа у него не было. Только страх. Только глухая, тяжёлая уверенность, что они идут на верную смерть — и он ничего не может с этим поделать.

— Я не могу вас остановить, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто. — Но я буду рядом. До самого конца.

— Этого достаточно, — тихо ответил Амберто.

Мираж подошла к Хельму и, не говоря ни слова, положила ладонь на его плечо. Друид не отстранился. Только прикрыл глаза и глубоко вздохнул — так, будто пытался вобрать в себя все силы, что ещё оставались в этом проклятом месте.

А Огонёк посмотрел на Штольца — тот всё ещё лежал на полу, прижимая к груди сломанную ногу, и вид у него был потерянный, почти жалкий.

— Слышал? — спросил воин. — Нужны три пилюли. И чтобы работали. Без осечек.

— Работать будут, — буркнул дварф, и в его голосе, несмотря на боль, прорезались знакомые ворчливые нотки. — Я, в конце концов, мастер-алхимик. Не подмастерье. Сделаю. Только дайте мне пару дней. И ингредиенты.

— Какие?

— Для начала — образец. У тебя же осталась хотя бы одна пилюля?

Мираж покачала головой.

— Последнюю я использовала там, — сказала она. — В Галлиполе. Когда говорила с Мудрейшим.

Штольц выругался сквозь зубы — длинно, грязно, на дварфийском. Потом перевёл дух.

— Ладно. Тогда придётся работать по памяти. С твоих слов. Рассказывай всё, что помнишь. Цвет, запах, вкус. Как долго действовала. Что ты чувствовала, когда засыпала. Всё до мельчайших деталей. Это займёт время, но…

Он осёкся, заметив, что Мираж смотрит на него с лёгкой улыбкой — усталой, но почти тёплой.

— Что? — насторожился дварф.

— Ничего, — ответила фелисийка. — Просто рада, что ты на нашей стороне.

Штольц фыркнул и отвернулся, пряча смущение. Но уголки его губ дрогнули — почти незаметно, почти случайно.

А снаружи, за стенами башни, ветер всё так же завывал над болотами, гнал по чёрной воде рябь и трепал сухую, мёртвую траву. Но в лаборатории, где ещё час назад висело отчаяние, теперь теплилось что-то новое. Не надежда — до надежды было ещё далеко. Но та странная, хрупкая решимость, что приходит к людям, когда они больше не могут бежать и вынуждены наконец повернуться лицом к тому, что их преследует.

— Значит, решено, — подвёл итог Амберто. — Штольц работает над пилюлями. Мы готовимся. А когда всё будет готово — мы идём в астрал. И заканчиваем это раз и навсегда.

— Раз и навсегда, — эхом отозвался Огонёк, и в его голосе, обычно насмешливом, сейчас не было ни капли иронии. Только сталь. Только усталая, мрачная решимость человека, который слишком много раз терял всё, что дорого, и больше не намерен терять никого.

***

Прошло несколько дней — серых, промозглых, похожих друг на друга, как капли болотной воды. Башня жила своей странной, напряжённой жизнью: Штольц, забыв о сне и отдыхе, сутками пропадал в лаборатории, и оттуда то и дело доносились звон склянок, шипение реактивов и глухие, неразборчивые проклятия на дварфийском. Шлицель, запертый в дальней комнате, страдал от одиночества и непонимания: он часами сидел под дверью, прижимаясь лысым боком к дереву, и тихо, жалобно мяукал, не в силах понять, за что его наказали и почему хозяин больше не пускает его в лабораторию. Иногда Штольц, не выдерживая, приоткрывал дверь, просовывал в щель руку и чесал кота за ухом, приговаривая: «Потерпи, малыш, потерпи ещё немного». И в эти минуты его лицо, обычно ворчливое и надменное, становилось растерянным и виноватым.

Мираж пила. Нет, не вино — Штольц, к великому сожалению Огонька, не держал в башне спиртное, а перегнать что-то в спирт категорически отказывался, словно наслаждаясь страданиями здоровяка и мстя за кота. Фелисийка пила экспериментальные настои, один за другим: горькие, сладковатые, отдающие плесенью и болотной тиной. Последствия были разными. После первого она скрутилась на полу, и её рвало до желчи, а Хельм долго отпаивал её травяным взваром. После второго она хохотала без причины, глядя в потолок, и рассказывала Огоньку, что видела алхимика, танцующего вальс со Шлицелем. Причём кот вёл, а Штольц постоянно запинался и наступал тому на лапы, отчего Шлицель постоянно шипел. Воин слушал, кивал и подливал ей всё того же травяного взвара. После третьего она просто уснула — крепко, без снов, на целых полдня, и проснулась с такой ясной головой, что даже удивилась и попросила мастера-алхимика наварить побольше такого настоя — на будущее.

На четвёртый день Штольц вышел из лаборатории, шатаясь от усталости, с тремя крошечными, переливающимися перламутром пилюлями в глиняной плошке.

— Готово, — сказал он, и в его голосе не было торжества. Только глухая, вымотанная удовлетворённость мастера, закончившего работу. — Действие должно быть плавным. Никаких галлюцинаций. Чистый переход. Если я ничего не напутал.

— Надеюсь, в мою ты хотя бы подмешал безболезненный яд? — буркнул Огонёк, беря одну из пилюль и разглядывая её на свет.

Штольц побледнел. Так, что даже в тусклом свете фонарей стало видно, как кровь отхлынула от его лица. Рука, протянутая к плошке, дрогнула.

Огонёк заметил это и негромко, хрипло рассмеялся.

— Значит, были мысли, — констатировал он, и в его голосе не было ни злости, ни обиды. Только усталая, понимающая усмешка. — Не отвечай. Я и так знаю.

Штольц молчал долго. Потом поднял глаза на воина, и в его взгляде, обычно надменном и язвительном, сейчас читалось что-то, чему Огонёк не сразу нашёл название. Уважение? Признание? Или просто усталое, вымученное понимание?

— Я не был бы тем, кто я есть, — сказал дварф наконец, и каждое слово давалось ему с трудом, — если бы не понимал, что двигало тобой. Ты защищал своих. Ты готов был убить того, кого я считаю сыном. Я должен ненавидеть тебя. Но я не могу. Потому что сейчас у нас общий враг. И этот враг заставил страдать Шлицеля. Мудрейший ответит. За всё.

Он перевёл дыхание и добавил, уже твёрже:

— Я благодарен тебе. За то, что тащил меня на своей спине через весь этот проклятый лабиринт. Но когда всё закончится… тебе лучше не появляться в моей башне. Никогда.

Огонёк посмотрел на него, хмыкнул — и вдруг расхохотался, запрокинув голову. Хохот был грубым, лающим, совершенно неуместным в этой мрачной, пропитанной химией полутьме, но в нём слышалось что-то почти добродушное.

— Договорились, дварф, — сказал он, отсмеявшись. — После всего этого — ноги моей у тебя не будет. Если проснусь. А теперь…

Он сунул пилюлю в рот, запил глотком воды из кружки и улёгся на расстеленный на полу спальник, закинув руки за голову.

— Если буду храпеть, пните, — здоровяк вырубился, как умеют засыпать только те, кто провёл годы в армии и знают цену сну.

Амберто и Мираж переглянулись, взяли свои пилюли и, не сговариваясь, проглотили их одновременно. Хельм, стоявший у стены, смотрел на них молча, и его лицо, бледное, осунувшееся, было непроницаемым. Только пальцы, сжимавшие амулет на шее, побелели.

— Мы вернёмся, — тихо сказал Амберто, глядя на брата.

— Конечно, — ответил Хельм, и в его голосе не было уверенности.

Мир начал таять.

***

Мираж закрыла глаза последней, и тело её медленно погрузилось в глубокий, похожий на смерть сон, а сознание — в зыбкую, переливающуюся грань между явью и астралом.

В духовных практиках Востока это пространство называли по-разному. Мир грёз, астрал, мировой сон, дрёма Творца. Кто-то считал, что весь мир — лишь сон некоего могущественного существа, сложный, многоуровневый, как луковица, и сознание, выходящее из тела, просто переходит из одного слоя на другой. Но все эти теории объединяло одно — по астралу можно было путешествовать, общаться с другими странниками. И как теперь узнала Мираж, сражаться и убивать.

Вокруг была тишина — не та, что бывает в комнате, где спят трое, а иная, глубокая, наполненная лишь биением её собственного сердца.

И в этой тишине раздался голос.

Знакомый. Тёплый. Вкрадчивый.

«Не бойся, кошечка. Я позабочусь о твоём теле. Если ты заблудишься и не вернёшься, я на время его позаимствую».

Мираж вздрогнула, но не ответила. Она чувствовала, как демон внутри неё — тот, что молчал с самого Галлиполя, — теперь проснулся и говорил с ней. И в его голосе не было угрозы. Только странная, почти нежная забота. И что-то ещё, чему она не могла найти названия.

«Но гарантировать, что ты узнаешь мир, в который вернёшься… этого я не могу. Мир меняется, кошечка. Каждую секунду. Каждое мгновение. А уж как он изменится с приходом высшего демона…»

Он не договорил. Вместо этого раздался смех — низкий, раскатистый, полный древнего, нечеловеческого веселья. Он звучал в её голове, в её крови, в каждом нерве, и в нём не было зла. Только бесконечная, дьявольская ирония существа, что видело слишком много миров и слишком много смертей, чтобы относиться к этому серьёзно.

Смех стих так же внезапно, как начался. И наступила тишина.

***

Амберто стоял посреди бального зала в поместье Соммерсетов.

Он узнал его сразу — эти высокие, стрельчатые окна, выходящие на заснеженный сад, эти дубовые панели на стенах, этот массивный камин, в котором сейчас, вопреки всякой логике, пылал ровный, беззвучный огонь. Здесь ничего не изменилось. Словно он и не уезжал никогда. Словно не было ни Академии, ни изгнания, ни долгих месяцев скитаний по дорогам Империи. Пламя в камине танцевало медленно, плавно, и отблески его ложились на паркет длинными, дрожащими тенями. Пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым, родным, что всегда ассоциировалось у него с детством.

Он медленно прошёл по залу, касаясь пальцами знакомых предметов. Резной стол, за которым старый наставник когда-то учил его читать — на столешнице всё ещё виднелась царапина от его детского ножа. Ох и влетело же ему тогда от отца. Старый гобелен с изображением битвы при Северном Бастионе — мечники в серебряных доспехах, застывшие на стене перед накатывающейся бескрайней ордой орков. Кресло матери, обитое выцветшим бархатом, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками, в котором она сидела долгими зимними вечерами, вышивая или читая вслух.

— Красиво, — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Мираж стояла в дверях, и её кошачьи глаза поблёскивали в полумраке мягким, золотистым светом. Здесь, в этом странном, зыбком мире, она выглядела иначе: на ней была не потёртая кожаная одежда, а то самое тёмно-синее платье, что было на балу в Галлиполе. То самое, с серебряной вышивкой и разрезом, который она сделала сама. Только сейчас разрез исчез, а хвост свободно покачивался, проходя сквозь ткань, как сквозь туман. Серебряные нити на подоле мерцали в такт её дыханию, а шерсть, обычно тусклая и взъерошенная, сейчас была гладкой, шелковистой, словно она только что вышла из салона.

— Твои чертоги разума, — пояснила она, заметив его удивлённый взгляд. — Твоё безопасное место. То, куда ты возвращаешься в мыслях, когда тебе страшно. У каждого оно своё.

— А у тебя?

— Пустыня, — коротко ответила она, и в её голосе промелькнула тень. — Но сейчас не об этом.

Амберто шагнул к ней и, сам не зная зачем, протянул руку.

— Потанцуем? — спросил он. — Как тогда. В Галлиполе.

Мираж замерла. На её лице промелькнуло удивление — и что-то ещё, чему он не сразу нашёл название. Робость? Надежда? Или просто воспоминание о том вечере, когда они кружились среди сотен чужих глаз и были одни на целом свете.

— Здесь нет музыки, — тихо сказала она.

— Если это мои чертоги, то тут будут мои правила, — и музыка зазвучала.

Мираж удивилась. Чародей был в астрале впервые, но уже был способен управлять им как опытный сноходец. Годы самоограничений и контроля дара не пропали впустую.

Она вложила свою ладонь в его, и они закружились по пустому бальному залу. Их тени скользили по стенам, по гобеленам, по старому паркету, и розовый свет, проснувшийся под кожей Амберто, мягко пульсировал в такт их шагам. Мираж была лёгкой, почти невесомой — во сне её движения были ещё более плавными, чем наяву, и хвост, свободный от ограничений физического мира, парил вокруг них, как серебристый шлейф.

— Это ведь всё сон, — прошептала она, не глядя ему в глаза. — Здесь всё понарошку. И нет никаких последствий. Никакой магии, что вырывается из-под контроля. Никаких белых пятен на шерсти.

Амберто сбился с шага, но тут же выровнялся, продолжая вести. Его сердце забилось быстрее. Он понял, на что она намекает — и в первый миг его захлестнуло горячей, почти невыносимой волной желания поддаться. Здесь, во сне, его дар молчал. Здесь он мог позволить себе то, чего не мог в реальном мире. Один маленький шаг. Одно короткое «да». Кто узнает? Кто осудит?

Но именно эта мысль заставила его остановиться. Он отстранился — мягко, но решительно, и его руки, только что державшие её, опустились.

— Не могу, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Не сейчас.

— Почему? — Мираж подняла на него глаза, и в них, жёлтых, кошачьих, мелькнула боль.

— Потому что падение в пропасть начинается с маленького шажка, — ответил он, стараясь, чтобы слова звучали ровно. — Если я позволю себе здесь… если я переступлю эту черту… я не знаю, смогу ли остановиться потом. Не знаю, смогу ли устоять, когда мы вернёмся. А я не хочу причинять тебе боль. Снова.

Он перевёл дыхание и добавил, уже мягче:

— И потом — времени мало. Сон не бесконечен. Нам ещё искать Огонька. Нельзя тратить драгоценные минуты на танцы и… на всё остальное.

Мираж опустила глаза. Её плечи поникли, а хвост безвольно упал вниз, проходя сквозь подол платья.

— Прости, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я… я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Просто, когда я увидела тебя здесь, в этом твоём мире, мне показалось, что всё возможно. Я на мгновение поверила…

Она осеклась, не договорив. Её когти впились в ладони.

— Ты, наверное, считаешь меня ветреной, — тихо продолжила она. — Распущенной. Легкомысленной дурочкой, которая только и думает, как бы…

— Нет, — перебил Амберто. — Я так не считаю. Я никогда так не считал. Ты — одна из самых верных и надёжных разумных, кого я знаю...

— После Хельма? — фыркнула Мираж.

— Ты же знаешь, что я отношусь к тебе далеко не так, как в брату. Да и танцует он явно хуже, — чародей неловко улыбнулся, разговор давался ему явно тяжело. — Просто… — Он вздохнул. — Просто я боюсь. Боюсь себя. Боюсь того, что могу сделать с тобой. Боюсь, что однажды не смогу остановиться.

Мираж долго смотрела на него, и в её глазах, полных слёз, которые она так и не позволила пролиться, читалась целая гамма чувств: обида, понимание, благодарность и что-то ещё, чему она сама не могла найти названия.

— Идём, — сказала она наконец. — Найдём Огонька.

Она протянула руку. Амберто взял её, и мир вокруг поплыл, теряя очертания.

***

Они вышли из поместья, шагнули сквозь зыбкую, переливающуюся завесу — и оказались в узком, тёмном коридоре, сложенном из грубого, почерневшего камня. Воздух здесь был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом сырости, крови и векового страха. Где-то за стеной, едва слышно, стонал человек — монотонно, безнадёжно, словно молитву, которую никто никогда не услышит. Под потолком, на ржавых цепях, висели кандалы — пустые, но с бурыми, засохшими пятнами на металле.

Амберто замер на пороге, чувствуя, как розовый свет под кожей дёрнулся и сжался. Он ожидал увидеть что угодно — поле боя, горы, таверну, — но не это. Не застенки.

— Где мы? — тихо спросила Мираж. Её голос дрогнул, а хвост, обычно подвижный, замер.

— Застенки Инквизиции, — коротко ответил Амберто. — Я… знаю это место.

Он сделал шаг вперёд, вглядываясь в полумрак. Здесь всё было точь-в-точь как тогда, в Офидосе: серые, почерневшие от времени стены, низкий потолок, давящий на плечи, едва различимые пятна на полу. Только сейчас он был не пленником, а гостем — случайным свидетелем чужого кошмара.

В углу, на каменном полу, прислонившись спиной к стене, сидел Огонёк.

На нём была оборванная армейская форма с медными пуговицами и гербом Империи на груди, а на поясе висел меч. Опять же, армейский, старый, с потёртой рукоятью. Покрытый кровью, которая бесконечно стекала, образуя лужицу на каменном полу. Лицо воина было спокойным, почти отстранённым, но в глазах, воспалённых, покрасневших, тлела такая глубокая, застарелая боль, что Амберто на мгновение отшатнулся.

— Огонёк? — позвала Мираж, делая шаг к нему.

Воин поднял голову. Посмотрел на них — без удивления, с каким-то усталым, почти равнодушным узнаванием.

— Пришли, — сказал он. — А я уж думал, вы меня тут оставите.

— Это… это твои чертоги разума? — спросил Амберто, оглядываясь. — Застенки? Почему? Почему не дом, не поле боя, не…

— Не лес? — усмехнулся Огонёк. — Не горы? Не таверна с горячим пивом и жареным мясом? — Он покачал головой. — Нет. Это — то, что внутри. То, что я ношу с собой каждый день.

Мираж переглянулась с Амберто, и в её взгляде читалось смятение. Это было неправильно. Чертоги разума должны были быть безопасным местом — убежищем, а не тюрьмой.

— Почему? — повторила она.

Огонёк вздохнул. Долго, тяжело, будто собираясь с силами.

— Инквизиция вышла на меня много лет назад, — начал он, и голос его зазвучал глухо, монотонно, словно он пересказывал старую, давно заученную историю. — Мои родители попались им первыми. Культисты Владыки, опаивали путников, грабили и убивали. И когда их взяли, они сдали меня.

Он замолчал, глядя в стену.

— Меня сочли соучастником, хоть тогда я и был ребёнком, — продолжил он после паузы. — Я знал, но молчал. Знал, что они творят, но не доносил. Меня пытали. Долго. Не разглашая, кто меня сдал.

— И ты молчал? — спросил Амберто.

— Молчал, — кивнул Огонёк. — Я не считал себя виновным. Нельзя судить человека за верность тем, кто его породил. Так я им и сказал. Тогда они привели моих родителей и дали мне в руки мой же меч, чтобы я их казнил.

В камере стало тихо. Даже стоны за стеной стихли.

— И ты это сделал? — прошептала Мираж.

— Сделал, — Огонёк посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки. — Не из мести. Я выгораживал их, а они меня сдали. Одно дело — принять чужую вину добровольно. Другое — когда тебя предают те, кого ты защищал. Это… меняет всё.

Он поднял голову и посмотрел на них.

— Правосудие свершилось. Меня освободили. Но в армию путь был уже закрыт.

Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как где-то далеко, за толщей камня, капает вода — размеренно, неумолимо, словно отсчитывая удары сердца.

— Вот почему это место — мои чертоги, — добавил он тихо. — Я сломан внутри. Мой разум выдал такой вот выверт. Красиво, да?

Амберто смотрел на него, и в его груди, там, где пульсировал розовый свет, разливалось тяжёлое, липкое чувство. Сочувствие. И страх. И что-то ещё — смутное, неоформленное, чему он не мог найти названия.

— Я не знал, — сказал он.

— Никто не знал, — ответил Огонёк. — И не должен был. Но сейчас вы здесь. И я почему-то рад, что вы это увидели.

Он поднялся — медленно, тяжело, словно каждый шаг давался ему с трудом.

— Хватит сидеть в подвалах, — сказал он. — И... спасибо, что не стали медлить.

И, не оглядываясь, шагнул к Мираж. Та взяла его за руку, и мир снова поплыл.

***

После того, как они вытащили Огонька из его мрачных чертогов, Мираж повела их сквозь зыбкую, переливающуюся завесу между мирами. Пустыня встретила их ослепительным, безжалостным солнцем и ветром, что гнал по барханам колючий, обжигающий песок. Небо здесь было не синим — белёсым, выцветшим, как старая ткань, и по нему, перетекая и меняя очертания, плыли странные, невозможные звёзды. Воздух был сухим и горячим, он обжигал лёгкие при каждом вдохе, и где-то вдалеке, на самом краю видимого мира, дрожал мираж — то ли город, то ли оазис, то ли просто игра воспалённого сознания.

Амберто замер на вершине бархана, глядя на открывшуюся перед ним картину, и его лицо, обычно напряжённое, вдруг осветилось совершенно искренним, детским восхищением.

— Красиво, — выдохнул он. — Как же красиво. Никогда не видел ничего подобного.

Мираж стояла рядом и смотрела не на пустыню — на него. Её губы дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке.

— Это мой дом, — тихо сказала она. — Точнее, был им когда-то. Таким я его запомнила. Таким он остался во мне.

— Он прекрасен, — сказал Амберто, и в его голосе не было лести. Только искренность.

И Мираж, сама не зная почему, почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Он восхищался её миром — пусть даже миром-сном, миром-воспоминанием, — и это было приятно. Неожиданно, странно, но приятно.

— Идём, — сказала она. — Он ждёт нас.

И они двинулись вперёд, к груде пёстрых подушек, где, окружённый тенями и дымом, сидел Мудрейший.

Он был именно таким, каким его запомнила Мираж: массивный, вальяжный, с серебристо-серой шерстью и тяжёлыми веками, прикрывающими янтарные глаза. На шее — ожерелье из золотых монет и бирюзовых камней, на груди — символ бесконечности. Он курил кальян, и дым, вившийся тонкими кольцами, поднимался к звёздам и таял, не достигая их. Вокруг него, словно изваяния, замерли две огромные, сотканные из тьмы и песка кошки — то ли стражи, то ли просто видения, порождённые этим странным, безумным миром.

— Вы пришли, — сказал Мудрейший, и голос его был низким, раскатистым, как шорох песка. В нём не было удивления. Только лёгкая, презрительная скука. — Это было глупо. Обсуждать свои планы при коте. Кот — не просто животное. Он — мои глаза и уши. Я слышал каждое ваше слово.

Он выпустил кольцо дыма и добавил, уже с оттенком насмешки:

— Но ещё глупее было прийти сюда. Вы — дети, играющие во взрослые игры. Вы думаете, что можете бросить мне вызов в моём собственном мире? Здесь, где я — бог?

Огонёк шагнул вперёд, сжимая кулаки.

— Бог? — переспросил он. — Ты всего лишь старый, облезлый кот, который слишком долго прятался за чужими спинами. Для бога у тебя слишком много страха в глазах.

Мудрейший улыбнулся — снисходительно, почти ласково.

— Бравада. Это забавно. Но боюсь, она вам не поможет. В этот раз, — он поднялся с подушек, и тень его накрыла весь горизонт, — никто не сбежит. Никто. Вы останетесь здесь. Навсегда.

И пустыня вокруг них начала оживать. Песок зашевелился, вздыбился, и из него, как из воды, начали подниматься фигуры — десятки, сотни существ, сотканных из тьмы, с горящими, пустыми глазами и острыми, как бритвы, когтями. Воздух наполнился низким, утробным гулом, и Амберто почувствовал, как его дар — тот самый, что всегда спал где-то глубоко внутри, — вдруг пробудился с такой силой, что у него перехватило дыхание.

Розовый свет взорвался под кожей, затапливая всё тело жгучей, неконтролируемой мощью. Впервые за долгое время Амберто не пытался его подавить. Он позволил ему вырваться.

И пустыня озарилась розовым сиянием.

— В этот раз, — тихо сказал он, и голос его, обычно неуверенный, сейчас звенел сталью, — мы не бежим. В этот раз мы сражаемся.

Глава 6

Битва началась — и в первые же мгновения покатилась под откос.

Пустыня Мудрейшего, до того неподвижная и величественная, взорвалась движением. Песок под ногами вздыбился, превращаясь в воронки и гребни, и из каждой складки, из каждой трещины полезли твари. Они не имели постоянной формы — их тела перетекали из одного облика в другой, то становясь поджарыми кошками с глазами-угольями, то бесформенными сгустками тьмы с десятками когтистых лап, то многорукими великанами, сотканными из песка и ветра. Их вой разрывал небо, а топот заставлял дрожать саму твердь под ногами. Ветер, горячий и сухой, нёс запах палёной шерсти, древней пыли и чего-то ещё — сладковатого, приторного, как дыхание хищника.

Их было не счесть. Десятки. Сотни. Тысячи. Они накатывали волнами, и каждая следующая волна была выше и яростнее предыдущей.

— Не дайте себя окружить! — рявкнул Огонёк, и в его голосе, перекрывшем вой тварей, прозвучала та самая командирская сталь, что когда-то заставляла новобранцев вжимать головы в плечи. — Спина к спине!

Мираж, Огонёк и Амберто сомкнулись раньше, чем тёмный прилив захлестнул их поодиночке. Твари, накатывавшие со всех сторон, разбивались о их оборону, как волны о скалы. Но даже так — даже в этом оборонительном построении — их было слишком мало. Твари давили числом, не оставляя времени ни на раздумья, ни на тактику. Только реакция. Только инстинкты.

— Они не умирают! — крикнула Мираж, и в её голосе, обычно таком спокойном, прозвучало отчаяние.

Мираж двигалась как тень — привычно, грациозно, смертоносно. Годы тренировок, годы выживания в пустыне и на улицах сделали её тело совершенным оружием. Она уходила из-под ударов, изгибалась под невозможными углами, пригибалась до земли и высоко подпрыгивала, пропуская удары под собой. И била, била, била — кинжалами, когтями, хлестала хвостом по глазам или в попытках зацепить ногу. Каждый её удар был точен и выверен до миллиметра. Каждый выпад достигал цели. Клинки вспарывали глотки, когти рвали плоть, хвост опрокидывал врагов. Она была великолепна. Она была смертоносна. Она была бесполезна.

Кинжал оставлял на горле твари дымный разрез, и разрез затягивался за секунду. Когти рвали плоть, но плоть была песком и тьмой, и песок смыкался вновь, как вода над утопленником. Хвост опрокидывал врага, но враг поднимался, стряхивая с себя пыль, и бросался снова, ещё злее, ещё голоднее. Мираж отступала, уворачивалась, контратаковала — и с каждой минутой её дыхание становилось тяжелее, а движения — чуть медленнее. Она сражалась так, как привыкла. Но её привычки были рождены в реальном мире, где враги умирали, если их пронзить. Этот мир подчинялся иным законам.

— Я не могу их убить, — выдохнула она, отбивая очередную атаку. — Они восстанавливаются.

— Значит, бей сильнее, — прорычал Огонёк.

Он воззвал к Двуликому — не словами, а самой своей сутью, той глубокой, яростной верой, что вела его через всю жизнь, — и астрал ответил на этот зов с готовностью, почти жадностью. Тело воина выросло, раздалось в плечах, стало выше, мощнее, пока он не начал возвышаться над тварями, как великан над муравьями. На его плечах сгустились латы — чёрные, матовые, покрытые источающими холодный свет рунами, матовыми шипами, острыми даже на вид, и хищными цепями, подрагивающими в такт сердцу. Каждая цепь извивалась, жила своей жизнью, норовила схватить, опутать, раздавить, и от них также веяло холодом — тем самым, подземным холодом, какой бывает только в склепах и на полях давних битв. В правой руке материализовался меч — огромный, двуручный, с клинком, разделённым надвое: одна половина сияла ослепительно-белым светом, другая была чернее самой бездны. Свет и тьма, жизнь и смерть, спасение и погибель — всё слилось в этом оружии, и Огонёк обрушил его на врагов.

Твари разлетались в клочья от одного удара. Песок взметнулся столбом, тьма расступилась, и на миг показалось, что воин непобедим. Он рубил направо и налево, крушил, сминал, опрокидывал, и каждая атака была подобна удару молнии. Но с каждым взмахом латы становились всё тяжелее. Меч — всё более неподъёмным. Огонёк чувствовал, как сила утекает сквозь пальцы, как мышцы наливаются свинцом, а дыхание сбивается на хрип. Он вкладывал в атаки всего себя — но сила утекала, как вода в песок.

— Долго я не продержусь, — прохрипел он.

Амберто держался дольше всех. Его розовый свет, хлынувший из груди в первые же секунды боя, оказался единственным, что работало по-настоящему. Он не пытался создать оружие. Не пытался превзойти врагов ловкостью. Он просто касался их рукой, окутанной розовым ровным светом — и они расползались клочьями словно бумага в воде. Его сила разъедала ткань астрала, как кислота разъедает плоть, и там, где чародей касался чего-либо, мир Мудрейшего переставал существовать. Песок становился прозрачным, как стекло, тьма таяла, как утренний туман, а твари распадались песком, не успев закричать.

Но Амберто был один.

Он не мог прикрыть всех. Пока он стирал одного врага, другой заходил с фланга. Пока он оборачивался, чтобы защитить Мираж, твари атаковали Огонька. Пока он бросался к воину, новая волна накатывала на фелисийку. Он разрывался между ними, и его концентрация сбивалась. Розовый свет начинал пульсировать неровно, вспыхивая и угасая, и каждая такая заминка стоила им драгоценных секунд.

— Я не успеваю, — сказал он сквозь зубы. — Их слишком много.

Мудрейший наблюдал за этим со своих подушек, и его янтарные глаза щурились в холодной, понимающей усмешке. Дым от кальяна вился над ним тонкими кольцами, поднимаясь к гаснущим звёздам, а его пальцы, унизанные перстнями, лениво постукивали по шёлковым подушкам. Он видел их слабость. Видел их страх. И не торопился. Он ждал, когда они выдохнутся.

И они выдыхались.

***

А потом что-то изменилось.

Мираж, парируя очередной удар, краем глаза заметила, как касание Амберто развоплотило очередную когтистую тварь, — и в её сознании что-то щёлкнуло. Она вдруг осознала простую, ошеломляющую истину: это был не реальный мир. Здесь не работали законы физики, не было ограничений плоти и крови. Здесь единственным пределом было воображение. А она, годами сковывавшая себя правилами и привычками, продолжала сражаться так, будто всё ещё была материальной, будто её тело всё ещё подчинялось силе тяжести, а враги — законам смерти.

Она остановилась. Закрыла глаза. И позволила себе представить.

— Что ты делаешь? — крикнул Огонёк, отбиваясь от наседающих тварей. — Не стой!

— Дай ей секунду, — отозвался Амберто, прикрывая её отдающим синевой барьером. — Она что-то поняла.

Её кинжалы исчезли, растворились, как и все образы в этом мире. Вместо них в руках начало материализоваться нечто новое. Небольшая флейта, из чёрного дерева, инкрустированная серебряными звёздами,точёная, изящная, — та самая, на которой фелисийка исполняла «Плач по высохшему оазису». И флейта запела — печальной, полной грусти мелодией. Но это была светлая грусть о том, что ушло, но осталось в памяти. Очищающая душу, лечащая рубцы на сердце. Когда боль, лежащая камнем, уходит, позволяя жить дальше и оставляя лишь тоску о несбывшемся.

И эта песня нашла отклик. Песок перед Мираж зашевелился, принимая очертания размытой фигуры, а затем обрёл чёткость. Не тварь, не порождение Мудрейшего или Бездны, — призрак. Он был соткан из серебристого света и теней, и его лица, застывшее в посмертном покое, было знакомо ей до боли. Старый охотник сделал шаг вперёд и поднял копьё, чтобы защитить свою внучку от того, кто хотел не просто убить её тело, а разорвать в клочья душу.

За ним встала Лира. Та самая, кого Мираж убила в таверне, — но сейчас в её глазах не было ни обиды, ни ненависти, только понимание. Она кивнула фелисийке — коротко, почти по-деловому — и шагнула вперёд, разрывая ближайшую тварь голыми руками. За ней поднялись другие. Воины её племени — те, кто пали в бескрайних песках ещё до того, как она попала в Империю. Рыжие псы — стражники, которых Амберто сжёг на перевале, но которых она всё равно оплакивала, потому что они были живыми, потому что они не заслужили такой смерти. И другие. Те, кого она теряла за всю свою жизнь и чьи лица хранила глубоко в сердце.

— Кто это? — выдохнул Огонёк, на мгновение забыв о битве.

— Её прошлое, — тихо ответил Амберто. — Те, кого она потеряла.

Призраки не разговаривали. Они не издавали боевых кличей. Они просто шли — молча, неотвратимо, как сама смерть, — и врезались в ряды тварей Мудрейшего. И там, где они проходили, враги исчезали. Призраки сражались с порождениями тьмы на равных: одни бессмертные воины против других, неумирающих. Серебристый свет их тел разъедал песок и тьму, заставляя тварей корчиться и отступать.

А Мираж играла. Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Её пальцы, ещё минуту назад сжимавшие кинжалы, сейчас танцевали по отверстиям флейты, исторгая мелодию, полную такой боли и такой любви, что даже Амберто, прикрывавший её розовым щитом, на мгновение замер и опустил руку.

— Я не предательница, — прошептала она, на миг оторвавшись от флейты. — Я просто хочу жить. И чтобы они — жили тоже. Хотя бы здесь. Хотя бы так.

И призраки, словно услышав её, удвоили натиск. Они рвали тварей на части, рассеивали их, обращали в пыль — и каждое поверженное существо больше не поднималось. Пустыня, ещё минуту назад бурлившая от движения, начала затихать.

Огонёк, заметивший это, на мгновение замер. Великан, покрытый чёрными латами, перестал размахивать мечом как дубиной. Он опустил клинок и задумался.

— Мираж права, — пробормотал он. — Это всё воображение. А я трачу силы на ерунду.

Он выдохнул — долгим, протяжным выдохом, в котором смешались усталость, досада и странное, неожиданное облегчение, — и начал меняться. Его рост уменьшился. Не сильно, но достаточно, чтобы вернуть подвижность. Латы стали тоньше, легче, перестали давить на плечи; руны на них потускнели, но их холодное дыхание сменилось ровным, успокаивающим теплом. Меч — всё тот же, из света и тьмы, — теперь двигался иначе. Коротко, точно, расчётливо, как когда-то учил его старый сержант на плацу. Огонёк перестал вкладывать в каждый удар всю силу и начал экономить. Один точный выпад — одна мёртвая тварь. Никакой театральности. Только эффективность.

— Так-то лучше, — усмехнулся он, и в этой усмешке, кривой, но живой, блеснула прежняя ирония. — А то я уж думал, что старею.

Амберто увидел, как меняются его товарищи, и сам изменился тоже.

Он перестал сражаться в одиночку. Его розовый свет замерцал, затем зажёгся на ладони, подобно болотному огоньку или же одному из светлячков Бездны, которыми повелевал Иван. А затем разделился пополам. И ещё раз. И ещё. В ушах чародея зазвенело, и он понял, что пока что достиг предела. И направил своё воинство вперёд.

Теперь, вместо того чтобы разрываться между Мираж и Огоньком, он начал прикрывать их целенаправленно. Он не стремился нападать, светлячки летели точно туда, где требовалась помощь. Тварь, заходившая в спину Мираж, исчезала, не добравшись до неё. Группа врагов, обходившая Огонька с фланга, рассыпалась в пыль, даже не успев осознать, что их уничтожило. Амберто стал щитом. Он больше не был одиноким разрушителем — он стал тем, кто даёт другим пространство для боя.

— Я прикрою, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Делайте свою работу.

И тогда они начали побеждать.

Твари, только что накатывавшие бесконечными волнами, теперь отступали. Каждая новая, поднятая из песка, гибла быстрее предыдущей. Их вой, ещё минуту назад перекрывавший всё, теперь звучал тише, разобщённее. Песок под ногами, ещё недавно бурливший от движения, начал застывать, покрываясь коркой, как запёкшаяся кровь. Звёзды на выцветшем небе — те самые, невозможные, перетекающие — гасли одна за другой. Горизонт дрожал, как мираж, и в этом дрожании чувствовалась паника. Они побеждали. Впервые за этот бой они чувствовали, что могут выиграть.

Мудрейший поднялся с подушек. Впервые за весь бой он выглядел встревоженным. Его стражи, две огромные кошки из тьмы и песка, выступили вперёд, закрывая хозяина, и их глаза — пустые, бездушные — уставились на пришельцев с холодной, нечеловеческой яростью. Но группа больше не боялась. Они почувствовали вкус победы, и этот вкус был слаще самого дорогого вина.

— Вперёд! — крикнул Амберто, и они рванули.

Воины Мираж, разя врага копьями и короткими мечами, прорвались к левому стражу. Несколько клинков ударило разом — и тварь, зарычав, отпрянула, теряя очертания. Огонёк, экономный и точный, вонзил клинок в грудь правого стража — и тьма, из которой тот был соткан, зашипела, начала рассеиваться, исторгая клубы чёрного, едкого дыма. Амберто вышел в центр и резко погрузил светлячков прямо в песок, сокрушая саму основу мирка, созданного Мудрейшим и лишая его возможности создавать новых прислужников. Пустыня содрогнулась так, что барханы пошли трещинами и начали осыпаться внутрь самих себя, а горизонт накренился, как палуба тонущего корабля.

Мудрейший отступил на шаг. Его лицо, только что надменное, исказилось гримасой — не страха ещё, но предчувствия. Он понял: ещё немного, и они его достанут.

***

И тогда Мудрейший изменил правила.

Пустыня вздрогнула, пошла рябью — и мир вокруг начал преображаться. Мудрейший раскинул руки, и песок под его ногами вздыбился, превращаясь не в новых безликих тварей, а в нечто иное. Нечто, созданное специально для каждого из них. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся над полем боя:

— Вы думаете, что поняли этот мир? Вы научились воображать? Похвально. Но есть разница между учеником и мастером.

Против Амберто он выставил зеркала.

Десятки, сотни зеркальных щитов поднялись из песка, окружив чародея плотным кольцом. Они не атаковали — они отражали. Светлячки, которых Амберто посылал вперёд, ударились о ближайшее зеркало и заметались, возвращаясь к хозяину. Чародей отдёрнулся, попытался перенаправить их в сторону — но зеркала были везде. Его сила, его главное оружие, теперь работала против него. Светлячки, лишённые цели, кружили в замкнутом пространстве, сталкивались друг с другом, гасли и вспыхивали вновь, и каждый такой удар отдавался в висках Амберто глухой, пульсирующей болью.

— Они заперли меня, — процедил он сквозь зубы. — Я не могу выбраться из кольца.

Против Огонька Мудрейший создал духов.

Они были сотканы из дыма и шёпота. Бесплотные, неуловимые, они проходили сквозь меч, сквозь латы, сквозь плоть, и каждое их касание высасывало тепло. Холод, который они несли, был не физическим — он проникал в самую душу, заставляя сердце биться медленнее, а мысли — путаться. Огонёк рубанул одного — клинок рассёк пустоту. Ударил второго — тот лишь усмехнулся и растаял, чтобы возникнуть за спиной. Третий скользнул сквозь грудь воина, и Огонёк почувствовал, как его сердце пропустило удар. Латы, которые он создал, начали истончаться — духи вытягивали из них силу, как вампиры вытягивают кровь.

— Они бесплотные, — прохрипел он. — Меч не берёт! И латы слабеют.

Против Мираж он не выставил ничего.

Вместо этого он заговорил с ней.

— Твои призраки прекрасны, дитя, — произнёс он, и его голос, только что рокочущий, стал мягким, почти ласковым. — Ты призвала тех, кого любила. Тех, кого потеряла. Но посмотри на Лиру. Посмотри внимательно.

Мираж, продолжая играть, перевела взгляд на серебристую фигуру, что сражалась в первых рядах. Лира разила тварей голыми руками, и каждое её движение было точным и смертоносным — но в её глазах, в глубине их призрачного сияния, начала проступать тьма. Серебро тускнело, наливалось чернотой, и Мираж с ужасом поняла, что её призраки — не просто воспоминания. Они несут в себе и её вину. Её страх. Её ненависть к самой себе.

— Ты убила её, — продолжал Мудрейший, и каждое его слово било, как хлыст. — Ты перерезала ей горло в таверне и оставила истекать кровью на грязном полу. А теперь ты призываешь её сражаться за тебя? Ты не вернула ей жизнь. Ты превратила её в рабыню. Такую же, какой сама была у меня.

— Нет! — крикнула Мираж, и флейта в её руках дрогнула. Мелодия сбилась, и призраки, только что сражавшиеся с яростью, замерли, пошатнулись, начали терять форму. — Это не так! Я не…

— Ты не хотела? — Мудрейший усмехнулся. — Все так говорят. Но твои руки помнят тепло её крови. Твои уши помнят её последний хрип. Твои призраки — это не любовь, дитя. Это чувство вины. А чувство вины не даёт силы. Оно пожирает её.

Серебро призраков гасло. Лира обернулась к Мираж, и в её глазах — теперь почти чёрных — блеснуло что-то, похожее на укор. А потом она начала таять. И вместе с ней начали таять остальные.

— Прекрати! — крикнула Мираж, но её пальцы уже не слушались. Флейта издала фальшивую, режущую слух ноту и замолчала.

Мудрейший, наблюдавший за этим, чуть улыбнулся. Качели снова качнулись в его сторону.

***

Но группа уже научилась сражаться вместе.

Первым опомнился Амберто. Он увидел, как гаснут призраки Мираж, как Огонёк беспомощно рубит пустоту, и понял: их снова разъединили. Их снова заставили сражаться поодиночке. Мудрейший бил не по телам — по душам. Он находил слабость каждого и давил на неё.

Значит, нужно было не дать ему этого сделать.

Амберто закрыл глаза — всего на секунду, но эта секунда в астрале могла стоить жизни. Он заставил себя не думать о зеркалах, не думать об отражённых светлячках, не думать о собственной беспомощности. Вместо этого он подумал о том, как они сражались минуту назад — плечом к плечу, прикрывая друг друга. И понял, что ключ к победе не в силе. В доверии.

— Меняемся! — крикнул он, и его голос, усиленный розовым светом, прокатился над полем боя, как удар грома. — Огонёк, зеркала — твои! Бей по ним, ты пробьёшь! Мираж — на духов! Твои призраки, если их вернуть, справятся с бесплотными! Живо!

Воин, услышав приказ, отпрыгнул от бесплотных тварей и рванул к зеркалам. Его меч, всё ещё сияющий светом и тьмой, обрушился на ближайший зеркальный щит — и тот разлетелся вдребезги, осыпавшись дождём из сверкающих осколков. Против грубой физической силы зеркала оказались бесполезны. Огонёк крушил их одно за другим, и светлячки Амберто, освобождённые из ловушки, снова взмыли в воздух, готовые к бою.

— Вот так. Просто и грубо. Как я люблю, — рычал Огонёк, разнося очередное зеркало. — Давай, Соммерсет, забирай своих светляков!

Амберто повернулся к Мираж. Она стояла неподвижно, сжимая флейту в дрожащих пальцах, а её призраки — почти прозрачные, почти исчезнувшие — замерли в ожидании. Их глаза, ещё минуту назад наливавшиеся тьмой, теперь смотрели на неё с немым вопросом. Чародей встал между фелисийкой и Мудрейшим, и его светлячки, сорвавшись с ладони, окружили её плотным, сияющим кольцом. Розовый свет смешался с серебром, отсекая чужой шёпот, чужую волю, чужую ложь.

— Это не ты, — сказал Амберто, глядя на Мираж. Его голос был тихим, но в нём звучала такая уверенность, что призраки на мгновение обрели прежнюю чёткость. — Ты не рабыня. Ты не убийца из прихоти. Ты — та, кто спасла меня в Галлиполе. Та, кто поёт песни, от которых зал замирает. Та, кто съела сердце демона, чтобы защитить нас. А это… — он кивнул в сторону Мудрейшего, — это ложь. Единственный раб здесь — он сам. Раб собственного страха.

— Но я убила Лиру, — прошептала Мираж. — Я правда убила её. И рыжих псов. И всех остальных. Я убийца. Он прав.

— Ты убила, защищая себя. Защищая нас. Это не вина. Это война. А на войне убивают. Но ты — не он. Ты не наслаждаешься этим. Ты помнишь их. Ты оплакиваешь их. И именно поэтому они здесь. Не из вины. Из любви.

Мираж посмотрела на него — и вдруг выдохнула. Долго, тяжело, будто сбрасывая груз, который несла всю жизнь. Её плечи распрямились. Пальцы, сжимавшие флейту, перестали дрожать. Она поднесла инструмент к губам, и мелодия полилась вновь — на этот раз чистая, уверенная, полная не вины, а благодарности. Призраки, услышав её, вспыхнули серебром. Тьма, копившаяся в их глазах, исчезла, смытая светом. Лира, развернувшись, вонзила призрачный клинок в ближайшего духа — и тот рассеялся с воем, не успев даже отпрянуть. Остальные воины последовали за ней.

Огонёк, разбив последнее зеркало, обернулся к Мираж, и в его глазах, воспалённых, усталых, мелькнуло что-то похожее на гордость.

— А девочка-то выросла, — хмыкнул он и, перехватив меч, встал рядом с ней.

Теперь они не просто прикрывали друг друга. Они дополняли. Амберто, самый сильный в разрушении, брал на себя тех врагов, с которыми не могли справиться остальные. Его светлячки струились над полем боя подобно северному сиянию — завораживающие, смертоносные, неостановимые. Они были везде, где требовалась помощь, и их присутствие, незримое, но ощутимое, придавало остальным сил.

Огонёк, самый сильный физически, держал фланги. Его меч, короткий и точный, не давал тварям обойти группу с боков. Он больше не тратил энергию на эффектные удары — он работал как машина, как идеально отлаженный механизм, и каждое его движение было выверено до миллиметра. Духи, пытавшиеся подобраться к Амберто, натыкались на его клинок и рассеивались с воем. Зеркала, которые Мудрейший пытался создавать снова и снова, разбивались вдребезги под его ударами.

А Мираж, самая быстрая и гибкая, стала сердцем атаки. Её призраки — воины племени, Лира, рыжие псы, старый охотник с копьём — крушили всё, что попадалось на пути. Они больше не были просто воспоминаниями. Они были армией. Армией, которую вела в бой маленькая фелисийка с флейтой из чёрного дерева. Её мелодия звучала над полем боя, и там, где она звучала, твари Мудрейшего отступали. Серебристый свет её призраков разъедал песок и тьму, заставляя врагов корчиться и исчезать. Она больше не сомневалась. Она больше не боялась.

Мудрейший отступал.

Его зеркала были разбиты. Его духи рассеяны. Его попытки сломить Мираж изнутри провалились. Пустыня, его мир, его творение, трещала по швам. Звёзды на небе гасли одна за другой, и вместо них оставалась только чернота — глубокая, бездонная, как сама Бездна. Песок под ногами перестал быть песком — он стал серым, безжизненным, как пепел. Горизонт сжался до размеров комнаты. Мудрейший стоял в центре этого разрушения, и его янтарные глаза, только что полные ярости, теперь горели страхом.

Он был загнан в угол.

Его стражи пали. Его твари иссякли. Его власть над этим миром — миром, который он сам создал, — таяла на глазах, как воск над огнём. Он пытался создать новых тварей, но Амберто стирал их ещё до того, как они обретали форму. Он пытался воззвать к духам, но Мираж разгоняла их призраками. Он пытался сжать пустыню, чтобы раздавить пришельцев, но Огонёк, упёршись плечом в саму ткань реальности, держал её, не давая сомкнуться.

Они не просто побеждали. Они душили его. Медленно, неумолимо, как удав душит жертву. И Мудрейший, впервые за долгие, долгие годы, понял, что может проиграть.

— Стойте, — выдохнул он, и его голос, прежде раскатистый, теперь дрожал. — Довольно.

Амберто остановился. Розовый свет в его груди пульсировал, готовый вырваться в любой момент, но он сдержал его. Мираж и Огонёк замерли по бокам от него — израненные, вымотанные, но готовые продолжать.

— Ты проиграл, — сказал Амберто. — Признай это.

— Проиграл? — Мудрейший усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. Только злая, отчаянная гордость. — Я не проигрываю. Я заключаю сделки.

Он перевёл взгляд на Мираж, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у неё похолодело внутри.

— Твои племянницы, — сказал он. — Такие милые девочки. Сейчас они у меня в гостях. Нет-нет, с ними хорошо обращаются. Они едят с золота, спят на шёлке и ни в чём не нуждаются. Но ты ведь не хочешь, чтобы это изменилось?

Мираж побледнела. Её флейта дрогнула, и мелодия оборвалась.

— Ты не посмеешь, — прошептала она.

— Не посмею? — Мудрейший приподнял бровь. — Я глава организации, которая столетиями управляет судьбами целых стран. Я могу всё. Вопрос лишь в том, что ты можешь предложить мне взамен.

Тишина повисла над пустыней, тяжёлая, как надгробная плита. Огонёк сжал меч, и его лицо, освещённое сиянием клинка, было мрачным, как грозовая туча.

— Убей его, — сказал он. — Прямо сейчас. Пока он не нанёс удар.

— Не могу, — ответила Мираж, и голос её дрожал. — Он прав. Если он умрёт здесь… те, кто служат ему в реальном мире, выполнят приказ. Мои родные погибнут.

— Значит, сделка, — сказал Мудрейший, и в его голосе зазвучало удовлетворение. — Я предлагаю нейтралитет. Я не трогаю тебя и твоих людей. Ты не трогаешь меня и моих агентов. Мы расходимся, и каждый живёт своей жизнью. Разве это не справедливо?

— Справедливо? — Мираж подняла голову, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, вспыхнула ярость. — Ты пытался убить нас. Ты использовал кота Штольца, ты охотился за мной, ты загнал нас в угол, а теперь говоришь о справедливости?

— Я прагматик, — пожал плечами Мудрейший. — Сейчас ты в более выгодной позиции. Но у меня есть твои племянницы. Это уравнение. Решай его.

Мираж долго смотрела на него, и в этом взгляде читалась целая буря чувств: ненависть, страх, отчаяние — и холодный, стальной расчёт. Она думала. Взвешивала. Прикидывала варианты.

А потом она улыбнулась.

Нет, не тепло, не дружелюбно. Это была та самая улыбка, которую Амберто видел в самые опасные моменты. Улыбка кошки, загнавшей добычу в угол.

— Хорошо, — сказала она. — Сделка так сделка. Но у меня есть встречное условие.

— Какое? — насторожился Мудрейший.

— Если со мной или с моими родными что-то случится — неважно, по твоей вине или нет, — формула яда, который убивает меня, и формула антидота, который я принимаю, станут известны всем. Каждому алхимику в Империи. Каждому твоему врагу. Каждому, кто захочет использовать это против тебя. Ты потеряешь контроль над своими агентами. Твоя организация рухнет.

Мудрейший замер. Его янтарные глаза сузились, а пальцы, унизанные перстнями, сжались в кулаки.

— Ты блефуешь, — сказал он.

— Я училась у лучших, тебе ли не знать, — ответила Мираж. — Рискнёшь проверить, блефую ли я?

Мудрейший посмотрел на Амберто, и тот, помедлив, кивнул.

— Это правда, — сказал он. — У нас есть образцы. И алхимик, который может их воспроизвести. Если с ней что-то случится… информация уйдёт.

Мудрейший молчал долго. Очень долго. Потом его лицо, искажённое яростью, постепенно разгладилось, и он издал короткий, лающий смешок.

— Приятно видеть, что уроки не пропали даром, — прошипел он, обращаясь к Мираж. — Хорошо. Договор заключён.

Он хлопнул в ладоши, и пустыня вокруг них начала таять. Песок уходил из-под ног, звёзды гасли одна за другой, а горизонт сжимался, сворачивался, как старый пергамент. Твари, ещё недавно угрожавшие им, рассыпались в пыль.

— Можете идти, — сказал Мудрейший, и его голос, удаляясь, становился всё тише. — И помните: я слежу за вами. Всегда.

И мир исчез.

Амберто открыл глаза на холодном каменном полу лаборатории. Рядом, тяжело дыша, сидел Огонёк — его лицо было бледным, но на губах играла слабая, измученная усмешка. Чуть дальше лежала Мираж — она свернулась клубком, прижимая колени к груди, и её хвост, обычно напряжённый, сейчас безвольно лежал на полу. Хельм стоял над ними, и в его глазах, покрасневших от долгого бодрствования, читалось облегчение. Штольц, хромая, подошёл ближе и молча протянул им три кружки с водой.

Они вернулись. Они выжили. И они заключили сделку с дьяволом, чтобы остаться в живых.

— Получилось? — спросил Хельм.

— Получилось, — ответил Амберто. — Но… не так, как мы планировали.

— Рассказывайте, — сказал друид, опускаясь на колени рядом с ними.

И они рассказали. Всё — от битвы в пустыне до сделки с Мудрейшим. Хельм слушал молча, не перебивая, и его лицо становилось всё мрачнее. Когда Амберто закончил, друид долго молчал, обдумывая услышанное.

— Значит, нейтралитет, — сказал он наконец. — Это не победа. Но и не поражение.

— Это отсрочка, — тихо сказала Мираж, не открывая глаз. — Он будет ждать. Он всегда ждёт.

— Пусть ждёт, — буркнул Огонёк, с трудом садясь и принимая кружку из рук Штольца. — Мы тоже умеем ждать. А пока мы знаем его слабость. И он знает нашу.

— Это равновесие, — подвёл итог Амберто. — Зыбкое, ненадёжное, но равновесие.

Он посмотрел на свои руки — бледные, дрожащие, с едва заметным розовым отсветом. Там, в астрале, он впервые за долгое время почувствовал себя не проклятым, а благословлённым. Его дар, который всегда был разрушением, стал защитой. Его сила, которая всегда пугала, спасла тех, кого он любил.

Глава 7

Ночь в башню пришла незаметно — без заката, без красок, просто серый сумрак за окном сменился непроглядной темнотой, и только тусклые фонари в лаборатории по-прежнему отбрасывали на каменные стены дрожащие, маслянистые блики. После боя в астрале усталость навалилась на группу тяжёлой, свинцовой волной, и даже воздух, казалось, стал гуще, плотнее, пропитываясь запахом старых реактивов и застарелой боли.

Штольц, просидевший трое суток на одних лишь травяных взварах и собственном упрямстве, наконец позволил себе обезболивающее — и теперь спал, привалившись спиной к спинке дивана, и его лицо, обычно надменное и язвительное, было спокойным, почти умиротворённым. Шлицель, наконец-то выпущенный из заточения, лежал у него на коленях, и его лысый бок мерно вздымался во сне. Кот больше не шипел, не прятался — только иногда вздрагивал, прижимаясь к хозяину, словно боялся, что тот снова исчезнет.

Хельм и Огонёк спустились на первый этаж — друид намеревался ещё раз осмотреть раны воина, и, судя по доносившимся оттуда приглушённым проклятиям, осмотр проходил не безболезненно. Амберто тоже ушёл — ему нужно было побыть одному, переварить случившееся, разложить по полочкам всё, что он узнал о себе в этом странном, невозможном мире. Сейчас чародей сидел на ступенях башни, у входа, и вглядывался в клочья ползущего тумана, словно пытаясь найти в них ответ на одному ему известный вопрос.

Мираж тоже хотелось побыть одной.

Она забралась по винтовой лестнице на чердак, до того самого единственного слухового оконца, что украшало вершину башни, и уселась на узеньком подоконнике, пытаясь рассмотреть хоть что-то. Получалось плохо — окно было затянуто мутным, пузырящимся стеклом, сквозь которое едва пробивался свет луны. Так что она просто сидела, прижавшись лбом к холодной раме, и слушала тишину.

Внутри было тихо.

Слишком тихо. Демон, который когда-то нашёптывал ей на ухо в самые опасные моменты, который смеялся, комментировал её действия, искушал и предостерегал, — теперь молчал. И в этом молчании было что-то более пугающее, чем любые его слова. Она помнила его голос там, на границе астрала: «Я позабочусь о твоём теле». Тогда эти слова показались ей почти дружескими. Теперь — нет. Теперь они звучали как угроза.

Она закрыла глаза и мысленно потянулась к нему. Не к Мудрейшему, не к астралу — туда, глубоко, в ту тёмную часть своей души, где поселился чужой.

— Ты здесь? — спросила она беззвучно.

Тишина. Потом — знакомый, тёплый голос, раздавшийся в сознании:

«Здесь. Где ж мне ещё быть?»

— Ты слишком тихий, — сказала она. — Раньше ты болтал без умолку. Комментировал каждую глупость, которую я делаю. Искушать пытался. А теперь — молчишь. Почему?

Голос помолчал, и в этой паузе Мираж почувствовала что-то странное — не угрозу, не злобу, а скорее… сожаление?

«Ты уже должна мне услугу, кошечка. За своё спасение в том подвале. За всё, что я для тебя сделал. Искушать тебя больше не нужно. Ты сама придёшь ко мне, когда настанет время. А пока… остаётся только ждать».

Мираж похолодела. Бой с демоном-воином, арест агентами инквизиции, сожаление и укор в глазах Амберто — всё это вытеснило в её памяти подробности того дня.

— Услугу? — переспросила она. — Да, ты прав. Но я хочу знать подробности.

«Узнаешь в своё время».

— Нет, — её голос зазвенел сталью. — Если эта услуга означает конец для моего мира… если ты хочешь использовать меня, чтобы разрушить то, что я люблю… я лучше умру. Лучше сама отправлюсь в Бездну, чем стану твоей марионеткой. Ты слышишь? Лучше — в Бездну.

Тишина. А потом — смех.

Он был не злым, не насмешливым. Он был… удивлённым. Как будто демон услышал что-то, чего не ожидал, и теперь не знал, как на это реагировать. Низкий, раскатистый, полный древнего веселья, он звучал в её голове, в её крови, в каждом нерве, и в этом звуке не было зла. Только бесконечное, нечеловеческое изумление.

«А что ты будешь делать, кошечка, если результат окажется противоположным?»

Мираж замерла.

— Что?..

Но демон больше не отвечал. Его присутствие всё ещё ощущалось где-то глубоко внутри — тёплое, вкрадчивое, почти родное, — но слов больше не было. Только тишина. И в этой тишине билась одна-единственная мысль, неожиданная и совершенно безумная: а что, если демон не враг? Она уже понимала, что Бездна бывает разной. Очень разной. Вдруг с ней всё же можно договориться?

Она отогнала её. Заставила себя думать о другом — о сделке, о нейтралитете, о том, что теперь у них есть время. Но где-то глубоко, там, куда она сама боялась заглядывать, уже поселилось сомнение. И оно будет расти. Медленно, незаметно, как болотный туман, просачивающийся сквозь стены старой башни.

