Империя Грифона - 4

Глава 1

Камеры инквизиции в Галлиполе оказались не такими, какими Амберто ожидал их увидеть. Не сырые подвалы Офидоса с плесенью на стенах и цепями, вмурованными в камень. Не казематы, пропитанные запахом крови и страха, что въелся в каждую трещину. Здесь было чисто, сухо и пахло известью, как в больничном крыле или богадельне. Стены выкрашены в светлый, охристый цвет, на полу — дощатый настил, присыпанный опилками. В углу — узкая койка с чистым бельём, над ней — зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор, где днём слышались шаги патрульных, а по ночам — только шелест ветра.

Амберто сидел на этой койке, прислонившись спиной к стене, и смотрел в потолок. Розовый свет под кожей, после того как яд выветрился из крови, пульсировал ровно, спокойно, и это спокойствие было почти непривычным. Дар не рвался наружу, не требовал выхода. Он просто был. Как дыхание. Как сердцебиение.

Сколько времени они здесь? Три дня? Четыре? Он сбился со счёта. Первый день прошёл в забытьи — тело вымывало отраву, и он то проваливался в тяжёлую, без снов дремоту, то выныривал, слыша за стеной шаги или приглушённые разговоры. Второй день он провёл в ожидании. Ждал, что сейчас войдут, схватят, начнут допрос. В Офидосе инквизиторы не медлили. Но здесь было тихо. Приносили еду — горячую, сытную, даже кружку травяного отвара, пахнущего мятой. Спрашивали, не нужно ли чего. Уходили.

На третий день он уже места себе не находил от непрошенных мыслей.

Вспоминал подвал. Тела, тающие в круге. Чёрную кровь, впитывающуюся в руны. Мираж, стоящую над поверженным демоном, с дымящимся сердцем в руке. Её лицо, искажённое яростью и болью. Её слова, брошенные им в лицо: «Ты, наследник Серебряного дома, который вот-вот разрушит этот мир!»

Он тогда не нашёлся, что ответить. Ответов не было и сейчас.

За стеной кто-то завозился, и Амберто услышал знакомый, глухой стук — Огонёк, который, видимо, тоже не спал, ворочался на своей койке. С другой стороны, там, где держали Хельма, было тихо. Друид умел молчать. Иногда Амберто казалось, что он может не произносить ни слова годами.

На четвёртый день за ним пришли.

— Господин де Соммерсет, — стражник говорил вежливо, почти почтительно. — Мастер Клаус ожидает вас. Прошу следовать за мной.

***

Коридоры инквизиции в Галлиполе так же отличались от офидосовских. Здесь не было мрачных, давящих сводов, факелов, чадящих копотью. Всё было просторно, светло, окна выходили во внутренний двор, и даже в серый, осенний день здесь было уютно — по-казённому чисто, но уютно. На стенах висели карты долины, какие-то схемы, аккуратно вычерченные планы. У дверей стояли стражники, но они не провожали его взглядами, не сжимали рукояти мечей. С каждой минутой Амберто всё больше уверялся, что в Офидосе атмосфера была нарочито мрачной, чтобы запугать, сломить пленника ещё до допроса. Здесь же явно использовали другие методы.

Кабинет, куда его привели, оказался просторной комнатой с высоким окном, выходящим на ту же площадь, где вчера, казалось, ещё гремел праздник. Теперь там было пусто, только редкие прохожие пересекали мостовую да торговка с корзиной яблок устроилась у фонтана, перекрикиваясь с разносчиком горячих пирожков. За столом, заваленным бумагами, сидел Клаус.

Амберто видел его мельком, когда их выводили из подвала — старый, седой, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них можно было прятать монеты. Теперь он разглядел его лучше. Кожа цвета старого пергамента, руки в тёмных пятнах, глаза — живые, цепкие, с той особенной, спокойной уверенностью, которая бывает у людей, переживших слишком много, чтобы чего-то бояться.

— Присаживайся, наследник, — Клаус кивнул на стул напротив, и Амберто, помедлив, сел. — Устал, поди, ждать.

— Признаться, да, — ответил Амберто, и слова его, после долгого молчания, прозвучали глухо.

— Ждать всегда тяжело, — Клаус подвинул к нему кружку с чаем, и Амберто заметил, что руки у старика не дрожат. — Особенно когда не знаешь, чего ждать. Но вы, господа хорошие, не из тех, кто привык к роскошным апартаментам.

Он усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то, от чего Амберто вдруг почувствовал себя не на допросе, а на затянувшейся беседе с дальним родственником, который помнит тебя ещё ребёнком.

— Я не привык, — осторожно сказал Амберто, — ждать в камере три дня без единого вопроса.

— А вопросов и не было, — Клаус пожал плечами. — Что спрашивать? Мы всё знаем. Точнее, знаем, что вы не культисты. И что вы, — он посмотрел на Амберто долгим, тяжёлым взглядом, — не собирались открывать врата Бездны посреди торгового квартала. Это уже что-то.

— Откуда? — спросил Амберто, и в его тоне, вопреки желанию, проступила дрожь.

Клаус помолчал. Потом достал из стопки бумаг несколько листов, исписанных мелким, убористым почерком.

— Показания господина Войновского, — он перелистнул страницу. — Драгана. Он успел многое рассказать. Про Филиппа Корвина, про книгу, что тот нашёл. Про Эмилию Радаган, которая переводила. Про Лещинского, который всё это оплачивал. Про Войтека, предоставившего культу убежище. И про Ивана, который... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...который явно был в курсе. А вот про его дальнейшие намерения мы уже ничего не узнаем, но сам факт, что он скрывал всё это от инквизиции, говорит не в его пользу.

Амберто молчал. Кружка в его руках остывала, и он, чтобы чем-то занять руки, сделал глоток. Чай был горьковатым, с привкусом полыни — старый инквизитор явно предпочитал травяные сборы, а не привычную заварку.

— Иван, — сказал он наконец, — он не был... он не хотел...

— Что — не хотел? — Клаус посмотрел на него спокойно, без осуждения. — Открывать врата? Приносить вас в жертву? Может быть и не хотел. Мы уже не спросим.

Он отложил бумаги, сложил руки на столе.

— Ваша группа, господин де Соммерсет, сделала то, что должна была сделать инквизиция. Мы это признаём. И, — он усмехнулся, и в этой усмешке, невесёлой, кривой, не было насмешки, — мы это ценим.

Он достал из ящика стола пачку бумаг, перетянутых бечёвкой, и толстый кожаный кошель. Кошель глухо стукнул о дерево, и Амберто, глядя на него, чувствовал, как внутри, там, где ещё недавно пульсировал страх, разливается странное, тяжёлое спокойствие.

— Что это? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Компенсация, — Клаус развязал бечёвку, разложил бумаги. — Документы на приют «Лазурный утёс» и шахты с залежами lapis ignifer, — Амберто поднял бровь, а старый инквизитор вздохнул. — Залежами огневика, если говорить проще. От имени Империи, с печатью и подписью. Дом Змеи, — он помолчал, и в его тоне, обычно ровном, проскользнуло что-то, похожее на удовлетворение, — допустил серьёзные нарушения. Их активы конфискуются. Передаются тем, кто проявил себя в защите порядка.

Амберто взял бумаги, развернул. Герб Империи в виде двуглавого грифона, печать канцелярии, подпись — разборчивую, каллиграфическую. Всё было настоящим.

— Почему нам? — спросил он, и слова его, надорванные, прозвучали глухо. — Почему не дому Петуха? Не городу?

— Потому что дому Петуха, — Клаус усмехнулся, — и так хорошо. А вы, наследник Сокола, едете на север. В родную долину. Вам, я думаю, будет приятнее вернуться не побитым беглецом, которого выгнали из академии, а... — он поднял глаза, и Амберто увидел в них что-то, похожее на понимание, — человеком, который принёс пользу своему дому. И Империи.

Амберто сжал бумаги. Пальцы дрожали, но он не мог, не хотел их отпускать.

— Что-то ещё? — спросил он, и в его тоне, против воли, проскользнула та же сталь, что звучала у отца, когда тот принимал решения, от которых зависели жизни.

— Есть одна просьба, — Клаус сказал это буднично, но Амберто заметил, как его пальцы, лежавшие на столе, чуть напряглись. — Мастер Иван, погибший при исполнении... Он сделал много для города. Люди его знали. Уважали. Будет лучше, если все узнают, что он отдал жизнь, чтобы остановить культистов. А не... — он сделал паузу, подбирая слова, — не то, что было на самом деле.

Амберто молчал. В голове, в такт сердцу, билась одна мысль: «Они хотят, чтобы мы врали. Чтобы Иван стал героем. Чтобы никто не узнал, что он покрывал их. Что он...» Что он? Что он хотел? Остановить? Использовать? Или просто не мог поверить, что те, с кем он играл в опасную игру, пойдут так далеко без его поводка?

— Вы не отвечаете, — сказал Клаус, и в его словах не было давления, только усталая констатация. — Я понимаю. Это тяжело. Но, поверьте старому инквизитору: иногда ложь — это милосердие. И для живых, и для мёртвых.

— А Драган? — спросил Амберто, и вопрос этот вырвался раньше, чем он успел подумать. — Наёмник. Что с ним?

Клаус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, живых, цепких, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Жалость? Понимание? Или просто отстранённость человека, который слишком часто видел смерть и знает цену каждой жизни.

— Драган, — сказал он, и слова его были ровными, спокойными, — сидел на порошках давно и плотно. Без них уже не мог. А в камере... ломка. Не выдержал. Повесился.

Амберто сглотнул. Горло пересохло, и он, чтобы не выдать дрожи, сделал глоток остывшего чая. Полынь, горькая, терпкая, забила дыхание.

— Бывает, — сказал Клаус, и в его тоне не было оправдания, только констатация. — Такие, как он, редко доживают до старости.

Амберто кивнул. Он понял. Или сделал вид, что понял. Вопросов больше не было.

***

В коридоре его ждали остальные. Огонёк стоял, прислонившись к стене, и на его лице, обычно насмешливом, сейчас было написано такое же тяжёлое, глухое спокойствие, что и у Амберто. Хельм сидел на лавке, положив руки на колени, и смотрел в пол. Мираж — Мираж стояла у окна, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, не было ничего, только отстранённость.

— Всё? — спросил Огонёк, когда Амберто подошёл.

— Всё, — ответил он и, не говоря больше ни слова, двинулся к выходу.

***

Таверна «У сломанной бочки» встретила их уже ставшим привычными запахом эля, жареного мяса и дешёвого табака. Трактирщик, тот самый, коренастый, с разбитым носом, при виде их поморщился, уже открыл рот, чтобы сказать, что мест нет, как вдруг замер. Глаза его расширились, и лицо, ещё минуту назад недовольное, расплылось в улыбке.

— Господа! — воскликнул он, выходя из-за стойки. — Господа, это вы! Герои Галлиполя! А я-то думал, вы уже уехали!

Он засуетился, замахал рукой служанке, чтобы та подхватила сумки.

— Комнаты! Лучшие комнаты! Для героев — всё бесплатно!

Амберто хотел возразить, сказать, что они заплатят, что не нужно, но Огонёк, опередив его, хлопнул трактирщика по плечу.

— Спасибо, любезный, — сказал он, и в его словах, обычно насмешливых, сейчас слышалась усталая благодарность. — Не откажемся.

***

Комнаты были на втором этаже, с окнами во двор, чистые, проветренные, с бельём, пахнущим сушёной лавандой. Амберто скинул куртку, умылся ледяной водой из рукомойника и долго стоял, глядя в мутное, медное зеркало. На него смотрел чужой человек — бледный, с тёмными кругами под глазами, с отросшей щетиной, с волосами, которые давно требовали стрижки. Тот, кто три дня назад лежал на полу подвала и смотрел, как тают тела.

Он провёл рукой по лицу, смахивая капли воды, и отошёл от зеркала.

***

В общем зале, когда они спустились, уже царило оживление. День клонился к вечеру, и таверна наполнялась народом — купцы, ремесленники, приезжие, местные. За дальним столиком, у камина, сидел бард.

Амберто заметил его сразу. Яркий, пёстрый камзол, шляпа с пышным пером, волосы до плеч, перехваченные лентой. Он настраивал лютню, перебирал струны, и пальцы его, длинные, гибкие, двигались с ленивой, профессиональной грацией.

Огонёк, успевший переодеться и прихватить кружку, уже сидел за столиком в углу, делая вид, что внимательно изучает меню. Мираж и Хельм опустились на лавки рядом, и Амберто, помедлив, сел напротив.

— Герои, — тихо сказал Огонёк, и в его словах, непривычно серьёзных, не было насмешки. — Сидим, ждём, когда нас начнут кормить бесплатным пивом.

— Заткнись, — так же тихо ответила Мираж, но в её тоне не было злости.

Бард тронул струны. Зал, ещё минуту назад шумный, притих. И полилась песня.

«...В час, когда тьма подступала к вратам, В час, когда звёзды потухли над башнями...»

Амберто слушал, и в голове, вместе с мелодией, складывалась картина. Слишком правильная. Слишком гладкая. В ней не было ни капли той грязи, того ужаса, той безнадёжности, что он чувствовал, лёжа на холодном камне подвала. В ней не было сломанного меча Драгана, не было глупой мечты наёмника стать драконом, не было трупа Брониса с дырой в груди, и уж точно не было Мираж с чёрным огнём на когтях.

«...Встал на пути, закрывая сей град Мастер Иван с горсткой отважных...»

Чародей перевёл взгляд на Огонька. Тот сидел, не двигаясь, и только желваки на скулах ходили. Хельм опустил голову, спрятав лицо в тени капюшона. Мираж смотрела на барда, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, не было ничего — только отрешённость и странная, горькая усмешка.

— Быстро, — тихо сказал Амберто, наклоняясь к Огоньку. — Откуда они знают детали? Мы же сами только вчера вышли.

Огонёк хмыкнул, не отрывая глаз от кружки.

— А ты думаешь, инквизиция всё это время по кабинетам сидела и в потолок плевала? — он сделал глоток, поморщился — пиво было тёплым. — Пока мы в камерах ждали, пока бумажки оформляли... — он кивнул на барда, который уже вовсю живописал, как «доблестный инквизитор Иван пал, закрывая врата», — они своё не упустили. Герои им нужны. А герои без песен — что лес без птиц.

Амберто сжал кружку. В горле пересохло.

— Значит, всё это... — он обвёл рукой зал, на людей, которые уже поглядывали в их сторону, на девушку, которая поставила перед Мираж кружку и что-то восторженно зашептала, — инсценировка?

— Не инсценировка, — голос Огонька стал тише, жёстче. — Мы сделали то, что сделали. Демон мёртв. Город цел. А дальше... — он пожал плечами, — дальше начинается политика. Кому-то нужны герои. Кому-то — виновные. Нам повезло попасть в первую категорию.

Он поднял кружку, салютуя кому-то из знакомых, и добавил, не меняя выражения лица:

— Так что пей, Соммерсет. Сейчас — это единственное, что от нас требуется. Быть героями. Хотя бы вечер.

Амберто сделал глоток. Пиво было горьким, но он почти не чувствовал вкуса. Он смотрел на барда, который уже заканчивал песню под одобрительные крики, на людей, которые тянулись к их столику, и думал о том, что где-то в подвалах инквизиции, на леднике, чтобы замедлить разложение, лежит тело Драгана. Который никогда не станет драконом. Которого никогда не впишут в песню.

***

Потом было пиво. Много пива. Его ставили перед ними одно за другим, и Огонёк, не отказываясь, пил, и лицо его, красное, взмокшее, расплывалось в улыбке, когда он рассказывал очередную небылицу о том, как они «ворвались во врата», как «бились с полчищами демонов», как «Иван остался и закрыл проход с той стороны».

К нему подходили люди. Девушки улыбались, смотрели с восхищением, а Огонёк подмигивал и источал грубые комплименты, однако девушки лишь мило краснели и улыбались вновь. Парни просились в помощники, проводники, слуги, спрашивали, не нужна ли кому охрана, и он, хлопая их по плечу, говорил, что «места все заняты, но вы, ребята, держитесь, из вас выйдет толк».

Амберто сидел, сжимая в руках кружку, и чувствовал, как тяжесть, давившая на плечи, становится всё невыносимее. Ему хотелось встать, уйти, спрятаться в темноте коридора, где никто не увидит его лица. Но он сидел и пил, потому что не знал, что ещё делать.

Хельм, съёжившись, пытался стать незаметным, но его то и дело задевали локтями, хлопали по плечу, и каждый раз он вздрагивал, будто от удара.

— Герой, — сказал какой-то купец, поднимая кружку. — За здоровье!

Хельм кивнул, не поднимая глаз, и сделал глоток. Руки его дрожали.

Мираж что-то писала. Амберто заметил это краем глаза — она сидела, склонившись над клочком бумаги, и перо её, быстрое, нервное, бегало по строчкам. Пальцы сжимали стержень так, что костяшки побелели. Она не поднимала головы, не отвечала на вопросы, не смотрела на тех, кто пытался заговорить с ней.

— Госпожа, — какой-то парень, красный от выпитого, попытался привлечь её внимание, — госпожа, а вы тоже...

— Отойди, — сказала она, не поднимая головы, и в её словах, тихих, ровных, было столько стали, что парень, поперхнувшись, отступил.

***

Когда очередная песня барда стихла, а толпа у их столика стала редеть, Мираж вдруг встала.

Она подошла к барду, что-то сказала ему, и тот, удивлённо подняв брови, протянул ей лютню.

В зале стало тихо.

Мираж стояла посреди комнаты, освещённая тусклым светом масляных ламп. Она тронула струны, и из-под её пальцев, казалось бы, не предназначенных для струнного инструмента, полилась мелодия. Не та, что пел бард — пафосная, громкая, рассчитанная на аплодисменты. Другая. Тихая, тягучая, похожая на ветер, что гуляет по пустыне.

И она запела.

«Зло ждёт не там, где врата ведут в Бездну, Дремлет не там, где пламя ревёт...»

Голос её был низким, с хрипотцой, и в нём, помимо боли, слышалось что-то ещё, чему Амберто не сразу нашёл название. Упрямство? Надежда? Или просто желание, чтобы хоть кто-то услышал правду.

«Зло спит не в демонах и не в проклятьях, В душах людских затаилось и ждёт...»

Она пела, и зал, ещё минуту назад шумный, замер. Даже Огонёк, приложившийся к новой кружке, опустил её на стол, не допив.

«...И в каждом, кто выбрал лишь пнуть посильнее, Того, кто упал и силится встать...»

Песня была не о героях. Не о подвигах. О том, что зло — не в Бездне, не в демонах, не в проклятых книгах. Оно рядом. В каждом, кто прошёл мимо. В каждом, кто промолчал. В каждом, кто решил, что чужая беда — не его забота.

И демон, тот, что поселился в ней там, в горах, вдруг зашевелился. Не насмешливо, не зло — удивлённо. Он молчал, слушая, и Мираж, чувствуя это, вдруг остро, до боли поняла: он не смеётся. Он смотрит. Слушает. И, может быть, тоже пытается понять, почему эта кошка, съевшая сердце демона-лорда, поёт о том, что зло — в душах людей.

«...И будет стоять Галлиполь во век, Пока в человеке живёт человек.»

Когда последний аккорд затих, в зале повисла тишина. А потом кто-то захлопал. Один, второй, третий — и вот уже весь зал гремел аплодисментами, свистел, кричал «браво», и Мираж, растерянная, сжимавшая лютню так, будто это было единственное, что держало её на ногах, смотрела на всё это с удивлением и какой-то странной, горькой усмешкой.

К ней подошёл трактирщик, что-то сказал, и она, кивнув, вернула лютню барду. Тот, приняв инструмент, поклонился ей с уважением равного равному.

***

Когда толпу наконец разогнали — трактирщик, улыбаясь в усы, объявил, что «героям нужно отдохнуть», — они остались сидеть за своим столиком вчетвером. Огонёк, уже без дурачества, молча допивал пиво. Хельм, подняв голову, смотрел на Мираж, и в его глазах, обычно спокойных, было что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Уважение? Понимание? Или просто благодарность за то, что она сказала то, что никто из них не мог сказать.

Мираж опустилась на лавку, взяла кружку, сделала глоток. Руки её дрожали.

— Неплохо, — сказал Огонёк, и его слова, непривычно серьёзные, прозвучали почти с одобрением. — Совсем неплохо.

— Это не я, — ответила Мираж, и в её тоне, тихом, ровном, не было кокетства. — Это они хотели услышать.

— Они хотели услышать песню, — возразил Хельм. — Ты сказала то, что нужно.

— Я сказала правду, — она подняла глаза, и Амберто увидел в них ту же отстранённость, что чувствовал сам. — Ту, которую можно сказать.

Они помолчали. Кружки опустели, и служанка, подошедшая было с новой порцией, перехватив взгляд трактирщика, отошла.

Амберто смотрел на чаевые, которые Мираж, вернувшись, высыпала на стол. Медь, серебро, пара золотых. Немало. Но она даже не взглянула на них.

— Этот город, — сказала она, и в её словах, негромких, с надрывом, вдруг проскользнуло что-то, похожее на вызов, — нам определённо должен. Пусть платит хоть так.

Огонёк хмыкнул. Хельм поднял кружку, глядя на тёмное, мутное стекло. Амберто смотрел на Мираж, на её руки, всё ещё дрожащие, на выражение её лица, тёмная шерсть под глазами, казалось, стала ещё темнее. Ей плевать на деньги. Ей плевать на славу. Она просто не знала, как ещё справиться с тем, что произошло. Как сказать им, что она сожалеет. Как сказать, что она испугалась. Как сказать, что она не хотела, чтобы всё так вышло.

— Герои, блин, — сказал Огонёк, и в его словах, негромких, с горькой усмешкой, не было насмешки.

Хельм поднял кружку. Мираж, помедлив, подняла свою. Амберто, чувствуя, как тяжесть, давившая на плечи, становится чуть легче, поднёс кружку к губам.

— За тех, кого с нами нет, — сказал он, и его слова, негромкие, надорванные, прозвучали в тишине.

— За тех, кто ушёл к звёздам, — эхом отозвался Хельм.

— За тех, про кого не сложат песен, — добавил Огонёк.

Мираж молчала. Только кружка в её руке дрогнула, и тёмное, мутное пиво, плеснув, окрасило скатерть.

***

За окном давно стемнело. Галлиполь, уставший после праздника, затихал, и только редкие фонари ещё горели на перекрёстках, отбрасывая на мостовую длинные, дрожащие тени. В таверне, где ещё час назад гремела музыка, теперь было тихо. Служанки убирали со столов, гасили лампы, и только у стойки, перетирая кружки, стоял трактирщик, поглядывая на их столик с той особенной, понимающей усмешкой, которая бывает у людей, знающих, когда нужно оставить гостей в покое.

— Идёмте, — сказал Амберто, поднимаясь. — Завтра рано вставать.

— Куда? — спросил Огонёк, и в его словах, непривычно тихих, вдруг проскользнуло что-то, похожее на надежду.

— Видимо, назад, в «Лазурный утёс». Нужно как-то дать людям понять, как им жить дальше. А потом, снова на север, — ответил Амберто, и, сам не зная почему, добавил: — Домой.

Он помог Мираж подняться, и она, не глядя на него, опёрлась на его руку. Ладонь её была горячей, сухой, и он чувствовал, как бьётся её пульс — быстро, неровно, как у зверька, который только что вырвался из ловушки.

Хельм поднялся, взял посох, и руны на его руках, тусклые, едва заметные, на миг вспыхнули — и погасли.

Огонёк, придерживая клевец, с которым теперь не расставался, двинулся к лестнице первым, и его шаги, тяжёлые, уверенные, отдавались в тишине, как удары кузнечного молота.

Амберто задержался на мгновение, глядя на пустой зал, на погасший камин, на столик, где ещё стояли их опустевшие кружки. В голове, как обрывок песни, звучали слова Мираж: «И будет стоять Галлиполь во век, пока в человеке живёт человек...». Песня определённо польстила местным, но так даже лучше — выше шанс, что запомнят. К тому же, чародей был уверен, что ушлые барды легко заменят Галлиполь на любое другое название, где будут исполнять эту балладу.

Внизу, за стойкой, трактирщик, перетирая кружку, тихо напевал мелодию, которую сегодня исполняла фелисийка. А где-то там, в подвалах инквизиции, может быть, всё ещё лежало тело наёмника, мечтавшего стать драконом. А может, его уже упаковали в мешок и вывезли за город, в общую могилу, где не будет ни памятника, ни песен. Бывает.

***

Ночь опустилась на Галлиполь, и таверна «У сломанной бочки» постепенно затихала. Где-то внизу ещё гремели кружки, кто-то горланил песню, но здесь, на втором этаже, было тихо. Только половицы скрипели под шагами да редкие разговоры пробивались сквозь стены.

Амберто сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как Огонёк натягивает сапоги. Воин двигался медленно, с заметной усталостью, но в каждом движении чувствовалась та особая, собранная решимость, которую Амберто научился распознавать за месяцы скитаний.

— Дела, — коротко сказал Огонёк, перехватив его взгляд. — Пройдусь по лавкам. Инквизиция заткнула нам рты золотом так, что хватит на небольшой арсенал.

— Сейчас ночь, — заметил Амберто, и в его словах прозвучало удивление. — Лавки закрыты.

Огонёк посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде, спокойном, почти равнодушном, было что-то, от чего Амберто невольно умолк.

— Дела, — повторил воин, затягивая шнурки. — Не ждите. Утром буду.

Дверь за ним закрылась, и в комнате стало тихо. Амберто смотрел на закрытую дверь и думал о том, что у каждого из них теперь есть дела, о которых не спрашивают. У Мираж — её песни и чаевые, которые она ссыпала в кошель с таким видом, будто собирала не медь, а осколки собственной души. У Хельма — его молчание, тяжёлое, давящее, и амулет на груди, который он то и дело трогал, проверяя, на месте ли. У Огонька...

Чародей не договорил. Мысль оборвалась, не успев оформиться. Он лёг, уставился в потолок и позволил себе не думать. О том, куда на самом деле ушёл Огонёк. О том, что значит «дела» для человека, который вместо имени полжизни носит кличку.

***

Таверна «Рыжий лис» была закрыта. Огонёк прошёл мимо, даже не взглянув на заколоченные ставни, и свернул в переулок, где за высоким забором угадывалось здание инквизиции. Чёрный ход он знал, как свои пять пальцев, и стражник, дежуривший у двери, даже не спросил имени — только кивнул и посторонился.

Кабинет Клауса был на втором этаже. Огонёк поднялся, постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.

Внутри, у стола, заваленного бумагами, сидели двое. Клаус, седой, с лицом, изрезанным морщинами, и молодой мужчина в безупречном чёрном плаще, с острым, птичьим лицом и спокойными серыми глазами.

— А, бездарь, — Клаус кивнул на стул, и его слова, с хрипотцой, звучали почти ласково. — Проходи, знакомься. Мастер Андрей. Мой... преемник.

Огонёк не сел. Он остановился у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на старика долгим, тяжёлым взглядом.

— Преемник? — переспросил он, и в его тоне зазвенело что-то, чему молодой инквизитор не сразу нашёл название. — Выходишь, Клаус?

— Выхожу, — старик развёл руками, и жест этот, прежде такой уверенный, сейчас был почти беспомощным. — Подал прошение. Приняли. Отставка.

Огонёк усмехнулся. Коротко, надсадно.

— Отставка, значит, — он шагнул к столу, и Андрей, не выдержав его взгляда, опустил глаза.

Клаус молчал. Только пальцы его, лежавшие на столе, дрогнули.

— Иван всех обвёл вокруг пальца, — сказал он наконец, и его слова, глухие, надорванные, звучали так, будто он выталкивал их через силу. — Я его рекомендовал. Знал, что с демонами работал, знал, что... — он запнулся, махнул рукой. — Не доглядел. Вот и ответ.

— Не доглядел? — Огонёк шагнул ближе, нависая над столом. — Ты это называешь «не доглядел»? Клаус, он культистов прикрывал! Он с ними в одной связке полгода работал! А ты... — он не договорил, только сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Обосрались мы, Ке-Ахи, — тихо сказал Клаус, и в этом слове, грубом, солдатском, не было ни капли прежней насмешки. — Обосрались по-крупному. И я первый. Поэтому — отставка.

Огонёк молчал. Смотрел на старика, на его лицо, изрезанное морщинами, на руки, ещё недавно твёрдые, а теперь, кажется, дрожащие. И вдруг, неожиданно для себя, усмехнулся.

— Отставка, — повторил он, и в его тоне, с надрывом, прозвучало что-то, от чего Клаус поднял голову. — А я-то мечтал, старик. Мечтал увидеть тебя на дыбе. А то и самому поучаствовать. Ух я б тебя... — он щёлкнул языком, изображая, видимо, что-то эдакое.

Клаус хмыкнул. Достал из ящика стола три бокала, бутылку тёмного, запылённого стекла. Разлил. Вино было густым, пахло вишней и чем-то ещё — старым деревом, подвалом, памятью.

— Легко отделался, — сказал Клаус, и в его словах, с хрипотцой, вдруг прозвучало что-то, похожее на сожаление. — Знаю. Не обессудь.

Огонёк взял бокал, повертел в руках. Вино, тёмное, густое, плескалось у самых краёв.

— Бокалы не перепутал, старик? — спросил он, и его тон был спокоен, почти будничен.

Клаус усмехнулся. Коротко, надсадно.

— Не дождёшься. Тебе ещё работать и работать. Теперь и за меня.

Они чокнулись. Звякнул хрусталь, и в тишине кабинета этот звук прозвучал почти погребальным колоколом.

— За Империю, — сказал Клаус. — И за Двуликого.

— За Империю, — повторил Огонёк.

Они выпили.

Вино обожгло горло, разлилось по телу теплом, и на миг Огоньку показалось, что сейчас, вот сейчас, Клаус скажет что-то ещё — важное, последнее. Но старик только поставил бокал на стол, аккуратно, ровно, и его рука, дрогнув, замерла.

— Вот и всё, — сказал он, и его слова, ещё минуту назад с хрипотцой, стали тихими, почти детскими.

Он уронил голову на грудь, и из уголка его губ, медленно, неохотно, потекла тонкая струйка крови.

Андрей, стоявший всё это время молча, шагнул вперёд, но Огонёк, не глядя, поднял руку, останавливая.

Воин смотрел на Клауса, на его лицо, спокойное, почти умиротворённое, и в голове, вместо боли, вместо ярости, билась одна, короткая, жестокая мысль: «Хитрый старый лис. Сбежал к Двуликому, вместо того, чтобы разгребать всё, что наворотил».

Он развернулся и пошёл к двери.

— Мастер Ке-Ахи, — окликнул его Андрей, и в словах молодого инквизитора, только что спокойных, теперь слышалась дрожь. — Я... мне было бы честью...

— Не надо, — вздохнул Огонёк, не оборачиваясь. — У тебя куча бумажной работы. Принимай дела, пиши рапорт. И не забудь — в трёх экземплярах и подшить. И ещё... тело... — он помолчал, потом добавил уже тише: — Похороните по-человечески. Не в общую могилу.

Дверь за ним закрылась, и в кабинете стало тихо. Андрей стоял над телом наставника, сжимая в руке бокал, который так и не поднёс к губам, и смотрел на Клауса, на его лицо, спокойное, почти счастливое, и не мог понять, что чувствует.

А в коридоре Огонёк шёл, не разбирая дороги, и в голове его, вместо молитвы, вместо проклятия, звучали слова, сказанные когда-то, в этом же кабинете, но при других обстоятельствах: «Мою душу — в клочья, твою — туда же. Все там будем».

Он остановился, прислонился спиной к холодной каменной стене, и выдохнул. Долго, тяжело, будто сбрасывая груз, который нёс не один день.

— Прощай, старик, — сказал он в пустоту и пошёл дальше, туда, где ждали свои, туда, где горел свет.

***

Он вернулся в таверну, когда уже почти рассвело. В комнате, на кровати, свернувшись клубком, спала Мираж. Хельм уже проснулся и сейчас молча перебирал травы, уже в сотый раз. Он сидел на полу, прислонившись к стене и скрестив ноги, и его руны, тусклые, едва заметные, мерцали в такт дыханию. Амулет на груди светился еле заметным серебристым светом. Амберто лежал на своей кровати, но, когда Огонёк вошёл, открыл глаза.

— Всё? — спросил он, и в его словах не было вопроса.

— Всё, — ответил Огонёк, снимая сапоги. — Спи.

Амберто хотел спросить, но передумал. Только кивнул и закрыл глаза.

Огонёк лёг, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается город. Где-то закричал петух, заскрипели телеги, зашумели первые прохожие. Галлиполь начинал новый день.

А он лежал и думал о том, что, может быть, теперь, когда Клауса нет, когда Иван мёртв, когда культисты сожрали друг друга, — может быть, теперь можно будет жить иначе. Или не жить. Или просто дожить до следующего рассвета.

Он закрыл глаза и позволил себе забыться. Ненадолго. До завтрака.

Глава 2

Завтрак в «У сломанной бочки» подавали с семи утра и до полудня, и это были единственные часы, когда таверна напоминала скорее столовую для зажиточных ремесленников, чем прибежище для пьяниц и искателей приключений. Свежие булочки, масло, сыр, вчерашнее жаркое, разогретое с луком, и неизменная овсяная каша с кусочками сушёных яблок — простой, сытный, надёжный завтрак.

Амберто сидел за тем же столиком, что и вчера, и чувствовал, как внимание публики, ещё вечером обжигавшее спину, сегодня превратилось в редкие, любопытные взгляды. К ним всё ещё подходили. То какой-то купец, желавший «засвидетельствовать почтение», то молодой дворянин, искавший случая пристроить младшего сына в «отряд столь славных героев». Но уже не толпой, не напором, а по одному, вежливо, с поклонами и извинениями за беспокойство.

Огонёк, который успел выспаться и теперь налегал на яичницу с беконом, отбивался короткими фразами: «Мест нет», «У нас не благотворительное общество», «Попробуй в долине Змеи, там сейчас как раз рейд на болота». Девушки, ещё вчера строившие ему глазки, сегодня лишь кивали издали и перешёптывались — вчерашний геройский флёр уже начал выветриваться, уступая место обычной жизни.

Хельм молча жевал хлеб, разглядывая трещины на потолке. Мираж, проснувшаяся позже всех, ковыряла ложкой кашу и смотрела в окно, где серое утро разгоняло остатки ночного тумана.

— Тише стало, — заметил Амберто, когда очередной визитёр, получив отказ, раскланялся и вышел.

— Слава Двуликому, — буркнул Огонёк, вытирая губы рукавом. — Ещё пару дней такого — и я начну брать плату за автографы.

— Ты и так брал, — заметила Мираж. — Те кружки пива, что тебе поставили, вон, до сих пор не допил.

— Это не плата, это дары благодарных граждан.

— А разница?

— В налогообложении.

Амберто усмехнулся, но усмешка вышла короткой, почти грустной. Он отодвинул кружку, посмотрел в окно. Мысли о Драгане не отпускали. Да, тот на глазах чародея убил Эмилию, пусть и по приказу Лещинского, но если бы он не разрезал верёвки, сейчас все они были бы пищей демона. Смогла бы Мираж сама разорвать путы в той странной, пугающей форме? Или секундного замешательства хватило бы монстру, чтобы оторвать им головы, подобно тому, как он поступил с купцом?

Амберто поймал себя на мысли, что так и не обсудил с фелисийкой произошедшее. Да и не знал, что сказать. Сделка с Бездной? Не слишком ли? С другой стороны, нельзя не признать, что эта сделка их спасла. Но сохранив жизни, не потеряли ли они что-то большее? И на что обрекли мир, впустив в него силу демона-лорда? Вернее, тень от его силы, но от этого не сильно легче.

Дверь таверны со скрипом отворилась, и Амберто, бросив взгляд на порог, замер.

Вошедший был пожилым. Лет шестидесяти, не меньше, но держался так, будто его позвоночник выточили из стали. Строгий тёмно-синий сюртук, серебряные пуговицы, безупречный белый платок на шее. Лицо — сухое, с глубокими морщинами у губ и глаз, но без той обрюзглости, что бывает у людей, привыкших к покою. Этот человек не знал покоя. Он служил.

Секунду он обводил зал цепким, спокойным взглядом, а затем, не глядя на трактирщика, направился прямо к их столику.

— Господин де Соммерсет? — спросил он, и голос его, ровный, без подобострастия, прозвучал так, будто он пришёл не просить, а констатировать факт.

— Я, — ответил Амберто, отодвигая кружку. — С кем имею честь?

— Меня зовут Даниэль, — мужчина чуть склонил голову, не то кланяясь, не то обозначая приветствие. — Я доверенный слуга господина Ульфреда Галлуса, главы Золотого дома Петуха.

За столом стало тихо. Даже Огонёк перестал жевать.

— Господин Галлус, — продолжил Даниэль, и в его тоне не было ни капли заискивания, только спокойная, деловая вежливость, — узнал о ваших подвигах и о том, что вы остановили бедствие, угрожавшее нашему городу. Он хотел бы лично выразить вам свою благодарность.

Амберто открыл рот, но Даниэль уже продолжал, не давая ему вставить ни слова:

— Господин приглашает вас и ваших спутников на ужин в своё поместье. Сегодня вечером. Карета подана и ожидает у входа.

— Но мы... — начал Амберто, чувствуя, как Хельм, сидевший справа, напрягся и бросил на него короткий, многозначительный взгляд.

— Карета подана, — мягко, но твёрдо повторил Даниэль. — Господин Галлус будет разочарован, если вы откажетесь.

Наступила пауза. Амберто перевёл взгляд на Огонька. Тот пожал плечами — мол, твоё дело, наследник. На Мираж — она, отложив ложку, смотрела на Даниэля с любопытством и легкой настороженностью. На Хельма — тот сидел, опустив голову, и только пальцы его, сжимавшие край стола, побелели.

— Мы принимаем приглашение, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Даниэль чуть склонил голову, и в его глазах, спокойных, цепких, мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Карета ждёт. Я провожу.

— Нам нужно время, — Амберто поднялся, и Даниэль, уже собиравшийся развернуться, замер. — До полудня. У меня есть дела, которые не терпят отлагательств.

Слуга посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, спокойных, цепких, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Не раздражение, не обиду — скорее, удивление человека, который привык, что его распоряжения выполняют, а не обсуждают.

— В моё время, — сказал Даниэль, и в его голосе, ровном, без подобострастия, проскользнула лёгкая, почти неуловимая нотка, — серебряные дома не заставляли золотые ждать.

Амберто встретил его взгляд.

— А в моё время, — ответил он, и голос его, спокойный, твёрдый, прозвучал так, будто он не просил, а утверждал, — дела не терпят отлагательств. Мы будем у кареты к полудню.

Даниэль молчал. Секунду, другую. Потом кивнул, коротко, сухо, и, не сказав больше ни слова, вышел из таверны.

— Жёстко ты с ним, — заметил Огонёк, когда дверь за слугой закрылась. — Он теперь всю дорогу будет на нас коситься.

— Пусть косится, — ответил Амберто, натягивая куртку. — Идём. У нас есть время.

— Куда? — спросил Хельм, откладывая хлеб.

— В квартал дварфов.

— Идите без меня, — покачал головой друид. — У меня дела. Нужно кое-что купить.

— Тогда я с тобой, — отозвалась фелисийка. — А то в прошлый раз твой поход в одиночку закончился кризисом самоопределения.

— У меня нет проблем с тем, кто я есть. Только с тем, кем меня видят, — вздохнул Хельм.

***

Улицы Галлиполя к этому часу уже ожили. Торговцы выкрикивали товары, служанки сновали с корзинами, дети носились между взрослыми, рискуя быть раздавленными повозками. Амберто шёл быстро, Огонёк едва поспевал за ним, и только когда они перешли мост через ров и зашли в мрачный переулок, закрытый от солнечного света, чародей замедлил шаг. Стражники из дварфов не стали спрашивать, зачем они здесь, и лишь только проводили мрачным взглядом из-под затемнённых очков. Воздух в квартале был ощутимо тяжелее, а запах угля и раскалённого металла забивал лёгкие.

— Ты уверен? — спросил Огонёк, оглядываясь по сторонам. — Шахтеры не будут особо рады клановым.

— Я видел, как они работали в «Чёрной пасти», — ответил Амберто. — Они знают толк в камне. Пусть поработают плечом к плечу с людьми, им есть чему поучиться друг у друга.

Огонёк только скептически хмыкнул.

Чародей толкнул дверь с вывеской «Администрация», и внутри, среди груды бумаг и папок, нашёл того, кого искал. Коренастый дварф с рыжей бородой, заплетённой в тугую косу, поднял голову от толстенного талмуда, выглядящего так, будто дварфы записывали в него все свои обиды с времён Великого Безумия.

— Чего надо? — спросил он, и голос его, низкий, рокочущий, прозвучал без особого интереса.

— Нужны работники, минимум, бригада шахтеров. Возможно, больше, как пойдёт, — Амберто достал из кармана бумаги, развернул. — Шахты огневика. Там, в горах, на перевале. Нужны дварфы, которые умеют работать с этим камнем и не боятся глубины.

— Ты сейчас хочешь оскорбить меня лично или всю нашу расу? Дварфы, не боящиеся глубины?! Мы в ней рождаемся, живём и умираем! Скорее найдётся наёмник, боящийся пива, чем дварф, боящийся глубин!

— Тише, малец не хотел тебя обидеть. Он просто ляпнул, не подумав. Так работа нужна? — Огонёк сгладил конфликт. Амберто удивлённо смотрел на воина, ещё в Офидосе он бы вцепился в дварфийскую бороду только за то, что тот повысил на них голос. Или начал бы спорить о безбородых гномах, что в принципе, закончилось тем же. Неужели и правда здоровяк стареет?

Дварф взял документы, повертел в мозолистых руках, прищурился.

— Lapis ignifer, — прочитал он, и в его голосе, обычно равнодушном, мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Не простая руда. Опасная.

— Знаю, — ответил Амберто. — Потому и пришёл к вам. Скажу честно, шахта в плачевном состоянии. Нужно обновить крепления, проложить нормальные рельсы, что-то сделать с местной живностью. Чтобы не случилось, как в «Чёрной пасти».

Дварф помолчал, задумчиво пожевав бороду, потом кивнул. В его глазах промелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Бригада есть. Десять дварфов вместе с бригадиром, — он назвал цену, и Амберто присвистнул. — Работают как тридцать людишек. Пьют как пятьдесят, так что мой совет, заложите больше пива в бюджет, сколько-то да отобьёте.

Чародей подумал, достал кошель, отсчитал положенное. Золото звонко зазвенело, переходя из рук в руки.

— Задаток, — сказал Амберто. — Остальное — когда начнёте работу. Через неделю жду вас в «Лазурном утёсе». Скажете, что от меня.

— Договорились. А теперь, если не затруднит, подпись здесь, здесь и здесь, — администратор достал из ящика стола уже готовые полузаполненные формы и быстро вписал в них недостающее. Чародей вздохнул, расписался, а затем снял кольцо-печатку, окунул в чернила и поставил поверх бумаг оттиск летящего сокола. Довольный дварф шлёпнул поверх монументальную печать и отдал Амберто его экземпляр договора.

— Ну вот и всё, — администратор спрятал монеты в ящик стола и, уже не глядя на Амберто, вернулся к бумагам.

***

Когда они вышли из здания, Огонёк, молчавший всё время, хлопнул Амберто по плечу.

— А ты, наследник, делаешь успехи. — В его голосе, обычно насмешливом, сейчас слышалось одобрение. — Не прошло и года, а ты уже людей нанимаешь, шахты восстанавливаешь.

— Шахтёры в Лазурном утёсе нам помогли, я лишь возвращаю долг, — ответил Амберто, поправляя воротник.

— Ага, вот только те шахтёры помогли нам всем. Каждый из нас получал компенсацию, — Огонёк усмехнулся. — Но пока ты один начал её тратить на добрые дела. — Он помолчал, потом добавил: — Кстати, раз уж мы в квартале, может, и тебе подыщем броню? А то в одном камзоле по горам шастать — несерьёзно.

Амберто покачал головой.

— Я не так уж беззащитен. — Он протянул руку, и Огонёк, поняв без слов, достал из-за пояса короткий нож, протянул ему.

Чародей взял клинок, повертел в руках, а затем, не глядя, полоснул по предплечью.

Лезвие скользнуло по рукаву, но вместо того, чтобы разрезать ткань и кожу, оно упёрлось в невидимую преграду. Амберто нажал сильнее — и снова ничего. Только слабый, синеватый отсвет пробежал по его руке, гася удар.

— Защитное заклинание, — пояснил он, возвращая нож. — В Академии этому учат на первом курсе. Но любая броня толще ткани ему мешает. Приходится выбирать: либо ты в доспехах, но без магической защиты, либо в одежде, но с ней.

Огонёк одобрительно кивнул, пряча нож.

— Хорошая вещь, — заметил Огонёк. — И броня не нужна.

— Не всё так радужно, — тихо ответил Амберто, всё ещё глядя на рукав. — Против клинка это спасёт. Против когтей или камня — нет.

— Зато удобно, — добавил воин. — Да и одежда всегда чистая и целая.

— Что? — не понял Амберто.

— Ну, — Огонёк кивнул на его камзол, — ты же не латаешь его каждую неделю. А он всё равно выглядит как новый. Я думал, это Мираж над тобой так трясётся. А это, выходит, магия.

— Не понимаю, о чём ты, — нахмурился Амберто.

Огонёк, не говоря ни слова, шагнул ближе, выхватил из-за пояса тот же нож и, прежде чем чародей успел отшатнуться, чиркнул лезвием по рукаву его камзола. Ткань разошлась, обнажая рубаху.

Амберто дёрнулся, уже открыв рот, чтобы возмутиться, но в этот момент порез на рукаве начал затягиваться. Медленно, но верно — нить за нитью, волокно за волокном. Камзол штопал себя сам.

— Что за... — выдохнул Амберто, проводя пальцами по ткани. Там, где минуту назад зияла дыра, теперь осталась лишь тонкая, едва заметная полоска, будто от застарелого шва.

— Я думал, ты знаешь, — сказал Огонёк, убирая нож. — Это свойство твоей магии очистки. Или камзола. Или того и другого вместе.

Амберто молчал, глядя на свои руки, на рукав, на розовый отсвет, что всё ещё мерцал под кожей. Он не знал. Он не замечал. Обычная одежда — она должна была изнашиваться, рваться, пачкаться. Но его камзол, тот самый, что он надел ещё в Офидосе, тот, что пережил болота, шахты и подвал с демоном, — он выглядел так, будто его только что пошили.

— Спасибо, что сказал. Я... я не знал.

— Теперь знаешь, — Огонёк хлопнул его по плечу и направился к выходу из переулка. — Пошли. Нас там карета ждёт. Негоже заставлять золотой дом нервничать.

Амберто кивнул и, бросив последний взгляд на заштопанный рукав, двинулся следом.

***

Мираж и Хельм вышли из таверны, когда Амберто с Огоньком уже скрылись за углом. Утро разгоняло туман, но воздух всё ещё был сырым, холодным, и Мираж, поёжившись, натянула капюшон.

— Мне нужно к кузнецу, — сказал Хельм, запахивая плащ поплотнее.

Мираж, шагавшая впереди, резко обернулась.

— К кузнецу? — переспросила она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. — Ты? Я думала, ты предпочитаешь кожу и дерево.

— Предпочитаю, — Хельм не ускорил шаг. — Но для амулета нужна цепь. Крепкая. Чтобы не порвалась.

— Амулета? — Мираж уже открыла рот для новой шутки, но передумала. Кивнула. — Ладно. Идём. Я знаю одно место.

Кузнечная лавка пряталась в глубине переулка, где воздух пах углём и ржавчиной. Хозяин, коренастый мужчина с руками, покрытыми старыми ожогами, без лишних слов выложил на прилавок несколько образцов. Хельм перебрал их, отбраковывая один за другим — слишком тонкие, слишком хрупкие, не те.

— Эта, — сказал он наконец, беря в руки тяжёлую цепь, похожую на якорную. Звенья, сваренные из толстой стали, тускло блестели в свете масляной лампы.

Кузнец назвал цену. Хельм, не торгуясь, отсчитал монеты.

Мираж смотрела на эту сцену и молчала. В другое время она непременно съязвила бы что-нибудь вроде: «Эй, юнга, твой корабль уплыл без якоря», но сейчас слова застряли в горле. Перед глазами стояло лицо друида, бледное как мел, когда вместилище его фейри прокатилось в дюйме от заклинательного круга.

— Куда теперь? — спросил Хельм.

— Нужно купить зелий исцеления.

— Что, меня уже мало? — в голосе обычно спокойного друида скользнула усмешка.

— Да больно ты стал ветреным. То сила есть, то нет. То ногу Амберто отращиваешь, то подорожником раны лечишь, как деревенская бабка, — Мираж пожала плечами. — Раз уж есть деньги, от запаса зелий хуже не будет. Да и вдруг тебя ранят?

Хельму оставалось лишь согласиться.

***

Аптекарь, сухой старик с лицом, покрытым сеткой морщин, встретил их без особого энтузиазма. Но когда Мираж выложила на прилавок список — перевязочные материалы, настойки, мази, — оживился, забегал по лестнице, зашуршал склянками.

— Хороший набор, — сказал он, складывая покупки в холщовый мешок. — Отправляетесь в лес? Там, говорят, неспокойно.

— Твой источник слухов, старик, явно нетороплив. В лесу уже с неделю нет порчи, — фелисийка усмехнулась.

— Неужто инквизиторы рейд организовали?

— Поверишь, если скажу, что друиды? — Мираж явно слегка потешалась над аптекарем.

— Вот молодёжь пошла, никакого уважения. Не смейся над стариком. Мигнёшь — и молодость прошла. Друиды, тоже мне. Все знают, что это они монстров и натравили, за то, что люди их лес рубили.

Хельм сжал зубы так, что заиграли желваки, но промолчал.

— Да, иногда старость приходит, а мудрость — нет, — еле слышно произнесла Мираж и, помедлив, добавила: — Мне ещё кое-что нужно. Кое-что редкое.

Аптекарь поднял бровь.

— Что именно?

— Корень мандрагоры, — сказала Мираж, глядя ему прямо в глаза. — Высушенный. Сок болиголова. И споры синеголовника.

Старик замер. Его лицо, ещё минуту назад оживлённое, стало каменным.

— Это не для лечения, — сказал он, и голос его, тихий, ровный, вдруг стал чужим. — Я могу и стражу позвать.

— Можешь, — ответила Мираж, медленно выкладывая один золотой за другим на прилавок. — Но тогда мы просто уйдем. И каждый останется при своих.

— У меня нет таких ингредиентов, — старик отступил за прилавок. — И никогда не было.

— Конечно нет, — Мираж положила на стойку ещё пару золотых. — и на какой же полке у тебя их нет?

Аптекарь посмотрел на монеты, выложенные в рядок. Потом на неё. Потом снова на монеты.

— В подвале, — сказал он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Третий стеллаж у стены сдвигается влево. Там всё, что тебе нужно. Но если спросят — не знаю. Ничего не знаю.

Мираж кивнула и скользнула за прилавок, пока аптекарь, отвернувшись, делал вид, что перебирает склянки.

Когда она вернулась, нагруженная покупками, Хельм, стоявший у двери, внимательно посмотрел на свёртки.

— Это не похоже на лекарства, — сказал он. — Там, внизу, ты долго выбирала. И пахнет от тебя не травами.

Мираж вздохнула.

— Я устала быть вооружённой только сталью, — ответила она, и в её голосе, спокойном, ровном, не было оправдания. — Когти и кинжалы хороши, когда враг не ждёт удара. А что делать, когда он настороже? Или когда не один? Или когда он сильнее, чем ты ожидала?

Хельм молчал.

— Против нежити, — сказал он наконец, — яд бессилен. И против демонов тоже.

Мираж посмотрела на него. В её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнуло что-то, чему Хельм не сразу нашёл название.

— Ты плохо слушал мою песню, — сказала она и, не дожидаясь ответа, двинулась к выходу.

Хельм смотрел ей вслед. Потом, не говоря ни слова, зашагал следом.

***

Карета, стоявшая у входа, оказалась не просто средством передвижения — произведением искусства. Чёрный, лакированный кузов, изогнутые линии, напоминающие крылья птицы, серебряные ручки на дверцах. Колеса с тонкими, изящными спицами. Внутри — мягкие сиденья, обитые тёмно-синим бархатом, шторки на окнах, задернутые, чтобы защитить седоков от любопытных взглядов, и даже маленький столик, привинченный к полу, на котором в специальных выемках стояло два графина — один с водой, второй явно с чем-то покрепче. Рядом примостились четыре хрустальных бокала.

Шестёрка гнедых, подобранных в масть, нетерпеливо перебирала копытами, и пар, вырывавшийся из их ноздрей, клубился в холодном утреннем воздухе. Кучер, немолодой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, ловко взмахнул кнутом, и карета, мягко качнувшись, тронулась с места.

— Ничего себе, — выдохнула Мираж, прижимаясь носом к стеклу. — У нас в Пустыне так даже главы городов не ездят.

— Вот поэтому, — заметил Огонёк, устраиваясь поудобнее и наливая из второго графина, — любой из ваших богачей бежит к нам в Империю. Ну или хотя бы деток своих шлёт.

— Заткнись.

Карета выехала за городские ворота и свернула на северо-запад. Дорога, мощёная булыжником, сменилась на укатанный грунт, и трясти сразу стало меньше. За окнами тянулась вереница полей, где уже был собран урожай. Где-то вдалеке пахари выводили упряжки волов, и их крики, резкие, гортанные, долетали до кареты, смешиваясь с цокотом копыт и свистом ветра.

— Не поздновато для озимых? — удивилась Мираж.

Огонёк посмотрел на неё с явным превосходством:

— Ничего, позовут жреца Слепца, заплатят ему, нальют чарку вина. Тот откушает, проспится и устроит полноценный молебен. За год можно успеть три урожая снять.

— Это пока земля не истощится. А хлеб тот пустой будет, — нахмурился Хельм.

— Лучше засыпать, поев такого, чем с голодным брюхом, — настроение Огонька упало и он вновь приложился к графину, теперь уже из горла, видя, что остальные даже не притронулись к напиткам.

— Ты бы... полегче, что ли... — Амберто не был уверен, что вправе указывать Огоньку, что пить и когда пить, но впереди был важный разговор.

— Не волнуйся, малец, я свою меру знаю. Скандал устраивать не буду. Не сегодня. Если этот Петух сам первым не начнёт, — Огонёк уже был навеселе, напиток явно был покрепче пива.

Хельм сидел, откинувшись на спинку, и его лицо, скрытое тенью капюшона, было непроницаемым. Амберто чувствовал его напряжение — брат не одобрял этой поездки. Слишком богато, слишком официально, слишком похоже на те приёмы, которые он ненавидел ещё в детстве.

— Расслабься, — тихо сказал Амберто. — Это просто ужин.

— Просто ужин, — эхом отозвался Хельм, и в его голосе, глухом, ровном, послышалась горечь. — В поместье главы Золотого дома. С каретой, которая стоит как годовой доход среднего серебряного дома.

— Два годовых дохода, — поправил друида Огонёк, икнув. — И пару недель я только что выпил.

***

Имение дома Петуха открылось за поворотом, когда карета, миновав стену старого, запущенного леса, выехала на широкую, посыпанную мелким гравием аллею.

Это не было замком. Не было крепостью, с башнями и рвами, которые Амберто привык видеть в Долине Быка. Это был особняк — большой, светлый, с высокими окнами, белыми колоннами и широкой лестницей, ведущей к парадному входу. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался парк. Не дикий лес, а рукотворное чудо: ровные, подстриженные лужайки, на которых там и сям белели мраморные статуи; песчаные дорожки, посыпанные так ровно, что казалось, их только что причесали граблями; фонтаны, чьи струи, сверкая в лучах пробивающегося сквозь тучи солнца, взлетали вверх и падали обратно в чаши, выложенные голубой плиткой.

Справа от особняка, за аккуратной живой изгородью, виднелся лабиринт — постриженные кусты, образующие запутанные, завораживающие узоры. Запах тиса и самшита, свежий, чуть горьковатый, доносился даже до кареты.

— Ого, — выдохнула Мираж, прижимаясь к стеклу. — У них тут как в сказках.

— В сказках обычно замки, — заметил Огонёк, но в его голосе, обычно насмешливом, сейчас слышалось уважение. — А это... это по-купечески. С размахом, но без пафоса.

— Без пафоса? — переспросил Хельм, кивая на лабиринт. — Это, по-твоему, без пафоса?

Амберто молчал, разглядывая конюшню, которая виднелась за особняком. Огромное здание из бруса, с черепичной крышей и резными дверями. Оттуда доносилось ржание, и несколько лошадей, чистокровных, с блестящей шкурой, гарцевали в левадах, за низкой деревянной оградой.

Карета остановилась у парадного входа, и Даниэль, сидевший рядом с кучером, соскочил на землю, открыл дверцу.

— Прошу, господа. Господин Галлус ждёт вас в малой столовой.

Амберто вышел, и ноги его, ступившие на посыпанную гравием дорожку, утонули в мягком, шуршащем хрусте. Он поднял голову. Особняк возвышался перед ним, белый, сверкающий, с рядами высоких окон, в которых отражались облака.

Но все мысли чародея сейчас были не о поместье Галлуса. О другом особняке, что ждал его на севере, в Долине Быка. И о том, что это поместье, с его фонтанами и лабиринтами, было лишь преддверием, лишь намёком на то, что ему предстояло встретить.

Хельм, вышедший следом, остановился рядом, и его руны, тусклые, едва заметные, на миг вспыхнули — и погасли.

— Идём, — сказал Амберто и первым шагнул к дверям.

Глава 3

Даниэль провёл их через парадный вход в просторный холл, где мраморный пол отражал свет хрустальных люстр, а стены, обитые тёмным деревом, украшали портреты прежних глав дома Петуха. Строгие, надменные лица смотрели на вошедших с высоты веков, и Амберто, поймав взгляд одного из них, невольно поёжился.

— Здесь у нас парадная лестница, — Даниэль говорил ровно, без заискивания, но в его тоне чувствовалась скрытая гордость. — Ведёт в бальную залу. Но господин Галлус принимает гостей в малой столовой. Прошу за мной.

Он повёл их вбок, по длинной галерее с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Везде царил порядок — ни пылинки, ни лишней вещи. Полы натёрты до блеска, на столиках в нишах стояли вазы со свежими цветами. Слуги в белых перчатках бесшумно скользили по коридорам, не поднимая глаз.

— В этом крыле располагается библиотека, — Даниэль указал на массивные дубовые двери. — Господин Галлус собирает книги с юности. Там, говорят, даже есть экземпляры, привезённые из-за Великой пустыни.

— Захватывает дух, — пробормотала Мираж, разглядывая резные дверные ручки, сделанные, кажется, из чистого серебра.

Огонёк, который успел приложиться к графину в карете, шёл молча, только изредка потирал переносицу. Хельм, как всегда, спрятал лицо в тени капюшона, и только его руны, тусклые, едва заметные, слабо мерцали, выдавая волнение.

Наконец Даниэль остановился перед дверью, ничем не отличавшейся от остальных, если не считать маленькой таблички с петухом, вырезанным из слоновой кости.

— Малая столовая, — объявил он и, открыв дверь, жестом пригласил их внутрь.

***

Комната оказалась не такой уж и малой. Длинный стол, накрытый на шесть персон, занимал лишь треть помещения. Остальное пространство заполняли резные буфеты, заставленные серебряной посудой, картины в золочёных рамах и два камина, в одном из которых уже потрескивали дрова, хотя вечер ещё не наступил.

Даниэль указал каждому место, и Амберто, помедлив, сел во главе стола, напротив хозяйской позиции. Огонёк плюхнулся рядом, Мираж опередила Хельма, сев ближе к Амберто, и друиду на выбор осталось лишь два места, и оба — рядом с хозяйским. Хельм бросил на фелисийку испепеляющий взгляд, а та еле удержалась, чтобы не показать ему язык, но увидела строгий взгляд Даниэля и осеклась.

— Сейчас подадут первое, — сказал Даниэль и, чуть склонив голову, вышел.

Тишина затянулась. Огонёк, достав платок, промокнул лоб. Мираж разглядывала люстру, свисавшую с потолка. Хельм сидел неподвижно, и только пальцы его, лежавшие на коленях, чуть дрожали.

— Расслабьтесь, — тихо сказал Амберто. — Это просто обед.

— Просто обед, — эхом отозвался Огонёк, но в его голосе, в отличие от утреннего, не было насмешки.

***

Когда в зал вошёл Ульфред Галлус, Амберто был несколько удивлён. Чародей ожидал увидеть грузного, надменного старика, какими изображали глав Золотых домов на портретах. Но Галлус оказался подтянутым, сухопарым, с острыми чертами лица и живыми, цепкими глазами, которые, казалось, за секунду оценивали каждого из присутствующих. Одет он был просто — тёмный сюртук, белая рубашка, никаких украшений, кроме золотого перстня с петухом на мизинце.

— Господа, — голос хозяина дома пробирал до костей, заставляя что-то внутри сжаться и затрепетать. Вот он, родовой дар дома Петуха. — Господа, — Ульфред явно смутился и повторил куда тише и спокойнее. — Добро пожаловать. Я рад, что вы приняли моё приглашение.

Он подошёл к столу, но не сел, а остановился напротив Амберто, глядя на него с лёгким, почти отеческим интересом.

— Наслышан о ваших подвигах, господин де Соммерсет. — Он чуть склонил голову. — И должен сказать, что ваша семья может гордиться вами. Не каждый наследник Серебряного дома готов рисковать жизнью ради незнакомого города.

— Мы делали то, что должны были, — ответил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Скромность — достоинство, — Галлус усмехнулся, и в этой усмешке, спокойной, уверенной, не было насмешки. — Но иногда она бывает излишней. — Он наконец сел во главе стола и жестом подозвал слуг. — Прошу, угощайтесь.

***

Суп с трюфелями, запечённая рыба, мясо под неизвестным соусом, фрукты, сыры — Амберто ковырял еду, не чувствуя вкуса. Галлус ел с аппетитом, но неторопливо, то и дело поднимая глаза на гостей.

— Как поживают в Долине Быка? — спросил он, отрезая кусок мяса. — Я слышал, Николас Соммерсет недавно вернулся из очередного рейда. Орки снова беспокоят границу?

— Не более обычного, — ответил Амберто. — Отец... он держит ситуацию под контролем.

— Слышал, слышал. — Галлус кивнул. — Паладин Слепца, защитник северных рубежей. Гордость Империи. — Он помолчал, потом добавил: — А вы, господин де Соммерсет, не хотите пойти по его стопам?

— Я ещё не решил, — осторожно сказал Амберто.

— Мудро. — Галлус отложил нож и вилку. — Поспешные решения редко приводят к добру.

Он расспрашивал о фестивале, о городе, о том, понравилось ли им в Галлиполе. Амберто отвечал вежливо, коротко, чувствуя, как напряжение, висевшее в воздухе, сгущается с каждым вопросом. Огонёк молча пил вино, Мираж ковыряла десерт, Хельм сидел, опустив голову.

— Простите, господин Галлус, — наконец сказал Амберто, отодвигая тарелку. — Вы ведь пригласили нас не только для того, чтобы расспросить о погоде и урожае.

В комнате стало тихо. Галлус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся.

— Вы правы. — Он откинулся на спинку стула. — Расскажите, что на самом деле случилось в торговом квартале. Официальную версию, которую распространяет инквизиция, я уже слышал. А теперь хотелось бы услышать правду.

Амберто встретил его взгляд.

— Я не знаю, о чём вы, — сказал он, и голос его, ровный, спокойный, прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Инквизиция разобралась. Культисты были уничтожены. Мастер Иван пал смертью героя.

— Не надо, — Галлус подался вперёд, и в его глазах, цепких, живых, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. — Я не враг вам, господин де Соммерсет. И не дурак. Я знаю, что Иван был не тем, кем казался. И знаю, что он погиб не от рук демонов, а от... несчастного случая. — Он сделал паузу. — Так что давайте без лжи. Я хочу знать детали.

Амберто молчал. Он чувствовал, как Хельм, сидевший справа, напрягся, как Мираж замерла с ложкой в руке, как Огонёк медленно опустил бокал.

— Я не знаю, откуда у вас такие сведения, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но я повторяю: всё было так, как сказано в отчёте инквизиции.

— Упрямство, — Галлус покачал головой. — Похвально, но глупо. Вы думаете, я не найду правду? У меня есть люди и в магистрате, и в канцелярии, и, смею заметить, даже в самой инквизиции. Я знаю про Драгана. Знаю про Эмилию. Знаю про Филиппа Корвина. И про Ивана знаю. — Его голос стал жёстче. — Так что не тратьте моё время, молодой человек.

— Если вы всё знаете, — Амберто поднялся, и стул его, отодвинувшись, жалобно скрипнул, — зачем тогда этот разговор? Мы уходим.

Он уже сделал шаг к двери, когда Галлус рассмеялся. Коротко, одобрительно.

— Николас воспитал достойного сына, — сказал он, и в его голосе, только что жёстком, теперь слышалось что-то, похожее на уважение. — Садитесь, господин де Соммерсет. И простите за эту небольшую проверку. Я хотел посмотреть, что из себя наследник дома Сокола, прежде чем предложить сделку.

Амберто замер, но не сел.

— Какую сделку? — спросил он, и в его тоне зазвенела сталь.

— Вы умеете держать язык за зубами, — сказал Галлус, и в его глазах, цепких, живых, мелькнуло удовлетворение. — Это редкость в наши дни. Многие, едва почуяв золото, готовы продать и отца, и мать. А вы... вы промолчали, хотя могли бы рассказать правду и получить мою благосклонность.

Он помолчал, потом добавил:

— Такие люди мне нужны. Поэтому я хочу нанять вас. Не как наёмников, нет. Как... доверенных лиц. У меня есть одно дело, которое требует осторожности и умения молчать. Плачу хорошо. Очень хорошо.

Амберто переглянулся с Огоньком. Тот пожал плечами — мол, слушай. С Мираж — она сидела, не двигаясь, и только её хвост, напряжённый, замер. С Хельмом — брат опустил голову, и только пальцы его, сжимавшие край скатерти, побелели.

— Какое дело? — спросил Амберто, садясь обратно.

Галлус улыбнулся. Невесело, почти грустно.

— Об этом — позже, — сказал он. — А сейчас давайте просто поедим. Вы, я вижу, к еде почти не притронулись.

Он поднял бокал, и слуги, замершие у стен, снова задвигались, наполняя тарелки, подливая вино.

Амберто взял вилку, но есть не мог. В голове, вместо мыслей, билась одна фраза: «Нас снова хотят использовать».

***

Обед тянулся медленно. Блюда сменяли одно другое, но Амберто так и не смог расслабиться и насладиться едой. Галлус, напротив, смаковал каждый кусок, лишь изредка поднимая глаза на гостей.

— Знаете, господин де Соммерсет, — сказал он, откладывая нож, — я иногда завидую вашему отцу.

Амберто поднял голову.

— Чему именно?

— Его жёсткости. — Галлус отпил вина, поставил бокал. — Умению не сомневаться в принятых решениях. Я много раз пытался быть таким же, но... — он усмехнулся, и в этой усмешке, невесёлой, кривой, было что-то, чему Амберто не сразу нашёл название, — характер не тот.

— Отец всегда знал, что делает, — ответил Амберто, и голос его, ровный, спокойный, прозвучал глухо.

— И воспитал достойного сына, — Галлус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Вы держались. Не сломались под давлением инквизиции, не продали правду за золото, не испугались моего гнева. Это... — он помолчал, подбирая слова, — это вызывает уважение.

Амберто опустил глаза. В голове, вместе с запахом дорогого вина и жареного мяса, всплыли воспоминания. Плац, где старый ветеран гонял его до седьмого пота. Наставник по фехтованию, требовавший идеальной стойки. Учителя магии, с разочарованными вздохами ставившие двойки за неспособность обуздать дар.

— Не всё было гладко, — тихо сказал он. — Но... без той подготовки я бы не дожил до этого дня.

— Вот именно, — Галлус кивнул. — А у меня с сыном — беда.

Он отодвинул тарелку, откинулся на спинку стула.

— Замечательный парень. Добрый, мечтательный. Читает рыцарские романы, грезит подвигами, дальними дорогами. — Он вздохнул. — А ему через год принимать дела. Управлять долиной. Считать налоги, разбирать тяжбы, договариваться с соседями. И я не знаю, как объяснить ему, что мир — не такой, как в книгах.

Амберто молчал. Рядом Хельм, до этого неподвижный, чуть повернул голову, и его руны, тусклые, едва заметные, на миг вспыхнули — и погасли.

— Я много говорил с ним, — продолжил Галлус, и в его голосе, обычно ровном, проскользнула усталость. — Объяснял, что хороший управленец может сделать для людей не меньше, чем герой. Герои устраняют последствия чужих ошибок. А хорошие правители устраняют их причины. Заранее.

Он помолчал, потом добавил:

— Но он не слышит. Или не хочет слышать.

Амберто почувствовал, как внутри, там, где ещё недавно пульсировала гордость, разливается странное, липкое чувство. Стыд. Потому что слова Галлуса были правдой. Он и сам, ещё недавно, бежал из дома, отказывался от ответственности, грезил свободой, не думая о том, что кто-то должен платить налоги, разбирать тяжбы, держать границу.

Хельм, сидевший справа, опустил голову. Его лицо, скрытое тенью капюшона, было непроницаемым, но Амберто видел, как побелели его пальцы, сжимавшие край скатерти. Брат тоже чувствовал этот стыд. За себя. За отца. За всё, что было между ними.

— Я не знаю, что посоветовать, — сказал Амберто, и голос его, хриплый, надорванный, прозвучал глухо. — У меня с отцом тоже не всё гладко.

— Знаю, — Галлус кивнул. — Потому и говорю. Вы смогли найти свой путь. Не сломались. Не озлобились. Может, и мой найдёт.

Он хотел добавить что-то ещё, но в этот момент Мираж, до этого молча ковырявшая десерт, отложила ложку и подняла голову.

— Господин Галлус, — сказала она, и в её голосе, спокойном, ровном, не было ни вызова, ни насмешки. — Вы говорите о том, что хороший правитель устраняет причины. Но почему тогда в вашей долине женщины продают себя, чтобы получить крышу над головой? А мужчины работают без продыха с утра до ночи, пока вы купаетесь в роскоши, а ваши кони живут лучше, чем ваши подданные?

В комнате стало тихо. Даже слуги, замершие у стен, перестали дышать.

Амберто дёрнулся, уже открыв рот, чтобы вмешаться, но Галлус, подняв руку, остановил его.

— Она права, — сказал он, и в его голосе, только что спокойном, проскользнула горечь. — Я не такой хороший правитель, каким мог бы быть. Или каким должен быть. — Он помолчал, потом добавил: — Надеюсь, сын будет лучше. Я уже стар. Меняться поздно.

Мираж хотела сказать что-то ещё, но Галлус, взглянув на неё, покачал головой.

— А роскошь, госпожа... — он обвёл рукой зал, заставленный серебром, картинами, хрусталём, — там, где вы видите роскошь, люди видят власть. Силу. А силе люди подчиняются гораздо охотнее, чем проповедям. Я не оправдываюсь. Я объясняю.

Мираж молчала, и только её хвост, напряжённый, замер.

— К чему вы ведёте? — спросил Амберто, возвращая разговор в прежнее русло. — Вы говорили о сделке.

Галлус кивнул, отодвигая тарелку.

— К сыну, — сказал он. — Его зовут Эрик. Но это имя знают все. Если он сбежит, его найдут за день. Поэтому нужно придумать другое. Вымышленное. Под которым он сможет путешествовать, не опасаясь, что его вернут.

Амберто нахмурился.

— Вы хотите, чтобы мы организовали ему побег?

— Не просто побег, — Галлус подался вперёд, и в его глазах, цепких, живых, зажёгся тот самый огонь, который Амберто видел у людей, привыкших добиваться своего. — Приключение. Такое, которое он запомнит на всю жизнь. Чтобы он увидел мир не из окна кареты, а из грязи, из крови, из риска. Чтобы понял, что героизм — это не красивые позы и пафосные речи. Это боль. Это страх. Это выбор, который делаешь каждую секунду.

В глазах Огонька заплясали чертенята и он спешно припал к бокалу вину, чтобы не расхохотаться.

Ульфред помолчал, потом добавил:

— Учитывая вашу репутацию и ваши отношения с отцом, Эрик вам поверит. Вы для него — герой и живой пример.

Амберто переглянулся с Огоньком. Тот, до этого молча пивший вино, пожал плечами. С Мираж — она сидела, не двигаясь, и только её глаза, жёлтые, кошачьи, смотрели на Галлуса с любопытством и лёгкой настороженностью. С Хельмом — брат, подняв голову, встретил его взгляд, и в его глазах, обычно спокойных, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Понимание? Согласие? Или просто усталость от постоянного бега.

— Мы подумаем, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Думайте, — Галлус поднял бокал. — Но времени у вас мало. Эрик должен вернуться до конца недели. Если вы согласитесь — я оплачу все расходы. И добавлю щедрую награду. Если нет... — он развёл руками, — что ж, найду других.

Он отпил вина и, не дожидаясь ответа, добавил:

— А сейчас, господа, подадут особый десерт. Гордость моего повара. Слоёный фруктовый торт, что любит сам император.

***

— Сегодня вечером, — сказал Галлус, когда обед был окончен и слуги убрали со стола, — состоится званый ужин в честь героев, спасших город. А после — бал. Приглашены все Серебряные дома долины. Будет и Эрик, само собой. Отличный повод познакомиться.

Он говорил так, что становилось ясно — он изначально и не ждал отказа, всё уже было решено, приглашения разосланы, столы накрыты, и ни у кого не могло возникнуть и мысли перечить. Амберто почувствовал это — ту спокойную, незыблемую уверенность человека, который привык, что его слово — закон. Галлус даже не допускал возможности, что наследник Серебряного дома может не приехать. Иерархия, выстроенная веками, работала безотказно.

— Мы согласны, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но с одним условием.

Ульфред вопросительно поднял бровь. Даже обвинение Мираж в том, что он плохой правитель, не так удивило его, как выставление условий.

— Мне нужен хороший управляющий, разбирающий в гостиничном деле и способный вести бухгалтерию, — Амберто слегка помедлил. — Милостью императора и за заслуги перед империей мой дом был одарен гостиницей на перевале в долину Змеи и шахтой огневика.

— «Лазурный утёс», если не изменяет память? Да, я там бывал, славное место. И огневик нынче в цене, — Ульфред демонстрировал солидную осведомлённость.

— Не тешу себя мыслью, что будущий управляющий будет предан только дому Сокола, но надеюсь на вашу мудрость и желание плодотворного сотрудничества.

— Ха, проще было бы доплатить золотом, толковых людей мало, а дать плохого — урон чести. Хорошо, будь по вашему, — Галлус поднялся, давая понять, что обед окончен. — Даниэль проводит вас в гостевые покои. Отдохните с дороги. До вечера ещё есть время.

***

Когда они вышли в коридор, Амберто, шедший первым, вдруг остановился. Мысль, мелькнувшая ещё при виде на поместье, теперь оформилась окончательно, и он понял, насколько плохи были дела у Дома Змеи. Глава Золотого дома — и принимает едва ли не рядовых наёмников. Ищет документы на какую-то таверну. Упрашивает, угрожает, торгуется. Неужели они опустились так низко?

— Что-то не так? — спросил Хельм, заметив его замешательство.

— Всё так, — ответил Амберто и зашагал дальше.

***

Гостевые покои располагались в восточном крыле, где было тише и светлее. Комнат оказалось четыре — по числу гостей, и Амберто, бросив взгляд на брата и Огонька, понял, что они будут ночевать не вместе, как привыкли, а порознь. Прекрасный способ перебить их поодиночке. Чародей тряхнул головой: «Что за чушь лезет в голову? Зачем Ульфреду желать им зла? Или же, если есть скрытые мотивы, так подставляться?»

— Прошу, господа, — Даниэль открыл дверь первой комнаты. — Здесь располагались послы из Альтандии. Говорят, спали как убитые.

Он провёл их по коридору, показывая каждому его временное жилище. Амберто досталась комната с окном во внутренний двор, Огоньку — с видом на конюшню, Хельму — самая маленькая, но с камином, где уже потрескивали дрова.

Когда они закончили осмотр, Мираж, до этого молчавшая, задала вопрос, который, казалось, висел в воздухе с самого их приезда:

— Нам нужны будут более торжественные костюмы? Или так сойдёт?

Даниэль оглядел их. С ног до головы. Медленно, с таким выражением, будто оценивал не одежду, а самих гостей — их происхождение, воспитание, право находиться в этом доме.

— В моё время, — сказал он наконец, и в его голосе, ровном, спокойном, проскользнула едва уловимая нотка, — прийти на бал в дорожном костюме было бы моветоном.

Он сделал паузу, и Мираж уже открыла рот, чтобы ответить той же монетой, но Даниэль продолжил:

— Однако времена меняются. Ваши наряды, — он чуть склонил голову, — отлично подойдут. Они продемонстрируют всем ваши... подвиги. Как нельзя лучше.

Мираж сжала губы, но промолчала. Она поняла — слуга вернул им утреннюю шпильку. Не грубо, не прямо, но так, что каждый из них, кроме, разве что, Амберто, услышал: «Вы — чужаки. И сколько бы геройств за вами ни числилось, для нас вы останетесь диковинкой».

— Значит, так и пойдём, — сказал Огонёк, и в его голосе, спокойном, почти весёлом, вдруг проскользнуло что-то, от чего Даниэль напрягся. — Если Дом Петуха рассчитывает выставить нас перед гостями как развлечение, чудаковатых и неотёсанных наёмников, — он громко, демонстративно рыгнул и, не стесняясь, почесал живот, — то пусть готовятся к последствиям.

Даниэль побледнел.

— Господин... — начал он, но Огонёк уже отвернулся, разглядывая потолок.

— Пошить нормальные костюмы, конечно, уже не успеют, — процедил слуга, и в его голосе, только что спокойном, зазвенела сталь. — Но сейчас придут служанки, помогут подобрать и ушить по фигуре что-то подобающее гостям Дома Петуха. Прошу вас, господа, немного терпения.

Он вышел, и через несколько минут в коридоре послышались лёгкие шаги. Три девушки в строгих серых платьях, с белыми передниками и кружевными чепцами, замерли на пороге, опустив глаза.

— Господа, — сказала старшая, чуть склонив голову. — Мы поможем вам подготовиться к вечеру. Прошу следовать за нами.

***

Амберто хотели увести первым, но он покачал головой.

— Я подожду. Идите без меня.

Служанки переглянулись, но спорить не стали. Огонька, кряхтя, повели в одну сторону, Хельма — в другую. Мираж, бросив на Амберто короткий, насмешливый взгляд, поплыла следом за третьей.

— Не скучай, красавчик.

Амберто остался в коридоре, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Где-то за дверями слышались приглушённые голоса, шорох ткани, звон пряжек. Дом Петуха готовился к балу.

***

Когда за Амберто пришли, его провели в небольшую комнату, где на манекенах висели камзолы, сюртуки, жилеты — десятки, если не сотни. Служанка, молоденькая, с веснушчатым лицом и рыжими кудряшками, выбивавшимися из-под чепца, указала на ширму.

— Раздевайтесь, господин. Мы подберём что-нибудь по фигуре.

Амберто хотел сказать, что его собственный камзол вполне подходит, но девушка уже достала из шкафа тёмно-синий бархатный сюртук с серебряным шитьём, приложила к его плечу, покачала головой и убрала обратно.

— Не то, — пробормотала она. — Господин Даниэль сказал, что вы должны выглядеть как герой, а не придворный щёголь.

— Я и есть... кхм... — Амберто не смог ответить сам себе, герой ли он. Да, они вместе спасли город. Но лишь для того, чтобы выжить. Хотя до этого они спасли долину от порчи. Но об этом знают лишь они сами и мастер Иван. Знал. В итоге чародей решил лишь молчать и не сопротивляться.

В итоге на него надели чёрный, строгий камзол с высоким воротом, серебряными пуговицами и узким, почти незаметным золотым шитьём на обшлагах. Служанка, отступив на шаг, окинула его взглядом и довольно кивнула.

— Идёт, — сказала она. — Строго, но благородно. Как раз для военного.

Амберто посмотрел на себя в зеркало. Чужой человек смотрел на него — бледный, с тёмными кругами под глазами, в чужом, дорогом, но неудобном камзоле. Он хотел снять его, но девушка уже открыла дверь.

— Прошу, господин. Вас ждут в гостиной.

***

Хельма одевали дольше всех.

Он стоял у стены, раздетый по пояс, и смотрел, как служанки — две, с цепкими, профессиональными взглядами — перебирали одежду, прикладывая к его плечам то один, то другой сюртук. Вся его фигура была напряжена, а руки скрещены на груди, чтобы скрыть татуировки от чужих глаз. Друид вцепился в амулет с Аэуэ как в спасательный круг и размышлял о бегстве.

— Этот слишком узкий, — сказала одна.

— Этот слишком пёстрый, — ответила вторая.

— Я не пойду на бал, — твёрдо заявил Хельм. — Я останусь здесь.

Девушки переглянулись.

— Господин Даниэль будет очень ругаться, — сказала старшая, и в её голосе, спокойном, ровном, не было угрозы, только констатация факта. — Он сказал, что все гости должны быть одеты подобающе. Иначе — позор для Дома Петуха.

— Мне плевать на позор Дома Петуха.

— А нам нет. — Вторая служанка вздохнула. — Мы здесь работаем. Если господин Даниэль рассердится, нам не поздоровится.

Хельм молчал. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие амулет, побелели.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но только один. Самый неприметный.

Служанки снова переглянулись и, не говоря ни слова, достали из шкафа тёмно-серый, почти чёрный сюртук, без единого украшения, с высоким, глухим воротником. Хельм, вздохнув, потянулся к одежде, и девушки, увидев руны, замерцавшие от раздражения хозяина, замерли.

— Ой, — выдохнула младшая, но старшая, ткнув её локтем, покачала головой.

— Молчи, — прошептала она. — Не наше дело.

Они помогли ему надеть сюртук, застегнули пуговицы, поправили воротник. И когда уже почти закончили, младшая, та, что помоложе, вдруг подняла глаза.

— Я такие видела, — сказала она тихо, почти шёпотом. — У одного человека. Он... он помог моей маме. Когда она болела. Никто не мог помочь, а он пришёл и... — она запнулась, сглотнула. — Я никому не скажу. Обещаю. И спасибо вам. За маму.

Хельм молчал. В его глазах, обычно спокойных, мелькнуло что-то, чему девушка не сразу нашла название. Боль? Сожаление? Или просто усталость человека, который слишком много видел и слишком много потерял.

— Тот, кто это сделал, — сказал он, и голос его, глухой, ровный, прозвучал тихо, — мёртв.

Служанка ойкнула, в уголках её глаз выступили слезинки.

Хельм не смог утаить всю правду. Пусть хоть кто-то оплачет жертву тех, кто принес себя на заклание ради призрачного пророчества. Однако, он не добавил «я его заменил» или «теперь это моя сила». Только отвернулся к зеркалу, и служанки, поняв, что разговор окончен, выскользнули за дверь.

***

С Огоньком вышла заминка.

— Слишком узок в плечах, — сказала служанка, с веснушками и очаровательными кудряшками, отступив на шаг и окинув воина взглядом. — И в талии. И в груди.