***

Утро после сделки выдалось серым и тихим — под стать настроению. Завтракали молча, каждый думал о своём. Штольц, всё ещё бледный после бессонных ночей, но уже заметно оживший, разлил по кружкам травяной отвар и водрузил на стол миску с остатками галет. Шлицель крутился под ногами, тёрся о хозяйские тапочки и всем своим видом показывал, что жизнь налаживается.

Но за столом этого не чувствовалось.

— Мы не можем сидеть здесь вечно, — сказал наконец Амберто, отодвигая кружку. — Мудрейший нейтрален, но нейтралитет — не победа. Яд Мираж никуда не делся. Мой дар — тоже. И пророчество, которое висит над Хельмом.

— И ты хочешь идти к Оракулу, — закончил за него Огонёк. Не спросил — констатировал.

— Да. Другого пути я не вижу.

Повисла пауза. Хельм, сидевший у окна, повернулся к брату.

— У меня тоже есть вопросы. О пророчестве. О том, что на самом деле означают слова о «трещине в звёздном полотне». О том, какую роль во всём этом играю я. Если Оракул действительно знает всё, что было и что может быть, — я хочу спросить.

— Я тоже, — тихо добавила Мираж. — Штольц сказал, что мой яд не уничтожить. Но если есть хотя бы призрачный шанс... если Оракул знает способ окончательного исцеления... я должна попытаться.

Огонёк допил отвар, поставил кружку на стол и пожал плечами.

— А у меня и вопросов-то особых нет. Прожил я свою жизнь, дальше как-нибудь сам разберусь. Если что — могу свой вопрос уступить. Мне не жалко.

— Оракул, может, и не считает вопросы по головам, — хмыкнула Мираж. — Но спасибо.

Штольц, слушавший этот разговор с кислым выражением лица, наконец не выдержал.

— Вы, значит, к Оракулу. А я, стало быть, остаюсь. — Он обвёл рукой лабораторию. — Мои обязательства выполнены. Антидот для кошки готов. Запас пилюль для астрала я тоже подготовил. На всякий случай, вдруг тот медиум решит нарушить обещание. Негатор, правда, того... но это уже ваша вина. Мой вам совет: идите и больше не возвращайтесь. Ваш визит обошёлся мне слишком дорого. Сломанная нога. Травмированный кот. Я полсостояния потратил на ваше спасение.

— Мы заплатили, — напомнил Огонёк.

— Заплатили? — взвился дварф. — Вы называете это платой? Испорченный негатор? Разбитый перегонный куб? Да одна только пыльца фейри стоила больше, чем вы мне заплатили!

— Ты сам её плохо запечатал, — заметила Мираж.

— Я... — Штольц осёкся, поняв, что аргументов нет. — Ладно. Просто уходите. Допьёте чай — и в путь. Я своё слово сдержал.

Амберто кивнул.

— Спасибо тебе. За всё.

— Не за что, — буркнул дварф, отворачиваясь. — Не за что, не за чем, и не надо меня благодарить. Просто... будьте осторожны. Болота — не самое гостеприимное место. А Оракул... кто знает, что он запросит за ответы. Говорят, он не берёт золота. Только то, что вы цените по-настоящему.

***

Закончив с завтраком, группа начала собираться в дорогу. Мираж проверила запас антидота — склянки, закупоренные и подписанные аккуратным почерком Штольца, лежали в поясной сумке. Огонёк затянул ремни на новом мече — том самом, из экспериментального сплава. Хельм поправил амулет на шее и, выйдя на крыльцо, прикрыл глаза, сосредотачиваясь.

— Аэуэ, — позвал он негромко, коснувшись амулета. — Ты нужна нам.

Зелёный свет пробежал по металлу, и из камня, потягиваясь, выплыла фея. Её крылья, всё ещё хранящие след от раны, мерцали тускло, а сама она выглядела бледной и осунувшейся.

— Ох, — выдохнула она, оглядываясь. — Всё ещё болота. Как же мне здесь тяжело. Вдали от леса, от круга, от живых корней... Здесь всё такое... мёртвое.

— Тебе необязательно лететь с нами, — сказал Хельм. — Если устала — отдохни. Я проведу группу сам. Мы справимся.

— Правда? — фея посмотрела на него с надеждой и благодарностью. — Ты не обидишься?

— Нет. Экономь силы. Ты ещё понадобишься нам, когда выберемся из болот.

Аэуэ кивнула, улыбнулась слабой, усталой улыбкой и снова растаяла в амулете. Хельм бережно поправил цепь на шее и повернулся к остальным.

— Идём. Тропа здесь — только моя. Держитесь близко и не сворачивайте. Болото ошибок не прощает.

Туман, густой и липкий, сомкнулся за их спинами, отрезая башню Штольца от внешнего мира. Где-то впереди, в самом сердце топей, их ждал Оракул — и ответы, которые могли изменить всё.

***

Туман, клубившийся над тропой, не расступался — он становился только гуще, плотнее, и в его молочной пелене даже собственные руки казались чужими. Болото дышало тяжёлыми, влажными испарениями, и каждый шаг отдавался в ушах чавканьем жижи под сапогами.

Они шли уже около часа, когда Амберто остановился.

— Мы хоть знаем, куда идём?

Вопрос повис в воздухе. Мираж, шагавшая второй, замерла и обернулась. Огонёк, замыкавший цепочку, хмыкнул и опёрся на меч.

— А я думал, у нас есть план, — сказал он. — Вы же тут главные по магии и пророчествам.

— План есть, — ответил Хельм. — Найти Оракула. А вот где его искать — это уже другой вопрос.

— И какие есть варианты?

— Два, — друид поставил посох на кочку и начал загибать пальцы. — Первый: вернуться в Сухой камень и поискать тех, кто уже встречался с Оракулом. Искатели, проводники, кто угодно. В посёлке должны быть люди, которые знают больше, чем Штольц. Может, карты. Может, слухи. Может, хоть какая-то зацепка.

— Второй вариант — идти в круг, — продолжил за него Амберто. — Тот самый, где мы сражались с крокодилом. Через него Хельм может попробовать прозреть местность. Почувствовать Оракула. Как тогда, когда искал Жору.

— Жору, — вздохнула Мираж, и её уши дёрнулись. — Не могу поверить, что вы и правда так назвали трёхтонного крокодила.

— Он сам выбрал, — пожал плечами Хельм. — Георг Первый. Но это неважно. Важно то, что круг может дать ответ. Или не дать. Я не уверен, что смогу почувствовать Оракула так же, как чувствовал крокодила. Это другое существо. Более... древнее.

— Значит, оба варианта — гадание, — подытожил Огонёк. — Либо топаем обратно в посёлок и надеемся, что кто-то что-то знает. Либо топаем в круг и надеемся, что друид что-то почувствует. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Амберто. — Но сейчас нам всё равно идти до развилки.

— Но потом всё равно придётся выбирать. Почему не сейчас?

Группа переглянулась, но ответить никто не успел. Туман впереди дрогнул, сгустился — и из него, словно соткавшись из самой мглы, выступили волки. Они были огромны, ростом с человека, с белой, переливающейся перламутром шерстью, что струилась и перетекала, как живой туман. Их глаза горели бледным, призрачным светом, а лапы ступали по трясине бесшумно, не оставляя следов. Не живые, не мёртвые — сотканные из древней магии, они двигались плавно и текуче, окружая группу широким полукольцом.

Мираж напряглась, её рука скользнула к поясу. Огонёк выругался сквозь зубы и взялся за меч обеими руками. Амберто выбросил ладонь вперёд, и розовый свет вспыхнул под кожей, готовый сорваться...

— Стойте, — тихо сказал Хельм. — Не надо.

Он вышел вперёд, и в его голосе не было страха. Только печаль. Та самая, которая поселилась в нём после первой встречи с Избранной Болот.

Из тумана, вслед за волками, выступила она.

Аюми.

Теперь Хельм видел её ясно — не отражением, не силуэтом, не голосом из пустоты. Она стояла перед ним во плоти, и её облик завораживал и пугал одновременно. Дикая, пугающая красота — вот что пришло на ум. Высокая и гибкая, облачённая в рваные шкуры, которые когда-то, быть может, были одеждой, она походила на лесного духа, заблудившегося среди болот. Её лицо было покрыто теми же ритуальными узорами из красной глины, что и тело, — ломаные линии, похожие на кровавые дорожки, подчёркивали скулы, лоб и подбородок, придавая ей сходство с хищным зверем. Две вертикальных полосы под глазами создавали образ кровавых слёз, будто избранная Болот уже оплакивала гибель этого мира. Тёмные, почти чёрные волосы, не знавшие расчёски, спутанными прядями падали на плечи, схваченные лишь кожаным шнурком с вплетёнными перьями, и в них запутались сухие травинки. Ногти на руках, сжимавших оружие, были обломаны и покрыты засохшей грязью — руки той, кто никогда не знала ни ухода, ни пощады. Но в её тёмных глазах, окружённых узорами, горела такая глубокая, всепоглощающая боль, что Хельм, встретив её взгляд, на мгновение забыл, зачем они здесь.

— Я всем сердцем надеялась этого избежать, — сказала Аюми, и голос её, низкий, с хрипотцой, прозвучал над трясиной, как шорох камыша. — Я смотрела в будущее. Снова и снова. Каждую ночь я уходила в видения, пытаясь найти путь, где мы не встретимся как враги. Где ты окажешься прав. Где мир не катится к гибели.

Она замолчала. Волки за её спиной замерли, словно ожидая приказа.

— Но все мои попытки говорят об одном. Мир с каждым днём всё ближе к краю. Трещина расширяется. Звёзды гаснут. Я не знаю, виноват ли в этом ты, друид, или твой брат, или что-то иное, что вы несёте с собой. Но я знаю одно: ты ошибался. Твой путь не ведёт к спасению. Твой путь ведёт к концу.

Она выхватила оба серповидных кинжала — изогнутые, с лезвиями из неровного дряного железа, — и направила их на Хельма.

— Я, Аюми, Избранная Болот, вызываю тебя на поединок. Если я паду — иди дальше, и пусть духи рассудят, кто из нас был прав. Если падёшь ты — твои спутники уйдут. Я не трону их. Но ты не пройдёшь.

Хельм медленно, очень медленно выдохнул и сделал шаг вперёд. Посох в его руке дрогнул, и руны на древке, только что тусклые, вспыхнули зелёным.

— Не вмешивайтесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Что бы ни случилось. Это мой бой.

Но договорить он не успел.

Амулет на его груди вспыхнул зелёным, и из него, как пробка из бутылки, вылетела Аэуэ. Её крылья, всё ещё хранящие след от раны, яростно застрекотали, поднимая в воздух облачко серебристой пыльцы, а глаза — обычно светящиеся мягким, золотистым светом — сейчас горели отнюдь не добрым огнём.

Она несколько долгих секунд смотрела в глаза Аюми, затем перевела взгляд на Хельма, отчего-то почувствовавшего себя мальчишкой, пойманным на краже варенья из кладовой.

— Та-а-ак, — протянула она, зависнув в воздухе между Хельмом и Аюми, и её тон не предвещал ничего хорошего. — Значит, пока я спала, набиралась сил, беспокоилась о тебе, ты тут... общался с какой-то... с какой-то...

Она запнулась, подбирая слово, и её крылья застрекотали ещё громче.

— Я не «какая-то», — спокойно заметила Аюми, не опуская кинжалов. — Я Избранная Болот.

— Да мне плевать, кто ты! — взвилась фея. — Ты что тут делаешь? Почему ты на него так смотришь? И почему он на тебя так смотрит?

— Как — так? — устало спросил Хельм, и в его голосе прозвучало искренняя усталость.

— Как на... как на... — Аэуэ захлебнулась воздухом. — Ты с ней говорил! На болотах! Я чувствовала, что ты отвлекаешься, но думала — ну, птичка, ну, зверушка, ну, мало ли... А это вон оно что!

— Мы просто говорили, — сказал Хельм. — Она была одинока. Как и я. Мы говорили о пустяках. О мхе. О цаплях. О том, как пахнет мох после дождя.

— О мхе! — всплеснула руками Аэуэ. — О мхе! Ты обсуждал с ней мох! А со мной ты мох не обсуждаешь!

— Ты не спрашивала.

— И как долго вы с ней... общаетесь? — фея не могла сама себе объяснить, почему она сейчас испытывает такой страх, хотя её племени обычно не присущи не то что какая-либо особая верность, а даже моногамность.

— Каждый день, как я вышла из тумана, — Аюми явно не собиралась что-либо скрывать.

— Я не... — фея на мгновение потеряла дар речи, но тут же взяла себя в руки. — Ладно. С этим мы разберёмся позже. А сейчас что здесь происходит? Почему она вызывает тебя на поединок? Ты же не собираешься с ней драться? Ты, который всегда говорит о балансе, о том, что нельзя решать силой то, что можно решить словом?

— Она Избранная, — тихо ответил Хельм. — Такой же, как я. Это долг. Не желание.

— Хорошо — деритесь. Но ей обязательно так на тебя смотреть?

— О чём ты?

Аюми, наблюдавшая за этой сценой с непроницаемым лицом, вдруг опустила кинжалы — самую малость, всего на палец, — и произнесла, обращаясь к фее:

— А ведь и правда, создание Летнего двора, ты права. Я смотрю на него. И хочу смотреть дальше. А он смотрит на меня. В его глазах я вижу одиночество. Такое же, как моё. Мы — двое из одного круга. Двое, которые не должны были встречаться, но встретились. И теперь один из нас должен уйти. Но я этого не хочу.

— Так всё же... — Аэуэ перевела взгляд с Аюми на Хельма и обратно.

— Спасибо, что помогла разобраться в себе, — от слов избранной Болот фейри поперхнулась. Она загнала сама себя в ловушку ревностью. — Так что да, твой... друг. Он мне не безразличен. Я чувствую родственную душу.

Повисла тишина. Аэуэ замерла в воздухе, открыв рот. Огонёк, до этого молча наблюдавший за происходящим, издал короткий, удивлённый смешок.

— Не безразличен? — переспросила фея, и её голос сорвался на фальцет. — В каком смысле — не безразличен?

— В прямом, — ответила Аюми, не сводя глаз с Хельма. — Он сильный друид. И красивый. Как коряга, что много лет пролежала под водой, а потом высохла и стала твёрже камня.

Огонёк не выдержал и расхохотался в голос — грубо, лающе, совершенно неуместно, — но Аюми даже не взглянула на него.

— Смейся, — сказала она. — Но нет заслуги родиться крепким дубом на залитой солнцем поляне. А вот пережить невзгоды, не сломаться и не сгнить, стать не трухой, а морёной древесиной — это дорогого стоит. Он такой. Я вижу.

Аэуэ побледнела так, что даже её крылья, казалось, потускнели.

— Слушай сюда, болотная девка, — процедила она, подлетая ближе и тыча крошечным пальцем в сторону Аюми. — Не по твоему болотцу этот дуб рос. Поняла?

— А почему нет? — искренне удивилась Аюми. — Он не так уж стар... — Хельм поперхнулся воздухом. — ...жилист и вынослив. Он сможет быть со мной много раз за ночь. Я рожу ему много детей. Много сильных друидов, которые будут хранить как Лес, так и Болото, когда нас не станет. А что ты сможешь сделать для него, фея? Твои крылья слишком малы, чтобы обнять его. Твоё тело слишком хрупко, чтобы выносить его дитя. Ты красива, но красота твоя — как пыльца на ветру. Сегодня есть, завтра нет. А я — вот она. Настоящая. Из плоти и крови.

Аэуэ открыла рот, закрыла, снова открыла — и не нашлась, что ответить. Её лицо залила краска, а крылья застрекотали с такой силой, что вокруг поднялось облако серебристой пыли.

— Я... я... — заикалась она. — Да я!.. Да ты!..

Хельм стоял с таким выражением лица, будто его только что ударили посохом по голове. Он переводил взгляд с Аэуэ на Аюми и обратно, и в его глазах читалась полная, абсолютная растерянность. Его посох, всё ещё горящий зелёным, дрожал в руке, но он, кажется, забыл о нём. Он вообще забыл обо всём.

— Подождите, — сказал он, поднимая руку. — Подождите. Я не понимаю. Мы сейчас будем сражаться? Или... что происходит? Почему вы меня делите, как кусок мяса на базаре? Без моего мнения?

— А какое твоё мнение? — одновременно спросили Аэуэ и Аюми и тут же испепелили друг друга взглядами.

— Я не знаю! — выкрикнул Хельм, и в его голосе прозвучало столько искреннего, неподдельного отчаяния, что даже Огонёк перестал смеяться. — Я вообще не понимаю, как мы к этому пришли! Минуту назад мы говорили о конце мира, а теперь...

— Конец мира подождёт, — отрезала Аэуэ. — Сначала я разберусь с этой... с этой болотной корягой!

— Я не коряга, — всё так же спокойно заметила Аюми. — Он коряга. А я — та, кто будет его женой.

— Ты!.. Ты!.. Да я тебя сейчас!..

И две Избранные — фея и болотная дева — двинулись друг на друга, а между ними стоял Хельм и не знал, смеяться ему, плакать или всё-таки попытаться их разнять.

Группа молча наблюдала за этой сценой. Мираж прикрыла рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. Амберто смотрел на брата с сочувствием. А Огонёк, отсмеявшись, хлопнул себя по колену и сказал:

— Вот это я понимаю — бой за мужчину. Давай, друид, выбирай. Коряга ты наша. Только учти: если выберешь не ту, вторая тебя точно прибьёт.

***

Амберто слушал их — и вдруг, на каком-то неуловимом повороте фразы, перестал слышать слова. Чародей умом понимал, что должен переживать за брата, но всем сердцем верил в друида. Он видел его истинную силу, как в кругу, так и во вне, видел его бой с Пожаром, и был уверен в его победе.

Сейчас же он смотрел на Аюми, на Хельма, на их лица, искажённые болью и решимостью, и видел за ними совсем другое. Таких разных, и при этом неуловимо схожих. Будто специально отобранные по неким лекалам. Как инквизиторы.

Молния озарения пронзила сознание чародея.

Друидизм запрещён. Все знают это. Все слышали о казнях — где-то там, в другой долине, в другом городе, — но никто и никогда не видел казни своими глазами. Только слухи. Только эхо. Хельм. Пожар. Аюми. Отчаянные идеалисты, бунтари, изгои. Они поддерживают стабильность Империи, сами того не осознавая. Устраняют угрозы, на которые у инквизиции не хватает ни гибкости, ни людей. Они думают, что борются с системой. А на деле система просто позволяет им быть.

Император не управляет Орденом. Не приказывает. Не направляет. Зачем? Достаточно не мешать. Достаточно создать видимость запрета — и все, кому этот запрет поперёк горла, сами найдут дорогу. Сами станут тем, кем должны стать. Инквизиция — для Ренаров, Иванов, Клаусов. Тех, кто вписывается. Орден — для Хельмов, Пожаров, Аюми. Тех, кто не вписывается. И те, и другие делают одно дело. Только одни носят мундиры, а другие считают себя изгоями.

Эта мысль была одновременно шокирующей и лежащей на поверхности. Как разбитая ваза, которую никто не пытался собрать, хотя все осколки были на виду. Он посмотрел на Хельма — и промолчал. Не сейчас. Может быть, никогда. Но он запомнит.

А потом из глубин памяти, из того тёмного колодца, куда он годами сбрасывал всё, о чём не хотел думать, всплыло другое имя. Хельга. Травница из «Тихих мхов», та, что потеряла сына и сошла с ума от горя. Та, что предала их инквизиции в обмен на лекарства для деревни. Уставший идеалист, ставший прагматиком. Сломанный человек, нашедший новую опору — не в вере, не в долге, а в холодном, расчётливом служении системе. Она не была злодейкой. Она просто устала. И когда сил на бунт не осталось, она сменила лагерь.

Амберто вдруг представил Хельма — не такого, как сейчас, с посохом и рунами, а другого. Постаревшего. С сединой в волосах, которой пока не было. С заострившимся лицом, на котором годы борьбы оставили глубокие, неизгладимые тени. Хельм в чёрном инквизиторском мундире — строгом, застёгнутом на все серебряные пуговицы, с гербом Империи на груди. Он сидит за столом в допросной, и перед ним — кто-то вроде Лещинского: трусливый, потный, уверенный, что деньги решат всё. А Хельм смотрит на него — не со злостью, не с презрением, а с усталым, вымотанным безразличием профессионала, который провёл тысячу таких допросов и проведёт ещё тысячу. Его руны, когда-то зелёные и живые, теперь тускло мерцают под манжетами — не источник силы, а просто инструмент. Его голос, всегда мягкий, теперь звучит ровно и безжалостно. Он задаёт вопросы и записывает ответы, и перо скрипит в тишине, и где-то за стеной, как всегда, кого-то пытают — также профессионально и безразлично.

Картина вышла пугающе живой — и не совсем безумной. Амберто смотрел на неё внутренним взором и чувствовал, как горечь разливается во рту, а где-то глубоко, под рёбрами, сворачивается холодный, липкий страх. Не за Хельма — за себя. Потому что если такие, как его брат, в итоге могут сломаться и принять систему — когда настанет его черёд? Сколько ещё ударов он выдержит, прежде чем решит, что проще подчиниться? Даже не проще — разумнее. Рациональнее. Прежде чем его дар, который он всю жизнь пытался контролировать, станет оружием в руках Империи?

Он не знал ответа. И от этого было страшнее всего.

Глава 8

Хельм сделал глубокий вдох. Потом ещё один. И когда заговорил снова, его голос был почти спокоен — тот самый, привычный, ровный голос друида, который всё же научился решать проблемы, а не бегать от них.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к Аюми. — Что ты предлагаешь? Что нам делать?

Аюми посмотрела на него — долго, пристально, — и её кинжалы дрогнули в руках.

— Я не знаю, — призналась она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на робость. — Я думала, когда мы останемся вдвоём и разденемся, природа сама подскажет.

Повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как где-то в камышах плеснула рыба. Амберто закашлялся, подавившись воздухом. Огонёк медленно, очень медленно прижал ладонь к лицу, и его плечи затряслись от беззвучного смеха. Мираж прикрыла рот рукой, но её глаза, жёлтые, кошачьи, сияли откровенным весельем.

Хельм закрыл лицо ладонью и на мгновение замер.

— Я не это имел в виду, — сказал он сквозь зубы, отнимая руку. — Я говорю о пророчестве. О конце мира. О трещине в звёздном полотне. Что с этим делать?

Аюми помолчала, и веселье в её глазах угасло так же быстро, как и появилось. Она посмотрела на Амберто — тот, почувствовав на себе её взгляд, напрягся — и сказала:

— Трещину нужно закрыть. Разрушитель должен умереть. Это единственный способ. Так говорят звёзды. Так говорят кости. Так говорит болото.

Хельм побледнел. Его лицо, только что растерянное, стало жёстким, как камень.

— Нет, — сказал он. — Амберто — мой брат. Я буду с ним до конца, пока будет хотя бы одна вероятность спасти и мир, и его.

— Я знала, что ты так скажешь, — прошептала Аюми, и её глаза снова наполнились болью. — Я знала, и всё равно надеялась... — Она подняла кинжалы, и лезвия тускло блеснули в сером свете. — Мне очень жаль, Хельм. Я так устала быть одна. Я думала, что встретила того, с кем можно разделить эту ношу. Но ты выбрал не меня. И даже не свою фейри. Ты выбрал его.

Она встала в боевую стойку, и волки за её спиной зарычали, припадая к земле.

— Защищайся, Избранный Леса. И прости меня, если сможешь.

***

Бой начался без предупреждения — яростный, стремительный, как порыв ветра над трясиной. Аюми атаковала первой: два серповидных клинка описали дугу, целясь в горло и в бок, и Хельм едва успел подставить посох. Железо ударило о дерево, оставив неожиданно глубокие зарубки, и по лезвиям пробежало гнилушно-зелёное свечение — то ли яд, то ли магия, то ли сама суть Болот, вложенная в металл. Друид, не ожидавший такой силы от девушки, чьё тело казалось тоньше прибрежного тростника, пошатнулся на кочке и ушёл в глухую защиту.

Волки не двинулись с места. Они расступились широким полукольцом, отрезая группу от места поединка, и замерли, как изваяния. Их глаза — бледные, призрачные — следили за каждым движением, и когда Огонёк, не выдержав, дёрнулся вперёд, ближайший волк угрожающе зарычал, оскалив зубы. Воин замер, сжимая меч, и его лицо исказилось бессильной яростью.

Первые минуты боя прошли в молчании. Только звон металла о дерево, только хриплое дыхание, только чавканье жижи под ногами. Они кружили друг вокруг друга, как два хищника, не желающих уступать территорию. Аюми была быстрее — её серповидные клинки мелькали в воздухе, оставляя за собой зеленоватые дуги, и Хельм едва успевал отводить их посохом. Он не атаковал — только защищался, уклонялся, уходил в сторону, и его руны горели ровным, сдержанным светом.

— Ты не бьёшь! — крикнула Аюми, и в её голосе прозвучала не ярость — боль. — Почему ты не бьёшь?!

— Потому что я не хочу тебя убивать, — ответил Хельм, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь с болотной влагой. — Ты не враг мне. Я не стану...

— Ты оскорбляешь меня! — перебила она, и её глаза, окружённые узорами из красной глины, вспыхнули. — Ты сражаешься вполсилы, как с ребёнком. Я Избранная Болот! Я заслуживаю большего! Сражайся со мной по-настоящему, или не сражайся вообще!

Она отскочила на несколько шагов и встала в боевую стойку, ожидая. Её грудь тяжело вздымалась, а кинжалы, всё ещё светящиеся болотной зеленью, были направлены прямо в сердце друида.

Хельм выдохнул. Медленно, очень медленно, словно принимая неизбежное. Его лицо, только что искажённое болью и сомнением, стало спокойным — тем самым спокойствием, которое бывает у людей, принявших решение.

— Хорошо, — сказал он. — Ты просила.

Его руны вспыхнули. Зелёный свет хлынул из-под кожи, затапливая посох, и дерево загудело, отзываясь на силу, которую Хельм так долго сдерживал. Земля под ногами дрогнула, и из трясины, разбрызгивая чёрную жижу, взметнулись корни. Толстые, как корабельные канаты, покрытые корой, сочащиеся влагой, они рванулись к Аюми со всех сторон, стремясь спеленать её по рукам и ногам.

Но Аюми ждала этого. Она ушла из-под первого корня, перепрыгнула второй, пригнулась под третьим — её движения были текучими, как вода, и быстрыми, как змеиный бросок. Болото под её ногами не проваливалось — оно держало её, словно само было продолжением её тела. Там, где Хельм тратил силы круга на то, чтобы подчинить чужеродную стихию, Аюми просто была частью её.

И она ответила.

Земля под ногами Хельма вдруг размягчилась. Твёрдая кочка, на которой он стоял, превратилась в зыбучий ил, засасывающий сапоги с тихим, голодным чавканьем. Друид пошатнулся, попытался отступить — и провалился по пояс в топь. Чёрная вода сомкнулась вокруг него, холодная и безжалостная, и корни, которыми он управлял, на мгновение замерли, потеряв направление.

Аюми бросилась вперёд.

Но Хельм успел. Стиснув зубы от натуги, он ударил посохом в жижу, и новые корни — толстые, узловатые, вырванные из самой глубины — подхватили его, выталкивая вверх. Он поднялся над топью, стоя на переплетении древесных щупалец, как на плоту, и его глаза горели зелёным огнём. Капли чёрной воды стекали с его одежды, а воздух вокруг дрожал от напряжения.

— Ты хотела настоящего боя, — сказал он, и его голос, обычно мягкий, теперь звучал глухо и опасно. — Получай.

Корни метнулись к Аюми быстрее, чем она ожидала. Один обвился вокруг её лодыжки, другой схватил за запястье, третий сжал талию. Она рванулась, попыталась высвободиться, но корни держали крепко. Хельм сжимал их своей волей, и его руны пульсировали в такт сердцу, вытягивая из круга последние силы.

— Сдавайся, — сказал он. — Я не хочу тебя убивать. Но я не позволю тебе убить себя.

Аюми посмотрела на него. В её глазах, окружённых узорами, мелькнула боль — и что-то ещё, чему Хельм не сразу нашёл название. Облегчение? Благодарность? Или просто понимание того, что сейчас произойдёт?

— Ты хороший человек, — сказала она. — Но ты слишком добр.

И обратилась туманом.

Корни сжались, хватая пустоту. Там, где только что была Аюми, теперь клубилась белёсая дымка — та самая, из которой были сотканы её волки, та самая, что стелилась над трясиной каждое утро. Хельм замер на своём корневом плоту, озираясь, пытаясь понять, где она появится, — и в этот миг Аюми возникла позади него — бесшумно, как тень, — и её правый кинжал, всё ещё светящийся гнилушно-зелёным, пронзил бок друида, войдя меж рёбер. Хельм охнул, пошатнулся, и корни под его ногами начали опадать, теряя силу. Он рухнул на колени, выронив посох, и трясина, всё ещё голодная, сомкнулась вокруг его ног.

Всё стихло.

Хельм стоял на коленях в чёрной воде, прижимая руку к ране, и его руны, ещё минуту назад горевшие зелёным, медленно гасли одна за другой. Кровь, тёмная и густая, текла сквозь пальцы, капая в трясину. Аюми стояла за его спиной, тяжело дыша, и её лицо, покрытое размытыми узорами из красной глины, было мокрым от слёз.

— Прости, — прошептала она. — Прости, прости, прости...

Она опустилась на колени рядом с ним, взяла его лицо в ладони и заглянула в глаза. Волки за её спиной, всё это время молча наблюдавшие за поединком, опустили головы, и их тихий, жалобный вой разнёсся над трясиной — не боевой клич, а погребальная песнь. Мираж рванулась вперёд, но ближайший волк преградил ей путь; Огонёк сжал меч, но не двинулся; Амберто замер с лицом белее мела.

Друидка поцеловала друида. Неуклюже, страстно, в первый и последний раз. Её губы были солёными от слёз, а пальцы, сжимавшие его щёки, дрожали. А потом вторым клинком она перерезала его горло, одним плавным движением поставив точку в этом страшном для обеих сторон поединке.

Хельм рухнул на мох. Кровь — тёмная, почти чёрная в сером свете — потекла по его шее, по его груди, по его рунам, которые медленно, одна за другой, начали гаснуть.

Аэуэ закричала. Высоко, пронзительно, как кричать не способен ни один человек, и этот крик, казалось, разорвал само небо. Её крылья вспыхнули серебром и опали, и она рухнула на тело Хельма, вцепившись крошечными пальцами в его одежду, в его волосы, в его залитое кровью лицо.

Но Амберто её не слышал. Он вообще ничего не слышал. Розовый свет, всегда спавший где-то глубоко внутри, взорвался под кожей, затапливая всё тело жгучей, неконтролируемой яростью. Мир вокруг него начал меняться. Болотная грязь под ногами становилась стеклом — прозрачным, хрупким, звенящим. Заросли камышей и редкие стволы деревьев покрывались пеплом и осыпались, не успев упасть. Воздух наполнился запахом озона и горелой плоти, и в этом воздухе, дрожащем и пульсирующем, начали появляться трещины — тонкие, как паутина, расходящиеся от его ног во все стороны.

Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только розовый свет. Не слова. Не плач. Только сила. Только разрушение. Только то, чем он был на самом деле.

И тогда Мираж ударила его.

Она сама не поняла, как это сделала. Просто оказалась рядом и обрушила рукоять ножа ему на затылок — коротко, точно, без колебаний. Амберто охнул, покачнулся и рухнул лицом вниз, в мох, и розовый свет погас. Трещины в воздухе замерли, остановились, начали медленно, неохотно затягиваться.

Тишина.

Огонёк смотрел на неё. Его лицо, только что искажённое горем и яростью, теперь было белым, как мел. Он сделал шаг вперёд, и его голос — ледяной, инквизиторский, от которого у Мираж побежали мурашки по спине, а сердце сжалось, — разрезал тишину:

— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас наделала?

Мираж стояла над телом Амберто, сжимая рукоять ножа, и её руки дрожали. Она не отвечала.

— Ты остановила прорыв, — продолжал Огонёк, и каждое его слово было как удар хлыста. — Он был на грани. Ещё немного — и он бы научился контролировать это. Ещё один шаг — и его дар перестал бы быть проклятием. А ты... ты всё испортила. Зачем?!

— Потому что каждый раз, когда он теряет контроль, он теряет часть себя! — выкрикнула Мираж, и её голос сорвался. — Ты этого не видишь? Ты не видишь, что с ним происходит? После перевала в нём что-то умерло! После хижины Хельги он смотрел на звёзды так, будто сам их погасил. А после этого... — она указала на тело Хельма, на затихшие трещины в воздухе, — после этого от него бы вообще ничего не осталось! Просто оболочка! Просто ходячее проклятие без души, без сердца, без ничего! Ты этого хочешь?!

— Я хочу, чтобы он выполнил своё предназначение! — рявкнул Огонёк. — А ты... ты предательница! Хочешь забрать его себе? Ты считаешь себя вправе решать за него, что для него лучше? Он мог вернуть брата! Но нет, ты хочешь, чтобы он был твой. Только твой. Что дальше? Убьёшь меня?

Он выхватил меч. Мираж вскинула нож, и её глаза, жёлтые, кошачьи, загорелись яростью.

— Ты чокнутый фанатик! — крикнула она. — Ты всю жизнь толкаешь его в пропасть! Предназначение, говоришь?! Ты хоть раз подумал, что с ним будет потом?! Ты хоть раз спросил, чего он сам хочет?! Или тебе плевать?! Лишь бы твоя миссия была выполнена?! Лишь бы твой драгоценный Двуликий был доволен?!

Огонёк шагнул к ней, и его меч — чёрный, тяжёлый, из экспериментального сплава — описал короткую дугу. Мираж даже не пробовала отбить удар ножом, легко уйдя в сторону.

— Ты ничего не знаешь, — процедил он. — Ты понятия не имеешь, что поставлено на карту.

— Так объясни! — крикнула она, отступая. — Объясни вместо того, чтобы...

— Хватит!

Голос был тихим, мёртвым, лишённым всяких эмоций. Он прозвучал так неожиданно, что Огонёк и Мираж замерли на полушаге, забыв о своём противостоянии.

Аэуэ стояла над телом Хельма. Её крылья, только что вспыхнувшие и опавшие, висели безжизненными лоскутами. Пыльца больше не сыпалась с них. Она вообще не двигалась — только смотрела на Аюми, и в её глазах, обычно таких живых, сейчас не было ничего. Пустота.

— Ты, — сказала она, и её голос был тихим, как шорох умирающего ветра. — Ты убила его, чтобы спасти мир. Скажи мне: мир стал ближе к спасению? Это. Того. Стоило?!

Аюми вздрогнула. Она всё ещё стояла на коленях, сжимая окровавленный кинжал, и её лицо, мокрое от слёз, было обращено к фее.

— Я... — начала она и осеклась.

— Проверь, — всё тем же мёртвым голосом произнесла Аэуэ. — У тебя есть кости. У тебя есть камни. Ты умеешь видеть. Проверь.

Аюми медленно, словно во сне, опустила кинжалы на мох и достала из поясной сумки горсть мелких косточек и речных камешков, отполированных водой. Закрыла глаза. Зашептала что-то на древнем, забытом языке. И швырнула их перед собой — не глядя, привычным движением, которое повторяла тысячи раз.

Кости и камни покатились по мху, выстраиваясь в узор. Аюми открыла глаза — и её лицо исказилось таким ужасом, что даже Огонёк, всё ещё сжимавший меч, отступил на шаг.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет... Этого не может быть...

Она торопливо сгребла кости вновь, прошептала сакральные слова вновь и повторила ритуал, в этот раз не отводя взгляда от происходящего. Узор повторился точь в точь. Избранная схватила кости вновь и сжала, будто стараясь раскрошить в пыль. Кровь закапала из распоротой об острую грань ладони, но она не чувствовала этого. Душевная боль была сильнее.

— Что? — спросила Аэуэ. — Что ты видишь?

Аюми подняла голову, и в её глазах, окружённых синими узорами, стоял ужас.

— Мир стал гораздо ближе к гибели, — сказала она, и голос её дрожал. — Последние нити, ведущие к спасению... теперь оборваны. Я ошиблась. Я...

Она посмотрела на тело Хельма, на его погасшие руны, на кровь, пропитавшую мох, — и не смогла договорить. Пальцы, сжимавшие кости, разжались, и предсказательные знаки, окроплённые кровью, рассыпались по земле, теряя силу и смысл.

***

Тишина, наступившая после слов Аюми, была страшнее любого крика. Даже ветер стих, и болото, всегда полное звуков — плеска воды, шороха камыша, далёкого крика цапли, — замерло, словно прислушиваясь. Кости и камешки, рассыпанные по мху, лежали неподвижно, и их узор, теперь бессмысленный и пустой, казался насмешкой над всем, во что верила Избранная Болот.

Аэуэ стояла над телом Хельма на коленях, и её крылья, ещё недавно сиявшие, висели безжизненными лоскутами. Она не плакала — слёз у фей не бывает, — но её молчание было страшнее рыданий. Она просто смотрела на его лицо, на погасшие руны, на кровь, пропитавшую мох, и не шевелилась.

Огонёк всё ещё сжимал меч. Мираж всё ещё держала нож. Но они больше не смотрели друг на друга. Они смотрели на Аюми, на кости, на тело друида, и до них обоих медленно, неотвратимо доходил смысл произошедшего.

Хельм был мёртв. Не ранен, не оглушён — мёртв. И мир оказался ближе к гибели, чем когда-либо.

— Нет, — сказал вдруг Огонёк. Негромко, но в этой тишине его голос прозвучал как удар колокола. Он опустил меч, и клинок, войдя в мох, замер. — Нет. Я не принимаю это.

Он шагнул к телу Хельма, отстранил Аэуэ — бережно, но твёрдо, — и опустился на колени. Его лицо, только что искажённое яростью, стало сосредоточенным, почти отрешённым, а в глазах зажёгся тот самый холодный, нечеловеческий огонь, который Мираж видела всего несколько раз. В шахте «Чёрная Пасть» и в «Лазурном приюте».

— Что ты делаешь? — прошептала Мираж. — Огонёк, падших не вернуть…

— Жизнь за жизнь, — ответил он, не оборачиваясь. — Спасение мира важнее.

Он вытянул правую руку над телом Хельма, и воздух вокруг его пальцев начал сгущаться, темнеть, наполняться серой, клубящейся мглой. Запахло холодом — тем самым, подземным холодом, какой бывает только в склепах и на полях давних битв. Как во время их боя в астрале. А потом из этой мглы, лязгая и звеня, начали выползать цепи.

Они были не такие, как в бою с базилиском. Те цепи — чёрные, матовые, с рунами — были созданы для боя. Эти же были иными: серые, дымящиеся, с шипами, растущими прямо из звеньев, они выползали из пустоты, извиваясь, как живые, и каждый шип был покрыт ржавчиной и чем-то бурым, похожим на засохшую кровь. Они были призваны отнюдь не для того, чтобы сковывать врага.

Из солнечного сплетения Хельма начало подниматься бледное, призрачное свечение. Не розовое, как дар Амберто, не зелёное, как его руны, — серебристое, прозрачное, дрожащее, как пламя свечи на ветру. Душа. Она колебалась, тянулась вверх, к небу, прочь от мёртвого тела, но цепи, повинуясь безмолвному приказу, метнулись вперёд. Одна обвилась вокруг призрачной фигуры, вторая, третья — и душа замерла, пойманная, как птица в силки.

И это было противоестественно. Неправильно. Душа должна была уйти, рассеяться, стать частью круговорота, а сейчас её удерживали силой, и каждый миг этого удержания отзывался в воздухе низким, утробным гулом, похожим на стон самой земли.

И такую же боль сейчас испытывал воин. Нет, он не кричал. Он стоял на коленях, вытянув руку, и его лицо было спокойным, почти умиротворённым — лицом человека, который сделал выбор и не сомневается в нём. Но его тело начало меняться. Кожа на пальцах правой руки пошла серыми трещинами, потом стала прозрачной, как пергамент, потом начала отслаиваться, истлевая прямо на глазах. Мышцы под ней сохли, съёживались, превращались в труху, и этот процесс — медленный, неумолимый — трещинами полз вверх, по кисти, к запястью, к локтю, всё выше и выше. Серая, безжизненная пыль сыпалась с него, как песок в часах, и в этой пыли не было ничего живого — только холод, только тьма, только древняя, нечеловеческая сила, требующая платы.

И он не сопротивлялся. Не пытался остановить процесс. Он просто стоял на коленях, удерживая душу друга, и позволял своему телу рассыпаться в прах.

— Огонёк, остановись! — крикнула Мираж.

Он не ответил. Истлевание перекинулось на предплечье, и Мираж поняла: он не остановится. Он готов рассыпаться полностью. Жизнь за жизнь — он так сказал. И он не шутил. Никогда не шутил, когда речь шла о таких вещах.

Фелисийка не думала. Не взвешивала. Не прикидывала варианты. Просто в три шага оказалась рядом, подхватила меч Огонька, что лежал на мху, и, вложив в замах всю тяжесть клинка и собственное отчаяние, обрушила его наискось — сверху вниз, точно в плечевой сустав. Хрустнула кость. Кровь хлынула на мох, смешиваясь с кровью Хельма. Рука, всё ещё сжимавшая невидимые цепи, упала наземь и рассыпалась серым прахом, а Огонёк, даже не вскрикнув, рухнул на бок, зажимая плечо. Его лицо, только что спокойное, исказилось гримасой боли, но он был жив.

И тут же рядом опустилась Аюми. Не говоря ни слова, она прижала светящиеся зеленью ладони к ране, и свет — тусклый, болотный — задрожал, останавливая кровь, стягивая сосуды. Это не было исцелением. Только заплаткой. Но это работало.

Душа Хельма, всё ещё пойманная, дрожала в объятиях цепей, истекая серебристым светом. Но теперь, когда рука Огонька исчезла, цепи начали таять, истончаться, и душа, почувствовав свободу, снова потянулась вверх. Мёртвое тело не могло служить ей пристанищем.

— Амулет! — крикнула Мираж, поворачиваясь к Аэуэ. — Он может удержать душу?!

Фея встрепенулась, словно очнувшись от сна. Её глаза, пустые и мёртвые, на мгновение вспыхнули пониманием.

— Да, — прошептала она. — Иван создал его как клетку.

Аэуэ подлетела к Хельму и коснулась амулета, всё ещё висящего на цепи, и влила в него каплю магии, как делала всегда, желая попасть внутрь. Но в этот раз фейри осталась на пороге, лишь открыв вход. Металл потеплел, задрожал, и из него хлынул зелёный свет, окутывая пойманную цепями душу. Цепи, лишённые воли Огонька, начали таять, рассыпаться серой трухой, но душа больше не уходила в небо. Она тянулась к амулету, как мотылёк к огню, и через мгновение исчезла внутри. Амулет погас, вновь стал холодным и тёмным. Не было ни единого признака, подтверждающего, что у них получилось.

Аэуэ коснулась амулета и закрыла глаза.

— Я слышу его, — прошептала она. — Он здесь. Он... В ужасе. Но он здесь. Это... неправильно. Я чувствую, как ему больно и страшно, одному в темноте. Как будто его держат против воли. — Она открыла глаза и посмотрела на Мираж, на Амберто, на Огонька, всё ещё лежащего на земле. — Это благо? То, что мы сделали? Или мы просто не смогли его отпустить?

Никто не ответил. Ответа не было. Только ветер, наконец-то проснувшийся, снова зашумел в камышах, и в этом шуме слышался вечный, неизменный вопрос: что есть жизнь, что есть смерть, и где проходит грань, которую нельзя переступать?

Огонёк, всё ещё лежащий на боку, задумчиво смотрел, как Аюми продолжает ухаживать за его плечом. Лицо воина было белым как мел, но он был в сознании. Избранная сидела на коленях и держала светящиеся зеленью ладони поверх раны. Свет был иным — не живой зеленью леса, а тусклой зеленью ряски, затянувшей стоячую воду. Но кровь он останавливал так же. Воин благодарно кивнул и перевёл взгляд на Мираж.

— Зачем? — прохрипел он, глядя на фелисийку. — Зачем ты остановила меня? Я почти закончил. Ещё немного — и он был бы жив. По-настоящему жив.

— Ты не знаешь этого, — ответила Мираж, и её голос дрожал. — Ты не знаешь, хватило бы этого. Может быть, ты бы просто рассыпался, а он всё равно ушёл. Может быть, вы оба были бы мертвы.

— Может быть, — согласился Огонёк, закрывая глаза. — А может, и нет. Теперь мы никогда не узнаем.

Амберто, очнувшийся минуту назад, сидел на мху, прижимая ладонь к затылку, и смотрел на всё это мутным, непонимающим взглядом. В миг пробуждения ему показалось, что всё это — странная болотная дева, странный поединок, кровь, стекающая по груди брата — лишь сон. Кошмар после выхода из астрала. Ядовитые испарения. Очередной морок, насланный болотом.

Но кошмар никак не хотел заканчиваться. Чародей нащупал кинжал и с размаху вонзил себе в бедро. Боль была настоящей, как и потёкшая по ноге кровь. Как и лежащий рядом мёртвый брат. Мираж подскочила, бросилась к Амберто и обняла его голову, прижимая к себе и шепча, что они всё исправят. Что надежда ещё есть. Что Огонёк пожертвовал руку, но зато Хельма теперь можно вернуть. И когда она горячо шептала это на ухо чародея, пребывающему в прострации, она верила самой себе.

— Мы не знаем, что делать дальше, — сказал он наконец, дослушав сбивчивый рассказ фелисийки, и его голос был пустым, лишённым всяких эмоций. — Хельм мёртв. Почти. Огонёк без руки. Я едва не уничтожил всё вокруг. Мы на болоте, посреди нигде. Что теперь?

Мираж посмотрела на чародея, потом на амулет, потом на бледное лицо друида, сейчас казавшееся спящим, и вдруг выпрямилась.

— Оракул, — сказала она. — Мы шли к нему. Он знает всё, что было, и всё, что может быть. Если кто-то и может сказать, как вернуть Хельма... если кто-то знает, как исцелить меня... как помочь тебе... это он.

— Оракул, — повторил Амберто, и в его глазах, только что пустых, зажёгся слабый, почти незаметный огонёк. — Да. Мы идём к Оракулу.

Огонёк, превозмогая боль, сел. Его лицо было серым, но в глазах горела та же упрямая, несгибаемая решимость, что и всегда.

— Тогда не будем терять время, — сказал он. — Говорите, куда идти.

Аюми подняла голову. Охряные узоры на её лице потекли от слёз, но голос звучал твёрдо.

— Я знаю дорогу, — сказала она. — Оракул находится в сердце топей, там, где магия такая густая, что воздух звенит. Я проведу вас. Это меньшее, что я могу сделать.

Аэуэ, сидевшая у Хельма на груди, прямо в лужице крови, прижимала амулет к груди, словно боясь потерять, и её лицо, обычно такое живое и насмешливое, сейчас было бледным и осунувшимся.

— Я нужна ему, — прошептала она. — Он там один, в темноте. Он не маг, не дух, не призрак — он человек. Его душа не приспособлена для такого. Она начнёт рассыпаться, как высохший лист на ветру. Или того хуже — цепляться за обрывки воспоминаний, пока от него не останется лишь тень, лишь эхо, запертое в металле.

Она задумчиво вглядывалась в лица остальных, будто видела их в последний раз.

— Я создам ему мир. Пусть иллюзорный, пусть хрупкий — но такой, где он сможет ждать. Лес, который он помнит. Костёр, у которого мы говорили по ночам. Ручей, в котором он исцелял руку Амберто. Ягоды на поляне. Всё, что я могу вспомнить, всё, что я могу воссоздать из нашей общей памяти.

Она повернулась к группе, и её глаза, всё ещё тусклые, на мгновение блеснули прежним упрямым огоньком.

— Не ждите меня. Я буду с ним. А когда вы найдёте Оракула... когда узнаете, как его вернуть... — она запнулась, подбирая слова, — ...тогда позовите. Я услышу.

И прежде чем кто-либо успел ответить, она растаяла в воздухе, оставив после себя только лёгкий шлейф серебристой пыльцы. Амулет на мгновение вспыхнул зелёным — и погас.

***

Внутри было темно и пусто. Бескрайняя, беззвёздная пустота, в которой не было ни верха, ни низа, ни времени. И посреди этой пустоты, сжавшись в комок, парила душа Хельма — растерянная, одинокая, ещё не понимающая, что произошло. Она не говорила. Не могла говорить. Но Аэуэ чувствовала её смятение, её страх, её боль — острые, рваные, как края разбитого стекла.

— Тише, — прошептала она, и её голос разнёсся по пустоте мягким, успокаивающим эхом. — Тише. Я здесь. Я с тобой. Я не уйду.

Она простёрла руки, и вокруг них начал проявляться лес. Сначала — запах. Запах хвои, влажного мха и прошлогодней листвы. Это было просто — запахи она создавала без труда. Потом — свет. Мягкий, золотистый, пробивающийся сквозь кроны, — и на это ушло чуть больше сил, её собственное свечение стало на тон тусклее. Потом — звуки. Шорох ветра в ветвях, далёкий стук дятла, журчание ручья где-то поблизости. Она создавала этот мир по кусочкам, по обрывкам воспоминаний, по тем моментам, которые они делили вместе, — и каждый новый образ забирал у неё часть света. Её крылья, только что мерцавшие, становились всё более прозрачными, а пыльца оседала на призрачную траву и уже не поднималась в воздух.

Она не колебалась.

— Вот, — сказала она, опускаясь рядом с ним на мягкий мох. Голос её звучал так же нежно, как всегда, хотя каждое слово теперь давалось с усилием. — Вот дерево, под которым мы сделали привал в нашу первую встречу. Помнишь? Ты ещё сказал, что его корни уходят глубже, чем любая магия. Вот ручей, из которого ты черпал силы, чтобы исцелить раны тех, кто тебе дорог. Вот поляна, где ты собирал свой гербарий. Можешь сейчас рвать столько, сколько тебе нужно. Тебе ведь спокойнее, когда ты перебираешь свои травы?

Душа Хельма дрогнула. Неуверенно, как ребёнок, делающий первые шаги, она потянулась к созданным образам. Коснулась коры знакомого дуба. Опустила призрачные пальцы в прохладную воду ручья. И замерла, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Ты не один, — прошептала Аэуэ. — Ты не будешь один. Я буду рядом. Я создам для тебя мир, в котором можно ждать. Сколько угодно. Пока они не найдут способ тебя вернуть.

Она не знала, слышит ли он её. Не знала, понимает ли. Но когда она закончила, душа Хельма — та, что только что дрожала и металась, — медленно опустилась на мох и затихла. Её серебристое свечение стало ровным, спокойным, как дыхание спящего.

Аэуэ села рядом, обхватила колени руками и позволила себе закрыть глаза — не для сна, а для того, чтобы сберечь оставшиеся силы. Лес вокруг неё жил своей тихой, призрачной жизнью. Где-то вдалеке стучал дятел. Шумел ручей. Пахло хвоей и мхом. И в этом мире, созданном из любви и памяти ценой её собственного света, было почти хорошо. Почти как дома.

Глава 9

Аюми, всё это время стоявшая неподвижно, вдруг опустилась на колени и закрыла лицо руками. Её плечи вздрагивали, но она не издавала ни звука. Волки, её верные стражи, подошли ближе и легли рядом, положив морды на лапы.

Лишь через несколько минут избранная смогла взять себя в руки и принять некое решение.

— Я могу сохранить тело, — сказала она глухо. — Силы Болот хватит, чтобы оно не тлело. Не знаю, насколько. Может, на несколько недель. Может, на месяц. Это всё, что я могу сделать.

— Делай, — сказала Мираж.

Аюми протянула руки над телом Хельма, и мох под ним начал расти, оплетая его, как кокон. Запахло сырой землёй, болотной водой и чем-то ещё — древним, почти забытым. Через минуту на месте тела лежал зелёный кокон, покрытый мелкими белыми цветами. Как саван. Как обещание.

Избранная выпрямилась и посмотрела на получившуюся оболочку, похожую на куколку бабочки. Казалось, пройдёт время, и друид выберется наружу, чтобы расправить крылья и стать сильнее, чем прежде. Её лицо, всё ещё мокрое от слёз, было спокойным — таким, какое бывает у людей, принявших неизбежное.

— Так его не тронет тлен, — сказала она. — Мох, кора, вода — они сохранят, остановят тлен. Не навсегда, но надолго.

Амберто, всё ещё стоявший на коленях рядом с телом брата, поднял голову.

— Мы не можем оставить его здесь.

Все повернулись к нему. Чародей говорил тихо, но в его голосе звенела та самая сталь, которую они слышали в Галлиполе, когда он отдавал приказы, не терпящие возражений.

— Я знаю, что это звучит безумно, — продолжал он. — Знаю, что так не делают. Но если мы оставим его здесь... — Он обвёл взглядом болото: чёрную воду, скрюченные деревья, стелющийся над трясиной туман. — Здесь водятся падальщики. Здесь бродят звери и нежить. Даже растения здесь хищные. А если мы не сможем найти это место, когда вернёмся? Если туман сгустится так, что мы будем плутать неделями, а потом не узнаем этот островок среди сотен таких же? Я не... — он запнулся, подбирая слова, и выдохнул: — Я не могу потерять его дважды.

Никто не стал спорить. Огонёк, всё ещё бледный после пережитого, молча кивнул. Мираж опустила глаза. Аюми, помедлив, склонила голову.

— Но как? — спросила она. — Как вы понесёте его через топи? На руках? Это опасно. Один неверный шаг — и вы оба уйдёте в трясину.

Амберто не ответил. Его взгляд был прикован к чему-то за её спиной. Он смотрел на бревно, лежащее в толще воды у самого берега, — огромное, почерневшее от времени и сырости. Дуб. Тот самый, о котором говорила Аюми. Морёный — пролежавший в болоте десятилетия, а может, и века, и ставший от этого только крепче.

«Пережить невзгоды, не сломаться и не сгнить, стать не трухой, а морёной древесиной — это дорогого стоит. Он такой», — вспомнил он слова Избранной Болот.

Чародей шагнул к бревну. Розовый свет зажёгся на его ладони — мягкий, почти ласковый, — и коснулся дерева. Он не думал о том, что делает. Не анализировал, не оценивал. Просто давал дару течь — и дар, впервые за долгие годы, не рвался наружу, не крушил всё вокруг, а слушался. Мягко, послушно, как приручённый зверь. Кора отступала, обнажая гладкую, тёмную поверхность. Волокна сплетались, уплотнялись, выглаживались, подчиняясь его воле. Бревно обретало форму — строгую, продолговатую. Крышка легла идеально. Борта — ровные, как по линейке. По краю он пустил тонкую резную кайму — не узор, нет, просто сдержанную линию, которая делала этот гроб не просто ящиком, а последним ложем, достойным друида. Достойным его брата.

Он работал долго — а может, и нет, время на болоте текло иначе, — и когда закончил, отступил на шаг, тяжело дыша. Гроб получился крепким, ладным, красивым в своей суровой простоте. Таким, каким и должен был быть.

— Помогите, — сказал он.

Вчетвером они подняли тело Хельма — невесомое, бережно укутанное мхом и цветами — и опустили его в саркофаг. Амберто закрыл крышку и на мгновение замер, прижимая ладонь к тёмному, отполированному дереву. Впервые за долгое время его дар создавал, а не разрушал. И это было правильно.

— Хорошая работа, — тихо сказал Огонёк, и Амберто почувствовал, как к горлу подступает ком.

А потом воин добавил:

— Как мы его понесём?

Амберто моргнул. Подошёл к гробу, упёрся ладонями в край, попытался приподнять — и осознал. Дуб. Морёный. Тяжёлый, как камень. Даже вчетвером они смогут поднять его, но тащить через болото несколько дней — это самоубийство. Одно дело — стоять на твёрдой кочке, другое — брести по пояс в трясине и нести на плечах такой груз. Они просто не дойдут.

— Я… — начал он и осёкся, чувствуя, как краска заливает лицо. — Я не подумал.

Огонёк посмотрел на него долгим, усталым взглядом. Потом хмыкнул — не зло, скорее с пониманием, — и покачал головой.

— Бывает. Ты хотел как лучше. Но идти нам не с ним, а с Хельмом.

Тело снова подняли — на этот раз без гроба. Из веток и плащей соорудили простые носилки — грубые, неудобные, но лёгкие, такие, что можно тащить вдвоём, меняясь каждые полчаса.

А гроб остался стоять на берегу — тёмный, пустой, молчаливый. Слишком тяжёлый, чтобы нести. Слишком красивый, чтобы просто бросить. Аюми, уходя, оглянулась на него.

— Когда-нибудь кто-нибудь найдёт его здесь, — сказала она задумчиво. — Пустой гроб посреди болота. Решат, что это могила древнего короля. Или логово духа. Или… не знаю. Что-нибудь придумают. Люди всегда придумывают.

Никто ей не ответил. Группа двинулась дальше — через туман, через трясину, через боль и отчаяние. Впереди, на плечах, покачивались носилки с телом Хельма. Позади, у кромки воды, оставался пустой гроб из морёного дуба — и собственное отражение в чёрной, неподвижной воде.

***

Носилки с телом Хельма покачивались на плечах, и каждый шаг отдавался в них глухим, монотонным скрипом. Никто не говорил. Слова сейчас казались лишними — как украшения на похоронном саване.

Мираж шла последней, прикрывая тыл, и смотрела, как пустой гроб из морёного дуба медленно исчезает в тумане. Чёрный силуэт на фоне чёрной воды. И вдруг — совершенно не к месту, совершенно неожиданно — в её голове всплыла старая детская страшилка. Из тех, что рассказывали шёпотом у костра, когда песок остывал после заката и звёзды казались особенно близкими.

«В чёрной-чёрной Империи, в чёрной-чёрной долине, посреди чёрного-чёрного болота стоит чёрный-чёрный гроб…»

Она зажмурилась, прогоняя непрошеную мысль. Ей стало стыдно. Хельм мёртв. Огонёк без руки. Амберто едва не разрушил всё вокруг. А она… она сочиняет глупые шутки у себя в голове, будто ничего не случилось.

Но шутка не уходила. И вместе с ней пришла мысль, от которой стало ещё неуютнее. Может ли она — имеет ли она право — испытывать хоть что-то, кроме горя? Не предательство ли это? Смеяться, когда хочется выть? Подмечать забавное, когда мир рушится?

Она вспомнила Огонька — как он хохотал, когда Аюми назвала Хельма корягой. Это было всего час назад. Всего час — и вот, Хельм мёртв, а его душа заперта в амулете. А ведь тогда, у кочки, во время этого нелепого спора, когда никому и в голову не приходило, что всё закончится так, — тогда ей тоже хотелось смеяться. И она смеялась. И никто не считал это предательством.

Может быть, в этом и есть суть? Не предавать мёртвых, не предавать живых, но позволять себе чувствовать всё: и горе, и усталость, и злость, и этот странный смех сквозь слёзы. Может быть, именно это и делает их теми, кто они есть. Не идеальными героями, не скорбными статуями — живыми. Сломанными, истерзанными, но живыми.

Она не знала ответа. Но почему-то от этой мысли стало чуть легче.

— Мираж? — окликнул её Огонёк, оборачиваясь. — Ты чего застыла?

— Ничего, — ответила она, догоняя группу. — Просто задумалась.

— О чём?

— О детских страшилках, — сказала она честно, и воин, покосившись на неё, не стал переспрашивать. Только хмыкнул и поправил лямку носилок на здоровом плече.

Они шли дальше, и чёрный гроб медленно таял за их спинами, становясь частью болота, частью тумана, частью тех странных историй, которые когда-нибудь, возможно, будут рассказывать у костра — шёпотом, под звёздами, в чёрной-чёрной ночи.

***

Аюми вела их через болото не так, как Хельм.

Хельм шёл осторожно, останавливаясь у каждой подозрительной кочки, проверяя твердь посохом и подолгу всматриваясь в туман, прежде чем сделать шаг. Он читал трясину, как книгу, — по цвету воды, по запаху, по тому, как дрожали корни под ногами. Это был путь учёного, который годами изучал природу и теперь применял свои знания на практике.

Аюми не читала болото. Она знала его. Знала каждой клеткой своего израненного тела, каждым шрамом, оставленным духами в ночь посвящения. Она не проверяла твердь посохом — она видела топь по цвету ряски на воде, по запаху гнили, по едва заметной дрожи мха. Трясина не расступалась перед ней и не расстилала красную дорожку — Аюми просто знала, куда нужно ступить, чтобы не провалиться. Знала так, как опытный охотник знает повадки зверя.

Группа следовала за ней гуськом, стараясь ступать след в след. Это было непросто: узкие босые ступни Аюми оставляли едва заметные отпечатки, а её темп был непривычно быстрым для тех, кто привык мерить болото осторожными шагами.

Однажды она замерла на полушаге, и её рука взлетела вверх, приказывая остановиться.

— Здесь аномалия, — сказала она, указывая на неприметную лужу, затянутую ряской. — Видите, вода не отражает небо? Это «слепое зеркало». Если наступить — утянет, а выбраться уже не получится.

Она обошла лужу по широкой дуге и двинулась дальше, не оглядываясь.

— А разве нет более короткого пути? — спросил Огонёк, когда они в очередной раз обходили особенно обширную топь. — Ты же Избранная Болот. Неужели нет какой-нибудь... тропы? Ну, как в лесу?

Аюми остановилась и обернулась. Её лицо было непроницаемым.

— Есть, — сказала она. — Болотная тропа. Скрытый путь, который проходит через владения Зимнего двора.

— Зимнего двора? — переспросила Мираж, и её уши насторожились. — Того самого? Двора злых фей?

— Да. Только называть их злыми — неточно. Скорее, зеркальными. То, что прекрасно для тебя, для них — отвратительно. То, что уродливо и мучительно для вас, — для них предмет восхищения. Они обожают боль. Обожают пытки. Обожают наблюдать, как живое существо медленно сходит с ума от страха. И если мы воспользуемся их тропой, они потребуют плату.

Она помолчала, глядя куда-то в туман, и добавила:

— Наше положение отчаянное. Но не настолько.

Никто не стал спорить. Они двинулись дальше — медленнее, чем хотелось бы, но зато живыми.

Ещё одна разница между Аюми и Хельмом была в том, что избранная не пыталась избегать боя. Она его искала. Хельм при всём своём друидическом чутье тратил время и силы на то, чтобы обходить нежить. Аюми — нет.

Она выплёскивала на нежить свою боль и ярость. Утопленники, восставшие мертвецы, раздутые трупы, поднятые древней магией, — все, кто попадался на пути, были не препятствием, а добычей. Она не замедляла шага. Она бросалась вперёд вместе со своими волками, и её серповидные кинжалы проходили сквозь гнилую плоть, как раскалённый нож сквозь масло.

В первом же столкновении группа поняла: им не нужно вмешиваться. Волки, сотканные из тумана, не уступали в силе ни одному из них. Они текли над трясиной, полупрозрачные и неумолимые, и когда утопленник замахивался на Аюми, волк просто проходил сквозь него — и тот разваливался на куски, разорванный изнутри призрачными клыками. Сама же Аюми исчезала в тумане в один миг и появлялась за спиной врага в другой, чтобы одним движением снести ему голову. Хруст шейных позвонков, глухой удар тела о мох — и она уже шла дальше, оставляя за спиной груду разлагающейся плоти.

Это было страшно и красиво одновременно — дикий, яростный танец смерти, в котором не было места ни страху, ни сомнениям. Только боль. Только злость. Только бесконечная, неутолимая жажда выплеснуть то, что кипело внутри.

Никто не произносил ни слова. Даже Огонёк, привыкший комментировать всё на свете, молчал. В эти минуты Аюми не была союзницей или проводницей. Она была стихией — такой же древней и безжалостной, как само болото.

***

К вечеру они прошли около половины пути, и Аюми вывела их к месту, которое присмотрела заранее, — небольшому островку посреди трясины, густо заросшему сухим камышом и редкими, но крепкими соснами. Земля здесь была относительно твёрдой, а деревья давали хоть какую-то защиту от ветра. По краям островка были развешаны амулеты — грубые, сплетённые из корней и перьев, пропитанные болотной магией. Их оставила Аюми много лет назад, когда только начинала осваивать эти земли, и они всё ещё работали — нежить обходила это место стороной.

Она проверила ловушки и амулеты, пока остальные обустраивали лагерь. Огонёк, превозмогая боль в плече, наломал сухого камыша и развёл костёр. Языки пламени жадно лизнули трут, и вскоре весёлый треск разорвал тишину, отбрасывая на лица сидящих тёплые, живые блики. Мираж разложила припасы — те немногие, что удалось взять у Штольца. Галеты, остатки вяленого мяса, фляга с водой. Амберто сидел у костра, обхватив колени руками, и смотрел в огонь. Его лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым. Время от времени он касался пальцами амулета на груди — теперь, когда тело Хельма было запечатано в кокон из мха, подарок Ивана висел на шее Амберто. Каждые несколько минут чародей проверял, на месте ли он. Там, внутри, дремала душа брата под присмотром Аэуэ.

Аюми тем временем занялась ужином. Она сходила к воде, набрала каких-то корней, поймала несколько лягушек и теперь готовила на костре суп — мутное, бурлящее варево, от которого шёл густой, пряный пар. Пахло ряской, болотными травами и чем-то ещё, чему никто не мог найти названия. Когда она разлила суп по кружкам, Огонёк первым рискнул попробовать. Проглотил, задумался — и удивлённо хмыкнул.

— Вкусно, — сказал он. — Никогда бы не подумал, что лягушки могут быть вкусными.

— Это не лягушки, — ответила Аюми. — Это корни. Лягушки — для навара.

Огонёк поперхнулся.

— А что за корни?

— Болотный аир. И кислица. Я добавляю их почти во всё.

— Почти?

Аюми на мгновение задумалась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тень улыбки — впервые за всё время после гибели Хельма.

— Кроме похлёбки из змей. Со змеями хорош можжевельник.

Огонёк посмотрел на неё долгим взглядом, потом на кружку, потом снова на неё и решил не спрашивать. Фелисийка, прихлёбывавшая суп, тихо фыркнула. Амберто не отреагировал.

Мираж, допив суп, некоторое время молчала, глядя на Аюми. Потом тихо спросила:

— Ты всегда одна?

Аюми не сразу ответила. Она смотрела в огонь.

— Всегда, — сказала она наконец. — С тех пор, как меня посвятили. Волки не в счёт. Они — часть меня, но они не говорят.

Мираж покивала. Она знала, что такое одиночество. Знала слишком хорошо.

— Это трудно, — сказала она. — Быть одной.

— Привыкаешь, — ответила Аюми. — Но не до конца.

Помолчав, Мираж спросила:

— А твой анклав? Ты говорила, что ты Избранная Болот. Значит, были и другие? Старшие друиды, которые передали тебе силу, как Хельму? Они что, настолько давно знали о пророчестве?

Аюми подняла голову. В её глазах, отражавших пламя костра, мелькнуло что-то — не боль, нет, а скорее усталое удивление.

— Мне никто не передавал силу, — сказала она. — Наш анклав не был похож на другие. Мы не готовились к концу света. Мы просто хотели очистить болото. Убрать страшную магию. Развеять аномалии. Упокоить нежить. Вернуть сюда нормальную жизнь.

Она замолчала, глядя в костёр. Угли потрескивали, и их багровые блики плясали на её лице, искажая узоры.

— Я была тогда совсем девчонкой, мне едва исполнилось пятнадцать. Но мой дар проснулся рано, и я считалась довольно сильной, хоть и юной. Почти все мы были молоды и глупы. Думали, что справимся. Пошли в самое сердце топей, туда, где магия такая густая, что воздух дрожит. И... что-то пошло не так. Не знаю, что именно. Помню крики. Помню, как земля ушла из-под ног. Помню, как наш глава — сам еще двадцатилетний парень — схватил меня за руку и сказал... — она запнулась, ком в горле мешал продолжить, — ...сказал что-то вроде "ты должна жить". А потом толкнул в спину и шагнул в туман. Навстречу тому, что там было.

Она снова замолчала. Тишина стала такой плотной, что даже выпь затихла.

— Я выбралась, — продолжила Аюми. — Одна. Долго брела по трясине, не зная, куда идти. Думала, что умру. Но Болото не взяло меня. Я скиталась месяцами, надеялась найти ещё хоть кого-то, а когда одиночество стало совсем невыносимо, я очень захотела, чтобы рядом был кто-то живой — и из тумана пришли волки. Они не говорят, но они слышат. Стало легче. Немного. А спустя годы я встретила Хельма и вспомнила, каково это — говорить с тем, кто тебя понимает. Кто тебя не боится или не желает тебе зла.

Мираж долго смотрела на неё, прежде чем задать следующий вопрос.

— А искатели? Ты же знаешь, что в Сухом камне есть люди. Ты не пыталась выйти к ним?

Аюми усмехнулась. Криво, невесело.

— Один раз попыталась, — сказала она. — Давно. Долго наблюдала, они казались нормальными. Шутили, смеялись. Вышла к их костру. Их было пятеро. Пятеро мужчин и одна одинокая девушка. Они решили, что раз тут, посреди болот, никто ничего не узнает... — она запнулась, подбирая имперские слова, которых ей, выросшей в анклаве, не хватало. — Они решили взять меня. Все. По очереди.

Мираж замерла, и её глаза, жёлтые и кошачьи, сузились. Уши прижались к голове, а шерсть на загривке встала дыбом. Но она промолчала, давая Аюми закончить.

— Одного я убила ножом — сразу, как только он до меня дотронулся. Второго — когда он пытался схватить меня за волосы. А потом пришли волки. Они разорвали остальных. В клочья. Чтобы даже восстать не смогли. А я отрубила им головы — тем двоим, что убила сама. На всякий случай.

Она говорила об этом так же, как обо всём остальном, — спокойно, без эмоций, словно пересказывала вчерашнюю погоду. Но в этом спокойствии было что-то более страшное, чем любая истерика.

— Их кости пожрало болото, — закончила она.

Мираж выдохнула. Она не знала, что ответить. Фелисийка слушала и чувствовала, как внутри разрастается холодная, липкая неуверенность. Пятеро мужчин у костра. Одинокая, истощённая девушка, которая не говорит с людьми годами. Она вышла к ним, а потом один из них дотронулся до её плеча — и через минуту все пятеро были мертвы. Что, если это действительно была попытка насилия? Что, если Аюми права и просто защищалась? Но что, если…

Она не дала этой мысли оформиться до конца. Слишком хорошо она знала, что такое — когда тебя хватают чужие руки без спроса. И слишком хорошо она знала, что такое — ошибиться и убить невиновного. Одно другого не отменяло. И ответа не было. Мираж просто сидела и смотрела, как огонь пляшет на лице этой девушки — той, что прошла через такое, чего не пожелаешь никому. Сломанной, но не сломленной.

— Тогда как ты узнала, что ты Избранная? — спросила она наконец, и её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Про пророчество? Про конец света? Кто тебя посвятил?

Аюми подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Без тени сомнения. Без колебаний.

— Болото, — сказала она.

Мираж похолодела.

— Что?

— Болото, — повторила Аюми. — Оно говорит со мной через знаки. Через гадания на костях. Через туман. Оно назвало меня Избранной. Оно показало мне пророчество. Оно предупредило о конце.

И в этот момент Мираж почувствовала, как внутри всё холодеет. Аюми не лгала. Она действительно верила в то, что говорила. Но была ли эта вера истиной — или лишь игрой больного, измученного одиночеством сознания, которое придумало себе голос из тумана, чтобы не сойти с ума?

Она не знала ответа. И, глядя в эти тёмные, окружённые синими узорами глаза, чувствовала, как пропасть, разделяющая их, становится только шире.

***

После ужина Аюми развесила по краям островка несколько новых амулетов — сплетённых наспех, но достаточно крепких, чтобы отпугнуть случайную нежить. Она делала это молча, быстро, привычными движениями, и в каждом её жесте чувствовалась вековая, устоявшаяся практика. Амулеты слабо светились в темноте, и от них пахло болотной водой и корнями.

Ночь опустилась на болото, мгновенно превратив мир в непроглядную черноту. Костёр догорал, угли потрескивали, отбрасывая на лица багровые блики. Где-то во тьме кричала выпь, и её крик, низкий и утробный, разносился над трясиной, многократно усиленный эхом. Ему вторили другие звуки: далёкий вой, чавканье жижи, шорох камыша. Болото не спало — оно жило своей ночной, скрытой от глаз жизнью, полной опасностей и тайн.

Мираж сидела, привалившись спиной к сосне, и смотрела в темноту. Её глаза, жёлтые и кошачьи, отражали свет углей, и в них читалась тревога. Огонёк лежал на плаще, закинув единственную руку за голову, и глядел в небо. Звёзд не было — только серые, низкие тучи, подсвеченные изнутри тусклым, болезненным светом луны. Амберто сидел у костра, сжимая в руке амулет, и молчал.

Аюми сидела в стороне, у самой кромки воды, и смотрела в туман. Волки лежали рядом, положив морды на лапы, и их глаза, бледные и призрачные, были устремлены на хозяйку. Она молчала. Она не предлагала утешений, не пыталась заговорить о том, что произошло. Она просто была рядом — так же, как её волки были рядом с ней. Молчаливая. Верная.

Ночь тянулась долго, и никто не спал. Только под утро, когда туман начал редеть, а небо на востоке чуть посветлело, Огонёк закрыл глаза и провалился в тяжёлое, беспокойное забытьё. Остальные последовали его примеру. Впереди был ещё день пути, и где-то там, в самом сердце топей, их ждал Оракул. И ответы, которые могли изменить всё. Или окончательно лишить надежды.

***

Сон пришёл к нему не сразу — сначала была боль. Тупая, пульсирующая боль в правом плече, которое ещё помнило, что рука там есть, хотя разум уже знал, что её нет. Огонёк лежал на спине, на сыром мху, глядя в серое небо над болотами, и ждал, когда травы, которые собрала Аюми для него, чтобы унять боль, наконец подействуют. Ждать пришлось долго. А потом он провалился в темноту.

И темнота заговорила.

— Ты не умер.

Огонёк открыл глаза — или ему показалось, что открыл, — и увидел перед собой фигуру. Она была соткана из противоречий: правая половина лица сияла мягким, серебристым светом, левая была чернее бездны. Одежды — простой балахон, какие носят паломники на дорогах Империи, — перетекали из белого в чёрное и обратно. На груди, прямо над сердцем, пульсировал символ — весы, чаши которых были удерживаемы цепями.

Воин рухнул на колени.

— Я не смог, — прохрипел он, не поднимая глаз. — Я обещал жизнь за жизнь. Я был готов. Она остановила меня.

— Я знаю.

Голос звучал странно — как будто два человека говорили одновременно: один мягко, с пониманием, другой — холодно, с лязгом цепей в горле. И оба голоса были знакомы Огоньку. Он слышал их всю жизнь. Один — в молитвах, которые читала мать, пока не свихнулась. Второй — в звоне кандалов, когда отца вели на казнь.

— Ты не умер, — повторил голос. — Но жизнь за жизнь — это не твоя цена. Ты нужен мне живым.

Ке-Ахи поднял голову. Забавное прозвище опало само собой как шелуха. Двуликий смотрел на него — двумя глазами, один серебристый, другой чёрный, — и в обоих читалось что-то, чему воин не мог найти названия. Не гнев. Не милость. Скорее, усталое терпение существа, которое ждало слишком долго.

— Я запечатан, — сказал Двуликий. — Древние маги, те, что возомнили себя равными богам, заточили меня под дворцом Императора. Моя тюрьма — в самом сердце Империи, и с каждым веком она становится только крепче. Я не могу выйти. Я не могу вмешиваться в мир так, как хотел бы.

Он помолчал, и его голос — оба голоса сразу — стал тише, но твёрже:

— Но я могу говорить. Могу направлять. Могу давать силу тем, кто верен мне. Император думает, что правит Империей, но он — лишь тюремщик. Он черпает мою силу, использует её, чтобы удерживать барьер, и с каждым годом эта сила истощает меня. А вместе со мной — и сам мир. Плен бога — это трещина в мироздании. Ты видел её. Твой друг видел. Твой друг знал, что трещина расширяется. Знал, что она разрушает реальность. Знал, что её нужно закрыть. Но закрыть её можно только одним способом. Разбить тюрьму. Освободить меня.

Ке-Ахи слушал, и в его голове, оглушённой болью и травами, медленно складывалась картина. Пророчество. Хельм. Аюми. Трещина в звёздном полотне. Конец мира. Всё сходилось.

— Амберто, — прошептал он.

— Да, — ответил Двуликий. — Он — ключ. Разрушитель, способный сломать то, что не под силу никому другому. Его дар — не проклятие. Это инструмент. И твоя задача — защищать его. Не Империю. Не Инквизицию. Не меня. Его. Любой ценой.

— Я и так...

— Нет, — перебил бог. — Ты защищал его, потому что так велела Инквизиция. Потому что так требовала клятва, которую ты дал Империи. Теперь ты будешь защищать его, потому что такова моя воля.

Он шагнул к Ке-Ахи, и воин почувствовал, как воздух вокруг сгущается, наполняется холодом — тем самым, подземным холодом, какой бывает только в склепах и на полях давних битв. Двуликий поднял руку — левую, чёрную, — и прижал палец к плечу воина. Прямо поверх свежей раны.

— Я дам тебе доказательство, — сказал он. — Чтобы ты знал, что это не сон.

Боль была мгновенной и ослепительной. Палец бога вошёл в плоть, как раскалённое железо, прожигая кожу, мышцы, кость. Ке-Ахи закричал — беззвучно, проваливаясь в темноту, — и успел увидеть, как на его плече расцветает руна. Та, которую он никогда раньше не видел, но сразу узнал.

— Просыпайся, — сказал Двуликий. — У тебя много дел.

И Ке-Ахи проснулся.

Боль была реальной. Он лежал на мху, глядя в серое небо над болотами, и его плечо горело огнём. С трудом приподнявшись на здоровой руке, он скосил глаза вниз — и замер. Там, где во сне прикоснулся палец бога, теперь краснел свежий, ещё сочащийся сукровицей ожог. Он был точь-в-точь такой же, какой воин видел в своём видении. И он пульсировал — в такт сердцу, в такт дыханию, в такт чему-то, что теперь навсегда связало его с тем, кто говорил с ним во сне.

Воин закрыл глаза. Его губы беззвучно зашевелились — не молитва, не проклятие, просто слова, которые он повторял про себя снова и снова, пытаясь осознать произошедшее.

— Жизнь за жизнь... Защищать любой ценой...

Он не знал, радоваться ему или ужасаться. Но он знал одно: его вера не была напрасной. Его бог ответил ему.

Глава 10

Утро началось без рассвета — просто серый сумрак стал чуть светлее, и туман, клубившийся над трясиной, приобрёл молочный, почти белый оттенок. Костёр давно прогорел, и только горстка углей ещё теплилась под слоем пепла, испуская тонкую струйку дыма. Пахло сыростью, гарью и болотными травами — теми самыми, что Аюми добавляла во вчерашний суп.

Все уже проснулись. Мираж сворачивала плащ, в котором спала. Аюми проверяла амулеты по краям островка, и волки, её верные стражи, бесшумно скользили за ней. Амберто сидел у потухшего костра, сжимая в руке амулет, и смотрел в серую пустоту перед собой.

Огонёк сидел, привалившись спиной к сосне, и смотрел в темноту. Он не спал всю ночь. Его лицо, обычно грубовато-насмешливое, теперь было серым и осунувшимся, а в глазах застыла такая тяжесть, что Амберто, бросив на него случайный взгляд, задержался.

— Ты не спал, — сказал чародей. Не спросил — констатировал.

— Не спал, — согласился воин. Его голос прозвучал глухо, надтреснуто. Он помолчал, переводя дыхание, и добавил: — Я должен вам кое-что рассказать. Всем. Дальше скрывать это нет смысла. Слишком многое я уже потерял, чтобы продолжать лгать.

Он поднялся — медленно, тяжело, придерживая здоровой рукой пустой рукав. Мираж замерла с плащом в руках. Аюми, до этого стоявшая у кромки воды, перевела взгляд на воина.

— Как вы должны помнить, мое имя Ке-Ахи, что на языке моих предков означает «пламя» — сказал он. — Прозвище «Огонёк» я выбрал много лет назад как шутку, и оно приросло. Стало привычным. Но сейчас, после того, что случилось этой ночью, я не могу больше прятаться за ним. Это был удобный щит. Теперь он мне не нужен.

Он обвёл группу взглядом и остановился на Мираж.

— Это я был агентом Инквизиции из Галлиполя. Тем, о ком говорилось в письмах Лоры. Тем, кто должен был наблюдать за Амберто и направлять его.

Мираж замерла. Её глаза, жёлтые и кошачьи, сузились, а хвост напрягся, как у хищника перед броском.

— Ты, — выдохнула она. — Ты был агентом всё это время. Ты клялся мне у костра, что не работаешь на тех, кто пишет такие письма. Ты смотрел мне в глаза и лгал.

— Да, — ответил Ке-Ахи. — Но я работал не на автора письма, а на других людей. И не тебе, бывшая шпионка Мудрейшего, меня упрекать.

Мираж дёрнулась, будто от пощёчины. Её шерсть на загривке встала дыбом.

— Я... — начала она и осеклась. Крыть было нечем.

Аюми переводила взгляд с одного на другого. Её лицо, покрытое синими узорами, выражало искреннее недоумение.

— Я не понимаю, — сказала она. — Вы оба следили за Амберто, а теперь злитесь? У вас, людей, всё так сложно?

Никто ей не ответил. Ке-Ахи продолжил:

— Да, — сказал Ке-Ахи. Впервые за всё время он не отвёл взгляд, не спрятался за усмешку. Просто стоял и смотрел на Амберто, и в его глазах не было ни вызова, ни жалости — только усталая, вымотанная решимость человека, который слишком долго носил маску. — Я был направлен присматривать за тобой. Оберегать. Направлять.

Он перевёл дух и продолжил — медленно, тяжело, будто каждое слово давалось ему с усилием:

— Таких, как ты, рождается не так уж мало. Разрушители всегда приходили в мир — одни слабее, другие сильнее. Но ты — особый случай. Ты родился в правильной семье. Достаточно знатной, чтобы быть лояльной Империи. Достаточно верной Слепцу. Но не настолько сильной, чтобы претендовать на трон. Понимаешь? Твоё происхождение, твоё воспитание, твоё окружение — всё было просчитано. Всё должно было сделать из тебя идеальное оружие. И твой отец, Николас, знал об этом с самого начала. Знали в Академии. Твоя жизнь была расписана по нотам задолго до того, как ты научился говорить.

Он замолчал. Тишина повисла над островком, как надгробная плита, плотная и непроглядная. Амберто не шевелился, только пальцы, сжимавшие амулет, побелели ещё сильнее. Мираж стояла, закусив губу, и её хвост нервно подрагивал. Аюми, присевшая у края костра, переводила взгляд с одного на другого с тревогой и непониманием — она всё ещё не до конца осознавала, о чём идёт речь, но чувствовала: происходит что-то важное. Что-то страшное.

— Первый сбой случился рано, — продолжил Ке-Ахи. — Слишком рано. Тебе было шесть или семь, когда дар проснулся впервые. Ты чуть не убил друга. Сына повара. Помнишь его?

Амберто медленно кивнул. Он помнил. Смутно, как помнят детство — обрывками, ощущениями. Тёплый летний день. Игра в прятки. А потом — яркая, ослепительная вспышка, и крик. И кровь на его руках. Чужая кровь.

— Мальчика с семьёй отослали подальше, — продолжал Ке-Ахи. — Щедро заплатили за молчание. А тебя… тебя загрузили учёбой и тренировками. До изнеможения. Чтобы у тебя не оставалось времени ни на что другое. Ни на друзей. Ни на игры. Ни на обычную жизнь. Ты должен был научиться контролировать дар. Или хотя бы не убивать всех вокруг.

Он снова замолчал, и в этой паузе Мираж, не выдержав, шагнула вперёд.

— Продолжай, — сказала она, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты начал — договаривай.

Ке-Ахи вздохнул.

— Второй сбой произошёл позже. В Академии. Ты контролировал дар — но он не развивался. Стагнировал. Годами. Инквизиция ждала, пробовала разное, но ничего не помогало. Ты был слишком спокоен. Слишком стабилен. Для обычного мага это было бы счастьем. Для тебя — приговором. И тогда было принято решение. Нужна была встряска. Эмоциональная. Такая, которая заставит твой дар проснуться. Потрясение. Боль. Ярость.

Он сглотнул.

— Твоя первая девушка. Помнишь её?

Амберто снова кивнул, на этот раз медленнее. Он помнил её слишком хорошо. Её лицо, её голос, её слова при расставании — жестокие, как удар ножа, намеренно выверенные, чтобы ранить как можно глубже. Он ненавидел её. Он презирал её. Он годами убеждал себя, что она просто была такой — холодной, расчётливой, безжалостной. И только сейчас, в этот самый миг, он понял.

— Нет, — прошептал он.

— Да, — тихо ответил Ке-Ахи. — Это был не её выбор. Родителям заплатили. Ей нашли хорошую партию — выгодную, одобренную. И поставили одно-единственное условие: она должна была бросить тебя. Жестоко. Бесповоротно. Чтобы ты даже не пытался её вернуть. Чтобы ты поверил, что она тебя ненавидит. И это сработало. Твой дар дёрнулся. Но ненадолго. Этого оказалось мало.

Мираж, до этого молча стоявшая, вдруг издала звук — низкий, гортанный, больше похожий на рычание, чем на человеческую речь. Её глаза горели янтарным огнём, а когти, которые она даже не заметила, как выпустила, оставляли глубокие борозды на коре сосны.

— Дрянь, — прошипела она. — Какая же дрянь! И она согласилась. Знала ведь, на что шла. Знала, что ломает человека. И всё равно сделала это.

— Ей заплатили, — повторил Ке-Ахи. — Не ей — её семье. У неё не было выбора.

— Выбор есть всегда! — рявкнула Мираж, и в её голосе зазвенела такая ярость, какой Амберто не слышал с тех пор, как они стояли над телом Хельма. — Всегда! Можно было отказаться! Можно было послать их всех к Бездне! Она выбрала деньги. Она выбрала выгоду. А он… — она махнула рукой в сторону Амберто, — он годами винил себя! Думал, что с ним что-то не так, что он недостаточно хорош, что его нельзя любить! Из-за неё! Из-за какой-то продажной…

— Хватит, — тихо сказал Амберто.

Мираж осеклась. Он по-прежнему сидел, глядя в землю, но его плечи мелко тряслись. Сначала она подумала, что он плачет. Но потом он поднял голову — и она увидела его лицо.

Он смеялся.

Это был не весёлый смех. Не облегчение. Горький, надтреснутый хохот человека, который только что понял, что вся его жизнь — сценарий, написанный кем-то другим. Что его первая любовь, его первое сердечное крушение, его первые ночи без сна — всё это было не его. Это был проект. Инквизиционный проект по развитию дара.

— Я ненавидел её, — сказал он сквозь смех. — Столько лет. А она… она, наверное, тоже меня ненавидела. Или боялась. Или просто хотела, чтобы всё это поскорее закончилось. Мы оба были пешками. Просто пешками на чьей-то доске.

Он замолчал, и смех оборвался так же внезапно, как начался. Тишина снова сомкнулась вокруг, плотная и вязкая. Амберто поднял голову, и его взгляд остановился на Ке-Ахи.

— Кто отдал приказ? — спросил он тихо.

— Я не знаю, — ответил Ке-Ахи. — Мне отдали приказ, и я исполнял. Я был солдатом. Солдаты не спрашивают «зачем». Солдаты выполняют.

— Ты не солдат, — сказал Амберто, и в его голосе не было злости — только усталость. — Ты агент. Разница есть.

Ке-Ахи опустил голову.

— Когда это не сработало, было решено бросить тебя в воду. Отчисление из Академии. Позор. Свободное плавание, в котором ты должен был закалиться. Но Элира чуть всё не сорвала. Её стабилизирующее влияние притупляло твой дар, а не развивало его. Она давала тебе покой, в то время как тебе нужна была буря.

Амберто долго молчал, глядя в серую пустоту перед собой. Потом спросил:

— Она знала?

— Нет, — ответил Ке-Ахи. — Элира ничего не знала. Она была... случайным фактором.

***

Год назад. Офидос, центральный аппарат Инквизиции.

Ке-Ахи стоял перед массивной дубовой дверью кабинета Клауса и медлил. Не от страха — он давно отвык бояться начальства. Скорее, от неприятного предчувствия. Вызов к Клаусу среди ночи, без объяснения причин, с пометкой «срочно» и «лично в руки» — такое не сулило ничего хорошего. Либо очередная чистка среди культистов, либо… что-то похуже.

Он толкнул дверь.

Клаус сидел за столом, заваленным бумагами, и вид у него был такой, будто он не спал уже вторые сутки. Под глазами залегли глубокие тени, пальцы, покрытые старческими пятнами, дрожали над очередным документом.

— А, бездарь, — Клаус поднял голову и криво усмехнулся. — Ты не шибко торопился.

Ке-Ахи молча отодвинул стул и сел, скрестив руки на груди.

— Зачем звал? Только не говори, что опять культисты в подвалах.

— Не культисты, — Клаус откинулся на спинку стула и потёр переносицу. — Миссия. От самого Верховного инквизитора. А за ним, — старик понизил голос, — стоит Император.

Ке-Ахи присвистнул. Такое доверие не оказывали просто так. Либо миссия была настолько важной, что провал исключался, либо…

— Что за миссия?

Клаус вытащил из ящика стола пухлую папку и бросил её через стол. Ке-Ахи поймал её на лету, раскрыл и пробежал глазами по первым страницам. Досье. Молодой аристократ из Серебряного дома Сокола. Амберто де Соммерсет. Отчислен из Академии магии за неспособность контролировать дар. Вспышки нестабильной магии, опасной для окружающих. Родители — паладин Слепца и дворянка из обедневшего рода.

— Разрушитель, — тихо сказал Ке-Ахи, закрывая папку. — Чёрт. Я думал, это легенды.

— Не легенды, — ответил Клаус. — Реальность. И этот конкретный экземпляр — наше всё.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Его вели с детства. Каждый шаг, каждое решение, каждая случайность — всё было просчитано. Мы ждали, что после отчисления он вернётся домой, к отцу. Там его можно было бы контролировать дальше. Но мальчишка неожиданно для всех отправился в Долину Змеи. Решил кому-то что-то доказать. А Долина Змеи — ты знаешь не хуже меня — это банка со скорпионами. Дом в упадке, Инквизиция погрязла в ворохе проблем, наёмники и мародёры режут друг друга за медяк. Если он там погибнет, всё, что мы строили годами, пойдёт прахом.

Ке-Ахи снова раскрыл папку, перелистнул несколько страниц, вглядываясь в строчки.

— Значит, парень с яйцами, — хмыкнул он. — Это хорошо. Это… неожиданно. — Он помолчал, обдумывая услышанное. — Почему я?

Клаус усмехнулся — на этот раз почти весело.

— Потому что ты меньше всего похож на инквизитора. Ты похож на сраного головореза. У тебя рожа как у трактирного вышибалы, ты умеешь драться, и ты никогда не носил чёрный мундир. Никто не заподозрит в тебе агента. А нам нужен тот, кто сможет войти к нему в доверие. Не как наставник, не как следователь — как друг. Как старший товарищ. Как тот, кому можно верить.

— Как нянька, — буркнул Ке-Ахи.

— Как нянька, — согласился Клаус. — Но нянька, которая в случае чего сможет разнести пару черепов и вытащить мальчишку из любой задницы. Справишься?

Ке-Ахи захлопнул папку.

— Справлюсь.

Он уже знал, с чего начнёт.

***

Элира де Рей оказалась именно такой, какой её описывали в досье. Рыжеволосая, с холодными, цепкими глазами и манерой говорить коротко, будто каждое лишнее слово стоило ей денег. Она держала небольшой отряд наёмников без лицензии и промышляла в окрестностях Офидоса — бралась за заказы, от которых отказывались другие, и каким-то чудом до сих пор оставалась на плаву. Хотя, как выяснилось при встрече, плавучесть эта была под вопросом.

Ке-Ахи встретился с ней в таверне «Пьяный феникс». Сел напротив, заказал пива и без долгих предисловий изложил суть: он — бывший солдат, ищет работу, слышал, что у неё можно наняться. Элира слушала молча, не перебивая, и когда он закончил, долго смотрела на него изучающим взглядом, от которого у людей послабее, наверное, холодело в животе.

— Огонёк, говоришь? Бывший солдат? — переспросила она. — Армия Империи?

— Так точно.

— Почему ушёл?

— Долгая история.

— А ты сделай её короткой.

Ке-Ахи помолчал, обдумывая ответ. Врать было нельзя — Элира чуяла ложь, как акула чует кровь. Но и всей правды говорить не стоило.

— Инквизиция, — сказал он наконец. — Мои родители попались им. Культисты. Меня сочли соучастником. После того, как правосудие свершилось, в армию путь был закрыт.

— Ты сдал своих Инквизиции? — Она смотрела ему прямо в глаза. — Если да, нам не по пути.

— Нет, — Ке-Ахи выдержал взгляд. — Я казнил их сам. По приказу Инквизиции.

Элира моргнула. Пауза затянулась. Потом она отпила из кружки и сказала:

— Хорошо. Испытание — завтра утром. Если пройдёшь, возьму. Если нет — не обессудь.

За их разговором из-за соседнего столика наблюдал ещё один человек — худощавый, с острыми скулами и вечной усмешкой на губах. Он сидел, развалившись на стуле, и вертел в пальцах монету, заставляя её исчезать и появляться снова. Лориан. Плут-насмешник, с которым Ке-Ахи познакомился ещё когда наводил справки об отряде. О нём говорили разное: что он виртуозный вор, что он не пропускает ни одной юбки и что его язык острее его же кинжала. Пока что Ке-Ахи склонялся к тому, что всё это — правда.

— Смотри, Элира, — подал голос Лориан, не прекращая жонглировать монетой. — Вырубишь и этого, к нам вообще перестанут проситься в отряд.

— Заткнись, Лориан, — бросила Элира, не оборачиваясь.

— Молчу, молчу. Просто интересно будет посмотреть.

***

Испытание состоялось на рассвете, на заднем дворе таверны. Никаких ловушек, никаких подстав — просто бой. Элира вышла против него сама, с коротким мечом в одной руке и щитом в другой. Ке-Ахи взял свой топор — тяжёлый, с широким лезвием, оружие, которым он владел в совершенстве. Лориан устроился на перевёрнутой бочке у стены с бурдюком вина и приготовился смотреть.

— Без смертельных ударов, — предупредила Элира, вставая в стойку. — До первой крови или до сдачи.

— Принято, — кивнул Ке-Ахи.

Они сошлись. Элира двигалась быстро — гораздо быстрее, чем можно было ожидать от человека её комплекции. Но она не пыталась блокировать его удары. Не пыталась соревноваться с ним в силе. Вместо этого она уклонялась, уходила в сторону, пригибалась, пропускала лезвие топора в сантиметре от плеча и контратаковала — короткими, точными выпадами, которые заставляли его дёргаться и отступать. Её меч свистел в воздухе, оставляя серебристые дуги, выныривал из-под щита под неожиданными углами, целясь в предплечье или бедро, но каждый раз воин успевал или принять удар на широкое лезвие, или отступить в сторону, пропуская удар.

Она была слабее физически — это было очевидно. Но она не пыталась это скрыть. Наоборот, она использовала свою слабость как преимущество, будучи легче и манёвреннее. Она заставляла воина тратить силы, и всё это время её холодные глаза оценивали его. Каждое его движение. Каждую его заминку. Каждую его ошибку.

Ке-Ахи вдруг поймал себя на мысли, что она смотрит на него не как на противника. Как на задачу. Как на уравнение, которое нужно решить. И этот взгляд — аналитический, выверенный, лишённый эмоций — заставил его на мгновение усомниться. «Стоит ли с ней связываться? — мелькнуло в голове. — Она может раскусить меня. Не сейчас. Позже. Когда я меньше всего буду этого ожидать».

Он отогнал эту мысль и продолжил бой.

Лориан, наблюдавший с бочки, отпускал комментарии, как заправский глашатай на турнире:

— Ого, Элира, он чуть не задел твои волосы! Целится в причёску! Подлый приём, мне нравится!

— Заткнись, Лориан! — рявкнула Элира, уходя из-под очередного удара.

— А теперь смотри, смотри, он заходит слева! Нет, справа! Да нет, он просто стоит! Стоит и улыбается! Это пугает! У него есть мозги! Берегись!

Бой продолжался ещё несколько минут. Элира выдыхалась быстрее — её тактика требовала постоянного движения, — но не показывала этого. Наконец она отступила на шаг.

— Хватит.

Ке-Ахи опустил топор. Элира тяжело дышала, вытирая пот со лба. Её взгляд, только что цепкий и холодный, теперь был задумчивым.

— Ты силён, — сказала она, оглядывая его с ног до головы. — Но стар и оброс жирком.

Лориан поперхнулся смехом и закашлялся. Ке-Ахи не дёрнулся. Он смотрел на Элиру и ждал продолжения, но продолжения не последовало. Она просто стояла и смотрела на него, ожидая ответа.

И тут он понял. Она проверяла его. Не боевые навыки — характер. Обидится ли он? Вспылит ли? Начнёт ли спорить и оправдываться? Неадекватный боец так бы и сделал — а такой в её отряде не нужен.

Он не вспылил.

— Не слишком ли высокие критерии для группы с проблемами с лицензией? — спросил он спокойно.

Элира чуть склонила голову набок, и в её глазах мелькнуло что-то, напоминающее интерес.

— Это да, — сказала она. — Тогда что ты у нас забыл?

Ке-Ахи пожал плечами и вернул ей её же слова с лёгкой, почти незаметной усмешкой:

— Так ведь я староват и оброс жирком.

Повисла пауза. Лориан замер с открытым ртом, не донеся бурдюк до губ. А потом Элира кивнула — коротко, сухо, без улыбки, но в этом кивке было что-то, чего Ке-Ахи не видел у неё раньше. Уважение. Или, может быть, просто признание того факта, что он прошёл не одно её испытание, а два. И оба — успешно.

— Принят, — сказала она. — Ничья. Ты в деле.

— Ничья так ничья, — ответил Ке-Ахи. — Я не против.

Лориан отмер и изобразил беззвучные аплодисменты, хлопая в ладоши с таким видом, будто только что увидел лучший спектакль в своей жизни.

***

Вечером того же дня Ке-Ахи сидел с ней за тем же столом в «Пьяном фениксе», и на этот раз разговор шёл легче. Лориан тоже был здесь — он, казалось, никогда не уходил далеко от Элиры и никогда не упускал случая выпить за чужой счёт.

— И этот рад приветствовать нового коллегу, — Лориан поднял кружку в приветственном жесте. — Хотя, признаться, я удивлён. Неужели хоть кто-то стоящий решил к нам наняться, а не бежит сверкая пятками?

Он хохотнул, довольный собственной шуткой, и, развалившись на стуле, перевёл взгляд с Ке-Ахи на Элиру. В его глазах плясали бесенята.

— С каких это пор ты нанимаешь стариков? Или ты совсем в отчаянии? Если что, я всегда готов скрасить твоё одиночество, — он подмигнул Элире с видом заправского соблазнителя.

Ке-Ахи приподнял бровь и молча отхлебнул пива, ожидая развязки.

— Я сама, — холодно сказала Элира.

Её рука метнулась вперёд быстрее, чем Лориан успел среагировать. Глухой удар — и голова плута впечаталась в столешницу, заставив кружки подпрыгнуть и жалобно звякнуть. Трактирщик на мгновение оторвался от протирки стаканов, оценил ситуацию и снова отвернулся — видимо, такие сцены здесь были не в новинку.

Лориан медленно выпрямился, потрогал разбитую губу, посмотрел на кровь на пальцах и… расхохотался.

— Вот поэтому ты до сих пор не замужем! — заявил он, ничуть не смутившись. — Никакой нежности. Только мордобой.

— Заткнись, Лориан.

— Молчу, молчу. — Он подхватил салфетку и прижал к губе, но ухмылка никуда не делась. — Но ты учти, если что — предложение в силе.

Ке-Ахи, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул и снова приложился к кружке, пряча улыбку. Да уж, с субординацией у них тут и правда проблемы. Впрочем, это было даже к лучшему — чем меньше дисциплины, тем меньше шансов, что кто-то заметит в нём агента Инквизиции.

Элира шумно выдохнула и повернулась к Ке-Ахи, давая понять, что инцидент исчерпан.

— Значит так, — сказала Элира, разливая пиво по кружкам. — У нас проблемы. Лицензия почти просрочена, продлили чудом. Люди разбегаются — кто в другие отряды, кто в бега. Сейчас в отряде только я и этот, — она кивнула на Лориана.

— И этот рад приветствовать нового коллегу, — Лориан поднял кружку в приветственном жесте. — Особенно такого, который умеет махать своей штуковиной. Я про топор, если что.

Элира поморщилась и продолжила:

— Нам нужен четвёртый. С лицензией или без, мы не можем работать вдвоём. Вернее, втроём — теперь. Но втроём тоже не можем. Нужен кто-то, кто прикроет спину. Желательно — хоть сколько-то разбирающийся в магии. Опознать артефакт, увидеть магическую ловушку и всё такое.

— Маги дороги, — заметил Ке-Ахи.

— Маги дороги, — согласилась Элира. — Поэтому мага у нас нет и не предвидится.

Ке-Ахи отхлебнул пива, выдержал паузу и сказал — будто бы невзначай, размышляя вслух:

— Можно взять ученика.

— Что?

— Ученика. Не полноценного мага — подмастерье там или студента-недучку. У него есть базовые навыки, но нет опыта. Такой обойдётся дёшево. А в бою даже нестабильный маг лучше, чем никакого.

Элира прищурилась.

— Ты кого-то конкретного имеешь в виду?

— Возможно.

— Выкладывай.

И Ке-Ахи рассказал. Не всё, конечно, — только то, что она должна была знать. Молодой аристократ из Серебряного дома Сокола, бывший студент Академии, отчислен за проблемы с даром. Ищет работу, готов рисковать. Дар нестабилен, но мощный.

Элира выслушала, глядя в кружку. Лориан перестал жонглировать монетой и слушал с интересом.

— Аристократ, — сказала она наконец. — Это проблемы.

— Или возможности, — возразил Ке-Ахи. — Благодарность аристократа — это связи. Защита. Возможно, даже лицензия.

— И что ты предлагаешь?

— Испытание. Такое же, как для меня. Если пройдёт — берём. Если нет — что ж, значит, не судьба. А пока… — он сделал ещё глоток, — пока просто присмотритесь к нему. Он сейчас в городе.

Лориан хмыкнул.

— Мне нравится этот парень. Он мыслит стратегически. Элира, давай возьмём аристократа. Будет кого дразнить. А то ты на мои шутки уже не реагируешь.

— Потому что они не смешные.

— Вот! А свежий человек будет смеяться. Или злиться. И то, и другое весело.

Элира вздохнула.

— Посмотрим на него. Но если он создаст проблемы — ты, Огонёк, лично будешь их разгребать.

— Договорились.

Ке-Ахи поднял кружку, и Элира, помедлив, чокнулась с ним. Лориан, не будь дураком, тут же присоединился.

— За знакомство, — сказал он. — И за то, чтобы твой парень не поджарил нас в первом же бою.

— За знакомство, — повторил Ке-Ахи, и в его голосе, если бы кто-то умел слушать, можно было бы различить странную, почти незаметную нотку. Не удовлетворение — скорее, предвкушение. Так звучит человек, который только что сделал первый ход в долгой партии. И знает, что следующие ходы будут за ним.

Когда Ке-Ахи ушёл в отведённую ему комнату, он сел на кровать и долго смотрел в тёмный потолок. Всё складывалось удачно. Даже слишком. Элира была хорошим лидером — жёстким, но справедливым. Амберто, если верить досье, был способным, но нуждался в наставнике. В ком-то, кто научит его выживать.

Этим кем-то станет он.

Он закрыл глаза и попытался представить лицо мальчишки, которого ему предстояло вести за собой. Досье не давало полной картины — только сухие факты. Но Ке-Ахи знал: за этими фактами стоит живой человек. Испуганный, раздавленный, потерянный. Тот, кто только что лишился всего — дома, семьи, будущего.

Тот, кто станет оружием Империи.

Или не станет.

Это уже зависело от него.

Глава 11

Чародей сидел у костра и рассматривал лицо Огонька, как будто видел его впервые.

— А Хельм? — Амберто посмотрел в глаза воина, в ожидании увидеть там хоть тень лжи. — Ты сразу понял, что он друид, ведь так?

Ке-Ахи выдержал взгляд.

— Да, — сказал он. — Я сразу понял. Ещё при первой встрече. Посох, край друидских рун, торчащих из-под рукава. Хельм изначально был угрозой. Но я не стал предпринимать больше попыток после первой неудачи. Потому что боялся потерять твоё доверие.

— Доверие, — повторил Амберто, и это слово прозвучало как плевок. — Ты боялся потерять моё доверие.

Он замолчал, катая это слово на языке, пробуя его на вкус, и во рту осталась только горечь.

— Теперь это уже не важно, — тихо сказал Ке-Ахи. — Моя прежняя миссия завершена. Но у меня есть новая. Этой ночью Двуликий говорил со мной...

— С этими болотами явно что-то не так, — выпалила фелисийка. — То Двуликий является, то само Болото начинает... — она осеклась, увидев осуждающий взгляд Аюми.

— Ты смеёшься над тем, что я говорю с Болотом? — тихо прошептала избранная.

— Нет, я не это имела в виду... — Мираж стало стыдно, словно она случайно толкнула ребёнка, и сейчас он смотрит на неё влажными глазёнками, пытаясь понять: «За что?»

Аюми вздохнула и продолжила:

— Нет, ты права. С этим местом всё не так. Сила, магия, она везде. В воде, в земле, в воздухе. Она пропитывает все живые существа, поднимает нежить, создаёт аномалии и полуразумных духов, жаждущих напиться крови живых, — сейчас она была снова похожа на Хельма, медленно и спокойно объясняющего кажущиеся ему прописные истины.

— Так что в этих местах возможно всё, — завершил за Аюми чародей и вновь перевёл взгляд на Огонька. — Прости, что прервали.

Ке-Ахи дёрнулся от этого извинения как от пощечины, но всё же продолжил:

— Так вот, Двуликий поведал, что он запечатан под Императорским дворцом, и его плен разрушает само мироздание. Тянет из него силы, как я понял. Так что мир так и будет медленно усыхать, образуя трещины — такие как ты. И остановить всё это возможно лишь одним способом: освободить Двуликого. А для этого нужен ты, Амберто. Ты — ключ. Ты — разрушитель, способный сломать то, что не под силу никому другому. Ты должен свергнуть Императора и разбить тюрьму бога.

Амберто посмотрел на него долгим, пустым взглядом.

— Мне плевать, — сказал он.

Ке-Ахи замер.

— Что?

— Мне плевать на твоего бога. Мне плевать на Императора. Мне плевать на пророчества. Моя цель — вернуть брата. Всё. Остальное не имеет значения.

— Но ты не понимаешь...

— Нет, — перебил Амберто. — Это ты не понимаешь. Я не просил этот дар. Я не просил эту судьбу. Меня использовали с детства — ты сам только что это подтвердил. И теперь ты хочешь, чтобы я, узнав обо всём этом, добровольно стал инструментом в чужих руках? Снова?

Аюми, до этого молчавшая, вдруг заговорила:

— Чародей прав. Но не совсем. — Она повернулась к Амберто. — Вопрос о Хельме задам я. Это мой долг. Я убила его, думая, что спасаю мир, и ошиблась. Я должна исправить свою ошибку. А ты можешь спросить у Оракула о другом. О том, как избавиться от дара. Если ты действительно этого хочешь.

Амберто кивнул.

— Да, — сказал он. — Я хочу этого.

Ке-Ахи смотрел на него, и в его глазах читался ужас. Не гнев, не разочарование — чистый, незамутнённый ужас человека, который вдруг осознал, что всё, во что он верил, может рассыпаться в прах.

— Ты не можешь, — прошептал он. — Ты не можешь отказаться от этого. Это твой долг. Твоё предназначение.

— Долг? — Амберто горько усмехнулся. — Ты предал меня, а теперь говоришь о долге?

Он помолчал, глядя на воина в упор.

— Но у меня есть ещё один вопрос. Почему так сложно? Зачем весь этот спектакль — Академия, отчисление, срежиссированное предательство? Почему было просто не открыть мне правду сразу? Собрать наследников и сказать: «Ты — разрушитель, ты — наше оружие, мир катится в Бездну, иди и спасай его». Чем я хуже Хельма? Или той же Аюми? Они знали о пророчестве, и ничего — живы, не сломались. Почему мне было нельзя?

Ке-Ахи поморщился — не от боли, а от чего-то, что, видимо, давно мучило его самого.

— Пытались, — сказал он. — Дважды. До тебя. Оба раза — провал.

Он тяжело опустился на поваленный ствол, придерживая пустой рукав. Говорить ему было трудно, но он заставлял себя.

— Первый раз — давно, ещё до моего рождения. Инквизиция нашла ребёнка с даром разрушителя. Создали для него максимально благоприятные условия — покой, безопасность, лучшие учителя. Ему рассказали всё: кто он, зачем нужен, какая судьба его ждёт. Дар пробудился, но слабо. Нестабильно. Испытуемый рос с мыслью о своей избранности и в глубине души не верил, что такой ценный материал, как он, могут подвергнуть реальной опасности. А симуляция, как выяснилось, не работает — дар не обманешь. Итог: время ушло, организм повзрослел, пластичность исчезла. Дар остался на прежнем уровне. Бесполезный инструмент. Вас этому в Академии не учили: дар, как и сознание, развивается только в молодом теле. Упустишь момент — всё.

Он перевёл дух и продолжил:

— Второй раз подошли иначе. Испытуемого поместили в армейские условия — строгие наставники-сержанты, дисциплина, подготовка. Построили полигон. Магические ловушки, механические капканы, звери, каторжники, которым обещали свободу, если убьют испытуемого. Но в этом и была изначально ошибка: разрушитель знал, что мир вокруг — полигон, и верил до конца, что его подстрахуют. Он воспринимал всё как сложное испытание, но не бой на смерть. Дар рос, но нестабильно. И в итоге испытуемый не попал в ловушку, но дар не откликнулся. И тот погиб.

Ке-Ахи поднял глаза на Амберто.

— После этого Инквизиция сделала выводы. Дар разрушителя питается подлинными эмоциями. Болью, страхом, яростью — но только настоящими. Иллюзия не работает. Контролируемый полигон не работает. Чтобы дар рос, его носитель должен верить, что всё происходящее — правда. Понимаешь? Ты должен был верить, что девушка бросила тебя по своей воле. Что Академия вышвырнула тебя за неуспеваемость. Что каждая потеря, каждое унижение, каждая смерть — реальны. Иначе твой дар не стал бы тем, чем стал.

Он замолчал. Тишина повисла над островком, тяжёлая и вязкая, как болотная жижа.

— Ты спрашивал, почему тебе не открыли правду сразу, — добавил Ке-Ахи тихо. — Вот ответ. Потому что правда убила бы твой дар. Потому что те, кто знал, не дошли. А те, кто дошёл бы, не должны были знать. Ты — первый, кто прошёл достаточно далеко, чтобы теперь я мог рассказать тебе это.

Мираж, до этого молча стоявшая, вдруг издала звук — низкий, гортанный, больше похожий на рычание.

— Вы ставили эксперименты на детях, — прошептала она. — Вы ломали их, калечили, убивали — и всё ради того, чтобы понять, как вырастить идеальное оружие?

— Да, — ответил Ке-Ахи. — Именно так.

— И ты участвовал в этом?

— Нет. Я был солдатом, а не учёным. Но я знал. Знал, на что иду. Знал, что Амберто — не первый. И, возможно, не последний.

Амберто долго молчал, глядя в серую пустоту перед собой. Потом поднял голову, и в его глазах, тусклых и безжизненных, мелькнуло что-то — не боль, не гнев, а скорее усталое, вымученное понимание.

— Значит, я — третий, — сказал он. — И первый, кто дошёл.

— Да, — подтвердил Ке-Ахи.

— И ты хочешь, чтобы я пошёл дальше. Сверг Императора. Освободил бога.

— Такова воля Двуликого. Изначально мы ковали оружие во славу Империи. Но ты будешь тем, кто разрушит её оказавшееся порочным основание, и потом мы построим новую Империю. В этот раз справедливую, с именем истинного бога на устах.

— Чёртов фанатик, о Звёзды, — Мираж покоробило от речей Ке-Ахи. Сколько бы она не желала империи как тюрьмы народов конца, она понимала, что при разрушении фундамента крыша падает как раз на тех, кто внутри.

Амберто слушал их — Мираж, Ке-Ахи, — но голоса доносились будто издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды. Его пальцы, до этого сжимавшие амулет, медленно, почти бессознательно потянулись к поясу, где в ножнах покоилась рапира из руды Пустоты. Рукоять легла в ладонь привычно, удобно — как всегда. И только когда большой палец коснулся гарды, Амберто осознал, что делает.

Он замер. В голове не было ни ужаса, ни ненависти, ни жажды крови. Только холодная мысль — воин остался без руки. Он не сможет поднять одной рукой меч. Секунда, чтобы обнажить рапиру. Ещё одна, чтобы вонзить клинок в сердце. Быстрая, почти безболезненная смерть. Гораздо милосерднее, чем та, которую получают люди в инквизиторских застенках. Милосерднее той, что получил Хельм.

В голове возникли холодные костяшки счётов — чёрные и белые. Подбивающие итог.

Ке-Ахи спас их в подземелье особняка Змеи. Белая костяшка. Но он делал это ради успеха своей миссии. Чёрная костяшка. Он спас их в бою с базилиском. Белая. Но он же, манипулируя страхом перед Инквизицией, их туда загнал. Чёрная. Он вытащил их из «Чёрной пасти». Белая. Но до этого они попали в застенки Инквизиции в Офидосе, а Хельма пытали. Чёрная. Он прикрывал их в Галлиполе. Белая. Он лгал им каждый день, каждую минуту, каждым своим словом. Чёрная. Он отдал руку, чтобы спасти Хельма. Белая. Он был готов убить любого, если бы это потребовалось для миссии — кота Штольца, Хельма, Мираж. Чёрная.

Белая. Чёрная. Белая. Чёрная.

Пока на одну белую не перевесило.

Амберто медленно разжал пальцы. Рапира скользнула обратно в ножны с тихим, почти неслышным шелестом. Ке-Ахи, сидевший напротив, не шевельнул ни единым мускулом. Только капля пота, скатившаяся по его виску, выдала его. Он сидел в ожидании приговора — неподвижный, беззащитный, словно душа, только что покинувшая бренный мир и замершая в ожидании решения Слепца.

«Да уж, видно, нелегко ему так копаться в каждой душе», — подумал Амберто про себя. И эта мысль — почти сочувственная — удивила его самого больше, чем всё, что он услышал за это утро.

— И что ты сделаешь, если я откажусь? Убьёшь меня? Будешь пытать, пока я не сломаюсь, — с неожиданной для самого себя иронией спросил чародей. — Ведь Инквизиторы в этом хороши? Переломаешь руки и ноги и потащишь к Императору безвольной куклой?

Ке-Ахи вздрогнул. Его лицо, только что благоговение перед истиной, открытой им богом, стало пустым и безжизненным. Ответа у него не было. Он стоял, глядя на Амберто, и в его груди, там, где всегда пульсировала уверенность в своей правоте, теперь зияла холодная, бездонная пустота.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я правда не знаю.

— Вот именно, — тихо ответил Амберто и отвернулся.

Он снова коснулся амулета на груди — привычным, почти бессознательным жестом. Металл был холодным, как всегда. Там, внутри, спала душа брата. Там, внутри, была единственная причина, по которой он ещё шёл вперёд.

Тишина повисла над островком, тяжёлая и вязкая, как болотная жижа. Аюми первой нарушила её, бросив взгляд на кокон из мха и белых цветов — туда, где покоилось тело Хельма:

— Если вы чего-то и не знаете, то мы не зря идём к Оракулу, — сказала она. — Там каждый спросит о своём. А потом будем решать. Не раньше. Вдруг твой бог тебе лжёт?

— Да как ты смеешь?!

— Какова паства, таков и бог, — избранная лишь пожала плечами.

Ке-Ахи не нашёл, что ответить, а остальные не стали спорить. Группа двинулась дальше — через туман, через трясину, через боль и отчаяние.

***

Храм открылся перед ними внезапно — не потому, что туман расступился, а потому, что закончился. Здесь, в самой сердцевине болот, воздух был чистым и холодным, и сквозь низкие тучи пробивались бледные лучи солнца. Пахло мокрым камнем, прелой листвой и чем-то ещё — древним, как сама Империя.

Здание было огромным. Когда-то. Теперь от него остались лишь руины — мраморные колонны, уходящие в серое небо, как обглоданные временем кости. Крыши не было — она обвалилась давным-давно, и её обломки усеивали пол, заросший мхом и плющом. Стены, сложенные из белого камня, покрывали трещины, в которых свили гнёзда какие-то болотные птицы. Они смотрели на пришельцев чёрными бусинами глаз и не улетали — видимо, люди здесь не появлялись так давно, что птицы успели забыть, стоит ли их бояться.