— Я знаю, — ответил Огонёк, разводя руками. — Я вообще неформатный.

Девушка, порывшись в шкафу, вытащила один сюртук, второй, третий. Всё было мало. Всё было узко. Всё трещало по швам, когда Огонёк пытался пошевелить плечами.

— Не найдётся на меня, — сказал он наконец. — Оставьте так. Штаны, рубаха, жилетка. Сойдёт.

Служанка, вздохнув, достала белоснежную рубаху, помогла ему застегнуть запонки, подобрала тёмно-синий жилет, который едва сходился на груди. И когда уже почти закончила, вдруг замерла, глядя на него снизу вверх.

— А вы, господин... — начала она, и в её голосе, тихом, вкрадчивом, вдруг проскользнуло что-то, от чего Огонёк напрягся. — Вы, наверное, очень сильный.

— Бывает, — ответил он, не глядя на неё.

— И, наверное, очень одинокий.

— Бывает.

Она шагнула ближе, и её пальцы, ловкие, быстрые, скользнули по его груди, задержались на пуговице жилета.

— Я могу помочь, — прошептала она. — Если захотите. Господин Даниэль не узнает. Никто не узнает.

Огонёк посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом. Потом, очень осторожно, взял её за руки и отвёл в сторону.

— Не надо, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было ни грубости, ни раздражения. — Я обещал кое-кому не делать глупостей.

— А если я сделаю всё сама? — девушка робко улыбнулась.

— Нет, — повторил Огонёк. — Это не обсуждается.

Служанка, помолчав, кивнула. Отвернулась. И до конца, пока поправляла воротник, застёгивала пуговицы, одёргивала жилет, — молчала. Обиженно, но сдержанно.

***

Мираж чувствовала себя принцессой из сказки. Каждая девочка в детстве мечтает оказаться на её месте, но Мираж, росшая среди песков и нищеты, даже не смела мечтать о подобном. Профессионалка, шпионка, отравительница — сейчас она была готова прыгать на месте и хлопать в ладоши, хотя бы раз в жизни позволив себе забыться и отпустить все тревоги, а три девушки, все молодые, с восхищёнными глазами, кружили вокруг неё, предлагая платья, кружева, ленты, украшения. Атлас, шёлк, бархат — всех цветов, всех оттенков. Фелисийка, привыкшая к коже, грубой ткани и походной грязи, не знала, за что хвататься.

— Это прекрасно, — выдохнула она, проводя пальцами по струящемуся шёлку. — А это?..

— Из Пустыни, — ответила служанка, доставая лёгкое, воздушное платье цвета золота. — Говорят, такие носят сами дочери пустынных владык.

— Примерь! Примерь! — захлопали девушки, и Мираж, смеясь, скрылась за ширмой.

Она перемерила десяток нарядов. Каждый был хорош по-своему, но чего-то не хватало. То цвет не тот, то фасон не подходит, то ткань слишком тяжёлая.

— А вот это, — старшая, та, что всё время молчала, достала с верхней полки платье тёмно-синего, почти чёрного цвета, с длинными рукавами и глубоким, но скромным вырезом. — Смотрите, какая отделка.

Мираж прижала ткань к груди, посмотрела в зеркало. Серебряные нити, вплетённые в подол, напоминали звёзды на ночном небе. А шёлк, мягкий, струящийся, ложился по фигуре, не сковывая движений.

— Это, — сказала она. — Это моё.

Девушки захлопали, засуетились, помогая ей облачиться. И только когда платье было застёгнуто, ленты завязаны, украшения подобраны, Мираж вдруг замерла.

— А хвост? — спросила она, оглядываясь. — Куда его девать?

Служанки переглянулись.

— Мы... мы не подумали, — сказала старшая, и в её голосе, только что радостном, послышалась растерянность. — У нас нет платьев с прорезью для хвоста.

— А как же фелисийки в вашей долине? — Мираж прищурилась.

— У нас... никогда не было таких гостей... — тихо ответила девушка. — Госпожа, может быть просто...

— Что?

— Просто спрятать хвост под платьем?

Мираж молчала. Секунду, другую. Потом, не говоря ни слова, выхватила из-за пояса кинжал и, изогнувшись, одним движением разрезала ткань там, где должен быть хвост.

Девушки ахнули. Кто-то прижал руки к лицу, кто-то отшатнулся. А Мираж, убрав кинжал в ножны и не глядя на них, сказала:

— Золотой дом заплатит. За всё заплатит.

Она вышла в коридор, оставив служанок в растерянности, и хвост её, свободный, гордый, покачивался в такт шагам.

Глава 4

Бальный зал встречал волнами духов, шорохом шёлка и звоном хрусталя. Люстры, каждая величиной с небольшой воз, заливали комнату светом, а зеркала, вставленные в золочёные рамы, множили его до бесконечности. Гости — мужчины в строгих чёрных сюртуках, женщины в платьях, переливающихся всеми цветами радуги, — уже заполнили зал, когда Даниэль, выдержав паузу, объявил:

— Господин Амберто де Соммерсет, наследник Серебряного дома Сокола, и его спутники — герои Галлиполя!

Амберто, шедший первым, почувствовал, как взгляды десятков пар устремились на него. Оценивающие, любопытные, насмешливые, заинтересованные. Он выпрямился, стараясь не выдать волнения, и шагнул в зал. Следом, чуть поодаль, шли остальные. Мираж — в своём разрезанном, но от этого не менее роскошном платье, с гордо поднятой головой и хвостом, который покачивался в такт шагам, привлекая не меньше внимания, чем её наряд. Хельм — закутанный в чёрный сюртук, с высоким воротником, скрывающим татуировки, и бледным, бесстрастным лицом. Огонёк — в тесном жилете, белоснежной рубахе и штанах, которые, казалось, вот-вот лопнут по швам, но выглядел он при этом так, будто вышел не на бал, а на абордаж.

— Очаровательно, — прошептал кто-то из гостей, и Амберто не понял, комплимент это был или насмешка.

Первые полчаса слились в сплошной водоворот лиц, имён, рукопожатий и бессмысленных любезностей. Амберто представляли то одному, то другому, и он, кивая, улыбаясь, пожимая руки, уже не запоминал, кто есть кто. Купцы, чиновники, военные, их жёны, их дочери.

Особенно дочери.

— Господин де Соммерсет, а правда, что вы убили демона голыми руками?

— Господин де Соммерсет, а вы останетесь в Галлиполе надолго?

— Господин де Соммерсет, а не хотите ли прогуляться по саду? Там сегодня такая луна...

— Господин де Соммерсет, а правда, что вы — наследник Серебряного дома? Это так романтично — рисковать жизнью, когда у тебя есть всё!

Амберто, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым грузом, отвечал односложно, уклончиво, но девушки, разгорячённые шампанским и атмосферой праздника, не отставали. Они стреляли глазками, поправляли локоны, касались его рукава, и каждый раз, когда он вежливо отклонял приглашение на танец, в их глазах мелькало искреннее недоумение.

— Вы не танцуете, господин де Соммерсет?

— Не сегодня, — ответил он, и, воспользовавшись тем, что очередная красавица отвлеклась на подругу, скользнул в сторону, к колонне, где, вжавшись в тень, стоял Хельм.

— Тяжело? — спросил брат, и в его голосе, обычно спокойном, послышалась едва уловимая насмешка.

— Хуже, чем с демоном, — честно признался Амберто. — Тебя никто не трогает?

— Я не в их вкусе, — Хельм кивнул на свой сюртук, скрывающий фигуру, но подчёркивающий бледное, невыразительное лицо. — И слава Сияющей госпоже.

Мираж, которую Амберто заметил в другом конце зала, тоже не выглядела счастливой. Она стояла у стены, сжимая в руке бокал с шампанским, и, когда кто-то из гостей пытался заговорить с ней, отвечала коротко, сухо, не глядя в глаза. Её платье, разрезанное кинжалом, привлекало внимание, но не то, на которое она рассчитывала. Женщины смотрели на неё с презрением, мужчины — с плохо скрываемым любопытством, и никто, решительно никто не подходил, чтобы просто поговорить.

— Ей там не место, — тихо сказал Хельм.

Амберто заметил, как она смотрит в пустоту, как её пальцы, сжимающие ножку бокала, побелели, как хвост, обычно подвижный, замер. И что-то внутри него, там, где ещё недавно клокотало раздражение, вдруг сжалось.

— Ты прав, — сказал он, с благодарностью посмотрев на брата. — И это моя вина.

Он пересек зал, и гости, замечая его путь, расступались. Мираж подняла голову, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнуло удивление.

— Потанцуем? — спросил Амберто, протягивая руку.

— Ты с ума сошёл, — ответила она, но ладонь её, тёплая, сухая, легла в его ладонь. — На нас смотрят.

— Пусть смотрят.

Он вывел её в центр зала, и музыка, будто только и ждавшая этого, сменила ритм. Вальс, тягучий, медленный, полился из-под пальцев музыкантов.

Амберто не танцевал с тех пор, как покинул Академию. Но тело помнило. Годы тренировок, бесконечные уроки этикета, где каждый шаг, каждый поворот были отработаны до автоматизма, — всё это сейчас, вопреки усталости, вопреки неловкости, выплеснулось наружу. Он вёл уверенно, мягко, и Мираж, гибкая, лёгкая, следовала за ним, как тень. Её движения, отточенные не учителями, а жизнью, где каждое промедление могло стоить жизни, сейчас были невесомы, плавны, естественны.

Они кружились, и гости, ещё минуту назад шептавшиеся, переглядывавшиеся, замолкали. Кто-то отставил бокал, кто-то забыл о начатом разговоре. Мужчина в тёмно-синем сюртуке, пожилой, с орденской лентой через плечо, коснулся плеча жены и кивнул в сторону танцующих. Женщина, на секунду отвлекшись, замерла с открытым ртом.

— Посмотри, — прошептала она, но слова её потонули в музыке.

Амберто чувствовал, как Мираж тает в его руках, как её пальцы сжимают его плечо, как её дыхание, сбившееся, тёплое, касается щеки. Он не знал, что они танцуют уже минуту, пять, десять. Он не знал, что за ними наблюдает весь зал. Он знал только, что сейчас, в этом кружении, в этом полумраке, в этой музыке, есть только они. Двое, которые не должны были быть здесь. Двое, которые нашли друг друга в толпе.

И в этот миг, когда он, прижимая её к себе, чувствовал, как сердце её бьётся в такт его сердцу, что-то шевельнулось в груди. Розовый свет, который всегда был с ним, который он научился гасить, прятать, подавлять, вдруг дрогнул. Потянулся к ней. Жарко, жадно, нетерпеливо.

Амберто замер. Внутри, там, где ещё недавно было тепло, разлилась ледяная ярость. Он мысленно, без слов, без молитв, без надежды, что его услышат, ударил по дару. Всей волей. Всей ненавистью к себе, к своей силе, к тому, что она могла сделать.

«Ещё раз, — сказал он, и в мыслях его не было страха, только холодная, стальная решимость, — ещё раз тронешь её — я обрублю себе руку. Ту, через которую ты лезешь. Найду топор, и обрублю. К чёрту магию. К чёрту дар. К чёрту всё. Ты понял?»

Дар дёрнулся. Заметался, будто зверь, которого ударили кнутом. И вдруг — сдался. Не исчез, не ушёл — выплеснулся, но не разрушением, не болью, не страхом. Искры. Тысячи розовых искр взлетели над головами танцующих, рассыпались дождём, повисли в воздухе, сплетаясь в цветы, в звёзды, в узоры, которые повторяли движения пары. Они кружились, и искры кружились вместе с ними, падали на плечи, на волосы, на платье Мираж, и она, подняв голову, смотрела на это чудо с удивлением и восторгом, которые не могла скрыть.

Музыка стихла.

Амберто и Мираж замерли в центре зала, окружённые розовым сиянием, которое медленно, нехотя, оседало на паркет, таяло, исчезало. Тишина длилась секунду, две, три. А потом зал взорвался аплодисментами.

— Браво! — крикнул кто-то.

— Невероятно!

— Господин де Соммерсет, это была магия?

Амберто, не глядя на них, помог Мираж подняться с реверанса. Она смотрела на него, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, было что-то, чему он не сразу нашёл название. Благодарность? Удивление? Или просто облегчение от того, что этот танец, эта игра, этот вечер когда-нибудь закончатся.

— Спасибо, — прошептала она, и он, не говоря ни слова, кивнул.

***

Огонёк, в отличие от остальных, чувствовал себя как рыба в воде. Он быстро нашёл общий язык с отцами семейств, которые, утомлённые танцами и светскими беседами, кучковались в малой гостиной, где уже шла карточная игра.

— А вы, господин... — начал было один из них, но Огонёк, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на свободный стул.

— Ке-Ахи, — представился он. — Можно просто Огонёк.

— Оригинальное имя, — заметил другой, пододвигая ему карты. — Играете?

— С детства, — ответил Огонёк, беря колоду.

Игра казалась на вид простой, но ставки были высоки, а игроки весьма опытными. Огонёк, мельком глянув на лица оппонентов, быстро понял, кто блефует, кто держит хорошие карты, а кто просто надеется на удачу. Он играл вполсилы, специально проигрывая мелкие ставки, чтобы усыпить бдительность, и выигрывая крупные, когда чувствовал, что банк достаточно раздут.

— Везёт же вам, — проворчал толстый купец, проиграв очередную партию.

— Не везёт, а умение, — усмехнулся Огонёк, забирая выигрыш.

К нему присматривались, но не отпускали. Игра затягивалась, и когда один из игроков, сославшись на усталость, вышел, Огонёк, оглянувшись, заметил Хельма, который по-прежнему стоял у колонны, в тени.

— Эй, затворинк! — крикнул он, не стесняясь. — Иди сюда, место освободилось.

Хельм покачал головой, но Огонёк, не принимая отказа, махнул рукой.

— Хватит киснуть. Иди, сыграешь. Деньги у тебя есть?

— Есть, — ответил Хельм, и, вздохнув, направился к столу.

— Правила знаешь? — спросил Огонёк, когда Хельм сел.

— Придётся вспомнить, — ответил друид, разглядывая карты.

Он сел за стол, взял карты, и Огонёк, глядя на него, сначала только усмехнулся. Друид играл так же, как жил: осторожно, робко, почти незаметно. Он делал малые ставки, часто пасовал, проигрывал мелкие суммы, и на лицах его соперников, толстого купца и тощего чиновника, засветилось снисходительное удовлетворение. Новичок. Ничего не умеет.

— Вы, господин... — начал было купец, но Хельм, не глядя, сбросил карты.

— Пас.

Купец, хмыкнув, забрал выигрыш. Тощий, переглянувшись с соседом, поднял ставку.

— Десять золотых.

Хельм молча выложил монеты. Он смотрел на свои карты, и пальцы его, ещё минуту назад дрожавшие, вдруг замерли. В глазах, тусклых, безразличных, мелькнуло что-то, чему Огонёк не сразу нашёл название.

— Ваша ставка, господин...

— Всё, — сказал Хельм, и слово это, тихое, спокойное, прозвучало как приговор.

Он выложил карты. Старшая комбинация. Купец побледнел. Тощий, не веря, пересчитал.

— Это... это нечестно! — выкрикнул он, но Хельм, не глядя на него, уже собирал выигрыш.

— Сдавайте следующую.

Игра пошла по-новому. Хельм больше не пасовал, не ждал, не крался. Он атаковал. Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшие карты, как чужое, опасное оружие, теперь держали их уверенно, почти небрежно. Он кидал их на стол резко, точно, будто рубил врага, и в глазах его, горевших торжеством, было что-то хищное, нечеловеческое.

— Ваша ставка, — сказал он, и в голосе его, спокойном, ровном, не было сомнений.

Купец, вытирая пот со лба, выложил монеты. Тощий, побледнев, сбросил карты. А Хельм, собрав выигрыш, уже требовал новую партию, и глаза его, яростные, злые, смотрели на соперников, как на добычу.

— Да что же это! — взвился тощий, когда Хельм, выиграв в шестой раз подряд, забрал банк. — Это не может быть простой удачей!

— Сдаётся мне, господа, — угрожающе произнёс купец, — что среди нас завелся шулер.

В комнате стало тихо. Огонёк, откинувшись на спинку стула, смотрел на говорившего с ленивым интересом.

— Вы кого имеете в виду? — спросил он, и в его голосе, спокойном, ровном, зазвенела сталь.

— Да вот, — мужчина кивнул на Хельма. — Слишком уж удачлив для новичка. И руки прячет. Покажите-ка руки, господин...

— Хельм, — ответил друид, не двигаясь с места. — И я не обязан вам ничего показывать.

— А вот и обязан, — вмешался второй, поднимаясь. — Если вы честный человек, вам нечего скрывать.

— Я сказал — нет, — повторил Хельм, и в его голосе, только что спокойном, послышалось напряжение.

— Тогда — шулер! — выкрикнул третий, и в комнате, где ещё минуту назад царила азартная, но дружеская атмосфера, запахло скандалом.

Огонёк, до этого молчавший, медленно поднялся.

— Господа, — сказал он, и в его голосе, тихом, вкрадчивом, было что-то, от чего спорщики невольно замолчали. — Вы обвиняете моего друга в мошенничестве. Это серьёзное обвинение. И если вы не можете его доказать... — он сделал паузу, — то я советую вам извиниться. Прямо сейчас.

— Или что? — спросил первый, и в его глазах, испуганных, зажёгся вызов.

— Или мы выйдем в сад, и вы мне всё объясните, — Огонёк шагнул к нему, и мужчина, не выдержав, отступил.

В этот момент в гостиную вошёл Ульфред Галлус.

— Господа, — сказал он, и его голос, даже без родового дара, прозвучал как приговор. — Что здесь происходит?

В комнате стало тихо. Игроки, ещё минуту назад готовые рваться в драку, замерли, потупив глаза. Огонёк, стоявший напротив обидчика, медленно разжал кулаки. Хельм, не поднимаясь, смотрел на карты, разложенные перед ним.

— Недоразумение, господин Галлус, — начал толстый купец, но Ульфред, подняв руку, остановил его.

— Я спросил не вас.

Он перевёл взгляд на Хельма, и тот, чувствуя тяжесть этого взгляда, поднялся.

— Меня обвинили в шулерстве, — сказал он, и голос его, глухой, ровный, прозвучал в тишине. — Я пытался объяснить, что это не так, но...

— Но вы отказались показать руки, — закончил за него Ульфред. — Это так?

Хельм молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, дрожали.

— Господа, — Ульфред обвёл взглядом игроков, — прошу нас оставить. Я разберусь.

Они вышли неохотно, с опаской поглядывая на Огонька, который так и не сел, и на Хельма, застывшего у стола. Когда дверь закрылась, Галлус, не говоря ни слова, опустился на стул, жестом приглашая остальных сделать то же.

— Ну, — сказал он, — объясняйте.

Хельм посмотрел на Огонька. Тот пожал плечами — мол, твоя очередь.

— У меня просто хорошая память, — начал Хельм, и голос его, только что твёрдый, теперь звучал неуверенно. — Я запоминаю всю колоду. Кто что получил, что ушло в сброс, какие карты остались. Это не магия, просто... тренировка.

Ульфред усмехнулся.

— Всё запоминают, господин Хельм. И все считают. Для этого, собственно, и играют — чтобы размять мозги. — Он сделал паузу, и в его глазах, цепких, живых, мелькнуло что-то, чему Хельм не сразу нашёл название. — Но вы, я смотрю, не просто считаете. Вы знаете, какая карта выпадет следующей. И не только в этой игре.

— Удача господин Галлус. Только удача, — в глазах друида был вызов. — Или вы хотите сказать, что ваш город спасла банда мошенников и проходимцев?

Ульфред замер. Потом, неожиданно для Хельма, усмехнулся. Коротко, одобрительно.

— Вы не так просты, как кажетесь, господин Хельм, — сказал он, поднимаясь. — Идёмте. Гости заждались.

В бальном зале, когда они вернулись, всё ещё царило напряжение. Игроки, выдворенные из гостиной, перешёптывались, поглядывая на Хельма, и в их взглядах, любопытных, злых, читалось осуждение.

Ульфред, поднявшись на возвышение, где обычно объявляли танцы, поднял руку. Зал затих.

— Господа, — сказал он, и его голос, усиленный акустикой, прозвучал под сводами. — Недоразумение улажено. Господин Хельм играл честно. Прошу больше не возвращаться к этому вопросу.

— А руки? — раздалось из толпы. — Он так и не показал руки!

Ульфред посмотрел в ту сторону. Долгим, тяжёлым взглядом.

— Господин Хельм, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было ни угрозы, ни просьбы, — получил уродливое ранение, защищая наш город. Я не намерен требовать, чтобы он выставлял свои шрамы напоказ, портя вечер себе и нам. Надеюсь, среди нас нет тех, кто считает иначе?

В зале повисла тишина. Кто-то из дам всхлипнул, кто-то зааплодировал, но большинство, опустив глаза, молча согласились.

Ульфред кивнул и, спустившись, направился к Хельму.

— Я ценю вашу мудрость, — тихо сказал друид, когда Галлус поравнялся с ним.

— Мне не нужны лишние скандалы, — ответил тот, не глядя. — Но впредь, господин Хельм, будьте осторожнее. Не каждый будет так снисходителен, как я.

Он отошёл, и Хельм, оставшись один, снова отступил в тень.

***

Бальный зал гудел, но Амберто и Мираж, отойдя к дальнему столу с закусками, чувствовали себя так, будто вокруг них вырос невидимый частокол. Никто больше не приставал. Девушки, ещё час назад строившие глазки, теперь лишь косились издали и перешёптывались. Взгляды, которые ещё недавно обжигали, стали осторожными, почтительными. Слишком ярким был танец. Слишком красивым — сияние, что рассыпалось над их головами. Слишком понятным стало для всех, что этот наследник Серебряного дома и его странная спутница — не просто герои из газет, а что-то большее. То, с чем лучше не шутить.

Амберто взял с подноса бокал, сделал глоток и поморщился — шампанское было сладким, приторным. Мираж, стоявшая рядом, ковыряла вилкой какой-то замысловатый десерт, но не ела.

— Устала? — спросил он тихо.

— Нет, — ответила она, и в голосе её, спокойном, ровном, не было усталости. — Просто... скучно.

Амберто усмехнулся, но усмешка вышла короткой, почти грустной.

Мираж молчала, только хвост её, расслабленный, коснулся его руки, и Амберто, чувствуя это прикосновение, вдруг понял, что скука, раздражение, усталость — всё это неважно. Потому что здесь, в этой толпе, в этом фальшивом блеске, они есть друг у друга.

В этот момент дверь в бальный зал с грохотом распахнулась, и Амберто, обернувшись, замер.

На пороге стоял молодой человек. Высокий, под стать отцу, но в отличие от Ульфреда, подтянутого, сухопарого, этот был угловатым, неуклюжим, с копной рыжих волос, торчавших во все стороны, и лицом, покрытым веснушками, которые даже отсюда были видны. Он был одет в дорожный костюм, помятый, в пыли, и, судя по тому, как он оглядывался, как переводил дыхание, — ехал издалека и очень спешил.

— Эрик, — прошептал кто-то из гостей, и Амберто понял, что перед ним тот самый наследник, о котором говорил Галлус.

Эрик шагнул в зал, и его взгляд, живой, любопытный, заметался по лицам. Он искал героев. Тех, о ком шептались в тавернах, чьи имена звучали в песнях, тех, кто сражался с демоном и спас город. Он видел их в своём воображении — закованными в доспехи, с мечами, с оружием, с лицами, хранящими следы недавних битв. Он искал их среди этой нарядной, блестящей толпы и не находил.

А потом его взгляд упал на Амберто.

Чёрный камзол, серебряные пуговицы, безупречная стойка — всё это было так же, как у других гостей. Ничего героического. Ничего необычного. Обычный молодой аристократ, каких на балах десятки. Разочарование, острое, почти физическое, исказило лицо Эрика. Его плечи, ещё минуту назад расправленные, опустились. Он уже готов был отвернуться, уйти, забиться в угол и ждать, когда этот фальшивый праздник закончится, когда вдруг заметил то, что не заметили другие.

Амберто было неудобно. Он то и дело одёргивал воротник, поправлял манжеты, и каждое его движение, незаметное для посторонних, говорило о том, что этот дорогой, безупречный костюм для него — чужая, неудобная броня. А потом Эрик перевёл взгляд на Мираж. Платье тёмно-синее, почти чёрное, серебряные нити на подоле, идеальная посадка — всё было безупречно. И только когда фелисийка, повернувшись, потянулась за бокалом, он заметил разрез. Там, где ткань должна была закрывать хвост, зияла аккуратная, ровная прорезь, и край её был чуть обтрепавшимся, будто его сделали не портняжными ножницами, а чем-то более острым, более грубым. А сам хвост жил своей жизнью, гордой и независимой.

Эрик улыбнулся.

— Вы и есть те самые герои? — спросил он, подходя к их столику, и в голосе его, ломком, ещё не устоявшемся, слышалось такое искреннее, детское любопытство, что Амберто невольно улыбнулся в ответ.

— Те самые, — сказал он. — А вы, я полагаю, Эрик?

— Он самый, — парень протянул руку, и Амберто, помедлив, пожал её. — А вы... вы не похожи на героя.

— А как должен выглядеть герой?

— Не знаю, — Эрик замялся, покраснев, и веснушки на его щеках стали ярче. — По-другому. Не так, как все.

— Так я и не как все, — Амберто кивнул на свой камзол. — В этом я чувствую себя чужим. И она, — он указал на Мираж, — тоже.

Эрик посмотрел на платье фелисийки, на прорезь для хвоста и сам хвост, на её спокойное, чуть насмешливое лицо, и улыбнулся уже шире.

— Вы сами её сделали?

— Сама, — ответила Мираж, и в её голосе, ровном, спокойном, не было ни вызова, ни гордости. — Служанки чуть в обморок не упали.

— Хотел бы я видеть лицо Даниэля, — с усмешкой сказал Эрик, и Амберто вдруг понял, что этот рыжий, веснушчатый парень, который только что ворвался в зал, опоздавший, взъерошенный, — совсем не похож на своего отца. Он был живым. Настоящим. И ему, как и им, было не место среди этой нарядной, фальшивой толпы.

Разговор завязался сам собой. Эрик расспрашивал о демоне, о битве, о том, каково это — рисковать жизнью, когда у тебя есть всё. Амберто отвечал, уклончиво, коротко, но Эрик внимал так, будто каждое слово было откровением. Наследник дома Петуха слушал, открыв рот, и глаза его, живые, блестящие, смотрели на них с таким восхищением, что Амберто стало не по себе.

Но разговор то и дело прерывался. Кто-то из гостей, заметив, что наследник дома Петуха вернулся, спешил засвидетельствовать почтение. Дамы, томно улыбаясь, пытались завлечь его в беседу, кавалеры, кланяясь, напоминали о себе. Эрик, вежливо, но твёрдо, отделывался короткими фразами, но каждый раз, когда он возвращался к их столику, лицо его становилось всё более усталым, а взгляд — всё более тоскливым.

— Слушайте, — сказал он наконец, оглянувшись и убедившись, что никто не смотрит, — Вы не хотите... уединиться?.

Амберто, услышав это, густо покраснел. Эрик, заметив его смущение, покраснел тоже, до корней своих рыжих волос.

— Я не в том смысле! — выпалил он. — Здесь есть одно место... тихое. Можно спокойно поговорить.

— Идём, — сказала Мираж, не дав Амберто опомниться, и Эрик, обрадовавшись, закивал и, схватив со стола пару бутылок вина, повёл их к служебному входу.

***

Кухня дома Петуха оказалась огромной, светлой, с запахами, от которых у Амберто заурчало в животе. Повара, увидев наследника, почтительно замерли, но Эрик, махнув рукой, проскочил мимо, увлекая их за собой. Ещё пара бутылок, прихваченных с полки, — и они уже вышли во внутренний двор, где было тихо, темно и пахло самшитом.

Лабиринт, который днём казался запутанным, загадочным, ночью выглядел иначе. Кусты, постриженные в затейливые узоры, отбрасывали длинные, дрожащие тени, и в этих тенях, казалось, можно было заблудиться навсегда. Но Эрик уверенно вёл их к северной стене, где, за густой, почти непроходимой изгородью, виднелась узкая, почти незаметная лазейка.

— Сюда, — шепнул он и, пригнувшись, нырнул в темноту.

Амберто, помедлив, полез следом. За ним — Мираж, гибкая, бесшумная.

***

Они оказались в небольшом, круглом закутке, спрятанном в самой глубине лабиринта. Со всех сторон их окружали плотные, подстриженные кусты, а над головой, сквозь редкий просвет, виднелось звёздное небо. Здесь было тихо, прохладно, и только запах тиса и самшита, свежий, чуть горьковатый, напоминал о том, что они всё ещё в имении, а не в диком лесу.

Эрик, плюхнувшись на траву, откупорил бутылку, сделал глоток, протянул Амберто. Тот, помедлив, взял. Вино оказалось густым, терпким, с привкусом вишни и чего-то ещё, чему Амберто не сразу нашёл название. Свободы. Или просто усталости от этого долгого, фальшивого дня.

— Расскажите, — попросил Эрик, и в голосе его, тихом, почти шёпотом, не было и тени той скованности, что была в зале. — Всё. Как на самом деле. Не как в газетах.

Амберто помолчал. Потом, не глядя на Мираж, начал.

Он рассказывал о дереве, о порче, о подвале, о том, как горели руны, и как пахло кровью. О Драгане, который хотел стать драконом, и о том, что никто не сложит о нём песни. О Корвине, что считал себя трусом, но скитался по городам Империи и за её пределами, сталкиваясь с тем, на что не всякий храбрец решится. Об Эмилии, которая любила Ивана так, как умела, и о том, что иногда любовь — это боль. О Бронисе, вся вина которого была лишь в том, что он смог сказать «нет», вначале Ивану, потом Лещинскому. О самом Лещинском, глупом, наглом, считающим, что весь мир ему должен. Почему-то такие люди, уверенные в своей правоте, и лезут на вершину, когда более достойные думают, вправе ли они.

И конечно, о самом мастере Иване. Чуть не погубившем долину и спасшем её от порчи. Друге и предателе. Обманщике и герое, тянущемся к Бездне с одному ему известными целями.

Эрик слушал, не перебивая, и его лицо, ещё недавно живое, любопытное, становилось всё более серьёзным, почти взрослым. Когда Амберто замолчал, Мираж, отпив из бутылки, начала рассказывать сама. О Пустыне, о караванах, о том, как барханы движутся быстрее, чем кажется, и о том, что в песках иногда находят города, которых нет на картах. О людях, которые уходят в пустыню и не возвращаются. О тех, кто возвращается и приносит с собой не только золото.

Эрик слушал, и казалось, что в глазах его, широко открытых, горят звёзды, которые никто, кроме Амберто, не видел в империи уже много лет.

— А вы... вы были в этих городах? — спросил он, когда Мираж замолчала.

— Нет, — ответила она, и в голосе её, спокойном, ровном, не было сожаления. — Но мой дед был. Он говорил, что там, в глубине, под песками, есть залы, где стены сложены из чистого золота. И комнаты, где даже воздух светится. И ещё — колодцы. Глубокие, до самого низа. Если заглянуть в такой колодец, можно увидеть будущее. Или прошлое. Или ничего не увидеть.

— А вы бы хотели? — Эрик подался вперёд. — Увидеть?

— Нет, — сказала Мираж. — Я не настолько храбрая.

Они замолчали. В темноте, где-то за стеной кустов, зашуршали листья, и Эрик, вздрогнув, придвинулся ближе. Амберто, глядя на него, вдруг подумал, что этот рыжий, веснушчатый парень, который ещё недавно казался ему просто избалованным наследником, на самом деле был таким же, как они. Ищущим. Не знающим, куда идти. И мечтающим о чём-то, чему нет названия.

— Знаете, — сказал Эрик, и голос его, тихий, почти шёпотом, дрогнул, — я рад, что вы приехали. Очень рад. Вы... вы настоящие.

— И ты настоящий, — ответила Мираж, и в её голосе, спокойном, ровном, не было снисхождения. — Не забывай этого.

Эрик улыбнулся. Невесело, почти грустно. И, подняв бутылку, сделал глоток.

Амберто смотрел на луну, которая слабо светила из-за туч сквозь просвет в кустах, и думал о том, что, может быть, этот вечер, этот танец, этот разговор — не такие уж и бесполезные. Может быть, они всё-таки нашли то, зачем пришли. Не геройство, не славу, не золото. А просто — возможность быть собой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас.

***

Огонёк закончив со столом с закусками — вернее, те сами как-то быстро закончились — подошёл к скучающему друиду и хлопнул его по плечу.

— Молодец, — сказал он, и в его голосе, обычно насмешливом, сейчас слышалось уважение. — Ловко ты его. А теперь выкладывай правду.

— Ты мне не веришь? — ответил Хельм.

— Удача? Серьёзно? После всего, что с нами произошло?

— Удача в картах и в жизни — разные вещи, — заметил друид.

Огонёк продолжал буравить его взглядом.

— Это не магия, — вздохнул Хельм, но в его голосе не было уверенности. — Или не совсем магия.

— Не магия? — Огонёк поднял бровь. — Тогда что?

Хельм опустил глаза. Пальцы его, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

— Меня в Орден взяли не за красивые глаза. Я... иногда вижу. Обрывками. На секунду вперёд. Не всегда, не когда хочу, но... — он запнулся, потом добавил тихо: — Когда играю, когда напряжение, когда карты в руках... иногда я вижу, что выпадет.

Огонёк молчал. Долго, тяжело. Потом усмехнулся.

— И как твой папаша, глава Серебряного дома, — сказал он, и в его голосе звенела насмешка, — не счёл нужным доложить о твоём даре? Напоминаю, что Императорский эдикт, вообще-то, гласит, что все провидцы и прорицатели обязаны служить на благо Империи. В инквизиции. В особом отделе.

Хельм поднял голову. Его лицо, бледное, с запавшими глазами, было непроницаемым.

— Мой дар слаб, — сказал он, и голос его, глухой, ровный, прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я не вижу судеб, не предсказываю будущее. Только обрывки. На секунду. И только когда... когда я сильно сосредоточен. И лишь жертвоприношения, в местах силы, в особое время, позволяет увидеть больше. Отец не знал. Никто не знал.

— Тогда почему не используешь чаще? — Огонёк помнил про склонность друидов к прорицанию, но впервые слышал, чтобы кто-то мог делать это без долгих ритуалов, карт или тому подобных приспособлений.

— Забыл? Рядом с Амберто все линии вероятностей сплетаются и путаются. А карточная игра — вещь в себе. Если брат не за столом, опять же. Так что дар, по сути, бесполезен, пока Амберто участвует в событиях.

— Понятно. Ха, какие же, вы, Соммерсеты, бываете наивные, — Огонёк продолжал рушить скорлупу друида сарказмом.

— Что? О чём ты? — друид явно был выбит из колеи как произошедшим, так и текущим разговором.

— Ты серьёзно думаешь, что твой Орден, славящийся прорицанием, выбрал тебя из-за твоего дара? — слова воина заставляли Хельма холодеть. — А не из-за родства с «трещиной в мироздании»?

— Ты что, хочешь сказать, что я сам по себе — ничто? Придаток к брату? — в голосе друида сквозила горечь.

— Заметь, не я это произнёс...

Их разговор был прерван одним из игроков за столом, тем тощим, проигравшимся в пух и прах:

— Ваш покровитель не всегда будет рядом. Если дом Петуха и дальше будет покрывать всяких жуликов, не удивлюсь, если он разделит судьбу дома Змеи. Не удивлюсь, если и спасение города...

Мужчина не успел договорить. Кулак Огонька отправил его в нокаут. Гости ахнули, кто-то отшатнулся. Огонёк же смотрел на часы — уже пару минут как пробило полночь.

— Я обещал Амберто, что не буду делать глупостей. Но это было вчера. Новый день — новые обещания.

Глава 5

Тощий мужчина, которого Огонёк отправил в нокаут, зашевелился и издал тихий стон. Он сел, держась за разбитую скулу, и мутным взглядом обвёл зал. Слуги, замершие у стен, гости, отступившие на почтительное расстояние, сам Ульфред Галлус, стоявший неподалёку с каменным лицом. И, конечно, Огонёк — в белой рубахе, сжимающий кулак, которым только что отправил обидчика в нокаут.

— Ты! — голос его сорвался на фальцет, и в этом крике, злом, истеричном, было что-то, от чего Огонёк поморщился. — Отброс! Как ты посмел поднять руку на представителя Серебряного дома?!

Он вскочил, и гости, стоявшие ближе, отшатнулись. Его лицо, ещё недавно бледное, налилось краской, пальцы, дрожа, указывали на Огонька.

— Я требую! — он повернулся к Галлусу, и в его голосе, визгливом, надорванном, звенела сталь. — Я требую, чтобы этого простолюдина, этого... этого выродка, казнили на месте! За покушение на жизнь и честь Серебряного дома Иволги!

Галлус молчал. Его лицо, обычно спокойное, непроницаемое, сейчас было мрачным, и только желваки, ходившие на скулах, выдавали напряжение. Он перевёл взгляд на Огонька, и в этом взгляде, тяжёлом, недовольном, читалось то, что он не сказал вслух: «Я просил без скандалов».

— Господин Галлус, — тихо сказал Огонёк, наклоняясь к нему, так, чтобы не слышали остальные. — Он сам искал конфликта. Провоцировал. Я только...

— Я знаю, — так же тихо ответил Ульфред, и в его голосе, глухом, ровном, не было оправдания. — Дом Иволги. Виноградники на юге долины. Конкуренты дома вашего друга, кстати. — Он помолчал, потом добавил: — Вина и пиво дома Сокола давно уже теснят их на рынке. А тут наследник, герой... Смерть Амберто на дуэли подорвала бы мощь вашего дома не хуже любого рейда орков.

Огонёк, услышав это, замер. В голове вдруг сложилась картина. Целью провокация был не он. И теперь, настаивая на его казни, дом Иволги провоцирует уже Амберто.

— Чёрт, — выдохнул он, оглядываясь. — Где он?

— Ушёл, — Хельм, стоявший рядом, смотрел на него с горькой усмешкой. — С Мираж и Эриком. Полчаса назад. Ты, кажется, был занят столом с закусками и не заметил.

— Полчаса? — Огонёк побледнел. — А я...

— А ты хотел сделать из него убийцу, — Хельм шагнул ближе, и в его голосе, тихом, злом, было что-то, от чего Огонёк невольно отступил. — Как в тот раз, с торговцем арбалетами. Помнишь? Тогда он убил человека. И ты, кажется, был доволен. Надеялся, что Амберто влезет в ссору? Так дом Иволги надеялся на это же.

— Я хотел, чтобы он был готов, — огрызнулся Огонёк, но в его голосе уже не было уверенности. — Чтобы он не ломался, когда...

— Когда что? — перебил Хельм. — Когда придётся убивать снова? Ты думаешь, ему было мало? — Он покачал головой. — Твой план провалился, Огонёк. Амберто нет. И теперь ты будешь разгребать последствия сам.

Огонёк открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент Галлус, подняв руку, шагнул вперёд.

— Господа, — сказал он, и его голос, усиленный акустикой, прокатился по залу, заставляя замолчать даже тех, кто ещё перешёптывался. — Прошу внимания.

Он подождал, пока стихнут последние голоса, и продолжил:

— Господин Амберто, наследник серебряного дома Сокола, и его спутники совершили подвиг, спасший наш город. Империя не забывает своих героев. — Он сделал паузу, и в его глазах, цепких, живых, мелькнуло что-то, чему Огонёк не сразу нашёл название. — Посему, от имени Золотого дома Петуха и с согласия нашей канцелярии, помимо прочих наград, я удостаиваю спутников господина Амберто медных колец и ненаследуемого титула аристократов.

В зале стало тихо. Кто-то из гостей ахнул, кто-то зааплодировал, но большинство, переглядываясь, молчало. Иволга, стоявший напротив, побледнел.

— Это... — начал он, но Галлус, подняв руку, остановил его.

— Документы уже оформлены и отправлены в канцелярию императора для подтверждения, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было и тени сомнения. — А пока, господа, прошу считать это объявление официальным.

Он перевёл взгляд на Огонька, и в его глазах, только что спокойных, мелькнуло предостережение: «Теперь вы должны мне ещё больше».

— Что же касается вашего... конфликта, — Галлус повернулся к Иволге, и в его голосе, тихом, вкрадчивом, зазвенела сталь. — Господин Ке-Ахи — аристократ. Удар, который он нанёс, считается вызовом на дуэль. Вы, господин, вызваны. Принимаете вызов?

Иволга молчал. Его лицо, ещё минуту назад красное от ярости, стало серым, почти белым. Он смотрел на Галлуса, на Огонька, на гостей, которые, затаив дыхание, ждали его ответа. И, усмехнувшись, кивнул.

— Принимаю, — сказал он, и в его голосе, хриплом, надорванном, прозвучала злость. — Но дом Петуха играет грязно, господин Галлус. Вы это знаете. И я это знаю.

— Игра есть игра, — ответил Ульфред, не моргнув глазом. — Ваше право — выбрать оружие.

— Выбираю, — Иволга шагнул вперёд, и в его глазах, мутных, злых, зажёгся торжествующий огонь. — Магический дар.

В зале снова стало тихо. Кто-то из гостей ахнул, кто-то, не выдержав, зашептался. Огонёк, стоявший напротив, медленно, очень медленно, расстегнул жилет, снял его, бросил на пол. Белая рубаха, расстёгнутая на груди, блестела в свете люстр.

— А то, что мой противник — не маг, — добавил Иволга, усмехаясь, — это уже его проблемы.

Ульфред посмотрел на Огонька. Долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах, спокойных, ровных, не было ни надежды, ни жалости. Только усталая констатация.