Амберто шёл первым, за ним — Мираж, потом Аюми с волками. Ке-Ахи замыкал процессию. Он по-прежнему придерживал пустой рукав и молчал — после утреннего разговора он вообще говорил мало.

В центре храма, там, где когда-то, вероятно, находился алтарь, теперь была площадка, окружённая зарослями. И на этой площадке лежал он.

Лев.

Каменный, массивный, высеченный из серого гранита с такой тщательностью, что в трещинах ещё угадывались очертания гривы и мускулов. Когда-то он, должно быть, возвышался на постаменте, грозный и величественный. Теперь постамент раскрошился, и лев лежал на боку — огромная колонна, рухнувшая с потолка, перебила ему хребет, расколов каменное тело надвое. Задние лапы, переломанные и согнутые под неестественным углом, утонули во мху и плюще. Морда, обращённая к небу, была покрыта сетью тонких трещин, а в пустых глазницах блестела дождевая вода.

Амберто остановился.

— Это он? — спросил он тихо. — Оракул?

Аюми молча кивнула.

Чародей сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он не знал, чего ожидал от встречи с древним стражем. Может быть, чего-то похожего на того, в подземельях Дома Змеи — каменного гиганта, говорящего загадками. Может быть, испытания. Может быть, платы кровью, магией или жизненной силой. Но это…

— Он сломан, — сказал Амберто, и его голос дрогнул.

Лев открыл глаза.

Вернее, в его пустых глазницах зажёгся свет — тусклый, неровный, похожий на пламя умирающей свечи. Каменная морда не двигалась — губы, высеченные из гранита, не могли шевелиться, — но из глубины, из самой сердцевины расколотого тела, раздался голос. Он был похож на треск ломающегося камня, на шипение песка, пересыпаемого ветром. Половину слов было не разобрать.

— За… д-д-дайте… — проскрежетало существо. — Ваш-ш-ш… вопр-р-р… ос…

Амберто опустился на колени перед разрушенным львом, чувствуя, как холодный камень под ним отдаёт вековой сыростью. Где-то за спиной стояли остальные — он слышал их дыхание, слышал, как Мираж нервно переступила с ноги на ногу, слышал, как Ке-Ахи скрипнул зубами. Но он не оборачивался. Сейчас имел значение только лев. Только ответ.

— Как мне вернуть брата? — спросил он.

Свет в глазницах льва дрогнул, замигал, как пламя свечи на ветру. Тишина затянулась — Амберто уже начал бояться, что оракул угас окончательно, не успев ответить. Но потом каменная пасть издала звук — низкий, скрежещущий, полный треска и шипения.

— Н-н-на ниж-ж-жних… эт-т-тажах… ис-с-следовательского… комп-п-плекса… в сек-к-кции… двен-н-надцать Б… нах-х-ходится… эксп-п-периментальный… пр-р-репарат… Эр-Эл-Дэ-Шес-с-стнадцать… — каждое слово прорывалось сквозь помехи, как сигнал сквозь грозу. Половину слогов было не разобрать. — Он… спос-с-собен… вос-с-становить… орг-г-ганизм… даже… пос-с-сле… клинической… см-м-мерти.

Амберто замер. Из всего, что проскрежетал лев, он понял, может быть, треть. Каждое третье слово. Остальное тонуло в шипении и треске. Но даже этого хватило, чтобы сердце пропустило удар.

— Повтори, — сказал он, подаваясь вперёд. — Я не расслышал. Повтори, пожалуйста. Где? Где это находится? Что это за препарат?

Лев молчал. Свет в его глазницах замерцал ровнее, и из каменной груди донеслось всё то же шипение — но теперь в нём слышалась почти механическая, заученная интонация. Так говорят не боги. Так говорят автоматы.

— От-т-твет озвучен. Пр-р-росьба не пер-р-регружать сис-с-стему. Одному поль-з-зователю дос-с-ступен лишь один бес-с-сплатный ответ. Если хот-т-тите больше — оп-п-платите в кассе.

— Что? — Амберто отшатнулся, будто от удара. — Какая касса? Какая система? О чём ты?!

— От-т-твет озвучен… — снова начал лев, но чародей не дал ему договорить.

— Я не понимаю! — он вскочил на ноги, и его голос, сорвавшийся на крик, эхом разнёсся под рухнувшими сводами. — Что значит «оплатите в кассе»?! Ты — оракул! Ты — древний страж! Ты должен отвечать! Я прошёл через всё это не для того, чтобы услышать «оплатите в кассе»! Где мой брат?! Как его вернуть?!

Лев не отвечал. Свет в его глазницах мерцал равнодушно и ровно, и Амберто вдруг с ужасающей ясностью понял: он может кричать сколько угодно. Может разбить кулаки о каменную морду. Может умолять, угрожать, плакать. Ничего не изменится. Оракул не был богом. Не был духом. Он был машиной — древней, сломанной, но всё ещё работающей по правилам, которые никто из живых не помнил.

— Ответь мне, — прошептал Амберто, опускаясь на колени. В его голосе больше не было гнева — только пустота. — Пожалуйста. Я умоляю тебя. Скажи ещё раз.

— Н-н-на ниж-ж-жних… эт-т-тажах… — снова заскрежетал лев, и это был тот же самый ответ. Слово в слово. С той же интонацией. С теми же помехами.

Амберто закрыл лицо руками. Где-то за спиной тихо выругался Ке-Ахи. Мираж шагнула вперёд, положила ладонь на плечо чародея и не сказала ни слова. Ей нечего было сказать.

И тогда заговорила Аюми.

— Ты хотел избавиться от дара, — сказала она, глядя на Амберто. — Ты сам это сказал. Утром. У костра. Спроси его об этом.

Амберто поднял голову. Его лицо, бледное и осунувшееся, было лишено каких-либо эмоций. Он посмотрел на Аюми, потом на льва, потом снова на Аюми — и устало махнул рукой. Жест был красноречивее любых слов: «Делай, что хочешь. Мне уже всё равно».

Аюми шагнула вперёд и опустилась на колени перед каменным львом. Её лицо, покрытое синими узорами, было спокойным и сосредоточенным. Волки, лежавшие у входа в храм, подняли головы и насторожили уши.

— Я задам тот же вопрос, — сказала она, обращаясь к Оракулу. — Может быть, оракул сломан и второй раз ответит понятнее? Как нам вернуть к жизни нашего спутника, человека по имени Хельм?

Лев снова замерцал. Свет в его глазницах замигал, как перегорающая лампа, и из каменной груди донёсся всё тот же скрежет. Тот же треск. Те же помехи.

— Н-н-на ниж-ж-жних… эт-т-тажах… ис-с-следовательского… комп-п-плекса… в сек-к-кции… двен-н-надцать Б… нах-х-ходится… эксп-п-периментальный… пр-р-репарат… Эр-Эл-Дэ-Шес-с-стнадцать… — каждое слово, каждый слог, каждая помеха были теми же. Слово в слово. Интонация в интонацию. — Он… спос-с-собен… вос-с-становить… орг-г-ганизм… даже… пос-с-сле… клинической… см-м-мерти.

Аюми замерла. Её брови сошлись на переносице — она пыталась осмыслить услышанное. Но прежде чем она успела что-то сказать, лев договорил — всё тем же мёртвым, механическим голосом:

— От-т-твет озвучен. Пр-р-росьба не пер-р-регружать сис-с-стему. Одному поль-з-зователю дос-с-ступен лишь один бес-с-сплатный ответ. Если хот-т-тите больше — оп-п-платите в кассе.

Тишина.

Аюми медленно поднялась с колен. Её лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало растерянность — ту самую, какую она, должно быть, испытала в детстве, когда анклав погиб у неё на глазах, а она осталась одна.

— Это тот же ответ, — сказала она. — Тот же самый.

— Нет смысла формулировать вопрос точнее, — тихо произнесла Мираж, и в её голосе прозвучала странная смесь надежды и страха. — Он просто не слышит разницы между вопросами.

— Или разницы нет, — добавил Ке-Ахи, глядя на льва. — Может быть, для него все вопросы — один. Может быть, он видит не слова, а что-то другое. Что-то, что мы не понимаем.

Амберто ничего не сказал. Он сидел на холодном полу и смотрел на сломанного каменного льва, который только что повторил свой единственный ответ дважды — и оба раза это был ответ, который ничего не объяснял. Который только ставил новые вопросы. И в этой бесконечной, равнодушной циклической речи было что-то более страшное, чем молчание. Что-то, от чего хотелось закричать. Или рассмеяться. Или просто лечь на холодный мрамор и больше не вставать.

Он не сделал ничего из этого. Он просто сидел и ждал. Потому что больше ничего не оставалось.

Мираж шагнула вперёд, и её босые ступни мягко ступали по холодному мрамору, потрескавшемуся от времени. Она опустилась на колени перед каменным львом — не так, как Аюми, не с надеждой на чудо, а с холодной, сосредоточенной решимостью. Её хвост нервно подрагивал, но голос, когда она заговорила, был спокоен и твёрд.

— Я задам другой вопрос, — сказала она. — Не про Хельма. Про Амберто. Как ему избавиться от дара разрушителя?

Лев замерцал. Свет в его глазницах заметался, замигал быстрее обычного — так быстро, что на мгновение Мираж показалось, что сейчас он погаснет окончательно. Но он удержался.

— Н-н-недос-с-статочно… дан-н-ных… для ан-н-нализа, — проскрежетал Оракул. — Оп-п-пишите… пар-р-раметры… об-б-бъекта.

Мираж нахмурилась. Она ожидала чего угодно — ещё одного повторения про препарат, механического «оплатите в кассе», даже полного молчания. Но не этого.

— Параметры? — переспросила она. — Ты хочешь, чтобы я описала его дар?

— Да, — проскрежетал лев. — Оп-п-пишите… пар-р-раметры.

Мираж набрала в грудь побольше воздуха и заговорила — быстро, сбивчиво, пытаясь уместить в слова всё, что она знала об Амберто и его проклятии:

— Он разрушает всё, к чему прикасается. Когда он теряет контроль, розовый свет вырывается из него и сжигает, стирает, превращает в пепел. На перевале он убил стражников. В хижине Хельги он погасил звёзды. Здесь, на болотах, он едва не уничтожил всё вокруг — воздух пошёл трещинами, земля превратилась в стекло. Его дар питается эмоциями — болью, яростью, страхом. Чем сильнее он чувствует, тем сильнее разрушение. И каждый раз, когда дар вырывается, он теряет часть себя. Он сам это говорил. Я видела это. После перевала в нём что-то умерло. После хижины Хельги он… он стал другим. А если это случится снова, от него ничего не останется. Просто оболочка. Просто ходячее проклятие без души, без сердца, без ничего. Этого достаточно? Этого хватит для анализа?

Она замолчала, тяжело дыша. Лев молчал. Свет в его глазницах мерцал — то ли он обрабатывал информацию, то ли просто угасал.

— Н-н-недос-с-статочно… дан-н-ных, — повторил он наконец. — Оп-п-пишите… пар-р-раметры… об-б-бъекта… точ-ч-чнее.

— Точнее? — Мираж сжала кулаки. — Я только что описала его! Разрушительный дар, неконтролируемый, связанный с эмоциями, поглощающий личность. Что ещё тебе нужно?!

— Н-н-недос-с-статочно… дан-н-ных.

— Тогда скажи, каких именно данных не хватает! — она уже почти кричала. — Что я должна описать? Как это работает? Откуда оно берётся? Из чего состоит? Я не знаю! Я не маг, не учёный, я просто… я просто хочу его спасти!

Лев молчал. Свет в его глазницах мигал ровно и равнодушно, как маяк в пустыне, который никому не указывает путь.

— Н-н-недос-с-статочно… дан-н-ных, — повторил он в третий раз.

И тогда Мираж поняла.

— Ты не знаешь, что такое дар, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Ты — древний страж, ты — память мира, но ты не знаешь, что такое дар. Потому что мы сами не знаем. Мы называем это «даром разрушителя», но мы не знаем, откуда он берётся, из чего состоит, как работает. Мы просто дали ему имя и решили, что этого достаточно. А ты… ты не можешь ответить на вопрос, который задан неправильно.

Она замолчала, чувствуя, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. Они пришли сюда за ответами. Они отдали за них свои единственные вопросы. И получили в ответ: «недостаточно данных». Потому что даже правильный вопрос нужно уметь задать. А они не умели.

Амберто, сидевший на полу, поднял голову. Его лицо, только что пустое и безжизненное, вдруг осветилось слабой, горькой усмешкой.

— Значит, чтобы избавиться от дара, нужно сначала понять, что это такое, — сказал он. — А чтобы понять, нужно знать больше, чем мы знаем сейчас. И Оракул не скажет нам этого. Потому что мы не можем описать то, чего не понимаем.

— Именно, — тихо ответила Мираж. — Именно так.

Мираж выдохнула — резко, шумно, как выпускают пар из перегретого котла. Её глаза, жёлтые и кошачьи, горели холодной, с трудом сдерживаемой яростью.

— Хорошо, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Чёртово недоразумение, по ошибке названное оракулом, ты не можешь ответить, как избавить Амберто от дара. Ты не можешь ответить, что такое дар. Прекрасно. Тогда, может быть, ты ответишь на другой вопрос? На тот, с которым я шла через эти проклятые болота с самого начала? На тот, ради которого мы вообще здесь оказались?

Она шагнула вперёд и встала прямо перед каменным львом, глядя в его мерцающие глазницы.

— Как мне излечиться от яда? От «Печати», которая превращает меня в камень? Как остановить петрификацию?

Лев замерцал. Свет в его глазницах заметался, замигал — и из каменной груди донёсся всё тот же скрежет. Тот же треск. Те же помехи. Те же слова — слово в слово, интонация в интонацию:

— Н-н-на ниж-ж-жних… эт-т-тажах… ис-с-следовательского… комп-п-плекса… в сек-к-кции… двен-н-надцать Б… нах-х-ходится… эксп-п-периментальный… пр-р-репарат… Эр-Эл-Дэ-Шес-с-стнадцать… Он… спос-с-собен… вос-с-становить… орг-г-ганизм… даже… пос-с-сле… клинической… см-м-мерти.

Мираж замерла. Её хвост, до этого нервно подрагивавший, застыл. Она ожидала чего угодно — нового «недостаточно данных», молчания, даже насмешки. Но не этого. Не того же самого ответа, который получили Амберто и Аюми.

— Постой, — прошептала она. — Тот же препарат? Тот же самый? Который воскрешает мёртвых? Он и от яда помогает?

— Д-д-да, — проскрежетал лев. — Пр-р-репарат вос-с-станавливает… орг-г-ганизм. Полнос-с-стью. Уничт-т-тожает… все… чуж-ж-жеродные… элементы. В том чис-с-сле… яды.

Тишина.

Мираж стояла неподвижно, переваривая услышанное. Амберто поднял голову и посмотрел на неё. Ке-Ахи, замерший у стены, перевёл взгляд с фелисийки на льва и обратно. Аюми только покачала головой — кажется, она уже ничему не удивлялась.

— И последний вопрос, — сказал Ке-Ахи, шагнув вперёд. — Я должен проверить.

Он встал перед каменным львом, широко расставив ноги, и его единственная рука непроизвольно сжалась в кулак. Плечо, которого больше не было, заныло фантомной болью — тупой, пульсирующей, напоминающей о той ночи, когда он отдал руку за душу друга.

— Я хочу знать, как восстановить руку. Эту, — он коснулся пустого рукава. — Как вернуть её.

Лев замерцал. Свет в его глазницах замигал, и из каменной груди донёсся всё тот же скрежет. Тот же треск. Те же помехи. Те же слова — слово в слово, интонация в интонацию:

— Н-н-на ниж-ж-жних… эт-т-тажах… ис-с-следовательского… комп-п-плекса… в сек-к-кции… двен-н-надцать Б… нах-х-ходится… эксп-п-периментальный… пр-р-репарат… Эр-Эл-Дэ-Шес-с-стнадцать… — каждое слово, каждый слог, каждая помеха были теми же. — Он… спос-с-собен… вос-с-становить… орг-г-ганизм… даже… пос-с-сле… клинической… см-м-мерти.

Тишина. Потом:

— От-т-твет озвучен. Пр-р-росьба не пер-р-регружать сис-с-стему.

— Как я и думал, — Ке-Ахи нахмурился. — Три вопроса — один формальный ответ. Старая империя мертва, но бюрократия вечна.

И тогда до Ке-Ахи дошло. Препарат был один. Один на всех. И если вколоть его Хельму — Хельм воскреснет, но рука не вернётся, а Мираж окаменеет со временем. А если вколоть ей — Хельм останется мёртв, а воин — без руки. Или — или. Простой, как удар топора, выбор.

Но осознать это он не успел. Потому что в этот момент взорвалась Мираж.

— Ты! — закричала она, и её голос, сорвавшийся на визг, эхом разнёсся под рухнувшими сводами. — Ты, чёртов фанатик! Ты спросил про руку?! Ты потратил последний вопрос на свою руку?!

— Я имел право! — рявкнул Ке-Ахи, разворачиваясь к ней. — Ты сама спросила про яд!

— А разве из двух ответов уже не стало очевидно, что этот чёртов препарат — ответ на всё?! А ты… — Мираж захлебнулась яростью и на мгновение замолчала. А потом произнесла — тихо, и от этой тишины стало страшнее, чем от любого крика: — Ты понимаешь, что ты наделал?! Мы не знаем, ГДЕ этот комплекс! Мы не знаем, ЧТО это за комплекс! А у нас больше нет вопросов! Ни одного! Ты спросил про руку — и теперь мы не знаем, ГДЕ искать препарат!

Повисла тишина. Такая глубокая, что стало слышно, как где-то в толще камня осыпается пыль. Мираж закрыла лицо руками. Аюми замерла, переводя взгляд с одного на другого. Ке-Ахи стоял, открыв рот, и до него только сейчас, кажется, начал доходить смысл того, что она сказала.

Глава 12

Когда тишина стала невыносимой, Амберто закричал.

Это был не крик ярости. Это был крик отчаяния — того самого, которое копилось в нём с того момента, как он проснулся и увидел мёртвого брата. Того самого, которое он глушил в себе все эти дни, загоняя вглубь, позволяя себе только сухой, горький смех и холодные костяшки счётов. Теперь оно вырвалось наружу.

Его рука дёрнулась к поясу. Пальцы сомкнулись на рукояти рапиры из руды Пустоты, и клинок, вылетев из ножен, сверкнул в бледном свете, сочащемся сквозь разрушенную крышу. Амберто не думал, что делает. Не анализировал. Просто обрушил рапиру на каменного льва — туда, где по серому граниту змеилась самая глубокая трещина.

Клинок вошёл в камень, как в масло.

И мир взорвался.

Розовый свет хлынул из рапиры, затапливая трещину, разбегаясь по ней, как огонь по сухой траве. Лев задрожал. Его каменное тело загудело, заскрежетало, и из пасти вырвался звук, какого не должно было быть в этом мире — низкий, утробный, полный боли и ярости. Свет в глазницах вспыхнул ослепительно-ярко и начал пульсировать, ускоряясь, как сердце загнанного зверя.

— Перегрузка, — проскрежетал лев, и в его голосе, впервые за всё время, прозвучало что-то похожее на страх. — Кр-р-ритическая пер-р-регрузка! Система не…

Он не договорил. Рапира в руке Амберто раскалилась добела, и он, вскрикнув от боли, разжал пальцы. Клинок, всё ещё вонзённый в камень, завибрировал, запел — и начал плавиться. Капли жидкого металла стекали по граниту, шипя и дымясь, и в этом шипении слышался не то стон, не то последний вздох. А потом лев взорвался.

Взрыв был беззвучным — только ослепительная вспышка розового света, от которой все зажмурились и отшатнулись. Когда Амберто открыл глаза, на месте каменного льва лежала груда дымящихся обломков. Рапира — его рапира, выкованная дварфами из руды Пустоты, его единственное оружие — превратилась в оплавленный кусок металла, который ещё секунду назад был клинком, а теперь напоминал погнутую ложку.

Тишина.

— Я… — Амберто смотрел на то, что осталось от Оракула, и чувствовал, как внутри разрастается холодная, липкая пустота. — Я уничтожил его. Я уничтожил нашу единственную надежду. Можно было найти ещё кого-то, кто задал бы правильный вопрос. Вернуться за Штольцем. А я…

— Нет, — перебил его Ке-Ахи.

Амберто обернулся. Воин смотрел не на него — он смотрел на то место, где только что лежал каменный лев. Его лицо, ещё минуту назад искажённое яростью и стыдом, теперь было сосредоточенным, почти отрешённым.

— Ты не уничтожил его, — сказал он. — Ты открыл его.

— Что?

— Посмотри внимательнее. Там проход.

Амберто моргнул. Потом закрыл глаза и переключил восприятие — то, чему его учили в Академии, но чем он почти никогда не пользовался. И увидел.

Магические линии — толстые, пульсирующие, похожие на вены невидимого зверя — тянулись из-под разрушенного постамента вниз, глубоко под землю. Они уходили вертикально, пронзая камень, грунт и время, и там, где они сходились, мерцало что-то — не свет, не тьма, а скорее присутствие. Огромное, древнее и всё ещё живое.

А под обломками льва, там, куда вошла его рапира, зияла узкая техническая шахта — круглая, облицованная тёмным, матовым металлом, уходящая в темноту. Она была довольно узкой для человека, но при желании можно было протиснуться. И оттуда, из глубины, пахнуло холодным, стерильным воздухом — воздухом, который не знал ни болот, ни времени.

***

Амберто опустился на колени у края, вглядываясь в темноту, и розовый свет его дара скользнул вниз, выхватывая из мрака очертания металлических скоб, вмонтированных в стену. Они уходили вертикально вниз, насколько хватал глаз, и терялись в непроглядной черноте.

Чародея передёрнуло. Глубина дышала в лицо холодом — не физическим, а каким-то иным, первобытным. Сколько метров до дна? Десять? Двадцать? Пятьдесят? Розовый свет его дара не доставал до низа, и от этого шахта казалась бездонной. Где-то там, в черноте, едва слышно гудело — низкий, утробный звук, похожий на дыхание спящего великана.

— Здесь можно спуститься, — сказал он. — Скобы. Частые, с насечкой. Некоторые проржавели, но в целом…

— Проржавели? — переспросил Ке-Ахи. — Ты уверен, что они выдержат? Мы не знаем, сколько им лет.

— Не уверен. Но другого пути вниз я не вижу. Если только ты не хочешь вернуться в Сухой камень за верёвками.

Воин хмыкнул и ничего не ответил. Возвращаться в посёлок означало потерять ещё несколько дней, которых у них не было.

Мираж тем временем обходила площадку, на которой они оказались. Взрыв Оракула расшвырял обломки по всему полу храма — осколки гранита, куски мрамора, какие-то металлические фрагменты, в которых с трудом угадывались части древних механизмов. Один из них — небольшой цилиндр с окошком из тёмного стекла — она подняла и повертела в пальцах. Внутри что-то слабо мерцало.

— Смотрите, — сказала она. — Какая-то деталь. Может, от самого Оракула.

Амберто взял цилиндр, осмотрел. Стекло было тёмным, почти чёрным, но внутри, в самой глубине, пульсировала крошечная искра — не розовая, как его дар, а холодная, голубоватая. Она то загоралась, то гасла, словно пыталась что-то сообщить.

— Не трогай пока, — сказал он, возвращая находку Мираж. — Разберёмся позже. Сейчас главное — спуститься.

***

Спор о теле Хельма вспыхнул сразу, как только Амберто оценил глубину шахты. Скобы уходили вниз, в темноту, и тащить на себе кокон из мха, пусть даже стянутый верёвками, было чистым самоубийством. Одно неверное движение — и он рухнет вниз вместе с телом брата.

— Мы не можем оставить его здесь, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Мы не знаем, транспортабелен ли препарат. Если его нужно вводить сразу… если он работает только на месте…

— Ты предлагаешь тащить его вниз? — Ке-Ахи, всё ещё тяжело дыша после спуска, посмотрел на кокон, потом на шахту, потом снова на Амберто. — С ума сошёл. Мы сами едва спустились. Если верёвка оборвётся…

— А что ты предлагаешь? Оставить его здесь? Чтобы он лежал в этом тамбуре, пока мы будем искать препарат? А если мы не сможем вернуться? Если проход завалит? Если препарат окажется не тем, что мы ищем, и нам придётся искать другой путь?

— Он прав, — неожиданно поддержала Амберто Аюми. — Я не знаю, что такое это Эр-Дэ-Дэ-Тринадцать...

— Эр-Эл-Дэ-Шестнадцать, — поправил Амберто.

— О духи болот, какая разница?! — терпением избранная как раз не отличалась.

— Разница есть. Вдруг этих препаратов несколько? И мы вколем не тот? И тело не восстановится, а истлеет за секунды? — чародей был мрачен.

— В любом случае, если он ещё там, и если он работает и восстанавливает тело… лучше, чтобы это тело было рядом. Волки остались наверху, но они не смогут его защитить, если сюда кто-то придёт.

Мираж слушала их спор и чувствовала, как внутри закипает раздражение. Не на Амберто — на саму ситуацию. Они спорили о том, тащить ли тело, как будто у них был выбор. Как будто хоть кто-то из них мог представить, что они оставят Хельма гнить в этом каменном мешке, пока сами будут искать лекарство. Это было нерационально. Это было глупо. И именно поэтому никто не произносил вслух то, что и так было очевидно: они потащат его с собой, чего бы это ни стоило.

— Ладно, — подытожил воин. — Спускаем. Но как?

Способ нашёлся быстро. Из обрывков верёвок, что ещё оставались у Аюми после носилок, и плаща Мираж, который та неохотно, но всё же отдала, соорудили подобие люльки. Кокон закрепили в ней, обвязали дополнительными узлами — Аюми знала толк в узлах, это было видно по тому, как ловко она орудовала верёвками, — и начали спуск.

Амберто спускался первым. Дойдя до очередной скобы, он останавливался, фиксировал ноги и принимал люльку, которую ему опускала сверху Мираж, стравливая верëвку, насколько хватало длины. Затем фелисийка спускалась сама, и всë повторялось вновь.

На полпути у него начали дрожать руки — не от страха, а от напряжения. Мышцы предплечий свело судорогой, и он на несколько секунд замер, прижавшись лбом к холодной скобе. Металл пах ржавчиной и временем. Он закрыл глаза, считая до десяти, как учил его когда-то отец — «раз-два-три», — и судорога медленно отпустила. Только тогда он продолжил спуск.

Это было медленно, изматывающе, и каждый раз, когда он принимал на руки вес тела брата, его мышцы дрожали от напряжения. Мираж страховала сверху, готовая перехватить люльку, если Амберто оступится.

К тому моменту, когда все оказались внизу, Амберто был мокрым от пота, а его руки дрожали так, что он едва мог сжимать пальцы. Но тело брата было при нём.

Мираж села прямо на пол, привалившись спиной к холодной стене тамбура, и закрыла глаза. Её ладони горели — металлические скобы кое-где стесали кожу до крови. Она не жаловалась. Просто сидела и дышала, позволяя усталости медленно отступать. Ке-Ахи стоял у стены, придерживая пустой рукав, и смотрел в темноту коридора. Его лицо было непроницаемым, но пальцы мелко дрожали — спуск лишь с одной рукой дался воину нелегко, и он пару раз чуть не сорвался. Амберто молча развязывал верёвки, освобождая кокон из люльки. Все молчали. В этом тамбуре, вдали от болот и неба, слова казались неуместными.

***

Внутри пахло иначе. Не затхлостью или сыростью — холодным, стерильным воздухом, какой бывает только в очень старых, очень хорошо построенных зданиях. К запаху озона и старой смазки примешивалось что-то ещё — сладковатое, приторное, как в комнатах, где долго лежал больной. Или мёртвый.

Технический тамбур, в который они спустились, был тесным и низким. Стены, облицованные всё тем же матовым металлом, покрывала пыль — толстая, серая, нетронутая веками. В углу громоздились какие-то ящики, тоже покрытые пылью, а дальше, за прямоугольным проёмом, начинался длинный коридор, как ни странно, довольно чистый.

Амберто шагнул в него, и его дар, разгораясь ярче, осветил анфиладу помещений. Стены здесь были гладкими, покрытыми какими-то надписями на давно забытом языке — не буквами, а скорее значками, геометрическими фигурами, которые, казалось, двигались в свете его дара. Двери — металлические, с круглыми иллюминаторами из мутного стекла — тянулись по обе стороны коридора. Некоторые были распахнуты, другие — наглухо закрыты.

— Это оно, — прошептала Мираж. — Если это - не исследовательский комплекс, то я даже не знаю, что в мире может быть более... исследовательским.

Амберто молча кивнул.

Они двинулись вперёд, в полном молчании, нарушаемом лишь гулкими шагами и скрипом ржавых петель. Некоторые двери вели в пустые комнаты с ржавыми койками и шкафами, похожими на больничные. Другие были заперты, и ни одна не поддалась, сколько бы Ке-Ахи ни налегал на неё плечом.

— Здесь как будто никого нет, — тихо сказала Мираж. — Но это не значит, что безопасно.

Амберто кивнул. Он чувствовал это сам — магические линии, что пронизывали стены, пульсировали ровно и мерно, как сердце спящего зверя. Комплекс был жив. И он ждал.

***

Первое столкновение случилось внезапно.

Из бокового коридора, шурша и поскрипывая, выкатился механизм — невысокий, похожий на перевёрнутое ведро, с вращающимися щётками и мигающими лампочками. Он двигался прямо на группу, и в его движении не было ничего угрожающего — скорее, деловитая сосредоточенность.

Но в темноте, после всего пережитого, никто не стал разбираться.

Ке-Ахи, шедший первым, по старой привычке попытался выхватить меч, но пальцы схватили пустоту — чёрный клинок был отставлен на верху, слишком тяжелый, чтобы воин мог орудовать им одной рукой. Вместо этого он ударил механизм ногой — сильно, с оттягом, вкладывая в удар всю накопившуюся ярость. Щётки разлетелись в стороны, лампочки погасли, и механизм, жалобно пискнув, затих.

Повисла тишина. Все смотрели на груду металла, из которой ещё несколько секунд назад состоял, судя по всему, автоматический уборщик. Или что-то вроде того.

— Это был не страж, — тихо сказала Мираж. — Он просто… убирался.

— Откуда я знал?! — огрызнулся Ке-Ахи. — Я думал, он нападёт!

— Не напал же.

— Потому что я его опередил!

Аюми опустилась на корточки, разглядывая останки механизма. Её лицо было непроницаемым.

— Если здесь есть такие, — сказала она, — значит, есть и другие. И они могут быть опаснее.

— Или нет, — добавил Амберто. — Мы не знаем. И в этом проблема.

Ке-Ахи стоял над грудой металла, тяжело дыша. Его здоровая рука сжималась и разжималась в кулаке. Он был воином, привыкшим полагаться на силу оружия, а теперь, без меча, чувствовал себя голым и беспомощным.

Он огляделся, ища хоть что-то, что можно было бы использовать. В углу коридора, там, где из стены выступало некое подобие мусоропровода, тускло блестела металлическая крышка люка — прямоугольная, с удобной ручкой, выкованной из того же тёмного металла. Ке-Ахи подошёл, упёрся ногой в стену, рванул здоровой рукой. Металл заскрежетал и поддался.

Крышка осталась у него в руке — тяжёлая, с ровными краями, вполне способная выдержать удар. Он взвесил её на ладони и коротко, зло усмехнулся.

— Щит, — сказал он. — Как у городской стражи. Тяжёлый, но хоть что-то.

— Мечом не помашешь, — заметила Мираж.

— Зато прикрою. Сейчас я могу только это.

Они двинулись дальше, и коридор становился всё шире. Вскоре он вывел их в просторный зал с высоким потолком, залитый тусклым, мертвенным светом — где-то под потолком ещё теплились аварийные лампы. Зал был пуст, если не считать нескольких металлических кресел, прикрученных к полу, и пультов, похожих на те, что Амберто видел в башне Штольца. Вдоль стен тянулись стойки — пустые, покрытые пылью, когда-то, вероятно, державшие на себе какое-то оборудование.

— Это место похоже на тамбур, — сказал Ке-Ахи, оглядываясь. — Входная зона. Для посетителей.

— Ты думаешь, сюда приходили люди? — спросила Мираж. — Обычные люди? Не учёные?

— Да. Смотрите — кресла, стойки. Как в приёмной.

Амберто кивнул. Это действительно не было похоже на лабораторию. Скорее, на зону ожидания, где посетители могли сидеть и ждать, пока их вызовут. Или оформляли документы. Или…

— Здесь нет охраны, — сказала Аюми, и в её голосе прозвучало удивление. — Совсем. Почему?

— Потому что она не нужна, — ответил Ке-Ахи. — Это первый этаж. Тамбур. Дальше, — он кивнул в сторону тёмного проёма, ведущего вглубь комплекса, — будет сложнее.

***

Шахту лифта они нашли не сразу.

Коридор уходил вглубь комплекса змейкой — петлял, поворачивал, обходил завалы. Идти приходилось осторожно: пол местами просел, и сквозь трещины в плитах пробивался тусклый, мертвенный свет нижних этажей. Где-то в глубине, едва слышно, гудело — низкий, вибрирующий звук, от которого закладывало уши.

— Это где-то здесь, — сказал Амберто, останавливаясь у стены. Его дар пульсировал в такт магическим линиям, что пронизывали комплекс. — Я чувствую поток. Мощный. Он идёт сверху вниз, прямо за этой стеной.

— Какой-то подъемный механизм? — спросила Мираж.

— Видимо. Или что-то вроде того.

Дверь, о которой он говорил, оказалась в небольшой нише, скрытой за обвалившейся перегородкой. Две массивные металлические створки, сомкнутые намертво, были покрыты слоем пыли. Ни ручек, ни кнопок, ни панели управления — только гладкий металл и узкий вертикальный стык между створками.

Ке-Ахи упёрся в створку плечом, навалился всем весом. Створка дрогнула, заскрежетала — и разошлась на пару сантиметров. Не больше. Дальше металл упирался во что-то — то ли в запорный механизм, то ли в саму конструкцию шахты.

— Не идёт, — выдохнул он, отступая. — Сейфовая дверь. Такие не выбивают.

— Толщина? — спросил Амберто.

— Сантиметров десять. Может, больше. Я такие видел в банках, но здесь… здесь они на каждом пролёте.

Аюми коснулась металла пальцами, провела по стыку, принюхалась.

— Этим путём не спуститься, — сказала она. — Створки закрыты на каждом уровне. Если мы не найдём механизм, который их открывает, лифт бесполезен.

— Значит, лестница, — подытожила Мираж. — Где она?

Амберто прикрыл глаза, переключившись на магическое зрение. Линии силы, пронизывавшие комплекс, пульсировали ровно и мерно, и одна из них — более тусклая, но всё ещё заметная — уходила влево, к дальнему концу коридора.

— Туда, — сказал он, открывая глаза. — В конце коридора.

— Постойте, — подняла руку фелисийка. — Кажется, я что-то нашла. — Она замерла перед висящей на стене схемой. Буквы были непонятны, но общая логика угадывалась.

— Интересно. Эти катакомбы настолько обширны, что им пришлось рисовать карты для тех, кто здесь работал, — Амберто был явно впечатлён.

Мираж попыталась достать карту, но она была сделана из странного жёсткого материала, плотно прилегающего к стене, будто схема являлась её часть. Тогда фелисийка достала лист пергамента, писчие принадлежности и начала аккуратно перерисовывать схему.

Ке-Ахи заглянул ей через плечо, и его брови поползли вверх. Двенадцать уровней. Каждый из них был помечен значками — квадраты, треугольники, круги, — значение которых они не понимали, но которые явно что-то обозначали. Лаборатории? Хранилища? Жилые помещения? Круглые печати были раскиданы по всей длине, но вот что они означают, было совершенно непонятно.

— Тайные знаки побеждённых богов, — прошептала Аюми, и в её голосе прозвучал трепет. — Я слышала о таком в легендах. Древние использовали знаки, чтобы запечатывать свою магию на века. Но легенды не говорили, что это будет выглядеть… так.

— Сойдёт для бессмертных созданий, — буркнул Ке-Ахи.

— Странно. Судя по схеме, коридоры и лестницы между ними расположены змейкой вниз, — Мираж закончила со схемой и ждала, когда чернила впитаются и просохнут.

— Змейкой? — переспросил Ке-Ахи.

— Каждый пролёт с другой стороны этажа. Видимо, чтобы те, кто попытается подняться или спуститься без разрешения, проходили через все контуры охраны.

— И чтобы образцы, если сбегут, делали то же самое, — добавила Аюми.

Они переглянулись.

— Значит, впереди охрана, — тихо сказал Ке-Ахи, поправляя щит. — Настоящая. Не уборщики. И то, что они когда-то охраняли.

Никто не ответил. Они двинулись дальше по коридору, и с каждым шагом гул становился громче, а воздух — холоднее. Где-то внизу, на нижних этажах, их ждала секция 12B. Препарат RLD-16. И ответы, которые могли изменить всё. Или окончательно лишить надежды.

***

Коридор петлял, уводя их всё дальше от входа, и поначалу никто не замечал перемен. Но потом воздух изменился — стал плотнее, тяжелее, и в нём появился едва уловимый гул, похожий на дыхание спящего зверя. Амберто почувствовал это первым. Его дар, пульсирующий под кожей, отозвался на невидимую границу, которую они только что пересекли, и розовый свет на мгновение вспыхнул ярче, предупреждая.

— Стойте, — сказал он, но было поздно.

Из ниши в стене, скрытой за обвалившейся облицовкой, выкатился механизм. Он не был похож ни на что, что Амберто видел раньше — ни на голема, ни на живое существо. Приземистый, с широкими металлическими лентами, обтянутыми чем-то вроде рифлёной кожи, которые не рассохлись даже спустя столетия. Эти ленты, перекатываясь, двигали его вперёд с мягким, почти бесшумным шорохом. На его корпусе, покрытом тёмным блестящим металлом, тускло светились бороздки — не механические, а магические, вплавленные прямо в структуру сплава. От них веяло холодом и чем-то ещё — древним, как сам этот комплекс. Шарнирные руки, сложенные по бокам, заканчивались не клешнями, а инструментами: одно походило на клюв, извергающий снопы искр, другое — на зажим с тонкими пальцами, третье — на острое лезвие, каким можно резать камень. В центре корпуса тускло мерцал кристалл — крупный, с кулак размером, пульсирующий внутренним светом, как сердце. От него расходились нити магической силы, переплетённые с проводами, и в этом переплетении было что-то неправильное — как будто два разных мира, два разных способа управлять реальностью, были сплавлены в одно целое.

Механизм выкатился на середину коридора и замер, перегораживая проход. Его кристалл замигал быстрее, и из корпуса выдвинулась тонкая призрачная пластина, замерцавшая магическим светом. Она не была твёрдой — скорее, напоминала иллюзию, сотканную из света, — но Амберто почувствовал, как его окатывает волной чужеродной магии. Не враждебной. Изучающей. Сканирующей.

— Он нас не пропускает, — тихо сказала Мираж, и её рука скользнула к поясу, где висел нож.

— Он нас оценивает, — поправил Амберто. — Не атакуйте.

Механизм издал низкий, вибрирующий звук — предупреждающий. Его шарнирные руки разошлись в стороны, но инструменты остались сложенными. Кристалл в центре корпуса запульсировал ровным, ритмичным светом, похожим на биение сердца. Он ждал.

— Он хочет, чтобы мы ушли, — сказала Аюми. — Он охраняет проход.

— У нас нет другого пути, — ответил Ке-Ахи. — Мы не можем обойти его.

Он шагнул вперёд. Механизм не двинулся с места, но вибрирующий звук стал громче, настойчивее. Кристалл замигал быстрее.

— Не надо, — сказал Амберто, но Ке-Ахи уже не слушал. Он сделал ещё шаг, и механизм выпустил одну из своих рук — ту, что заканчивалась зажимом. Рука вытянулась вперёд, преграждая путь, и в воздухе повисло напряжение.

— Уйди с дороги, — процедил воин сквозь зубы. — Мы идём дальше.

Механизм не двигался. Его кристалл пульсировал, и в этом пульсирующем свете Ке-Ахи видел не угрозу, а вызов. Он был воином. Он не привык отступать перед железяками.

Его нога взлетела в отработанном ударе — резком, тяжёлым, каким он когда-то ломал рёбра культистам в подвалах Офидоса. Каблук сапога впечатался в бок механизма.

Металл загудел, как колокол. Механизм пошатнулся, но не опрокинулся. Его ленты с пробуксовкой вернули равновесие, а на корпусе, там, куда пришёлся удар, осталась лишь неглубокая вмятина. И тогда кристалл вспыхнул красным.

Звук, который издал механизм, больше не был предупреждающим. Низкий, утробный гул, похожий на вой сирены, прокатился по коридору, многократно усиленный эхом. Где-то в глубине комплекса, на нижних этажах, ему ответили — такие же низкие, вибрирующие сигналы. Механизм вызвал подкрепление.

— Ты что наделал?! — крикнула Мираж, выхватывая нож.

— Я…

Договорить он не успел. Из боковых проёмов, из ниш в стенах, из-за обвалившихся перегородок начали выползать другие механизмы. Они были меньше первого — каждый размером с крупную собаку, — но двигались быстрее, и их кристаллы горели холодным, голубоватым светом. Они не были вооружены в привычном смысле этого слова: ни мечей, ни копий, ни щитов. Только тонкие металлические усики на корпусах, между которыми уже пробегали синеватые, потрескивающие разряды.

Первый выпад Амберто — розовый луч, направленный в ближайший механизм, — заставил того замедлиться, но не остановил. Разряд магии скользнул по металлическому корпусу, рассеялся и ушёл в пол. Металлический страж дёрнулся и продолжил наступать.

Второй механизм выпустил разряд. Синеватая молния сорвалась с его усиков и ударила Ке-Ахи в грудь. Воин охнул, выгнулся дугой и рухнул на колени. Мышцы сводило судорогой, зубы клацали, а перед глазами плыли цветные круги. Он попытался подняться, но тело не слушалось.

Мираж метнула нож в ближайшего стража. Лезвие звякнуло о металл и отскочило, не оставив и царапины. А потом второй разряд ударил в неё, и фелисийка, даже не вскрикнув, повалилась на пол.

Аюми попыталась уйти туманом, как делала на болотах, но стены комплекса, пропитанные магией, блокировали её способность. Она лишь пошатнулась и стала полупрозрачной на мгновение, а потом третий разряд настиг и её.

Амберто остался один. Он выбросил руку вперёд и ударил всем, что у него было — розовый светлячок вырвался из ладони, как тогда, во сне, и проделал дыру в одном из механизмов. Но их было слишком много. Один разряд пробил его защиту, второй — попал в плечо, третий…

Мир погас.

***

Сознание возвращалось медленно, как вода просачивается сквозь трещины в камне — по капле, по крупице, неохотно. Амберто почувствовал холодный пол под щекой — металлический, с частой рельефной насечкой, чтобы нога не скользила. Пахло озоном и старой смазкой, как после грозы в кузнице. Где-то рядом тяжело, с присвистом дышал Ке-Ахи — каждый вдох давался ему с трудом, будто лёгкие ещё не оправились после удара током. Чуть дальше тихо стонала Мираж — негромко, сквозь зубы, как стонет человек, который ещё не проснулся, но уже чувствует боль.

Он открыл глаза.

Веки налились свинцом, и потребовалось несколько секунд, чтобы фокусировка вернулась. Перед глазами всё плыло — серые пятна, дрожащие тени, тусклый свет. Он моргнул, потом ещё раз, и комната наконец обрела очертания.

Они лежали в небольшом помещении без окон. Стены, облицованные неизменным матовым металлом, были покрыты всё теми же непонятными значками, что и в коридоре, но здесь к ним добавились другие — более простые, похожие на инструкции. Пиктограммы. Одна изображала человеческую фигуру, лежащую на койке. Другая — руку под струёй воды. Третья — фигуру, сидящую на корточках над отверстием в полу, от которой расходились волнистые линии — то ли запах, то ли пар, то ли что-то ещё, что древние считали важным обозначить на стене.

Койки — четыре узкие металлические полки, расположенные попарно вдоль стен одна над другой, — выступали прямо из гладкой поверхности, без стыков или швов, и были покрыты тонким слоем серой пыли. Ни матрасов, ни подушек — только голый металл. В углу приютился рукомойник с краном, над которым тускло мерцала одинокая лампочка. Рядом, в полу, темнело небольшое сливное отверстие, окаймлённое всё тем же тёмным металлом. Камеры в подвалах Инквизиции выглядели куда более обжитыми, чем эта стерильная, бездушная клетка.

Амберто попытался пошевелиться и зашипел от боли. Плечо, в которое попал разряд, горело огнём, а мышцы на спине и ногах сводило мелкой судорогой — последствие электрического удара. Он сжал зубы, переждал и осторожно сел, привалившись спиной к холодной стене. Каждое движение отдавалось в теле тупой, пульсирующей болью.

Рядом заворочался Ке-Ахи. Его лицо, покрытое болотной грязью и засохшей кровью, было бледным, почти серым, а здоровая рука, которой он попытался опереться о пол, дрожала так, что пальцы срывались с насечки. Тем не менее, воин сел, привалившись спиной к стене, и обвёл комнату мутным, но цепким взглядом.

— Все живы? — прохрипел он.

— Кажется, да, — ответил Амберто. Голос его прозвучал глухо и надтреснуто, как после долгого молчания.

Мираж, лежавшая у противоположной стены, застонала громче и открыла глаза. Её зрачки были расширены, а шерсть на загривке стояла дыбом.

— Где мы? — прошептала она, пытаясь приподняться на локте. — Что это за место?

— Не знаю, — ответил Амберто. — Но похоже на камеру. Или… комнату для посетителей. Или для персонала.

— Или для образцов, — тихо добавила Аюми, которая пришла в себя последней и теперь сидела на корточках у стены, обхватив колени руками. Её голос звучал спокойно, но в нём слышалась тревога — та самая, которую она всегда прятала за маской невозмутимости.

Дверь — массивная, металлическая, с круглым иллюминатором из тёмного стекла — была закрыта. Ни ручки, ни замка, ни панели управления — только гладкий металл и узкий стык между створкой и косяком. Амберто подошёл, прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то, но иллюминатор был слишком тёмным. Только смутные тени двигались за ним — то ли другие механизмы, то ли просто игра воображения.

Их вещи лежали грудой у двери. Кокон с телом Хельма, всё ещё обвязанный верёвками. Импровизированный щит Ке-Ахи, который механические стражи зачем-то притащили следом — видимо, сочли частью экипировки. Небольшой цилиндр с голубоватой искрой, который Мираж подобрала наверху, в храме. Схема комплекса, торопливо перерисованная на пергамент и теперь помятая, но всё ещё читаемая. Всё было на месте. Механизмы не забрали ничего — просто сгрузили всё на пол и укатили.

— Они не взяли наши вещи, — сказала Мираж, проследив за его взглядом. — Почему?

— Потому что мы — не угроза, — ответил Амберто. — Или потому что они не понимают, что это такое. Или… потому что им всё равно.

— Или потому что они знают, что мы никуда не денемся, — мрачно добавил Ке-Ахи.

Они были заперты. Но они были живы. И всё их снаряжение было при них. Оставалось только понять, что с этим делать.

Глава 13

Дверь никак не хотела поддаваться. Ке-Ахи в очередной раз навалился на неё плечом — не тем, что заканчивалось уродливым обрубком, а здоровым, хоть и не до конца оправившимся после удара током, — и тут же отступил, шипя от боли. Металл даже не дрогнул. Ни ручки, ни замка, ни замочной скважины — только гладкая поверхность, в которой смутно отражалось их собственное лицо.

Мираж тем временем обследовала стену рядом с дверью. Её пальцы скользнули по холодному металлу и наткнулись на небольшое углубление. В нём, почти незаметная на фоне тёмной облицовки, пряталась круглая выпуклость — размером с ноготь большого пальца.

— Здесь что-то есть, — сказала она. — Кнопка. Как у Штольца.

— Нажми, — сказал Амберто.

Она нажала.

Откуда-то сверху раздался голос. Не живой — механический, лишённый интонаций, с теми же трескучими помехами, что и у Оракула. Каждое слово звучало так, будто его зачитывали с древнего, истлевшего пергамента:

— К сожалению, в связи с нарушениями пункта шесть внутреннего регламента станции, вы были изолированы. Ваше дело находится на рассмотрении. В ближайшее время с вами свяжется сотрудник внутренней безопасности. Спасибо за понимание.

Тишина. Мираж нажала кнопку снова.

— К сожалению, в связи с нарушениями пункта шесть внутреннего регламента станции… — голос повторился слово в слово, с той же интонацией, с теми же паузами. Заезженная пластинка.

— Сотрудник внутренней безопасности, — повторил Ке-Ахи. — Это тот, мимо чьих костей нас сюда несли?

— Похоже на то, — мрачно ответил Амберто. — Так что ждать его придётся... долго. Если не вечно.

Он подошёл к двери и прижал ладонь к холодному металлу. Розовый свет зажёгся под кожей, запульсировал, разгораясь ярче, и Амберто направил его в дверь. Камень, дерево, сталь — до этого всё поддавалось его дару. Всё рассыпалось в прах.

Но не эта дверь.

Магические знаки вспыхнули на стенах — те самые, что до этого казались просто частью облицовки. Они загорелись холодным, голубоватым светом, и Амберто почувствовал, как его собственный дар, только что рвавшийся наружу, отшвырнуло обратно. В голове взорвалась боль — острая, ослепительная, будто кто-то вонзил раскалённую спицу прямо в висок. Он вскрикнул и рухнул на колени, прижимая ладони к вискам. Перед глазами плыли цветные круги, а во рту стоял металлический привкус — такой же, какой бывает после удара молнией.

— Амберто! — Мираж бросилась к нему, но он уже поднял руку, останавливая её.

— Не надо, — прохрипел он. — Всё… нормально. Просто… они блокируют магию. Эти знаки. Они…

Он не договорил — новый спазм боли свёл челюсти, и он зажмурился, пережидая. Через несколько секунд боль отступила, оставив после себя тупую, пульсирующую головную боль.

— Я попробую, — сказала Аюми.

Она встала лицом к двери, прикрыла глаза и начала обращаться туманом. Её тело стало полупрозрачным, поплыло, теряя очертания — и в тот же миг знаки на стенах вспыхнули снова. Аюми вскрикнула — не так сдержанно, как Амберто, а в полный голос, высоко и пронзительно, — и рухнула на пол, корчась от боли. Её лицо, искажённое мукой, было мокрым от выступивших слёз, а пальцы скребли металлический пол, оставляя на нём тонкие белые царапины.

— Хватит! — рявкнул Ке-Ахи, опускаясь рядом с ней на колени. — Хватит. Не надо больше.

Аюми дышала тяжело, прерывисто, но боль постепенно отпускала. Она села, привалившись спиной к стене, и закрыла глаза.

— Они блокируют любую магию, — тихо сказала она. — И мою, и его. Мы не можем выйти.

— Значит, будем думать, — сказал Ке-Ахи. — И не из таких ловушек выбирались.

— И часто ты попадался в плен к безумным слугам древних магов? — спросила Мираж.

Никто не ответил. Механизмы, которые приволокли их сюда, укатили обратно в коридор и с тех пор не возвращались. Мираж проверила, что все вещи в сумках на месте и что железные стражники ничего не повредили и не сломали. Мираж усмехнулась в мыслях, представив, как машины, шевеля металлическими усиками, деловито потрошат их вещи, забирая себе золото подобно стражникам из плоти и крови. Но нет, деньги, само собой, были на месте, и, что важнее, на месте было сушёное мясо и галеты. Пусть последние и немного раскрошились. Затем фелисийка подошла к рукомойнику и повернула кран. Из тонкого носика потекла вода — слегка ржавая, с металлическим привкусом, но холодная и, кажется, чистая. Она текла тонкой струйкой, но не иссякала.

— Хорошая новость: от жажды мы не умрём, — сказала Мираж, закручивая кран. — Плохая: еды осталось дня на три, может, чуть больше, если экономить. А потом…

Она осеклась. Взгляд её сам собой скользнул по койкам, по телу Хельма, по Ке-Ахи. Остальные проследили за её взглядом, и в камере повисла особенно глубокая тишина.

Ке-Ахи перехватил эти взгляды и нахмурился.

— Вы чего? — спросил он, переводя взгляд с Мираж на Амберто, с Амберто на Аюми. — Вы что, всерьёз?..

Он осёкся, потом мрачно усмехнулся и сказал:

— Ладно. Если что — я в первую очередь предлагаю съесть Аюми. Её мы знаем меньше всего.

Аюми подняла голову. Её лицо, всё ещё бледное после приступа боли, было абсолютно серьёзным.

— Это разумно, — сказала она. — Я виновата в том, что мы здесь. Я привела вас к Оракулу. Если бы не я, мы бы не спустились в этот комплекс.

— Ты что, с ума сошла?! — Мираж вскочила на ноги. — Ты не виновата! Мы сами решили идти! Мы все! И вообще — это не ты пнула то ведро с болтами!

Она осеклась на полуслове и посмотрела на Ке-Ахи. Потом нахмурилась, будто что-то вспоминая, и спросила:

— Слушай, а как к тебе обращаться-то? Огонёк или Ке-Ахи? А то я уже запуталась. Ты сам сказал, что прозвище было щитом, а теперь…

Ке-Ахи махнул здоровой рукой — тем самым жестом, который она видела сотни раз и который так хорошо знала.

— Да как хочешь. Что значит имя? Пиво на вкус как пиво, хоть пивом назови его, хоть нет.

Амберто, всё ещё сидевший у стены и прижимавший ладонь к виску, вдруг издал тихий, короткий смешок. Почти беззвучный — скорее выдох, чем смех, — но в этом звуке было что-то живое. Что-то, чего не было с того самого момента, как они вошли в храм.

— Вот этим-то трактирщики по всей Империи и пользуются, — сказал он. — Называют пиво пивом, а наливают воду.

— Или мочу, — добавил здоровяк, и уголок его рта пополз вверх в знакомой, кривой усмешке. — Смотря какой трактир.

— О Звёзды, — выдохнула Мираж, прикрывая лицо ладонью. — Мы в ловушке, нас только что чуть не убили, у нас еды на два дня, а вы обсуждаете качество пива в трактирах.

— Всяко лучше, чем жалеть себя или лезть на стену от безысходности, — пожал плечами воин.

Он снова был Огоньком — тем самым, который травил байки и отпускал нарочито грубые шутки. Может быть, именно это и не давало им порой шагнуть за грань отчаяния. Может быть, именно этого им не хватало последние дни.

— Значит, Огонёк, — сказала Мираж, и её голос прозвучал мягче, чем раньше. — Хорошо. Пусть будет Огонёк. Привыкла уже.

— Вот и славно, — кивнул он. — А теперь давайте думать, как отсюда выбираться. Потому что ждать сотрудника безопасности я не намерен.

***

Время в этой камере без окон тянулось иначе — то замедляясь до полной остановки, то сжимаясь в мгновение. Амберто, вымотанный до предела, несколько раз задрёмывал, проваливаясь в тяжёлое забытьё, и каждый раз, просыпаясь, надеялся, что дверь открыта. Но ничего не менялось. Механический голос на каждое нажатие кнопки отвечал одно и то же, и через какое-то время они перестали нажимать.

Надежда ещё теплилась — слабая, как огонёк свечи на сквозняке. Может быть, существует протокол. Может быть, по истечении определённого времени механизмы откроют дверь, сочтя наказание достаточным. Может быть, принесут еду, и тогда, когда дверь откроется, у них появится шанс.

Прошли сутки. Никто не пришёл.

Они поели — вяленое мясо, остатки галет, запивая ржавой водой из крана. Поспали на жёстких металлических койках. Мираж, сильно стесняясь и отводя глаза, попросила Аюми подержать развёрнутое одеяло, загораживая угол с туалетным отверстием.

— Только не смотри, — пробормотала она.

— Мне не привыкать, — спокойно ответила Аюми. — Я всю жизнь прожила среди волков. У них не принято стесняться.

— Я не волк.

— Я заметила.

Огонёк, дождавшись своей очереди, направился в тот же угол с очевидным намерением обойтись без церемоний, но наткнулся на испепеляющий взгляд Мираж.

— Да ладно тебе, — проворчал он. — Мы тут все свои.

— Огонёк.

— Ладно-ладно. — Он вздохнул и повернулся к Амберто. — Чародей, подержи одеяло.

Амберто молча взял одеяло и отвернулся.

А потом на Мираж накатило.

Она сидела на койке, привалившись спиной к стене, и смотрела в одну точку. В голове, до этого занятой бытовыми мелочами — поесть, поспать, согреться, — вдруг разверзлась пустота. Они в ловушке. Из этой ловушки нет выхода. Магия не работает. Никто не придёт. Комплекс, переживший столетия, простоит ещё столько же, и их кости будут лежать на этом металлическом полу, пока не рассыплются в пыль.

Окаменение? Какая разница. С голоду она умрёт быстрее.

Она поднялась — резко, порывисто, — подошла к Амберто, вернувшемуся на соседнюю койку, и, не спрашивая, не давая ему времени возразить, прижалась губами к его губам.

Амберто замер. Его руки, только что безвольно лежавшие на коленях, дрогнули и осторожно легли на её плечи — не отталкивая, но и не притягивая. На несколько секунд он ответил на поцелуй, а потом мягко, но решительно отстранился.

— Не надо, — прошептал он. — Ты же знаешь. Мой дар…

— Плевать, — выдохнула она. — Куда уж хуже? Мы всё равно уже…

Она не договорила. Её голос сорвался, плечи задрожали, и она уткнулась лицом в его плечо, вцепившись пальцами в ткань его камзола. Слёзы — первые за всё это время, первые с того момента отчаяния в башне алхимика, — хлынули из её глаз. Она плакала беззвучно, только плечи вздрагивали, и Амберто, не зная, что ещё можно сделать, просто гладил её по голове. Медленно, осторожно, как гладят испуганного зверька.

— Мы выберемся, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Мы всегда выбираемся.

— Откуда ты знаешь? — прошептала она, не поднимая головы.

— Не знаю. Просто верю.

Огонёк, сидевший на противоположной койке, кашлянул в кулак.

— Вы это, не стесняйтесь, — сказал он. — Если что — Аюми подержит одеяло. Ей, кажется, интересно.

Аюми, сидевшая в углу, подняла голову и спокойно кивнула.

— Мне действительно интересно. Я никогда не видела, как люди проявляют нежность. Только волки. Когда мы вернём Хельма, это может пригодиться.