— Вы в своём праве, — сказал он и, отвернувшись, добавил: — Господа, прошу всех на воздух. Дуэль состоится в саду.

***

Сад, ещё недавно казавшийся тихим, уютным, теперь напоминал арену. Гости, высыпавшие из зала, толпились у парадного входа, слуги зажигали факелы, и их свет, дрожащий, багровый, падал на подстриженные лужайки, на мраморные статуи, на узкую дорожку, где замерли двое.

Огонёк скинул рубаху, оставшись в одних штанах. Его тело, покрытое шрамами, блестело в свете факелов. Мышцы, напряжённые, перекатывались под кожей, и он, разминая плечи, смотрел на своего противника. Густав Залесский из дома Иволги — тощий, с бледным лицом и глазами, в которых горела злая, торжествующая уверенность. Он сделал несколько пассов руками и его фигуру покрыла еле заметная переливающая бледной синевой магическая защита.

— Ты ещё можешь отказаться, — сказал Залесский, и в его голосе, тихом, вкрадчивом, не было угрозы — только насмешка. — Признать себя недостойным титула. Упасть в грязь как и положено червю и молить прощения. Тогда я сжалюсь и тебе всего лишь отрубят руку, которую ты посмел на меня поднять.

— Заманчиво, — ответил Огонёк, и в его голосе, спокойном, ровном, не было страха. — Но, пожалуй, откажусь.

Залесский усмехнулся. Поднял руку и на его ладони зажегся шарик пламени, источающий жар. Огонёк рванул вперёд, но в тот же миг, вместо того, чтобы швырнуть огненный снаряд ы цель, Залесский резко развеял его, сделал пассы обеими руками, и гудящая стена огня, плотная, обжигающая, встала между ними. Воин еле успел затормозить и отпрыгнуть назад, перекатившись через спину, прикрыв лицо в последний момент. Волдыри, вздуваясь, побежали по предплечьям.

— Быстрый, — Залесский не торопился. Он стоял, поигрывая пламенем, перебрасывая его из руки в руку как горячую картошку. — Но глупый.

Он швырнул снаряд, и огненный шарик, шипя, ударил Огонька в плечо. Воина отбросило на несколько шагов, и он, удержавшись на ногах, зашипел от боли. Кожа на плече почернела, запахло палёным мясом.

— Это только начало, — Залесский шагнул ближе, и в его глазах, мутных, злых, зажёгся торжествующий огонь.

***

Огонёк бился, как загнанный зверь. Он метался, пытаясь сократить дистанцию, но каждый раз, подбираясь на расстояние удара, удары его кулаков встречали щит. Алмазно прочный, непробиваемый кулаками. Воин сомневался, что даже его клевца хватило бы пробить эту преграду. Залесский же легко разрывал дистанцию, периодический растворяясь туманом, чтобы появиться в другом месте, и непрерывно атаковал. И хоть он больше не использовал настолько разрушительные заклинания, как Огненная стена, явно экономя силы, Огнёк с каждой минутой всё больше напоминал прожаренный стейк.

Кулаки воина, разбитые в кровь, бессильно стучали по щиту, и костяшки, обнажаясь, оставляли на невидимой преграде алые, дымящиеся пятна. Лоб его, рассечённый, заливал глаза кровью, и он, вытирая её, полу слепой, шёл вперёд, бил и снова падал.

И вдруг — щит дрогнул.

Огонёк, не веря, ударил снова. Трещина, тонкая, едва заметная, побежала по багровой стене. Он ударил ещё раз, и щит, рассыпавшись, исчез. Залесский, вскрикнув от удивления, отшатнулся, но Огонёк, перехватив его за руку, рванул на себя. Воин уже заносил кулак для удара, когда Густав, собрав остатки сил, выбросил руку вперёд. Волна воздуха, невидимая, плотная, ударила Огонька в грудь, и он, отлетев на несколько шагов, рухнул на спину, ударившись затылком о землю.

— Глупец, — прошипел Залесский, поднимая пылающие руки. — Глупец! Ты думал, я так просто...

Он подошёл, и его тень, длинная, чёрная, накрыла воина. Пламя в его руке засветилось ярче, и огонь, сгущаясь, закружился над его ладонью, готовясь к удару.

— Сдавайся, — прошептал он, и в его голосе, тихом, вкрадчивом, не было угрозы — только наслаждение. — Сдавайся, и я, может быть, оставлю тебе жизнь.

Огонёк, не глядя, попытался подняться, но Залесский, наступив ему на грудь, придавил к земле.

— Нет, — сказал он, и огонь, вырываясь из рук заклинателя, лизнул плечо воина, и тот, зашипев, выгнулся. — Я передумал. Ты будешь гореть. Медленно.

Он водил сферой пламени над телом Огонька, и огонь, пульсируя, оставлял на коже чёрные, дымящиеся следы. Пахло палёным мясом, и кто-то из гостей, не выдержав, отвернулся.

— Остановите! — крикнула женщина в толпе. — Это же не дуэль, это...

— Молчать, — голос Ульфреда Галлуса, спокойный, ровный, прозвучал как приговор. — Дуэль идёт по правилам. Проигравший не вправе жаловаться.

Залесский, услышав это, улыбнулся. Он наклонился, и его лицо, бледное, злое, оказалось прямо перед лицом Огонька.

— Слышишь? — прошептал он. — Тебя никто не спасёт. Никто.

***

Огонёк лежал, чувствуя, как огонь пожирает его тело. Боль была невыносимой, но где-то в глубине, там, где ещё теплилась воля, билась одна мысль: «Не сдаваться». Он ждал. Ждал, когда Залесский, устав от игры, приблизится, чтобы нанести последний удар. И дождался.

Густав наклонился, и его лицо, торжествующее, злое, оказалось в опасной близости. Огонёк, собрав остатки сил, рванул ногой. Удар пришёлся точно в пах. Залесский, вскрикнув, согнулся, и воин, перекатившись, оказался сверху.

— Ах ты... — выдохнул Густав, пытаясь сложить пальцы в заклинательный жест, но Огонёк, перехватив его руку, сжал пальцы, готовясь сломать их один за другим.

В этот миг Залесский, закатив глаза, дёрнулся — и снова исчез, растворившись туманом. Огонёк, потеряв опору, рухнул на землю, и в тот же миг Густав появился в пяти шагах, тяжело дыша, прижимая к груди помятую руку. Телепортация. На пределе сил, но достаточная, чтобы вырваться из захвата.

— Грязный... выродок... — прохрипел Залесский, поднимая руку, окутанную огнём. — Сейчас ты...

Он не договорил. Огонёк, не глядя, сжал покрепче камень — тот, что успел подобрать, пока лежал на земле, — и швырнул. Снаряд, тяжёлый, с острым краем, ударил Густава в висок. Тот, пошатнувшись, поплыл, и Огонёк, воспользовавшись заминкой, рванул вперёд, перехватил его руку и сжал пальцы. Хруст, сухой, отчётливый, разнёсся по саду.

— Кто? — спросил Огонёк, и голос его, хриплый, надорванный, звучал как приговор.

— Что ты хочешь? — Залесский, побледнев, попытался вырваться, но воин, не отпуская, сломал ещё один палец.

— Кто заказал провокацию? — Огонёк сжал руку, и хрустнули кости, и Густав, вскрикнув, рухнул на колени.

— Я не понимаю... — он попытался отползти, но Огонёк, наступив ему на ногу, не пустил.

— Кто? — повторил он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было злости. Только холодная, стальная решимость.

— Сда...! — Залесский явно хотел сдаться, но кулак воина выбил воздух из его лёгких. Ульфред продолжал спокойно наблюдать.

— Я переломаю тебе все пальцы так, что ни один лекарь не соберёт — звук голоса Огонька напоминал шипение разозлённой кобры.

— Наш глава дома! Он приказал устранить вашего щенка! — в голосе Густава остался лишь страх.

Огонёк посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. Потом разжал пальцы, и Густав, не удержавшись, рухнул на колени.

— Всего лишь деньги... — протянул Огонёк и, размахнувшись, ударил его в челюсть. Голова Залесского дёрнулась, и он, закатив глаза, упал на землю.

Тишина длилась секунду, другую. А потом Огонёк, пошатнувшись, рухнул на колени, и его тело, израненное, обожжённое, медленно оседало на землю.

— Огонёк! — Хельм, сорвавшись с места, рванул к нему. Гости, замершие у входа, расступались, давая дорогу, и кто-то, не выдержав, зашептался.

— Смотрите, целитель...

— Лекарь-наёмник? Надо же...

— Его же любой дом с руками оторвёт...

Хельм не слышал. Он опустился на колени рядом с воином, и его руки, дрожащие, легли на обожжённую грудь, на плечо, на лицо. Руны, тусклые, едва заметные, вспыхнули, и зелёный свет, мягкий, живительный, полился из его пальцев.

— Что за идиот, — прошептал он, и в его голосе, глухом, ровном, не было осуждения.

Он лечил, и свет, пульсируя, затягивал раны, снимал боль, возвращал дыхание. Огонёк, открыв глаза, посмотрел на него.

— Ты же говорил... — прохрипел он, — расхлебывать самому...

— Заткнись, — ответил Хельм, и в его голосе, спокойном, ровном, не было злости.

Гости, стоявшие у входа, перешёптывались, но никто не решался подойти. Целители, которых они знали, работали в тиши кабинетов, за большие деньги, и видеть такого — наёмника, который лечит товарища прямо на земле, в грязи и крови, — было непривычно, почти неприлично. Но никто не сказал ни слова. Только смотрели, как зелёный свет, пульсируя, затягивает раны, и молчали.

***

Ульфред Галлус стоял на крыльце, глядя на поверженного Залесского, на Огонька, которого поднимал с земли Хельм, на гостей, которые, перешёптываясь, расходились по саду. В его глазах, цепких, живых, мелькнуло удовлетворение.

— Передайте, — сказал он Даниэлю, стоявшему рядом, — что дом Петуха ценит тех, кто умеет защищать свою честь, — он повысил голос, и гости, замершие у входа, обернулись. — Этот вечер, надеюсь, станет уроком для всех. Не стоит использовать мою доброту, чтобы проворачивать свои интриги. Дому Иволги отныне здесь не рады.

***

Гости уже расходились, когда из-за угла лабиринта показались трое. Амберто шёл первым, слегка пошатываясь, и его идеальный чёрный камзол, ещё час назад безупречный, теперь был заляпан травой и землёй, а в волосах запутался сухой лист. За ним, держась за руку, выплыла Мираж. Её платье, ещё недавно сидевшее как влитое, съехало на одно плечо, подол был измазан зелёным, а хвост, гордо покачивавшийся в такт шагам, украшала веточка самшита.

Эрик замыкал шествие. Он был в том же дорожном костюме, в котором приехал, но теперь к дорожной пыли добились следы травы и пятна пролитого вина.

— Наследник... — воскликнул кто-то из гостей, и все взгляды, только что прикованные к поверженному Залесскому, к Огоньку, которого поднимал с земли Хельм, к зелёному свету, что затягивал раны, — все эти взгляды разом устремились на вновь прибывших.

Амберто, заметив, что на него смотрят, приветственно поднял руку, и лист, выпав из волос, медленно опустился на плечо ближайшей дамы. Та, не зная, куда деваться, прижала руки к груди и замерла, а её соседка, наклонившись, прошептала:

— Смотрите, платье… У неё же платье…

Мираж, уловив шепоток, оглядела себя, попыталась поправить воротник, но пальцы, непривычные к шёлку и кружевам, только сбили ткань ещё больше. Хвост, зацепившись за ветку, дёрнулся, и самшит, осыпаясь, упал на траву.

— Наследник Серебряного дома, — прошептал кто-то из гостей, — с фелисийкой… И с Эриком… Втроём…

— И платье…

— И пятна…

— Ну надо же…

Шёпот, нарастая, перекрыл даже стоны раненого Залесского. Кто-то из дам, прикрывая рот веером, прыснул, кто-то, не выдержав, отвернулся. Мужчины, переглядываясь, усмехались, и в этих усмешках, в этих взглядах, в этом приглушённом, но от того не менее явном осуждении было всё — и презрение к фелисийке, и насмешка над наследником, который не смог удержать свою спутницу в приличном виде, и неприкрытое злорадство.

Ульфред, стоявший на крыльце, замер. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, удовлетворённое, стало каменным. Он перевёл взгляд на Огонька, которого Хельм, закончив с ранами, поднимал с земли, на поверженного Залесского, на гостей, которые, забыв о приличиях, уже вовсю перешёптывались, и, наконец, на сына.

— Эрик, — сказал он, и голос его, усиленный родовым даром, прокатился по саду, заставляя замолчать даже тех, кто ещё не видел этой картины. — Ко мне.

Эрик, только что счастливый, пьяный, свободный, вдруг побледнел. Он поник и, не глядя на Амберто, медленно пошёл к отцу. Каждый шаг его был тяжелее предыдущего, и когда он, остановившись у крыльца, поднял голову, в его глазах, только что сиявших, не было ничего, кроме стыда и страха за друзей.

Ульфред, не глядя на сына, обвёл взглядом гостей.

— Господа, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было и тени той усталой снисходительности, что звучала ещё минуту назад. — Я ошибся.

Он сделал паузу, и в этой паузе, тяжёлой, давящей, каждый из присутствующих почувствовал, как подкашиваются колени.

— Слава, видимо, вскружила головы нашим героям. Провокации, драки, несдержанность… — он перевёл взгляд на Амберто, на его измазанный травой камзол, на платье Мираж, съехавшее на плечо, и его голос, до этого спокойный, стал жёстче. — Они подают дурной пример. И, видимо, не готовы к той ответственности, которую я хотел на них возложить.

Он помолчал, и гости, затаив дыхание, ждали.

— Посему, — сказал Ульфред, и в его голосе, только что жёстком, теперь зазвенела сталь, — медные кольца, которыми я хотел отметить их заслуги, отзываются. До тех пор, пока они не докажут, что достойны этого звания.

Он перевёл взгляд на Огонька, на Хельма, на Мираж.

— Я не сомневаюсь, — добавил он, и в его голосе, только что стальном, теперь слышалась ледяная, непроницаемая вежливость, — что столь славные герои ещё успеют получить не то что медные, а серебряные кольца. Когда наберутся ответственности.

Он повернулся к сыну.

— Эрик, пойдём. Нам нужно поговорить.

Эрик, не поднимая глаз, шагнул в дом. Ульфред, бросив последний взгляд на гостей, на Амберто, на Мираж, развернулся и, не сказав больше ни слова, скрылся в дверях.

***

Бал был окончен.

Гости, перешёптываясь, расходились, и их голоса, приглушённые, злые, торжествующие, ещё долго звучали в саду. Кто-то, проходя мимо Мираж, бросал короткий, насмешливый взгляд, кто-то, косясь на Амберто, усмехался, но никто не подошёл, не сказал ни слова. Они были чужими. И остались чужими.

Мираж стояла, прижимая к груди съехавший воротник, и смотрела, как гости уходят. Её лицо, ещё недавно весёлое, свободное, сейчас было бледным, и только хвост, напряжённый, замер, выдавая волнение.

— Я… — начала она, но голос её, хриплый, надорванный, оборвался. — Я стала аристократкой? И лишилась титула? Пока пила вино и болтала?

Хельм, закончивший с Огоньком, подошёл к ней.

— Ульфред и не собирался давать вам титулы, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было оправдания. — Он вынужден был спасать Огонька. И поставить дом Иволги на место. А что до дуэли… — он усмехнулся, и в этой усмешке, невесёлой, кривой, было что-то, чему Мираж не сразу нашла название. — Каждый бал в Империи заканчивается дуэлью. Без этого бал — не бал. Традиция. Редко до смерти, но держит в тонусе.

— А я? — Мираж посмотрела на него, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Я даже не подданная Империи. Какой титул?

— Вот именно, — Хельм кивнул. — Ульфред восстановил статус-кво. Заодно показал, что с ним лучше не ссориться. И что он готов карать даже своих.

Огонёк, которого подняли на ноги, но который ещё держался за плечо Хельма, хрипло усмехнулся.

— А я, выходит, зря старался?

— Не зря, — ответил Хельм, и в его голосе, спокойном, ровном, не было насмешки. — Ты спас честь группы. И показал, что с нами тоже лучше не ссориться.

Он помолчал, потом добавил:

— Идёмте. Нам нужно отдохнуть. Завтра будет новый день.

Амберто, молчавший всё это время, подошёл к Мираж. Он смотрел на её платье, на хвост, на лицо, и в его глазах, усталых, но спокойных, не было осуждения.

— Прости, — сказал он, и в его голосе, хриплом, надорванном, звучала вина. — Я не подумал…

— Не надо, — ответила она, и в её голосе, тихом, ровном, не было злости. — Я сама.

Они пошли к выходу. Мираж, поддерживаемая Амберто, ступала осторожно, стараясь не наступать на подол. Огонёк, опираясь на Хельма, ковылял рядом. И только когда они скрылись в дверях, последние гости, задержавшиеся в саду, переглянулись и, усмехнувшись, разошлись.

***

В гостевых покоях было тихо. Слуги, предупреждённые, не появлялись, и только свечи, оплывая, отбрасывали на стены длинные, дрожащие тени.

Мираж, скинув платье и уже переодевшись, сидела на кровати, и её хвост, расслабленный, лежал рядом. Амберто, умывшись, прислонился к стене, и розовый свет, пульсируя, успокаивался, уходил вглубь.

— Я облажалась? — спросила она, не глядя на него. — Мы все облажались?

— Для первого выхода в свет — не так уж плохо, — ответил он. — Каждый бал похож на прыжок в залив с акулами. Сверху — ровная водная гладь. А что под водой, заранее никто не знает. И не дай Слепец оцарапаться. Аристократы чувствуют слабость.

— Но я-то могла лучше... — она повернулась, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнуло что-то, чему он не сразу нашёл название. — Я снова была пешкой. Или ставкой?

— Ты была собой, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было оправдания. — И этого достаточно.

Она смотрела на него долго, очень долго. Потом, не говоря ни слова, отвернулась и, свернувшись клубком, закрыла глаза.

Амберто, помедлив, погасил свечу и вышел. На короткий миг мелькнуло желание остаться, сесть рядом, запустить пальцы в мягкую черную шерсть. Ведь там, во время танца, он смог обуздать свой дар. Но цена поражения была слишком высока, и чародей прикрыл за собой дверь как можно тише.

Глава 6

Ночь опустилась на гостевые покои дома Петуха тяжёлым, бархатным одеялом. Свечи в коридорах догорали, и слуги, затаившись по углам, не появлялись — видимо, получили строгий приказ не беспокоить. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то вдалеке, за стенами, шумит ветер, перебирая листву в саду.

Амберто лежал на кровати, глядя в потолок. Сон не шёл. Мысли, тяжёлые, липкие, ворочались в голове, не давая расслабиться. Он не видел дуэли. Он вообще не знал, что там произошло, пока Хельм, поднимая Огонька с земли, не бросил коротко: «Потом расскажу». Но «потом» так и не наступило — брат был занят лечением, а Амберто, оглушённый новостью о сорванных титулах и злом шепотке гостей, не решился спрашивать.

Он сел, поёжившись от прохлады. Розовый свет под кожей, успокоившийся после бала, пульсировал ровно, но где-то в глубине, там, где заканчивался контроль, шевелилось смутное беспокойство. Чародей натянул штаны, набросил на плечи рубаху и, стараясь ступать бесшумно, вышел в коридор.

Дверь в комнату Хельма была приоткрыта. Амберто заглянул внутрь — пусто. Кровать не смята, свечи погасли, и только запах трав, сухих, горьковатых, ещё витал в воздухе. Значит, брат не спал.

Он направился дальше, к комнате Огонька, и уже у двери услышал приглушённый разговор.

— …лежи смирно, — говорил Хельм, и в его голосе, спокойном, ровном, слышалась усталость. — Или ты хочешь, чтобы я ошибся?

— Ошибайся, — прохрипел Огонёк, и в этом хрипе, надорванном, злом, было что-то, от чего Амберто невольно замер. — Всё равно уже…

— Заткнись, — перебил Хельм, и в его слова, только что спокойных, зазвенела сталь. — И не дёргайся.

Амберто толкнул дверь.

***

В комнате было полутемно. Единственная свеча, оплывшая, догорала на столике у кровати, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Огонёк лежал на спине, обнажённый по пояс, и его тело, ещё недавно мощное, покрытое густым рыжим волосом, сейчас было страшным зрелищем. Ожоги — чёрные, багровые, с пузырями, которые разорвались и теперь сочились прозрачной, липкой жидкостью, — покрывали грудь, плечи, живот. Кое-где кожа слезла, обнажая розовую, влажную плоть, и запах, тяжёлый, сладковатый, смешиваясь с запахом мазей и трав, заполнял комнату.

Хельм сидел на краю кровати, склонившись над воином. Его руки, покрытые тусклыми, едва заметными рунами, двигались медленно, осторожно, и зелёный свет, пульсируя, струился из пальцев, ложась на обожжённую кожу. Но магия текла не бурным потоком, а еле заметной струйкой — свет гас, вспыхивал снова, и волдыри исчезали со скоростью неторопливой улитки.

— Ты чего не спишь? — спросил Огонёк, заметив Амберто. Его голос был слабым, чужим, и сейчас в нём, хриплом, надорванном, не было привычной насмешки. Глаза его, воспалённые, лихорадочно блестели, но он был в сознании.

— Не спится, — начал будто оправдываться Амберто, подходя ближе. — Искал брата. Я… — он запнулся, глядя на израненное тело воина. — Как он?

— Плохо, — ответил Хельм, не оборачиваясь. — Ожоги лечить сложнее, чем раны или переломы.

— Почему? — Амберто присел на край стула, стоявшего у стены. — И что вообще случилось? Я не видел дуэли. Вы оба… — он перевёл взгляд с брата на Огонька, — оба молчали.

— Потому что было не до разговоров, — Хельм, не прерывая лечения, говорил медленно, словно объяснял студенту. — А что касается ожогов… рана — это просто разрыв ткани. Достаточно восстановить целостность, точечно стимулировать рост в нужном месте. И всё. А ожог… — он помолчал, и в его тоне, спокойном, ровном, впервые послышалось напряжение. — Ожог требует восстановления большого участка тела. Это опасно.

— Чем? — не понял Амберто.

Хельм убрал руки. Зелёный свет погас, и в комнате стало темно, только свеча, догорая, отбрасывала последние блики.

— Представь, что организм — это город, — начал объяснять друид. — У каждого жителя своё место, своя работа. Клетки, как горожане, знают, где им расти, когда остановиться. А ожог — это пожар. Он уничтожает целый квартал. Когда я начинаю ускорять восстановление, я не просто строю новые дома — я заставляю уцелевших жителей работать быстрее, чем они могут. И иногда… — он помолчал, подбирая слова, — иногда они сходят с ума. Начинают расти там, где не надо. Пожирают соседей. Ткань, которая должна была стать здоровой, превращается в опухоль, в… чудовище, которое живёт за счёт своего же хозяина.

— И что тогда? — спросил Амберто, чувствуя, как холодеет внутри.

— Тогда человек умирает. Медленно. И помочь ему уже нельзя. Магия лишь ускоряет процесс. — Хельм вздохнул. — Поэтому, когда угроза жизни устранена, я не тороплюсь. Лучше медленное, но верное исцеление, чем смерть от собственного тела.

Он взял с тумбочки глиняную баночку, открыл. В нос ударил резкий, травяной запах, смешанный с чем-то сладковатым, приторным. Хельм, зачерпнув пальцами густую, тёмно-зелёную мазь, начал осторожно втирать её в обожжённую кожу Огонька. Воин зашипел, но не двинулся с места.

— Это то, что Мираж купила в городе, — сказал Хельм, заметив взгляд брата. — Обезболивает, снимает воспаление. Пока магия справляется с самым сложным, мази помогают телу восстановиться самому.

Амберто, глядя на баночку, вдруг замер. Его взгляд, скользнув по глиняной поверхности, наткнулся на клеймо — выдавленный в сырой глине, а потом обожжённый символ. Змея, кусающая собственный хвост. Герб Дома Змеи.

— Это… — начал он, но так и не договорил.

— Да, — Хельм, не оборачиваясь, кивнул. — Мазь изобретена в лабораториях Дома Змеи. Возможно, даже в тех самых подвалах, где мы с тобой когда-то…

— Не напоминай, — мрачно перебил Амберто, ощутив привкус пепла на языке. Он смотрел на баночку, и перед глазами, вместо мази, вдруг встали картины: подвалы, клетки, запах крови и страха, въевшийся в камни. Он знал, что Дом Змеи не брезговал опытами на живых. И знал, что те, кто пострадал от огня — при допросах, пытках, несчастных случаях — могли стать подопытными для создания таких вот мазей. А если подопытных не хватало, дом мог сам их создать.

— Сколько людей пытал Дом Змеи, разрабатывая эту мазь? — спросил он, и в его словах, тихих, едва слышных, не было злости. Только холодная, тяжёлая горечь.

— Не знаю, — ответил Хельм. — Много. Слишком много.

Он помолчал, потом добавил:

— Но сейчас она спасает жизнь.

Амберто молчал. Он смотрел на баночку, на мазь, на руки брата, которые, не дрожа, втирали её в обожжённую кожу Огонька. И в голове, в такт сердцу, билась одна, короткая, жестокая мысль: «Зло, совершённое в прошлом, не становится добром от того, что его используют во благо. Но если отказаться от него, умрёт тот, кто не должен умирать».

Он поднял глаза на Огонька. Воин, прикрыв веки, дышал тяжело, но ровно. Боль отступала, уступая место сну.

— Я понимаю, — сказал Амберто, но в его словах не было оправдания для дома Змеи. — Но легче от этого не становится.

— И не станет, — ответил Хельм. — Никогда.

Амберто молчал. Слова брата, тяжёлые, как камни, давили на плечи. Он смотрел на Огонька — на его обожжённое тело, на лицо, искажённое болью, на руки, которые ещё недавно сжимали кулаки, а теперь безвольно лежали поверх одеяла. И в голове, в такт сердцу, билась одна мысль: «Я должен был быть там. Не он. Я».

— Прости, — сказал он, и слова шли через горло словно камни, царапая трахею. — Меня не было. Я всё пропустил. Я должен был… я сам должен был выйти на дуэль. А не…

— Уйми свой самобичевание, — перебил Хельм. — Ты иногда бываешь невыносимо слеп.

Амберто дёрнулся, будто от удара. Огонёк, лежавший на кровати, приподнял голову, пытаясь вмешаться, но Хельм, не глядя, жестом остановил его.

— Ты думаешь, он случайно ввязался в эту дуэль? — продолжал друид, и в его словах, только что спокойных, теперь слышалась злость. — Он спровоцировал её. Как в Галлиполе, в магазине арбалетов. Помнишь? Тогда он тоже искал ссоры. И ты убил человека.

Огонёк, услышав это, дёрнулся, попытался схватить Хельма за руку, сжать пальцы, но лишь издал болезненный стон — обожжённые мышцы не слушались, и рука, бессильно упав, замерла на одеяле.

— Он хотел, чтобы ты привык убивать, — Хельм посмотрел на брата, и в его глазах, усталых, покрасневших, не было осуждения. — Чтобы ты не ломался, когда придётся. Вот и сейчас он полез в драку, надеясь, что ты вступишься. Что тебя вынудят драться. Что ты снова…

— Так я правильно понял? — Амберто перевёл взгляд на Огонька, и в его голосе сквозило недоумение. — Брат, ты хочешь сказать, что Огонёк специально втягивает нас в неприятности?

Огонёк, не в силах ответить, только выдохнул — долго, тяжело, будто сбрасывая груз, который нёс не один день.

— Нет, — сказал Хельм, и в его словах прозвучала нотка сомнения. — Только тебя.

— Как тогда назвать наш поход к сердцу порчи? Это была твоя просьба. Ты втянул нас, и мы пошли. — Амберто повернулся к брату, и в его глазах, усталых, воспалённых, зажёгся тот самый огонь, который Хельм видел в нём ещё в детстве. — Как назвать то, что я захотел помочь Лоре? Я втянул вас, и мы чуть не погибли на перевале. Как назвать то, что Мираж вмешалась в дела дома Змеи? Она втянула нас, и если бы не её деньги, ты, брат, сейчас кормил бы червей после кислотной ловушки.

— Это другое... — произнёс Хельм и сам умолк. Его лицо, бледное, с запавшими глазами, было задумчивым.

— Я понимаю тебя, — Амберто говорил тихо, но решительно. — Твою философию баланса. Сохранение любой жизни. Осторожность. Обдумывание каждого шага. Я понимаю, брат. Но я не могу это принять.

— Почему? — Хельм поднял голову, и в его глазах было искреннее недоумение. — Почему другие расы готовы жить в мире с природой, а люди — нет? Почему нам всегда всего мало? Мы рубим лес, чтобы построить корабли, чтобы доплыть до новых земель и рубить лес уже там. Почему мы взяли всё худшее у других рас? Жадность дварфов. Гордыню эльфов. Жестокость орков. Коварство гоблинов. Почему?

Амберто смотрел на него долго, очень долго. Потом усмехнулся. Невесело, почти грустно.

— Может быть, поэтому, — сказал он, и в его голосе звенела та же сталь, что звучала у отца, когда тот принимал решения, от которых зависели жизни, — людские города тянутся с запада на восток по всему континенту. А остальные расы сидят по своим лесам и болотам. А дварфы, к подгорному трону которых людские короли ходили на поклон, теперь — обслуга в человеческих городах.

В комнате стало тихо. Огонёк, прикрыв глаза, замер, не двигаясь. Хельм смотрел на брата, и в его глазах, усталых, покрасневших, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Боль? Понимание? Или просто усталость от этого вечного спора.

— Я не хотел, — произнёс Амберто.

— Нет, — Хельм покачал головой. — Хотел. И ты прав. — Он помолчал, потом добавил: — Люди — это развитие. Но любое развитие имеет восход, зенит и закат. И сейчас люди в своём саморазрушении движутся к закату. Как бывало и прежде. Сколько империй пало? Древняя. Старая. Теперь — Империя Грифона. Она тоже рухнет. Вопрос только — когда.

— Ты в этом уверен? — спросил Амберто.

— Я в этом живу, — ответил Хельм и, отвернувшись, снова взял баночку с мазью. — А теперь дай мне закончить.

Амберто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он молча стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел, как Хельм, закончив с мазью, накладывает на обожжённую грудь Огонька чистые, пропитанные травами бинты. Воин молчал — слишком устал, чтобы спорить, слишком изранен, чтобы вмешиваться в чужой разговор.

— Зачем ты пришёл? — спросил Хельм, не оборачиваясь. — Не мог уснуть? Или совесть замучила?

— И то, и другое, — Амберто помолчал, потом добавил: — Я начал сомневаться. В той сделке, что мы заключили с Галлусом.

— Не поздно ли? — Хельм затянул узел, и Огонёк, вздрогнув, замер. — Ульфред уже выдал аванс, притом отнюдь не деньгами.

— Эрик. — Амберто шагнул в комнату, и свет догорающей свечи, дрогнув, упал на его лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. — Он славный парень. Живой. Настоящий. Я не хочу так жестоко рушить его иллюзорный мир. Не хочу, чтобы он становился вторым Ульфредом. Который спокойно смотрит, как его гостя, спасителя его города, пытают огнём на его же глазах.

— Ты предлагаешь отказаться? — Хельм поднял голову, и в его глазах, усталых, покрасневших, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Облегчение?

— Не знаю, — ответил Амберто неуверенно. — Я просто…

— Хватит, — вдруг подал голос Огонёк. — Вы оба… порой такие занудные.

Он попытался приподняться, но, зашипев от боли, снова упал на подушку. Хельм, не говоря ни слова, поддержал его за плечо, и воин, тяжело дыша, продолжил:

— Эрик сбежит. С вашей помощью или без неё. Он же не идиот. После того, как его папаша специально устроил ему показательную порку на глазах у всех… — Огонёк усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то, от чего Амберто стало не по себе. — В лучшем случае его напоят и обворуют в первой же таверне, и он вернётся к папаше с голым задом. А в худшем — прирежут в подворотне, даже не спросив имени.

Он замолчал, переводя дыхание. Хельм, поправив повязку, вопросительно посмотрел на брата.

— Ты помнишь тот ужас в подвале? — Огонёк снова заговорил, и в его речи, тихой, ровной, не было страха — только холодная, стальная констатация. — Когда демон рвал людей, когда мы лежали в грязи, привязанные, беспомощные? Я, знаешь… чуть не обделался. От страха. От бессилия. — Он перевёл взгляд на Амберто, и в его глазах, воспалённых, лихорадочно блестящих, зажёгся тот самый огонь, который Амберто видел в нём в бою. — Ты хочешь такого для Эрика? Чтобы он оказался в подвале, один, без магии, без оружия, и понял, что его сейчас убьют?

Амберто молчал. В голове, в такт сердцу, билась одна мысль: «Нет. Не хочу».

— Мы не можем его защитить, — продолжил Огонёк, и в его голосе, только что твёрдом, послышалось нечто непонятное. — Но можем научить защищаться самим. Дать шанс. А дальше — как получится.

— И ты предлагаешь… — начал Амберто.

— Я предлагаю не сомневаться, — перебил Огонёк. — Согласились — делайте. А если нет — скажите Галлусу прямо сейчас.

Он закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Хельм, вздохнув, поднялся и, подойдя к брату, положил руку ему на плечо.

— Он прав, — тихо сказал друид. — Выбор сделан. Осталось просто его исполнить.

Амберто посмотрел на Огонька, на его обожжённое тело, на лицо, искажённое болью, и вдруг понял: они правы. Оба. Эрик всё равно сбежит. Лучше уж с ними, чем с кем попало.

— Ладно, — сказал Чародей. — Утром поговорю с Эриком. Надо ему как-то аккуратно намекнуть...

Хельм откинулся на спинку стула и потёр переносицу.

— Может, разбудить Мираж? Раз уж у нас импровизированный совет… — устало спросил друид. День был длинным и никак не заканчивался.

— Нет, — Амберто покачал головой. — Пусть спит. Всем ещё понадобятся силы. Сейчас набросаем общий план, а потом, когда она выспится, обсудим детали.

— Чего тут обсуждать? — встрепенулся Огонёк. — Я служил в имперской армии. Знаю, как из маменькиных сынков делать гордость Империи.

Хельм, услышав это, усмехнулся — невесело, но без прежней горечи.

— Поэтому ты и сбежал? — спросил он с едва уловимой насмешкой.

Он тут же осекся, поняв, что шутка вышла неудачной. Но Огонёк, неожиданно для него, хмыкнул.

— Вот такой Хельм, пытающийся шутить, — сказал он, и в его голосе не было злости, — мне нравится больше, чем Хельм занудный. А ещё больше мне понравился Хельм за карточным столом.

— За карточным столом? — Амберто, до этого молчавший, поднял голову. — А что там было?

— Что было? — Огонёк, несмотря на боль, оживился. — Он их всех порвал, как лев. Я уж думал, в конце он не карту на стол засадит, а кому-нибудь в лоб. Такой азарт, такая ярость — я такого в нём никогда не видел.

Хельм покраснел. Даже в полумраке комнаты, при свете догорающей свечи, было видно, как его лицо заливает краска.

— Всё было не так, — пробормотал он, отводя глаза. — Вернее, так, но не совсем. И вообще, это игра. В ней никто не умирает, никто не пострадал.

Он перевёл взгляд на Огонька и заговорил с ещё большим смущением.

— Ну, тот хлыщ… — он запнулся, подбирая слово, — тот Залесский всё равно бы придрался. Карты были лишь поводом.

— Уже не важно, — перебил Огонёк. — Что было, то было. Теперь давайте о деле.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:

— Я предлагаю устроить Эрику подобие службы в армии. Пусть пару-тройку ночей поспит на земле и на корнях. Побегает марш-броски, почистит котелок, броню мою, сапоги всех в отряде. Пусть потаскает снаряжение за нами и за собой. И сам попросится к папочке обратно.

Хельм, слушая это, поморщился.

— Неужели такое устраивают в армии Империи? — спросил он, и в его взгляде, обычно спокойном, читалось лёгкое отторжение.

— В армию, — ответил Огонёк с той самой, солдатской уверенностью, — берут зачастую не самых умных и дисциплинированных. А или тех, кого хотят сплавить из деревни, или у кого шило в одном месте. Те поначалу много из себя строят. А подобные испытания, — он усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то, от чего Хельм невольно поёжился, — мало того что ставят на место, так ещё и объединяют рекрутов в общей ненависти.

— В ненависти к кому? — спросил Амберто.

— К сержанту, — ответил Огонёк. — Плох тот сержант, рекруты которого не пробуют избить его толпой после месяца учебки.

Хельм и Амберто переглянулись.

— Но унижение рекрутов в рукопашном бою, — добавил Огонёк, и его голос стал тише, — это уже второй этап. А нам возиться с Эриком так долго некогда.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Только свеча, догорая, потрескивала, и где-то за окном, в саду, шумел ветер.

— Значит, дадим ему попробовать, каково это — быть наёмником, — подвёл итог Амберто. — Без прикрас. Без героических баллад.

— Именно, — кивнул Огонёк. — А там посмотрим. Может, он и сам захочет вернуться. А может, нет.

Хельм, до этого молчавший, поднял голову.

— А если он не захочет возвращаться? — спросил он.

— Тогда, — ответил Огонёк, и в его голосе звенело скрытое веселье, — значит, он действительно нашёл себя. А мы ему помогли.

Амберто задумался, постукивая пальцем по подлокотнику кресла. В комнате стало тихо, только свеча потрескивала да Огонёк тяжело дышал, приходя в себя после лечения.

— Всё не то, — наконец произнёс чародей. — Мало будет погонять парня с большим рюкзаком и заставить чистить котелок от копоти. Нужен страх.

Хельм, затягивавший последний узел на повязке, замер.

— Если мы возьмём Эрика в действительно опасное дело и он погибнет, — сказал он, не поднимая глаз, — лучше всем нам будет сразу бежать из Империи.

— Согласен, — кивнул Амберто. — Значит, нежить и всяческие монстры отменяются. Реальная угроза — не подходит.

— Тогда, — подал голос Огонёк, — можно нанять каких-нибудь бандитов. Или вообще обычных работяг. Устроим поддельную засаду.

Амберто покачал головой, но потом его лицо просветлело.

— Мысль хорошая, но её можно улучшить. — Он посмотрел на брата. — Гоблинский анклав. Обратимся к гоблинам.

Хельм мрачнел с каждым словом.

— Мне не нравится эта идея, — отрезал он. — Прививать наследнику долины страх перед гоблинами? Ты хочешь, чтобы он вырос таким же, как те купцы, что травят зелёных при любой возможности?

— Всё будет наоборот, — терпеливо пояснил Амберто. — Пусть найдутся якобы гоблины-отступники, предавшие анклав. А сами гоблины из анклава закажут нам найти преступников и разобраться с ними. Эрик будет думать, что мы помогаем восстановить закон, а на деле…

— А на деле мы попадём в засаду, — подхватил Хельм, и в его голосе, только что мрачном, зазвучало понимание. — Проиграем. Посидим в гоблинском плену. А потом сами гоблины из анклава нас освободят и спасут наследника. — Он помолчал, обдумывая. — И Эрик увидит, что гоблины — не монстры, а те, кто хочет мира и законности в долине.

— Именно, — Амберто кивнул. — Он будет им благодарен. И недоверие перед зеленокожими сменится уважением.

Огонёк, до этого молча слушавший, вдруг расхохотался — негромко, чтобы не разбередить раны, но с таким искренним весельем, что Хельм и Амберто невольно переглянулись.

— Мне нравится! — воин вытер выступившие слёзы. — Впечатлений Эрику хватит до конца жизни. И папаша его будет доволен — наследник и геройство получит, и урок усвоит, и к гоблинам проникнется.

— Значит, решено, — подвёл итог Амберто. — Завтра утром переговорю с Галлусом. Предупрежу, чтобы не вмешивался. Останется лишь утром как-то намекнуть Эрику, что в отряде появилось место.

Амберто встал из кресла и направился к выходу, но задержался в дверях, обернувшись к Огоньку и брату.

— Или переносим всё на послезавтра? А завтра пусть наш дуэлянт ещё поваляется в постели?

Воин хмыкнул, но ответить не успел — Хельм опередил его.

— К утру закончу. А отосплюсь потом. Ульфред дал нам неделю, — Друид уже растирал в ступке очередную порцию мази, не поднимая головы. — Иди. Тебе тоже нужен отдых.

Амберто кивнул, пожелал брату спокойной ночи, потом осёкся, осознав, что поспать сегодня ни друиду, ни воину не доведётся, и вышел в коридор. Где-то за окнами уже занимался серый, предрассветный сумрак. Ночь, наконец, заканчивалась.

***

Чародей толкнул дверь своей комнаты, шагнул внутрь — и замер.

У окна, в полумраке, вырисовывался тёмный силуэт. Чья-то фигура, застывшая в напряжённой позе, сжатые кулаки, чуть склонённая голова.

Мысль, холодная и острая, ударила в висок: «Иволга. Или Лора. Или подосланный убийца».

Дар, дремавший в груди, рванулся наружу раньше, чем Амберто успел подумать. Розовый свет полыхнул на ладони, и короткая, ослепительная молния с треском разрезала полумрак. В тот же миг он разглядел — рыжие волосы, веснушки, широко распахнутые, испуганные глаза.

— Эрик? — Амберто отдёрнул руку, и магия, не успевшая развернуться в полную силу, рассыпалась искрами, догорая на кончиках пальцев.

Эрик, бледный, всклокоченный, прижимался спиной к подоконнику. Его грудь тяжело вздымалась, а на щеке виднелась крохотная подпалина — видимо, заряд краешком дотянулся до цели.

— Я… — начал он, сглотнул, прижав руку к отметине, и попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, дрожащей. — Прости. Не хотел… не думал, что ты… что ты так…

— Ты чего здесь делаешь? — Амберто опустил руку, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Розовый свет под кожей успокаивался, но где-то в глубине ещё ворочалось, недовольное тем, что его прервали.

— Мне не спалось, — выдохнул Эрик. — Я пришёл… поговорить. Увидел, что дверь открыта, зашёл. А тебя не было. — Он смущённо опустил глаза, потом снова поднял. — Я подумал… ну, ты был у Мираж. Не стоило мне врываться. Надо было дать вам… — он запнулся, покраснев до корней волос, — совместную комнату.

— Я проверял, как там Огонёк после дуэли, — сухо ответил Амберто, чувствуя, как усталость и раздражение борются в нём с глухим, нелепым весельем. — Его пытали огнём. Весь поединок. Хельм ещё не закончил обрабатывать ожоги.

Эрик побледнел ещё сильнее, и на его лице, только что смущённом, отразился такой неподдельный ужас, что Амберто стало стыдно за свою резкость.

— Я… я не знал… — прошептал он. — Прости. Я не хотел… я просто…

— Зачем ты пришёл? — мягче спросил Амберто, хотя ответ уже знал.

Эрик собрался с духом, выпрямился, и в его глазах, ещё недавно испуганных, зажёгся тот самый огонь, который Амберто видел в нём в лабиринте, когда они пили вино и говорили о свободе.

— Я устал, — сказал он, и голос его, сначала тихий, становился всё твёрже. — Устал от самодурства отца. От этих балов, от этой фальши, от того, что за меня всё решают. Я хочу хотя бы на пару недель почувствовать, что я — не наследник, не марионетка, не… не вещь.

Он шагнул вперёд, и в его позе, в том, как он сжимал кулаки, было что-то отчаянное, почти детское.

— Я хочу нанять вас. Настоящих героев. Чтобы вы взяли меня с собой в настоящее приключение. — Он говорил быстро, боясь, что Амберто перебьёт, не даст договорить. — Я умею сражаться рапирой. Не буду лезть под руку. И я напишу письмо — что если погибну, то в этом виноват только я сам. Никто не предъявит претензий ни вам, ни дому Сокола.

Амберто смотрел на него, и в голове, в такт сердцу, билась одна мысль: «Он сам пришёл. Сам. Значит, не придётся уговаривать».

Он вздохнул — тяжело, устало, но с облегчением.

— Ладно, — сказал он. — Давай обсудим детали.

Эрик просиял, но тут же взял себя в руки, стараясь выглядеть серьёзным.

— Группа отправится в город одна. Завтра утром. Потом мы будем ждать тебя в условленном месте. — Амберто говорил тихо, отрывисто, чтобы не разбудить слуг. — Тебя же обычно охрана сопровождает?

— Да, охрана приставлена ко мне как конвой. Но есть одна таверна, — оживился Эрик. — «Старый кабан». Я иногда там останавливаюсь, когда бываю в городе. Ужин и ночь в таверне — это так… увлекательно.

Амберто вспомнил жёсткие, продавленные матрасы, клопов, разбавленное пиво и вечно недовольных трактирщиков. И, стараясь, чтобы в голосе не сквозила ирония, ответил:

— Да, увлекательно. А что с охраной?

— Они и там не отстанут. Придётся от них... избавиться.

Амберто недоуменно посмотрел на Эрика. Тот внезапно понял, что сказал:

— Нет, я имел в виду, не избавиться в смысле убить, ты что. Можно же оглушить, а лучше — усыпить, подсыпать им что-то в пиво, — у чародея возникли очень дрянные воспоминания, но он кивнул, соглашаясь.

— Так что, значит, договорились? — Эрик протянул руку, и Амберто, помедлив, пожал её.

— Договорились. Завтра утром, после завтрака, мы уезжаем. Ты появишься в таверне к вечеру. Мы позаботимся, чтобы твоим конвоирам было не до тебя. А дальше… — он развёл руками, — дальше будет приключение.

— Спасибо, — выдохнул Эрик, и в его голосе было столько благодарности, столько надежды, что Амберто захотелось провалиться сквозь землю. — Спасибо вам. Всем. Я… я не забуду.

Он развернулся и, не оглядываясь, выскользнул в коридор. Амберто остался стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствуя, как усталость, наконец, наваливается на плечи, сковывает движения, туманит мысли.

«Какой же я лицемер», — подумал он, но сил на стыд уже не осталось.

Он погасил свечу, рухнул на кровать и, даже не успев закрыть глаза, провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Глава 7

Утро в имении Галлуса встретило их запахом свежезаваренного кофе, жареного бекона и ещё чего-то сладковатого — то ли ванили, то ли корицы, что тянулось из кухни, расположенной в цокольном этаже. Амберто спустился в обеденный зал, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой болью в висках. Сон не освежил — он лишь размазал усталость по телу, превратив её в тягучую, липкую тяжесть.

Огонёк уже сидел за столом, бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Его правая рука, покрытая свежими бинтами, лежала поверх скатерти неподвижно, как чужая. Левой он с трудом управлялся с ложкой, и каша, которую он подносил ко рту, то и дело шлёпалась обратно в тарелку.

— Может, помочь? — спросил Амберто, усаживаясь напротив.

— Не надо, — буркнул Огонёк, и в его голосе, слабом, надорванном, слышалось упрямство. — Сам справлюсь.

— Справляется он, — фыркнула Мираж, появляясь из дверей. Её хвост, вчера ещё напряжённый, сегодня расслабленно покачивался, а шерсть блестела — видимо, служанки всё же помогли ей привести себя в порядок. — Половина каши на столе, вторая — на рубахе. В рот попало от силы две ложки.

— Целых две ложки, — огрызнулся воин.

— На тебя хоть слюнявчик одевай, — заметил Хельм, входя в зал и тут же опускаясь на стул с видом человека, который не спал сутки. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. — А то скоро каша засохнет, и будет у тебя вторая броня.

— Будет стратегический запас: кинуть в котёл, залить водой и варить до готовности, — проворчал Огонёк. — И правильно будет «надевай».

Хельм подавился кашей и закашлялся — только что Огонёк, любитель пива, драк и солдафонских шуток, его исправил. Мираж участливо похлопала друида по спине.

— Тебе помочь? — предложил Амберто воину, не в силах смотреть на его мучения.

— Спасибо, мамочка, я уж как-нибудь сам справлюсь. Эта ложка за Императора... — Огонёк дрожащей рукой донёс-таки третью ложку до рта.

— Может, всё же сдвинем планы? Ты совсем никакой, — чародей был мрачен. Вид настолько ослабевшего воина несколько... пугал. Настолько Амберто привык видеть Огонька своей опорой и щитом.

— Потерплю, — усмехнулся воин. — У нас ещё полбанки той вонючей мази, ночью Хельм продолжит.

Хельм, похожий на больного енота из-за чёрных кругов под глазами, явно был не в восторге.

— Чтобы мазать здоровяка мазью, лекарский дар не нужен. А наша фелисийка, как я смотрю, бодра и весела, — сказал он, кивая на Мираж. — Как спалось?

— О, спасибо, что спросил! — Кошка довольно потянулась, и её хвост, изогнувшись, едва не задел лицо Огонька. — Впервые за долгое время спала как убитая. Никто не храпел за стеной, не стонал, не метался в бреду. Красота! Я бы ещё погостила у Галлусов.

— Ты намекаешь, что я храплю? — прищурился Огонёк.

Вся группа с удивлением повернулась на воина.

— Храп? Что ты. Храп — слишком мягкое слово для того боевого рёва, что ты издаешь во сне. Ты в курсе, что трактирщики вынуждены давать скидку другим гостям после нашей первой ночи в их заведении, лишь бы они не съезжали? — у Мираж явно было хорошее настроение.

— Да и ладно, главное, чтобы нам цену не задирали.

— Ладно, хорош, — Амберто отодвинул пустую тарелку. — Нам пора. Галлус ждёт.

***

Глава дома Петуха принял Амберто в своём рабочем кабинете — просторной комнате с высокими окнами, выходящими в сад, где уже успели распуститься утренние цветы на огромной клумбе в виде часов. Ульфред сидел за столом, заваленным бумагами, и даже не поднял головы, когда чародей вошёл.

— Садись, — бросил он, указывая на стул. — Времени мало, говори по делу.

Амберто коротко, в общих чертах, изложил план. Про побег, про гоблинов, про поддельную засаду. Ульфред слушал, не перебивая, и только его пальцы, барабанившие по столешнице, выдавали напряжение.

— Всё равно рискованно, — сказал он, когда Амберто закончил. — Отдавать себя на милость зеленокожим. Мало ли что у них в голове. Если что-то пойдёт не так…

— Не пойдёт, — ответил Амберто, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Они будут заинтересованы в плане не меньше, на кону их существование в долине. Гоблины бывают крайне рациональны, когда вопрос касается выживания. Мы всё продумали.

— Смотрю, у вас богатый опыт общения с разными... — Ульфред не договорил, но в его глазах, цепких, живых, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. — Эрик — мой единственный сын. Я не хочу его потерять.

— Теперь он уже наверняка сбежит, с нами ли без нас, — ответил Амберто. — Ваша выволочка его определённо подстегнула.

Ульфред помолчал, потом кивнул.

— Действуйте. Но если он погибнет…

— Не погибнет, — перебил Амберто. — Клянусь честью дома Сокола.

— Честью? Ещё недавно ты был беглецом, а твой брат вообще изгнан. Нет, если мой сын погибнет по вашей вине, я приду в долину Быка и уничтожу всё, что тебе дорого, — Ульфред на миг дал волю силе крови, дремавшей в его голосе. — Не считай это угрозой. Вы мне искренне нравитесь, но я не смогу поступить иначе. Ступайте. Время не ждёт.

Амберто вышел, и только когда дверь за ним закрылась, позволил себе выдохнуть.

***

Карета, поданная к крыльцу, была той же, что привезла их в имение. Шестёрка гнедых, отдохнувших за ночь, бодро перебирала копытами, и пар, вырывавшийся из их ноздрей, клубился в холодном утреннем воздухе. Кучер, немолодой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, лениво поправил шапку и, не глядя на седоков, взмахнул кнутом.

Внутри кареты царила унылая, тягучая атмосфера. Огонёк, привалившись к стенке, дремал, и его лицо, даже во сне, искажалось гримасой боли. Хельм, сидевший напротив, тоже закрыл глаза — обнажившаяся полоска рун на его руках, тусклая, едва заметная, пульсировала в такт дыханию. Амберто, пристроившийся у окна, чувствовал, как тяжесть, навалившаяся на плечи, медленно отпускает, уступая место усталости.

Мираж, сидевшая рядом с Огоньком, смотрела то на него, то на Хельма, то на Амберто. Её хвост нервно подрагивал, уши то и дело дёргались, но она молчала — терпела, хотя это стоило ей видимых усилий. Раз, другой, третий она открывала рот, чтобы спросить, но, наткнувшись на закрытые глаза спутников, снова замолкала.

Карета въехала в Галлиполь, и вскоре за окнами замелькали знакомые улицы. Амберто велел кучеру остановиться у центральной площади.

— Дальше пешком, — сказал он, первым вылезая из экипажа. — Не хочу, чтобы нас слушали.

Огонёк, кряхтя, сполз на мостовую, Хельм выбрался следом, Мираж спрыгнула последней. Экипаж, скрипнув, покатил прочь, и только когда толпа скрыла их от чужих глаз, фелисийка, наконец, не выдержала.

— Я чувствую, вы что-то задумали! Я же вижу, как вы переглядываетесь! И уже обсудили с Галлусом, — острый коготок кошки уткнулся в грудь чародея.

— Да, мы ночью начерно набросали план, — сказал он, и Мираж, встрепенувшись, тут же набросилась на него:

— И без меня? Как будто я не пойму или выболтаю!

— Тише, — Амберто поднял руку. — Мы не хотели тебя будить. Вчера было поздно, ты спала, а мы…

«Заговор, — раздался в её голове знакомый, вкрадчивый голос. — Тебя не спросили. Твоё мнение никого не волнует. Ты для них — инструмент. Оружие. Кошка, которую можно взять с собой, а можно и оставить».

— А вы, значит, решили, что я лишняя? — Мираж скрестила руки на груди, и её хвост, до этого расслабленный, напрягся. — Что моё мнение не важно?

— Никто так не считает, — вмешался Хельм, не открывая глаз. — Просто так сложилось.

Мираж замерла. Её хвост, только что напряжённый, обмяк.

— Ладно, — буркнула она. — Рассказывай.

Амберто коротко, в общих чертах, пересказал вчерашний разговор. Про Эрика, про побег, про гоблинский анклав и поддельную засаду.

— Есть одна проблема, если гоблины не согласятся, — закончил он, — вся затея провалится.

Мираж слушала, не перебивая. Её хвост, до этого напряжённый, замер, и только глаза, жёлтые, кошачьи, блестели в полумраке кареты.

— Проблема явно не одна, — задумчиво протянула фелисийка. — Только я её вижу?

Амберто смутился. Его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, залила лёгкая краска.

— Всё было как-то спонтанно, мы были уставшие, — ответил он. — Ты спала, мы не хотели тебя будить. Но если тебе что-то не нравится… — он развёл руками, — я открыт к предложениям.

— Не нравится, — отрезала Мираж. — Мне не нравится мысль оказаться связанной, без оружия, в плену у гоблинов. А если что-то пойдёт не так? Ты уверен, что они не используют эту ситуацию как-то иначе?

Амберто задумался. Надолго. Потом кивнул.

— Ты права, — сказал он. — Тогда в плен попадут Эрик и я. Вы с Хельмом и Огоньком останетесь на свободе. Якобы избежите плена и приведёте подкрепление.

— С Огоньком? — Мираж кивнула на воина, который, приоткрыв глаза, слушал разговор, но не вмешивался. — Он еле на ногах стоит.

— Я справлюсь, — прохрипел Огонёк, и в его голосе, слабом, надорванном, не было сомнений. — Не в первый раз.

— В первый раз ты был моложе, — заметила Мираж.

— Старый конь борозды не испортит, — усмехнулся воин. — С возрастом пришла мудрость.

Мираж закатила глаза.

— Ладно, — вздохнул Амберто. — Значит, решено. В плен идём я и Эрик. Остальные — на подхвате.

— Ну надейся, что вас не продадут на какие-нибудь нелегальные шахты — не унималась Мираж. — Или в бордель.

— Зачем? — выпучил глаза Хельм.

— У них другой склад ума, — парировала кошка.

— Судишь по себе? — подал голос Огонёк.

Фелисийка лишь фыркнула.

***

Группа тем временем вышла за городские ворота. Стражники лишь отсалютовали им, даже не спросив документы. Даже здесь слава неумолимо догоняла. Дорога, мощёная булыжником, сменилась укатанной грунтовкой. Вдоль неё потянулись осенние голые поля.

Спустя полчаса они дошли до опушки леса, и Амберто, вдохнув полной грудью, почувствовал, как усталость, наконец, отпускает, уступая место холодной, бодрящей свежести. Воздух пах хвоей, прошлогодней листвой и ещё чем-то — прелым, сладковатым, напоминавшим о близости болот.

— Хельм, — позвал он.

Друид, ушедший в свои мысли, поднял взгляд.

— Пора.

Хельм кивнул, достал амулет, провёл по нему пальцем. Зелёный свет, слабый, едва заметный, вспыхнул — и из камня, потягиваясь и щурясь от дневного света, выплыла Аэуэ.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, и в её голосе, звонком, недовольном, слышалось искреннее возмущение. — Я там уже заждалась! Вы что, меня бросить решили? Я уже думала, вы про меня забыли! А я там, в темноте, одна, и даже поговорить не с кем!

— Прости, — устало ответил Хельм. — Город. Потом поместье Галлуса. Не до тебя было.

— Поместье? — Аэуэ прищурилась. — У Галлуса? Это типа главный у вас? Тут, в долине? И что, бал был? Танцы? А вы меня не призвали! Я б такую пыльцу рассыпала! Они б до сих пор чихали и чесались!

— Не до танцев было, — буркнул Огонёк. — Нас чуть не убили.

Аэуэ, услышав это, замерла. Её крылья, только что трепетавшие, опустились, и она, подлетев ближе, с тревогой оглядела воина.

— Ты ранен? Сильно? А кто? Я их! Я им!

— Успокойся, — Хельм поймал её за крыло, не давая взлететь. — Уже всё позади.

— Позади? — Аэуэ вырвалась, но лететь не стала. — А почему ты такой бледный? И руки трясутся? И руны еле светятся? Ты что, тоже ранен?

— Устал, — ответил Хельм. — Не спал всю ночь.

— Всю ночь? — фея перевела взгляд на Огонька, потом на Амберто, потом снова на Хельма. — Вы что, опять воевали?

— Воевал он, — поправил Хельм, кивнув на здоровяка. — А я устранял последствия.

— Надо бы в круг, — Аэуэ перевела взгляд на друида, и в её глазах, светящихся, мерцающих, мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. — Там силы быстрее восстанавливаются.

— Не сейчас, — покачал головой Хельм. — Нам нужно в гоблинский анклав.

— В анклав? — Аэуэ вздохнула. — Ладно. Но потом — в круг. Обещай.

— Обещаю.

— Надо было лошадей купить, — подал голос Огонёк. — Пешком по осенней грязи таскаться — то ещё удовольствие.

— Лошадей? — Аэуэ фыркнула. — Кому нужны лошади, когда есть я?

Она уверенно полетела в сторону леса и снисходительным жестом махнула в сторону опушки. Воздух слегка поплыл и между деревьями замерцал проход на Лесную тропу.

— Ничего себе у тебя прибавилось сил! Я думал, эти тропы только на магических линия проходят, — удивился чародей.

— Ну вообще-то да, только на линиях. Просто одна как раз тут начинается. Но согласитесь, было эффектно, — Аэуэ несколько смутилась и полетела первой.

Группа шагнула на тропу и уже через минуту лес вокруг изменился. Вокруг, насколько хватало взгляда, тянулась чаща — старая, дремучая, с деревьями, чьи кроны смыкались над головой, не пропуская солнечного света.

***

Лесная тропа вилась между стволами, узкая, едва заметная, и Амберто, шедший первым, то и дело оглядывался, проверяя, не отстали ли остальные. Огонёк, бледный, с трудом передвигавший ноги, опирался на плечо Хельма, и каждый его шаг, казалось, стоил ему неимоверных усилий. Друид, не спавший всю ночь, тоже выглядел не лучшим образом — под глазами залегли тени, руны на руках пульсировали тускло, едва заметно.

Аэуэ сидела на плече Хельма, но, заметив, что друид едва переставляет ноги, тихонько сползла и полетела чуть позади.

Мираж, шагавшая следом, долго смотрела на неё, потом, прибавив шагу, поравнялась с феей.

— Аэуэ, — тихо позвала она.

Фея приоткрыла один глаз.

— Чего?

— Нам надо поговорить.

— О чём? — Аэуэ спрыгнула с ветки и, перелетев на плечо Мираж, устроилась там, болтая ногами в берестяных башмачках.

— Ну… — Мираж замялась, подбирая слова. — Мы почти не знакомы. А нам, возможно, придётся работать вместе. Долго. Наверное, стоит узнать друг друга получше.

Аэуэ приподняла голову, и в её глазах, светящихся, мерцающих, мелькнуло недоумение.

— Зачем?

— Как зачем? — Мираж опешила. — Мы же девушки. Должны держаться вместе.

— Почему? — Аэуэ села поудобнее, и её крылья, расслабленные, легли на спину. — Что такого в том, что у тебя между ног, что это определяет, с кем тебе общаться, а с кем нет?

Мираж подавилась воздухом и чуть не споткнулась о корень.

— Ну… это традиция. Девушки понимают друг друга лучше. Могут посоветоваться, обсудить…

— Обсудить что? — не унималась Аэуэ. — Парней? Ты хочешь поговорить о парнях?

— Ну… — Мираж покосилась на Амберто, который шёл впереди, не оборачиваясь. — Может быть.

— Ты к чему-то ведёшь, — Аэуэ прищурилась, и в её глазах, светящихся, мерцающих, зажёгся нездоровый интерес. — Я права?

Мираж вздохнула. Прятаться было бессмысленно.

— Неужели тебе не страшно? — спросила она, и в её голосе, тихом, ровном, не было привычной насмешки. — Бросить всё. Свой лес. Образ жизни. Своих друзей. И отправиться с Хельмом. Ты же его почти не знаешь. Вы общались, ну… пару дней. А потом ты добровольно заперла себя в амулете демонолога. Зачем? — Она помолчала, потом добавила тише: — Или у тебя не было друзей?

Аэуэ замерла. Её крылья, только что расслабленные, напряглись, и она, отвернувшись к деревьям, долго смотрела на проплывающие мимо стволы, на листья, которые, ещё зелёные, начинали желтеть на краях.

— Знаешь, — наконец сказала она, и в её голосе, звонком, но задумчивом, не было прежней игривости, — я как-то не думала об этом. Друзья? — она усмехнулась, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то, от чего Мираж стало не по себе. — Фейри непостоянны и капризны. Сегодня они дружат, завтра ссорятся без повода. Можно ли это назвать дружбой?

Она помолчала, потом добавила:

— Лес? Ну, он везде лес. Я уверена, что когда мы завершим странствие, у Хельма будет лес — всем лесам на зависть. Он же друид. Он может вырастить его из ничего. — Она замолчала, потом продолжила тише: — А что я чувствую к Хельму? Сложно сказать. Рядом с ним мне хорошо и спокойно. Он не такой, как фейри — он как скала в буйном море. Это успокаивает. Он сильный, — она подчеркнула это слово. — Нет, не физической силой и не магическим даром, хотя и даром в том числе. У него сильная и чистая душа. Иначе он не смог бы так легко и быстро изгнать скверну из круга. Рядом с ним я чувствую сопричастность к чему-то большему.

Она замолчала, и Мираж, не зная, что сказать, тоже молчала. Только ветер шумел в кронах да где-то вдалеке стучал дятел.

— А теперь твоя очередь, — вдруг сказала Аэуэ, и в её голосе, только что задумчивом, снова зазвенели знакомые, насмешливые нотки.

— Что? — не поняла Мираж.

— Откровенность за откровенность, — пояснила фея. — Ты меня расспросила, теперь я тебя. Выкладывай. Почему от тебя стало больше пахнуть скверной? Раньше я не замечала на фоне отравленного леса, но сейчас, когда здесь чисто, я явно чую. Что случилось?

Мираж побледнела. Её хвост, только что расслабленный, напрягся, и она, опустив голову, долго смотрела себе под ноги.

— Я съела сердце демона, — сказала она наконец, и в её голосе, тихом, ровном, не было оправдания. — В горах, когда мы сражались с тем демоном-лордом. А недавно… съела ещё одно. У того, кто напал на нас в подвале.

Она замолчала, ожидая осуждения, но Аэуэ, вместо того чтобы ужаснуться, вдруг подалась вперёд, и её глаза, светящиеся, мерцающие, зажглись неподдельным интересом.

— Какое оно было на вкус? — спросила она, и в её голосе, восторженном, почти детском, не было и тени отвращения. — Ты получила новые силы? Что-то изменилось? Не выросло ли у тебя что-то лишнее? Крылья? Хвост? Ещё одна голова в странном месте?

Мираж, ожидавшая чего угодно, но не этого, растерянно заморгала.

— Я… — начала она, но Аэуэ, не дожидаясь ответа, продолжила:

— А магия? Она изменилась? Ты можешь теперь делать то, чего не могла раньше? Поджигать взглядом? Летать? Становиться невидимой?

— Какие-то силы я получила, — осторожно ответила Мираж. — Какие — сама ещё не поняла. Но группа в курсе. Хельм знает. Огонёк знает. Амберто… — она запнулась, — тоже.

— А он не пытался тебя убить? — Аэуэ склонила голову набок, и в её глазах, светящихся, мерцающих, мелькнуло любопытство. — Друиды обычно не жалуют тех, кто связан с Бездной.

— Хельм сказал, что если я начну терять контроль, он меня остановит. Но пока не трогает.

— Мудро, — кивнула Аэуэ. — А теперь другой вопрос. — Она помолчала, потом спросила прямо: — Не хочешь сбежать с Амберто?

Мираж, шедшая по тропе, споткнулась о корень и едва не упала.

— Что? — переспросила она, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Ну, — Аэуэ пожала плечиками, — все эти расспросы. «Неужели тебе не страшно?», «А что ты чувствуешь?». Обычно такие вопросы задают те, кто сам размышляет о побеге. Или о любви. Или о том и о другом сразу.

— Я не… — Мираж запнулась, подбирая слова. — Это невозможно.

— Почему? — не унималась фея.

— Потому что я принадлежу организации, — тихо ответила Мираж, и в её голосе, хриплом, надорванном, послышалась горечь. — Из таких просто так не уходят.

Аэуэ хотела сказать что-то ещё, но Мираж, оглянувшись на Амберто, который шёл впереди, не оборачиваясь, вдруг отвела взгляд и, поколебавшись, приподняла край рубахи.

На боку, на фоне чёрной густой шерсти, белое пятно казалось особенно неправильным. Не ожог, не рана — просто участок, где шерсть стала белой, мёртвой, и кожа под ней казалась восковой, неестественной.

— Это он? — спросила Аэуэ, и в её голосе, только что любопытном, послышался страх.

— Да, — ответила Мираж, и в её голосе, тихом, ровном, не было осуждения. — Но он не хотел. Это вышло случайно.

— Понятно, что не хотел, — Аэуэ подлетела ближе, рассматривая пятно. — Вопрос — как он будет это расколдовывать?

— Что? — не поняла Мираж.

— Ну, — фея сделала круг над её головой, и пыльца, светящаяся, искристая, посыпалась на плечи, — раз он это сотворил, значит, может и убрать. Достаточно найти кого-то с похожим даром, кто мог бы научить его управлять им.

— Ты думаешь, это возможно? — Мираж подняла голову, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, мелькнула надежда.

— Не знаю, — честно ответила Аэуэ. — Но попробовать стоит.

Мираж хотела сказать что-то ещё, но в этот момент впереди, на повороте, из тумана выступила фигура. Хельм, шедший вторым, поднял руку, останавливая группу.

— Тихо, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, послышалось напряжение. — Впереди кто-то есть.

Аэуэ, вздохнув, перелетела на плечо друида и, прижавшись к его шее, затихла. Мираж, опустив рукав, отвернулась к лесу, и только её хвост, напряжённый, замер, выдавая волнение.

***

Из тумана вышел фелисиец. Крупный, под стать Мираж, но в отличие от неё — тигриной окраски, с полосами, которые, казалось, двигались сами по себе, переливаясь в свете лесных сумерек. Одет он был в одежды пустынных бедуинов — широкие шаровары, свободная рубаха, поверх которой накинут выцветшая, но богато расшитая жилетка. За поясом торчал меч — вернее, то, что от него осталось. Клинок, обломанный у самой рукояти, едва доставал до середины бедра, но в руке этого фелисийца он казался не игрушкой, а опасным, смертоносным орудием.

И одна особенность, бросавшаяся в глаза сразу — он был толстеньким. Не жирным, нет — пухлым, упитанным, с круглыми щеками и мягким, обманчиво добродушным лицом. Он напоминал скорее домашнего кота, дорвавшегося до сметаны, чем воина, готового к поединку.

— Пожар, — представился фелисиец, и голос его, низкий, рокочущий, не вязался с внешностью. — Избранный Конклава Пустыни. — Он почтительно склонил голову, и его взгляд, жёлтый, с вертикальными зрачками, упёрся в Хельма. — Я пришёл вызвать тебя на поединок.

Хельм, с чёрными кругами от недосыпа, ответил с раздражением:

— Вот именно сейчас?

— Природа благоволит сильным, — Пожар говорил спокойно, без напора, и в его голосе, тихом, ровном, не было угрозы. — Слабый должен отдать свою силу, чтобы сильный мог остановить разрушителя.

— Я не дам убить ни брата, ни себя, — жёстко ответил Хельм.

— Смерть — это лишь начало очередного путешествия, — Пожар усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то, от чего Амберто стало не по себе. — Все мы прошли из круговорота душ, и в него же и отправимся.

— Во-первых, твои слова звучат так, будто мы на пикнике, а не на дуэли, — подал голос Огонёк. — А во-вторых, если ты собрался его убивать, давай сначала разберись со мной.

— С тобой? — Пожар окинул воина внимательным взглядом. — Ты ранен. Я не дерусь с ранеными.

— А с уставшими дерешься? — парировал Огонёк.

— С уставшими — да. Усталость не помеха для истинного воина. А вот раны… — он покачал головой. — Раны — это нечестно.

— Какой благородный, — фыркнула Мираж. — Прямо рыцарь на белом коне.

— У нас в Пустыне нет лошадей, — серьёзно ответил Пожар. — Есть верблюды. Они выносливее и умнее.

— Пфф, как будто я не помню. По тебе видно, что верблюд явно умнее.

Амберто, слушая этот странный диалог, чувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь, понемногу отпускает. Этот пухлый фелисиец, с его обломанным мечом и разговорами о верблюдах, казался не опасным противником, а скорее забавным чудаком.

— Слушай, Пожар, — сказал он, — может, отложим поединок до лучших времён? Мы сейчас заняты.

— Я вижу, — кивнул Пожар. — И я готов подождать. — Он сделал шаг назад, и туман, сгущаясь, начал скрывать его фигуру. — До встречи, Избранный Леса. Надеюсь, к тому времени ты будешь в форме.

Он поклонился — и исчез. Не растворился, не ушёл — просто исчез, оставив после себя только клубы дыма, которые, медленно рассеиваясь, таяли в воздухе.

Повисла тишина. Огонёк, до этого молчавший, открыл рот, закрыл, потом выдавил:

— Я думал, ты странный, Хельм. Но ты — верх адекватности. Рядом с этими…

— На разных территориях — разные конклавы, — устало ответил Хельм. — Я как-то не общался с представителями Пустыни или Степей.

— Зато теперь пообщаешься, — буркнул Огонёк. — Если выживем.

— А он ничего так, — неожиданно сказала Мираж. — Пухленький, милый. И вежливый. Не то что некоторые.

— Ты на кого намекаешь? — прищурился Огонёк.

— На тебя, на тебя. Кто же ещё?

— Я, между прочим, тоже вежливый.

— И пухленький.

— Это защита жизненно важных органов.

— Ладно, хорош, — Амберто поднял руку. — Идём дальше. Времени мало. Нужно успеть уговорить гоблинов, вернуться и похитить наследника золотого дома.

Лесная тропа, петляя между стволами, уходила вглубь, туда, где в сером сумраке уже угадывались очертания гоблинского анклава. А в голове Хельма, словно эхо, звучали слова уходящего фелисийца: «До встречи, Избранный Леса».

Глава 8

Лес расступился, открывая дорогу, что вела к огромной проплешине, заросшей высокой, жёсткой травой, в которой утопали пни и валуны. И посреди этой поляны, в десятке шагов от опушки, вздымался частокол.

Он не был похож на человеческие укрепления — не прямой, не ровный, а изогнутый, будто повторяющий изгибы земли. Брёвна, вкопанные вертикально, сходились вплотную, но не были ошкурены — кора, потрескавшаяся, покрытая лишайником, придавала стене вид живой, дышащей. Над частоколом, на три человеческих роста, возвышались две сторожевые вышки — грубые, сложенные из необработанного камня и брёвен, с узкими бойницами, из которых, несомненно, за ними следили.

— Ничего себе, — выдохнул Огонёк, опираясь на плечо Хельма. — А я думал, они в норах живут. Или в шалашах.

— Живут, где удобно, — ответил Хельм, разглядывая частокол. — И не рубят лес, как люди, не расчищают поля, не жгут траву. Зачем? Им это не нужно.

— А как же еда? — Амберто оглядывался, но за частоколом не было видно ничего, кроме брёвен и вышек. — Где они выращивают… ну, овощи там, злаки? Чем они питаются?

Хельм усмехнулся — невесело, но без прежней горечи.

— Ты спрашиваешь, как человек, — сказал он. — Гоблины — хищники. Не в том смысле, что убивают ради забавы, а в том, что их пищеварение не приспособлено к долгой диете из зерновых и бобовых. От каши они пухнут и болеют. Им нужно мясо, рыба, грибы, яйца. И, — он помолчал, — насекомые.

— Насекомые? — Амберто передёрнуло. Он представил жирных, блестящих жуков, что копошились в подвалах, и мысленно поблагодарил судьбу за то, что его не заставляли есть подобное.

— Жуки, личинки, кузнечики, — невозмутимо продолжил Хельм. — Высушенные, жареные или сырые. Они богаты белком. В неурожайные годы это спасает от голода.

— И ты это пробовал? — спросил Огонёк с неподдельным интересом.

— Приходилось.

— И как?

— На вкус — как хрустящие орешки. Если хорошо посолить.

Мираж, шедшая позади, фыркнула.

— Вы бы ещё термитов обсудили. Пошли уже, а то так и будем стоять, пока нас не заметят.

— Уже заметили, — тихо сказал Хельм, кивая на вышки.

Из бойниц на них смотрели. Не угрожающе, скорее настороженно. Гоблины-дозорные не прятались, не вскидывали луки — просто наблюдали. И в этом спокойном, выжидательном взгляде было что-то более тревожное, чем открытая враждебность.

— Идём, — Амберто первым шагнул к воротам. Но Хельм не спешил следовать за ним. Он вопросительно смотрел на Аэуэ, нерешительно застывшую на опушке.

— Всё в порядке? — спросил друид.

— Боюсь, мне туда хода нет, — ответила фейри.

— Из-за дыма? Я думал, гоблины живут в мире с природой.

— Нет. Много оберегов. Духов-хранителей. Таким как мы, там могут быть не рады, — фея как будто смутилась. — Не понимают гоблины обычных шуток. А было так весело на праздник солнцестояния подмешать им немного медвежьих ягод.

— Это те, что со слабительным эффектом? — фея кивнула. — И всё?

— Нуууу... а еще немного сон-ягод. Кто же знал,что они совместят праздник со свадьбой сына шамана, пригласят гостей. Я потом так смеялась, что из невидимости выпала...

Хельм молча достал из-за пазухи амулет и фея быстро в него юркнула.

***

Ворота оказались массивными, сколоченными из толстых, неструганых досок, скреплённых железными полосами, на которых кое-где ещё виднелась ржавчина, а кое-где — свежая ковка. Петли, грубые, сделанные из толстых прутьев, скрипнули, когда створки приоткрылись, и в щель показался гоблин.

Не шаман, не старейшина — обычный воин, судя по ожерелью из клыков на шее и короткому, широкому мечу, заткнутому за пояс. Он был невысок, даже по меркам своего племени, коренаст, с кожей цвета болотной тины и жёлтыми глазами хищника. Одет он был в кожаную, грубо сшитую куртку и штаны, заправленные в высокие сапоги — явно не гоблинской работы, человеческие, перешитые на маленькую ногу.

— Стоять, — сказал он, и голос его, гортанный, но чистый, прозвучал негромко, но отчётливо. — Кто такие? Зачем пожаловали? Не похожи на торговцев.

Он окинул их взглядом — цепким, внимательным, — задержался на Огоньке, перевязанном, бледном, на Хельме с его тёмными кругами под глазами, на Мираж, чей хвост нервно подрагивал, и на Амберто, стоявшем впереди.

Огонёк присвистнул:

— И не боишься так к людям выходить? А вдруг мы бандиты какие и тебя сейчас прирежем?

— И станете ежами. Наши воины следят за каждым вашим вздохом, а их стрелы смазаны тем, что вам явно не понравится, — гоблин явно бравировал перед своими людьми.

— Неужели ядом? — удивился Амберто.

— Дерьмом. Выжившие умрут в жутких муках.

— Мы к шаману, — прокашлялся чародей и продолжил, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — По делу. Важному.

— К шаману? — Гоблин прищурился. — Все к шаману. А что за дело — секрет? И почему вы пешком? Где лошади? Где обоз? Вы не купцы, вы… — он принюхался, и его ноздри, узкие, подвижные, дрогнули. — Вы пахнете лесом.

— Мы — наёмники, — Амберто достал из кармана серебряное кольцо с соколом, надел на палец, протянул руку. — Наследник Серебряного дома Сокола. Пришёл договориться.

Гоблин посмотрел на кольцо, на перстень, на отблеск металла в сером свете. Потом усмехнулся.

— Мало ли у кого какие кольца, — сказал он. — Был у нас один… с медным кольцом. Требовал, чтобы его слушались. Пришлось вышвырнуть.

Он скрестил руки на груди, и в его позе, в том, как он чуть расставил ноги, было что-то неуловимо знакомое. Амберто вдруг вспомнил — также сварливо и уверенно в своей правоте говорила бабка-привратница, что охраняла вход в мужском корпусе, ещё в Академии. И стоило кому задержаться в городе дольше положенного, начинала также выедать плешь.

— Нам нужно к шаману, — повторил Амберто, стараясь, чтобы в голосе не сквозило раздражение. — Это важно. Для всех.

— Для всех? — Гоблин приподнял бровь. — Для кого «всех»? Для людей? Для гоблинов? Для леса?

— Для долины, — ответил Хельм, выступая вперёд. — Для тех, кто в ней живёт.

Гоблин перевёл взгляд на него, и его глаза, блестящие, чёрные, сузились.

— А ты кто такой? — спросил он. — Тоже наследник? Или так, на подхвате?

— Я — друид, — сказал Хельм, и в его голосе, усталом, хриплом, вдруг прорезалась та самая, каменная уверенность, которую Амберто слышал в лесу. — И я пришёл просить помощи.

Гоблин замер. Его лицо, ещё минуту назад насмешливое, стало серьёзным.

— Друид, — повторил он, и в этом слове, гортанном, растянутом, было что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Уважение? Страх? Или просто любопытство? — Давно у нас не было друидов. С тех пор, как…

Он не договорил.

Из-за ворот, шаркая деревянными сандалиями, вышел старый гоблин. Он был низок, сутул, с кожей, покрытой глубокими морщинами, и седой, жидкой бородой, заплетённой в тонкую косичку. Одет он был в простой, выцветший балахон, подпоясанный верёвкой, и в руках держал посох — не такой, как у Хельма, гладкий, с рунами, а грубый, суковатый, из корявого корня. На шее у него висело ожерелье — не из клыков, а из маленьких, тускло поблёскивающих камней, и каждый камень, казалось, жил своей жизнью, пульсируя в такт дыханию хозяина.

Старик хмуро посмотрел на гоблина, а затем начал лупить его своим посохом. Молча и сосредоточенно.

— Уй, деда, за что? Не надо! Больно! — гоблин-привратник сразу потерял всю свою напыщенность и лишь прикрывал голову от особо болезненных ударов.

— Что? Решил, ты тут самый главный? Захотел перед Свиристелью покрасоваться? Показать, какой ты бесстрашный воин? Вот пусть она посмотрит, как дед тебе свою науку передаёт. Не получается через голову, получится через жопу! — со стороны вышки раздался короткий женский смешок. Амберто с удивлением понял, что со сторожевых вышек стрелами, измазанными в дерьме, в них явно целилась как минимум одна гоблинская девушка.

— Уфф, заставил старика попотеть, — пожаловался пожилой гоблин на непутёвого внука, и голос его, тихий, скрипучий, прозвучал как шорох сухих листьев. — Простите за эту семейную ссору. Можете называть меня Дроздом. Или стариком. Прошу, следуйте за мной.

И, не дожидаясь ответа, старик развернулся и зашаркал обратно.

***

Они вошли внутрь, и мир за частоколом оказался совсем другим.

Улицы — если это можно было назвать улицами — вились между постройками, не прямые, а кривые, повторяющие изгибы рельефа. Дома лепились друг к другу, но не тесно, не давяще — между ними оставалось место для деревьев, для кустов, для папоротников, которые росли прямо у порогов. Здесь не было мостовых — земля, утрамбованная, усыпанная опилками и хвоей, пружинила под ногами, и запах, густой, терпкий, смесь дыма, трав и чего-то ещё, неуловимо чужого, заполнял лёгкие.

Амберто оглядывался, и его взгляд, цепкий, внимательный, выхватывал детали. Юрты — те самые, о которых говорил Хельм, — стояли в тени деревьев, сшитые из шкур, с дымниками наверху. Рядом с ними — землянки, наполовину ушедшие в землю, с крышами, покрытыми дёрном, на котором кое-где даже зеленел мох. И дома — настоящие, деревянные, срубленные из брёвен, с крыльцами и резными наличниками. В этих домах чувствовалось чужое влияние — человеческое, но гоблины переделали его на свой лад, добавив крыши из коры, ставни, раскрашенные в яркие, неестественные цвета, и амулеты над дверями, раскачивающиеся на ветру.

— Красиво, — тихо сказала Мираж, и в её голосе, обычно насмешливом, сейчас слышалось искреннее уважение.

— Функционально, — поправил Хельм. — Они не строят ради красоты. Всё, что они делают, имеет цель.

Амберто отметил, что большинство построек здесь невелики — дверные проёмы едва доходили ему до плеча, а окна, затянутые пузырём, смотрели на улицу с высоты пояса. Гоблины не строили для себя просторных хором — им хватало и тесных, но тёплых землянок, и юрт из шкур, и маленьких, сложенных из плах домишек, где каждый угол был продуман и не было ни пяди лишнего пространства.

— У нас всё компактно, — словно прочитав его мысли, проговорил шаман, представившийся Дроздом. — Зачем нам пустые комнаты? Мы не складируем хлам, не устраиваем балов. Но для гостей, — он кивнул на дом, к которому они подходили, — сделали исключение.

Шаман вёл их через селение, и гоблины, попадавшиеся навстречу, при виде него почтительно склоняли головы, но на гостей смотрели настороженно, с любопытством. Дети, маленькие, с большими глазами, выбегали из-за юрт, разглядывали пришельцев, но стоило Амберто улыбнуться, как они с визгом бросались врассыпную.