Мираж оторвалась от плеча Амберто и метнула в Огонька испепеляющий взгляд.

— Ты… ты… — она задохнулась от возмущения. — Ты сломал такой момент! Я тут, между прочим, душу изливаю, а ты со своими шуточками!

— А ты какого чёрта нас всех похоронила?! — неожиданно рявкнул Огонёк в ответ. — Мы ещё живы! Мы ещё дышим! А ты уже сдалась!

Мираж замерла. Открыла рот, закрыла, снова открыла. А потом — странное дело — на её лице медленно проступило что-то похожее на улыбку.

— Ты прав, — сказала она. — Ты прав, будь ты неладен.

Она вытерла слёзы рукавом и выпрямилась. Её хвост, до этого безвольно лежавший на койке, снова начал подрагивать — признак того, что мыслительный процесс запущен.

Внезапно её взор остановился на сливном отверстии в полу, Мираж подошла ближе и опустилась на корточки. Отверстие было достаточно широким, чтобы не засоряться, но слишком узким, чтобы в него мог пролезть человек. Или кто-то размером с человека.

Но не фея.

Фелисийка подняла голову и посмотрела на амулет, висевший на шее Амберто. Амберто перехватил её взгляд и всё понял.

— Аэуэ, — сказал он.

— Она может пролезть, — кивнула Мираж. — Она может вылететь отсюда, добраться до механизма, который открывает дверь, и…

Она осеклась. Потом медленно, очень медленно перевела взгляд на сливное отверстие. Туда, куда они только что справляли нужду.

— Сколько лет чесотки она мне нашлёт, — пробормотала Мираж, и в её голосе смешались отчаяние и злой юмор, — за одно лишь предложение туда полезть?

***

Амберто закрыл глаза и потянулся к амулету.

Это было ошибкой. Магические знаки на стенах вспыхнули мгновенно — голубоватый свет резанул по глазам даже сквозь закрытые веки, а боль, острая и ослепительная, взорвалась в висках. Он закричал — не сдержался, — и его тело выгнулось дугой, а из горла вырвался хриплый, надсадный стон. Пальцы, сжимавшие амулет, свело судорогой, но он не разжал их. Не мог. Не имел права.

— Амберто, хватит! — Мираж бросилась к нему, попыталась оттащить его руки от амулета, но он мотнул головой и прорычал сквозь стиснутые зубы:

— Не… трогай…

Он катался по полу, прижимая амулет к груди, и розовый свет его дара пульсировал в такт вспышкам боли. Чародей прокусил губу, и кровь потекла по подбородку, смешиваясь с потом. Перед глазами плыли цветные круги, а в ушах стоял низкий, утробный гул — тот самый, что сопровождал каждую попытку использовать магию в этой проклятой камере. Но он продолжал. Потому что другого выхода не было.

— Давай, — шептал он, не понимая, обращается к амулету или к самому себе. — Давай же…

И амулет отозвался.

Зелёный свет вспыхнул на его поверхности, и из камня, шатаясь, выплыла Аэуэ. Её крылья, всегда сиявшие мягким золотистым светом, теперь висели безжизненными лоскутами. Под глазами залегли глубокие чёрные круги, а лицо, обычно живое и насмешливое, было бледным и осунувшимся. Она выглядела так, будто не спала несколько недель — или будто потратила последние силы на то, чтобы поддерживать иллюзорный мир для Хельма.

— Что… — её голос был тихим и надтреснутым, — …случилось?

Амберто, всё ещё лежавший на полу и прижимавший ладонь к разбитой губе, с трудом сел. Мираж помогла ему прислониться спиной к стене, и он, переводя дыхание, коротко обрисовал ситуацию. Оракул. Шахта. Комплекс. Охранные механизмы. Камера. Магия заблокирована. Выбраться невозможно.

Аэуэ слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она перевела взгляд на сливное отверстие в полу, потом на вентиляционную решётку под потолком, потом снова на Мираж.

— Значит, вы хотите, чтобы я пролезла через… это? — она кивнула в сторону слива.

— Там достаточно широко, — сказала Мираж. — Для тебя — достаточно.

— Я не о ширине. Я о том, что вы туда…

— Мы знаем, — перебил её Огонёк. — Но вентиляция закрыта решётками. Если даже мы сломаем эту, — он кивнул на решётку под потолком, — дальше будут другие. Ты просто не сможешь их выбить, у тебя нет для этого сил.

— А в трубе решёток нет? — спросила Аэуэ.

— Мы не знаем, — честно ответил Амберто. — Но это слив. Он должен куда-то вести. Вода, которую мы сливали, куда-то уходит. Значит, проход есть.

Аэуэ помолчала. Её крылья, всё ещё бледные и тусклые, чуть дрогнули. Потом она сказала:

— Я хочу попробовать вентиляцию. Сначала — её. Прежде чем лезть в трубу, которой вы только что пользовались.

— Я же сказал…

— Я знаю, что ты сказал, воин. — В её голосе на мгновение прорезалась прежняя, язвительная нотка. — Но я хочу убедиться сама. Дай мне хотя бы попробовать.

Огонёк посмотрел на неё долгим взглядом, потом хмыкнул и поднялся.

— Ладно. Отойдите.

Он взял свой импровизированный щит — крышку мусоропровода, — размахнулся и обрушил его на решётку. Металл заскрежетал, загудел, и по креплениям, державшим решётку, зазмеились трещины. Ещё пара ударов, и решётка рухнула на пол.

Огонёк подсадил Аэуэ, и та, не колеблясь, юркнула в тёмный проём. Её крылья сложились, и она исчезла в черноте.

Тишина. Долгая, тягучая, полная напряжения. Амберто замер, прислушиваясь к удаляющемуся шороху. Мираж, стоявшая рядом, нервно подрагивала хвостом. Огонёк сжимал щит, готовый в любой момент снова пустить его в ход. Аюми сидела в углу, обхватив колени руками, и молча смотрела в темноту.

Прошло несколько минут. Шорох стих. Где-то в глубине вентиляционной шахты что-то звякнуло — металл о металл, — и всё затихло.

Аэуэ вернулась.

Она вынырнула из проёма, тяжело дыша, и опустилась на койку. Её крылья дрожали от напряжения, а лицо было ещё бледнее, чем раньше.

— Там решётка, — сказала она. — Вторая. Я не могу её сломать.

— Я же говорил, — буркнул Огонёк.

— Я должна была попробовать. — Аэуэ подняла голову и встретилась взглядом с Мираж. В её глазах, усталых и воспалённых, читалась странная смесь обречённости и решимости. — Значит, труба.

— Прости, — тихо сказала Мираж.

— Ничего. — Аэуэ слабо усмехнулась. — Я просто запомню это. И когда мы выберемся, ты мне будешь должна. Очень. Много.

— Всё, что захочешь.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — фыркнула фея, и в этом фырканье было столько прежней Аэуэ, что Мираж невольно улыбнулась.

Аэуэ подлетела к сливному отверстию и зависла над ним. Её лицо исказилось гримасой отвращения, но она ничего не сказала. Только глубоко вдохнула и, сложив крылья, нырнула в темноту.

***

Время шло. Сначала они считали минуты, потом перестали. В камере без окон, без смены дня и ночи, единственными ориентирами были урчание в животе и нарастающая, липкая тревога. Аэуэ не возвращалась.

— Она могла заблудиться, — сказала Мираж, нарушая тишину. Её голос прозвучал неестественно громко в этом тесном, облицованном металлом пространстве. — Трубы могут разветвляться. Она могла выбрать не тот поворот и теперь ищет дорогу обратно.

— Она могла наткнуться на охранные механизмы, — мрачно возразил Огонёк. — Если они заблокировали магию внутри камеры, кто знает, что они сделают с феей, летящей по вентиляции.

— Она могла выбраться наружу, — тихо добавила Аюми. — И просто не найти нас. Комплекс огромен. Мы видели схему.

— С ней всё будет в порядке, — отрезал Амберто. — Она справилась с десятком наёмников. Она справилась с избранным Гор. Она…

Он осёкся. Никто с ним не спорил. Но каждый понимал: фейри появилась явно истощённой. Она потратила почти все силы на иллюзорный мир, оставив себе лишь крохи, и еле стояла на ногах. Так что, если бы Аэуэ могла вернуться, она бы уже вернулась. Значит, что-то случилось. Что-то, о чём никто не хотел думать вслух.

Тишина сгустилась, стала плотной, как болотный туман. А потом Огонёк поднялся.

Он встал с койки — медленно, тяжело, придерживая пустой рукав, — и подошёл к своему щиту. Крышка мусоропровода, выломанная в коридоре, стояла у стены, тускло поблёскивая в свете аварийной лампы. Грубый, неуклюжий кусок металла, который стражи зачем-то принесли в камеру вместе со всеми остальными вещами.

Он взял его здоровой рукой и положил на пол перед собой. Потом запустил пальцы в свой рюкзак и вытащил то, что всегда носил при себе — маленький, потёртый мешочек, перетянутый сыромятным ремешком. Внутри лежали обрывки пергамента, кусочек сургуча и крошечная печать — с символом весов и цепей.

— Что ты делаешь? — спросила Мираж.

— То, что должен был сделать с самого начала, — ответил Огонёк, не поднимая головы.

Он разложил перед собой пергаментную ленту — узкую, пожелтевшую от времени полоску, исписанную словами на старом языке, который остался лишь в названии первых городов и имени Золотых домов. Слова молитвы. Слова посвящения. Слова, которым когда-то давно, ещё до того, как он стал Огоньком, его научил Клаус.

Лента, испещрённая символами-обещаниями. Он прижал её к металлу и губы его беззвучно шевелились, повторяя древние, заученные наизусть строки.

— Видел бы это наставник — убил бы не глядя. И был бы прав, — тихо вздохнул воин. — Посвящать богу крышку от мусорного бака — это даже не святотатство. Это насмешка.

Он достал из мешочка печать — маленькую, размером с ноготь, с выгравированным символом Двуликого: весы и цепи. Нагрел сургуч над крошечным огоньком, который Мираж зажгла от кремня и какой-то тряпки, и капнул на край ленты. Потом, не колеблясь, прижал печать. Сургуч зашипел, застывая.

— Готово, — сказал он. — Теперь это не просто железка. Теперь это оружие.

Он поднялся. Здоровая рука сжала рукоять щита, и он встал лицом к двери. Группа отступила за его спину, прижимаясь к стенам. Все понимали: если не сработает сейчас — не сработает уже никогда.

Огонёк закрыл глаза. Его лицо, покрытое болотной грязью и засохшей кровью, было спокойным, почти умиротворённым — лицом человека, который сделал выбор и не сомневается в нём. А потом он заговорил.

Это была не молитва в обычном смысле. Это был крик души, облечённый в древние, забытые слова. Голос его звучал низко и глухо, как звон цепей в подземелье. С каждым словом воздух вокруг сгущался, наполнялся холодом — тем самым, подземным холодом, какой бывает только в склепах и на полях давних битв. Пергаментная лента на крышке начала светиться — мягким, серебристым светом. Сургучная печать запульсировала в такт его сердцу.

— Именем твоим, — произнёс он, и голос его разнёсся по камере, многократно усиленный невидимой силой. — Силой твоей. Слово Слепца: Мощь.

Он ударил.

Крышка обрушилась на дверь, и мир взорвался вспышкой ослепительного, серебристого света. Металл загудел, застонал, и дверь — та самая, что не поддалась ни магии, ни силе, — выгнулась наружу. Петли лопнули с оглушительным треском, и массивная створка рухнула в коридор, подняв облако пыли.

Крышка в руке Огонька вспыхнула серебром — и начала рассыпаться. Сначала осыпалась печать, потом лента, потом сам металл пошёл трещинами, крошась и истлевая прямо в пальцах. Через несколько секунд от неё осталась лишь горстка серой пыли на полу.

Огонёк пошатнулся. Его лицо было белым как мел, а здоровая рука, только что сжимавшая оружие, безвольно повисла вдоль тела. Амберто подхватил его под плечо, не давая упасть.

— Ты сделал это, — сказал он. — Ты нас вытащил.

— Аэуэ, — прохрипел Огонёк. — Мы должны найти её.

— Найдём, — твёрдо ответила Мираж.

Она шагнула через порог, в темноту коридора, и остальные последовали за ней. Дверь была открыта. Путь вниз, к секции 12B, лежал перед ними.

Глава 14

Группа вышла из камеры в коридор, где их уже ждала всё та же гулкая тишина — та самая, что натягивает нервы до предела и заставляет вздрагивать от каждого шороха. Аварийные лампы под потолком мерцали тускло и неровно, отбрасывая на стены дрожащие тени. Где-то в глубине комплекса по-прежнему гудело — низко, утробно, как дыхание спящего великана.

Мираж шагнула через порог первой, вглядываясь в полумрак. Её уши нервно подрагивали, а хвост ходил из стороны в сторону.

— Нам нужно идти тихо, — сказала она, когда остальные выбрались из камеры. — Очень тихо. В прошлый раз мы привлекли их внимание шумом. Если мы хотим пройти дальше, нужно избегать столкновений. Любой ценой.

— Согласен, — ответил Огонёк, поправляя пустой рукав. — Но ты сама видела, как они реагируют на движение. Стоило мне шагнуть к тому ремонтнику, и через минуту здесь было целое гнездо. Они нас не пропустят. Рано или поздно придётся драться.

— Шагнуть? Ты пнул его так, что в Сухом камне был слышен звон, — усмехнулась фелисийка.

— Ну было и было, — пожал плечам воин. Сейчас он грустно смотрел на свою пустую ладонь — ту, что ещё недавно сжимала импровизированный щит.

— Жаль, крышка рассыпалась. Без неё я против их разрядов — как голый против мечника. Даже хуже. От меча хоть уклоняться можно, а от молнии…

Он осёкся, заметив взгляд Аюми. Избранная Болот смотрела не на него — куда-то за его спину. Огонёк обернулся и увидел то, на что она смотрела: в стене, всего в нескольких шагах от них, темнел ещё один мусоропровод. С такой же прямоугольной крышкой. С такой же удобной ручкой.

— Понял, — коротко сказал воин и зашагал к люку.

Через минуту он вернулся с новой крышкой в руке. Тяжёлая, тёмная, с ровными краями — точь-в-точь как предыдущая. Он взвесил её на ладони и коротко, удовлетворённо хмыкнул.

— Хоть что-то в этом комплексе работает бесперебойно, — заметил он. — Мусоропроводы.

Амберто, наблюдавший за этой сценой, вдруг оживился. Его глаза, до этого тусклые и отстранённые, загорелись тем самым светом, который Мираж видела у него всего один раз — в астрале, когда он осознал, что воображение — единственный предел.

— Дай-ка её сюда, — сказал он, протягивая руку. — На минуту.

Огонёк приподнял бровь, но крышку отдал. Амберто опустился на колени прямо на пол, положил металлический прямоугольник перед собой и полез в рюкзак. Оттуда на свет появились: потрёпанный справочник в мягкой обложке, пузырёк с чернилами, стальное перо и маленькая складная линейка.

— Ты всё это время таскал с собой учебник? — Огонёк не верил своим глазам.

— А ты думал, я в Академии чем занимался? — рассеянно ответил Амберто, листая страницы. — Это не учебник. Это справочник. Профессор Вальтер говорил: «Настоящий артефактор — это не тот, кто всё помнит. Это тот, кто знает, где искать».

Он нашёл нужную страницу, пробежал глазами по строчкам, кивнул своим мыслям и начал чертить. Линейка скользила по металлу, оставляя за собой тонкие линии чернильной разметки — круги, дуги, символы на старом языке.

— Ни один заклинатель классической арканной магии не может помнить всего, — продолжал он, не отрываясь от работы. — Архимаги с собой маленькую библиотеку таскают. А их подручными гримуарами в бою можно пользоваться не хуже булавы — столь много они весят.

Огонёк фыркнул, представив себе эту картину, но Амберто уже закончил разметку и перешёл к следующему этапу. Он достал нож — простой, с коротким лезвием, — и начал царапать линии прямо по металлу, следуя чернильной разметке. Это была долгая, кропотливая работа. Крышка мусоропровода была сделана из того же сплава, что и весь комплекс, и металл неохотно поддавался даже острому лезвию. Но Амберто продолжал — медленно, упрямо, не обращая внимания на боль в пальцах и на то, как Мираж и Огонёк переглядываются за его спиной.

Наконец линии были готовы. Он отложил нож, прижал ладонь к центру выцарапанного узора и закрыл глаза. Мираж дёрнулась вперёд — она помнила, чем обернулась предыдущая попытка использовать магию в этом комплексе, — но Амберто уже заканчивал. Его ладонь светилась мягким, голубоватым светом — не розовым, как его дар, а тем самым, который он использовал в Академии. Классическая арканная магия. Не разрушение. Созидание.

Линии на металле вспыхнули и погасли. Амберто выдохнул и убрал руку.

— Готово, — сказал он, поднимаясь и протягивая крышку Огоньку. — Это не артефакт в полном смысле. Артефакты гораздо сложнее: они не только выполняют свои функции, но и стабильно держат заряды, а некоторые даже пассивно накапливают их из магического фона. Моё же начертание — это временная мера. Оно нестабильно. Хватит на пару зарядов, и со временем оно иссякнет само. К тому же его нужно будет подзаряжать от моих сил. Но пока оно работает, щит сможет выдерживать удары электричеством. Более того — накапливать заряд. А ты, когда ударишь по врагу, сможешь вернуть этот заряд обратно.

Огонёк взял крышку. Повертел в руках. На его лице медленно проступило выражение, которое Амберто не сразу смог расшифровать — не насмешка, не скепсис, а скорее уважение. Смешанное с удивлением.

— Ты это серьёзно? — спросил он. — Я думал, ты только крушить умеешь. А ты, оказывается, артефактор.

— Я не артефактор, — Амберто поморщился и отвёл глаза. — Это так, поделка. Профессор Вальтер, увидев эту работу, заставил бы переделывать. Тут линии кривые, заряд держится на честном слове, а энергоэффективность… даже не спрашивай. Может, он был и прав: стань я артефактором — добился бы большего и был бы полезнее..

Амберто замолчал, глядя на зачарованную крышку в руках Огонька. На мгновение перед его внутренним взором встала совсем другая картина: он, но моложе — студент Академии, склонившийся над верстаком в мастерской профессора Вальтера. Вокруг — аккуратно разложенные инструменты, колбы с реактивами, чертежи. Вальтер что-то объясняет, тыча пальцем в схему, а он, Амберто, слушает и понимает. По-настоящему понимает. Без страха, без боли, без вечного ощущения, что внутри него сидит зверь, готовый вырваться.

— Амберто? — голос Мираж вырвал его из воспоминаний.

Он моргнул. Мастерская исчезла. Остался только тёмный коридор и грубый кусок металла в чужих руках.

— Ничего, — сказал он. — Просто… вспомнил кое-что.

—Ты только что зачаровал крышку от мусорного бака и дал нам оружие против местных стражей, — воскликнула Мираж. — Это очень сильно. И очень полезно.

Амберто поднял голову и встретился с ней взглядом. Её глаза, жёлтые и кошачьи, смотрели на него с теплотой и чем-то ещё — тем, чему он никак не мог найти названия. Гордость? Уважение? Или просто радость от того, что у них появился шанс?

— Ты правда так считаешь? — спросил он, и его голос прозвучал тише, чем ему хотелось бы. — Или просто подбадриваешь меня?

— И то, и другое, — ответила Мираж. — Но в основном — правда так считаю.

Амберто отвёл глаза. Похвала была ему непривычна — как новая, неразношенная одежда, которая везде жмёт и натирает. Он не знал, что с ней делать. Просто стоял и смотрел на свои руки — те самые, которые только что создавали, а не разрушали. И в этом было что-то такое, от чего внутри разливалось странное, забытое тепло.

— Ладно, — сказал он наконец. — Идём. И постараемся больше не попадаться.

***

Три часа назад.

Труба встретила её запахом. Не гнилостным, не застарелым — за сотни лет забвения здесь не осталось ничего органического, что могло бы гнить, а автоматика, судя по всему, до сих пор проводила профилактические смывы. Но запах всё равно был — влажный, металлический, пропитанный холодом и той особенной безжизненностью, какая бывает только в местах, где никогда не рос мох и не залетали птицы. Для феи, рождённой в лесу, этот запах был чужим и неприятным. Он раздражал ноздри и заставлял крылья нервно подрагивать.

Аэуэ стиснула зубы и полетела вперёд. В конце концов, она сама согласилась на это.

Сливная труба оказалась именно такой, какой Аэуэ её представляла: тёмной, скользкой и удручающе узкой. Её крылья то и дело задевали стенки, и каждый раз она вздрагивала, чувствуя, как к ним прилипает что-то влажное и холодное. Здесь, на начальном отрезке, труба была недавно использованной — группа сидела в камере больше суток, и вода, которую они сливали, оставила на металле тонкий слой влаги. От этого было мерзко — не столько физически, сколько на уровне ощущений. Как будто она вторглась в чьё-то личное пространство. В чьи-то отходы. В чью-то грязь.

Она миновала первый поворот, второй, третий. Труба разветвлялась, и Аэуэ, поколебавшись, выбрала левое ответвление — оно казалось чуть шире. Через минуту она вылетела в камеру, что была как две капли воды похожа на ту, с которой она начала свой путь. Та же запертая дверь, та же решётка вентиляции. Различие было лишь в том, что в этой камере не было ни души. Она попробовала другую трубу — тот же результат. Третья привела её не в камеру, а в небольшое техническое помещение, заваленное какими-то ящиками. Дверь была закрыта, и решётка держалась намертво.

— Да чтоб вас, — прошептала Аэуэ, в бессилии ударяя кулачком по металлу.

Она вспомнила Огонька — как он выбил решётку в их камере. У неё не было ни такой силы, ни такого оружия. Только собственные руки, которые сейчас дрожали от напряжения, и магия, которой почти не осталось.

Пришлось возвращаться к развилке и выбирать другой путь. На этот раз она взяла правее и вверх — и через некоторое время она очутилась в комнате, вентиляция в которой выходила в коридор. Сердце Аэуэ забилось быстрее. Она выглянула через решётку — и увидела тусклые аварийные лампы и двери камер, уходящие в темноту. А среди вереницы одинаковых дверей — знакомую камеру, через иллюминатор которой даже можно было различить расплывчатый силуэт Амберто.

Она подлетела к решётке и попыталась её выбить. Плечом, кулаками, всем телом. Решётка не поддалась. Аэуэ попыталась расшатать крепления, но они держались намертво. Тогда она попробовала магию — крошечную, самую малость, — но даже тут, вне камеры, блокирующей магию, её способности были бессильны. Некого было усыплять, проклинать или заставлять чесаться. Решётке было всё равно на её невидимость.

Выбраться здесь она не могла. Как и из всех остальных камер и комнат, которые попадались ей на пути. Двери, решётки, замки — всё было рассчитано на существ, которые либо обладали грубой физической силой, либо знали, как управлять механизмами. А она была всего лишь феей. Маленькой, уставшей феей с мокрыми крыльями и пустым резервом.

Отчаяние накатило холодной волной. Аэуэ закрыла глаза и на мгновение позволила себе просто висеть в темноте, не двигаясь. «Я не справлюсь, — подумала она. — Я не смогу их вытащить. Я застряла здесь, и они застряли, и мы все умрём в этом проклятом комплексе, и Хельм…»

Она оборвала мысль. Нет. Хватит. Она — фея Летнего двора. Она усыпила десяток наёмников, пробралась в берлогу медведя и прогнала Избранного Гор. Она не имеет права сдаваться.

Она открыла глаза и огляделась. Вентиляционная шахта уходила вниз, в темноту, и оттуда, из глубины, поднимался едва слышный гул — тот самый, что сопровождал их с момента спуска в комплекс. Аэуэ прислушалась. Гул был ровным, ритмичным, почти как сердцебиение. И он шёл откуда-то снизу.

«Если у этого комплекса есть сердце, — подумала она, — оно должно быть там».

Она развернулась и полетела вниз.

***

Трубы становились всё шире. Теперь это были не узкие ответвления от камер, а магистральные коллекторы — просторные, как туннели. Аэуэ могла лететь, почти не задевая стенок, и это было единственным утешением в этом лабиринте из металла и мрака. Она летела долго — так долго, что потеряла счёт времени. Единственными ориентирами были развилки, которые она выбирала, руководствуясь лишь интуицией: всегда вниз, всегда к источнику гула.

В какой-то момент Аэуэ заметила, что трубы изменились. Они стали сухими — ни влаги, ни конденсата, только многовековая пыль, которая поднималась в воздух от каждого взмаха её крыльев и заставляла чихать. Пыль означала, что этой частью системы не пользовались уже очень, очень давно. С одной стороны, это было хорошо: не придётся снова пробираться через грязь. С другой — это означало, что она забралась далеко. Очень далеко. Возможно, слишком далеко, чтобы найти дорогу обратно.

А потом она заметила влагу.

Сначала — всего несколько капель на стенках. Потом — тонкая струйка воды на дне трубы. Аэуэ нахмурилась и замедлила полёт. Откуда здесь вода? Труба была сухой несколько минут назад. Она принюхалась — вода была чистой, но с лёгким запахом металла и какой-то алхимии. Чужеродной природе.

И в этот момент труба вздрогнула.

Низкий, утробный гул прокатился по металлу, и Аэуэ поняла. Слишком поздно.

Поток воды обрушился на неё, как кулак великана. Её подхватило, закрутило, понесло по трубе с такой скоростью, что перед глазами всё слилось в сплошную серую ленту. Она пыталась раскрыть крылья, но их тут же прижало к телу. Вода заливалась в нос, в уши, в рот. Лёгкие горели.

«Какая глупая смерть, — мелькнула мысль. — Хельм бы посмеялся. Хотя нет, он зануда. А вот Огонёк бы оценил иронию».

А потом труба кончилась.

Поток вышвырнул её в темноту, и Аэуэ, кувыркаясь, полетела вниз. Она успела заметить огромный резервуар, заполненный водой, и в следующий миг рухнула в него, подняв тучу брызг.

Холод обжёг кожу. Она вынырнула, хватая ртом воздух, и судорожно замахала крыльями, пытаясь удержаться на поверхности. Намокшие, они стали тяжёлыми, как два мокрых плаща, и каждое движение давалось с трудом. Вода попала в нос, в уши, и Аэуэ, отплёвываясь, попыталась оглядеться.

Резервуар был огромен — с её размера он казался целым озером, заключённым в металлические берега. Где-то далеко вверху, под самым потолком, мерцали тусклые лампы, отбрасывая на воду длинные, дрожащие блики. Пахло холодом, сыростью и чем-то ещё — едва уловимым, почти стерильным запахом, какой бывает только в очень старых, очень хорошо построенных зданиях. Никакой органики. Никакой гнили. Только металл и вода.

Она кое-как добралась до края резервуара, вскарабкалась на узкий металлический бортик и рухнула, тяжело дыша. Крылья безвольно обвисли, пыльца с них почти не сыпалась. Она была мокрой, продрогшей до костей и бесконечно, невыразимо уставшей.

«Я выжила, — подумала она. — Я выбралась. Я…»

И тут она их увидела.

Из темноты, из дальнего конца резервуара, к ней приближались двое. Они двигались медленно, неловко, как сломанные куклы, и каждый их шаг отдавался гулким эхом в этом огромном, пустом пространстве. Когда они вошли в полосу света, Аэуэ разглядела их.

Костяки. Человеческие, облачённые в синие рабочие робы — выцветшие, истлевшие, но всё ещё сохранившие форму. Ткань висела на костях, как на вешалках, и колыхалась при каждом движении. В пустых глазницах не горело ни огня, ни магии — только темнота. Но они шли. И они видели её.

Аэуэ рванулась в невидимость.

Это было ошибкой. И без того почти исчерпанные силы её покинули, и фея почувствовала, как сознание начинает плыть. Невидимость — простая, базовая способность, — сейчас давалась ей с таким трудом, будто она пыталась удержать над головой огромный камень. Перед глазами поплыли цветные круги, а крылья, мокрые и безжизненные, повисли, не в силах поднять её в воздух.

Она осталась невидимой. Но надолго ли её хватит? Скелеты остановились в нескольких шагах от того места, где она сидела, и медленно, механически повернули головы. Пустые глазницы уставились прямо на неё. И в этой темноте, в этом безмолвном взгляде, было что-то куда более жуткое, чем любая магия.

Они ждали. Чего — Аэуэ не знала. Но она чувствовала: время на исходе.

***

Амберто и остальные успели пройти всего несколько десятков шагов, когда из-за поворота, перегораживая проход, выкатились двое. Не ремонтники — охранники. Те самые, с усиками и голубоватыми кристаллами, которые в прошлый раз уложили их за считанные секунды. Охранные механизмы замерли на мгновение, оценивая ситуацию, их усики зашевелились в воздухе, словно муравьиные антенны, переговариваясь на незримых волнах. А потом, беззвучно и неумолимо, двинулись вперёд.

Мираж среагировала первой. Арбалет дёрнулся в её руках, болт сорвался с тетивы и со звоном отскочил от металлического корпуса, не оставив и царапины. Она выругалась сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая беспомощность.

— Ну да, — пробормотал Огонёк, поправляя щит, — мы ведь хотели не лезть на рожон.

— Заткнись, — бросила Мираж, но её голос прозвучал не зло, а скорее устало.

Ответный разряд сорвался с усиков ближайшего стража и понёсся прямо в неё. Фелисийка уже приготовилась к боли, к судороге, к падению — но в этот миг перед ней вырос Огонёк. Его единственная рука вздёрнула щит, и синеватая молния ударила в металл. Начертанные руны вспыхнули ослепительным серебром, поглощая заряд. Внешняя поверхность крышки заискрилась, заплясала электрическими дугами, и воин, не теряя ни секунды, рванул вперёд.

Амберто еле заметно выдохнул — даже он, создатель этого импровизированного артефакта, не был уверен, что всё сработает. Особенно он.

Воин обрушил щит на противника сверху вниз, вкладывая в удар всю свою немаленькую массу и злость. Электричество хлынуло с металла обратно в стража. Тот заискрился, задёргался и рухнул на пол, конвульсивно суча конечностями. Усики беспомощно скребли воздух, а кристалл в центре корпуса мигал, как перегорающая лампа.

Но он не отключился. Охранник ещё боролся, заливая пол электрическими разрядами, и тогда вперёд метнулась Аюми.

Она не колебалась ни секунды. Её зачарованный нож — тот самый, что когда-то прошёл сквозь плоть Хельма, — сверкнул в тусклом свете, и она вонзила его в щель между пластинами брони. Лезвие вошло глубоко, с мерзким скрежетом, и страж затих окончательно.

— Осторож...

Договорить Огонёк не успел. Второй охранник, потеряв напарника, развернулся к Аюми и выпустил разряд. Избранная Болот приняла его грудью. Её тело выгнулось дугой, нож выпал из ослабевших пальцев, а сама она рухнула на колени, а затем и на бок. Волосы рассыпались по металлическому полу, дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Амберто! — крикнула Мираж, но чародей уже бежал.

Он попытался отделить свет от дара, создать тех самых светлячков, которые так хорошо служили ему в астрале, и которых как-то, сам не зная как, он уже один раз призвал в этом же комплексе, незадолго до плена. Бесполезно. То, что недавно получилось спонтанно, снова отказывалось работать. На краю сознания мелькнула предательская мысль: что, если все провалы Инквизиции в попытках создать такого, как он, были не случайны? Что, если дар подводит именно тогда, когда ты убеждён, что он придёт на помощь? Мысль ужасала.

И тогда чародей впервые за долго время решил, что хватит. Хватит переусложнять. И Амберто просто бросился вперёд, наплевав на осторожность.

Встречный разряд достиг чародея и ударил в его магический барьер. Тот вспыхнул синим, затрещал, но выдержал. Амберто отшатнулся, теряя равновесие, но устоял. Ответный рывок вперёд сократил дистанцию, и он оказался лицом к лицу со стражем, вплотную, ощущая запах озона и холод металла. Не думая, что делает, Амберто погрузил руку прямо в металлическую грудь охранника. Розовый свет хлынул из его ладони, разъедая пластины брони, и механизм рухнул с дырой в корпусе.

Дымящиеся обломки застыли на полу. Всё стихло.

— Все целы? — хрипло спросил Огонёк, помогая Аюми подняться. Та не ответила, просто кивнула, тяжело дыша.

А Мираж, непонятно зачем, нагнулась над поверженным механизмом и просунула руку внутрь. Через мгновение она вытащила небольшой синий цилиндр — точь-в-точь такой же, какой они нашли у разрущенного Оракула, только меньше размером.

— Смотрите, — сказала она, поднося его к свету аварийной лампы. Внутри пульсировала крошечная голубоватая искра.

— Не трогай, — предостерёг Амберто, хмурясь. — Мы не знаем, что это. Может быть опасно.

Мираж пожала плечами и убрала цилиндр в сумку и выпрямилась. Арбалет бесполезен. Кинжалы — тоже, как и яды. Она, та, кто всегда была тенью, неслышной смертью, здесь, в этом проклятом комплексе, превратилась в обузу. Но теперь у неё в руках было что-то, чего она не понимала. Что-то, пульсирующее голубоватой искрой. Что-то, что могло дать ей шанс снова стать полезной.

— Раз это опасно, — сказала она, и в её голосе зазвенела сталь, — значит, это можно использовать как оружие.

Никто не стал спорить. Огонёк помог Аюми опереться на его плечо, и группа, израненная и уставшая, двинулась дальше по коридору.

***

Аэуэ устала. Очень устала.

Три часа блуждания по комплексу остались позади. Три часа безумной игры в прятки с нежитью, охранными механизмами и бездушными системами, для которых её невидимость далеко не всегда была панацеей. Скелеты в синих робах, оказывается, не полагались на зрение — они чуяли движение воздуха, вибрацию шагов, может быть, даже биение сердца. Механизмы сканировали пространство импульсами, от которых невидимость не спасала. Аэуэ улетала из последних сил, уходила в вентиляцию, замирала на долгие минуты, забившись в щель между трубами, и только когда опасность уходила, продолжала путь. Она петляла, сбивалась, возвращалась, снова искала дорогу — и с каждым часом этих сил становилось всё меньше.

И вот она здесь. Перед ней — шахта вентиляции, уходящая вверх, к поверхности. Решётка, закрывающая выход, держалась на двух болтах из четырёх и висела криво, чуть покачиваясь от тока воздуха. Достаточно, чтобы отогнуть край и протиснуться. Здесь пахло иначе — болотом, прелой листвой, сырой землёй. После стерильной, мёртвой атмосферы комплекса этот запах казался ароматом луговых трав, летних цветов на лесной поляне, самой жизни. Он звал, манил, обещал свободу.

Аэуэ рванулась вверх.

Последний рывок — и она снова уткнулась в решётку. Не в ту, что висела на двух болтах — та осталась позади, на нижнем ярусе шахты. Эта была другой. Проржавевшей, забитой ветвями и слежавшейся листвой, сквозь которую едва пробивался серый свет. Аэуэ ударила по ней кулачками, попыталась расшатать — бесполезно.

Выход был так близко. И так далеко.

Она посмотрела вниз, в черноту шахты, уходящей обратно в комплекс. И поняла: она не сможет. Не сможет повторить этот путь. У неё не было сил не только на то, чтобы снова пробираться через лабиринт труб и вентиляции, — она просто не нашла бы дорогу. Слишком много раз она сбивалась, убегая от опасности. Слишком много поворотов, ответвлений, тупиков. Она заплутала. Обратной дороги не было.

Фея из последних сил долетела до какого-то штыря, торчащего из стены, и бессильно опала на него, свесив ноги в пустоту. Крылья, всё ещё мокрые, безвольно повисли. Она закрыла глаза и сделала то, чего не делала никогда — пожалела, что фейри не умеют плакать. Потому что сейчас это было единственное, что могло бы принести хоть какое-то облегчение.

А потом она услышала шаги.

Тихие, мягкие — не металлический лязг сторожевых механизмов, не шарканье костяков. Эти звуки она узнала сразу, потому что слышала их не раз на болотах, когда Аюми вела их через туман. Волки.

Они подошли к решётке сверху, и один из них — тот самый крупный самец, что когда-то угрожающе рычал на Огонька, — наклонил морду и шумно втянул воздух. Он учуял её. Аэуэ не шевелилась, боясь поверить. А потом волк занёс лапу и обрушил её на решётку. Раз, другой, третий — мощные удары сотрясали металл, размётывая в стороны комья слежавшейся листвы и мелкие ветки. Но решётка держалась. Проржавевшая, старая, но всё ещё непреодолимая.

Волк отступил, тяжело дыша. Переглянулся с остальными. Они окружили выход из шахты и легли, положив морды на лапы. Они не ушли. Они будут ждать.

Аэуэ закрыла глаза. Она не выбралась. Она всё ещё была в ловушке. Но теперь, впервые за эти бесконечные часы, она не была одна. Где-то там, наверху, за проржавевшей решёткой, лежали волки. И они ждали. Ждали её. Ждали свою хозяйку.

И в этот момент один из волков — тот самый, крупный самец, что пытался разбить решётку, — вдруг задрал морду к серому небу и завыл. Низко, протяжно, тоскливо. Этот вой был не для Аэуэ. Он был для той, кто осталась там, внизу, в лабиринте из металла и мрака. Весть. Обещание. Напоминание.

«Мы ждём. Мы помним. Мы здесь».

Аэуэ закрыла глаза. Она не знала, слышит ли Аюми этот вой. Не знала, как там Хельм в сотворённым ей иллюзорном лесу. Не знала, выберутся ли остальные. Но надежда ещё была.

Глава 15

Коридор петлял, уводя их всё дальше в лабиринт технических этажей. Карта-схема, торопливо перерисованная Мираж ещё на верхнем уровне, оказалась точной — каждый поворот, каждая развилка, каждый зал были именно там, где им следовало быть. Это не делало путь лёгким, но хотя бы избавляло от необходимости блуждать наугад.

Они шли уже больше часа. Носилки с телом Хельма покачивались на плечах Огонька и Амберто — грубая конструкция обломков стульев и плащей, которую они соорудили прямо в коридоре, теперь, после боя, стала ещё более хлипкой. Несколько раз Амберто ловил себя на мысли, что надо бы закрепить верёвки потуже, но каждый раз откладывал. Не было времени. Никогда не было времени.

Аварийные лампы под потолком мерцали всё так же тускло и неровно, отбрасывая на стены дрожащие тени. Где-то в глубине комплекса по-прежнему гудело — низко, утробно, как дыхание спящего великана. Этот звук стал уже привычным, почти фоном, и Амберто перестал его замечать. Но его дар, пульсирующий под кожей, продолжал отзываться на каждый импульс, каждую вибрацию, каждую невидимую магическую линию, пронизывающую стены.

Впереди снова замаячила знакомая фигура. Ремонтный механизм — приземистый, с широкими металлическими лентами и шарнирными руками-инструментами. Он стоял посреди коридора, перегораживая проход, и что-то деловито подваривал в стене. Снопы искр выхватывали из темноты его угловатый корпус и тускло мерцающий кристалл в центре.

Огонёк остановился первым. Носилки качнулись, и Амберто, шедший впереди, тоже замер.

— Опять, — тихо сказала Мираж. — Третий за сегодня. Они здесь повсюду.

— Можем обойти, — предложил Огонёк. — По карте, кажется, есть ещё один проход, параллельный этому. Если вернуться к развилке и взять правее…

— Потеряем время, — перебил его Амберто. — И неизвестно, есть ли там такие же ремонтники. Или того хуже — охранники.

— Можем дать бой, — сказала Мираж. — В прошлый раз мы справились с двумя охранниками. С одним ремонтником — тем более.

— И привлечём внимание всего этажа, — возразил Огонёк. — Он же начнёт верещать, как тот, в прошлый раз. И сюда сбегутся все, кто есть.

— Можем попробовать через вентиляцию, — вдруг сказала Мираж. — Как Аэуэ. Если кто-то из нас пролезет в шахту и откроет проход с другой стороны…

— С телом не получится, — отрезал Амберто. — Мы не сможем протащить Хельма через вентиляцию. И оставить его здесь мы тоже не можем.

Повисла тишина. Ремонтник, закончив сварку, втянул манипулятор и развернулся. Его кристалл замигал быстрее — он заметил их. Металлические ленты мягко зашуршали по полу, и механизм двинулся к группе, перегораживая проход.

— Он нас засёк, — тихо сказала Мираж.

— Вижу, — ответил Амберто.

Он посмотрел на механизм. На его шарнирные руки, которые сейчас разошлись в стороны, блокируя коридор. На его кристалл, пульсирующий холодным голубоватым светом. На его корпус, покрытый матовым металлом, который не поддавался ни арбалетным болтам, ни обычному оружию.

И вдруг, не говоря ни слова, он шагнул вперёд.

— Амберто! — окликнула его Мираж, но он уже не слушал.

Он двигался быстро — не бежал, а именно шёл, ровным, уверенным шагом, сокращая дистанцию. Ремонтник наклонился вперёд, его сенсоры замерцали чаще, оценивая угрозу. Одна из рук вытянулась вперёд, преграждая путь. Вторая, с зажимом, угрожающе раскрылась.

Амберто уклонился от первой руки, пригнувшись ровно настолько, чтобы она прошла над его плечом. От второй — ушёл в сторону, пропуская зажим в сантиметре от лица. И в тот же миг его ладонь, уже зажжённая розовым светом, коснулась корпуса дроида. Прямо там, где пульсировал кристалл.

Металл дёрнулся, пошёл трещинами, начал рассыпаться серой трухой. Кристалл вспыхнул в последний раз, и свет в нём погас. Дроид замер, пошатнулся и рухнул на пол, превратившись в груду дымящегося металлолома.

Тишина.

Амберто выпрямился. Его ладонь всё ещё светилась розовым, но он уже гасил этот свет, загоняя его обратно под кожу. Дыхание было ровным. Сердце билось спокойно.

Он повернулся к остальным:

— Идём.

Огонёк смотрел на него, и на его лице читалась сложная смесь эмоций — гордость, удивление и что-то ещё, почти неуловимое. Лёгкая тень обиды, запрятанная глубоко внутри.

— А ты, я смотрю, освоился, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала знакомая, чуть насмешливая нотка. — Раньше я был на острие. Теперь ты. Старею, что ли.

— Просто устал спорить, — ответил Амберто.

Он подошёл к носилкам, взялся за свой край и кивнул Огоньку, давая понять, что разговор окончен. Воин хмыкнул и взялся за другой край. Они двинулись дальше.

Мираж тем временем нагнулась над поверженным дроидом, быстро, привычным уже движением просунула руку в разлом корпуса и вытащила ещё один синий цилиндр. Маленький, с крошечной голубоватой искрой внутри.

— Четвёртая, — сказала она, убирая находку в поясную сумку. — Уже коллекция.

— Что ты собираешься с ними делать? — спросил Огонёк.

— Пока не знаю. Но лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь.

— Это ты у Штольца научилась?

— Это я у жизни научилась, — ответила Мираж и двинулась следом.

Коридор заканчивался. Впереди, в тусклом свете аварийных ламп, темнел проём, за которым начиналась лестница. Ступени уходили вниз, в темноту, и оттуда, из глубины, поднимался всё тот же низкий, утробный гул. Только теперь он стал громче. Ближе. Как будто они наконец-то подошли к самому сердцу комплекса.

***

Лестница выглядела вполне обычной — не винтовой, не технической с шахтой и скобами, а именно лестницей с широкими пролётами, выложенными тёмным матовым камнем. Ступени, стёртые тысячами ног за те века, что комплекс функционировал, вели вниз, в темноту. Перила — простые, металлические, с редкой насечкой — были холодными на ощупь и чуть влажными от конденсата. Гул внизу стал громче, отчётливее, и теперь в нём слышались отдельные вибрации — низкие, утробные, похожие на биение огромного сердца.

Амберто шёл первым. Его дар пульсировал в такт этим вибрациям, и розовый свет разливался по стенам, выхватывая из темноты трещины в камне и въевшуюся в него пыль. За ним, стараясь не отставать, двигалась Мираж. Потом — Огонёк и Аюми, нёсшие носилки.

Следующий этаж оказался на удивление глубоко, отделенный от предыдущего не просто перекрытиями, а метрами и метрами земли и камня. Пролёты сменяли друг друга с утомительным однообразием: десять ступеней вниз, поворот, ещё десять, снова поворот. Комплекс походил не на обычное строение, а на слоёный пирог, где коржи служебных этажей перемежались толстым слоем крема, состоящего из скальных пород. Если бы чародей знал, что такое орбитальная бомбардировка, то был бы уверен, что комплекс определённо её бы пережил. Толщина перекрытий была рассчитана на то, чтобы выдержать любой прорыв, хоть сверху, хоть снизу, и если вначале Амберто думал, что в крайнем случае он просто пробьёт несколько перекрытий, чтобы они срезали путь, сейчас становилось очевидно, что даже его дар, способный разъедать металл, здесь оказался бы бесполезен — слишком толстый слой, слишком много инертной материи.

Наконец лестница кончилась, и они вышли в просторный тамбур — почти такой же, как тот, что был на первом этаже: высокий потолок, гладкие стены, несколько металлических кресел у дальней стены. Но здесь, в отличие от верхнего уровня, царил не стерильный покой, а ощущение напряжённого, затаившегося ожидания.

Тамбур был пуст, если не считать едва различимых тёмных пятен на полу — старых, намертво въевшихся в металл.

За спиной, в стене, с мягким шорохом закрылась дверь, перекрывая путь к лестнице. Заперев их здесь. И только тогда Амберто понял, что это за пятна.

Кровь. Много крови. Кто-то пытался пройти здесь раньше — и не смог.

А впереди, перед массивной дверью, ведущей, судя по карте, вглубь этажа, из ниш в потолке выдвинулись турели.

Они были не похожи на тех стражей, с которыми группа сталкивалась раньше. Никаких усиков, никаких голубоватых кристаллов — только хищные, обтекаемые корпуса из тёмного металла и длинные стволы, которые сейчас, мягко жужжа сервоприводами, нацеливались прямо на пришельцев. Воздух наполнился запахом озона и разогретой смазки.

— Вним-м-мание, — раздался механический голос, искажённый помехами и шипением, как и все голоса в этом комплексе. — Вы вош-ш-шли в охр-р-раняемую зону. Наз-з-зовите пар-р-роль дня. У вас ес-с-сть десять с-с-секунд.

— Пароль? — выдохнула Мираж. — Какой пароль?!

— Дев-в-вять.

— Мы не знаем! — крикнул Огонёк, выставляя щит вперёд. — Здесь никого не было сотни лет! Комплекс пуст!

— Вос-с-семь.

— Может, попробуем «Слепец»? — быстро заговорила Мираж. — Или «Император»? Что они могли установить?

— Семь. Ш-ш-шесть.

— Отходим к двери! — рявкнул Амберто. — Пробуем выбить!

Огонёк рванулся к створке, ударил плечом — глухой, бесполезный стук. Металл даже не дрогнул.

— Бесполезно!

— П-п-пять. Ч-ч-четыре.

Турели зажужжали громче. Их стволы дрогнули, фиксируя цели. Мираж выхватила арбалет, понимая всю тщетность этого жеста. Аюми выбросила вперёд руку, и на её ладони зажёгся тусклый, болотный огонёк. Огонёк прижал щит к груди, закрывая собой остальных. Амберто выставил перед собой ладони, и голубовато-прозрачный Щит засверкал алмазными гранями, готовый принять удар.

— Тр-р-ри. Дв-в-ва. Од-д-дин.

Турели зажужжали на максимальных оборотах. Их стволы начали вращаться, набирая смертоносную скорость... и замерли.

Что-то внутри них заскрежетало, залязгало. Из одного корпуса вырвался сноп искр, и вращение прекратилось. Второй ствол попытался провернуться ещё раз, но его намертво заклинило. Механический голос издал пронзительный, искажённый помехами писк и захлебнулся.

Турели замерли, их вращение прекратилось с мерзким скрежетом, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то в глубине комплекса продолжает гудеть невидимый генератор.

— Они сломаны, — выдохнула Мираж, не опуская арбалета.

— Повезло, — ответил Амберто. Его взгляд был прикован к хищным стволам, всё ещё направленным на них. — Я не знаю, что это такое, но принцип, кажется, тот же, что у западных пистолей. Или пушек, что стоят на стенах фортов. Только эти… меньше. И быстрее.

— Пороховые ружья, — тихо произнёс Огонёк. Он вдруг вспомнил рассказы старых солдат о западных наёмниках, что иногда забредали в портовые города. — Убойные, но часто взрываются прямо в руках. А эти… — он кивнул на турели, — эти как шесть таких ружей разом.

Он замолчал, глядя на замершие стволы. На его лице, покрытом бисеринками пота, читалось мрачное осознание. Он посмотрел на неподвижные турели, потом на Амберто, потом снова на турели.

— Шутки кончились, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, без единой нотки привычного сарказма. Каждое слово упало в тишину, как камень в воду. — Там, — он кивнул на дверь, — нас не будут брать в плен. Там стреляют на поражение.

***

Дверь была точно такой же, как та, что закрывала лифтовую шахту этажом выше: массивная, из тёмного матового металла, сомкнутая намертво. Ни ручки, ни панели, ни замочной скважины. Огонёк навалился на неё плечом, ударил, попробовал поддеть щитом — бесполезно. Металл даже не дрогнул.

— Сейфовая, — выдохнул он, отступая. — Толщина та же, что и там. Не выбить.

— Может, попробовать даром? — спросила Мираж.

Амберто покачал головой. Он выглядел вымотанным. Последний бой, короткий, но яростный, высосал из него почти всё, что оставалось. Ладонь всё ещё слабо светилась розовым, но это был не свет готового к бою дара, а лишь его бледное, почти прозрачное эхо.

— Я не смогу, — сказал он. — Даже если попробую, мы умрём от голода раньше, чем я прожгу этот лист насквозь. Слишком толстый. Слишком плотный.

Повисла тишина. Гул внизу стал почти осязаемым, вибрирующим где-то под ногами. И в этой тишине Огонёк вдруг поднял голову и посмотрел на потолок.

На турели.

— Они же откуда-то выехали, — сказал он. — Из ниш. Значит, там, за ними, есть пустота. Техническая шахта.

Он подошел к ближайшей турели, встал прямо под ней. Задняя часть механизма уходила в темноту — туда, где крепления, зажимы и пучки проводов исчезали в узком, едва заметном зазоре между корпусом и потолком. Огонёк наклонился, ухватился здоровой рукой за край и рванул. Мышцы на плече вздулись, лицо покраснело от натуги. Один рывок, второй, третий — металл заскрежетал, крепления лопнули, и турель, вырванная из гнезда, с грохотом рухнула на пол.

За ней открылась узкая техническая шахта — тёмная, пахнущая старой смазкой и озоном.

— Пролезет только кто-то один, — сказал Огонёк, вытирая пот со лба. — Самый гибкий.

Все посмотрели на Мираж. Она вздохнула и, не говоря ни слова, полезла в темноту.

***

Шахта была тесной и извилистой. Мираж ползла на животе, цепляясь когтями за шершавые стенки, стараясь не думать о том, что сверху на неё давит потолок, а под пальцами хрустит вековая пыль. Здесь, в толще перекрытий, звуки комплекса звучали иначе — глуше, но ближе. Она слышала, как где-то рядом, за стеной, гудит генератор, как потрескивают кабели, по которым всё ещё бежал ток.

Шахта закончилась небольшой технической нишей. Впереди, в тусклом свете аварийной лампы, вырисовывался механизм — массивное колесо, вмонтированное в стену рядом с дверью. С другой стороны, той, что вела обратно в коридор, такая же дверь, закрытая и неприступная.

Мираж выбралась из ниши, подошла к колесу. Металл был холодным и чуть влажным. Она ухватилась за него обеими руками и начала крутить. Заржавевший механизм заскрежетал, дверь дрогнула и поползла в сторону, открывая проход.

И в этот момент она услышала шипение.

Из бокового проёма, скрытого за панелью, выкатился механизм. Он двигался на широких гусеницах, низкий, приземистый, с двумя манипуляторами, заканчивающимися длинными, острыми даже на вид клинками, и двумя короткими трубками, закреплёнными на верхней платформе. Его кристалл горел холодным, голубоватым светом, а сенсоры уже поворачивались в её сторону.

Мираж замерла. Одна трубка дрогнула, попыталась выстрелить — и её заклинило. Из корпуса вырвался сноп искр, и аналог ружья — или чего-то похожего, как поняла Мираж — беспомощно замер, уставившись в пустоту. Второе ружьё выдало короткую, всего в три выстрела, очередь. Куски свинца пронеслись мимо, врезавшись в стену далеко справа от неё. На счастье фелисийки, прицел был смещён.

Она не раздумывала ни секунды. Рванулась в сторону, кувыркнулась и, оказавшись за укрытием из каких-то ящиков, выхватила из поясной сумки один из синих цилиндров. Сжала покрепче и швырнула его под гусеницы механизма. Тот на мгновение остановился, переехал батарею, и хрупкое стекло лопнуло, разбрасывая голубоватые искры. Но механизму было всё равно. Он, даже не замедлившись, двинулся дальше, сминая обломки в пыль.

Мираж выругалась сквозь зубы. План не сработал — она ожидала если не взрыва, то, как минимум, высвобождения заряда электричества, как от удара щитом Огонька. Но на выходе вышел лишь пшик. Тогда она рванулась в другую сторону, пробежала между ящиками, уходя из поля зрения сенсоров, юркнула за стойку с каким-то древним оборудованием и затаилась, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли скакали, как испуганные белки. Но где-то там, за паникой, пульсировала единственная ясная мысль: «Я должна открыть дверь. Я должна впустить их».

Она выглянула из-за стойки. Механизм деловито разворачивался, сканируя пространство. Он был медленнее её, но гораздо, гораздо смертоноснее. И она поняла: нужно отвлечь его. Заставить уйти в другой конец зала. Тогда у неё будет шанс.

Мираж выскочила из укрытия и побежала. Не к двери — прочь от неё, туда, где темнели штабеля ящиков и древние, покрытые пылью контейнеры. Страж засёк движение и, развернувшись, деловито рванул за ней. Гусеницы заскрежетали по каменному полу. Она петляла, уворачивалась, пряталась, снова выскакивала. Раскалённые кусочки свинца — или чем там в неё стрелял механизм — свистели над головой, пролетая мимо, но удача не могла быть бесконечной.

Оттянув стража подальше от двери, Мираж снова юркнула в щель, проползла на животе, собирая пыль, и снова затаилась.

Минуты казались часами. Фелисийка боялась, что механизм вернётся к патрулированию входа, но тот уехал в соседний зал в тщетных попытках обнаружить пропавшую цель. Мираж еле слышно выдохнула и, когда путь до двери наконец был чист, на цыпочках рванула обратно.

Схватившись за колесо обеими руками, она крутанула что было сил. Механизм заскрежетал, но поддался. Дверь дрогнула и поползла в сторону, открывая проход.

В проёме, прижимая к груди импровизированный щит, уже стоял Огонёк. За его спиной — Амберто с розовым светом на ладони и Аюми, сжимающая свой зачарованный нож. Мираж выдохнула и рухнула на колени, чувствуя, как силы покидают её. Но дверь была открыта.

***

В тот же миг вновь раздалось шипение и скрежет гусениц по полу, и боевой страж, обыскивающий соседнюю комнату, выкатился в проход. Его сенсоры вспыхнули ярче, оценивая новую угрозу, и оба ствола дрогнули, пытаясь прицелиться. Один выстрелил — и снова мимо, свинцовый шарик ушёл в стену. Второй дёрнулся и замер, так и не выпустив заряд. Механизм издал низкий, вибрирующий звук — не угрожающий, а скорее аналитический, — и его оружейные стволы вдруг втянулись в корпус.

— Он что, отключился? — прохрипел Огонёк, всё ещё прижимая к груди импровизированный щит.

— Нет, — тихо ответил Амберто. — Он переключился.

Манипуляторы с клинками приподнялись и хищно нацелились на нарушителей, а по лезвиям пробежал короткий, ослепительно-яркий импульс. Металл загудел, завибрировал, и края клинков засветились тончайшей, почти невидимой полоской света.

Страж рванул вперёд. Огонёк выставил щит, и клинок рассёк его как бумагу. Воин почти успел отдёрнуть руку, но только почти. Пальцы, отсечённые с хирургической точностью, посыпались на пол вместе с двумя половинками бесполезной крышки, а воин прижал кровоточащую культю к груди. Второй удар заставил его перекатиться спиной назад, уходя от бритвенно острого лезвия. Амберто, не думая, бросился на помощь, но страж среагировал мгновенно — развернулся, и второй клинок рассёк воздух прямо перед лицом чародея, полностью проигнорировав магический Щит. Чародей еле успел отшатнуться, споткнулся и рухнул на спину, чувствуя, озноб пробежал по спине. Смерть прошла настолько близко, что коснулась Амберто краем балахона.

Аюми метнула зачарованный нож — тот самый, что когда-то поставил точку в их споре с Хельмом. Страж подставил клинок, и магическое лезвие распалось на две половинки, словно было сделано из воска. Импульс пробежал по клинку, обновляя заточку.

— Проклятье, — выдохнул Амберто. — Оно режет всё.

И тогда вперёд вышла Мираж.

Она не стала тратить время на слова. Просто закрыла глаза — на одно, всего на одно мгновение — и представила тот самый вальс в бальном зале, где не было гравитации, где её хвост служил балансиром, а тело подчинялось только музыке. И музыка зазвучала. Не снаружи — внутри.

Она открыла глаза и пошла в ближний бой. Текучая, как вода. Гибкая, как тростник. Неуловимая, как тень. Первый выпад — она ушла в сторону так близко, что клинок рассёк несколько волосков на её ухе. Амберто, видевший это, побледнел как мел. Второй выпад — она пригнулась, пропуская лезвие над головой, и перекатилась через спину. В тот же миг она очутилась за спиной стража и запрыгнула ему на корпус.

Страж развернулся, взмахнул клинком, пытаясь сбросить её, как взбесившийся скорпион, жалящий сам себя. Мираж оттолкнулась в последний момент — и клинок, предназначенный ей, рассёк центральное ядро. Искры брызнули во все стороны, и механизм рухнул на пол, конвульсивно содрогаясь.

Тишина.

Мираж спрыгнула с обломков и выпрямилась. Её грудь тяжело вздымалась, а хвост нервно подрагивал, но глаза сияли.

— Никогда, — выдохнул Амберто, с трудом поднимаясь на ноги, — никогда больше так не делай. У меня чуть сердце не остановилось.

— Надеюсь, что и не придётся, — усмехнулась Мираж.

Огонёк, поднимаясь и баюкая обрубок кисти, только покачал головой. Аюми подскочила и начала собирать отрубленные пальцы, а затем приращивать их по одному, заливая место стыка зеленью природной магии. Её лицо, покрытое синими узорами, было непривычно грустным.

— Я теперь самая бесполезная в бою, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мой нож сломан. Без волков я теряю свою силу.

Мираж фыркнула и, проходя мимо, легонько хлопнула её по плечу, отчего избранная случайно прирастила палец под углом и потянулась ко второму ножу, чтобы исправить ошибку. Огонёк очень выразительно посмотрел на виновато ойкнувшую Мираж.

— Сочту это за комплимент, — вздохнула фелисийка. — С самого спуска я чувствовала себя обузой. У тебя хотя бы магия есть, а кто я рядом с этими чёртовыми железками? Хотя одна из них теперь у меня на счету.

— Комплимент? Комплимент — это хорошо? — на лице Аюми на мгновение отразилось недоумение, сменившееся слабым намёком на улыбку.

— Что, за всю неделю, что Хельм тайком от своей феи тебя соблазнял, он не сделал ни одного комплимента? И правда, коряга, — Мираж улыбнулась.

— Он меня не соблазнял, он... — избранная осеклась, поняв, что над ней смеются. Но почему-то этот смех не был обидным. Он был каким-то... тёплым.

Она всё ещё не до конца понимала этих людей, но, кажется, начинала учиться. Группа двинулась дальше, в глубину комплекса. Гул внизу стал почти невыносимым. Они были близко. Очень близко.

***

Они двинулись дальше по коридору, всё глубже погружаясь в недра комплекса. Гул впереди стал почти осязаемым — низкий, вибрирующий, отдающийся в костях. Аварийные лампы здесь горели ярче, чем на верхних этажах, и их свет отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени.

И вдруг сверху, из скрытых под потолком динамиков, раздался голос.

Он был не похож на тот, что зачитывал пункты регламента в камере. Тот был механическим, лишённым интонаций, бездушным. Этот — говорил на архаичном наречии, старом, почти забытом языке, который лишь отдалённо напоминал имперский. Слова звучали резко, отрывисто, с гортанными паузами, и Амберто, напрягший слух, не мог разобрать ни единого слога.

— Что он говорит? — прошептала Мираж, останавливаясь.

— Не знаю, — ответил Амберто. — Это не имперский. И не дварфийский. И не западное наречие.

Голос замолчал. На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь гулом генератора. А потом динамики ожили снова — и на этот раз слова звучали на имперском. Чистом, правильном имперском, лишь с лёгким, едва заметным акцентом, какой бывает у тех, кто выучил язык по книгам, а не от живых носителей.

— Говорите. Громче. Анализ речи завершён. Язык идентифицирован. Прошу проследовать по маршруту. Охранные турели на маршруте деактивированы.

— Кто ты? — спросил Амберто, глядя в потолок.

— Следуйте по маршруту, — повторил голос. — Налево. Второй коридор. Третья дверь.

Они переглянулись. Огонёк лишь пожал плечами.

— Выбора у нас всё равно нет.

Они пошли. Коридор петлял, уводя их всё дальше в глубь этажа, и везде, куда падал свет аварийных ламп, были видны следы запустения: пыль, трещины в стенах, остовы древних механизмов, рассыпающиеся от прикосновения. Но турели, свисавшие с потолка, действительно были неподвижны. Их сенсоры не горели, стволы не поворачивались. Голос не лгал.

Наконец третья дверь — массивная, металлическая, с круглым иллюминатором из тёмного стекла — с тихим шипением отъехала в сторону, и они вошли.

Комната была небольшой, но удивительно хорошо сохранившейся. Стены, облицованные тёмным матовым металлом, были покрыты значками и пиктограммами — теми же, что они видели в камере и на схеме. В углу громоздился пульт с тёмными экранами. Вдоль стен тянулись кабели и трубы, сходящиеся к центру комнаты, к массивному металлическому креслу, вплавленному в пол. И в этом кресле, опутанный проводами, сидел он.

Человек. Вернее, то, что когда-то было человеком.

У него не было рук. Не было ног. Вместо конечностей — обрубки, из которых выходили жгуты проводов и контактов, вплавленные прямо в плоть, ставшие её продолжением. Тело, облачённое в истлевшие остатки синей рабочей робы, было иссохшим, но не разложившимся — кожа, серая как пергамент, плотно обтягивала кости. А голова… вместо лица был череп. Пустые глазницы смотрели в пустоту, челюсть слегка приоткрыта, словно в беззвучном крике.

Но динамики, скрытые где-то в стенах, говорили его голосом.

— Вы смотрите на меня, — произнёс он после долгой паузы, — и думаете: «Что за чудовище с ним сотворило такое?» А я отвечу. Никакое не чудовище. Добрые, мудрые, справедливые маги Древней Империи. Мои творцы. Мои хозяева.

В его голосе, искажённом динамиками, прозвучала странная интонация — не гнев, не горечь, а что-то иное, почти неуловимое. Как будто он цитировал заученный текст, вкладывая в него противоположный смысл.

— Вы не маги, — сказал он, и в этой фразе прозвучало облегчение, а Амберто поперхнулся. Если он для него не был магом, то кто же был? — Я чувствую это. Вы — люди. Обычные люди. Как я. Когда-то.

— Что с тобой сделали? — тихо спросил Амберто. — Кто ты?

— Я — инструмент, — ответил техник. — Слуга. Эксперимент. Меня создали, чтобы я обслуживал этот комплекс. Чтобы я стал его частью. Мне дали великую честь — служить магам. Они были так мудры, что решили: зачем технику руки? Он всё равно не маг. Зачем технику ноги? Он всё равно не покинет свой пост. И они подключили меня напрямую. — Он помолчал. — Добрые. Мудрые. Справедливые.

Снова та же интонация. Теперь Амберто её узнал. Сарказм. Горький, бессильный сарказм существа, которому запретили даже ненавидеть.

— Тебе вычистили разум, — перебил его Амберто, и это был не вопрос. Он смотрел на череп, на пустые глазницы, на кабели, уходящие в стены, и его голос прозвучал глухо и надтреснуто. — Они выжгли всё, что могло бы помешать. Всё, что делало тебя человеком. Ты не можешь их ненавидеть. Ты не можешь их осуждать. Чудовища.

Техник медленно, со скрежетом, повернул череп к Амберто. В динамиках что-то щёлкнуло, и голос, когда он заговорил, прозвучал спокойно, почти буднично:

— Инструмент должен быть лояльным. Инструмент не должен предать. Я не могу сказать о них ничего плохого. Ничего, что не было бы правдой. Я люблю их. Я благодарен им. Они — мои творцы. Добрые. Мудрые. Справедливые.

Он замолчал на мгновение. А потом из динамиков вырвался смех. Инфернальный, лающий, полный такого древнего, нечеловеческого веселья, что у Мираж шерсть встала дыбом.

— А потом они умерли! — выкрикнул техник, и его голос сорвался. — Все. До единого. Иссохли, как мумии, за одну ночь! Хотите знать, как? Хотите знать, что случилось с великой, могущественной, мудрой Древней Империей?!

Глава 16

Мертвец подался вперёд, насколько позволяли кабели. Череп качнулся, пустые глазницы уставились прямо на Амберто, и в этом взгляде — взгляде пустоты — было что-то, от чего у чародея пробежали мурашки по спине. Не страх. Хуже. Обещание.

— Печать лояльности, — прошептал Техник, и его голос, искажённый динамиками, прозвучал интимно, почти ласково. — Вы знаете, что это? Нет? Так слушайте. Слушайте внимательно. Ученик приносит клятву верности учителю. Искренне. Добровольно. Он верит, что эта клятва — жест доверия. Символ преданности. Знак того, что он избран. Эту клятву закрепляют печатью. Красивая церемония. Торжественная. Свечи, артефакты, слова на языке, которого ученик ещё не понимает, но уже боится. И с этого момента учитель может в любой момент забрать у ученика часть его энергии. Часть его жизненной силы. Чтобы спасти свою жизнь. Чтобы сотворить особо мощное заклинание. Или… — он сделал паузу, и тишина в комнате стала такой плотной, что Мираж услышала биение собственного сердца, — …или выпить его до капли. Одним движением.

Он откинулся назад, насколько позволяли кабели, и динамики издали звук, похожий на вздох.

— Учитель не спрашивает. Не предупреждает. Он просто берёт. И ученик отдаёт — потому что не может не отдать. Потому что клятва, принесённая добровольно, стала цепью. Потому что печать, закреплённая искренне, стала ошейником.

Мираж стояла, замерев. Её рука сама собой потянулась к поясу, где когда-то висел нож, и замерла, сжимая пустоту. Она вспомнила Мудрейшего. Вспомнила его голос — вкрадчивый, обволакивающий, — когда он говорил о долге. О служении. О великой цели, ради которой стоит жить. Тогда она верила. Тогда она готова была отдать всё. И мысль о том, что эта вера могла быть закреплена такой же печатью, — мысль эта обожгла её изнутри, заставив шерсть на загривке встать дыбом.

Амберто слушал молча. Его лицо, бледное и осунувшееся, было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие амулет на груди, побелели. То, что говорил Техник, не укладывалось в голове. Не как знание — как реальность. В Академии, на лекциях по истории магии, им рассказывали о Древней Империи. О её могуществе. О её падении. Но то, о чём говорил этот мертвец, — это не было похоже ни на один учебник, ни на одну легенду. Это была не магия. Это было рабство, возведённое в абсолют. Система, при которой целые поколения магов жили с невидимым ошейником на шее, даже не подозревая об этом. Система, которая позволяла сильным пожирать слабых — не в переносном, а в самом прямом, буквальном смысле. И от осознания того, что эта система когда-то существовала, — не в виде исключения, не в виде тайного культа, а как общепринятая норма, — у Амберто перехватило дыхание. «Мы ничего не знали, — подумал он, и мысль эта была холодной, как сталь. — Никто не знал. Ни Инквизиция, ни Академия, ни архимаги Императора. Это знание ушло вместе с Древними. И слава Слепцу, что ушло. Потому что если бы оно сохранилось, если бы кто-то из нынешних магов узнал... мы бы превратили этот мир в такой же ад. В такой же. Без колебаний».

— Когда начался коллапс, — продолжил Техник, и его голос стал жёстче, — когда реальность пошла трещинами и магия начала иссякать... это не было похоже на обычную катастрофу. Не землетрясение. Не пожар. Сама ткань мироздания рвалась, как старая тряпка, и в прорехи сочилось то, чему нет названия на вашем языке. Но это было ещё не самое страшное. Самое страшное началось потом. Маги — те, кто ещё вчера повелевали стихиями, — начали иссякать сами. Без причин. Без предупреждения. Один за другим. Сначала самые слабые. Потом те, что посильнее. Потом все. Они иссыхали заживо — и никто не понимал, почему. Паника охватила комплекс. Глава метался по лабораториям, пытаясь найти источник утечки, пытаясь блокировать то, что пожирало его подчинённых. Но блокировать было нечего. Это шло не снаружи. Это шло изнутри — из самих Печатей, из самой ткани их магии. И тогда он сделал то, что считал нужным. Он выпил всех. Всех своих учеников, всех, кто стоял ниже него в иерархии. До капли. Не для того, чтобы спастись, — он уже понимал, что не спасётся. А для того, чтобы сделать что-то — я не знаю что, — с той силой, что у него осталась. Что-то, что должно было остановить коллапс. Или отомстить. Или просто крикнуть в пустоту, прежде чем уйти.

Техник замолчал, и в этой паузе Аюми, стоявшая в стороне, вдруг поёжилась. Она вспомнила свой анклав. Своего наставника — молодого, двадцатилетнего парня, который толкнул её в спину и шагнул в туман. «Ты должна жить», — сказал он тогда. И она жила. А он — нет. Но что, если его жертва была не добровольной? Нет, не печатью древних магов. Печатью, что он создал сам, из своих догм, морали и представлении о мире. Где кончается наша свобода воли и начинаются все те ограничения, что вначале выстраивают наши родители, затем учителя, наставники, все те, кто служит нам авторитетом? Где начинаются наши собственные мысли и заканчиваются мысли, вложенные нам в голвоу другими? Она не знала ответа. И от этого незнания ей стало страшнее, чем от любой угрозы.

— Но это не помогло, — продолжил Техник. — Он тоже умер. Иссох. Как и все остальные. А мы, техники, те, у кого не было магии, — мы не могли покинуть комплекс. Охранные системы блокировали выходы. Мы пытались. Многие пытались. Пробиться через запертые двери. Отключить силовые барьеры. Добраться до поверхности. Но их убили. — Он снова помолчал, и в этой паузе было что-то тяжёлое, как надгробная плита. — В этом есть и моя заслуга.

Огонёк поднял голову. Его здоровая рука, до этого безвольно лежавшая на колене, сжалась в кулак.

— Что ты сказал?

— Я сказал, — повторил Техник, и в его голосе зазвучала мрачная, злая гордость, — что в этом есть и моя заслуга. Я не мог покинуть комплекс. Меня лишили рук. Лишили ног. Меня вычеркнули из реальности, превратив в машину. В инструмент, который не должен покидать свой пост. А у них был шанс уйти. У обычных техников, у лаборантов, у уборщиков — у всех, кто не был магом, но всё ещё был человеком. У всех был шанс. Кроме меня. И я подумал: разве не справедливо, чтобы они разделили мою судьбу? Разве не справедливо, чтобы те, кто мог ходить, кто мог дышать, кто мог видеть солнце, — остались здесь, со мной? В темноте? В холоде? В вечности? — Он осёкся, и из динамиков вырвался всё тот же инфернальный смех — лающий, надсадный, полный такого древнего, неизбывного отчаяния, что у Мираж кровь застыла в жилах. — Я не сделал ничего плохого. Я просто не открыл им дверь. Я не мог. Мне запретили вредить магам. Но они не были магами. И это была не месть. Это была справедливость.

Смех стих. Техник обессиленно откинулся назад, и его голос стал едва слышным.

— А затем механизмы-уборщики вымели их кости. Так что умирал я в итоге в полном одиночестве, — произнёс он, и в его словах больше не было ни гордости, ни злости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. — Мучительной смертью. Когда системы жизнеобеспечения начали отказывать, питательный раствор перестал поступать. А фильтры… фильтры, что перерабатывали отходы моего тела, засорились. И вместо очищенной крови по венам потекло… то, что должно было быть утилизировано. Моё собственное дерьмо, чужаки. Оно отравляло меня. Медленно. Неотвратимо. День за днём, час за часом, я чувствовал, как яд разливается по телу, как органы отказывают один за другим, как моё собственное тело превращается в гниющую тюрьму, из которой нет выхода. Я чувствовал, как умираю, и ничего не мог сделать.

Динамики издали звук, похожий на хриплый, надсадный кашель. А потом — снова тот же самый инфернальный смех.

— Но магия, пропитавшая этот комплекс, не дала мне уйти. Она подняла меня, как поднимает всех обычных смертных, что гибнут в этих стенах. Мой разум… он сохранился. Симбиоз с машиной. Сотни лет. В одиночестве. Сотни лет я слушал, как гудят генераторы. Сотни лет я смотрел в пустоту и ждал. Сотни лет я помнил всё — каждое лицо, каждое имя, каждую смерть. — Череп качнулся, и пустые глазницы уставились на Амберто. — Правда, здорово?!

Из динамиков раздался то ли хрип, то ли кашель.

— С тех пор я здесь один. Сотни лет. Жду. Надеюсь, что кто-нибудь придёт. И вы пришли.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и вязкая, как болотная жижа. Никто не произнёс ни слова. Огонёк молчал, и его лицо было серым. Аюми смотрела в пустоту, и её глаза, обычно такие спокойные, сейчас были полны ужаса — не перед Техником, а перед тем, что он рассказал. А Мираж вдруг поняла, что Дом Змеи, который они ненавидели всей душой, со всеми его подвалами и опытами на живых, был всего лишь бледной тенью того, что творили Древние. Детишками в песочнице, которые даже не представляли, с чем играют.

После долгой паузы Амберто задал вопрос, который, казалось, висел в воздухе с самого начала:

— Зачем? Зачем ты пустил нас сюда? Зачем отключил турели?

Техник ответил не сразу. Его череп медленно, со скрежетом повернулся к Амберто, и динамики издали звук, похожий на вздох.

— Неужели не очевидно?

Амберто посмотрел на него — на кабели, вплавленные в плоть, на обрубки конечностей, на кресло, из которого невозможно выбраться, — и медленно кивнул.

— Ты хочешь уйти. Но не можешь сам.

Техник молчал. Он не мог подтвердить это. Но и не опровергал.

— Я видел вас, — сказал он наконец. — С тех пор, как вы вошли в комплекс. Видел, как вы сражались. Как вы теряли. Как вы продолжали идти. Вы не маги Древней Империи. Вы — что-то другое. Что-то, чего я не видел сотни лет. — Его голос, искажённый динамиками, стал тише, почти интимным. — Я могу помочь вам. В обмен на помощь мне.

— Какую помощь? — спросил Огонёк, и в его голосе прозвучало недоверие пополам с любопытством.

Техник повернул череп к нему. Пустые глазницы уставились прямо на пустой рукав.

— Я могу восстановить руку воина. Нет, не вырастить новую — биологические исследования этажами ниже, и они мне недоступны. Но я могу сделать лучше. Прочную. Из металла. Подключить её напрямую к нервной системе.

Повисла тишина. Огонёк смотрел на техника, и его лицо, покрытое шрамами и болотной грязью, было непроницаемым. Но пальцы здоровой руки, сжимавшие щит, побелели.

— А что ты хочешь взамен? — спросил он.

— Вы поможете мне уйти. Навсегда. — Техник помолчал. — Я не могу сделать это сам. Инструмент не должен вредить себе. Но вы — можете.

И снова тишина. Тяжёлая, вязкая, как болотная жижа. Мираж переглянулась с Амберто. Аюми, стоявшая в стороне, нахмурилась: она чуяла подвох, но не могла понять, в чём именно он заключается.

Огонёк опустил голову и долго смотрел на свой пустой рукав. Потом поднял взгляд на техника и коротко, резко кивнул.

— Согласен. Делай.

— Огонёк… — начала Мираж, но он перебил её.

— Я всё понимаю. Подвох. Ловушка. Риск. Но лучше сдохнуть с обеими руками, чем жить с одной. Я воин. Без руки я — никто, — в глазах воина загорелся огонь фанатика.

— Да что за бред?! — воскликнула Мираж, и её голос прозвучал тоньше, чем ей самой хотелось бы. — Нет, мы не будем этого делать! Это глупо!

Огонёк повернулся к ней. Его лицо, покрытое болотной грязью и запёкшейся кровью, было непроницаемым.

— Почему? — спросил он, и в этом простом слове прозвучал не вопрос, а глухая, застарелая обида. — Потому что ты мне не доверяешь? Или потому что ему? — он кивнул на застывший в кресле череп.

— Потому что ты сам сказал, что это ловушка, — ответила Мираж, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сам это знаешь. Мы все это знаем. Он трижды повторил, что не может вредить магам, но ни разу не сказал, что не может навредить нам. Ты слышал, что он говорил о справедливости? Этот человек запер своих товарищей и смотрел, как их убивают те странные пистоли. А теперь он хочет, чтобы мы легли в его устройства и позволили ему копаться в наших телах.

— Он сказал «восстановить руку», — возразил Огонёк. — Не «заменить», не «улучшить». Восстановить. Я ему нужен. Мы все ему нужны, чтобы окончить его страдания. Зачем ему нас убивать?

— Ты в своём уме?! — Мираж повысила голос, и её хвост напрягся. — Ты собираешься довериться безумной нежити, после всего, что мы узнали о древних?! Об их морали?! О ценности людских жизней?!

— Ты не понимаешь, — сказал здоровяк, и голос его прозвучал глухо. — Я был готов к смерти. Я хотел пожертвовать собой. Ради высшей цели. Как воин. Но я не собирался становиться бесполезным калекой. И ты в этом виновата. Ты не дала мне закончить начатое. И из-за тебя теперь мы тут. Потому что ты помешала. Мне — вернуть душу Хельма в тело. Амберто — совладать с даром. Ты даже себе помешала — приняв тот яд из рук чёртового Мудрейшего. И не тебе мне указывать, ты слишком много ошибалась.

Мираж замерла, словно её ударили под дых. Каждый аргумент, каждое слово отдавало болью. И не от того, что Огонёк хотел эту боль причинить. Просто его слова совпадали с мыслями в её голове.

— Хватит, — Амберто, до этого молча стоявший у стены, шагнул вперёд.

— Вы оба правы, — сказал он. — Мираж права: это ловушка. Техник что-то задумал. Он не тот, за кого себя выдаёт. Но Огонёк тоже прав: мы не имеем права решать за него. Или ты хочешь уподобиться тем, кто создал этот комплекс?

Он перевёл взгляд на череп, застывший в кресле.

— Мы не знаем, сколько ещё охранных систем впереди. Мы не знаем, что ждёт нас на нижних этажах. Если Техник действительно может помочь — нам нужна эта помощь. Любая. Даже от сумасшедшего.

— А если он убьёт Огонька? — спросила Мираж. — Что тогда?

— Тогда я его уничтожу, — ответил Амберто. — Вместе с этим креслом, с этой комнатой и со всем, что здесь есть.

Он повернулся к Технику.

— Ты слышишь меня?

— Я всё слышу, — отозвался голос из динамиков. — И я не в обиде. Недоверие — это разумно. Рационально. Вы вправе меня убить, если я вас предам.

— Я не прошу вас верить мне, — продолжил Техник. — Я прошу вас использовать меня. В последний раз. Как маги использовали меня.

Огонёк перевёл взгляд на Мираж, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Не угроза. Не вызов. Просьба. И вина за те слова, что произнёс минутой ранее.

— Чёрт, и наговорил я всякого. Видимо, слишком устал. Мы все устали. И я, и Хельм, и Амьерто — мы все шли сюда добровольно, и каждый со своими целями. В том, что получилось, нет твоей вины. Прости старого дурака, — тихо сказал он. — Но я не могу больше так. Пожалуйста.

И Мираж сдалась. Не потому, что поверила Технику. Не потому, что перестала бояться. А потому, что увидела в глазах Огонька то же самое отчаяние, которое чувствовала сама каждый раз, когда думала о яде, текущем по её венам.

— Хорошо, — фелисийка не могла сказать что-либо иное кроме этих слов. — Но если что-то пойдёт не так, я лично снесу этому черепу башку.

— О духи Болот, — тихо сказала Аюми. — Пока вы тратите время на бесконечные споры, Хельм там один, в пустоте. Если мы будем на обдумывание каждого шага тратить столько времени, нам некого будет возвращать!

— Дистрофичная неухоженная девушка права — времени мало, а инструкций много, — вмешался в разговор Техник.

Аюми, хоть и не поняла слово «дистрофичный», а комментарий про неухоженность оставил её равнодушной, нахмурилась. Вся её жизнь прошла в скитаниях по болотам, и она не понимала половины сказанного — не знала, кто такие Древние, не понимала, что такое «комплекс», — но чутьё подсказывало ей, что происходит что-то плохое.

— Зачем вы слушаете мертвеца? — сказала она. — Оракул сказал, что препарат — внизу. Мы почти пришли.

— Потому что Огонёк прав, — ответил Амберто. — Без руки он не боец. А впереди ещё много такого, с чем придётся сражаться.

— Мёртвые… — Аюми запнулась и кивнула на череп, — никогда не могут желать добра живым. Они обижены. Полны зависти. Злобы...

— А ещё мы бываем полны полезных знаний, — ответил Техник, и в его голосе прозвучала усмешка. — А теперь — слушайте.

Он начал диктовать. Сухо, методично, с той особой, равнодушной точностью, какая бывает только у машин и очень старых, очень уставших людей.

— Саркофаг, — произнёс Техник. — Так Древние называли капсулы трансмутации. Он в секции 3Б, соседнее крыло. Я открою двери.

Путь до лаборатории оказался короче, чем они ожидали. Голос Техника вёл их через анфиладу пустых комнат, открывая двери одну за другой, и в нём, когда он отдавал команды, слышалось странное, почти незаметное возбуждение. Как будто он ждал этого момента очень, очень долго.

Лаборатория встретила их всё тем же стерильным холодом. По стенам тянулись стойки с артефактами — приборами Древних, покрытыми вековой пылью. Амберто, проходя мимо, задержал взгляд на одном из них: массивная плита из чёрного камня, в которую были вплавлены золотые символы. Символы складывались в цепочки, цепочки — в круги, круги — в сложный, многослойный узор, и в этом узоре было что-то, от чего у него закружилась голова. Он моргнул, отвёл взгляд, и ощущение исчезло.

— Артефакторская панель, — тихо сказал он, не столько для других, сколько для себя. — В Академии нам показывали нечто подобное. Издалека, чтобы мы ненароком что-то не сломали. Только там узор был в десятки раз проще.

— Немногое, что ещё сохранилось, — отозвался голос Техника с потолка. — Автономная накопительная система, встроенная в фундамент комплекса. Рассчитана на века. Хозяева умели строить.

В центре лаборатории, на массивном постаменте, возвышался саркофаг. Огромный, метра три в длину, он был высечен не из камня и не из металла, а из чего-то среднего — материала, который тускло мерцал в полумраке, переливаясь перламутровыми разводами. Его поверхность покрывали всё те же золотые символы, но здесь они не были вплавлены — они жили. Двигались. Перетекали из одной цепочки в другую, как живые существа, и от них исходило слабое, едва уловимое гудение — то самое, которое они слышали с момента спуска в комплекс.

Амберто замер на пороге, чувствуя, как дар внутри него отзывается на это гудение — тревожно, настороженно, будто зверь, почуявший другого хищника.

— Что это? — прошептал он, и его голос прозвучал глухо.

— Саркофаг трансмутации, — ответил Техник. — Устройство для работы с живой плотью. Позволяет соединять живую плоть и с механическими... — он сделал паузу, — …улучшениями, — чародей понял, что в таком саркофаге, возможно, даже именно в этом, несчастного и срастили с комплексом, изъяв показавшиеся ненужными магам древности руки и ноги.

Амберто подошёл ближе, вглядываясь в символы, бегущие по поверхности саркофага. Его губы беззвучно шевелились, повторяя прочитанное, и он чувствовал, как внутри нарастает странное, почти забытое чувство — то самое, которое он испытывал в мастерской профессора Вальтера, когда впервые увидел настоящий, работающий артефакт.

— Вот этот узел, — он указал на сплетение знаков в изголовье, — это же классическая схема стабилизации потока. Третьего порядка, кажется? Нет, четвёртого. Здесь четыре контура обратной связи. А это… — его палец скользнул ниже, — это привязка к накопителю. Очень мощному накопителю. Тому самому, что гудит под нами.

— Ты умеешь читать Древних? — в голосе Техника прозвучало удивление. — Это… неожиданно.

— Видимо, в нашей артефакторике осталось что-то от их изысканий, — Амберто покачал головой. — А эти знаки — они ведь не просто символы, верно? Они — часть заклинания. Огромного, сложного, растянутого во времени. Саркофаг не просто лежит здесь. Он работает. Прямо сейчас.

— Верно, — подтвердил Техник. — Он в режиме ожидания. Все эти столетия. Ждёт команды. Ждёт, когда его активируют.

— И ты хочешь, чтобы мы активировали его? — спросила Мираж, и в её голосе прозвучало напряжение. — Для Огонька?

— Я хочу, — ответил Техник, — чтобы вы помогли мне подготовить его. Активирую я сам. Когда придёт время.

Он помолчал, потом добавил:

— Откройте панель доступа. Слева от изголовья. Там, где символы образуют треугольник. Нет, не этот треугольник — тот, что обращён вершиной вниз. Видите? В его центре должен быть небольшой выступ. Нажмите на него.

Мираж нашла выступ и нажала. Часть поверхности саркофага беззвучно отошла в сторону, открывая то, что Амберто — переводя взгляд с одного элемента на другой и беззвучно шевеля губами, пытаясь подобрать знакомые термины — в итоге назвал «матрицей подключения». Десятки тончайших гнёзд, выложенных в сложном, кажущемся хаотичным порядке, были врезаны прямо в живую плоть саркофага. От каждого гнезда тянулись тонкие, пульсирующие линии — не провода, а скорее вены, по которым текла сила. Здесь не использовали электричество или механику — только магию, доведённую до совершенства. Они завораживали взгляд, и Амберто на мгновение забыл, где находится. Он видел не гнёзда — он видел узор, сложный и запутанный, но подчиняющийся какой-то своей, нечеловеческой логике. Его пальцы зависли над матрицей, прослеживая линии, соединяя точки, и в голове одна за другой вспыхивали догадки.

— С ума сойти, — прошептал он. — Здесь же… здесь же контуры не просто замкнуты. Они переплетены в трёх измерениях. А некоторые… — он прищурился, вглядываясь в самый центр матрицы, — …некоторые уходят в четвёртое. В Академии нам говорили, что это невозможно. Что четырёхмерные артефакторские схемы — это теория. Гипотеза. А тут… оно работает. Работало. И, кажется, всё ещё может работать.

— Работает, — подтвердил Техник. — Но сейчас не время для лекций. Видите три гнезда в центре? Они помечены символами «жизнь», «смерть» и «плоть». К ним нужно подключить эссенции.

— Эссенции? — переспросила Мираж. — Это ещё что?

— Сгустки чистой силы. Заключённые в материальную оболочку. Древние умели извлекать их из… — Техник запнулся, подбирая имперское слово, — …из первооснов. Использовать в фармокологии или как источники энергии, помещая в особые изолированные сосуды. Цилиндрическые, с голубоватой искрой внутри. Вы наверняка видели их у охранных големов.

Мираж замерла. Её рука сама собой потянулась к поясной сумке, где лежали те самые цилиндры, которые она собирала после каждого боя. Она достала один маленький накопитель, поднесла к свету. Голубоватая искра внутри пульсировала — ровно, ритмично, как сердце.

— Вот такие? — спросила она, и в её голосе прозвучало странное, почти благоговейное удивление.

— Такие, — подтвердил Техник. — Это эссенции низшего порядка. Для питания простых устройств. Для саркофага нужны более мощные. Но для подготовки — в теории, сгодятся и эти.

Мираж снова полезла в сумку и извлекла крупный накопитель, тот, что извлекла из льва. Два более мелких были выброшены под гусеницы охранного механизма, так что оставались последние два — этот и из стража с первого этажа, что шибанул фелисийку током.

— Такой подойдёт?

— Откуда он у тебя? — в голосе Техника впервые за всё время послышалось изумление. — Впрочем, неважно. Время дорого.

Он начал диктовать инструкции. Сухо, методично, с той особой, равнодушной точностью, какая бывает только у машин и очень старых, очень уставших людей. Мираж, Амберто и Аюми работали молча, и каждый их шаг сопровождался поправками, уточнениями, короткими командами из динамиков.

— Вставьте эссенцию в верхнее гнездо. Нет, не эту — ту, что с синим отливом. Она отвечает за стабилизацию. Если вставите жёлтую, саркофаг воспримет это как команду к запуску. Запуск без подготовки убьёт воина.

Мираж послушно поменяла эссенции. Когда синий цилиндр вошёл в гнездо, по поверхности саркофага пробежала волна света — мягкая, золотистая, — и символы, выгравированные на нём, засияли ярче.

— Хорошо, — произнёс Техник. — Теперь подключите кабель передачи сути к манипулятору. Вон тот, с тройным плетением. Он должен войти в разъём на запястье артефакта. Нет, другой разъём. Тот, что помечен символом «связь». Видите? Маленький кружок, перечёркнутый тремя линиями.

— Я не знаю этого символа, — Амберто нахмурился. — В Академии нам показывали только базовые руны Древних. А это… это что-то другое.

— Это специализированный знак, — ответил Техник. — Узкопрофильный. Использовался только в лабораториях, работавших с живой плотью. Если бы ты учился не в Академии, а в Древнем университете, ты бы знал его. Но ты не учился в Древнем университете. Поэтому просто делай, что говорю.

Амберто стиснул зубы и подключил кабель.

Работа шла медленно. Ни Амберто, ни Мираж никогда не имели дела с подобными устройствами. Они переспрашивали, уточняли, перепроверяли каждое действие. Техник поправлял их — иногда терпеливо, иногда с нотками раздражения, — и его голос, искажённый динамиками, звучал всё более напряжённо.

— Не этот кабель. Этот — для сенсорной матрицы. Если подключите его туда, манипулятор не сможет синхронизироваться с нервной системой. Рука будет мёртвой. Вы же не хотите пришить воину мёртвую руку?

— А этот? — Амберто поднял другой пучок.

— В среднее гнездо. Нет, не этот. Этот — для резервного питания. Вон тот, с синей маркировкой плетения. Аккуратнее, не перепутайте полярность.

— А если перепутаем?

— Тогда при активации саркофага манипулятор не синхронизируется с нервной системой, а выжжет рецепторы воина. Он не просто останется без руки. Он будет чувствовать фантомную боль такой силы, что сойдёт с ума.

— Понял. Не перепутаем.

Он перевёл дух и продолжил. Руки дрожали от напряжения, но он не позволял себе ошибиться.

***

Аюми и Огонёк в это время обыскивали соседние лаборатории, следуя указаниям Техника. Ему нужны были дополнительные эссенции — специальные, с маркировкой, которую ни воин, ни избранная не могли прочитать, и разъёмами, назначения которых они не понимали. Техник объяснял, они переспрашивали, он уточнял — и так раз за разом.

— Третий стеллаж, вторая полка, — говорил он. — Там, где-то под грудой хлама, должна быть шкатулка. Каменная, с гербом Древней Империи на крышке. Не этот герб — это символ биологической опасности. Имперский герб — это три взаимопересекающихся круга. Каждый круг символизирует одну из первооснов магии: энергию, информацию и вероятность.

— А как же некромантия там, трансмутация, эвокация? — почесал в затылке Огонёк.Он хоть и не был магом, но что-то да смыслил в текущей теории магии.

— Что за чушь? Какой идиот это придумал? Любое событие, любую вещь в мире можно описать через три подхода — физические параметры, информация как таковая и вероятность совпадения тех или иных критериев, — Техник был слишком раздражён для существа, что провело в заточении сотни лет и сейчас готовится к смерти.

— Нашли? Отлично. Теперь откройте шкатулку. Что внутри?

— Цилиндры, — ответил Огонёк. — Такие же, как те, что собирала кошка. Только крупнее. И свечение внутри… оно ярче. Гораздо ярче.

— Это эссенции второго порядка, — пояснил Техник. — Для питания серьёзных устройств. Берите все. И ещё — там, в углу, под столом, должен быть футляр. Каменный, продолговатый, с красной полосой. Видите? Отлично. Внутри — нервные проводники. Они понадобятся для первичной калибровки.

— Для чего? — переспросила Аюми.

— Для калибровки, — повторил Техник, и в его голосе послышалось раздражение. — Вы спрашиваете значение каждого слова или хотите, чтобы операция прошла успешно? Если я скажу «нервные проводники», берите каменный футляр. Если скажу «стабилизатор потока», ищите чёрный. Не забивайте голову тем, чего всё равно не поймёте за один раз. Просто делайте, что говорю.

— Я не тупая, — буркнула избранная, явно обидевшись. Молчание из динамиков было ей ответом.

Аюми приходилось особенно тяжело. Она, никогда не видевшая ничего сложнее лука и посоха, должна была работать с устройствами, чьё назначение было ей совершенно непонятно. Её пальцы, привыкшие к грубой коре и сырой земле, были слишком неуклюжи для тонких манипуляций. Она то и дело путала эссенции, брала из ящиков не те кабели или разъемы, и каждый раз Техник поправлял её — сначала терпеливо, потом всё более раздражённо.

— Не так, женщина. Поверни цилиндр на четверть оборота. Теперь надави. Сильнее. Ты боишься сломать то, что пережило сотни лет?

— Я не женщина, — Аюми сжала зубы, но послушно надавила. Раздался тихий щелчок, и эссенция вошла в гнездо. — Я Избранная Болот.

— Мне не важно, женщина ты там или ещё нет и кто тебя куда избирал, — холодно ответил Техник. — Сейчас здесь есть только те, кто умеет работать с устройствами Древних, и те, кто не умеет. Ты — из второй категории. Но я постараюсь это исправить.

Он сделал паузу и добавил — на этот раз без язвительности, скорее устало:

— Вторая полка, слева. Там, за грудой хлама, должен быть цилиндр с зелёной искрой. Найди его. И будь осторожна — если уронишь, вы можете не успеть отойти на безопасное расстояние.

***

Наконец всё было готово. Саркофаг, подключённый к резервному питанию комплекса, гудел ровно и низко. Манипулятор — изящная, спаренная шестипалая конструкция из тёмного металла, с таким количеством тончайших сочленений, что она казалась скорее музыкальным инструментом, чем оружием, — лежал на специальной подставке, ожидая своего часа.

— Почему шесть пальцев? — спросил Огонёк, разглядывая манипулятор. — У меня было пять.

— Потому что это стандартная модель, — ответил Техник через динамики у потолка. — Древние маги считали, что шесть пальцев — это более эффективно. Больше точек захвата, больше степеней свободы. Если хотите, я могу отключить один. Но не советую. Привыкнете.

— К шестипалой руке? — Огонёк усмехнулся. — Почему бы и нет? Я уже ко многому привык. А почему рук две?

— Конструкция сдвоенная, — сухо пояснил Техник. — При силовых нагрузках обе половины смыкаются в одну руку. Когда требуется точность или лучшая фиксация — разделяются на две независимые. Две лучше, чем одна.

Огонёк не смог найти аргумент против.

Он разделся до пояса, и в тусклом свете стали видны его шрамы — старые, побелевшие, и свежие, ещё багровые. Плечо, затянутое Аюми, покрывала сеть тонких белых рубцов. У Амберто сжалось сердце при виде этого зрелища.

— Точно сработает? — спросил Огонёк, и в его голосе не было ни страха, ни бравады. Только усталость.

— Точно, — ответил за всех Техник. — Ложись.

Огонёк лёг в саркофаг. Амберто, следуя указаниям Техника, прикрепил нервные проводники к его вискам, к запястью, к основанию шеи. Миниатюрные, почти невесомые, они сами собой прильнули к коже, и от них потянулись тонкие, светящиеся золотом нити — не провода, не кабели, а скорее щупальца, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Они тянулись к матрице подключения, находили свои гнёзда и входили в них с тихим, едва различимым звоном.

Амберто, наблюдавший за этим через артефакторское зрение, видел, как нити сплетаются в сложный, многослойный узор, как они пульсируют в такт сердцу Огонька, как саркофаг начинает дышать — медленно, глубоко, словно просыпаясь от долгого сна. Он видел, как эссенции, вставленные в гнёзда, начинают светиться ярче, как их сила перетекает по линиям узора, концентрируясь в центре матрицы. И ещё он видел другое — тонкую, едва заметную нить, что тянулась от саркофага к креслу Техника. Нить, которая пульсировала в такт его голосу.

— Я вижу тебя, — прошептал Амберто. — Я вижу, что ты делаешь.

— Ничего плохого, — ответил Техник, не прерывая песни. — Просто синхронизация. Просто подготовка. Просто работа.

И в этот миг Мираж заметила. Техник, подававший команды через динамики, вдруг замолчал. Что-то неуловимо изменилось. Как будто тот, кто говорил с ними все эти часы, вдруг ушёл. Или, наоборот, переместился куда-то ещё.

И тогда она почувствовала его.

Знакомое, тёплое, вкрадчивое присутствие. Голос демона — тот самый, что молчал от самой башни Штольца, — зазвучал в её сознании, тихий и почти ласковый:

«Хоть инквизитор и был так себе, но вы уверены, что хотите заменить его на сумасшедшего слугу древних?»

Глава 17

Мираж вздрогнула и перевела взгляд на саркофаг, где спал Огонёк, на его лицо, искажённое гримасой боли. Динамики на потолке молчали. Тишина стояла такая, что она слышала биение собственного сердца.

— Он пытается занять его тело, — прошептала она. — Как Мудрейший в астрале. Только теперь спит Огонёк, а этот… этот сумасшедший пытается занять его место.

«Именно, — подтвердил демон. — Грубо, примитивно, но эффективно. Древние умели ломать разумы».

— Мы должны остановить его, — выдохнула Мираж, поворачиваясь к Амберто. — Вытащить Огонька, пока не поздно.

— Нельзя, — в голосе Амберто звенела сталь. — Если мы прервём процесс сейчас, он умрёт или останется калекой. Нужно войти в его сон. Сразиться с Техником там. Другого пути нет.

Он уже держал в руке две пилюли духа — те самые, что Штольц приготовил на случай, если Мудрейший нарушит сделку. Амберто протянул одну Мираж.

— Мы идём за ним, — сказал он. — Вдвоём. Как тогда.

«Нет, — перебил демон, и его голос стал твёрже. — Разрушитель может делать, что хочет. Но не ты. Это не твоя лига».

«Что?! — Мираж сжала пилюлю в пальцах. — Ты не можешь мне запретить!»

«Могу, — ответил демон. — И не только потому, что ты мне должна. У меня к Древним личные счёты. Очень старые. Очень личные. А ты, кошечка, даже не представляешь, с чем собралась сражаться. Этот техник — не Мудрейший. Он столетиями оттачивал своё мастерство в мире грёз. Ты там будешь лишь пешкой».

Мираж хотела возразить, но слова застряли в горле. Она поняла: сейчас, впервые за всё время, демон не просит. Он требует. И он прав. Если Техник действительно так силён, как говорит, в мире грёз ей не выстоять. Но если вместо неё пойдёт демон… тогда у них есть шанс.

Цена была немыслимой. Всё, что она скрывала. Всё, что она прятала. Вся ложь, которую она возвела вокруг себя, — всё это рухнет в один миг. Она представила лицо Амберто, когда он увидит в мире грёз не её, а нечто иное. Нечто древнее. То, что она от него скрыла. Представила, как после этого изменится его взгляд — как исчезнет из него то тепло, что она так бережно хранила в памяти. Ужас сковал горло ледяными пальцами.

Если демон сейчас поможет, его тайна станет известна всем. Это катастрофа.

«Я не могу, — прошептала она, и голос её сорвался на шёпот. — Он узнает. Все узнают».

«Не забывай, — перебил демон, и в его голосе не было ни вкрадчивости, ни тепла — только холодный, стальной расчёт. — Ты должна мне услугу. За своё спасение. За то, что я сохранил твою жизнь в подвале. Ты согласилась — помнишь? Я не просил ничего взамен. Теперь прошу. Верни долг».

Она закрыла глаза. «Он прав. Он прав, чёрт возьми. Если бы не он, я была бы мертва. Ещё там, в подвале „Рыжего лиса“. А теперь Огонёк умрёт, потому что я побоялась испортить свою репутацию? Перед кем?! Перед людьми, которые и так знают, что я — убийца, предательница, отравительница?»

«Тебе ли этого бояться, кошечка. Ты боишься, что они узнают о твоей сделке с Бездной? А чем эта сделка отличается от тех, что ты заключала каждый день на службе у Мудрейшего? Отличается от сделки вашего воина с его богом? От ножа, что Хельм носил на поясе для брата?».

Мираж открыла глаза. Амберто всё ещё держал пилюлю перед ней, и его лицо, бледное, уставшее, было полно тревоги.

— Мираж? — его голос прозвучал встревоженно. — Что с тобой?

Она не ответила. Вместо этого она мысленно, из последних сил, взмолилась, обращаясь к тому, кто жил внутри неё:

«Не раскрывайся. Пожалуйста. Помоги нам, но не говори, кто ты. Не сейчас. Не им. Пусть думают, что это я. Пусть не знают…»

«Как пойдёт, кошечка, — ответил демон, и в его голосе прозвучал смех — низкий, раскатистый, полный древнего, нечеловеческого веселья. — Как пойдёт».

Она взяла пилюлю. Пальцы дрожали, но голос, когда она заговорила, был твёрдым:

— Я иду с тобой. Но… не спрашивай. Что бы ты ни увидел. Не спрашивай, пока всё не закончится.

— Мираж…

— Просто доверься мне, — перебила она и, не дав ему больше ни слова сказать, сунула пилюлю в рот.

Амберто, заметивший, как она замерла на долю секунды, как расширились её зрачки, как дрогнули губы, — он ничего не спросил. Только кивнул и проглотил свою пилюлю.

***

Мир вокруг них начал таять, и Амберто почувствовал знакомый холод — тот самый, что предшествует погружению в астрал. Только теперь он шёл не один. Рядом, сжимая в руке собственный разум, как сжимают оружие, стояла Мираж — или то, что ею казалось. Но сейчас ему было не до игр чужого разума. Он старался сосредоточиться на цели: найти Огонька, вытащить его, уничтожить Техника.

Они выпали из пилюльного забвения прямо в ад.

Казематы Огонька — те самые, что служили ему внутренней тюрьмой, его чертогами разума, его ночным кошмаром и его же убежищем, — умирали. Стены, сложенные из грубого, почерневшего камня, рушились одна за другой, и в проломы било ослепительное, безжалостное пламя. Небо над головой, всегда бывшее низким и серым, теперь горело. Его рвали на части длинные, хищные силуэты, которых Амберто не мог даже классифицировать. Не драконы. Не птицы. Что-то, чему не было названия в его языке.

Пол дрожал от ритмичных, тяжёлых ударов — где-то там, за пеленой дыма и гари, двигалось нечто огромное, шагающее, лязгающее сочленениями. Земля под ногами пошла трещинами, и в этих трещинах, извиваясь, текли реки расплавленного металла.

Посреди этого кошмара, на холме из битого камня и оплавленного железа, стоял Огонёк. Его чёрные латы были разбиты в клочья. Один наплечник висел на единственном кожаном ремешке, второй отсутствовал вовсе, обнажая израненное, дымящееся плечо. Лицо воина, перемазанное кровью и копотью, было искажено не болью — яростью. Той самой, что вела его в бой против Мудрейшего. Той, что помогала ему выстоять против десятков врагов. Той, что питала его веру.

Он поднял свой меч — выкованный из света и тьмы, — и закричал. Крик получился страшным, нечеловеческим, полным боли и вызова. И с этим криком он бросился вперёд, на врага, которого не мог видеть Амберто — скрытого за стеной огня и дыма.

А потом дым развеялся, и чародей увидел.

Техник, обретший в этом мире тело — целое, молодое, сильное, — висел в воздухе, широко раскинув руки, словно дирижёр перед невидимым оркестром. Его лицо, которое в реальности было лишь черепом, теперь сияло торжествующей, безумной улыбкой. Он был одет в простую синюю робу с гербом Древней Империи на груди — три взаимопересекающихся круга, — но роба эта была безупречно чистой. Единственное, что напоминало о его истинной сущности, — десятки тонких, светящихся нитей, что тянулись от его висков, от запястий, от основания шеи куда-то вверх, в самое небо. Он управлял этим миром, как кукловод управляет марионетками.

Огонёк бежал к нему, и каждый его шаг сопровождался рождением новой преграды. Из-под земли, разрывая камень и щебень, взметнулись металлические щупальца — тонкие, как хлысты, с острыми, бритвенно-заточенными краями. Они хлестнули по ногам воина, и тот, взревев от боли, обрушил на них свой меч. Свет и тьма рассекли металл, брызнули искры, и щупальца отпрянули. Но на их месте уже поднимались новые.

Огонёк прорубался сквозь них, как сквозь живую изгородь, и его меч мелькал с невероятной скоростью. С каждым ударом он выкрикивал что-то — то ли молитву, то ли проклятие, — и голос его, хриплый, надорванный, разносился над руинами.

Амберто, не теряя времени, бросился следом. Розовый свет сорвался с его пальцев, ударил в ближайшее скопление щупалец — и развеял их в пыль. Дар работал. Здесь, в мире грёз, он не был скован стенами комплекса и магическими ограничениями.

Огонёк, заметив его, не обернулся. Только кивнул — коротко, резко, по-боевому.

— Потом! — рявкнул он. — Сейчас — бей!

И Амберто бил. Его светлячки, как живые, рассыпались по полю боя, находя щели в броне, прожигая плоть металла, разъедая ту материю, из которой Техник создавал свою армию. Они работали вместе — воин и чародей, — как работали против Мудрейшего. Огонёк принимал на себя основной удар, прорубал дорогу, отвлекал, принимал на щит и латы разряды, а Амберто выжигал врагов, которых не мог достать меч.

И поначалу им даже показалось, что этого достаточно. Что враг, при всей своей мощи, уязвим. Что ещё немного — и они доберутся до него.

Техник наблюдал за ними с интересом. С холодным, безжалостным интересом учёного, который ставит эксперимент и ещё не решил, удался он или нет. Он позволил им пройти половину поля. Позволил поверить в победу. А потом поднял руку и ударил.

Его орудия были беззвучны. Смерть приходила без свиста, без грома, без предупреждения. Просто в том месте, где только что стоял Амберто, вдруг вспухала воронка оплавленного камня, а сам он, отброшенный взрывной волной, летел спиной вперёд, не успев даже поставить щит. Просто Огонёк, заносивший меч для нового удара, вдруг исчезал в облаке огня и пыли, а когда пыль оседала, видно было, что он стоит на коленях, прижимая к груди обрубок руки, а его меч — его верный, несокрушимый меч, дарованный верой, — дымится и трескается, как дешёвое стекло.

Амберто попытался сменить тактику. Он перестал атаковать и выставил перед собой щит — не тот, узкий, что использовал в бою, а широкий, полупрозрачный, сотканный из чистой розовой энергии. Он вложил в него всего себя, всю свою силу, всю свою волю. Щит вспыхнул и задрожал, отражая один удар, другой, третий.

А потом прилетел четвёртый.

Это не был заряд. Это был снаряд — длинный, заострённый, с хищным оперением, которого Амберто не мог видеть, потому что он двигался быстрее звука. Щит даже не треснул. Он просто исчез — развеялся, как дым, как сон, как надежда, — а самого Амберто отбросило назад, на груду битого камня. Он ударился спиной, выбив из лёгких весь воздух, и на несколько секунд мир перед его глазами стал серым и плоским.

Когда он смог дышать снова, он увидел, что Огонёк лежит. Воин ещё пытался ползти, цепляясь обрубками пальцев за камни, но его латы были разбиты, меч погас, а из ран сочился уже не дым — что-то белое, призрачное, похожее на свет, который покидает тело.

Амберто закрыл глаза и попытался позвать дар. Розовый свет, всегда спавший где-то глубоко внутри, отозвался слабо, почти нехотя. Он потратил слишком много сил на щит. Слишком много на светлячков. Слишком много на бесполезные атаки. Он выдохнул, собирая остатки, но тут же услышал над собой голос.

— Вот и всё, — произнёс Техник, и голос его был полон не злобы, а какого-то странного, отстранённого удовлетворения. — Я же говорил: здесь я — бог. Вы пришли в мой мир, и здесь вы умрёте.

Он перевёл взгляд на неподвижное тело Мираж, которое лежало чуть поодаль — вернее, на то, что казалось телом Мираж, но было им лишь отчасти. Испепелённое, обугленное, оно дымилось и рассыпалось в прах.

— Даже втроём вы не справились, — усмехнулся Техник. — Жаль. Я надеялся на более интересный бой.

Он задумался на мгновение, глядя на свои руки, на танки, на руины, и тихо, почти интимно, произнёс сам себе:

— Интересно, насколько сложно контролировать несколько тел?.. Если у меня получилось с одним, может быть, стоит взять под контроль и второго? Или всех?..

И в этот миг мир начал чернеть.

Это не было похоже на взрыв. Не было похоже на магию. Это было нечто иное — древнее, всепоглощающее, неотвратимое. Тьма поползла от тела, которое только что было испепелено, — сначала робко, как чернила, пролитые в воду, а затем — с неумолимой скоростью, пожирая небо, руины, танки, всё. Через секунду вокруг не осталось ничего, кроме кромешной, непроглядной черноты. И в этой черноте открылись глаза. Десятки, сотни, тысячи. Бездна голодных глаз.

Кроваво-красные, горящие, как окна в саму Бездну. Они смотрели на Техника — и в этом взгляде не было ни гнева, ни торжества. Только древний, всепоглощающий голод.

— Жалкая букашка, — раздался голос, и он не принадлежал ни человеку, ни зверю, ни духу. Он звучал отовсюду, пронизывая саму ткань реальности, заставляя вибрировать воздух, камни, кости. — Жалкая букашка, прожившая меньше тысячи лет. Ты решила сразить в чертогах разума демон-лорда?

Техник попятился. Его лицо, только что сиявшее торжеством, исказилось ужасом. Танки, големы, артиллерия — всё, что он создал, — исчезло, растворилось в черноте. Он попытался призвать их снова, но тьма не слушалась его. Здесь больше не было его мира. Здесь был мир демона.

— Ты пришёл сюда сражаться? — голос стал тише, но от этого только страшнее. — А я пришёл пообедать.

И тьма сомкнулась.

Техник не успел даже закричать. Его личность, его воспоминания, его безумная, выпестованная столетиями ненависть — всё было поглощено в один миг. Демон сжирал его так же, как когда-то в «Лазурном утесе» сжирал Эрхарда, — неторопливо, методично, со смаком. И когда всё закончилось, от Техника не осталось ничего. Только пустота. Только тишина.

А потом кроваво-красные глаза повернулись к Огоньку и Амберто.

Они лежали, прижавшись друг к другу, не в силах пошевелиться. Амберто смотрел на эти глаза и чувствовал, как внутри, там, где пульсировал розовый свет, разливается ледяной холод. Огонёк, сжимавший обрубками камни, замер. Они оба помнили. Помнили «Лазурный утес». Помнили, как Мираж вырвала сердце демона. Помнили, как они думали, что победили.

Теперь они понимали, насколько ошибались.

Глаза смотрели на них несколько бесконечных секунд. Оценивали. Взвешивали. Прикидывали. А потом демон издал звук — короткий, почти пренебрежительный, похожий на фырканье сытого хищника, который смотрит на мышей, копошащихся в углу. Не угроза. Не обещание. Просто констатация факта: «Вы мне не интересны. Пока».

И тьма рассеялась.

***

Сознание возвращалось медленно — рывками, вспышками, как всегда после пилюль духа. Амберто почувствовал холод металлического пола под щекой, услышал низкий гул генераторов, вдохнул стерильный, мёртвый воздух лаборатории. Открыл глаза. Над ним, в тусклом свете аварийных ламп, всё так же горели символы саркофага — перетекали из одной цепочки в другую, живые и равнодушные.

Он сел, прижимая ладонь к виску, затем кое-как встал и проверил воина. Тот всё ещё был без сознания, но дышал ровно и не спешил умирать. Голова гудела. Перед глазами ещё стояла картина: Техник, рассыпающийся в прах, и кроваво-красные глаза, горящие в темноте. И довольство. Тихое, сытое довольство существа, которое добилось своего и даже не пыталось это скрыть.

Рядом зашевелилась Мираж. Она лежала на боку, свернувшись клубком, и её хвост нервно подрагивал. Шерсть на загривке стояла дыбом. Она открыла глаза — жёлтые, кошачьи, — и несколько секунд просто смотрела в пустоту, приходя в себя.

— Получилось? — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Огонёк...

— Огонёк в порядке, — ответил Амберто. Его собственный голос показался ему чужим. — Рука на месте. Техник мёртв.

Мираж выдохнула и села, привалившись спиной к постаменту саркофага. Её плечи дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого напряжения.

— Я видел его, — медленно, словно через силу произнёс чародей. — Там, во сне. Демона. Он... он сожрал Техника. Просто взял и сожрал. Как закуску.

Всё внутри фелисийки оборвалось.

— И знаешь что? — Амберто задумчиво смотрел на Мираж. Как на Огонька, когда тот признался в работе на инквизицию. — И я видел, каким он был довольным. Сытым. Как зверь, который только что сожрал добычу и знает, что следующая — уже на подходе.

Мираж замерла. Что-то в его голосе заставило её внутренне сжаться.

— О чём ты? — спросила она, хотя уже знала ответ. Знала с того самого мгновения, как демон заговорил с ней впервые после долгого молчания. Знала, что этот разговор неизбежен.

— О том, что ты мне лгала, — ответил Амберто. Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. — В Лазурном Утёсе. Когда я спросил, что случилось с сердцем демона. Ты сказала, что оно рассыпалось в прах. Ложь. Ты его съела.

Мираж не отвела взгляда. Только хвост её замер, а уши чуть прижались к голове.

— Потом, — продолжил он, — когда я спросил, что это дало тебе, ты сказала, что сердце дало лишь силу. Сродство с Бездной. Ложь. Оно дало тебе демона. Живого. Внутри тебя. И ты молчала об этом всё это время. Ты позволила ему расти, позволила ему помогать нам, позволила ему... — он осёкся, подбирая слова, — позволила ему быть рядом с нами. И никто из нас не знал.

— Амберто...

— Я не закончил, — его голос прозвучал ровно, но в этом спокойствии было что-то более страшное, чем любой крик. — Ты понимаешь, что я сейчас чувствую? Я только что видел, как это существо сожрало личность человека. Не убило. Не развоплотило. Сожрало. Как ты ешь хлеб или мясо. Оно поглотило Техника — со всеми его воспоминаниями, со всей его болью, со всем, что делало его им. И оно было довольно.

Он перевёл дыхание.

— А теперь скажи мне, Мираж. Скажи мне, как я могу быть уверен, что ты — это всё ещё ты? Что демон не сожрал тебя так же, как сожрал Эрхарда в Лазурном Утёсе? Как сожрал Техника только что? Что ты — не просто кукла, которую он носит, как маску, чтобы я доверял ей?

Мираж побледнела. Её шерсть, обычно блестящая даже в тусклом свете, сейчас казалась серой, безжизненной.

— Я помогала вам, — сказала она, и голос её дрожал. — Всё это время. Я рисковала жизнью. Я спасла Огонька. Я спасла тебя на болотах. Я...

— Или демон шёл к своей цели, используя нас как инструменты, — перебил он. — Ты думаешь, что действовала по своей воле. Но откуда ты знаешь, что это не он направлял тебя? Как направляют лошадь поводьями? Ты думаешь, это ты решила нам помочь — а может, это демон увидел в нас полезных союзников и позволил тебе думать, что это твоё решение?

Мираж открыла рот, закрыла, снова открыла. Она хотела возразить, но слова застревали в горле, потому что она сама — в самые тёмные часы, когда лежала без сна в башне Штольца, — задавала себе те же вопросы. Где заканчиваются её мысли и начинаются его? Когда она действует по своей воле, а когда — потому что он позволил ей так думать?

— Я сама раскрыла его, — сказала она наконец, и это был её последний, самый сильный аргумент. — Если бы он контролировал меня, разве я смогла бы это сделать? Разве я не пыталась бы скрыть его любой ценой?

Амберто покачал головой. Медленно, очень медленно.