Дом, куда их привели, стоял чуть поодаль от остальных, на небольшой возвышенности, окружённый молодыми берёзками. Он был просторным — настолько, насколько вообще может быть просторным дом в гоблинском селении, — срублен из толстых, тщательно пригнанных брёвен, с широким крыльцом и резными перилами. Окна, застеклённые настоящим стеклом, а не затянутые пузырём, выходили на улицу, и за ними виднелись занавески, вышитые замысловатыми узорами. Над дверью висел амулет — не маленький, как у других, а огромный, сплетённый из корней и проволоки, с вплетёнными в него камнями и перьями.

— Здесь останавливаются купцы, — пояснил Дрозд, толкая дверь. — И те, с кем мы ведём дела. Людям нужно пространство, высокие потолки и тепло. Мы это предусмотрели.

— А внутри? — спросил Огонёк, с сомнением разглядывая порог.

— Внутри — тоже для людей, — усмехнулся шаман. — Мебель по вашему росту, кровати, стулья. Даже уборная есть. Не та, что во дворе, а настоящая, с выгребной ямой и вентиляцией. Купцы это ценят.

Он вошёл первым, и группа, переглянувшись, потянулась следом.

***

Внутри было тепло, чисто и пахло травами. Пол, дощатый, натёртый до блеска, скрипел под ногами. Стены, обитые тканью, были увешаны плетёными оберегами и вязанками душистых трав. В углу стояла печь — не глинобитная, как в землянках, а настоящая, каменная, с заслонкой и дымоходом. На столе, застеленном скатертью, громоздились глиняные кружки и большой, расписанный птицами кувшин.

— Садитесь, — шаман указал на лавки, стоявшие вдоль стен. — Говорить будем.

Группа расселась. Амберто — на лавку у окна, чтобы видеть улицу. Огонёк, кряхтя, опустился рядом, привалившись к стене. Хельм сел напротив, положив руки на колени. Мираж, поколебавшись, примостилась с краю, и её хвост, до этого напряжённый, расслабленно лёг на пол.

Шаман, не торопясь, разлил по кружкам что-то тёмное, пахнущее дымом и мёдом. Пододвинул одну Амберто.

— Пей, — сказал он. — Говорить будем потом.

Чародей, помедлив, отпил. Напиток оказался горьким, терпким, с привкусом можжевельника и ещё чего-то, чему он не сразу нашёл название. Тепло разлилось по телу, и усталость, навалившаяся за день, чуть отпустила.

Шаман, прихлёбывая из своей кружки, смотрел на них поверх края. Долго, внимательно. Потом, поставив кружку, заговорил.

— Говори, наследник, — сказал он, и в его голосе, скрипучем, усталом, не было ни угрозы, ни насмешки. — Зачем пришёл?

Амберто, собравшись с мыслями, коротко, в общих чертах, изложил план. Про Эрика, про побег, про поддельную засаду, про то, что гоблины должны будут сыграть роль похитителей.

Дрозд слушал, не перебивая. Только его пальцы, лежавшие на столе, чуть постукивали по дереву — ровно, спокойно, как метроном.

Когда Амберто закончил, шаман молчал долго. Очень долго. Потом усмехнулся — невесело, почти грустно.

— Вы, люди, — сказал он, — всегда так. Придумываете план, а потом ищете, кто бы его исполнил. Не спросив, нужно ли это тем, кто будет исполнять.

— Мы хотим договориться, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мы заплатим. Золотом. Или услугами.

— Золотом? — Шаман покачал головой. — Нам не нужно ваше золото. Нам нужно, чтобы нас оставили в покое. Чтобы люди не пугали дичь, не загрязняли реки своими отходами, не злили духов природы. Вы можете это дать?

Амберто молчал. В голове, в такт сердцу, билась одна мысль: «Нет. Не могу».

— Вот видишь, — Дрозд вздохнул. — А риск, между тем, велик. Твой наследник, пока его будут «похищать», может испугаться. Может начать сопротивляться. Может убить кого-нибудь из моих. А потом… — он развёл руками, — потом его папаша, глава Золотого дома, узнает, что его сына взяли в заложники гоблины. И что тогда? Сожжёт анклав? Перебьёт всех? Он же не будет разбираться, понарошку или нет.

— Мы контролируем ситуацию, — начал Амберто, но шаман перебил:

— Контролируете? — он подался вперёд, и в его глаз, мутные, старческие, вдруг закатились, а голос изменился. — Ты контролируешь свой дар, трещина в мироздании? Твой брат контролирует свою судьбу? А это… — он кивнул на Мираж, — это создание контролирует то, что живёт у неё внутри?

Амберто отдёрнулся как от удара.

— Что это было? — спросил чародей.

— Дух-хранитель племени. И вы ему не нравитесь. Как и мне, — продолжил старый гоблин. — Я не слепой. И не глухой. Я чую. Все вы — ходячие проблемы. И вы хотите, чтобы я доверил вам жизни своих людей?

В комнате стало тихо. Даже Огонёк, до этого молчавший, замер, не двигаясь.

— Что ты предлагаешь? — спросил Амберто, и в его голосе, хриплом, надорванном, не было злости — только усталость.

Шаман посмотрел на него долго, очень долго. Потом откинулся на спинку стула.

— Я подумаю, — сказал он. — А вы пока отдохните. Завтра скажу.

Амберто дёрнулся, будто его ударили.

— Завтра? — переспросил он, и в его голосе, только что спокойном, послышалось напряжение. — У нас нет времени до завтра. Эрик будет ждать уже сегодня к вечеру.

— Тем хуже для Эрика, — равнодушно пожал плечами шаман. — Впопыхах принимаются плохие решения. Вы же не хотите, чтобы ваша затея провалилась из-за спешки?

— Но… — Амберто запнулся, понимая, что старик прав, но не в силах с этим смириться. — Мы не можем перенести. Всё уже решено.

— Вы решили, — перебил Дрозд. — А меня не спросили. И теперь хотите, чтобы я подстраивался под ваши проблемы? — Он покачал головой и взял со стола кружку, но пить не стал — только повертел в руках, глядя на мутную поверхность отвара. — Нет, наследник. Так не пойдёт.

Амберто открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Он умоляюще посмотрел на Хельма.

Друид, до этого молча сидевший с закрытыми глазами, вздохнул — тяжело, протяжно, будто сбрасывал груз, который нёс не один день. Потом поднял голову, и в его усталых, покрасневших глазах мелькнуло что-то, чему Амберто не сразу нашёл название. Решимость.

— Дрозд, — сказал он, и голос его, спокойный, ровный, прозвучал твёрже, чем ожидал сам чародей. — Я видел, как ваши соплеменники стараются ужиться в мире с людьми. Этот дом, — он обвёл рукой просторную комнату, высокие потолки, широкие лавки, — построен для купцов. Ваша одежда сшита на человеческий манер, только переделана под ваши размеры. Даже язык — вы говорите на имперском наречии чище, чем иные фермеры.

Он сделал паузу, и в комнате стало тихо — только дрова потрескивали в печи да где-то за стеной скреблась мышь.

— Я знал одного гоблина, — продолжил Хельм, и в его голосе, только что спокойном, послышалась грусть. — Он называл себя Пальцем. Он играл на пианино в таверне «Рыжий лис». Гости его любили, хозяин ценил. Он был… своим. И он погиб, защищая город.

— Палец, — шаман помрачнел, и его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. — Знаю такого. Хороший был гоблин. Только вот… — он поднял глаза, и в них, мутных, старческих, зажёгся холодный, колючий огонь, — он полез в авантюры. Такие же, что вы сейчас предлагаете. И закончил плохо. Не потому, что люди злые, а потому, что сам выбрал не ту дорогу.

— Он выбрал защищать вас в том числе. Как мог, — возразил Хельм. Воцарилось долгое молчание.

— Я предлагаю вам подумать о будущем, — продолжил друид, и в его голосе, спокойном, ровном, не было ни угрозы, ни мольбы. — В долине Змеи мы видели, что бывает, когда гоблины и люди начинают враждовать. Сожжённые деревни, разорённые стойбища, трупы, которые некому хоронить. Вы этого хотите?

— Потому-то я и не спешу, — Дрозд покачал головой. — Чем быстрее бежишь, тем больнее падать. Вы, герои, должны это понимать.

Разговор зашёл в тупик. Амберто чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, как песок в часах, которые вот-вот остановятся. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Огонёк, до этого молча сидевший в углу, вдруг подал голос.

— Слушай, старик, — сказал он, и в его хриплом, надорванном голосе не было ни капли прежней насмешки, только холодная, стальная решимость. — Мы тут вообще-то долину уже дважды спасали. Сначала от порчи, что лес жрала, потом от демонов, которые чуть Галлиполь в Бездну не утащили. А от вас — спасибо не дождались.

Шаман открыл рот, чтобы возразить, но Огонёк, не дав ему и слова вставить, продолжил:

— И если ты думаешь, что сидеть в лесу, торговать с Галлиполем корешками да сушёными грибами и потихоньку отсылать соплеменников в город на заработки — это достаточная защита, то ты ошибаешься. Люди добро помнят плохо. То, что вы считаете уступками, для людей уже норма. «Так и должно быть», — скажут они. А завтра придут с топорами и пилами. Выжгут лес, засеют поля пшеницей, той самой, от которой гоблинов пучит. Распугают дичь, отравят воду. И будут правы, потому что закон — на их стороне.

Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как за окном завывает ветер, перебирая сухие листья на берёзах.

— Я не хочу этого, — тихо сказал Дрозд, и в его голосе, только что жёстком, впервые послышалась неуверенность.

— А я и не предлагаю тебе выбирать, — Огонёк подался вперёд, и его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, оказалось в опасной близости от лица шамана. — Я предлагаю тебе стать лучшим другом будущему главе долины. Пока он ещё зелёный и впечатлительный. Пока он не научился ненавидеть тех, кто на него не похож. Пока он готов слушать и удивляться.

Он откинулся на спинку стула, и его рука, перевязанная, бессильно упала на колено.

— Думай, старик, — сказал он, и в его голосе, усталом, хриплом, не было угрозы. — Только быстро. Время — не бесконечное.

Шаман молчал. Долго. Очень долго. Его пальцы, лежавшие на столе, перебирали край скатерти, и в этом жесте, нервном, почти детском, было что-то, от чего Амберто вдруг стало не по себе.

Потом Дрозд поднял голову.

— Ладно, — сказал он, и голос его, скрипучий, усталый, прозвучал как приговор. — Уговорили. Только с одним условием.

— С каким? — спросил Амберто, стараясь, чтобы в голосе не сквозило облегчение.

— Я сам буду присутствовать, — шаман поднялся, опираясь на посох. — И мои люди будут знать, что это игра. Никакой самодеятельности. Ваш наследник не должен пострадать. И мои — тоже.

— Договорились, — Амберто встал и протянул руку.

Дрозд посмотрел на неё, на кольцо с соколом, тускло блеснувшее в свете печи. Потом, не говоря ни слова, пожал её. Ладонь у него была горячей, сухой, с мозолями — не торговца или правителя, а гоблина, привыкшего что-то мастерить руками.

— Тогда давайте думать, — сказал шаман, отпуская руку и жестом приглашая всех снова сесть. — Времени мало, а дел много.

Он покопался в своей сумке, достал потрёпанную карту и расстелил на столе, прижав углы чашками. Амберто увидел знакомые очертания — лес, дорогу, ведущую к Галлиполю, и несколько значков, которых не было на человеческих картах.

— Вот здесь, — Дрозд ткнул пальцем в точку, — находится наш охотничий лагерь. Не в самой чаще, но скрыт от случайных глаз. Его можно выдать за становище отступников — тех, кто не согласен с политикой анклава и решил бунтовать.

— Отступников? — переспросил Огонёк, прищурившись. — А такие у вас есть?

— Нет, — усмехнулся шаман несколько зловещей улыбкой, и чародею сразу вспомнились запавшие глаза и пробирающий голос духа-хранителя. — Но наследнику об этом знать не нужно. Нам больше по душе торговать, чем воевать. Но для вашего Эрика они сойдут за злодеев.

Дрозд провёл пальцем по карте, очерчивая маршрут.

— Вы ведёте наследника по лесу, — продолжал Дрозд. — Кружите, путаете следы, изматываете. Чтобы он не сразу понял, куда вы идёте. Потом выходите в условленное место — и якобы попадаете в засаду. Я прослежу, чтобы обошлось без жертв, расставлю тотемы. За завтра управлюсь.

— Тотемы? — Амберто нахмурился.

— Обездвиживают, — пояснил шаман. — Усыпляют. Не больно, не страшно — просто отключают сознание на пару часов. Ваш Эрик ничего не почувствует. А когда очнётся — будет в плену. С руками, связанными за спиной, и с кляпом во рту.

Он говорил буднично, почти весело, и в его голосе, скрипучем, усталом, вдруг прорезались заговорщицкие нотки.

— Отведём его в лагерь, подержим его там, попугаем, — продолжил Дрозд, и его глаза, мутные, старческие, зажглись азартом. — Может, покормим сверчками. Они, знаешь, на вкус как орешки, если подсолить.

— Только я пойду с Эриком, готовьте сверчков на двоих, — вздохнул Амберто.

— Сверчков на всех хватит. А потом, — шаман понизил голос до заговорщицкого шёпота, — мы с моими людьми приходим на выручку. Отбиваем Эрика, приводим в анклав, показываем, какие мы хорошие, поим, кормим, укладываем спать. И даже можем подложить в постель гоблиншу покрасивее. Или сразу двух, — он подмигнул, и морщины на его лице собрались в озорные лучики. — Чтобы наследник запомнил нас надолго.

— Стоп! — Амберто поднял руку, чувствуя, как лицо заливает краска. — Никаких гоблинш. Это лишнее.

— Ну как знаешь, — Дрозд пожал плечами, ничуть не смутившись. — Как пойдёт. Если наследник сам захочет — дело молодое. Отказывать невежливо.

Амберто поперхнулся и закашлялся. Мираж, сидевшая в углу, фыркнула, прикрывая рот ладонью. Огонёк, не выдержав, хрипло рассмеялся.

— Я присмотрю за ним, — выдавил чародей, когда кашель отпустил. — Чтобы без… эксцессов.

— Как скажешь, — шаман развёл руками, и в его жесте, спокойном, уверенном, было что-то, от чего Амберто стало не по себе. — Я никого ни к чему не принуждаю.

— Больно нравы у вас свободные. Это... если ваши гоблины ко мне полезут, дам в морду, — буркнул Огонёк, и Мираж, не сдержавшись, прыснула.

— А если гоблинши? Откажешь дамам? — старик хитро прищурился.

— Ладно, хватит, — Хельм поднялся, и его голос, спокойный, ровный, заставил всех замолчать. — План ясен. Нужно скоро выдвигаться, чтобы успеть в город. Дрозд, сколько твоих людей будет участвовать?

— С дюжину подберу, — ответил шаман. — И я сам.

— А тотемы? — уточнил Хельм.

— Уже готовы. Только переставить.

Дрозд посмотрел на амулет, висевший на груди у друида, и его глаза вновь стали насмешливыми.

— Надеюсь, в этот раз обойдётся без медвежьих ягод, — сказал он, и в его голосе, тихом, скрипучем, послышался смешок.

Хельм дёрнулся.

— Я… — начал он, но шаман, подняв руку, остановил его.

— Не надо, — сказал он. — Старый я уже, но память у меня хорошая. Тот праздник Солнцестояния мы запомнили надолго. Сын шамана, его свадьба… и пол-анклава, проснувшаяся и рванувшая в кусты. И еще половина, продолжавшая спать.

— Ей жаль... наверное, — тихо сказал Хельм, но в его голосе, спокойном, ровном, вдруг проскользнула вина.

— Тебе с ней жить, это уже похоже на шутку, — Дрозд махнул рукой. — Ладно, бывает. Главное, чтобы сейчас без фокусов.

Он повернулся к Амберто.

— Держи, — шаман достал из сумки два небольших кожаных мешочка и протянул чародею. — Здесь сушёные ягоды и сверчки. Перекусите в дороге. Силы нужны будут.

Амберто взял один мешочек, развязал тесёмку. Запахло дымом, сушёными травами и ещё чем-то — жареным, солоноватым, аппетитным.

— Спасибо, — сказал он, пряча угощение в сумку.

— Не за что, — ответил Дрозд и, опираясь на посох, направился к выходу. — Жду вас у лагеря. Послезавтра.

Амберто задумался.

— Одного дня в лесу Эрику может и не хватить. Он всё же наследник, его тренировали. Даже двух может быть мало. Старик, дай нам три дня, чтобы уж точно его измотать и жди на четвёртый, в полдень.

— Хорошо.

Дрозд проводил их до ворот, и группа, попрощавшись, двинулась в обратный путь. Лесная тропа, ещё недавно казавшаяся чужой, теперь стала почти родной — знакомые повороты, знакомые стволы, знакомый запах хвои и прелой листвы.

Огонёк, шагавший вторым, развязал мешочек, зачерпнул горсть сверчков и отправил в рот. Захрустел — довольно, одобрительно.

— А ничего так, — сказал он, жуя. — Если к пиву — была бы классная закуска.

— Ты серьёзно? — Мираж покосилась на него с брезгливостью.

— А что? Хрустит приятно. Лучше, чем сухари.

— Я тебя знать не хочу, — фыркнула кошка и ускорила шаг, обгоняя воина.

Хельм, шедший последним, молча достал из сумки флягу и, помедлив, протянул Огоньку.

— Запей, — сказал он. — А то подавишься. Они с непривычки суховаты.

Воин благодарно кивнул, сделал глоток, и они двинулись дальше, оставляя за спиной гоблинский анклав, который, несмотря на все сомнения, всё же согласился помочь.

Глава 9

Лесная тропа приняла их обратно, как старого знакомого — без лишних церемоний, но с той особенной, молчаливой заботой, что бывает у леса, когда он решает, что вы не враги. Ветви расступались перед группой, корни, выступавшие из земли, будто сами уползали в стороны, чтобы никто не споткнулся, а свет, пробивавшийся сквозь кроны, ложился на землю ровными, золотистыми полосами, указывая путь.

Аэуэ порхала впереди, её стрекозиные крылья мерцали в полумраке, оставляя за собой едва заметный шлейф светящейся пыльцы. Она то и дело оглядывалась на плетущихся следом людей и нетерпеливо махала рукой, но теперь в её жестах не было прежней суетливости — скорее привычная, почти домашняя ворчливость.

— Ну чего вы копаетесь? — крикнула она, зависнув на мгновение в воздухе. — Дорога ровная, звери разбежались, даже комары меня боятся.

— Не все умеют летать, — буркнул Огонёк, шагавший вторым.

— А я и не прошу летать. Прошу идти быстрее.

Амберто шёл следом, рассеянно глядя на спину воина. Мысли всё ещё крутились вокруг разговора с Дроздом, вокруг предстоящих двух дней в лесу с Эриком, вокруг того, как бы чего не пошло не так. Взгляд скользнул по Огоньку — и вдруг зацепился за деталь, которая раньше не бросалась в глаза.

Не было клевца. Того самого, с клювом и длинным древком, который воин таскал за спиной. На поясе болтался только короткий меч — запасной, в простых ножнах. И брони… чешуйчатой брони тоже не было. Огонёк шёл в одной рубахе, рукава закатаны до локтя.

— Огонёк, — окликнул Амберто, и в голосе послышалось беспокойство. — А где твой клевец? И броня?

Воин обернулся, взглянул на него с лёгким удивлением.

— Только заметил? — спросил он, но без обиды, скорее с усмешкой.

— Я думал, ты в рюкзак упаковал, — Амберто кивнул на мешок за спиной Огонька. — Тяжело, конечно, но…

— Клевец в рюкзак? — Огонёк хмыкнул. — Ты его видел? Он же в два раза длиннее. Не влез бы.

Амберто нахмурился. Действительно, клевец — оружие не компактное. Его не спрячешь в мешок, не приткнёшь за спину под лямки. Значит…

— Мы их забыли? — в голосе чародея прозвучала тревога. — В карете? В поместье?

— Забыли? — Огонёк фыркнул. — Я, конечно, старый и раненый, но не настолько, чтобы бросать оружие где попало.

— А где тогда?

— У Даниэля, — ответил воин, и, видя, что Амберто всё ещё не понимает, пояснил: — Доспехи после похода к сердцу в ремонте нуждаются. Пластины погнуты, кожа прожжена. Меня те волки неплохо потрепали, а лось добавил. Так что помимо ужина, постели и дуэли с боевым магом в гостеприимство дома Петуха вошли ремонт и полировка. Видимо, их способ извиниться. Так что Даниэль обещал, что их мастера привёдут всё в порядок и он лично отправит и броню, и клевец в таверну.

— В таверну? — переспросил Амберто.

— Ну да. «У сломанной бочки». — Огонёк пожал плечами. — Сказали, к нашему возвращению доставят. А тащить на себе такую тяжесть, когда рёбра ещё болят, — он постучал себя по груди и поморщился, — увольте. Я и так еле ноги волочу.

Амберто выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает.

— А я уж подумал…

— Что мы раззявы? — Огонёк усмехнулся. — Нет, наследник. Мы просто уставшие и раненые. Это разные вещи.

Он отвернулся и зашагал дальше, слегка прихрамывая. Амберто, помолчав, двинулся следом, чувствуя себя немного глупо. Действительно, Огонёк не тот человек, который теряет оружие. Даже если его поджарили на дуэли.

Мираж, шедшая сзади, не удержалась:

— И как ты решил рискнуть и идти без брони? Я думала, ты в ней даже моешься.

— Нет, от этого она ржавеет, — огрызнулся Огонёк. — И вообще, это не риск, это точный расчёт.

— И как, правильно рассчитал?

— Пока живой — значит правильно.

Аэуэ, кружившая над ними, вдруг спикировала вниз.

— Почти пришли, — сказала она. — За той прогалиной конец Тропы. А там полчаса и будете в городе.

Она взмыла вверх и полетела дальше, указывая путь. Группа ускорила шаг.

***

Аэуэ, как только группа вышла на опушку, резко спикировала вниз и уселась на плечо Хельма. Крылья её сложились, но глаза, светящиеся, мерцающие, смотрели не на друида, а куда-то в сторону леса, который они только что покинули.

— Я не пойду в амулет, — заявила она тоном, не терпящим возражений.

— Почему? — удивился Хельм. — Я обещаю, как только мы выберемся из города...

— Нет, всё в порядке. Но вот гоблины... Они, конечно, вам друзья, — фея сделала паузу и добавила с нажимом: — Но доверяй, но проверяй. Полечу к указанному месту, погляжу, что они там готовят. Вдруг яму с кольями роют? И мажут их дерьмом, как стрелы?

Амберто передёрнуло. Он вспомнил гоблина у ворот анклава, его браваду про отравленные стрелы, и мысленно поблагодарил судьбу за то, что на болотах долины Змеи им встретились другие гоблины — те, кто не мазал оружие тем, о чём лучше не думать. Чародею пришла в голову мысль, что те гоблины определённо изначально собирались взять их в плен, как и тех двух лесорубов. Уж чего-чего, а ядов на болотах хватало.

— Узнаешь что-то подозрительное — сразу возвращайся, — прервал Хельм размышления брата, и в его голосе, спокойном, ровном, послышалось беспокойство.

— Не учи учёную, в невидимости меня даже не заметят — фыркнула Аэуэ и, взмыв в воздух, исчезла за кронами деревьев, оставив после себя лишь лёгкий шлейф светящейся пыльцы.

— Гоблины — нет, а вот их духи... — вздохнул друид, но фейри уже улетела.

***

Таверна «У сломанной бочки» встретила их всё теми же неизменными запахами пролитого эля, жареного лука и мяса, а также дешёвого табака. Хозяин при виде отряда, что уже один раз сделали ему неплохую выручку, снова расплылся в улыбке.

— Герои! — воскликнул он, выходя из-за стойки. — Как я рад вас видеть. Вещи ваши доставлены и ждут. Надеюсь, вы надолго?

Он махнул рукой в сторону угла, где стояли два свёртка — один с доспехом, другой с клевцом, аккуратно перевязанные верёвкой и запечатанные сургучом с гербом дома Петуха.

— Спасибо за заботу, — Амберто кивнул. — Но увы, мы сегодня съезжаем. Пришли расплатиться.

— Жаль, жаль, — трактирщик развёл руками. — Двери моей таверны для вас всегда открыты. Но вы что-то путаете, я обещал комнаты бесплатно.

— Мы ценим ваш порыв, но всё же позвольте расплатиться, — Амберто выложил несколько золотых кругляшей, хозяин пожал плечами и сгрёб их под стойку.

— Зачем? — одними губами прошептал Огонёк. — Он и так на нас заработал.

— После Ивана предпочитаю долги отдавать сразу и деньгами, — тихо ответил ему чародей.

Огонёк подошёл к свёрткам, погладил рукоять клевца, торчавшую из ткани, и потянулся к доспеху.

— Не надевай, — сказал Хельм, даже не глядя на него.

— Почему? — возмутился воин.

— Кожа только-только зажила, — друид говорил спокойно, но твёрдо. — Сдерёшь, будут шрамы...

— Ну шрамов я не боюсь…

— Нагноение, заражение. Снова потеряем время, — продолжил Хельм. — Просто возьми с собой.

Огонёк хотел возразить, но, вздохнув, принялся упаковывать доспех обратно.

— Ладно, — буркнул он. — Но ты дуешь на воду…

— Должен же хоть кто-то в группе проявлять осторожность, — вздохнул Хельм.

***

Таверна «Золотой петух» находилась на центральной площади, прямо напротив ратуши. Вывеска, изображавшая огненного петуха на чёрном фоне, горела в свете масляных ламп, привлекая внимание прохожих. Внутри было шумно, людно и пахло дорогим вином, жареным мясом и ещё чем-то — корицей, гвоздикой, кардамоном.

Эрик сидел в отдельном кабинете на втором этаже. Рядом с ним, за длинным столом, уставленным тарелками и кувшинами, стояли двое. Оба в добротных кольчугах, с мечами на поясах, с одинаково настороженными взглядами.

Группа вошла, и Эрик, увидев их, театрально всплеснул руками.

— А, это вы! — воскликнул он, вскакивая. — Какая встреча! Присаживайтесь, выпейте со мной за компанию. Скучно одному.

— Не откажемся, — Амберто опустился на лавку, стараясь не глядеть на охрану. — А то мы с дороги, промочить горло не помешает.

Огонёк, кряхтя, сел рядом, Хельм примостился с краю, Мираж осталась стоять — прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Её хвост расслабленно покачивался, но глаза внимательно следили за каждым движением телохранителей.

Эрик разлил вино, пододвинул кружку Амберто.

— А вы, ребята, — он кивнул на охрану, — не стойте столбом. Присядьте, выпейте с нами.

— Не пьём на работе, — ответил коренастый, с бычьей шеей и глубоким шрамом на скуле.

— И не собираемся, — добавил тощий, с длинными руками и цепкими, колючими глазами.

Мираж, до этого молча наблюдавшая, отлепилась от стены. Она взяла со стола кувшин, налила две кружки до краёв и, отвернувшись к стене, будто поправляя пояс, незаметно высыпала в каждую щепотку снотворного порошка, что Хельм приготовил ещё в гоблинском анклаве, на основе печально известных сон-ягод. Порошок растворился мгновенно, не изменив ни цвета, ни запаха.

— Вы откажете даме? — спросила она, пододвигая кружки к краю стола. Голос её был сладким, вкрадчивым, как у кошки, дорвавшейся до сметаны. — Я угощаю. За знакомство.

— Сказали — не пьём, — коренастый даже не взглянул на угощение.

— Да бросьте, выпейте с героями Галлиполя, — Мираж шагнула ближе, и её хвост, до этого расслабленный, напрягся. — Хозяин разрешает. Правда, Эрик?

— Правда, — кивнул наследник, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Пейте, если хотите. Я не против.

— Нет, — отрезал тощий.

Кошка вздохнула, изображая огорчение, и отставила кружки в сторону. Но в её глазах, жёлтых, кошачьих, зажёгся опасный огонёк.

Она нарочито небрежно уронила вилку со стола, наклонилась к охранникам, делая вид, что хочет её поднять, и заговорила тихо, так, чтобы Эрик не слышал:

— Ребята, вы вообще в курсе плана? Нам сказали, что вы свои.

— В курсе, — так же тихо ответил коренастый. — Хозяин объяснил. Если наследник захочет сбежать — не мешать. Сопротивляться для вида.

— Тогда чего вы ломаетесь? — Мираж прищурилась. — Выпейте, поспите пару часов, а мы тем временем…

— Не пойдёт, — перебил тощий.

— Почему?

— Был приказ — сопротивляться, а не быть идиотами, — коренастый покосился на Эрика, который в этот момент что-то увлечённо рассказывал Амберто. — Эрик что-то заподозрит. Да и мы хотим увидеть своими глазами, кому отдаём подопечного.

— Не доверяете?

— Работа такая, — усмехнулся тощий. — Хотим убедиться, что Эрик с вами не пропадёт. Подсыпать нам сонного — это фокусы для дешёвых трущоб. Любой проходимец так может. А вы, говорят, герои.

— Так вы хотите драки? — Мираж выпрямилась, и её хвост нервно дёрнулся.

— Хотим проверки, — поправил коренастый.

— И что, если мы откажемся?

— Тогда Эрик останется здесь, — тощий пожал плечами. — Мы его никуда не отпустим. Скажем, что герои не прошли проверку. Господин Галлус поймёт.

Мираж помолчала, переваривая услышанное. Потом её лицо, только что спокойное, вдруг исказила гримаса оскорблённого достоинства.

— Ах так! — закричала она, повышая голос так, что Эрик, занятый разговором с Амберто, обернулся. — Да вы! Да как вы смеете!

Она шагнула к коренастому и, не глядя, отвесила ему звонкую пощёчину. Удар получился хлёстким, и в тишине, наступившей после него, все замерли.

— Я не такая! — продолжала кричать Мираж, разворачиваясь ко второму. — Это возмутительно! Вы меня с кем спутали?!

Она схватила одну из кружек — ту, что стояла перед коренастым, — и вылила её содержимое прямо ему на голову. Пиво, тёмное, пенистое, потекло по лицу, заливая глаза, стекая на кольчугу. Коренастый даже не шелохнулся — только вытер лицо рукавом.

— Да как ты… — начал тощий, вскакивая, но осёкся, увидев смеющиеся глаза Мираж.

Эрик, наблюдавший эту сцену, довольно улыбнулся. Он подумал, что герои начали осуществлять какой-то свой хитрый план, и подмигнул Амберто, но тот, глядя на Мираж, только покачал головой.

Огонёк уже начал приподниматься, намереваясь вмешаться, раз дело дошло до драки.

— Я сейчас, — прохрипел он, хватаясь за край стола, но Хельм, сидевший рядом, положил руку ему на плечо.

— Сиди, — сказал друид тихо, но твёрдо. — Ты ещё не восстановился. Я сам.

— Но…

— Сиди, — повторил Хельм и, поднявшись, шагнул к охране.

Он посмотрел на коренастого, на тощего, на Мираж, которая уже отступила к стене, изображая оскорблённую невинность, и вздохнул.

— Вы оскорбили мою подругу, —медленно произнёс он, обращаясь к обоим охранникам. — Пойдём выйдем.

Друид никогда бы не подумал, что когда-нибудь ему доведётся сказать такую банальность, но вот пришлось. В этом момент ему хотелось провалиться сквозь землю.

— Пойдём, — кивнул коренастый, и в его глазах, только что злых, мелькнуло понимание. — Только без магии. Договорились?

— Договорились, — ответил друид и, не оглядываясь, направился к выходу.

Тощий двинулся следом, затем шла Мираж, захватив со стола яблоко и жуя на ходу. Коренастый, с волосами, мокрыми от пива, замыкал шествие.

Эрик, не удержавшись, потянул Амберто за рукав.

— Идём, — сказал он, и в его голосе, возбуждённом, почти мальчишеском, не было и тени сомнения. — Это же надо видеть! Как они… как вы… ну, в общем, идём!

— Эрик, не стоит, это их дела... — начал чародей, но наследник уже поднялся и направился к двери.

— Эх, вот у парня шило в жопе, — буркнул Огонёк, но встал и, прихрамывая, зашагал следом. — Не люблю смотреть, когда другие дерутся, а я в стороне.

— В этот раз побудем в зрителях, — Амберто вздохнул и двинулся за ними.

***

Чтобы не привлекать лишнее внимание, и участники будущей драки, и зрители свернули в подворотню, подальше от любопытных глаз. Два патрульных стражника подошли, чтобы узнать, что происходит, но демонстрации золотого перстня Эрика и его слов, что это чисто дружеский мордобой, хватило, чтобы те не только потеряли интерес, но и перекрыли вход со стороны площади, чтобы никто посторонний не мешал. Эрик, Амберто и Огонёк перекрыли вход с противоположной стороны, организовав подобие небольшой арены. Огни уличных фонарей отбрасывали на мостовую длинные, дрожащие тени, а зеваки, привлеченные непонятной активностью, с интересом разглядывали четверых бойцов из-за спин стражников.

Хельм и Мираж стояли плечом к плечу. Друид сжимал посох обеими руками, и его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было спокойным, почти отрешённым. Кошка, напротив, вся кипела — хвост нервно подрагивал, кинжалы обнажены, и в глазах, жёлтых, кошачьих, горел холодный, опасный огонь.

Коренастый и тощий расположились напротив, в десяти шагах. Они не спешили — разминали шеи, переглядывались, и в их позах, спокойных, уверенных, чувствовалась привычка к дракам, где ставки высоки, а правил почти нет.

— Начали, — бросил коренастый и шагнул вперёд и влево. Тощий начал заходит справа, беря противников в клещи. Друид и фелисийка, не сговариваясь, встали спиной к спине.

Первый удар принял Хельм. Посох принял удар меча, казалось, что сталь сейчас перерубит древко или хотя бы в нём завязнет, но даже без магии меч оставил на твёрдом дереве лишь отметину. Друид не пытался атаковать — уходил на шаг в сторону, уводил удар меча в бок, не пытаясь соревноваться в грубой силе, снова уходил. Мираж, прикрывая его спину, встретила тощего серией быстрых, колющих выпадов. Кинжалы сверкали в свете факелов, заставляя охранника отступать.

Первые минуты бой шёл на равных. Охрана сдерживалась — они не хотели калечить героев, только проверить. Но Мираж наседала, Хельм, привыкнув к ритму, начал действовать увереннее. Коренастый пропустил удар посохом по плечу, тощий едва успел отпрыгнуть от лезвия, прошедшего в миллиметрах от его кисти.

— А ничего так, — бросил тощий, отступая на шаг. — Держитесь.

— Держимся, — выдохнула Мираж и, воспользовавшись моментом, всё же полоснула его по руке — там, где кольчуга не прикрывала запястье.

Порез был неглубоким, но неприятным. Тощий даже не поморщился — только отступил на шаг, перехватывая меч поудобнее, но кровь потекла по кисти, делая гарду сколькой, а хват — ненадёжным.

— Хватит нежничать, — рявкнул коренастый, заметив, что напарник замешкался. — Бей всерьёз!

Они изменили тактику. Перестали сдерживаться — пошли в атаку, используя преимущество в броне и длине мечей. Коренастый теснил Хельма, заставляя его отступать, тощий наседал на Мираж, и кошка, несмотря на всю свою ловкость, не могла найти слабое место — кольчуга закрывала противников от шеи до кистей руки и бёдер, а её звенья были слишком малы, чтобы лезвие кинжала могло пролезть глубоко и пробить поддоспешник.

— Долго не продержитесь, — бросил коренастый, обрушивая удар за ударом.

— Быстрее вы свалитесь от усталости, — парировала фелисийка. Легкая кожаная броня весила явно меньше кольчужной, но и противники пока не спешили выдыхаться. В телохранители наследника явно не брали слабаков.

Хельм отбивался, но без магии ему было непривычно. Посох, который всегда служил продолжением его воли, сейчас был просто куском дерева. Он не чувствовал корни под ногами, не слышал дыхание леса — только звон стали, тяжелое дыхание противника и собственное, нарастающее напряжение.

Мираж получила первый порез — тощий достал её по руке. Кровь брызнула на мостовую, кошка зашипела, но не отступила. Второй достался Хельму — коренастый, размахнувшись, ударил плашмя по плечу как дубиной, стараясь случайно не убить, и друид, охнув, рухнул на колено.

— Сдавайтесь, — сказал коренастый, занося меч для следующего удара. — А то могу случайно и покалечить.

И в этот момент тощий, занесший руку для удара, вдруг пошатнулся. Его лицо, ещё секунду назад сосредоточенное, исказила судорога. Его повело, ноги подкосились, и он, выронив меч, рухнул на колени, а затем и на бок, застыв в неестественной позе. Изо рта пошла пена — белая, густая.

— Что за… — коренастый замер, глядя на поверженного напарника.

— Яд, — коротко бросила Мираж. — Не насмерть. Поспит пару часов.

Хельм, не теряя времени, вскочил. Посох его описал дугу и обрушился на затылок коренастого. Тот, растерянный от столь внезапного выбывания из игры напарника, пропустил удар и рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув.

Толпа ахнула. Кто-то захлопал, кто-то, не выдержав, засвистел.

— Живые? — спросил Эрик, подбегая к ним. В его голосе, только что возбуждённом, слышалось недоумение, смешанное с восхищением. — Вы их… ядом? Это же…

— Нечестно? — закончила за него Мираж, вытирая лицо. — Зато мы живы, и они живы.

— Тащите их в таверну, — скомандовал Амберто, подходя к поверженным телам. — Огонёк, помоги!

Воин, кряхтя, подхватил тощего под мышки, Амберто взял коренастого за ноги. Хельм, пошатываясь, держал дверь.

Наследник, не задавая лишних вопросов, принялся помогать. Вдвоём с Амберто они затащили охранников в общий зал таверны, где хозяин, коренастый мужик с разбитым носом, молча указал на свободный угол.

— Присмотри за ними до утра, — сказал Амберто, кидая на стол горсть монет.

— Как скажете, — буркнул трактирщик, пряча золото в карман.

Чародей схватил наследника дома Петуха за плечо:

— Эрик, а теперь — бежим!

— Куда?

— Куда подальше! Пока второй не очнулся!

Они выбежали на улицу. Ночь уже опустилась на Галлиполь, и в сгущающейся темноте их фигуры быстро растворились в лабиринте переулков.

***

Они отбежали от таверны на несколько кварталов, когда Амберто, остановившись, перевёл дух. В переулке было темно и сыро, где-то вдалеке слышались голоса — толпа у «Золотого петуха» ещё не разошлась.

— Эрик, — сказал он, поворачиваясь к наследнику. — Ещё не поздно всё переиграть. Можешь вернуться.

— Что? — удивился тот. — Зачем?

— Ты видел, чем кончилась драка. Яд, обман, подставная ссора. Дальше будет хуже, — Амберто говорил тихо, но твёрдо. — Если тебя уже смущает, что мы используем такие методы… может, тебе не стоит идти с нами.

Эрик помолчал. В его глазах, ещё недавно возбуждённых, мелькнула тень сомнения — но только тень.

— Нет, — сказал он. — Я иду. Я решил.

— Тогда слушай, — Амберто шагнул ближе, и в его голосе, усталом, хриплом, зазвенела сталь. — Отныне на неделю ты слушаешься нас беспрекословно. Без споров, без «а почему», без «а я хочу по-другому». Понял?

— Понял, — кивнул Эрик, и в его ответе, коротком, твёрдом, не было прежней мальчишеской бравады.

Мираж, до этого молча стоявшая в стороне, шагнула вперёд.

— Тогда, если решил учиться у нас, слушай правила, что потом спасут тебе жизнь, — сказала она, и в её голосе, тихом, вкрадчивом, послышалось что-то, от чего Эрик невольно напрягся. — Правило первое — герои должны быть незаметными.

— Незаметными? — переспросил он. — Это как?

— А так, — кошка обвела его взглядом с ног до головы. — Зло не дремлет. Если герой идёт по улице, сверкая доспехами и размахивая мечом, зло его увидит и подготовится. А если герой подкрадётся… — она усмехнулась, — то нанесёт сокрушающий удар. Понял?

— Не очень, — честно признался Эрик. — Это как-то… не по-геройски.

— Поздно спорить, — отрезала Мираж. — Ты обещал слушаться.

Она огляделась и, заметив в дальнем конце переулка фигуру, прижавшуюся к стене, жестом подозвала Амберто.

— Ждите тут, — сказала она и, не дожидаясь ответа, направилась к бродяге.

Тот, грязный, оборванный, с мутными глазами и трясущимися руками, при виде приближающейся кошки попытался вжаться в стену, но Мираж, достав из кармана золотой, поводила его перед носом несчастного.

— Продаёшь одежду? — спросила она.

Бродяга вытаращился на монету, потом на неё, потом снова на монету.

— А чё, можно, — прошамкал он и, недолго думая, начал стаскивать с себя лохмотья.

Через минуту в руках у Мираж был ворох грязного, вонючего тряпья. Она вернулась к группе и, не говоря ни слова, сунула его Эрику.

— Надевай.

— Это? — наследник брезгливо поморщился. — Это же… это воняет!

— Герои не пахнут цветами, — парировала Мираж. — Быстро.

Эрик, вздохнув, принялся переодеваться. Пока он натягивал на себя лохмотья, кошка подошла к луже, зачерпнула горсть грязи и, не спрашивая разрешения, принялась втирать её в лицо наследника, в волосы, за шиворот.

— Ты!.. — попытался возмутиться тот, но Мираж шикнула на него.

— Герои должны быть незаметными, — повторила она. — Легенда такая: ты нищий побирушка, Хельм — твой больной дед, — друид от этого сравнения аж опешил, но фелисийка уверенно продолжала. — Идёте к родственникам в соседнюю деревню. Вопросы есть?

— Нет, — буркнул Эрик, размазывая грязь по щеке.