— Демон хитёр, — сказал он. — Он мог нарочно позволить тебе раскрыть себя. Именно для того, чтобы этот аргумент сработал. Именно для того, чтобы я подумал: «Она сама призналась, значит, ей можно доверять». Это классическая ловушка. И я не знаю, как из неё выбраться. Я не знаю, как проверить, кто ты. Потому что любое доказательство, которое ты предъявишь, может быть подделкой. Любое слово — ложью. Любое чувство — маской.

Мираж смотрела на него, и в её глазах, жёлтых и кошачьих, медленно разгоралось понимание. Не гнев. Не обида. Хуже. Осознание того, что он прав.

Она вспомнила разговор с демоном там, в башне Штольца. Его голос — вкрадчивый, тёплый, почти ласковый — обещал позаботиться о её теле, если она не вернётся из астрала. Он не угрожал. Он просто констатировал факт. И тогда это показалось ей почти заботливым. Теперь — нет. Теперь она понимала: демон с самого начала знал, что этот момент настанет. Что её тайна выйдет наружу. Что доверие, которое она так бережно строила, рухнет в один миг.

И он ничего не сделал, чтобы предотвратить это. Наоборот. Он добился своего. Он вышел из тени. Он показал себя Амберто — и теперь Амберто никогда не сможет забыть того, что увидел.

— Ты хочешь сказать, — прошептала она, и её голос прозвучал глухо, надтреснуто, — что я не могу доказать, что я — это я. Что бы я ни сделала, что бы ни сказала...

— Да, — ответил Амберто, и в его голосе не было злости. Только усталость. Только страшная, выворачивающая наизнанку усталость человека, который потерял что-то очень важное и знает, что уже не вернёт. — Именно это я и хочу сказать.

Повисла тишина. Где-то в углу лаборатории мерно гудел генератор. На постаменте саркофага, в такт дыханию спящего Огонька, пульсировали золотые символы. Амберто сидел, глядя в пол, и Мираж видела, как его плечи опущены, как пальцы безвольно лежат на коленях, как он даже не пытается скрыть свою опустошённость.

Она понимала его. В этом и была самая страшная часть. Если бы он кричал, обвинял, проклинал её — она могла бы защищаться. Но он не кричал. Он просто констатировал факт: доверие умерло. И она, глядя на него, понимала, что не может его воскресить.

Как можно любить того, кому невозможно доверять? Никак.

— Я понимаю, — сказала она. Её голос прозвучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии было что-то надломленное, сломанное. — Я всё понимаю.

Она поднялась. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо.

— Я не знаю, как это исправить, — сказала она. — Я могу только... продолжать. Делать то, что делала. Помогать. Защищать. Искать препарат. Спасать Хельма. Это всё, что у меня есть. Больше мне нечего тебе предложить.

Амберто не ответил. Он смотрел на неё — и молчал. И в этом молчании было всё: и боль, и разочарование, и странная, почти братская печаль. Но не было доверия. Не было того тепла, которое она привыкла видеть в его глазах. Только пустота. Только холод.

Она кивнула — скорее самой себе, чем ему, — и отошла к дальней стене. Села, обхватила колени руками и закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слёз не было. Только усталость. Только тишина.

Где-то в глубине её сознания демон молчал. Она знала, что он там. Знала, что он слышал каждое слово. И его молчание было страшнее любых насмешек. Он добился своего. И теперь они с Амберто сидели в одной комнате, разделённые не расстоянием, а пропастью, которую невозможно преодолеть.

Саркофаг тихо гудел. Огонёк спал. А двое людей, которые могли бы быть счастливы, смотрели в разные стороны и не видели друг друга.

***

Тишина в лаборатории стояла такая, что Мираж слышала биение собственного сердца — медленное, тяжёлое, как шаги приговорённого к эшафоту.

Аюми чувствовала, что что-то произошло, но не понимала, о каком демоне идёт речь. Избранная хотела была расспросить Мираж, но выражение её лица заставило друидку воздержаться от вопросов. Сейчас Аюми сидела возле саркофага и наблюдала, как Огонёк медленно и размеренно дышит во сне.

Амберто сидел у противоположной стены, смотря в пол, и его молчание было хуже любых слов. Мираж знала: он не спит. Он просто не хочет говорить. Не хочет смотреть на неё. Не хочет думать о том, кто — или что — сидит сейчас в нескольких шагах от него, завернувшись в её шкуру.

Фелисийка закрыла глаза. И тогда демон заговорил.

«Я до конца пытался не проявить своей натуры. Но Техник был силён».

Мираж мысленно кивнула, не разжимая губ, хотя не знала, правда это или нет.

«Он напуган. Это можно понять. Большая часть нашего рода, что приходят в ваш мир — они создают плохую репутацию. Тот, другой, демон-воин, что был в подвале — он был варваром. Дикарём. Он нашёл яблоню и сожрал все яблоки, а ствол срубил на дрова. Он не думал о завтрашнем дне. Такие, как он, вечно голодны. Они не могут насытиться, потому что не понимают: чтобы плоды были всегда, дерево должно жить. Я — не из их рода. Мой господин и я — мы садовники. Ты понимаешь, о чём я говорю?»

Мираж молчала. Она слушала. И впервые за всё время голос демона звучал иначе. Без насмешки. Без теплоты. Просто — голос. Усталый, почти деловой.

«Вашему миру не нужен конец. Он не нужен ни мне, ни моему господину. Мы не хотим сжигать эту яблоню. Мы хотим, чтобы она плодоносила. Веками. Чтобы с неё падали яблоки — души, вера, слуги. Мы не убийцы, кошечка. Мы — сборщики урожая. И нам нужен сад. Стабильный. Цветущий. Живой.»

Мираж чуть заметно вздрогнула. Сад. Он говорил о мире, о живых существах, населяющих его, — как о саде. И в этом не было ни угрозы, ни злобы. Только холодный, рациональный расчёт. Такой же, какой использовали наставники и сам Мудрейший, когда планировали операции для неё. Оценить активы. Минимизировать риски. Обеспечить долгосрочную прибыль.

«Я понимаю,» — мысленно произнесла она. — «Ты хочешь сказать, что мы с тобой... в одной лодке.»

«Мы всегда были в одной лодке, кошечка. Просто ты этого не знала. Твой чародей боится, что я поглощу тебя, как поглотил техника. Но зачем мне это? Ты — мой актив. И актив полезный. Если я уничтожу тебя, это будут ненужные убытки. А мне это невыгодно.»

Она снова услышала этот звук — низкий, раскатистый смех.

«Ты спрашивала, чего я хочу. Я хочу того же, чего хочет твой друг — друид, запертый в амулете. Того же, чего хочет воин, служащий своему богу. Того же, чего хочешь ты сама. Я хочу, чтобы этот мир существовал. Не потому, что я добрый. А потому, что мёртвый сад не приносит плодов.»

Мираж открыла глаза. Амберто сидел всё так же неподвижно. Саркофаг гудел. Огонёк спал. Ничего не изменилось. Но что-то изменилось внутри неё.

«Тогда помоги нам,» — сказала она беззвучно. — «Помоги найти препарат. Помоги спасти Хельма. Помоги остановить всё это.»

«Я уже помогаю, кошечка. И буду помогать дальше. Потому что это выгодно. А теперь — спи. Завтра вас ждёт долгий путь.»

Она хотела ответить, но не нашла слов. Демон замолчал, и в его молчании было что-то почти умиротворяющее. Он не обещал ей спасения. Не обещал, что всё будет хорошо. Он просто объяснил свою позицию — и в этой позиции, холодной и рациональной, было больше определённости, чем во всём, что она слышала за последние дни.

Она по-прежнему не знала, кто она. Жертва? Союзник? Инструмент? Но теперь она хотя бы понимала того, с кем делила своё тело. Он не был другом. Но он не был и безумным разрушителем. Он был садовником. И сад, который он возделывал, назывался реальностью.

Мираж закрыла глаза. Завтра им предстояло идти дальше. Завтра им предстояло искать препарат. Завтра им предстояло смотреть друг на друга через пропасть, которую уже не преодолеть. Но сегодня — сегодня она хотя бы знала, что демон внутри неё не хочет её смерти. И это было уже что-то.

Глава 18

Сон был мутным, тяжёлым, без чётких образов — только ощущения. Едва уловимый запах растворённого в воде «огневика». Тени, бросающиеся на чародея из углов, со спины, с потолка. Изменённый профессор Вальтер, тянущий к нему руки с когтями. И стоящий в центральном источнике демон, хохочущий над всем происходящим. Но сейчас смех его звучит не зло, а самолюбиво. Сыто. Так смеётся существо, которое только что хорошо поело и знает, что следующая трапеза будет не хуже.

А вместо лица Эрхарда у демона проступает лицо Мираж. Она кричит, силится вырваться, что-то сделать. Амберто бежит к ней, но с каждым шагом вода всё чернее, всё глубже и плотнее. Ноги вязнут, каждый шаг даётся с трудом, словно вначале чародей идёт через топь, затем через вязкую смолу, что застывает каменным битумом. Он пробует его разбить, но дар не откликается.

А затем Амберто проснулся от ругани воина.

Чародей вскочил, ещё не понимая, где находится, и розовый свет уже горел в ладони, готовый сорваться. Перед ним, зажимая лицо рукой, матерился Огонёк. Сквозь металлические пальцы текла кровь — густая, тёмная, — капала на свежую рубаху и на пол лаборатории.

— Чёртовы железки! — рявкнул воин.

Амберто только теперь заметил: царапину над бровью — глубокую, рваную борозду — явно оставленную чем-то острым. Металлическим, шестипалым, с тончайшими сочленениями. Правая рука Огонька была поднята к лицу, пальцы всё ещё скрючены неестественным, нечеловеческим жестом.

— Ты... — начал Амберто, и свет в его ладони погас.

— Почесаться хотел, — зло бросил Огонёк, отнимая руку от лица. — С непривычки. Не думал, что они такие острые.

Он шагнул к своей сумке, лежавшей у стены, и принялся рыться в ней одной левой рукой, бормоча под нос проклятия. Амберто молча смотрел, всё ещё не отойдя от сна. Кровь продолжала капать на рубаху воина, на пол, на саркофаг. Символы на его поверхности перетекали из одной цепочки в другую — живые, равнодушные.

А потом чародей заметил то, что заставило его замереть.

Огонёк, сам того не замечая, перестал рыться одной левой. Он придерживал сумку левой рукой, а правой, той самой металлической, которая только что рассекла ему бровь, уже извлёк чистую тряпицу. Но одновременно с этим вторая его правая рука — спаренная, выскользнувшая из основного манипулятора с тихим, едва слышным жужжанием — спокойно и деловито придерживала второй край сумки.

Три руки. Он орудовал тремя руками одновременно, даже не осознавая этого.

Огонёк замер. Уставился на тряпицу, зажатую в тонких, изящных пальцах механической конечности. Потом перевёл взгляд на второй манипулятор, помогающий с сумкой. Потом снова — на первый.

— Хм, — сказал он.

И через секунду — усмехнулся. Криво, но почти весело.

— А это удобно, знаешь. Щит, меч — и ещё одна, чтобы зад чесать.

Амберто, сам не ожидая от себя, всхрюкнул от смеха. Коротко, надсадно — но искренне.

— Ничего смешного, — Огонёк уже вновь стал серьёзным, но от чародея не укрылось, что его губы дрогнули в ответ. — Это настоящая пытка, когда что-то чешется, а обе руки заняты оружием. Стоишь напротив врага, смотришь на него, он на тебя. У обоих мерзкая капля пота, да прямо на носу. Чешется жутко, и не смахнуть. А кто первый отвлечётся — труп.

Амберто снова улыбнулся, качая головой. Огонёк, всё ещё усмехаясь, прижал тряпицу к рассечённой брови и кивнул в сторону выхода из лаборатории:

— Отойдём, Соммерсет. Разговор есть. Серьёзный.

Они вышли в коридор. Здесь было тихо, только мерно гудели генераторы под полом, и аварийные лампы отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени. Огонёк прислонился спиной к холодному металлу, всё ещё прижимая тряпицу к лицу, и несколько секунд молчал.

— Я не буду тебе указывать, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, без обычной грубоватой насмешки. — Не буду ни в чём убеждать. Просто спрошу. И ты ответь — честно. Себе. Мне не обязательно.

Он убрал тряпицу. Кровь почти остановилась. Воин посмотрел на свою правую руку, двойные манипуляторы которой снова сошлись в один. На шесть металлических пальцев, которые только что рассекли ему бровь, — и медленно, очень медленно сжал их в кулак. На этот раз — контролируя каждое движение.

— Мы не знаем, кто она сейчас, — сказал он. — И никогда не узнаем. Демон может ждать. Может притворяться. Может убедить даже её саму, что она — это она. А мы останемся в дураках. И когда он нанесёт удар — мы не успеем понять, что нас убили.

Он замолчал, переводя дыхание. Амберто слушал, не перебивая.

— Я не предлагаю решение, — продолжил Огонёк. — Я спрашиваю твоё мнение. Возможно... — он запнулся, подбирая слова, и Амберто вдруг понял, что видит то, чего никогда раньше не видел: Огонёк колеблется. — Возможно, стоит решить проблему. Пока она спит. Это будет... милосердно.

Повисла тишина. Где-то в глубине коридора что-то щёлкнуло — то ли генератор переключил режим, то ли древний механизм, переживший своих хозяев, всё ещё выполнял какую-то бессмысленную работу. Амберто смотрел на Огонька и чувствовал, как внутри разрастается холод.

Не от его слов. От того, что эти слова не вызывали в нём мгновенного, яростного отторжения.

Он вспомнил Лазурный Утёс. Шахтёров, которых демон растерзал на части. Ни в чём не повинных служанок, уборщиков и поваров — их демон предпочёл превратить в своих слуг, в безумные, воющие тени, которые ещё помнили, кем были, но уже не могли остановиться. Он вспомнил их лица — искажённые, перекошенные, с глазами, полными муки и мольбы. И Эрхарда, — того, в чьём теле демон заявился в приют, улыбаясь знакомой улыбкой и ожидая момента для удара. Да, изначально тот вёл себя странно, но демон только избавился от многовекового заточения, был слаб и дезорганизован. Сейчас он поглотил память Эрхарда, поглотил Техника. И где гарантии, что не поглотил Мираж?

И то, что сейчас, во сне, он не тронул ни Огонька, ни самого Амберто, — это не обнадёживало. Это пугало. Потому что хищник, который не убивает сразу, — не добрый. Он сытый. Или ждёт, когда добыча накопит жирок.

— Я помню, — сказал Амберто, и голос его прозвучал глухо, безжизненно. — Я всё помню.

Огонёк кивнул. Он не стал продолжать. Просто стоял рядом, прижимая тряпицу к рассечённой брови, и молчал.

А Амберто думал. Думал о том, что Хельма больше нет — по крайней мере, здесь, сейчас, чтобы дать совет. Хельм всегда знал, как поступить. Даже когда они спорили, даже когда Амберто не соглашался с ним, — сам факт того, что брат был рядом, что он мог сказать своё слово, давал опору. А теперь опоры не было. Только он. Только Огонёк. Только спящая в лаборатории девушка, которая, возможно, уже не была собой.

Спросить у Аюми? Он представил, какой совет может дать полубезумная девушка, что перерезала горло тому, в кого влюбилась с первого взгляда. Только потому, что сочла это правильным.

Пророчество всплыло в памяти само — не словами, а ощущением. Трещина в звёздном полотне, сказал тогда Хельм. И теперь эта трещина — здесь. Она пролегла не между мирами, не в ткани реальности. Она пролегла между ним и Мираж. Между тем, что он чувствовал, и тем, что он знал. Между желанием верить и невозможностью доверять. И от того, какой выбор он сделает сейчас, зависело — он чувствовал это, знал это, — то, о чём говорило пророчество. Не абстрактная судьба мира. А его собственная. То, кем он станет. То, что от него останется, когда выбор будет сделан. Разрушитель. Или спаситель. Или — и то, и другое одновременно.

Амберто закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы Хельм был здесь. Чтобы он сказал что-нибудь — про баланс, про ценность каждой жизни, про то, что убийство спящего, пусть даже одержимого демоном, — это не выход. Или наоборот — сказал бы, что есть вещи, которые нельзя пускать на самотёк.

Но Хельма не было.

— Я не знаю, — сказал Амберто. — Я не знаю, что делать.

Огонёк кивнул — коротко, резко, по-боевому.

— Я не тороплю, — сказал он глухо. — Просто подумай.

Он отлепился от стены и пошёл обратно в лабораторию. Его шаги — тяжёлые, неровные — эхом разносились по коридору. Шестипалая рука, всё ещё чужая, всё ещё непослушная, висела вдоль тела, и металлические пальцы чуть заметно подрагивали в такт шагам.

Амберто остался в коридоре. Прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Спать больше не хотелось. Думать — тоже. Но мысли всё равно лезли в голову, как болотная вода в прохудившиеся сапоги. Пророчество, демон, Мираж, Хельм, Лазурный Утёс — всё смешалось в один тугой, неразрешимый узел. И где-то в глубине этого узла, как искра в тёмном стекле, теплился страх — не перед демоном, не перед смертью, а перед самим собой. Перед тем, что он может сделать. Перед тем, кем он может стать.

Разрушить мир, впустив Бездну. Или спасти его, убив Мираж.

И нет брата, что дал бы совет.

Как всё сложно.

***

Амберто ещё несколько минут стоял в коридоре, привалившись спиной к холодной стене. Генераторы гудели под полом — низко, утробно, как дыхание спящего зверя. Свет аварийных ламп дрожал, и вместе с ним дрожали тени на стенах. Он смотрел в пустоту и не видел ничего. Только лица. Только обрывки воспоминаний, которые не желали уходить.

Он отлепился от стены и пошёл обратно в лабораторию. Ноги несли его сами — он не выбирал направления. Просто шёл, потому что оставаться в коридоре было больше нельзя.

В лаборатории ничего не изменилось. Саркофаг всё так же мерно гудел в центре, и символы на его поверхности перетекали из одной цепочки в другую — живые, равнодушные, вечные. Аюми спала в углу, растянувшись на спальнике. Она полночи провела возле воина на тот случай, если всё же что-то пойдёт не так или без каких-то мелочей, что мог утаить Техник, пойдёт отторжение. Огонёк сидел у дальней стены, привалившись спиной к ящику с эссенциями, и экспериментировал с манипуляторами. Левой рукой и одной из правых он держал какую-то железку, похожую на ножку стула, второй правой снимал с неё стружку, изготавливая то ли короткий меч, то ли металлический кол.

Амберто остановился у стены. Мираж спала, свернувшись калачиком на груде тряпья. Она часто любила так спать — или в кресле, или стащив все найденные вещи в одну кучу и сделав из них подобие гнезда. Хвост безвольно лежал на полу, а шерсть, обычно блестящая, сейчас казалась серой и тусклой. Она дышала ровно, глубоко, и на её лице не было ни страха, ни боли. Только усталость. Только покой, которого она не знала уже много дней.

Он смотрел на неё и думал о том, что Огонёк сказал там, в коридоре. «Возможно, стоит решить проблему. Пока она спит. Это будет милосердно». Он снова думал о Лазурном Утёсе — о разорванных шахтёрах, о персонале, обращённом в чудовищ. Об их лицах, искажённых мукой.

Розовый свет зажёгся на ладони сам — без приказа, без усилия воли. Просто вспыхнул, как всегда вспыхивал в минуты опасности или сильных чувств. Амберто смотрел на него и думал: она даже не почувствует. Это будет быстро. Быстрее, чем засыпают. Быстрее, чем гаснет свеча. Он поднёс ладонь ближе — и замер.

Несколько бесконечных секунд он стоял так, чувствуя жар собственного дара на лице. А потом в памяти, как эхо, прозвучал голос Хельма. «Каждый заслуживает шанс», — сказал он тогда, среди скал и снегов, у костра, когда чародей впервые нашёл силы поговорить с ним о том, что натворил на перевале.

Затем перед Амберто встало лицо потерявшей сознание троглодитки. Тогда он впервые убил разумное существо. Пусть и в бою, ради защиты. И это сломало что-то внутри него. В его душе. И когда на перевале оно ему понадобилось, в душе оказалась лишь пустота, которую дар заполнил безумием и яростью. А ведь он обещал себе, что никогда, никогда не станет палачом.

А теперь стоял здесь, над спящей Мираж с зажжённым даром в ладони, и не мог понять: он — тот же человек, что бежал на юг империи, подальше от академии, от отца, от своих провалов? Или его личность тоже давным-давно, капля по капле, сожрала Бездна?

Розовый свет погас. Он убрал руку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на спящую Мираж. Потом наклонился и мягко, почти нежно потряс её за плечо.

Она открыла глаза не сразу. Сначала дёрнулся хвост, потом дрогнули уши — и только потом, медленно, как будто выплывая из глубокого омута, она разлепила веки. Её взгляд ещё мгновение был отсутствующим, сонным, но, увидев лицо Амберто, она улыбнулась.

— В кои-то веки, — сказала она хрипло, спросонья, — ты меня разбудил. Обычно я тебя бужу.

И улыбка её была такой простой. Такой обычной. Как будто не было ни демона, ни пророчества, ни этого страшного выбора, который он только что сделал. Как будто они всё ещё были теми людьми, которые танцевали в бальном зале, которые шли по ночному Галлиполю, которые сидели у костра и верили, что всё будет хорошо.

От этой улыбки у Амберто внутри что-то оборвалось. Он хотел ответить — и не мог. Просто стоял и смотрел на неё, и лицо его, вопреки всем усилиям, говорило больше, чем он хотел бы сказать.

И она поняла. Не сразу — прошло мгновение, может, два, — но он увидел, как её глаза скользнули к его правой руке. К той самой, которую он только что держал над ней. К той, которую погасил за секунду до того, как разбудить. Увидел, как она задержала дыхание. Как улыбка погасла.

Она не спросила. Не обвинила. Просто отвела взгляд и несколько секунд смотрела куда-то в темноту. А потом снова закрыла глаза и прижалась затылком к холодному камню стены.

Амберто не знал, что сказать. Да и нечего было говорить. Он медленно опустился на пол рядом с ней — не вплотную, но ближе, чем был все эти часы, — и уставился в ту же темноту. Рядом гудел саркофаг. Символы на его поверхности перетекали из одной цепочки в другую — живые, равнодушные, вечные. А двое людей, которые могли бы быть счастливы, сидели плечом к плечу и молчали. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

***

Молчание затянулось. Амберто сидел рядом, не вплотную, но ближе, чем за все эти дни, и смотрел в темноту. Мираж прижималась затылком к холодному камню и тоже молчала. Она знала. Знала, что он стоял над ней с зажжённым даром. Знала, что он думал. И от этого молчание между ними было тяжелее любых слов.

Внутри неё что-то шевельнулось. Знакомое, тёплое, вкрадчивое.

«Потом подумаешь о его предательстве. Время уходит. Ты просила о помощи, кошечка. Я готов. Но с условием».

Она не вздрогнула. Уже привыкла. Но внутри всё похолодело. Демон не давил. Он ждал. И в этом ожидании было что-то почти терпеливое, почти уважительное — как у кредитора, который знает, что должнику некуда бежать.

«Что ты хочешь?» — спросила она беззвучно.

«Сущий пустяк. Позволь мне поговорить с твоими друзьями. Сам. Напрямую. Без посредников.»

«Ты хочешь... взять контроль?»

«Всего на несколько минут. Нам нужно обсудить маршрут. Иначе вы все погибнете на нижних этажах. А мёртвые не платят по счетам.»

Мираж закрыла глаза. Вспомнила лицо Амберто после того, как он понял. И подумала: что ей уже терять? Если бы демон хотел их убить, они бы уже были мертвы. А раз нет — значит, ему действительно что-то нужно. И это «что-то» — её единственный козырь.

«Хорошо», — произнесла она мысленно. И добавила вслух, хрипло, спросонья:

«Тогда подвинься...» — Мираж почувствовала мягкое, деликатное давление, от которого слегка закружилась голова. И не стала ему сопротивляться, нырнув в темноту с головой, словно в бассейн с ватой.

Глаза фелисийки начали меняться. Радужка потемнела и расширилась на весь глаз, а в зрачке заплясала тьма — но не та, что бывает в подвале, когда случайно гаснет огонёк единственной свечи, а иная, живая, переливающаяся, как чернила, пролитые в воду. Тело распрямилось, плечи развернулись, и голова поднялась — тем же движением, каким поднимается человек, проснувшийся от долгого сна. А демон занял место Мираж.

— Доброе утро, — произнёс он её голосом. Но интонация была чужой. Более низкой. Более плавной. Более... древней.

Огонёк вскочил раньше, чем Амберто успел моргнуть. Его новая рука, спаренная, шестипалая, с тихим жужжанием разошлась на две боевые конечности, и он встал в стойку, закрывая собой Аюми.

— Только дёрнись, — процедил он.

Амберто зажёг дар. Розовый свет разгорелся на ладони, заполнил лабораторию дрожащими тенями. Аюми, не понимая, что происходит, вскочила и встала рядом с Огоньком. Её единственный сохранившийся кинжал замерцал гнилушным светом .

Демон посмотрел на них — и рассмеялся. Это был не злой смех. Скорее, усталый. Как смеётся человек, который ожидал такой реакции и не винит никого за неё.

— Спокойно, — сказал он. — Ваша подруга здесь. Жива. Цела. Клянусь Бездной.

— Ты не можешь клясться, — холодно ответил Амберто, не опуская руки. — У тебя нет ничего святого.

Демон замер. Несколько секунд он смотрел на чародея с интересом — как учёный смотрит на неожиданный результат эксперимента. Потом уголок его губ дрогнул.

— Ты прав, — сказал он. — Не могу. Тогда давай иначе. Не как демон — человеку. А как разумное существо — другому разумному существу. Вы не пройдёте нижние этажи без меня. А я не осуществлю свои замыслы без вас. Это не дружба. Это бизнес.

Чародей молчал, но в этом молчании уже не было агрессии, лишь ожидание. Тогда демон вздохнул и держа руки на виду пошёл к ближайшему терминалу — массивной плите из чёрного камня, в которую были вплавлены золотые символы, — и сел за него так, будто делал это сотни раз. Пальцы Мираж легли на сенсоры.

— Откуда ты знаешь, как этим пользоваться? — спросил Огонёк, не опуская рук.

— Ваш Техник был очень... информативен, — ответил демон, и его голос стал суше, деловитее. — Ночь была долгой, а память переваривается быстрее плоти.

Амберто передёрнуло. Демон тем временем нахмурился, вглядываясь в символы, бегущие по поверхности терминала, и его пальцы залетали по сенсорам с неестественной, пугающей скоростью. Он работал молча, иногда останавливаясь, чтобы всмотреться в какой-то символ, и тогда его губы беззвучно шевелились, будто он переводил с древнего языка на тот, на котором думал. Прошло полчаса. Амберто не опускал ладони, и розовый свет всё так же горел в ней, хотя рука уже начала дрожать от напряжения.

— Готово, — сказал демон. — Двери открыты. Турели отключены. Охрану я не могу деактивировать удалённо — автономные контуры, старая школа, — но маршрут проложил. Обойдёте патрули, если не будете сворачивать, проблем не будет.

Он поднялся. Амберто смотрел на него, и внутри у него закипала ярость. Не на демона даже. На себя. На то, что они вынуждены принимать эту помощь. На то, что он не может отказаться.

— Зачем?! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Зачем тебе всё это?!

— А что бы ты делал на моём месте? — спросил демон. Голос Мираж звучал спокойно, почти устало. — Все хотят жить.

— Убрался бы в Бездну! — рявкнул чародей. — Вы, демоны, бессмертны! Вас нельзя убить! Во вселенной великое множество миров! Выбери другой и отстань от нашего!

— В Бездне не любят проигравших, — резко ответил демон. В его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на гнев. — Нигде не любят неудачников. Ты думаешь, я могу просто вернуться? После поражения от древних? После веков заточения? После распада оболочки?! — Он замолчал, переводя дыхание. А потом добавил — тихо, почти интимно: — И знаешь, что ещё? Тот, кто считает себя вправе решать, кто добро, а кто зло, обычно не размышляет, как обезглавить ту, с которой недавно целовался.

Тишина рухнула, как надгробная плита. Амберто замер. Розовый свет в его ладони дрогнул — и погас. Огонёк хмыкнул, и его рука сжалась в кулак так, что металлические пальцы заскрежетали. Аюми перевела взгляд с чародея на демона и обратно, и в её глазах читалось недоумение. Она не знала, о чём идёт речь, но по реакции чародея чувствовала, что каждое слово демона бьёт точно в цель.

Демон смотрел на Амберто и ждал. Не насмехался. Не давил. Просто ждал.

— Я не... — начал чародей и осёкся. Ему нечего было сказать. Демон был прав. Не в том, что он — добро или зло. А в том, что Амберто, рассуждая о благе, стоял над спящей с зажжённым даром. И демон знал об этом. Знал, потому что был там. Всегда.

Демон кивнул — скорее себе, чем ему, — и закрыл глаза. Тьма отхлынула из глаз, радужка вернулась на место. Тело Мираж обмякло и пошатнулось, хватаясь за край терминала. Когда она открыла глаза, они снова были жёлтыми, кошачьими, живыми.

— Что... — прошептала она, ещё не до конца осознавая, где находится. Потом увидела лицо Амберто. Увидела погасший свет в его ладони. И всё поняла.

— Он говорил с вами? — спросила она, и голос её прозвучал глухо.

— Да, — ответил Огонёк, не глядя на неё. — Говорил.

Мираж обвела взглядом лабораторию — Амберто, который не мог поднять на неё глаз. Огонька, который отвёл взгляд и смотрел в стену. Аюми, которая стояла с таким видом, будто вот-вот задаст вопрос, но не решалась.

Мираж не стала спрашивать, что именно он сказал. Не стала оправдываться. Просто кивнула и начала собираться. Движения её были медленными, но точными. Руки больше не дрожали. Только хвост нервно подрагивал, выдавая то, что она не хотела показывать.

Амберто смотрел на неё и думал о том, что демон сказал напоследок. Не о поцелуе — о Бездне. О том, что там не любят проигравших. Что даже бессмертные существа, которых не берёт сталь, боятся возвращаться домой побеждёнными. Демон вёл себя так, будто сне обирается уничтожать мир, сожрав и поглотив все души, как он заявлял при первой их встрече. Значит, он или солгал сейчас, или лгал тогда, скрывая истинные цели. И от этого становилось ещё страшнее.

***

Тело Хельма удалось приладить на какую-то то ли тележку, то ли каталку, так что теперь его могла катить одна Аюми, освободив группе как минимум одну пару рук на случай боя. Но это не понадобилось.

Маршрут, проложенный демоном, оказался безупречным. Они шли вперёд — через анфилады пустых комнат, через коридоры, залитые тусклым аварийным светом, через залы, где потолок терялся в темноте, — и ни разу не встретили ни одного стража. Один раз Огонёк заметил в боковом проходе крадущийся силуэт охранного механизма — приземистого, с вращающимися сенсорами, — но они просто переждали, спрятавшись в какой-то нише, и страж проехал мимо, не заметив вторженцев.

— Демон держит слово, сразу видно — не местный, — тихо сказал Огонёк, когда шаги стража стихли в отдалении. В его голосе не было благодарности. Только констатация факта.

Мираж на это ничего не ответила. Она шла впереди, следуя указаниям, которые шёпотом звучали в её голове, и старалась не думать о том, что теперь каждый её шаг направлен тем, кто может предать в любой момент. Что он видит то же, что видит она. Что он, возможно, даже сейчас оценивает расстояние до её спутников, прикидывает, кто из них опаснее, кто медленнее реагирует, кого можно использовать, а кого — устранить. Она гнала эти мысли прочь. Не время. Не сейчас.

Очередная лестница уходила вниз — широкая, с высокими ступенями, сложенными из того же матового металла, что и всё в этом комплексе. Они спускались молча, и каждый шаг отдавался эхом в гулкой пустоте пролётов. С каждым новым ярусом воздух становился холоднее. И тяжелее.

Последняя дверь была открыта настежь — не взломана, не разблокирована, а именно распахнута, как будто кто-то оставил её такой много лет назад и с тех пор она не закрывалась. За ней начинался совсем другой комплекс.

Не стерильный. Не механический. Живой — когда-то.

Стены здесь были покрыты всё тем же металлом, но его не было видно за какими-то наростами, похожими на кораллы — желтоватым, пористым, испещрённым тонкими, как паутина, трещинами. Вдоль них тянулись ряды прозрачных капсул — некоторые разбитые, некоторые раскрытые изнутри, и внутренняя поверхность стекла была покрыта бурыми, давно высохшими подтёками. Пол усеивали кости. Десятки, сотни костей — мелкие, крупные, целые скелеты, которые так и остались лежать там, где их настигла смерть. Одни принадлежали людям — на них ещё виднелись обрывки синих роб с гербом Древней Империи. Другие не принадлежали ничему, что можно было бы описать человеческим языком: длинные, изогнутые позвоночники, черепа с тройными глазницами, конечности, заканчивающиеся не кистями, а гроздьями костяных шипов.

— Что здесь произошло? — прошептала Аюми, и её голос дрогнул.

Мираж остановилась, прикрыла глаза и замерла на несколько секунд — слушала голос, который звучал только для неё. Потом открыла глаза и заговорила:

— Когда начался коллапс, Техник не смог убить персонал этого этажа турелями. Их здесь просто не было по проектировке — биологическое крыло считалось безопасным. Образцы не бунтуют. Образцы не открывают двери. Образцы сидят в капсулах стазиса и ждут, когда их препарируют.

Она обвела взглядом зал — разбитые капсулы, кости, бурые подтёки на стёклах.

— Но он открыл клетки. Разморозил капсулы. Распахнул все двери — кроме той, что вела наружу. И устроил здесь охоту. Не на персонал — персонал был дичью. Охоту всех на всех, где люди оказались отнюдь не на вершине пищевой цепи.

Она замолчала. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в глубине зала, за рядами пустых капсул, падают капли конденсата — размеренно, неумолимо, будто отсчитывая время.

— Как хорошо, — сказала Аюми, и голос её прозвучал глухо, безжизненно, — что победитель не дожил до наших дней.

Огонёк, всё это время молча стоявший у неё за спиной, вдруг хмыкнул — мрачно, без тени улыбки.

— Возможно, — сказал он, и его новая рука с тихим жужжанием разошлась на две боевые конечности, — это не помешает ему добавить и наши кости к своей коллекции.

Кости на полу шевельнулись.

Сначала едва заметно — мелкая дрожь пробежала по ближайшему скелету, одетому в истлевшие остатки синей робы. Затем по другому, с тройными глазницами и позвоночником, изогнутым, как змея. Затем по третьему, четвёртому, десятому. Вибрация нарастала, и вместе с ней нарастал звук — низкий, сухой, похожий на шорох тысяч крысиных лапок. Кости стягивались вместе словно магнитом, соединялись, сплетались в неестественные, невозможные формы. Черепа разворачивались пустыми глазницами к пришельцам. Челюсти размыкались в беззвучном крике.

Амберто зажёг дар. Огонёк встал в стойку, закрывая собой Аюми. Мираж выхватила арбалет.

И кости начали подниматься.

Глава 19

Кости поднимались — медленно, неуклюже, с сухим скрежетом, от которого у Амберто заныли зубы. Это было не похоже на слаженное движение армии. Скорее на судорогу — слепую, бессмысленную, вызванную не волей, а древним эхом катастрофы, всё ещё звучавшим в этих стенах. Черепа разворачивались пустыми глазницами к пришельцам, челюсти размыкались в беззвучном крике, костяные пальцы скребли по каменному полу, высекая искры. И вся эта масса — десятки, может быть, сотни скелетов — двинулась на группу.

Амберто выбросил руку вперёд, и розовая молния ударила в ближайший скелет — тот, что в истлевших остатках синей робы. Разряд прошёл сквозь грудную клетку, выжигая позвонки досуха, и скелет рассыпался прахом, не успев даже сделать шага. Чародей замер на мгновение, ожидая, что кости сейчас снова сплетутся — но нет. Прах остался прахом. Лёгкий, как пыль, он медленно оседал на пол, и в свете аварийных ламп казался серым снегом.

— Они... хрупкие? — прошептала Мираж, не опуская арбалета. Её голос дрогнул — не от страха, а от недоверия. Слишком уж легко. Слишком просто.

Ответом ей стал треск — громкий, влажный, какой бывает, когда ломают сухую ветку, только усиленный в десятки раз. Огонёк шагнул вперёд, и его новая рука — вернее, обе, потому что манипуляторы уже разошлись в боевой режим с тихим, почти музыкальным жужжанием, — обрушились на скелет с тройными глазницами. Когти, те самые, что утром рассекли ему бровь, вспороли костяной позвоночник, как гнилую верёвку. Позвонки брызнули в стороны, застучали по полу, по стенам, по пустым капсулам, и тварь рухнула, рассыпавшись на лету.

— Кости просто старые, — сказал Огонёк. В его голосе звенело мрачное, злое веселье. — Очень старые.

Он выхватил из-за пояса самодельный металлический кол — тот самый, что выстругивал всю ночь из ножки древнего стула, — и всадил его в череп очередного скелета. Тот разлетелся вдребезги, и осколки кости брызнули веером, застучали по металлическим стенам. Второй кол воин метнул в дальнего врага, целясь в грудную клетку, и пробил её насквозь — скелет пошатнулся и рухнул, загребая костяными пальцами пустоту. Огонёк подхватил с пола обломок какого-то древнего механизма — тяжёлый, с острыми, рваными краями, — и швырнул в толпу костяных тварей. Трое рассыпались разом.

Амберто бил молниями, стараясь не тратить лишних сил. Каждый разряд выжигал очередного скелета дотла, оставляя в воздухе запах озона и сухой костяной пыли. Мираж стреляла из арбалета — каждый болт находил цель, разбивая черепа и позвоночники с глухим, окончательным стуком. Аюми прикрывала тыл, и её гнилушный кинжал рассекал кости с тихим, влажным шипением — там, где лезвие касалось позвонков, оставались дымящиеся, чёрные разрезы.

Но основную работу делал Огонёк. Он крушил, ломал, раскидывал, и его новые руки мелькали с неестественной, пугающей скоростью. Амберто на мгновение замер, засмотревшись: воин двигался так, будто всю жизнь сражался шестью пальцами и двумя правыми конечностями. Будто это тело всегда было его. Будто он родился с этими когтями, с этими сочленениями, с этой неестественной, хищной грацией. Это завораживало. И пугало.

Через считанные минуты всё было кончено. Пол усеивали груды костяного лома — мелкие осколки, обломки рёбер, раскрошенные черепа. Тишина накрыла зал, как надгробная плита, и в этой тишине стал слышен новый звук.

Тяжёлые, ритмичные удары. Они доносились из глубины зала, из-за рядов пустых капсул, и с каждым ударом пол под ногами вздрагивал всё сильнее. С потолка посыпалась пыль — мелкая, серая, она оседала на плечах, на волосах, на остывающих обломках костей. Амберто переглянулся с Мираж и увидел в её глазах то же, что чувствовал сам: не страх. Ожидание.

Из темноты выступил скелет.

Он был огромен — метра четыре в высоту, не меньше. Массивный череп, увенчанный костяным гребнем, с пастью, усеянной зубами, каждый размером с кинжал. Длинный, изогнутый позвоночник переходил в мощный хвост, который волочился по полу, сметая в стороны обломки. Задние лапы — толстые, как колонны, — несли на себе всю тяжесть туши, и каждый шаг отдавался в груди глухим, утробным гулом. Передние лапы, короткие и хищные, заканчивались когтями, способными вспороть камень. В пустых глазницах горел холодный, голубоватый огонь — не тот, что у остальных скелетов, не слепое мерцание нежити. В этом огне было что-то иное: древнее, хищное осознание. Этот скелет помнил, кем был. Помнил, как охотился. Помнил, как убивал.

— Это он всех сожрал, — тихо сказала Мираж. Её голос прозвучал ровно, но Амберто видел, как побелели её пальцы, сжимавшие арбалет. — Победитель.

Огонёк ничего не ответил. Он шагнул вперёд, и его губы растянулись в усмешке. Усмешке человека, который знает, что сейчас произойдёт, и не может дождаться.

Скелет взревел — низко, утробно, и этот звук, казалось, прошёл сквозь кости, сквозь плоть, сквозь саму ткань реальности, — и бросился в атаку. Его пасть распахнулась, готовая сомкнуть челюсти на дерзком пришельце. Голубой огонь в глазницах вспыхнул ярче, осветив зал мертвенным, холодным светом.

Огонёк не отступил. Он поймал верхнюю челюсть одним манипулятором, нижнюю — вторым, и рванул. В разные стороны. С хрустом, от которого у Амберто свело зубы, иссохший череп — старый, хрупкий, не выдержавший силы металла — развалился надвое. Челюсть осталась в одной руке воина, верхняя часть черепа — в другой. Голубой огонь в глазницах мигнул и погас — не как задутая свеча, а как уголёк, брошенный в воду: разом, бесповоротно. Огромный скелет пошатнулся, завалился набок и рухнул на пол, рассыпавшись на сотни костей.

Тишина.

Огонёк отшвырнул обломки черепа в стороны. Они покатились по полу и замерли у подножия пустой капсулы. Воин выпрямился, его плечи всё ещё вздымались от напряжения, но он улыбался — широко, почти счастливо. Триумф. Чистый, незамутнённый триумф.

— Вот это я понимаю, — сказал он, и в его голосе звенела гордость. — Вот ради этого стоило...

Он не договорил. Его лицо вдруг исказилось гримасой — не боли, а удивления, — и из носа хлынула кровь. Густая, тёмная, почти чёрная в тусклом свете аварийных ламп, она потекла по губам, по подбородку, закапала на рубаху. Огонёк пошатнулся, выбросил руку вперёд, пытаясь удержаться за что-то, но пальцы схватили лишь пустоту. Он схватился за грудь и закашлялся — надсадно, страшно, всем телом, — и с кашлем изо рта выплеснулась кровь. Глаза покраснели, полопались сосуды, и из уголков век тоже потекла кровь — медленно, неотвратимо. Он рухнул на колени, всё ещё кашляя, и упёрся руками в пол. Металлические пальцы заскрежетали по камню, оставляя глубокие борозды.

Аюми бросилась к нему раньше, чем Амберто успел сделать шаг. Её босые ноги бесшумно ступали по каменному полу, а ладони уже светились зеленью — той самой, болотной, которую Амберто видел, когда она залечивала раны Огонька после прошлого боя. Она опустилась на колени рядом с воином и прижала ладони к его груди.

Демон, который всё это время молчал, вдруг заговорил через Мираж. Его голос прозвучал спокойно, без злорадства — сухо, как лектор на кафедре, — но в этом спокойствии было что-то, от чего у Амберто похолодело внутри.

— Манипуляторы — не просто железки. Им нужна энергия. Ваш воин хотел быть сильным? Он получил силу. Но ресурсы организма не бесконечны. Их можно расходовать медленно, как обычные руки, и тогда он будет жить долго и спокойно, — демон сделал паузу, и Амберто показалось, что он улыбается, — или вот в таком режиме. Режиме боевого усиления. Тогда ресурсы тратятся кратно быстрее.

— Ты знал, — процедил Амберто. — Ты знал и не сказал.

— Я думал, он сам понимает, — ответил демон. — Это же очевидно. Сила не берётся из ниоткуда. Даже у вас, магов, она берётся из источника. А у него источника нет. Только тело. Обычное человеческое тело, которое сейчас пытается компенсировать то, что потратили руки. И, кажется, не успевает.

Аюми, не слушая их, продолжала вливать в Огонька целительную магию. Свет её ладоней пульсировал, то разгораясь, то угасая, и в этом ритме было что-то успокаивающее — как дыхание спящего. Кровь остановилась. Кашель стих. Воин дышал тяжело, но уже не хрипел. Его лицо, только что серое, как пепел, начало медленно возвращать краски.

— Я в порядке, — прохрипел он, пытаясь подняться.

— Ты не в порядке, — отрезала Аюми. Её голос, обычно тихий и неуверенный, сейчас прозвучал твёрдо, почти жёстко. — Ты потерял много крови. Очень много. И твоё тело истощено. Если ты сейчас снова полезешь в драку, ты умрёшь. Не от ран. Просто откажет сердце. Лежи.

Огонёк хотел возразить — Амберто видел это по его глазам, по тому, как он набрал воздух для ответа, — но Аюми посмотрела на него так, что воин осёкся и закрыл рот. Просто кивнул и откинулся на спину, глядя в потолок.

— Хорошо, — сказал он. — Но только недолго.

Они двинулись дальше. Огонёк шёл последним, опираясь на самодельный кол, и старался не показывать, как дрожат его руки — все три. Каждый шаг давался ему с трудом, и он то и дело останавливался, переводя дыхание. Но ни разу не попросил помощи.

***

Коридоры биологического крыла тянулись бесконечной анфиладой, и каждый новый зал был похож на предыдущий: разбитые капсулы, кости, кораллоподобные наросты на стенах. Тишина здесь была другой — не мёртвой, как на верхних этажах, а настороженной. Казалось, стены всё ещё помнили крики тех, кто здесь умирал. Воздух был тяжёлым, спёртым, пропитанным чужеродным сладковатым запахом, к которому примешивалась едкая химическая горечь.

Редкие скелеты, попадавшиеся на пути, уже не представляли угрозы. Амберто выжигал их молниями — короткими, экономными, почти ленивыми. Мираж расстреливала из арбалета, и каждый выстрел звучал как точка в конце предложения. Аюми прикрывала фланги и присматривала за коконом, оберегающим тело Хельма от распада, и когда какая-то нежить подбиралась слишком близко, её кинжал мелькал в полумраке, оставляя за собой дымный, гнилушный след, обрывая не-жизнь. Они работали слаженно, почти не разговаривая. Каждый понимал, что нужно делать, и делал это. Усталость притупила страх, оставив только холодную, механическую сосредоточенность.

Аюми хмуро толкала тележку с телом друида, полностью уйдя в собственные мысли.

***

Нужная секция нашлась за третьим поворотом. Массивная дверь была закрыта кодовым замком, как пояснил демон. И кода он не знал. Изначально Техник или не был посвящен в секреты секции биоразработок, или просто забыл за века. Ну или удалил из памяти, являясь частично машиной. На счастье группы, как и всё остальное на этаже, механизмы, удерживающие дверь закрытой, были обесточены. Под хмурым взглядом Амберто Огонёк напрягся и с видимым усилием раздвинул створки. Лицо воина вновь побледнело, но хотя бы кровотечение вновь на открылось, так что тот жестом показал, что с ним всё в порядке, первым шагнул в комнату, но пошатнулся и устало сел, прислонившись к стене.

Чародей лишь покачал головой и шагнул вслед за ним. Внутри царил всё тот же гнетущий полумрак, но здесь, в отличие от других залов, было чисто. Ни костей, ни разбитых капсул, ни следов бойни. Только ряды стеллажей, уходящие в темноту, с запечатанными склянками, шкатулками и контейнерами, покрытыми вековой пылью. Пыль лежала ровным, нетронутым слоем — здесь никого не было с самого коллапса.

— Ищите препарат, — сказала Мираж, и демон внутри неё услужливо подсказал: «RLD-16. Секция 12B. Где-то здесь».

Они рассредоточились по залу. Амберто вглядывался в буквы на шкатулках, сверяя их с теми, что помнил по лекциям. Староимперский хоть и отличался от текущего наречия, но общий смысл можно было разобрать. Мираж перебирала склянки у противоположной стены, и её пальцы двигались быстро, профессионально — как и полагалось воровке. Она даже не пыталась всматриваться в непонятные для неё символы, надеясь на демона. Огонёк, всё ещё бледный, сидел прислонившись к стене и просто ждал, экономя силы. Аюми, которая всё равно не умела читать древние надписи, отошла к дальнему стеллажу и принялась просто перебирать склянки, надеясь больше на интуицию и на удачу. Демон лишь раз воспроизвёл для них нужные знаки и избранная не была уверена, что запомнила правильно, но после всех завуалированных оскорблений Техника не хотела признаваться, и так чувствуя себя тут, в отрыве от родных болот, бесполезной.

— Знаешь, — сказала она вдруг, и её голос прозвучал глухо, задумчиво, — я сейчас нарушаю все друидские принципы. Вообще все. Если бы не спасение мира, если бы не Хельм и не возможность его вернуть... я бы никогда в жизни сюда не спустилась. Никогда.

Амберто, который стоял у соседнего стеллажа и изучал маркировку на шкатулке, поднял голову.

— Что за принципы?

— Если нашёл что-то опасное из наследия Древних — запечатай, — сказала Аюми. Она говорила медленно, как будто повторяла урок, выученный много лет назад наставником, который сам давно стал прахом. — Спрячь. Поставь стражей. И никогда, ни при каких обстоятельствах не заходи внутрь. Не пытайся понять. Не пытайся использовать. Просто запри и уходи. Потому что любая попытка извлечь пользу из того, что создали Древние, заканчивается одинаково.

Она обвела рукой зал — стеллажи с препаратами, склянки с эссенциями, запечатанные контейнеры, — и в этом жесте было что-то бесконечно усталое.

— Вот как это.

Огонёк, который до этого молча перебирал склянки в другом конце зала, хмыкнул.

— То есть вы, друиды, находите что-то опасное, запираете дверь и ставите рядом дерево-убийцу, — сказал он. — А всех, кто попытается пройти, дерево разрывает на части. Я правильно понял?

— Правильно, — ответила Аюми, не оборачиваясь.

— И вы называете это мудростью? — в голосе Огонька зазвенел вызов. — А по-моему, это трусость. Прикрытая красивыми словами. «Запечатай, спрячь, поставь стражей». А что потом? Сидеть и ждать, пока печать сама собой не рассыплется? Или пока кто-то достаточно сильный не прорвётся через стража? Вы не решаете проблему. Вы прячете её. А прятать проблему — это не мудрость. Это страх. Вы боитесь Древних и их наследия, поэтому хороните его в землю и делаете вид, что его нет. Но оно есть. И однажды оно вырвется — без вашего контроля, без вашего понимания. И тогда уже никто не будет знать, как с ним справиться. Потому что все, кто мог, — заперли двери и ушли в пещеры, заворачиваться в шкуры.

Аюми медленно повернулась. Её лицо, покрытое синими узорами, было спокойным, но в глазах зажёгся холодный, опасный огонь. Тишина в зале стала такой плотной, что Амберто услышал, как где-то в глубине стеллажа тикают древние часы — или то, что когда-то было часами.

— Ты ничего не знаешь, — сказала она, и голос её прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Мы — чужаки в этом мире. Древняя империя пала, когда дварфы откопали плесень, от воздействия которой у всех изначальных видов был иммунитет. Кроме нас. Затем пала Старая империя — и вот мы на её руинах. И похоже на то, что они тоже играли в игры, правил которых не понимали. И доигрались.

Она сделала шаг к нему, и в её глазах теперь горела не просто злость — вековая, неизбывная боль тех, кто пробует объяснить, и кого никогда не слушают.

— Ты видел кровавое дерево и решил, что друиды — убийцы. Ты видел стража и решил, что друиды — чудовища. А ты спросил себя, почему этот страж там стоит? Что он охраняет? Мы ставим их не там, где растут цветочки. Мы ставим их там, где земля отравлена древней магией. Где спят болезни, способные выкосить целую долину. Где проклятия ждут своего часа, чтобы вырваться наружу и пожрать всё живое на сотни вёрст вокруг. Мы не можем их уничтожить. Никто не может — ни маги, ни инквизиторы, ни ваши хвалёные паладины. Но мы можем спрятать их. Запереть. И поставить стража, который убьёт любого, кто попытается пройти. Потому что жизнь показала, что таблички с предупреждениями не работают. Глупцы всё равно лезут — из жадности, из любопытства, из гордыни. А потом умирают. Не одни. Вместе со своими деревнями, городами, жёнами и детьми.

Она подошла ближе, наклонилась и ткнула пальцем в грудь Огоньку — не сильно, но резко, и воин, всё ещё слабый после потери крови, мотнул головой.

— Да, мы убиваем. Мы убиваем одного, чтобы спасти тысячи. Мы не гордимся этим. Мы не наслаждаемся этим. Но мы делаем это, потому что другого выхода нет. И если бы ваш Император знал, сколько раз друиды-одиночки спасали его подданных от вымирания, он бы не инквизицию на нас посылал, а памятники ставил!

Она замолчала, тяжело дыша. Её плечи вздрагивали, а пальцы, только что тыкавшие в грудь воина, сжались в кулак. Огонёк смотрел на неё и молчал. В его глазах, обычно насмешливых, сейчас читалось что-то новое — не согласие, нет, но какое-то мрачное, неохотное уважение. Уважение того, кто не согласен с методами, но понимает и принимает цель.

Аюми отвернулась, всё ещё дрожа от гнева. Ей нужно было чем-то занять руки — и она машинально взяла с полки одну из запечатанных пробирок. Маленькую, из тёмного стекла, с выцветшей этикеткой. Она не смотрела на него. Она не знала символов Древних. Она всё ещё видела перед собой лицо Огонька и слышала его слова: «Трусы и перестраховщики».

Её пальцы, всё ещё сжатые после яростного жеста, стиснули пробирку чуть сильнее, чем нужно.

Раздался тихий, едва слышный хруст — как треснувшая яичная скорлупа, как лёд под ногой. Стекло не разбилось — оно лишь пошло тонкой паутиной, и крошечная капля белёсой, почти прозрачной жидкости просочилась сквозь трещину. Она была холодной — неестественно холодной для жидкости, пролежавшей здесь сотни лет. Аюми замерла. Она вспомнила слова Техника: «Ты — из тех, кто не умеет. Но я постараюсь это исправить». Вспомнила, как он называл её неуклюжей. Вспомнила, как сама злилась и доказывала, что она не тупая.

Она быстро, украдкой поставила пробирку обратно на полку — трещиной внутрь, чтобы никто не заметил. Вытерла ладонь о плащ. Никто не смотрел на неё. Огонёк всё ещё переваривал её слова. Амберто изучал маркировку на дальней шкатулке, и его губы беззвучно шевелились. Мираж перебирала склянки у противоположной стены, и её хвост нервно подрагивал.

— Ничего, — прошептала Аюми самой себе. — Просто старая пробирка. Может, она и не разбилась вовсе.

Она не знала символов Древних. Не знала, что на этикетке было написано. Не знала, ядовита ли жидкость, попавшая ей на ладонь, или это просто вода, испортившаяся за сотни лет. Может, ничего страшного не произошло. Может, она вообще зря волнуется.

Но где-то глубоко внутри, в той части её души, которая всё ещё помнила наставления старого друида — «если не можешь уничтожить, запечатай и поставь стража», — уже росла холодная, липкая уверенность: она совершила ошибку. И цена этой ошибки ещё неизвестна.

***

Амберто замер. Его пальцы, только что перебиравшие склянки, застыли над пыльной полкой. Перед ним лежал контейнер — небольшой, продолговатый, с тремя взаимопересекающимися кругами на крышке. Символ Древней Империи. Символ, который он уже видел на терминалах, на саркофаге, на робе мёртвого Техника.

Но самое важное, контейнер был подписан. RLD-16.

Он взял контейнер в руки. Металл был холодным — неестественно холодным для комнаты, где не работало охлаждение уже сотни лет. Он взвесил его на ладони и почувствовал, как внутри что-то слабо пульсирует — не сердце, не механизм, а нечто иное, чему он не мог найти названия.

— Это он? — спросила Мираж. Её голос прозвучал глухо, безжизненно.

— Да, — ответил демон. — Экспериментальный препарат RLD-16. Восстанавливает организм. Полностью. Даже после клинической смерти. Уничтожает все чужеродные элементы. В том числе яды.

Тишина рухнула, как надгробная плита. Они нашли его. Они сделали это. После болот, после перевала, после комплекса, после смерти Хельма, после всего — они держали в руках то, ради чего пришли.

Амберто смотрел на контейнер и чувствовал, как внутри разрастается не радость, не облегчение, а холодный, липкий страх. Много дней он гнал от себя эту мысль — гнал, потому что иначе было нельзя, потому что сомнение парализовало бы его раньше, чем он дошёл бы до цели. Но теперь цель была достигнута. Контейнер лежал в его руках. И он не знал, что с ним делать.

— Мы не знаем, какова цена, — прошептал он. — Оракул сказал, что препарат восстанавливает организм. Но он не сказал, что будет потом. Не сказал, чем нужно платить.

— Магия, — тихо ответила Мираж. — Она всегда берёт плату. Всегда.

Она смотрела на контейнер, и в её глазах, жёлтых и кошачьих, не было надежды. Только усталость. Только странное, почти спокойное принятие.

— Ты должен решить, — сказала она, и голос её не дрогнул. — Кому достанется препарат. Хельму. Или мне.

Амберто поднял голову и встретился с ней взглядом. В её глазах он увидел то, чего боялся больше всего: она уже приняла решение за него. Она считала, что выбор очевиден. После всего, что случилось — после раскрытия демона, после того, как он стоял над ней с зажжённым даром, после слов Огонька о «решить проблему», — она не ждала, что он выберет её.

И от этого стало ещё больнее.

— Я обещал себе, — сказал Амберто, и голос его прозвучал глухо, надтреснуто, — что не буду сомневаться. Что когда момент настанет, я просто сделаю то, что должен. Без колебаний. Без страха. Я думал, это будет легко. Думал, что смогу.

Он замолчал и посмотрел на контейнер в своих руках.

— Но сейчас я смотрю на это и понимаю: я ничего не знаю. Оракул сказал — препарат восстанавливает организм и уничтожает чужеродные элементы. Яд — чужеродный элемент. Препарат избавит тебя от яда, это точно. Но демон... — он запнулся. — Демон — он чужеродный? Или он уже стал частью тебя? Если дать препарат тебе — он убьёт демона? Или он убьёт часть тебя?

Он перевёл дыхание.

— А если дать его Хельму — он вернётся. Полностью. Живой. Но ты... — он не договорил.

Мираж закрыла глаза.

— Ты не обязан объяснять, — сказала она. — Я понимаю.

И тогда заговорил демон.

Не через Мираж — вместо неё. Глаза фелисийки затянула тьма, плечи распрямились, и голос, который раздался из её губ, был чужим — низким, плавным, древним.

— Это несправедливо, — сказал он.

Огонёк, который до этого молча сидел у двери, прижимая ладонь к груди, вдруг издал короткий, лающий смешок. Искренний. Настоящий.

— Ты? — переспросил он, и в его голосе звенело мрачное веселье. — Ты говоришь о справедливости? После всего, что ты сделал? После Лазурного Утёса? После того, как ты сожрал Техника?

— Я помогал вам, — ответил демон, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — Я провёл вас через комплекс. Я отключил турели. Без меня вы бы не дошли даже до этого этажа. И теперь вы собираетесь уничтожить меня, даже не спросив моего мнения.

— А мы должны спрашивать? — Огонёк снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было веселья. — Ты — демон. Ты — враг. Ты был врагом с самого начала и останешься им до конца. С чего нам с тобой советоваться?

Амберто поднял руку, останавливая его. Он смотрел на демона — на тьму, затянувшую глаза Мираж, на чужую, неестественную позу, на пальцы, которые всё ещё помнили, как летать по сенсорам терминала, — и чувствовал, как внутри закипает холодная, расчётливая ярость. Не та, что заставляет бросаться в бой. Та, что заставляет думать.

— Ты хочешь жить, — сказал он. — Это я понимаю. Но скажи мне: в чём твоя выгода от смерти Мираж? Если препарат убьёт её — ты умрёшь вместе с ней. Ты сам это сказал: она — твоя дверь. Твой единственный путь в этот мир. Если дверь закроется, ты исчезнешь. Так зачем тебе убеждать меня не давать ей препарат? Или ты хочешь провести вечность, запертым в статуе?

Демон замер. Тишина в зале стала такой плотной, что Амберто услышал биение собственного сердца.

— Ты умён, — сказал демон наконец, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не насмешка. Не угроза. Уважение. — Умнее, чем я думал. Да, ты прав. Я не хочу умирать. Но я не хочу и оставаться в статуе. И я не просто так сожрал память вашего Техника.

Он сделал паузу, и Амберто почувствовал, как воздух в зале стал холоднее.

— Я знаю то, чего не знаешь ты. Я знаю об этом комплексе всё — каждый этаж, каждую секцию, каждый забытый артефакт. Но главное — я знаю о других комплексах. О тех, что разбросаны по всей Империи. О тех, что до сих пор ждут своего часа.

Амберто напрягся. Он не хотел показывать интереса, но демон уже понял.

— Один из них, — продолжил он, и его голос стал тише, интимнее, — гораздо меньше этого. Он изучал одну любопытную природную аномалию. Древние называли её Купелью Созидания.

— Купелью? — переспросил Амберто. Он ненавидел себя за то, что спросил.

— Она позволяет менять суть вещей. Наделять объекты новыми свойствами. Или лишать их старых. Интересно?

Амберто молчал. Его пальцы, сжимавшие контейнер, побелели. Он понимал, что демон делает. Понимал, что его ловят на крючок. И всё равно не мог не спросить.

— Каких свойств? — спросил он, и голос его прозвучал глухо.

— Любых, — ответил демон, и в его голосе послышалась улыбка. — Она может избавить Мираж от яда. Без препарата. Без риска. И она может избавить тебя от дара.

Тишина.

Амберто стоял, глядя на демона, и чувствовал, как внутри рушится что-то важное. Избавиться от дара. Перестать быть разрушителем. Перестать бояться самого себя. Он мечтал об этом с детства. Он просил об этом Оракула — и Оракул сказал: «Недостаточно данных». А теперь демон — существо, которому он не доверял, которого он боялся, которого он едва не убил, — говорил ему, что это возможно.

— Ты лжёшь, — сказал он, но голос его прозвучал неуверенно.

— Я не лгу. Не забывай, я — садовник. Я забочусь о яблоне, чтобы собрать урожай, но разве той хуже от моей заботы? Я даю информацию, рассчитывая получить выгоду, но я никогда не лгу. Ложь — это плохой бизнес. Она подрывает доверие клиентов.

— Ты говоришь о доверии? — Амберто горько усмехнулся. — После всего? Когда ты был жив и в своём теле, ты не стремился торговаться или заключать союзы. Ты действовал отнюдь не как садовник.

— Заключают союзы с равными. Тогда я вас такими не считал. Вы заставили меня поменять мнение, — ответил демон. — Ты можешь использовать препарат сейчас. Выбрать, кто получит шанс — твой брат или твоя подруга. А можешь сохранить препарат для Хельма, а для Мираж и для себя найти другой путь. Я предлагаю тебе этот путь. Не из доброты. Из выгоды. Потому что засохшая яблоня годится лишь на дрова.

Он замолчал и закрыл глаза. Тьма отхлынула, радужка вернулась на место, и тело Мираж обмякло, пошатнулось, хватаясь за край стеллажа. Когда она открыла глаза, они снова были жёлтыми, кошачьими, но в них стоял ужас.

— Я не разрешала, — прошептала она. — Я не... он просто... он просто взял и...

Она не договорила. Её плечи затряслись.

Амберто смотрел на неё и понимал: демон только что сделал то, чего она боялась больше всего. Он не спросил. Не предложил сделку. Просто взял контроль — так же легко, как она сама брала со стола кружку с водой. И если так пойдёт дальше, скоро от Мираж ничего не останется. Только оболочка. Только кукла, которую демон будет надевать, когда ему понадобится говорить с людьми.

Но где-то глубоко внутри — там, где ещё теплилась надежда, запрещённая и оттого ещё более живучая, — Амберто чувствовал: демон сказал правду. Купель Созидания существует. И она может стать для них спасением.

— Мы идём дальше, — сказал он, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Мы возвращаем Хельма. А потом... мы найдём эту Купель.

Он посмотрел на Мираж. Она всё ещё дрожала, но в её глазах, за ужасом, мелькнуло что-то ещё. Надежда. Такая же запретная. Такая же живучая.

— Мы найдём, — повторил он, и на этот раз его голос прозвучал почти уверенно. — Все вместе.

Мираж отвела взгляд от Амберто и уставилась в стену, но мысли уже понесли её прочь от этого зала, от этого комплекса, от этой секунды. Она вспомнила голос демона — не тот, что звучал сейчас, а тот, что впервые заговорил с ней в Лазурном Утёсе. Тогда он был другим. Более... плавным. Более осторожным. Он насмешливый, самодовольный, слегка язвительный — но в его голосе не было этих резких, сухих нот, этой технической лексики, этоих «кратно», «ресурсы организма», «компенсировать». Это были слова Техника. И Эрхард — тот самый, кого демон поглотил в Лазурном Утёсе, — он тоже где-то там. Она знала это. Чувствовала. Кем бы ни был этот демон изначально, сейчас он уже не был им. С каждым поглощённым разумом он менялся. Растворялся в тех, кого ел. И что-то от них оставалось в нём — не просто знания, не просто память, а кусочки личности. Может быть, маленькие. Может быть, незначительные. Но они накапливались. Наслаивались.

И что, если однажды он поглотит кого-то, кто пусть не будет сильнее его, но чья личность будет достаточно сильной, чтобы повлиять на его суждения, пересмотреть условия их союза? Откажется от роли садовника и станет кем-то иным? Кем-то, кто не захочет ждать урожая и просто срубит яблоню?

Она не знала. Не могла знать. Но мысль эта, раз поселившись в голове, уже не желала уходить. Единственное, что оставалось, — идти вперёд. Потому что другого пути не было. Ни у неё, ни у Амберто, ни у Хельма, запертого в амулете. Ни у кого.

Глава 20

Они вынесли кокон на середину зала — туда, где свет аварийных ламп падал ровнее и где не было битого стекла. Амберто опустился на колени рядом с телом брата и несколько секунд просто смотрел на переплетение мха и корней, на белые цветы, которые Аюми вырастила там, на болотах. Цветы до сих пор не увяли. Они пахли сырой землёй и чем-то ещё — древним, как сама жизнь.

Аюми подошла ближе и протянула ему нож. Тот самый, что носила на поясе. Тот, которым она перерезала горло Хельму, был уничтожен механическим стражем, но оставался его брат-близнец. Амберто взял протянутый клинок и и замер.

— Я не знаю, как это делается, — сказал он. Голос его прозвучал глухо.

— Никто не знает, — тихо ответила избранная. — Просто режь. Осторожно.

Лезвие вошло в мох с тихим, влажным треском. Амберто вёл нож медленно, стараясь не повредить тело под слоем растительности, и с каждым движением чувствовал, как внутри нарастает дрожь. Кокон поддавался неохотно — корни цеплялись друг за друга, цветы осыпались на пол, и их лепестки, коснувшись камня, рассыпались в пыль. Запах сырой земли стал сильнее.

Когда последний слой мха был разрезан и отведён в стороны, Амберто замер. Хельм лежал перед ним — бледный, неподвижный, с запёкшейся кровью на горле и груди. Но тело не разложилось. Не высохло. Аюми сдержала слово: болото сохранило его. Рана на горле всё ещё была страшной — рваной, глубокой, — и Амберто на мгновение отвёл взгляд.

— Препарат, — сказал Огонёк. В его голосе не было ни нетерпения, ни страха. Только сосредоточенность.

Амберто достал контейнер. Металл всё ещё был холодным — неестественно холодным. Он открыл крышку, и по залу разнёсся запах — резкий, химический, с металлическим оттенком. Внутри лежал шприц — не из стекла, а из того же матового материала, из которого были сделаны стены комплекса. Игла была тонкой, почти невидимой, а жидкость внутри переливалась зеленью.

— Куда? — спросил Амберто.

— В сердце, — ответил демон голосом Мираж. — Прямо в сердце.

Рука Амберто не дрогнула. Он нашёл нужную точку — и ввёл иглу. Медленно, плавно, как учили его когда-то в академии. Чародей раньше никогда бы не подумал, что уроки некромантии, когда их заставляли вскрывать трупы, пригодятся ему таким образом. От аналогии его передёрнуло.

Он нажал на поршень. Зелёная жидкость ушла внутрь.

Сначала ничего не происходило. Тишина стояла такая, что Амберто слышал биение собственного сердца. Мираж замерла, прижав ладони к груди. Огонёк стоял, опираясь на свой кол, и смотрел исподлобья. Аюми держалась в стороне, не в силах сделать вдох.

А потом тело Хельма дёрнулось.

Это было не постепенное, плавное движение — скорее судорога, как от удара током. Грудь вздыбилась, пальцы скрючились, и рана на горле начала затягиваться. Не быстро — но на глазах. Края разреза смыкались, плоть натягивалась, и бурая корка запёкшейся крови отваливалась, обнажая новую, розовую кожу. Потом затянулась рана на боку. Потом — мелкие порезы и ссадины, о которых Амберто даже не знал. Кожа Хельма наливалась краской, губы из синих становились алыми, и в тишине раздался звук — тихий, едва различимый. Вдох.

Хельм дышал.

Его грудь мерно вздымалась, воздух входил в лёгкие и выходил обратно, и этот звук — такой простой, такой обычный — был лучшим, что Амберто слышал за многие дни. Он склонился над братом, сжимая его руку, и ждал. Ждал, когда Хельм откроет глаза.

И он открыл.

Но в них ничего не было.

Тело дышало. Тело моргало. Тело существовало — но за этими глазами, за этим взглядом не было ни души, ни разума, ни проблеска сознания. Как будто кто-то зажёг свечу в пустом доме, и теперь огонь горел, но дом оставался необитаем. Это было жутко — более жутко, чем смерть, более жутко, чем нежить. Тело было живым. Но Хельма в нём не было.

— Душа, — прошептал Огонёк. — Душа всё ещё в амулете. Препарат восстановил тело, но оно пустое...

Амберто уже сжимал амулет в руке. Металл был горячим — горячее, чем всегда, — и он чувствовал, как внутри что-то пульсирует. Живое. Тёплое. Он закрыл глаза и потянулся к амулету — не физически, а магически, тем самым касанием, которым раньше Хельм звал Аэуэ.

И душа отозвалась.

Из амулета хлынул свет — серебристый, прозрачный, дрожащий. Он струился, как вода, как туман, как дыхание на морозе, и постепенно обретал форму. Сначала смутную, размытую, затем всё более чёткую. Очертания плеч. Рук. Лица.

Призрачный Хельм повис в воздухе над своим телом — полупрозрачный, сотканный из серебристого сияния, — и смотрел вниз. На самого себя. На свою пустую, дышащую оболочку.

— Я... — прошептал он, и голос его прозвучал, как эхо, как звон далёкого колокола. — Что со мной?

Он колебался. Амберто видел это — видел, как призрачная фигура брата то подаётся вперёд, к телу, то отступает. Что-то удерживало его. Может быть, страх. Может быть, память о том, что с ним сделали. А может быть, долгие дни проведённые в одиночестве, в темноте, без Аэуэ, без связи с миром живых. Чародей не знал, сколько времени прошло в амулете. Часы, дни, недели? Годы?

— Какой во всём этом смысл? — тихо произнесла душа.

И тогда вперёд вышла Аюми.

Она двигалась медленно, но без колебаний. Её босые ноги бесшумно ступали по каменному полу, она почти кралась, словно боялась спугнуть бабочку, присевшую на цветок. Она подошла к призрачному Хельму и остановилась — так близко, что почти касалась его.

— Помнишь, — сказала она, и голос её прозвучал неожиданно мягко, почти нежно, — я говорила тебе там, в лесу. Что природа сама подскажет, что нам делать. Помнишь?

Призрачный Хельм посмотрел на неё — и в его прозрачных глазах мелькнуло удивление.

И Аюми вдохнула.

Это не был обычный вдох. Воздух вокруг неё задрожал, загустел, и серебристое сияние, из которого состояла душа Хельма, потянулось к ней — тонкими, дрожащими нитями, как туман, втягиваемый в лёгкие. Она вдыхала его — медленно, бережно, вбирая каждую каплю света, — и с каждым вдохом её собственное тело начинало светиться. Охряные узоры на её коже вспыхнули, загорелись, засияли — не гнилушным, а чистым, серебристым светом. Она становилась сосудом. Вместилищем.

Когда последняя капля души исчезла в её лёгких, Аюми повернулась к телу Хельма и опустилась на колени. Она склонилась над ним — низко, касаясь губами его губ, — и выдохнула.

Серебристый свет хлынул из её рта, из её глаз, из её груди — и вошёл в тело. Не через рану. Не через сердце. Через дыхание. Через прикосновение. Через ту самую связь, которую она пыталась объяснить ему тогда, в лесу, когда они встретились впервые: «Природа сама подскажет».

Тело Хельма дёрнулось. Выгнулось дугой. Забилось в конвульсиях.

А Аюми откинулась назад. Свет в её глазах погас. Серебристое сияние на коже истаяло, и она упала — медленно, почти беззвучно, как падает лист в безветренную погоду. А где-то наверху проснулась Аэуэ. Проснулась от воя — низкого, тоскливого, протяжного, — воя по тому, кто ушёл навсегда.

Амберто бросился к ней, перевернул на спину, прижал пальцы к шее. Пульса не было. Сердце не билось. Дыхания не было. Только тишина. Только покой.

— Она отдала всё, — тихо сказал Огонёк, и голос его прозвучал глухо, безжизненно. — Жизнь за жизнь.

А потом Хельм открыл глаза — по-настоящему. И зашёлся в крике.

***

Живые стояли и смотрели на кричащего Хельма, боясь что-то предпринять. Но крик оборвался сам собой, на высокой, почти звериной ноте и сменился хриплым, надсадным дыханием — частым, рваным, каким дышит новорождённый, впервые наполнивший лёгкие воздухом. Тело Хельма снова выгнулось дугой, пальцы заскребли по каменному полу, и Амберто увидел, как руны на запястьях брата — те самые, что погасли там, на болотах, — вспыхнули зелёным и снова погасли. Неуверенно. Словно пробуя себя.

Глаза друида, до этого бесцельно мечущиеся по комнате, остановились на лице брата, а взгляд стал осмысленным. Хельм моргнул — на этот раз осознанно. Его зрачки дрогнули, сфокусировались на лице Амберто, и в них мелькнуло узнавание. Не радость. Не облегчение. Скорее — вопрос. «Что произошло? Где я? Почему ты так смотришь?» Он медленно повернул голову — туда, где стояли Мираж, Огонёк, где лежало тело Аюми, где громоздились стеллажи с препаратами, где мерцали аварийные лампы, — и нахмурился, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в единую картину. Но одной детали не хватало. Одной, самой важной.

— Где Аэуэ? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который не говорил целую вечность.

Мираж стояла у дальней стены, прижимая к груди пустой контейнер из-под препарата, и слушала этот вопрос. Всего два слова. Такие простые. Такие естественные для того, кто только что вернулся с того света. И всё же она почувствовала, как внутри что-то сжалось.

«Хорошо, что Избранная Болот этого уже не слышит, — подумала она, и мысль эта была горькой, почти жестокой, но она не могла от неё избавиться. — Друид сделал свой выбор. Ещё там, в лесу, когда фея устроила сцену ревности. Да и выбирал ли он, или Аюми, в поисках хоть кого-то, похожего на неё, и правда приняла доброту за нечто большее?».

Избранная лежала на полу, и её лицо, покрытое красными узорами, было спокойным. Почти умиротворённым. Она отдала всё, что у неё было, чтобы душа Хельма вернулась в тело, — и теперь это тело спрашивало о другой.

Амберто отвёл взгляд. Он не хотел врать. Но он не мог сказать правду. Не сейчас. Не сразу.

— Она полетела вперёд, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — На разведку. Когда мы спускались в комплекс, она пыталась найти путь через вентиляцию и потерялась. Мы не смогли её найти.

Хельм посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Он всегда чувствовал ложь. Но сейчас — он только что вернулся с того света, и его разум ещё не до конца осознавал реальность. Он кивнул — медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом, — и сел, опираясь на руки.

— Если она заблудилась, — сказал он, и его голос звучал уже более твёрдо, — она могла вернуться к лагерю как к ориентиру. Нужно идти туда.

Он поднялся. Движение было плавным, уверенным, и Амберто на мгновение замер. Он ожидал, что брат будет слаб. Ожидал, что ему понадобится помощь. Но Хельм стоял на ногах так, будто и не умирал вовсе. Его плечи были расправлены, спина прямая, и в глазах был та самая сталь осеннего неба, как и у их отца, Николаса, когда он говорил о долге.

Огонёк, сидевший у стены и всё ещё прижимавший ладонь к груди, присвистнул.

— А ты, я смотрю, не терял времени даром, — сказал он, и в его голосе прозвучало странное сочетание радости и тревоги. — Выглядишь лучше, чем до смерти.

Хельм не ответил. Он обвёл взглядом зал — разбитые капсулы, кости, пустые стеллажи, — и Амберто увидел, как его лицо мрачнеет. Друид впитывал информацию, как губка, и каждое новое наблюдение ложилось тенью на его лоб.

— Нужно обсудить всё по дороге, — сказал он наконец. — Времени мало.

***

Подъём начался в молчании. Они шли через те же коридоры, через те же залы, через те же лестницы, которые вели их вниз, — но теперь всё было иначе. Вниз они спускались с одним телом на плечах — коконом из мха и корней, в котором покоился Хельм. Наверх они возвращались с другим — с телом Аюми, которое Огонёк и Амберто несли на позаимствованных носилках, благо, в биологическом крыле их хватало с лихвой, а хозяевам они уже точно не будут нужны. Избранная Болот лежала на них, сложив руки на груди, и её лицо, освещённое тусклым светом аварийных ламп, казалось почти живым. Почти спящим.

— Рассказывай, — коротко бросил Хельм, когда они миновали первый пролёт.

И Амберто рассказал. Не всё — только то, что можно было уместить в короткие фразы между шагами. О том, как они спустились в комплекс. О том, как нашли Техника — безумного мертвеца, который сотни лет ждал возможности уйти. Но не так, как они подумали. О том, как он попытался занять тело Огонька, и о том, как они сражались с ним в мире грёз. О демоне — он не стал скрывать, не стал смягчать, — и о том, что Мираж теперь делит с ним своё тело. О препарате. О выборе.

Хельм слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но Амберто видел, как с каждым новым словом желваки на скулах брата напрягаются всё сильнее.

— Вы использовали экспериментальный препарат Древних, — сказал он, когда Амберто закончил. Его голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. — Вы позволили демону управлять вашими действиями. Вы вошли в комплекс, который должен был оставаться запечатанным, и разбудили то, что спало сотни лет. И вы сделали всё это, не посоветовавшись со мной.

— Ты был мёртв, — тихо ответил Амберто.

Хельм замолчал. Несколько секунд он шёл молча, глядя прямо перед собой, и Амберто уже решил, что разговор окончен. Но потом друид заговорил снова — на этот раз тише:

— Это не оправдание.

Амберто не ответил. Он нёс носилки и думал о том, что брат прав. И одновременно не прав. Потому что выбора у них не было. Или был — но не тот, который можно назвать выбором. Просто череда решений, каждое из которых вело к следующему. И вот они здесь.

«Мы просто отвыкли от его нотаций, — подумал он, глядя на хмурое лицо брата. — Или смерть ухудшила его характер?»

Но даже эта мысль не могла омрачить того, что он чувствовал. Хельм шёл рядом. Живой. Дышал. Хмурился. Критиковал их за безрассудство. И всё это было таким... привычным. Таким родным. Таким настоящим.

Да, ему было жаль Аюми. Он скорбел о ней — не так, как скорбел бы о близком друге, но как о той, кто отдала жизнь за его брата. И всё же, где-то глубоко внутри, он чувствовал странное, почти пугающее спокойствие. В произошедшем была своя внутренняя логика. Мёртвых нельзя вернуть — таков закон мироздания, что не могли нарушить даже древние. Можно только обменять. Жизнь за жизнь. И сегодня плату внёс не он. Не Огонёк. Не Мираж. А та, кто когда-то перерезала Хельму горло, считая, что спасает мир.

Аюми заплатила свой долг.

И Хельм был жив.

***

Подъём на поверхность оказался проще, чем спуск. Не потому, что путь стал короче, и не потому, что механизмы комплекса перестали представлять угрозу. Просто тело, которое они несли, весило меньше кокона. И когда они дошли до шахты вентиляции, Огонёк поднялся почти играючи, прижимая Аюми к груди одной рукой — своей, человеческой, левой, — а двумя другими ловко цепляясь за скобы, за выступы, за ржавые крепления. Его манипуляторы двигались с той же неестественной, пугающей точностью, что и в бою, но теперь в их движениях не было ярости. Только усталая, механическая сосредоточенность.

Мираж лезла следом, страховала снизу. Амберто поднимался первым, проверял опоры, светил розовым огнём в темноту — не для боя, просто чтобы видеть. Хельм замыкал цепочку. Он всё ещё был непривычно молчалив, но теперь это молчание было другим. Не растерянным. Осознанным.

Они выбрались в храм, когда над болотами уже сгущались сумерки. Серое небо, всегда затянутое тучами, сейчас казалось почти чёрным, и только на западе, над самыми верхушками мёртвых деревьев, ещё теплилась узкая полоска багрового света. Пахло сыростью, мхом и чем-то ещё — древним, холодным, как сама земля.

Едва они ступили на твёрдую почву, как из зарослей камыша выбежал волк. Один из тех, что лежали у решётки, ожидая возвращения хозяйки. Он был полупрозрачным, сотканным из тумана, но сейчас в его глазах горело что-то, чего Амберто не видел раньше. Не просто верность. Скорбь. И тревога. Он подбежал к телу Аюми, которое Огонёк осторожно опустил на мох, обнюхал её лицо, её руки, её грудь — и замер. Не завыл. Просто замер, уткнувшись мордой в её ладонь.

А потом сорвался с места и побежал — туда, где среди корней и папоротника темнела старая вентиляционная решётка.

— Он хочет, чтобы мы шли за ним, — тихо сказал Хельм.

И они пошли.

***

Решётка была проржавевшей, забитой ветвями и слежавшейся листвой, почти неразличимой со стороны, если не знать, где искать. Но теперь она была погнута. Кто-то пытался разбить её снаружи — мощными, тяжёлыми ударами, оставившими на металле глубокие вмятины. Волки. Они пытались добраться до Аэуэ всё это время.

За решёткой, в темноте, мерцал слабый, знакомый свет.

— Хельм? — голос Аэуэ прозвучал тонко, надтреснуто, как струна, готовая вот-вот порваться. — Хельм, это ты?! Я здесь! Я здесь, слышишь?!

— Слышу, — ответил он, и его голос дрогнул. — Отойди. Мы тебя вытащим.

Огонёк шагнул вперёд, ухватился за край решётки обоими манипуляторами и рванул. Металл заскрежетал, застонал и поддался — не сразу, но поддался. Из тёмного проёма, как пробка из бутылки, вылетела Аэуэ. Её крылья едва держали её в воздухе, но она не замечала этого. Она пикировала прямо на Хельма, врезалась в его плечо, обхватила руками его шею и замерла — крошечная, дрожащая.

— Живой, — прошептала она. — Живой, живой, живой...

Она повторяла это снова и снова, как заклинание, как молитву, и с каждым словом её голос становился всё более срывающимся. Потом она отстранилась — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза, — и заговорила. Быстро, сбивчиво, проглатывая слова:

— Ты мне обещаешь. Сейчас. Сразу. Никаких боёв. Никаких дуэлей. Если придёт ещё какой избранный — мы просто валим его. Без слов. Без предупреждений. Без этих ваших ритуалов. Ты меня слышишь?! Никаких!..

Она сорвалась. Из её глаз хлынули слёзы — крошечные, сверкающие, как капли утренней росы, — и она снова уткнулась лицом в его шею. Её плечи вздрагивали. Крылья дрожали. Она была в смятении, её захлёстывали эмоции — гнев, страх, облегчение, ярость, любовь. Всё разом. Она пыталась шутить, но шутка вышла горькой. Она пыталась угрожать, но угроза вышла жалобной. И она сдалась. Просто висела на его плече и плакала.

Хельм замер. Он смотрел на неё — на эти крошечные, сверкающие капли, сбегающие по её щекам, — и не мог поверить своим глазам.

— Ты... плачешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. — Но фейри не плачут. У вас же нет слёз.

Аэуэ всхлипнула, не поднимая головы.

— С вами научилась, — пробормотала она в его плечо. — Вы... ты... вы все... вы меня испортили.

Она сказала это с такой смесью обиды, гордости и нежности, что Мираж, стоявшая поодаль, невольно улыбнулась — впервые за очень, очень долгое время. Огонёк хмыкнул и покачал головой. Даже Амберто, всё ещё державшийся отстранённо, почувствовал, как внутри что-то теплеет.

Хельм поднял руку и осторожно, почти невесомо, погладил её по спине.

— Обещаю, — сказал он. — Никаких дуэлей. Никаких ритуалов. Просто валим и уходим. — Он помолчал. — Аюми проверила гаданием. То, что я должен жить, — правда. Но цена... цена была слишком высокой.

Аэуэ, всё ещё всхлипывая, кивнула — кажется, она и сама уже поняла. Тела на носилках достаточно красноречивы. Её пальцы, вцепившиеся в воротник Хельма, дрожали, а крылья, обычно такие яркие, сейчас казались тусклыми и побитыми. Но слёзы, бегущие по её щекам, были самыми настоящими. И самыми необычными. Потому что фейри действительно не плачут. Создания Летнего двора, хаотичные, ветренные, они не могут принимать что-то близко к сердцу. По крайней мере, так считалось.

А эта фейри — плакала. И Хельм, глядя на неё, чувствовал, как к горлу подступает ком. Он не знал, что ответить. Поэтому просто продолжал гладить её по спине — медленно, бережно, как гладят то, что боишься сломать.

***

Волки лежали у носилок с телом. Они не двигались. Не выли. Просто ждали. Они были сотканы из тумана, но сейчас, в сгущающихся сумерках, казались почти живыми. Почти смертными. Почти скорбящими.

— Мне жаль, — тихо сказал Хельм.

Волки не ответили. Но когда друид повернулся к лесу, они не остались на месте. Медленно, неохотно, они поднялись и двинулись следом.

Место для могилы выбрали на краю храма, там, где из-под рухнувшей колонны пробивалась какая-то болотная трава — жёсткая, серая, но живая. В конце концов, Аюми была друидкой, служительницей природы. Она заслуживала покоиться среди корней, а не под каменными сводами.

Земля расступилась по его воле. Не так, как раньше — когда он с трудом поднимал корни, напрягая дар, — а легко, плавно, почти нежно. Мох разошёлся в стороны, открывая глубокую, тёмную яму, и воздух наполнился запахом сырой земли, перемешанным с горьковатым ароматом болотных трав.

Никто не сказал ни слова, но все видели: его сила выросла. Стала больше, чем была до смерти. И никто не знал, хорошо это или плохо. Просто смотрели, как тело Избранной Болот, завёрнутое в плащ и удерживаемое корнями, медленно опускается в землю.

Хельм стоял над могилой и молчал. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Какие-то слова. Ритуальные фразы, которые говорят над умершими. Но слова не приходили. Они застревали в горле, как кость, и он не мог их вытолкнуть.

И тогда заговорили волки.

Они подняли морды к небу и завыли. Вой разнёсся над болотами, многократно усиленный эхом, и в этом вое было всё. Прощание. Скорбь. Благодарность. Обещание помнить. Слов не было — но они и не требовались.

Когда вой стих, Хельм кивнул — то ли волкам, то ли самой Аюми, то ли кому-то ещё, — и земля сомкнулась.

Они уходили к лагерю — туда, где остались их вещи, их следы, их прошлая жизнь, которая теперь казалась бесконечно далёкой. Волки остались на могиле. Серые, полупрозрачные силуэты, замершие среди камышей. Они не двигались. Не издавали ни звука. Просто лежали, положив морды на лапы, и смотрели в темноту.

Мираж шла последней. Она обернулась — на мгновение, всего на одно, — и увидела, как волки поднимают головы и глядят им вслед. Неизвестно, сколько ещё они будут ждать. Может быть, вечность.

— Разве они не были частью Аюми? — шёпотом спросила Мираж у Амберто, когда храм скрылся за деревьями. — Почему они не растворились?

Амберто пожал плечами. Он не знал ответа. Может быть, они были не просто частью — отдельными духами, связанными с ней древней клятвой. Может быть, они остались, потому что она умерла не своей смертью, а отдала жизнь добровольно, и эта жертва разорвала их связь, отпустила их на свободу. А может, болото, частью которого она была, просто не отпускает своих созданий, даже когда их хозяйки уже нет. И теперь они будут сидеть на этой могиле и ждать. Год. Десять лет. Сто.

Он не знал. Никто не знал. Но у него не было сил искать ответ. Только усталость. Только пустота. Только мерный, убаюкивающий шум ветра в кронах мёртвых деревьев, под которым они шли к лагерю — туда, где можно будет наконец остановиться и перевести дух.

***

Костер горел неровно и чадил — дрова, собранные на краю болота, были сырыми и неохотно отдавали влагу. Но даже такого тепла хватало. Они сидели вокруг огня впервые за много дней, и каждый чувствовал, как напряжение медленно, нехотя отпускает плечи. Не уходит — просто отступает на шаг. Даёт передохнуть.

Огонёк разлил по кружкам травяной отвар — тот самый сбор, что Аюми когда-то собрала на болотах, — и протянул первую Хельму. Тот принял кружку молча, обхватил ладонями и долго смотрел на пар, поднимающийся над тёмной жидкостью. Потом сделал глоток и прикрыл глаза. Он ничего не сказал, но все поняли: отвар был её. И в этом глотке было больше памяти, чем в любых словах.

Аэуэ сидела у Хельма на плече, закутанная в лоскут его плаща, и болтала без умолку. Её голос — тонкий, быстрый, срывающийся — звучал, как ручей после долгой зимы: он то журчал спокойно, то вдруг ускорялся, захлёбываясь, и тогда слова налетали друг на друга, и уже невозможно было разобрать, где заканчивается одна фраза и начинается другая.

— ...а там, в этой трубе, темнотища такая, что собственных крыльев не видно, и я лечу, лечу, а она всё не кончается, и повороты, и ответвления, и я уже думала — всё, никогда не выберусь, так и буду летать в этой канализации до скончания времён, и тут меня как швырнёт — я даже не поняла, что случилось, — а это, оказывается, промывка включилась! Через сотни лет! И меня понесло, переворачивало, крутило, я чуть крылья не переломала, а потом — бах! — и я в каком-то резервуаре, мокрая, злая, и вокруг скелеты...

Она перевела дух и затрепетала крыльями, разбрызгивая серебристую пыльцу.

— А эти скелеты, они, оказывается, не просто так ходили! Они меня чуяли! Я в невидимость — а они всё равно идут. Я вверх — а они стоят, ждут. Я думала, всё, конец. Но я их перехитрила! Я...

— Подожди, — перебил Хельм. Он поставил кружку на землю и посмотрел на фею долгим, изучающим взглядом. — Что ты вообще делала в канализации?

Аэуэ замолчала на полуслове, словно споткнувшись. Её крылья дрогнули и виновато опустились.

— Ну... — протянула она, отводя глаза. — Я хотела вас освободить. Вы же сидели в той камере, а дверь не открывалась. Я подумала: если я не могу открыть дверь изнутри, может, я смогу пробраться наружу и как-то её открыть? Ну, или хотя бы найти какой-то рычаг, или кнопку... И я залезла в канализацию. Через слив.

В тишине, наступившей после этих слов, было слышно, как потрескивают угли и как где-то в глубине болота кричит выпь. Хельм поднял голову и обвёл взглядом группу — медленно, очень медленно. Его лицо было непроницаемым.

— Правильно ли я понимаю, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, почти ласково, — что вы смыли мою невесту в унитаз?

Мрачная тишина. Огонёк, сидевший с кружкой в руке, замер, не донеся её до рта. Мираж отвела глаза и вдруг обнаружила, что её чрезвычайно заинтересовал шов на собственном плаще — кажется, там распустилась нитка, и её непременно нужно было рассмотреть прямо сейчас. Амберто смотрел в костёр с таким видом, будто впервые в жизни видел огонь и находил его невероятно, захватывающе интересным.

Аэуэ икнула. Звук получился крошечным, жалобным, как писк мыши. Она медленно повернулась к Хельму, и её глаза, всё ещё влажные от недавних слёз, расширились.

— Не-невесту? — переспросила она. — Ты сказал... невесту?

Хельм смотрел на неё — на её растерянное лицо, на дрожащие крылья, на пальцы, всё ещё сжимающие край его плаща, — и молчал. Потом уголок его губ дрогнул — не в усмешке, а в чём-то гораздо более тёплом.

— После того, что ты сделала... — начал он, и его голос прозвучал непривычно мягко. — Ты создала для меня целый мир, чтобы я не сошёл с ума в одиночестве. Ты осталась со мной, даже когда я был мёртв. — Он помолчал, подбирая слова. — После такого я просто обязан на тебе жениться.

Аэуэ взвилась в воздух, как подброшенная пружиной. Её крылья застрекотали, разбрасывая серебристую пыльцу, и она застыла перед лицом Хельма — руки в боки, глаза мечут молнии.

— А с чего это ты решаешь за меня?! — выпалила она. — Вдруг я не согласна?!

Хельм ничего не ответил. Он просто смотрел на неё — долгим, спокойным, ироничным взглядом, который говорил больше любых слов. «Ну-ну, — говорил этот взгляд. — Давай, расскажи мне, как ты не согласна».

Аэуэ попыталась его выдержать. Правда попыталась. Она надула щёки, скрестила руки на груди и даже отвернулась — всем своим видом показывая, что глубоко оскорблена подобной бесцеремонностью. Прошло пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Она не выдержала.

Её плечи дрогнули — то ли от смеха, то ли от слёз, которые всё ещё стояли в глазах. Она развернулась, подлетела к нему вплотную, и, всё ещё пытаясь сохранять возмущённый вид, звонко чмокнула его в нос.

Им не нужно было озвучивать ни вопрос, ни ответ.

Глава 21

Они вышли к Сухому Камню на исходе второго дня пути. Хельм вёл группу через болото — не так, как раньше, отмечая каждый поворот и сверяясь с внутренним компасом, а легко, почти не глядя под ноги. Он просто знал, куда идти. Знал, какая кочка выдержит вес человека, а какая уйдёт под воду. Знал, где под слоем ряски прячется трясина, а где — твёрдая земля. Знал, как пахнет безопасный мох и как пахнет гнилая топь, готовая сомкнуться над головой.

Амберто шёл следом и смотрел на брата. Что-то изменилось. Не в походке, не в осанке — в самой манере двигаться. Хельм больше не пробирался через болото. Он скользил сквозь него, как вода сквозь пальцы. Как Аюми.

— Ты ведёшь нас, как она, — сказал Амберто, когда они остановились на привал. — Так же уверенно. Так же... легко.

Хельм, сидевший на поваленном стволе и рассеянно крошивший в пальцах сухой мох, поднял голову. Несколько секунд он молчал, осмысливая услышанное.

— Я не думал об этом, — сказал он наконец. — Просто... иду. И знаю, куда идти. — Он посмотрел на свою ладонь, на крошево мха, осыпающееся между пальцев. — Может быть, это влияние Круга. Я провёл в нём много времени — там, на грани. Или влияние смерти — болото ведь к ней близко, ближе, чем лес. Или...

Он осёкся. Мысль, которую он гнал от себя всю дорогу, вдруг оформилась в слова — и слова эти были страшными.

— Или это её дар, — тихо закончил он. — То, что Аюми вложила в меня вместе с дыханием. Не только жизнь. Силу.

Он замолчал и вдруг резко, почти испуганно вскинул руку. Пальцы его дрогнули, и из-под земли, разрывая мох и прошлогоднюю листву, взметнулись корни — тонкие, гибкие, живые. Они отозвались сразу, без задержки, послушные его воле. Лес узнал его. Лес принял его. Связь не оборвалась.

Хельм выдохнул и опустил руку. Корни медленно, нехотя ушли обратно в землю.

— Всё в порядке, — сказал он, и голос его прозвучал почти виновато. — Просто... проверял.

Никто не ответил. Но все поняли.

***

Сухой Камень встретил их привычной серостью и настороженными взглядами. Те же кривые домишки, та же разбитая улица, тот же запах дешёвого табака и кислого пива. В таверне им сдали комнаты без лишних вопросов — то ли узнали, то ли просто не хотели связываться. Хельм договорился о ночлеге, заплатил вперёд и велел всем ложиться спать.

А наутро началось.

Первой проснулась Мираж — от собственного кашля, сухого и надсадного, раздиравшего горло. Она села на кровати, прижимая ладонь к груди, и почувствовала, как внутри что-то хрипит и клокочет. Лоб горел. Руки дрожали. Она попыталась встать — и рухнула обратно на подушку.

К полудню слегли все. Кроме Хельма.

Огонёк лежал на спине, глядя в потолок мутными, воспалёнными глазами. Его новая рука, обычно живущая своей жизнью, безвольно висела вдоль тела — оба манипулятора были обесточены, потому что организм бросил все силы на борьбу с болезнью. Амберто сидел в углу, закутавшись в одеяло, и его бил крупный озноб — розовый свет под кожей пульсировал неровно, тревожно, как сердце загнанного зверя. Мираж то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно, и каждый раз её губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятие. Аэуэ, сидевшая у Хельма на плече, растерянно переводила взгляд с одного больного на другого и молчала — впервые за всё время.

— Простуда, — тихо сказал Хельм, прикладывая ладонь ко лбу Амберто. — Просто простуда. Вы провели слишком много времени в сырости, на холоде, без нормальной еды. Организм ослаб, и...

Он осёкся, глядя на свои пальцы. Кожа Амберто была горячей — слишком горячей для простуды. И кашель, доносившийся с соседней кровати, был не обычным. Слишком глубоким. Слишком влажным.

К вечеру Мираж уже не могла встать. Огонёк бредил — он что-то хрипел о Двуликом, о цепях, о долгах, которые нужно платить. Амберто держался из последних сил, но его дар, всегда бывший его проклятием, теперь, казалось, пожирал его изнутри — розовый свет пульсировал под кожей так ярко, что было видно сквозь одеяло.

Хельм стоял посреди комнаты и смотрел на них. Он был единственным, кто не заболел. Препарат Древних, восстановивший его тело, уничтожил и чужеродные элементы — в том числе те, что попали в организм остальных там, в биологическом крыле. Он понимал это. Понимал, что если ничего не сделать, они умрут.

— Мы идём в Круг, — сказал он. — Сейчас.

— Мы не дойдём, — прохрипел Огонёк, не открывая глаз.

— Дойдёте, — ответил Хельм. — Я помогу.

Быстрая тропа встретила их тишиной. Здесь, в пространстве между мирами, не было ни болотных испарений, ни серого неба, ни криков выпи. Только бескрайняя чёрная гладь болота, укрытая туманом, и узкая тропинка мягкого мха под ногами. Только холод, который не имел ничего общего с температурой.

Хельм вёл группу, поддерживая Амберто за плечо. Огонёк мало того, что брёл сам, но как-то умудрялся тащить на спине фелисийку, хотя каждый шаг давался ему с трудом. Мираж висела у него за плечами и продолжала бредить, а её хвост безвольно волочился по земле. Аэуэ прижималась к шее друида и нервно дёргала головой, высматривая опасность.

И та не заставила себя ждать.

Смех раздался сначала слева, потом справа, потом со всех сторон — высокий, переливчатый, похожий на звон разбитого стекла. Из тумана, из самой темноты выступили фигуры. Высокие, тонкие, с конечностями, изогнутыми под неестественными углами, они шли по поверхности воды, словно та было твердью. Их кожа была бледной, почти голубоватой, а глаза горели холодным, белым светом. Одетые в лохмотья, которые когда-то были одеждой, они двигались плавно, текуче. Как хищники.

— Смотрите-ка, — произнёс один из них, и его голос был похож на шёпот ветра в сухой траве. — Гости. Какие... тёплые.

— Больные, — добавил второй, склоняя голову набок. — Слышишь, как хрипят? Как кашляют? Как дрожат?

— Это хорошо, — подхватил третий. — Больные медленнее бегают.

Они окружили группу — не нападая, не угрожая, просто стояли и смотрели. И от этих взглядов — холодных, оценивающих, предвкушающих — у Амберто кровь застыла в жилах.

Аэуэ взвилась в воздух, пытаясь прикрыть Хельма собой, и её крылья застрекотали яростно и бессильно. Она знала, кто перед ней. Двор Зимы. Те, кто наслаждается болью, как люди наслаждаются музыкой. Те, кто может пытать неделями, не давая жертве умереть. Те, для кого крик — это искусство, а страх — пища. Аэуэ попыталась что-то сделать — усыпить, отвлечь, ослепить пыльцой — но тёмные фейри лишь рассмеялись. Их было слишком много, а она была одна и истощена.

— Не трогайте их, — сказала она, и голос её дрогнул. — Они...

— Они — наши гости, — перебил её первый фейри, и его улыбка стала шире. — Не можем же мы отпустить их, не проявив должного... гостеприимства.

Тёмный фейри достал из-под лохмотьев короткий загнутый нож, весь бурый от чего-то, напоминающего кровь, и улыбнулся широкой, светлой, предвкушающей улыбкой.

И в этот миг огромные челюсти сомкнулись на его хрупком тельце, сминая его как травинку. Фонтан крови, по цвету и запаху напоминавшей помои, брызнул на чёрную гладь.

И только потом туман расступился, явив свидетелям этой кровавой сцены трёхтонного крокодила.

Трёхтонного крокодила, висящего в воздухе.

Жора не шёл, не полз и не плыл — он именно парил, удерживаемый в воздухе двенадцатью магическими руками, похожими на те, что когда-то Амберто призывал в подземелье поместья Змеи. Но если той руке едва хватило сил, чтобы приподнять и донести ключ, в итоге выронив, эти справлялись с куда более сложной задачей. Жора определённо подрос, и его тело, огромное, покрытое бронёй, способной выдержать удар стенобитного тарана, сейчас висело в воздухе с грацией, которой не ожидаешь от крокодила, напоминая тучи над горной грядой. Он буквально возвышался над группой, и его жёлтые глаза лениво смотрели на тёмных фейри.

— По-моему, вы немного забылись, — сказал он, и в его голосе прозвучала скука. — С недавних пор это вы — гости на этих болотах.

Фейри замерли. Их улыбки поблёкли.

— Это... Ты не в праве... — начал один из них.

Порыв ветра швырнул фейри к крокодилу, пасть щёлкнула снова, породив очередной кровавый фонтан.

— Кто-то ещё хочет возразить? — лениво спросил Жора. Одна из рук подлетела и смахнула каплю крови с носа. — Свободны.

Несколько секунд фейри колебались. А потом бросились врассыпную — все разом, в разные стороны, даже не пытаясь атаковать. Жора проводил их взглядом и фыркнул. Из его ноздрей вырвались струйки пара.

— Вот так всегда, — сказал он с легкой усталостью. — Какие же они мерзкие на вкус, а пока кого-то сожрёшь, по-хорошему они не понимают. — Хельма передёрнуло, если то, что сейчас произошло, крокодил счёл разговором «по-хорошему».

Он повернулся к группе — и его надменное выражение смягчилось. Самую малость.

— Выглядят ваши спутники, отец, прямо скажем, паршиво, — заметил он, обращаясь к Хельму. — Я, конечно, понимаю, что люди — существа хрупкие и недолговечные, но это уже перебор.

Хельм, всё ещё поддерживая Амберто, поднял голову. В его глазах не было ни страха, ни благоговения — только усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на горечь.

— Ты вырос, — сказал он.

— Я знаю, — ответил Жора. — И я не упущу возможность напомнить тебе, что я этого не просил. И в этом-то и проблема.

— В слишком быстром росте? — удивился Хельм.

— В силе, — печально вздохнул крокодил.

— Я думал, все мечтают стать сильнее. Ну, по крайней мере, большинство, — удивился друид. — Только не говори мне, что тебя смущает ответственность.

— Что? Какая ответственность? Сила нужна, чтобы её избегать. Я не собираюсь становиться каким-нибудь героем или сверх-крокодилом.

— Так не становись, — Хельм пытался понять, зачем Жора затеял этот разговор. Еще в башне Штольца, когда друид собирал травы для мастера-алхимика и познакомился с Аюми, он пытался вернуться в круг, узнать, как там Жора, чувствуя ответственность за новый разум, что случайно повторил. Но раз за разом некая сила отводила его от круга, заставляла петлять и сбиваться с пути, пока Хельм с горечью не осознал — его не хотят видеть. И вот теперь крокодил сам к нему вышел, вдобавок, картинно спас от фейри, а друид знал, что те, кто организовывают такие представления, потом спрашивают плату за билет.

— Вся эта магия, эта сила. Её слишком много. И я не говорю про болота, я имею в виду мир в целом. Он похож на воздушный шарик, что усиленно надувают, и я не хочу быть тут, когда он лопнет, — крокодил объяснял друиду нечто, казавшееся ему самому. самоочевидным.

— И ты решил вмешаться и помочь нам? — уже понимая, что услышит в ответ, не мог не задать вопроса Хельм.

— Что? Помочь расе, уничтожающей всё на своем пути? Расе, что многократно пыталась убить, чтобы снять шкуру и сцедить кровь на алхимические реагенты? Я более чем убеждён, что человечество заслуживает того, что его ждёт.

— В смысле? — прохрипел Огонёк, который, несмотря на болезнь, нашёл в себе силы удивляться.

— Вы — паразиты, сжирающие ваш собственный мир, — Жора посмотрел на него с лёгким презрением, как смотрят на надоедливую, но забавную зверушку. — И теперь он обречён. Он расползается по швам, как старая тряпка, и никакие друиды, никакие маги, никакие боги этого не изменят. А я не хочу идти ко дну вместе с ним. Поэтому я нашёл выход.

Он щёлкнул челюстями, несколько пар рук отлетели чуть в сторону и буквально разорвали ткань реальности. Прямо в воздухе открылся портал — чёрный, переливающийся багровыми и фиолетовыми сполохами. Из него пахнуло теплом, влагой и чем-то бесконечно далёким. Чем-то, что не имело отношения ни к болотам, ни к Империи, ни к этому миру вообще.

— План болот, — пояснил Жора. — В одном из соседних измерений. Там нет людей. Нет магов. Нет инквизиции. Только грязь, вода и бесконечные топи, кишащие жизнью. Рай. — Он перевёл взгляд на Хельма. — Я предлагаю вам пойти со мной. Всем. Я смогу вас защитить. Там, — он кивнул на портал, — вы будете в безопасности. А здесь...

Он не договорил. Пожал плечами — насколько это вообще возможно для крокодила, парящего в воздухе на двенадцати магических руках.

Хельм молчал. Он смотрел на брешь в простанстве, на мир, который открывался за ним, на своего сына — чужого, далёкого, надменного, — и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он создал его. Дал ему разум. Дал ему имя. И теперь это существо предпочло сбежать. Не бороться. Не спасать. Просто уйти.

А самое страшное — Хельм понимал его.

— Я не пойду, — сказал он. — У меня здесь... дела.

Жора долго смотрел на него. Потом кивнул — медленно, как будто ожидал этого ответа, но всё равно был разочарован.

— Ты сделал свой выбор, — произнёс он. И в этих словах, простых и спокойных, было столько же уважения, сколько и прощания. — Хоть я и осознаю, что ты создал меня по ошибке, тобой двигало сострадание. Поэтому я не мог не проявить аналогичную эмоцию в ответ.

Он развернулся и, больше не глядя на группу, медленно и величаво залетел в портал.

Когда тот схлопнулся, на поляне повисла тишина.

Несколько секунд все молчали. А потом Огонёк прохрипел:

— Вот он... переходный возраст.

Хельм, всё ещё глядящий в пустоту, где только что висел проход в иной мир, невольно хмыкнул. Коротко. Мрачно. Но искренне.

Группа продолжила свой путь к кругу, неожиданно обрётшему и так же лишившемуся хранителя, но Амберто отключился раньше, чем из тумана проявилось кольцо мегалитов.

***

Сознание возвращалось медленно, неохотно, как вода, просачивающаяся сквозь толщу слежавшейся листвы. Чародей чувствовал, что лежит на чём-то мягком — не на камне, не на металлическом полу, а на подстилке из мха и сухой травы. Пахло сыростью, дымом и чем-то ещё — сладковатым, тревожащим, как запах перегноя. Он открыл глаза.

Над ним был не потолок лаборатории. Не каменные своды комплекса. Не серое, вечно затянутое тучами небо. Над ним был шалаш — грубый, сплетённый из веток и засохшего камыша, — и сквозь щели в нём пробивался свет. Тёплый. Жёлтый. Слишком тёплый и жёлтый для зимы..

Он попытался сесть и закашлялся — сухо, надсадно. Тело не слушалось. Мышцы были ватными, а в груди сидела глухая, застарелая боль — словно он пробежал слишком много лиг, не останавливаясь. Перед глазами всё плыло, и только через несколько секунд он смог сфокусировать взгляд.

Рядом сидел Хельм.

Он изменился. Черты лица заострились, под глазами залегли глубокие, синие тени, а скулы выступили так резко, что казались высеченными из камня. Волосы, которые друид начал тщательно брить после Галлиполя, теперь отросли и падали на плечи неровными прядями. Радужные. Такие же, как тогда, после перевала и купания в заповедном ручье — печать всеизменяющего дара Амберто, навечно оставленная на брате. Только теперь в этих прядях, помимо цветов, которых не бывает в человеческих волосах, была седина. Настоящая. Заработанная.

— Ты проснулся, — сказал Хельм. Голос его прозвучал глухо, надтреснуто — как у человека, который слишком долго говорил только с самим собой. — Хорошо.

— Где... — Амберто закашлялся снова, и Хельм протянул ему флягу. Вода была холодной, с металлическим привкусом, но никогда ещё не казалась такой вкусной. — Где мы?

— У Круга. В лесу. Ты был болен. Все вы были больны. — Хельм помолчал. — Очень долго.

Амберто перевёл взгляд. В шалаше, на таких же подстилках из мха, лежали остальные. Мираж — бледная, осунувшаяся, с потрескавшимися губами, но дышащая ровно и спокойно. Огонёк — его новая рука лежала поверх одеяла, и оба манипулятора были сложены, как спящие насекомые. Аэуэ не было видно, но Амберто видел на брате амулет, что слабо светился в магическом спектре — значит, фея отдыхала внутри от чуждых её сердцу болот.

— Сколько? — спросил он.

— Три месяца, одна неделя и четыре дня. Я считал.

Амберто попытался осмыслить это. Три месяца. Он провёл три месяца в забытьи, пока брат выхаживал их в одиночку. Он посмотрел на Хельма — на его измождённое лицо, на трясущиеся руки, которые тот не пытался спрятать, — и почувствовал, как внутри поднимается волна благодарности, смешанной с виной.

— Ты... — начал он.

— Потом, — перебил Хельм. — Сейчас тебе нужно поесть. И больше пить. Остальное — потом.

Амберто принял из его рук миску с какой-то кашицей — безвкусной, но горячей, — и медленно, заставляя себя глотать, начал есть, но на середине его снова сморил сон.

Он просыпался ещё несколько раз. Каждый раз ненадолго — на несколько минут, может, на час, — а потом снова проваливался в темноту. Но с каждым пробуждением сил становилось чуть больше. Он уже мог сидеть, не опираясь на стену шалаша. Мог держать ложку, не роняя её. Мог смотреть на брата и видеть не только измождение, но и что-то ещё — что-то новое, что поселилось в его глазах. Не сила. Не слабость. Знание.

В один из таких дней он наконец встал, огляделся вокруг, но не увидел ни Огонька, ни Мираж. Значит, они были уже на ногах. По крайней мере, Амберто на это надеялся.

Ноги держали плохо. При каждом шаге перед глазами плыли цветные круги, но чародей чувствовал — больше лежать времени нет. Но он вышел из шалаша — и замер.

Деревья, которые он помнил голыми, мёртвыми, скрюченными, стояли в зеленоватой дымке. На их ветвях — тонких, ещё хрупких, — набухли почки. Крошечные, бледно-зелёные, они тянулись к свету с той отчаянной, упрямой жаждой жизни, какая бывает только у растений, переживших долгую зиму. Пахло влажной землёй, талым снегом и ещё чем-то — сладковатым, почти забытым. Так пахнет весна.

Амберто смотрел на эти почки и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он не мог объяснить почему. Может быть, потому что эти деревья выглядели так, будто им было больно. Может быть, потому что он сам чувствовал себя таким же — пережившим долгую зиму и ещё не уверенным, что весна — это к добру.

— Весна, — сказал он.

— Да, — ответил Хельм. — Уже.

— Мы... — Амберто запнулся, подбирая слова. — Почему мы здесь? Почему не в Сухом Камне?

Хельм молчал долго. Очень долго. Так долго, что Амберто уже подумал, что он не ответит. А потом он произнёс — тихо, ровно, без единой эмоции в голосе:

— Нет больше Сухого Камня.

Амберто замер. Он смотрел на брата и ждал, что тот скажет что-то ещё — объяснит, уточнит, — но Хельм молчал.

— Что значит «нет»? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, надтреснуто.

— То и значит, — ответил Хельм. — Болезнь, которую мы принесли из комплекса... она вырвалась. Посёлок вымер за две недели. Все, кто мог, бежали — но аванпост на перевале никого не выпускает. Карантин. — Он помолчал и добавил, словно через силу: — Это заставляет надеяться, что империя ещё стоит, раз есть кому охранять перевал. Но что точно происходит в долине Петуха, мы не знаем. Связи с внешним миром никакой.

Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как болотная жижа. Амберто стоял, глядя на зелёные почки, набухшие на ветвях мёртвых деревьев, и чувствовал, как внутри разрастается холод. Он думал о том, что они сделали. О том, что принесли с собой из комплекса. О том, что хотели вернуть одного человека, — и теперь целый посёлок мёртв. А возможно, не он один — Амберто отчётливо помнил, что день возвращения в Сухой камень несколько торговых обозов отбывали в долину Петуха.

Чародей вспомнил слова Аюми, сказанные там, в биологическом крыле: «Если нашёл что-то опасное из наследия Древних — запечатай. Спрячь. Поставь стражей». Тогда она спорила с Огоньком, доказывала, что друиды — не трусы и не перестраховщики. И она была права.

А теперь её нет. И посёлка нет. И, возможно, Империи тоже нет.

— Мираж. Антидот. Мы должны... — Амберто не договорил.

— Я об этом позаботился. Штольц приготовил ещё несколько порций. Из крови Жоры. Мы использовали всю, что осталась. Так что время есть, но...

— Его не так много, — вздохнул чародей.

— Да. Но сейчас ты должен восстановить силы, — сказал Хельм всё тем же рубленым, усталым голосом. — Остальным тоже стало лучше. Огонёк вовсю тренируется, ворчит, что мышцы одряхлели. А Мираж... —друид недоговорил.

— Что с ней? — внутри Амберто похолодело.

— Я тебе этого не говорил, но... У неё начала выпадать шерсть. Не смертельно, но лучше делать вид, что ты ничего не видел. Огонёк попытался пошутить и чуть не лишился глаза, — Хельм был предельно серьёзен, но чародей понял, что брат пытается пошутить. Как умеет. Стиснувший сердце холод начал отступать. Они выжили. Все. И Мираж — в том числе.

— Огонёк и Мираж отправились за припасами в Сухой камень. Местным они больше... не нужны. Но припасов мало, а болото всех не прокормит, так что нужно уходить. Выход из долины закрыт аванпостом. Предупредили — будут стрелять на поражение. Но есть другой путь — через контрабандистов. Штольц должен знать, — у Хельма уже был некий план.

— Штольц, — эхом повторил Амберто. — Мы должны добраться до него.

— Должны. Но опять же, есть проблема.

— Со Штольцем? И почему я не удивлён, — вздохнул чародей.

— Да. Он жутко боится заболеть и не верит, что мы уже не заразны. Даже антидот для Мираж спускал на верёвке из слухового оконца. А потом верёвку выкинул. И полил чем-то сверху и сжёг.

— Ну... Его можно понять. А в чём проблема? Поговорить можно и через дверь, — пожал плечами Амберто.

— В том, что у него закончилась еда.

— И? Надеюсь, он не съел своего кота?

— И в башне из всех припасов остался сахар, вода из родника в подвале, и откуда-то — дрожжи.

— И? — Амберто подозревал, куда всё ведёт. — Он же не пьёт.

— Теперь — пьёт, — грустно продолжил друид, сидя на бревне. К нему на колени запрыгнул Шлицель и Хельм погладил его уже привычным жестом. Чародей потёр глаза, но кот оставался на месте.

— Всё настолько плохо?! — друид лишь кивнул.

Амберто ещё раз посмотрел на кота, на зелёные почки, на мёртвый лес, который упрямо пытался жить, снова на кота, и медленно, очень медленно кивнул.

— Тогда собираю вещи.

— Не торопись, Огонёк и Мираж только недавно ушли, лучше отдохни ещё немного.

Амберто развернулся и медленно поковылял обратно в шалаш. Мысли были тяжёлыми, как камни.

Они уничтожили целый посёлок. Они принесли болезнь, от которой нет лекарства. И теперь они заперты в долине, из которой нет выхода.

Но они всё ещё живы. Впервые за всё время чародей усомнился, хорошо ли это.

Он вошёл в шалаш, опустился на подстилку из мха и закрыл глаза. Нужно было спать. Восстанавливать силы. Впереди была долгая дорога.