— Тогда так, — Амберто подошёл к нему и тихо сказал: — Мы выходим первыми. С вещами. А вы с Хельмом — через полчаса. Как нищие. Ворота пересекаете налегке, бумаг у вас нет, документов нет — вас и проверять не будут. Скажете, что ищете подаяние. Понял?

— Понял, — кивнул Эрик, и в его голосе, только что обиженном, послышалась решимость.

— Идём, — бросил Амберто и, подхватив мешок с доспехами Огонька, первым зашагал к выходу из переулка.

Мираж, забрав клевец, двинулась следом. Огонёк, прихрамывая, замыкал шествие.

Эрик остался стоять с Хельмом, глядя им вслед. Друид, всё это время молчавший, подошёл и положил руку ему на плечо.

— Не бойся, — сказал он. — Всё будет хорошо.

— Я и не боюсь, — ответил наследник и, поправив лохмотья, шагнул в темноту.

***

Полчаса спустя они встретились за городскими воротами, на пустыре, поросшем жёсткой, сухой травой. Амберто и Мираж уже ждали их, сидя на мешках с вещами. Огонёк, опираясь на клевец, стоял чуть поодаль, вглядываясь в темноту.

— Ну как? — спросил чародей.

— Нормально, — ответил Эрик, отряхиваясь. — Стражник даже не посмотрел. Сказал только: «И как вас в город пустили?».

— Значит, маскировка удалась, — усмехнулась Мираж.

— Это не маскировка, это… — наследник запнулся, подбирая слово, — унижение.

— Привыкай, — бросил Огонёк. — В походе будет хуже.

— Ладно, — Амберто поднялся, закидывая мешок за спину. — Идём. До полуночи нужно уйти подальше.

Они двинулись в сторону леса, оставляя за спиной городские стены и охрану наследника, отравленную и оглушенную.

***

Они отошли от городских ворот уже на милю, когда Эрик, до этого молча переваривавший превращение в нищего сироту, наконец не выдержал.

— Всё, — сказал он, останавливаясь. — Хватит. Я больше не могу в этом вонючем тряпье. Можно переодеться?

Амберто оглянулся на Хельма. Тот кивнул — место глухое, дорога пустая, только ветер шевелит сухую траву на обочинах.

— Давай, — разрешил чародей. — Только быстро.

Эрик, не мешкая, стянул с себя лохмотья, отбросил в сторону и потянулся к своей сумке — той самой, что он приготовил заранее, ещё в поместье. Амберто с интересом наблюдал, что наследник счёл нужным взять в поход.

Сумка оказалась добротной, кожаной, с медными пряжками. Эрик вытащил из неё тёплый, тёмно-зелёный плащ, добротные сапоги на толстой подошве, запасную рубаху, штаны, пару носков, флягу, нож в простых ножнах и… небольшой, аккуратно свёрнутый свёрток, который, судя по всему, содержал что-то вроде походной аптечки.

— Неплохо, — одобрил Огонёк, разглядывая снаряжение. — Подготовился.

— Отец учил, — буркнул Эрик, натягивая штаны. — Говорил, что готовясь к дороге, нужно представить худшее, что может произойти, и умножить на два.

— Умный человек, — заметил Хельм.

— Бывает, — наследник усмехнулся. — Иногда.

Он быстро переоделся, сунул лохмотья в пустой мешок и, подхватив сумку, вопросительно посмотрел на Амберто.

— А зачем лохмотья взял? — спросил тот.

— Эм... Ну мы их вроде как купили, — Эрик понял, что сказал чушь и начал выбрасывать лишний груз.

— Теперь всё?

— Почти, — ответил Огонёк, выступая вперёд.

Он подошёл к наследнику, окинул его взглядом и взял у Хельма мешок — тот самый, в котором лежали доспехи, а поверх них — запас провизии, фляги и свёртки с сухарями.

— Держи, — сказал он, протягивая ношу Эрику. — Правило героев номер два.

— Какое? — спросил наследник, с сомнением принимая мешок.

— Герои должны быть стойкими, — Огонёк усмехнулся. — Вдруг будет бой, а мы уставшие. Значит, груз понесут самые молодые и свежие. Тащи.

Эрик открыл рот, чтобы возразить, но, взглянув на Амберто, на Хельма, на Мираж, которые, казалось, только и ждали его протеста, вздохнул и закинул мешок за спину.

— Сколько весит? — спросил он, кряхтя.

— Не твоего ума дело, — буркнул Огонёк. — Главное — идти.

— Далеко идти?

— До полуночи.

— А потом?

— А потом свернём в лес, поищем место для ночлега, — ответил Хельм. — Заночуем. А завтра…

— Завтра будет новый день, — закончила Мираж.

Эрик, чувствуя, как тяжесть мешка вдавливает лямки в плечи, сделал несколько шагов.

— А кони? — спросил он, оглядываясь. — Мы поедем верхом? Или нас где-то ждут?

Хельм и Огонёк переглянулись. Амберто отвернулся, пряча улыбку.

— Это уже правило номер три, — сказал друид, и в его голосе, спокойном, ровном, послышались нотки, от которых Эрику стало не по себе.

— Какое? — осторожно спросил он.

— Герои не ищут лёгких путей, — ответил Огонёк. — Коней, значит, не будет.

— То есть мы… — Эрик запнулся. — Всю дорогу пешком?

— На своих двоих, — кивнул Хельм, — можно пройти там, где конь не пройдёт. И заметить то, что всадник не заметит. И услышать то, что всадник не услышит.

— А если на нас нападут? — не унимался наследник. — Как мы уйдём от погони?

— А мы не будем уходить, — Огонёк хлопнул его по плечу, отчего Эрик едва не упал. — Будем биться. Ты же хотел приключений? Вот они.

Наследник вздохнул. Потом лишь перехватил лямки мешка поудобнее и молча шагнул вперёд.

Глава 10

Костёр догорал, угли потрескивали, отбрасывая на лица сидящих багровые, дрожащие блики. Тлеющие головешки то вспыхивали ярче, то почти гасли, и каждый раз, когда свет угасал, лес вокруг наступал плотной, непроглядной стеной. Небо над головой, затянутое плотными тучами, не обещало ни звёзд, ни утреннего просвета — только серую, промозглую мглу, которая, казалось, пропитала всё вокруг: одежду, спальники, даже сухари, которые Огонёк методично жевал на привалах уже третьи сутки.

Воздух пах сыростью, дымом и чем-то ещё — кисловатым, прелым, от чего першило в горле. Где-то вдалеке, за стеной деревьев, ухала сова, и её крик, глухой, тоскливый, разносился по лесу, многократно усиленный эхом.

Эрик сидел на корточках у ручья, глядя на мутную воду, в которой дрожали отсветы костра — крошечные, рыжие блики, похожие на далёкие зарницы. Вода была ледяной, пальцы давно онемели, но он не обращал на это внимания. Его лицо, ещё недавно розовое, покрытое веснушками, теперь было бледным, под глазами залегли тени, а на щеке красовалась свежая царапина — зацепился веткой, когда они продирались сквозь чащу. Он устал. Не просто физически — той привычной усталостью после долгого перехода, а глубоко, до костей, до самого нутра. Ему хотелось домой. В тёплую постель, к нормальной еде, к тишине, в которой не слышно каждого шороха леса.

— Правило героев номер двадцать девять, — сказала Мираж, подходя к нему с котелком в руках. Голос её звучал устало, но в нём сквозили знакомые, насмешливые нотки. — Котелок нужно мыть сразу. Пока каша не засохла.

— Почему снова я? — спросил Эрик, даже не оборачиваясь.

— А ты помнишь правило номер два? — подал голос Огонёк, сидевший у костра. Он не глядел на наследника — сосредоточенно наматывал на рукоять клевца промасленную тряпицу. Движения его были медленными, привычными, будто он делал это сотни раз. Жирная ткань скользила по металлу, оставляя блестящие полосы, и в свете костра клевец тускло поблёскивал, как глаз ночного хищника.

— Герои должны быть стойкими, — устало ответил Эрик. — Вдруг будет бой, а вы уставшие. Значит, я — самый стойкий.

— Молодец, — одобрил воин. — Усвоил.

Эрик вздохнул, взял котелок и принялся тереть его песком, окуная в ледяную воду ручья. Грязь, въевшаяся в стенки, отходила неохотно, с каждым скребком поднимаясь мутным облачком. Песок скрипел на металле, руки болели, но наследник, стиснув зубы, продолжал. Вода вокруг его пальцев становилась коричневой, потом серой, и только когда котелок заблестел чистым металлом, он облегчённо выдохнул.

Мираж отошла к костру, присела рядом с Огоньком и, понизив голос, тихо сказала:

— А я думала, он медный. Под слоем копоти не разобрать.

— Стальной, — так же тихо ответил воин, не поднимая глаз. — Добротный. Такие и внукам достанутся.

— Если внуки захотят мыть котелки в походе.

— А куда они денутся.

Эрик, занятый своим делом, не слышал их перешёптывания. Он вернулся к костру, поставил котелок на камни и, вытерев руки о штаны, устало опустился на землю.

— Готово, — сказал он.

— Молодец, — повторил Огонёк, на этот раз без иронии.

Из темноты, бесшумно, как тень, вынырнула Аэуэ. Крылья её едва заметно мерцали, но пыльца почти не сыпалась — фея берегла силы. Она опустилась на плечо Хельма и, отдышавшись, заговорила:

— Всё чисто. Гоблины сделали, как договаривались. Тотемов наставили, ям не копали, колья дерьмом не мазали. Всё чинно-благородно.

— Спасибо, — кивнул Хельм. — Отдыхай.

— Я лучше послежу, — фея покачала головой, и в её голосе, обычно звонком, послышалась непривычная серьёзность. — Не нравится мне лес сейчас. Слишком тихий. Даже сверчки молчат.

— Снова изменённые звери? — спросил Огонёк, отрываясь от своего занятия.

— Нет, что-то другое. А что — не пойму. — Аэуэ повела плечиками, и крылья её едва заметно дрогнули. — Чужая магия, что ли. Или просто… предчувствие.

Она взмыла в воздух — бесшумно, как ночной мотылёк, — и скрылась в темноте, оставив после себя лишь лёгкий шлейф светящейся пыльцы. Пыльца медленно оседала, кружась в воздухе, и на мгновение лес вокруг стал похож на звёздное небо — но только на мгновение.

— Завтра будет бой, — сказал Амберто, впервые за вечер подавая голос. Он сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к шершавому стволу сосны, и его лицо в свете догорающего костра казалось бледным, почти прозрачным. — Мы вычислили, где прячутся гоблины-отступники. Наконец-то.

Эрик, услышав это, оживился. Его глаза, ещё недавно тусклые, загорелись.

— Наконец-то, — выдохнул он. — Я уж думал, мы никогда их не найдём. Эти три дня… — он запнулся, подбирая слово, — …выматывающие.

— Что поделать, гоблины умеют прятаться. Не жалеешь, что согласился? — спросила Мираж, и в её голосе, спокойном, ровном, не было насмешки. Только усталая, тёплая забота.

— Нет, — твёрдо ответил Эрик. — Но одно меня беспокоит.

— Что именно? — Амберто поднял голову.

— Гоблины из анклава, — наследник понизил голос, хотя вокруг никого, кроме своих, не было, и даже ветер стих, будто прислушиваясь. — Не кажется ли вам, что они покрывают своих? Мы тут выслеживаем отступников, а их шаман… он же мог им и помочь скрыться. Или предупредить.

Группа переглянулась. Огонёк усмехнулся, Хельм покачал головой, Мираж закатила глаза — и в этом безмолвном диалоге, в этих коротких жестах, было что-то уютное, почти домашнее, будто они уже сто раз обсуждали эту тему и знали, что скажет каждый.

— Эрик, — сказал Амберто, стараясь, чтобы голос звучал терпеливо. — Гоблины из анклава — не отступники. Они хорошие подданные. Платят налоги, соблюдают законы, торгуют с городом. Им этот анклав достался не дёшево, и они не собираются его терять из-за кучки бунтовщиков.

— И, между прочим, — подхватил Огонёк, откладывая клевец и потягиваясь, — это они нас наняли, чтобы мы разобрались с проблемой. Сами. Своих денег не пожалели.

— Отступники не хотят жить в мире, — отрезала Мираж. — И их в анклаве не любят едва ли не больше, чем люди.

— Ещё бы, — добавил Хельм, и в его голосе послышалась та особая, друидская грусть, которую Эрик замечал уже не раз. — Они портят репутацию всем гоблинам. Шаман и остальные заинтересованы, чтобы их поймали не меньше нашего. Потому что если кто-то и пострадает от людского гнева — то не отступники, которые скроются в лесах, а мирные торговцы, которые останутся.

Эрик помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул — медленно, но твёрдо.

— Ладно, — сказал он. — Значит, завтра бой. И мы наконец покончим с этими бандитами.

— Покончим, — согласился Амберто, отводя взгляд.

Он посмотрел на огонь, на угли, догоравшие в костре, и подумал о том, что завтрашний бой будет не таким, каким его ждёт Эрик. Настоящей битвы не будет — будет спектакль, игра, которая закончится отнюдь не тем, чего ожидает Эрик.

В темноте, где-то за деревьями, заухала сова — и тут же замолкла, будто передумала. Лес затаился, прислушиваясь к чему-то, что люди не могли слышать. Ночь сгущалась, и в её тягучей темноте даже костёр казался ненадёжным, маленьким, почти бесполезным.

***

Утро выдалось серым, холодным и каким-то липким — не то чтобы дождливым, но воздух был настолько влажным, что одежда, высушенная у костра, через час снова казалась сырой. Эрик проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.

— Подъём, — голос Огонька звучал бодро, даже слишком бодро для такого часа. — Солнце уже встало.

— В Империи солнца нет, — пробормотал Эрик, садясь и растирая затёкшую шею. — Одни тучи.

— Не философствуй, — воин уже разминался, делая выпады и круговые движения руками. Его чешуйчатый доспех, надетый поверх рубахи, тихо позвякивал при каждом движении. — Пока ты спал, мы тут уже полчаса ждём. Разминка — и завтрак.

Эрик, вздохнув, поднялся. Тело ломило после трёх дней переходов, плечи ныли от тяжести мешка, который он тащил на себе, но он упрямо выпрямился и шагнул к Огоньку. Трава под ногами была мокрой, холод просачивался сквозь тонкие подошвы сапог, и наследник пожалел, что взял так мало запасных портянок.

— Что делать?

— Приседания, отжимания, бег на месте, — воин говорил отрывисто, как сержант на плацу. — Пока не скажу «хватит». Начали.

Первые двадцать приседаний Эрик делал с энтузиазмом. Вторые двадцать — уже с одышкой. К шестидесяти его ноги дрожали, а дыхание сбилось на хрип. Воздух, влажный и тяжёлый, не хотел входить в лёгкие, каждый вдох давался с трудом.

— Хватит, — сказал Огонёк, и Эрик рухнул на землю, тяжело дыша. — Теперь отжимания. Пятьдесят.

— Я… не смогу…

— Сможешь, — воин присел рядом, не давая расслабиться. — Герои должны быть стойкими. Правило номер два.

Эрик, стиснув зубы, упёрся ладонями в мокрую, скользкую траву. Отжиматься на такой поверхности было вдвойне тяжело — пальцы то и дело соскальзывали, и каждое движение требовало двойного усилия. Он отжался десять раз, потом ещё пять, потом ещё. Руки тряслись, плечи горели, но он не остановился. Где-то на тридцатом повторении он потерял счёт и просто продолжал, пока Огонёк не сказал:

— Хватит.

Эрик перекатился на спину, глядя в серое, затянутое тучами небо. Облака плыли медленно, тяжело, будто тоже не хотели просыпаться.

— Теперь к Мираж, — бросил воин и, не дожидаясь ответа, пошёл к костру.

Кошка ждала его чуть поодаль, на ровной площадке, очищенной от веток и камней. Она стояла, скрестив руки на груди, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, поблёскивал знакомый, опасный огонёк. В руках она держала два коротких клинка — не настоящих, деревянных, но по весу и балансу приближенных к боевым.

— Фехтование и ловкость, — сказала она, кидая один из клинков Эрику. — Покажи, чему тебя учили.

Эрик поймал оружие — непривычно лёгкое после стальной рапиры, — сделал пробный выпад. Движения его были точными, отработанными: видно, что уроки фехтования в поместье не проходили даром. Но тело ещё помнило усталость после отжиманий, руки слегка дрожали, и выпады были смазанными.

— Неплохо, — одобрила Мираж, делая шаг вперёд. — Но ты слишком жёсткий. Расслабь запястье.

Она атаковала — быстро, неожиданно. Эрик едва успел отбить удар, отступил на шаг, снова отбил. Деревянные клинки стукались друг о друга с глухим, неприятным звуком. Мираж кружила вокруг него, заставляя вертеться, уходить в сторону, приседать, перекатываться. Она была быстрее, легче, и каждое её движение казалось текучим, плавным, как танец.

— Дыши, — командовала она. — Не задерживай дыхание. Противник не будет ждать, пока ты выдохнешь.

Эрик старался. Вдох — выпад, выдох — защита. Вдох — уход в сторону, выдох — контратака. Постепенно его движения становились увереннее, а клинок в руке — почти продолжением руки.

Через десять минут этой «разминки» он взмок не хуже, чем после отжиманий. Но он двигался легче, быстрее, и деревянный клинок в его руке больше не казался чужим.

— Теперь к Амберто, — сказала Мираж, убирая оружие, и Эрик, переведя дух, шагнул в центр площадки.

Чародей ждал его с рапирой — той самой, выкованной из руды Пустоты. Клинок тускло блестел в сером свете, на его поверхности играли блики, похожие на северное сияние, запертое в металле. Но Эрик заметил, как непривычно Амберто держит оружие. Слишком высоко поднята гарда, слишком напряжены пальцы. Как у человека, который когда-то умел, но давно не брал в руки.

— Без магии, — предупредил Амберто. — Только сталь.

— Договорились, — кивнул Эрик, вставая в стойку.

Первый выпад наследника был резким, быстрым. Амберто едва успел отбить, отступил на шаг, восстанавливая равновесие. Второй, третий — чародей отбивал, но всё более неуверенно, и Эрик, чувствуя это, наседал, заставляя его отступать. Рапиры звенели, высекая редкие искры.

— Ты давно не тренировался, — сказал наследник, делая обманный выпад и тут же переходя в атаку с другой стороны.

— Давно, — признал Амберто, парируя удар, но теряя позицию. — В последние годы больше полагался на магию.

— Хоть где-то есть шанс, — Эрик ускорился, и его рапира засвистела в воздухе, заставляя чародея кружиться, уходить в сторону, блокировать удары, которые сыпались один за другим.

Они обменивались выпадами минут десять. Амберто тяжело дышал, но двигался всё увереннее — старое мастерство возвращалось, мышцы вспоминали то, что разум уже забыл. Эрик, заметив это, удвоил натиск.

— Неплохо, — выдохнул чародей, отступая.

— Я только начинаю, — ответил наследник и, сделав ложный выпад, резко сменил направление.

Клинок скользнул по гарде рапиры Амберто, и Эрик, используя инерцию, толкнул противника плечом, заставив его потерять равновесие. Чародей рухнул на спину, и остриё рапиры наследника почти упёрлось ему в горло — но натолкнулось на магический барьер. Синеватый свет вспыхнул на мгновение, мягко оттолкнув клинок, и Амберто, поднявшись, отряхнул колени.

— Хороший удар, — сказал он.

— А толку-то, — мрачно ответил Эрик, глядя на рапиру в своей руке. — Магия. В реальном бою против магии фехтование бесполезно.

— Неправда, — Амберто подошёл к нему, протянул руку, помогая встать. — Представь, что я — боевой маг. Пока я произношу заклинание, ты делаешь выпад. С проткнутым горлом заклинание не прочитаешь.

Эрик поднял голову, и в его глазах, только что разочарованных, мелькнул интерес.

— И как пробить барьер?

— Барьер не абсолютен, — Амберто взял свою рапиру, повертел в руках, глядя на тусклые блики на клинке. — Порез он ещё выдержит, а вот удачный укол — уже нет. Если ты достаточно быстр, ты можешь заставить мага отвлечься, заставить его постоянно двигаться, не давая сосредоточиться на сложном заклинании. Наноси удар за ударом. На защиту уходят силы, при долгом бое маг устанет раньше. А если повезёт повредить руку, которой он колдует, — он вообще не сможет ничего сделать.

— Повредить руку, — повторил Эрик, и в его голосе, только что мрачном, послышалась усмешка. — Легче сказать, чем сделать, когда противник окружён защитой как луковица.

— Шанс есть всегда, — серьёзно ответил Амберто. — Поднимай рапиру. Продолжим.

Эрик кивнул, поднял оружие, и они снова сошлись в круге. На этот раз Амберто двигался увереннее — старые навыки возвращались, и наследнику приходилось прилагать всё больше усилий, чтобы удерживать преимущество. Но он не сдавался, и чародей, глядя на его упорство, вдруг подумал, что из этого парня, определённо, есть потенциал.

***

Завтракали в тишине. Хельм разлил по кружкам травяной отвар — горячий, горьковатый, с привкусом мяты и шиповника. Эрик пил его, не морщась — привык за три дня. Сухари, каша с вяленым мясом, горсть ягод, собранных друидом на рассвете, — скромно, но сытно. Ели молча, каждый думал о своём.

— Спасибо, — сказал Эрик, возвращая кружку Хельму.

— Не за что, — ответил друид. — Силы нужны будут. Сегодня бой.

— Я готов, — твёрдо сказал наследник.

***

К условному месту вышли около полудня. Лес здесь был густым, с тенистыми зарослями папоротника и высокими, раскидистыми дубами, чьи кроны смыкались над головой, не пропуская света. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и ещё чем-то — металлическим, чужим, отчего у Эрика по коже побежали мурашки.

— Здесь, — тихо сказал Хельм, останавливаясь.

И в тот же миг из кустов, с деревьев, из-за валунов посыпались стрелы.

Они не летели с воем, не сверкали в воздухе — просто появлялись из ниоткуда, втыкались в стволы, в землю, в грязь, и затихали. Гоблины, скрытые листвой, старательно мазали, но Эрик, на адреналине, этого не замечал.

— Засада! — заорал Огонёк, хватаясь за клевец.

И тут же, кряхтя и чертыхаясь, рванул в кусты, громко топая, ломая ветки и издавая такие боевые кличи, что лес, казалось, содрогался.

— Получай, зелёный! — рявкнул он, и следом раздался театральный, заливистый вопль гоблина.

— А-а-а, я убит!

— Ой, больно-то как!

— Спасайся кто может!

Мираж, прикрывая лицо рукой, чтобы скрыть улыбку, подумала, что актёры из гоблинов — никудышные. И из Огонька — тоже. По крикам и стонам невозможно было понять, что там делает воин — убивает противников или занимается с ними чем-то неприличным. Но Эрик, сосредоточенный на бое, не замечал таких деталей. Он крутил головой, пытаясь отследить движение врагов, и его рапира сверкала в полумраке леса.

— Сзади! — крикнул Амберто, и Эрик, развернувшись, увидел гоблина, выскочившего из-за дерева.

Тот застыл на мгновение, не зная, то ли нападать, то ли отступать, и этого мгновения хватило, чтобы Эрик, не думая, активировал свой дар.

— Стоять! — голос его, усиленный силой крови дома Петуха, прокатился по лесу, заставляя замереть не только гоблина, но и птиц в ветвях.

Гоблин замер. Глаза его расширились, тело стало неподвижным, как каменное изваяние. Эрик, не отдавая себе отчёта, шагнул вперёд и ткнул его рапирой.

— Не надо! — крикнул Амберто, но было поздно.

Клинок вошёл в плечо гоблина — не глубоко, но больно. Тот дёрнулся, но не мог ни закричать, ни пошевелиться — сила крови держала его.

Амберто, не раздумывая, выбросил руку вперёд. Бледно-розовый разряд ударил Эрика в спину, и наследник, даже не вскрикнув, рухнул на землю, выронив рапиру.

Тишина стала такой плотной, что можно было резать ножом. Гоблин, освобождённый от приказа, охнул и сполз по стволу дерева, прижимая руку к окровавленному плечу. Из раны сочилась чёрная, густая кровь.

— Помоги ему! — крикнул Амберто брату, сам бросаясь к Эрику.

Хельм уже был рядом с гоблином, останавливая кровь. Затем он опустился на колени рядом наследником, приложив ладонь к его груди — дышит. Жив. Пульс ровный, хотя и частый.

— Оглушён, — выдохнул друид. — Придёт в себя через час.

Из кустов, тяжело дыша, выбежал Огонёк. Клевец его был перепачкан грязью, но не кровью — ни капли.

— Что случилось? Я слышал…

— Он использовал дар, — коротко ответила Мираж, кивая на неподвижного Эрика. — Силу крови. Гоблин не успел отскочить.

— Чёрт, — воин почесал затылок. — А Ульфред говорил, что он не умеет.

— Не умел, — поправил Хельм, поднимаясь. — Научился.

Из леса, шаркая деревянными сандалиями, выбежал Дрозд. Увидев раненого гоблина, он подскочил к нему, что-то зашептал на своём гортанном наречии, доставая из сумки пучки трав и чистую ткань. Его руки, узловатые, с длинными пальцами, двигались быстро и уверенно.

— Жив будет, — сказал он, затягивая повязку. — Если бы не ваш друид… — он покосился на Хельма, — был бы труп.

— Тотемы не помогли, — ответил тот, и в его голосе, усталом, хриплом, не было радости.

— Духи не всесильны, — с грустью произнёс Дрозд, поднимаясь. — Ладно. Делайте, как договаривались. Связывайте их и в лагерь.

Гоблины, оправившись от шока, подошли к неподвижному Эрику и к Амберто, который даже не сопротивлялся. Верёвки, грубые, но надёжные, стянули запястья и лодыжки. Амберто почувствовал, как грубое волокно впивается в кожу, и стиснул зубы.

— Не бойся, — тихо сказал Дрозд чародею, наклоняясь к самому уху. — Побудете в клетке до утра. А там — «спасение». А мы будем рядом, если что-то пойдёт не так.

— Хорошо, — согласился чародей.

Их повели в лагерь. Эрик, без сознания, покоился на самодельных носилках, которые двое гоблинов несли с удивительной осторожностью. Амберто шагал сам, спотыкаясь о корни, и думал о том, что всё уже пошло не по плану. Но выбора не было.

В лагере, в самом центре, стояла клетка — деревянная, сколоченная наспех, но крепкая. Брёвна были ещё свежими, пахли смолой, и в щелях между ними торчали зелёные ветки. Её открыли, втолкнули внутрь сначала Амберто, потом положили на солому Эрика. Засов лязгнул, и Дрозд, проверив замок, кивнул своим.

— Ждите, — сказал он и скрылся в лесу.

Амберто сидел на соломе, прислонившись спиной к прутьям, и смотрел на неподвижного Эрика. Наследник дома Петуха, который ещё утром с таким энтузиазмом отжимался и фехтовал, сейчас лежал бледный, с тёмными кругами под глазами, и его грудь едва заметно вздымалась. Солома под ним шелестела при каждом движении.

— Прости, — прошептал Амберто. — Но по-другому нельзя.

В лесу, где-то вдали, застрекотала белка — и тут же смолкла. Ночь ещё не наступила, но солнце уже клонилось к закату, и тени становились длиннее, гуще.

***

Эрик очнулся от головной боли. Голова гудела — не остро, а глухо, как после удара тяжёлым мешком, и каждый стук сердца отдавался в висках. Перед глазами всё плыло, а во рту был противный металлический привкус, будто он лизнул ржавый клинок. Он попытался сесть, но руки и ноги не слушались — верёвки, стягивающие запястья и лодыжки, были затянуты на совесть, грубое волокно впивалось в кожу при каждом движении.

— Тише, — раздался знакомый голос. Амберто сидел рядом, прислонившись спиной к деревянным прутьям. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но он улыбался — устало, но ободряюще. — Ты в порядке?

— Где мы? — Эрик огляделся. Клетка, сколоченная из толстых, неструганых брёвен, стояла в центре небольшой поляны. Вокруг — палатки из шкур, дымок от потухшего костра, запах сырости и гоблинов. Где-то за палатками слышались приглушённые голоса — гортанные, быстрые, непонятные. — Нас… взяли в плен?

— Похоже на то, — Амберто кивнул. — Среди гоблинов оказался то ли ученик шамана, то ли просто удачливый воришка. И он активировал какой-то одноразовый амулет.

— Амулет? — Эрик попытался вспомнить, но в голове была только пустота и тупая боль.

— Да. Ударная волна, оглушающая, — чародей поморщился, неловко потирая затылок связанными руками. — Меня, тебя, Хельма и Мираж сшибло с ног. Огонька, видимо, не зацепило — он дальше стоял. Я успел заметить, как он схватил Мираж и отступил в кусты.

— А Хельм?

— Очнулся сам, — Амберто пожал плечами. — Когда я пришёл в себя, его уже не было. Видимо, тоже ушёл.

— То есть… — Эрик замолчал, переваривая услышанное. Солома под ним шелестела, и этот звук казался неестественно громким в тишине. — Они сбежали? Бросили нас?

— Отступили за подмогой, — поправил Амберто, и в его голосе, усталом, хриплом, послышалась сталь. — Это не бегство. Это второй шанс. Если бы они остались, нас бы всех взяли в плен. А так — есть надежда.

— Ты же маг, — встрепенулся наследник. — Разве ты не можешь… ну, распутать верёвки, усыпить гоблинов, открыть клетку?

— На всех гоблинов сил не хватит, — Амберто покачал головой. — А начну колдовать — они поймут и просто оглушат или переломают руки. Я не Иоанн, орды в одиночку не сокрушаю.

— Ты о чём? — Эрик даже в плену оставался любопытен.

— Ходят легенды, что во время одного из нашествий орды старший наследный принц вышел перед нашим войском и один испепелил половину орды.

— Дом Тигра. Неудивительно — с их силой крови, — вздохнул Эрик.

— Их сила полезна только в открытом бою, — Амберто усмехнулся. — А сила второго принца… куда опаснее.

— И что же это за сила? Миролюбие? — Эрик приподнял бровь. — Смешно. Разве оно может остановить монстров?

— Ты и про это не знаешь? — чародей удивился. — А нам в Академии рассказывали, на истории Золотых домов.

— Ну… на истории домов я обычно спал, — признался Эрик с лёгким смущением. — А учителя боялись ставить мне плохие оценки.

— Так вот, Павел тоже отразил набег орков. — Амберто понизил голос, будто рассказывал тайну. — Он в одиночку ушёл в их становище, три дня пил с их вождём… и в итоге орда снялась и ушла на Альтандию.

— Ха, — Эрик не сдержал улыбки. — Не думал, что дар крови Овец — стальная печень.

Он хотел почесать нос, но верёвки напомнили ему, что он всё ещё в плену. Улыбка сползла с лица. Он опустил голову, глядя на свои связанные руки, и спросил тихо:

— Кстати… почему ты пытался меня остановить? С тем гоблином. Я же… я защищался.

— Ты хотел его убить, — Амберто посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах чародея не было злости, только усталость и какая-то глубокая, давняя печаль. — А гоблинов нужно брать живыми. Судить. По закону.

— По закону? — Эрик усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то, от чего чародею стало не по себе. — Гоблинов? А Огонёк? Я слышал крики. Не похоже, что он брал пленных.

Амберто открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова застряли в горле. Он знал, что Огонёк не добивал гоблинов — те изображали смерть, падали в кусты и затихали, чтобы через час вернуться в анклав. Но Эрику этого знать не полагалось.

— Огонёк… — чародей запнулся, подбирая слова. — Он воин-берсерк. Перед боем он ест особые грибы. Они дают ему силу, но отключают разум. Он пускает пену изо рта, не видит разницы между врагом и другом и сражается на смерть. Увы, у силы есть цена.

Эрик слушал, и его лицо, только что возбуждённое, становилось всё более серьёзным.

— Но во время дуэли в поместье, — сказал он, и в его голосе, тихом, ровном, послышалось недоумение, — он сражался вполне адекватно. Без пены, без грибов. Я спрашивал у охраны, они рассказывали.

Амберто помолчал. Потом вздохнул — тяжело, протяжно, будто сбрасывал груз, который нёс не один день. С каждой ложью становилось только хуже.

— Наверное, у него просто закончились грибы, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал правдоподобно.

Эрик смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул, и в его глазах, ещё недавно полных сомнений, мелькнуло что-то, чему Амберто не нашёл названия.

— Ладно, — сказал наследник. — Будем надеяться, что они вернутся. С подмогой.

— Будем, — согласился Амберто и, откинувшись на прутья, закрыл глаза.

***

К вечеру, когда солнце уже скрылось за деревьями, а лес наполнился сумеречными тенями, гоблины принесли еду. Двое молодых, с любопытством поглядывая на пленников, поставили у клетки плетёную корзину, накрытую тряпицей. От корзины тянуло дымком и чем-то жареным, ореховым.

— Ужин, — сказал один на ломаном имперском и, не дожидаясь ответа, ушёл.

Амберто потянулся к корзине, откинул тряпицу. Внутри лежали лепёшки — пресные, чуть подгоревшие с краёв, — какие-то корешки, похожие на сельдерей, и… жареные сверчки. Хрустящие, румяные, присыпанные солью. Они пахли орехами и дымом.

— Это… — начал Эрик, приглядевшись, и его лицо, ещё минуту назад бледное, стало зелёным. — Это насекомые.

— Сверчки, — спокойно сказал Амберто, беря одного и отправляя в рот. — Хельм говорил, они на вкус как орешки. Если хорошо посолить.

Он прожевал, кивнул своим мыслям. Хруст был приятным, вкус — солоноватым, с лёгкой горчинкой. Ничего отвратительного.

— Ты это ешь? — наследник смотрел на него с ужасом.

— В походе не выбирают, — чародей взял второго сверчка. — И потом, это белок. Силы нужны.

— Я… я не могу.

— Тогда останешься голодным.

Эрик перевёл взгляд на корзину, на сверчков, на Амберто, который уже взял третьего, и сглотнул. Желудок противно сжался, но где-то внутри, глубоко, заурчало от голода.

— И как гоблины их едят? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Судя по тому, как они смотрели на корзину, — Амберто усмехнулся, кивнув в сторону костра, где гоблины жадно поглощали что-то из общего котла, — с удовольствием. Но эти — для нас. Не хочешь — отдадим.

Он уже протянул руку, чтобы убрать угощение, но Эрик, стиснув зубы, схватил одного сверчка, зажмурился и отправил в рот. Прожевал. Проглотил. Открыл глаза.

— Хрустит, — сказал он с недоумением. — И правда похоже на орешки.

— Я же говорил.

Они ели молча. Лепёшки были пресными, корешки — горьковатыми, но сверчки скрадывали всё. Гоблины, сидевшие у костра, то и дело поглядывали на них, и в их глазах, жёлтых, блестящих, читалось сожаление — похоже, они сами не отказались бы от такого угощения. Но пленникам полагалось особое обращение.

Дрозд, затаившийся рядом с лагерем, издали наблюдал за этой сценой из кустов и, когда Эрик брал из миски очередного сверчка, довольно кивал. Хельм, сидевший на пне в тени старого дуба, тихо перешёптывался с Аэуэ — фея сидела у него на плече, и её крылья едва заметно мерцали в сумерках. А Мираж и Огонёк, устроившись на бревне у края поляны, играли в карты на щелбаны. Судя по красному лбу воина, фелисийке или везло, или она отчаянно жульничала.

— Сдаёшься? — спросила она, выкладывая на бревно очередную комбинацию.

— Ни за что, — буркнул Огонёк, потирая ушибленный лоб. — Ты жульничаешь.

— А ты докажи.

Идиллию нарушил вынырнувший из кустов гоблин-посыльный. Он бежал быстро, спотыкаясь о корни, и его лицо, покрытое каплями пота, было перекошено от напряжения. Дыхание его было хриплым, с присвистом.

— Шаман! — горячо зашептал он, размахивая руками. — Беда! Там… у ворот… люди!

— Какие люди? — Дрозд шагнул к нему, и в его голосе, обычно спокойном, послышалось напряжение.

— От Галлуса! Говорят, приказ изменился! Требуют выдать наследника! Немедленно!

Повисла тишина. Огонёк замер, не донеся карту до бревна. Мираж перестала тасовать колоду. Даже Аэуэ, до этого дремавшая на плече Хельма, расправила крылья и встревоженно застрекотала.

— Что значит «приказ изменился»? — Дрозд повернулся к Хельму. — Вы что-то знаете?

— Нет, — друид поднялся, и в его голосе, спокойном, ровном, послышалось напряжение. — Это не по плану.

Мираж и Огонёк, сидевшие на бревне у края поляны, переглянулись. Воин кивнул, кошка положила карты на бревно.

— Я иду, — сказал Дрозд, хватая посох. — И вы все идёте со мной. Спектакль окончен.

— Подожди, — Мираж шагнула вперёд, загораживая ему дорогу. — Не горячись. Пусть Эрик и Амберто остаются в лагере. Хельм за ними присмотрит. Мы же с Огоньком пойдём с тобой.

— Почему вы?

— Потому что если там правда люди Галлуса, они не станут слушать гоблина, — кошка говорила быстро, но уверенно. Её хвост нервно подрагивал, но голос был твёрдым. — А нас они знают. И мы знаем, как с ними говорить.

Дрозд помолчал, потом кивнул.

— Друид, — сказал шаман, поворачиваясь к Хельму, — присмотри за моими.

— Хорошо, — ответил тот, но на душе у него было неспокойно. Он проводил взглядом уходящих и перевёл глаза на клетку, где Амберто и очнувшийся Эрик прижимались спинами к прутьям, стараясь не смотреть в сторону леса.

***

Мираж, Огонёк и Дрозд двинулись к анклаву. Лесная тропа, ещё недавно казавшаяся знакомой, теперь была чужой, враждебной. Ветви, которые прежде расступались, когда их вела фейри, сейчас цеплялись за одежду, корни норовили поставить подножку, и даже воздух, густой, влажный, давил на плечи. Где-то вдалеке хрустнула ветка — то ли зверь, то ли человек, то ли просто лес вздохнул.

У ворот их ждали двое. Не отряд всадников, как можно было ожидать, а всего лишь двое — коренастый и тощий, но не те, с кем они дрались в городе. Эти были моложе, одеты в поношенные стёганые куртки, без кольчуг, с дешёвыми мечами на поясах. Лошади — обычные, рабочие, без гербовых попон, с потёртыми сёдлами. Всё это выглядело… неправильно.

— А, вот и вы, — сказал коренастый, спешиваясь. Голос его звучал уверенно, но глаза бегали — то на Мираж, то на Огонька, то на Дрозда, застывшего с каменным лицом. — Глава дома Петуха передумал. Планы изменились. Отдавайте наследника. Немедленно.

— Мы ждали Михаэля лично, — спокойно сказала Мираж, выходя вперёд. — Он обычно сопровождает такие дела.

— Михаэль занят, — ответил тощий, даже не моргнув. — Нас прислал сам лорд Галлус.

Мираж не стала ждать ни секунды.

Она прыгнула вперёд, кинжалы вылетели из ножен раньше, чем самозванцы успели понять, что происходит. Коренастый дёрнулся к мечу, но кошка уже вонзила лезвие ему в плечо — не глубоко, но достаточно, чтобы выбить оружие. Тот охнул, схватился за рану, и в этот момент Огонёк, не говоря ни слова, сократил дистанцию и приложил тощего по голове обухом клевца. Тот рухнул как подкошенный — даже не вскрикнул, только глухо стукнулся затылком о землю.

Коренастый, зажимая окровавленное плечо, попытался отползти, но Мираж, приставив кинжал к его горлу, холодно спросила:

— Кто вас послал?

— Лорд Галлус! Вас всех повесят!

Мираж надавила на кинжал, и тонкая струйка крови потекла по шее, закапала на грязный воротник куртки.

— Хорошо! Я всё скажу! — заверещал он. — Женщина! С пепельной косой! Она заплатила нам, чтобы мы забрали наследника и отвезли в город!

— Лора, — выдохнул Огонёк, и Мираж кивнула.

Дрозд, наблюдавший эту сцену с недоумением, шагнул вперёд.

— Что происходит? — спросил он. — Кто такие? Почему вы напали?

— Эти двое — не от Галлуса, — ответила Мираж, убирая кинжал и вытирая лезвие о плащ поверженного. — Михаэль — выдуманное имя. Управляющего зовут Даниэль.

— А если бы они знали? — спросил шаман.

— Тогда бы спросили что-то ещё, — пожала плечами кошка. — Но эти даже не поняли, что их проверяют. К тому же, одеты бедно, а Ульфред на своих людях не экономит. Да и лошади не те.

Дрозд покачал головой, но спорить не стал. Он подошёл к одному из самозванцев, пнул его носком сандалии — тот не шелохнулся.

— Что будем делать? — спросил он.

— Свяжем их, оставим здесь, — ответила Мираж. — Гоблины присмотрят. А мы идём обратно. Нужно рассказать остальным. И решить, как быть дальше.

Она подняла голову к небу, где в серой мгле уже гасли последние отблески заката. Времени было мало.

Они двинулись назад в лагерь, оставляя за спиной поверженных самозванцев, которых двое гоблинов уже связывали верёвками. Лес молчал, и эта тишина была тяжелее любого крика.

Глава 11

Лес будто замер — слишком тихо, даже птицы замолкли, а ветер боялся колыхать листву. Воздух, влажный и тяжёлый, пах прелой листвой и чем-то ещё — металлическим, тревожным. Хельм стоял на опушке, скрытый густыми кустами с такой неподвижностью, будто сам стал частью леса, наблюдал за гоблинским лагерем и ждал остальных. Мираж, Огонёк и Дрозд ушли к воротам анклава уже давно — разбираться с теми двумя самозванцами, что пытались выдать себя за людей Галлуса, — и на душе у друида было неспокойно.

Клетка с пленниками виднелась в просветах между деревьями, костерок в центре лагеря почти догорел, и гоблины, утомлённые долгим днём, клевали носами у своих палаток, привалившись друг к другу спинами. Кто-то тихо посапывал, кто-то вздрагивал во сне, и только костерок мерно потрескивал, отбрасывая на их зелёные лица багровые блики. Аэуэ сидела на его плече, крылья сложены, глаза полуприкрыты — фея тоже устала.

— Что-то не так, — тихо сказал друид, прислушиваясь к своим рунам. Они молчали — не откликались, не пульсировали, будто кто-то глушил их изнутри тяжёлой, давящей тряпкой, от которой ныли кости. — Слишком тихо.

— Лес затаился, — шепнула Аэуэ, и в её голосе, обычно звонком, послышалось напряжение. — Я полечу, посмотрю.

Она уже собралась взмыть в воздух, как вдруг замерла. Глаза её расширились.

— Поздно, — выдохнула она и в тот же миг исчезла — просто растворилась в темноте, став невидимой.

Из леса, бесшумно, как тени, вышли люди. Десятка полтора, в чёрных плащах, с арбалетами наизготовку. Ни треска веток, ни шороха — только лёгкое поскрипывание тетивы да запах оружейной смазки, ударивший в ноздри. Они двигались слаженно, но в их облике не было военной выправки — хищная грация наёмников, привыкших убивать за деньги. Такие же, как те, что поджидали группу на дороге в начале их пути в Галлиполь. Такие же, как те, кого Аэуэ тогда усыпила.

Ими командовала она.

Лора. Пепельная коса, перетянутая кожаным шнурком, холодные, цепкие глаза. На левой скуле — тонкий белый шрам, похожий на росчерк пера. Она стояла, чуть расставив ноги, и даже в этой расслабленной позе чувствовалась пружинистая готовность к броску. На ней не было доспехов — только тёмная, облегающая куртка и штаны, заправленные в высокие сапоги. На поясе — два кинжала и метательные ножи.

— Здравствуй, друид, — сказала она, и в её голосе, спокойном, ровном, не было ни злобы, ни радости. Только холодная, деловая уверенность. — Давно не виделись. Жаль, что при таких обстоятельствах.

Хельм не двинулся с места. Пальцы его сжали посох, руны на запястьях слабо пульсировали, готовые откликнуться.

— Лора, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Зачем ты здесь? Что тебе нужно от наследника?

— Всё просто, — она сделала шаг вперёд, не отводя взгляда. — Эрик — ключ к дому Петуха. А твой брат… твой брат — это подарок судьбы всем нам. Такие дары Слепец не раздаёт дважды.

— Ты не получишь ни того, ни другого.

— Получу, рано или поздно, — Лора усмехнулась. — Поверь, я очень терпелива.

Вязь рун на руках друида вспыхнула зеленью, и корни устремились к наёмнице, пытаясь скрутить её в тугой кокон, но та была быстрее. Её рука метнулась вперёд раньше, чем корни успели сомкнуться. Нож, короткий, с чёрным лезвием, вонзился ему в плечо. Лезвие вошло сухо, почти без боли — только холод, моментально разлившийся по руке. Хельм охнул, пошатнулся, выронил посох. Он попытался удержаться на ногах, но тело вдруг стало чужим, тяжёлым, непослушным.

— Яд, — прошептал он, падая на колени.

— Догадливый, — ответила Лора, наклоняясь над друидом, чтобы вынуть нож. — Не смертельный. Но ты не скоро встанешь.

Хельм чувствовал, как онемение ползёт от плеча вверх, к шее, к лицу. Кожа на щеке стала чужой, нечувствительной, будто её накрыли толстым слоем ваты. Язык во рту распух и не ворочался. Он потерял равновесие и рухнул лицом вниз, в мокрую, холодную траву.

— Зачистить лагерь, — скомандовала Лора, не глядя на поверженного друида. — Тех, кто в клетке, — блондина и рыжего, — в плен. Живыми. Если блондин попробует колдовать — прострелить ему руки.

Арбалетчики закивали и двинулись к лагерю.

— А гоблинов… — Лора помолчала, потом добавила тихо, почти равнодушно: — Всех убить. Никого не оставлять.

Хельм, лёжа лицом в траву, чувствуя, как кровь сочится из плеча и смешивается с холодной росой, смотрел, как тени скользят к палаткам, и не мог пошевелиться. Где-то в темноте, над его головой, едва слышно вздохнула Аэуэ, но он не позвал её — слишком живо было воспоминание о катящемся рядом с провалом в Бездну амулете.

***

В лагере раздались испуганные крики. Гоблины, застигнутые врасплох, пытались сопротивляться, но силы были неравны. Короткие вскрики, звон стали, глухие удары — чавкающий звук, с которым арбалетный болт входит в тело, хруст ломаемой кости — и тишина. Один за другим они замолкали.

Когда последний гоблин затих, Лора подошла к клетке. Амберто стоял, прижимаясь спиной к прутьям, и смотрел на неё с ненавистью. Эрик, сидевший на соломе, поднял голову, и его лицо, ещё минуту назад бледное и испуганное, вдруг озарилось надеждой. Губы его дрогнули, он сглотнул — так громко, что Амберто услышал.

— Откройте, — бросила Лора наёмникам.

Замок слетел, дверца распахнулась. Лора шагнула в сторону, освобождая проход, и кивнула наследнику.

— Выходи.

Эрик вскочил, порывисто вышел из клетки и остановился перед ней.

— Лора… — выдохнул он и шагнул к ней нетвёрдо, будто ноги не слушались, и нежно поцеловал.

Она ответила, но как-то отстранённо — не прижалась в ответ, только положила руки ему на плечи. Эрик, не замечая этой холодности, заговорил, быстро, сбивчиво.

— Я сделал всё, как ты говорила. Теперь мы сможем сбежать. Вместе. Никаких браков по расчёту. Только мы. Я спрятал золото — изрядную сумму — в условленном месте. Расплатимся с наёмниками, купим домик далеко отсюда, в другой долине, может, даже за границей. И будем жить. Счастливо. Только ты и я.

Он отстранился, заглянул ей в глаза, и в его взгляде было столько любви, столько надежды, что Амберто, наблюдавший эту сцену из клетки, почувствовал, как у него сжалось сердце.

— Что-то не так? Ты обещала, — сказал Эрик, и в его голосе послышался укор. — Обещала, что без смертей. А они… — он обвёл взглядом поляну, где в свете догорающего костра виднелись неподвижные тела гоблинов. — Зачем?

Лора вздохнула. В этом тихом вздохе не было сожаления — только холодная, спокойная усталость человека, который давно привык к тому, что обещания — это всего лишь слова.

— А как иначе я бы выманила обе свои цели? — сказала она.

— Обе? — Эрик нахмурился, не понимая.

— Ты, Эрик. И он, — Лора кивнула в сторону клетки, где за прутьями замер Амберто. — Наследник Сокола. Таких подарков судьба не раздаёт дважды.

Эрик открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лора уже занесла руку. Короткий, точный удар по затылку — и тело наследника обмякло, как тряпичная кукла, не успев даже охнуть. Он рухнул на землю, и голова его глухо стукнулась о корень, торчавший из земли.

— Руки связать за спиной, — бросила Лора, не глядя на наёмников. — На голову мешок.

Она повернулась и пошла к лошадям, на ходу вытирая лезвие ножа о плащ поверженного гоблина, оставляя за спиной клетку, тела и тихий, едва слышный стон, который издал Амберто, когда его только что развязанные руки стянули верёвкой ещё туже.

***

Когда Мираж, Огонёк и Дрозд наконец вернулись от ворот анклава — связав самозванцев и оставив их под присмотром гоблинской стражи, — лагерь встретил их тишиной. Не той, что бывает ночью, когда всё живое замирает, а мёртвой — без дыхания, без шороха, без единого намёка на жизнь.

Огонёк шёл первым, сжимая клевец так, что костяшки побелели. Мираж — за ним, бесшумно, с обнажёнными кинжалами. Дрозд замыкал шествие, и его дыхание отдавалось в тишине, как предсмертный хрип.

Лагерь открылся внезапно — кусты расступились, и они увидели.

Костёр догорел. Только угли тлели, отбрасывая на землю багровые, умирающие блики. Палатки из шкур были повалены, разорваны. Везде — следы борьбы. Примятая трава, лужи крови, арбалетные болты, воткнувшиеся в землю. И тела.

Тела гоблинов.

Они лежали там, где их настигли. Кто-то — у входа в палатку, с перерезанным горлом, и его глаза, широко открытые, смотрели в небо, которого он уже не видел. Кто-то — у потухшего костра, с арбалетным болтом в груди, и пальцы его всё ещё сжимали деревянную кружку. Кто-то — в стороне, с размозжённой головой, и вокруг него трава была чёрной от крови. Тёмная, густая, она уже почти впиталась в землю, теперь отдающую железом и смертью.

Дрозд замер на краю поляны. Его лицо, ещё минуту назад сосредоточенное, вдруг обмякло, будто кто-то выдернул стержень, державший его на ногах.

— Нет, — прошептал он, и в его голосе, тихом, надорванном, не было ни гнева, ни мольбы — только глухая, беспросветная пустота. — Нет, нет, нет…

Он бросился вперёд, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь. Старое тело не слушалось, но он не замечал боли — только перебегал от одного тела к другому, трогая за шеи, за запястья, заглядывая в остекленевшие глаза.

— Жив? — шептал он. — Жив?.. Здесь жив?..

Никто не отвечал.

Мираж не пошла за ним. Она стояла на краю поляны, глядя на разорённый лагерь, и её хвост, напряжённый, замер. В ноздри бил запах смерти — сладковатый, тошнотворный, смешанный с запахом горелой ткани и оружейной смазки. Её уши прижались к голове, и она, сама не замечая того, тихо зарычала — глухо, надсадно, как зверь, почуявший кровь.

— Хельм, — сказала она, оглядываясь. — Где Хельм?

Огонёк, не говоря ни слова, пошёл вдоль опушки, вглядываясь в тени между деревьями. И нашёл.

Друид лежал лицом вниз, в лужице собственной крови. Его рубаха на плече почернела, пропиталась насквозь. Посох валялся в стороне, руны на древке едва мерцали, угасая. Трава вокруг была примята — он пытался ползти, но не смог.

— Сюда! — рявкнул воин, опускаясь на колени.

Мираж подбежала, перевернула Хельма на спину. Его лицо было бледным, почти серым, губы посинели. Дыхание — редкое, поверхностное, с хрипом. Глаза закрыты, но веки дрожали — он был в сознании, но не мог ни пошевелиться, ни заговорить.

— Яд, — коротко сказала кошка, осматривая рану. Края её почернели, вокруг неё вздулась багровая опухоль. — Паралитический. Не смертельный, но… — она закусила губу. — Дрозд! Антидот! У тебя есть антидот? Мои запасы... почти закончились.

Шаман, оторвавшись от тел, поднял голову. Его глаза были мокрыми, но взгляд — стеклянным, пустым.

— Зачем? — спросил он, и в его голосе не было злости — только усталость. — Все мертвы.

— Ещё не все! — рявкнула Мираж. — Тащи сюда свою сумку!

Дрозд не двинулся. Секунду, другую. Потом, не говоря ни слова, подошёл, опустился на колени рядом с Хельмом, достал из сумки кожаный мешочек, высыпал на ладонь горсть тёмного, пахнущего плесенью порошка.

— Разжуй, — сказал он, запихивая порошок в рот друиду. — Глотай. Живо.

Хельм не мог жевать — челюсти свело судорогой. Дрозд, не церемонясь, сжал его щёки, заставляя проглотить. Мираж влила из фляги воды, растирая шею, заставляя глотать. Вода смешалась с порошком, потекла по подбородку, но часть попала внутрь.

Прошла минута. Вторая. Третья.

Хельм дёрнулся. Закашлялся. Изо рта потекли кровавые сгустки. Тело его выгнуло дугой, и он, хватая ртом воздух, задышал часто, глубоко.

— Я… — прохрипел он, открывая глаза. — Лора…

— Знаем, — Огонёк помог ему сесть, прислонив спиной к стволу. — Где Амберто? Где Эрик?

Хельм обвёл взглядом поляну. Увидел тела. Увидел Дрозда, стоявшего над ними с каменным лицом. И тихо сказал:

— Она забрала их. Живыми. Сказала — они её цели. А гоблинов… — он запнулся, сглотнул горькую слюну. — Всех убить. Никого не оставлять.

Дрозд, услышав это, медленно повернулся к нему.

— Ты обещал, — сказал шаман, и в его голосе, ровном, спокойном, вдруг зазвенело что-то страшное. — Ты обещал, что присмотришь за моими. Что никто не пострадает. Что это игра.

— Я… — начал Хельм, но Дрозд, шагнув вперёд, перебил.

— А теперь они мертвы. Все. Мой внук, — голос его дрогнул, — он хотел быть воином. Говорил, что защитит анклав. А теперь лежит там, — он махнул рукой в сторону, где под навесом из шкур виднелось маленькое, скрюченное тело, — с пробитой головой. Ему было пятнадцать. Пятнадцать, друид!

Хельм молчал. Опустил голову. Руны на его руках едва теплились, но он не пытался их зажечь.

— Вы втравили нас в свои разборки, — продолжал Дрозд, и его голос становился всё громче, всё злее, срываясь на хрип. — Сказали — помогите, будет выгода. А выгода — это что? Мёртвые гоблины? Сожжённый лагерь? А ваши — в плену. Живые. Их спасут, вылечат, домой вернут. А мои… — он запнулся, сглотнул ком в горле. — Мои будут лежать в сырой земле. Никто не придёт. Никто не заплачет.

— Дрозд, — тихо сказала Мираж, протягивая руку.

— Не надо! — шаман отшатнулся, будто от удара. — Не смей меня жалеть. Вы, люди… вы всегда так. Гоблины — второй сорт. Инструмент. Расходный материал.

— Это не так, — Хельм поднял голову, и в его глазах, усталых, воспалённых, мелькнуло что-то, похожее на боль. — Я…

— Что — ты? — перебил Дрозд. — Ты не человек. Ты друид. Но ты с ними. Ты выбрал их. И теперь… — он обвёл рукой поляну, тела, кровь, — вот цена твоего выбора.

Хельм не нашёлся, что ответить. Слова застряли в горле. Только пальцы его, лежавшие на коленях, сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

Огонёк, до этого молча стоявший в стороне, шагнул вперёд.

— Хватит, — сказал он, и в его голосе не было ни злобы, ни оправдания. Только холодная, стальная констатация. — Поздно сокрушаться. Мёртвых не вернуть.

Дрозд развернулся к нему, и в его глазах, мутных, старческих, зажёгся огонь.

— Как ты смеешь…

— А так, — перебил воин. — Выгоду от союза вы тоже получали. Торговля с городом, защита от лесных тварей, место для анклава. Или ты хотел бы прятаться по болотам, как в долине Змеи? Пора спасти наследника по-настоящему.

Дрозд открыл рот, но Огонёк, не давая ему и слова вставить, продолжил:

— Сейчас не время делить, кто прав, кто виноват. Лора ушла с пленниками. Если мы их не догоним, если Амберто и Эрик погибнут или исчезнут — Ульфред Галлус не станет разбираться, где свои, а где чужие. Он сожжёт этот лес. Со всеми гоблинами. С тобой. С теми, кто ещё жив. И никто не спросит, виноваты вы или нет.

В тишине, наступившей после его слов, было слышно, как где-то вдалеке заухала сова. Одна. И замолкла.

Дрозд стоял, глядя на Огонька долгим, тяжёлым взглядом. Его пальцы, сжимавшие посох, дрожали. Потом он опустил голову.

— Ты прав, — сказал он, и в его голосе, тихом, глухом, не было ни капли прежней злости. Только усталость. — Прав, будь ты неладен.

Он поднял глаза. В них, мутных, покрасневших, зажёгся холодный, колючий огонь.

— Но те, кто это совершил, — он обвёл рукой поляну, тела, кровь, — ответят. Клянусь духами. Ответят за каждого моего гоблина. За внука. За всё.

Он замолчал, перевёл дыхание.

— Нет времени ждать подмогу, — сказал Дрозд. — Они ушли недавно. Следы ещё свежие. Идём.

Хельм, пошатываясь, поднялся. Мираж подхватила его под руку, не давая упасть.

— Ты сможешь? — спросила она.

— Смогу, — ответил друид, вытирая кровь с лица. — Должен.

Огонёк подобрал посох, протянул Хельму. Тот взял, и руны на древке, слабо пульсируя, откликнулись.

— Я пойду первым, — сказал друид. — Следы читать умею. Мираж — за мной. Огонёк и Дрозд — замыкающими. Если старик не будет успевать, потащишь на себе.

— Договорились, — кивнул воин.

Они двинулись к лесу, оставляя за спиной разорённый лагерь, мёртвых гоблинов и догорающие угли костра. Ветер, наконец, шевельнул листву, проносясь над поляной, и запах смерти, смешиваясь с запахом хвои, потянулся следом.

Дрозд, шагавший последним, обернулся. Посмотрел на маленькое тело под навесом из шкур. Потом, не говоря ни слова, отвернулся и зашагал в темноту.

***

Хельм шёл первым.

Ноги ещё слушались плохо — онемение отступило, но в плече саднило, и каждый шаг отдавался глухой болью в затылке. Однако руки, сжимавшие посох, не дрожали. Руны на запястьях пульсировали ровно, привычно. Лес возвращал ему силу.

Следы читать он умел, без этого в лесу никак. Ещё в Ордене его учили — не просто видеть, а чувствовать. Где примята трава, где сломан сучок, где край сапога оставил полоску на влажной земле. Где прошёл человек, а где зверь. Где шли спокойно, а где бежали.

Но здесь следов почти не было.

— Они знают своё дело, — тихо сказал Хельм, остановившись у корневища старого дуба. Кора на нём была содрана — кто-то толкнул плечом, проходя мимо. — Идут плотной группой, ступают след в след. Пригибают ветки, но не ломают. Края не осыпаются.

— И что, мы их не догоним? — спросил Огонёк, оглядываясь. В темноте леса его клевец тускло блестел, как глаз хищника.

Друид лишь промолчал.

Он двинулся дальше, вглядываясь в землю, в кусты, в просветы между стволами. Мираж шла следом, бесшумно, как тень, и её кинжалы, обнажённые, поблёскивали в лунном свете. Огонёк, кряхтя, продирался сквозь папоротник, не пытаясь скрывать своё присутствие, — его дыхание, тяжёлое, хриплое, разносилось по лесу. Дрозд замыкал, и его дыхание, ещё более надсадное, выдавало возраст и горе.

— Стой, — Хельм поднял руку.

Он опустился на корточки, раздвинул жёсткую, колючую траву. В грязи, между корнями, виднелся отпечаток. Нечёткий, смазанный, но узнаваемый — подкова на каблуке, особая форма носка. Сапоги Амберто — те самые, что он носил ещё в академии.

— Амберто, — выдохнул Хельм.

— Отпечаток? — Мираж присела рядом, и её хвост, напряжённый, замер над самой землёй. — Он специально?

— Да. Смотрит под ноги, выбирает мягкое место. Ставит ногу так, чтобы след отпечатался, — друид провёл пальцем по краю отпечатка, и подушечка пальца почувствовала свежую, ещё не засохшую грязь. — Свежий. Минут двадцать.

— Значит, он жив и в сознании, — сказал Огонёк, и в его голосе проскользнуло облегчение.

— И пытается помочь, — кивнул Хельм.

Он поднялся, пошёл дальше. Через несколько десятков шагов — ещё один отпечаток. Потом ещё. Тот же сапог, та же подкова. Амберто оставлял их редко, через раз, будто спотыкаясь. Но достаточно часто, чтобы не потерять нить.

— Рискованно, — усмехнулась Мираж, но в усмешке её не было веселья. — Могут заметить.

— Он всегда был таким, — тихо ответил Хельм. — Ещё в детстве. Много думал, но если что-то решил, то делал без колебаний.

Он замолчал. Вгляделся в кусты впереди.

— Похоже, трюк раскусили, — сказал он, и в его голосе, только что спокойном, послышалось напряжение.

— Что? — спросил Огонёк.

— Следы пропали.

Хельм прошёл вперёд, обшаривая взглядом землю. Ничего. Трава примята, но так, будто здесь прошла группа, ступая след в след. Без индивидуальных отпечатков. Без помарок. Идеально — как на плацу.

— Раскусили, — сказал Дрозд, и в его голосе прозвучала горечь. — Здесь след сапога. Глубокий. Будто кто-то кого-то тащит.

— Значит, брата потащили на себе, — Хельм выпрямился, и его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, стало жёстким. — Возможно, оглушили.

Друид сжал посох, чувствуя, как внутри, там, где ещё недавно пульсировала надежда, разливается холодная, липкая тревога.

Они пошли дальше. Хельм вёл, теперь уже не по следам Амберто, а почти наугад, полагаясь на редкие, едва уловимые приметы. К счастью, противники были хоть и опытны, но всё равно изредка допускали ошибки — сломанные травинки, порванная паутина, опавшая роса.

Лес стал редеть. Впереди, сквозь стволы, засветлело — выход к воде.

— Проклятие. Ручей, — сказал Хельм, останавливаясь на опушке. — Каменистый.

Вода, холодная, бурлила между валунами, пенилась, разбивалась о камни. Берега — каменные, гладкие, отполированные тысячами лет. Ни грязи, ни песка, ни мха, на котором можно оставить след. Только мокрый камень и ледяная вода.

— И куда? — спросил Огонёк, оглядываясь.

Хельм прошёл вдоль ручья вверх по течению. Потом — вниз. Вернулся.

— Не вижу, — признал он, и в его голосе, глухом, ровном, прозвучало отчаяние. — Они могли пойти в любую сторону. Или разойтись. Или пройти по воде, чтобы сбить со следа. Вода не хранит отпечатков.

— Сколько времени мы потеряем, если разделимся? — спросила Мираж.

— Слишком много, — ответил Дрозд, выступая вперёд. — Нас четверо. Их — больше десятка. Если разделимся — перебьют поодиночке. А если пойдём наугад и выберем не то направление — потеряем ещё больше.

— Что ты предлагаешь? — спросил Огонёк.

— Вернуться в анклав, — сказал шаман, и в его голосе не было уверенности. — У нас есть охотники. Они знают лес. Они помогут.

— Сколько времени займёт дорога туда и обратно? — спросил Хельм.

— Полдня. Минимум. Даже с Лесной тропой.

— Лора будет далеко.

— А если мы пойдём наугад? — Дрозд повысил голос. — Если выберем не то направление? Тогда потеряем ещё больше.

Хельм молчал. Его пальцы, лежавшие на посохе, сжались.

— Есть другой путь, — сказал он. — Я могу дойти до круга. Там, на линиях силы, я увижу долину внутренним взором. Найду их.

— Сколько времени? — спросила Мираж.

— Туда — час. На обряд — столько же. Обратно — час.

— Три часа, — Огонёк покачал головой. — Много.

— А если мы ошибёмся с направлением, потеряем ночь, — ответил Хельм. — А утром след простынет совсем.

Они стояли на берегу ручья, глядя друг на друга. Вода шумела, перекатывая камни, и этот звук, ровный, бесконечный, давил на нервы. Где-то вдали снова заухала сова — и замолкла.

— Есть и третий вариант, — раздался голос сверху.

Аэуэ.

Она вынырнула из темноты, бесшумно, как мотылёк. Крылья её едва мерцали, пыльца почти не сыпалась — фея берегла силы. Но глаза, светящиеся, мерцающие, смотрели на Хельма с тревогой и облегчением.

— Ты живой, — выдохнула она и опустилась ему на плечо, прижимаясь к щеке. — Живой…

— Живой, — тихо ответил Хельм, и в его голосе, усталом, впервые за ночь послышалось тепло. — А где ты была?

— Следила, — Аэуэ выпрямилась, и в её голосе, только что радостном, послышалась дрожь. — За ними. За похитителями. Я полетела за ними, как только убедилась, что ты жив.

— И куда они пошли? — спросил Огонёк, шагнув вперёд.

— Старые каменоломни. К юго-востоку отсюда. Часа два ходу.

— Каменоломни? — переспросил Огонёк, хмурясь.

— Там добывали гранит. Для Галлиполя, — кивнул Дрозд. — Всё выработали. Сейчас там один песчаник остался. Хрупкий, рассыпается в руках. Никому не нужен.

— И что там бандиты забыли? — спросила Мираж.

Аэуэ усмехнулась. Невесело, с горечью.

— Они там не бандиты. И не забыли. Они там — хозяева.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила:

— Там сейчас… почти форт. Частокол с заострёнными кольями. Ворота на засове. И вышка — брёвна, сколоченные наспех, но крепко. С неё видно всё вокруг на полёт стрелы.

— Наёмники строили? — спросил Хельм.

— Да, — ответила фея. — Не первый день там. Всё основательно. Не похоже на разбойничий притон.

— На что же похоже? — спросил Дрозд, и в его голосе прозвучало напряжение.

— На военный лагерь, — тихо сказала Аэуэ. — Готовятся к чему-то серьёзному.

Она замолчала, и в наступившей тишине было слышно, как ручей шумит за спиной, перекатывая камни.

— Амберто и Эрик там? — спросил Огонёк.

— Там, — кивнула фея. — Их завели внутрь. Живые. Связанные, но живые.

Хельм выдохнул. Неглубоко, но с облегчением.

— Сколько человек? — спросил он.

— Двадцать-тридцать. Может, больше — я не рискнула залетать внутрь. Часовые на вышке, двое у ворот. Внутри — костёр, палатки. Оружия много. Арбалеты, мечи, копья.

— Лора? — спросила Мираж.

— Она там, — Аэуэ поморщилась, будто имя оставило кислый привкус. — Ходит, командует. И ещё кто-то с ней. Не разглядела.

— Значит, идём к каменоломням, — сказал Огонёк, перехватывая клевец. — По-тихому. Разведка. А там — по обстоятельствам.

— Нас четверо, — напомнил Дрозд. — Их — тридцать. Не много ли?

— Мы не будем штурмовать ворота, — ответил Хельм, и в его голосе, спокойном, ровном, зазвенела сталь. — Мы будем умнее. Лес поможет.

Фея замерла. Её крылья опустились, и она, отвернувшись, уткнулась лицом в шею Хельма.

— Прости меня… — голос её задрожал.

— Что? — не понял друид.

— Я видела, как Лора ударила тебя ножом! — Аэуэ закричала, и в её крике, звонком, надорванном, не было прежней игривости — только боль и страх. — Ты упал, а я… я должна была помочь! Но я не смогла! Я испугалась! Я подумала, что если полезу к тебе, она и меня убьёт, или поймает, и тогда никто не поможет Амберто…

Она замолчала, вздрагивая всем телом. Крылья её тряслись, пыльца сыпалась с них редкими, блёклыми искрами.

— И я полетела за ними, — продолжила фея, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Всё время думая: вдруг она обманула? Вдруг яд был смертельным? Вдруг ты умираешь там, в лесу, один, а я… а я не рядом?

— Аэуэ, — Хельм поднял руку, осторожно, боясь спугнуть.

— Не трогай! — фея отшатнулась, но не улетела. — Я не заслужила… Я струсила. Я бросила тебя. Я… я…

Она зарыдала. Тихо, по-детски, размазывая слёзы по щекам.

Хельм не сказал ни слова. Он осторожно, очень осторожно, взял фею в ладонь и поднёс к лицу.

— Ты спасла Амберто, — сказал он, и в его голосе, спокойном, ровном, не было осуждения. — Если бы ты не проследила за ними, мы бы потеряли след. Возможно, навсегда.

— Но ты мог умереть…

— Не умер, — Хельм усмехнулся, и в этой усмешке, невесёлой, кривой, было что-то, от чего Аэуэ замерла. — Я живучий. И потом, — он погладил её по голове кончиком пальца, — я же обещал, что мы будем вместе. Я не нарушаю обещаний.

Фея молчала. Всхлипывала. Потом, не говоря ни слова, обхватила его палец руками и прижалась щекой.

— Не делай так больше, — прошептала она. — Не умирай. Пожалуйста.

— Постараюсь, — ответил Хельм и, бережно пересадив её на плечо, повернулся к остальным.

Он поднял посох, и руны на древке, тусклые, едва заметные, вспыхнули — и погасли.

— Идём, — сказал он. — Времени мало.

И они двинулись вниз по ручью, ступая по скользким камням, продираясь сквозь кусты, уходя в темноту, где на юго-востоке их ждали старые каменоломни, форт и похищенные друзья.

Глава 12

Форт открылся за поворотом.

Каменоломни вросли в подковообразный склон, и сама природа создала здесь естественную крепость. С боков и сзади песчаное возвышение вздымалось на три-четыре этажа — рыхлый, осыпающийся песчаник, в котором ветер и вода выточили причудливые ниши. Человеку не взобраться — разве что зверю или духу.

Единственный подход — спереди. И его перекрывал частокол. Заострённые брёвна, врытые в землю, с просветом для стрел. Ворота — массивные, сколоченные из тех же брёвен, обитые железными полосами. Над воротами — вышка с бойницами, с навесом от дождя, с лестницей, приставленной к задней стенке. На вышке — часовой. В руках арбалет.

В дальнем конце подковы, там, где склон сходился в тупик, виднелся грубо сколоченный щит — туда, когда-то, уходила жила гранита. Теперь гранит кончился, остался только хрупкий, рассыпающийся песчаник, образующий подобие пещеры, где, судя по всему, и держали пленников. Грубый заслон из брёвен, сколоченных наспех, но на совесть, перегораживал вход.

Амберто и Эрик — где-то там.

Группа залегла в кустах, на склоне, откуда был виден весь лагерь. До частокола — шагов сто. До ворот — сто пятьдесят. До дальней двери — все двести. Вокруг — ни деревца, только редкие, голые кусты, давно сбросившие листву. Осенний ветер гнал по песчаной земле сухие колючки, и укрыться здесь было негде — только прижиматься к холодному склону да надеяться, что темнота не выдаст.

— Основательно, — прошептал Огонёк, разглядывая укрепления. — Не на денёк сюда пришли.

— Месяц строили, не меньше, — ответил Дрозд, и в его голосе, тихом, прозвучала глухая злоба.

Аэуэ сидела на плече Хельма, крылья напряжённо подрагивали, глаза сузились в щёлки.

— Я могу попробовать, — сказала она. — Как тогда, на дороге. Пыльца. Они все уснут.

— Нет, — Хельм покачал головой. — На пути в Галлиполь это сработало. Но они не дураки. Лора умнее, чем кажется. Она могла подготовиться.

— К пыльце? — фея нахмурилась.

— К твоей невидимости. Зелья истинного зрения, амулеты, обереги, — Хельм перечислял, не повышая голоса. — Способы есть.

— И что тогда? — спросила Мираж. — В лоб идти?

— Не в лоб, — раздался голос Дрозда.

Он отступил в тень, за густые заросли папоротника. Снял с плеча сумку — потёртую, зашитую в нескольких местах, которая, казалось, вот-вот лопнет по швам. И достал маску.

Олений череп.

Целый, без нижней челюсти и рогов. Кость старая, пожелтевшая, покрытая сетью тонких трещин. Глазницы — чёрные, глубокие, пустые. И в этой пустоте чудилось что-то живое, что-то, что смотрело оттуда, изнутри, изучало, прикидывало.

Огонёк, глядя на маску, присвистнул.

— И как это влезло в твою сумку? Духи помогают?

Дрозд усмехнулся. Криво, невесело.

— С возрастом понимаешь: правильно собрать вещи в поход — тоже своего рода магия, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на насмешку.

Он поднял маску, повертел в руках, примеряясь.

— Однако здесь духи и правда могут помочь. Но возьмут плату.

— Какую? — спросил Хельм, и его голос, спокойный, ровный, не дрогнул.

Старый шаман молчал.

— Кровь? — переспросил друид, вглядываясь в пустые глазницы черепа. — Жизненную силу? Годы жизни?

Дрозд тихо ответил:

— Неважно. Я сам расплачусь.

— Да ну нет, — вдохнул Огонёк. — Что ж вы все так себя не бережёте. Грак, Иван, Палец. Все, кто с нами связывается, мрут.

— Лора с нами связалась. И я надеюсь сохранить тенденцию, — фыркнула фелисийка.

Дрозд посмотрел на остальных долго, очень долго. Потом кивнул:

— Хорошо. Если для вас это важно, я постараюсь не умирать.

Огонёк опешил:

— А что, так можно было? Просто попросить?

Шаман убрал маску обратно в сумку — не прятал, держал наготове.

— Но сначала — твоя фея, — сказал он, кивая на Аэуэ. — Пусть попробует. Если получится — обойдёмся без вмешательства духов.

Аэуэ кивнула, расправила крылья.

— Я полечу, — сказала она. — Невидимой. Если что-то пойдёт не так — вы успеете.

— Будь осторожна, — тихо сказал Хельм.

Фея взмыла в воздух — бесшумно, как ночной мотылёк, — и исчезла. Только лёгкий шлейф пыльцы на мгновение блеснул в лунном свете — и погас.

Они ждали.

Минута. Другая. Третья.

На вышке часовой зевнул, потёр глаза. У ворот второй наёмник прислонился к косяку, веки его тяжелели. Внутри лагеря, у костра, кто-то уже клевал носом, уронив голову на грудь.

— Сработало, — прошептал Огонёк.

Но в тот же миг из дальней палатки вышла Лора.

Она двигалась быстро, уверенно — не как человек, которого клонит в сон. Осмотрелась. Прищурилась. В руке — нож.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала она, и голос её, спокойный, ровный, разнёсся по лагерю. — Фея. Ты уже пробовала этот трюк на дороге. Он не сработает дважды.

Она сделала шаг вперёд, всматриваясь в темноту.

— Выходи по-хорошему. Или я найду тебя сама.

Аэуэ не отозвалась.

Лора усмехнулась. И, не глядя, метнула нож в пустоту — туда, где секунду назад мелькнула едва заметная пыльца.

Нож прошёл мимо. Но близко. Фея дёрнулась, крылья её на миг проявились — и Лора услышала шелест.

— Ага, — сказала она.

Быстро, как змея, она пригнулась, зачерпнула с земли горсть пыли — сухой, острой, перемешанной с каменной крошкой — и швырнула вверх. Облако взметнулось, оседая на невидимые крылья, и фея, чихнув, проявилась — вся в серой, липкой взвеси.

— Вот ты где, — Лора выхватила второй нож.

Аэуэ рванула в сторону, но поздно. Сверкнувший нож вошёл ей в крыло — и прибил к бревну частокола. Фея закричала. Крылья её дёрнулись, пыльца посыпалась редкими, блёклыми искрами.

— Аэуэ! — Хельм рванулся вперёд, но Мираж схватила его за руку.

— Стой! Не сейчас!

Но Огонёк уже не слушал.

— В атаку! — рявкнул он и, выхватив клевец, побежал к воротам. Мираж же скользнула вперёд и вбок, заходя с фланга. Фелисийка явно решила использовать тот факт, что частокол для неё — не помеха. Кинжалы покоились в ножнах, чтобы не выдать хозяйку предательским блеском.

Хельм же замер на месте, вздымая посох.

Корни, толстые, как змеи, поползли от его ног к частоколу, вгрызаясь в землю, в песок, в щели между брёвнами. Где-то внутри лагеря закричали — наёмники, разбуженные криком феи, хватались за оружие.

А Дрозд — Дрозд стоял на коленях, натягивая на лицо олений череп.

Маска села на место — не так, как обычный головной убор, а глубже, будто врастая в кожу. Костяные отростки впились в виски, призрачные рога взметнулись над головой. Глаза шамана исчезли — в пустых глазницах зажёгся холодный, белый огонь. Тело шамана начало покрываться тьмой, образуя переплетение тугих мышц, а лицо в голодном оскале разрезала пополам полная клыков пасть.

— А-у-у-у, — завыл пришедший в мир живых дух, и голос его, низкий, гортанный, не был голосом гоблина. Это был голод. Это была зима. Это был вендиго.

Существо, бывшее Дроздом, поднялось на ноги — выше, чем было, тощее, с руками, опускавшимися ниже колен. И повернулось к Хельму.

Друид, замерший с поднятым посохом, встретил его взгляд. Белый огонь смотрел на него, оценивал, взвешивал, словно пытаясь вспомнить, кто перед ним: друг или еда?

Пасть оленьего черепа раскрылась шире, чем позволяли кости. Клыки, которых не могло быть у оленя, блеснули в лунном свете. Холодное дыхание зимней стужи обдало друида. Но затем в глубине провалов глаз мелькнула искра узнавания.

Вендиго кивнул — один раз, медленно. И развернулся к частоколу.

А потом рванул вперёд — быстрее, чем мог бежать любой человек. Песок взметнулся под его ногами, и он, не останавливаясь, ударил плечом в ворота. Брёвна треснули, железные полосы лопнули, и створки разлетелись в щепки.

— Что это?! — успел крикнуть один из наёмников, прежде чем его голову оторвало от тела.

Вендиго вошёл в лагерь. И началась резня.

***

За десять минут до штурма.

Каменный штрек, в который бросили пленников, был не пещерой — жадной глоткой, выгрызенной в песчанике. Гранит кончился здесь десятки лет назад, и люди ушли, оставив после себя неровные стены, осыпающийся потолок и запах сухой, мертвой пыли. Воздух был тяжёлым, спёртым, и каждый вдох отдавал в горле песком.

Свет сюда почти не проникал. Только редкие щели в грубо сколоченном заслоне пропускали тонкие, дрожащие полоски лунного света. Они падали на пол, на стены, на лица пленников — бледные, призрачные, как сама смерть.

Амберто сидел, прислонившись спиной к холодному камню, и чувствовал, как верёвки впиваются в запястья. Руки были заведены за спину и стянуты так туго, что пальцы онемели. Но хуже было другое — каждый палец на правой руке был перевязан отдельно, тонкой, но прочной бечёвкой, и при малейшей попытке пошевелить ими верёвки только затягивались туже.

«Чтоб ты сдохла, Лора», — подумал он, но вслух не сказал. Рядом, привалившись к стене, сидел Эрик.

Наследник дома Петуха выглядел так, будто его переехала телега. Лицо бледное, под глазами — тени, на щеке засохшая кровь из царапины, которую он даже не заметил. Руки связаны за спиной, но без хитростей — только запястья. Видимо, Лора решила, что Эрик не маг и не опасен.

Тишина тянулась тяжёлая, липкая. Где-то за стеной слышались голоса — наёмники переговаривались, смеялись, звякали кружками. Пахло дымом, жареным мясом и ещё чем-то кислым — то ли прокисшим пивом, то ли страхом.

— Амберто, — голос Эрика прозвучал хрипло, надорвано. — Ты… ты не спишь?

— Нет, — ответил чародей, не открывая глаз.

— Я… — наследник запнулся, сглотнул. — Я должен кое-что сказать.

— Говори, — Амберто открыл глаза и повернул голову. В полумраке лицо Эрика казалось высеченным из песчаника — такое же бледное, такое же неподвижное.

— Я использовал вас, — выдохнул Эрик, и слова его, хриплые, надорванные, повисли в воздухе. — С самого начала. Я знал, что Лора не просто… я знал, что она что-то задумала. Но я надеялся… надеялся, что не будет смертей.

Амберто молчал. В голове, в такт сердцу, билась одна мысль: «Ещё один. Ещё один, кто нас использовал».

— Отец хотел упрочить торговые связи с долиной Лошади, — продолжил Эрик, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Я должен был жениться. На младшей дочери золотого дома Лошади. Она… она хорошая девушка. Я не был против. Не был, пока не встретил Лору.

Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как где-то за стеной звякнула кружка, кто-то грубо выругался.

— Где? Когда? — спросил Амберто, и его голос, ровный, спокойный, не дрогнул.

— Больше месяца назад. В Галлиполе. Она подошла ко мне в таверне, заговорила… — Эрик усмехнулся, горько, надсадно. — Я думал, это судьба. Думал, что наконец-то встретил ту, ради которой стоит всё бросить.

Амберто закрыл глаза. В голове, складываясь в чёткую, страшную картину, мелькали даты, события, лица.

Форт начали строить как раз где-то месяц назад. Когда они с Огоньком, Хельмом и Мираж попали в застенки инквизиции Офидоса. Когда их пытали, допрашивали, ждали решения своей участи. Лора уже тогда плела свои сети. Уже тогда готовила ловушку.

— А потом был перевал, — сказал Амберто самому себе. Перед закрытыми глазами мелькали отблески розовых молний и рыжие псы, рассыпающиеся в пепел. Первая ловушка Лоры, когда что-то пошло не так.

Чародей открыл глаза: — Была еще засада в вашей долине, на тракте в предгорьях. Но Аэуэ усыпила бандитов. Тогда мы спаслись лишь благодаря ей.

— Терпения Лоре не занимать — вздохнул Эрик, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаяние.

Амберто молчал. Мысли его, быстрые, лихорадочные, складывались в картину, которая пугала больше, чем любой демон.

Провокация на перевале. Засада на спуске в долину. Похищение сейчас. Кто-то собирал отпрысков знатных домов. Его — наследника Серебряного дома Сокола. Эрика — наследника золотого дома Петуха. Кто следующий? Дочь дома Лошади? Сын дома Быка?

Альтандцы? Эльфы? Или та самая организация, в которой служила Мираж?

Слишком дерзко. Слишком нагло. И слишком хорошо спланировано.

— Я не знаю, зачем ей всё это, — прошептал Эрик, и в его голосе не было злости — только усталость. — Но я… я хотел, чтобы вы знали. Я не хотел, чтобы кто-то умирал. Я думал, она просто поможет мне сбежать. Я думал, мы уедем далеко, и всё будет хорошо.

— Дурак, — тихо сказал Амберто, и в его слове, коротком, резком, не было злости.

— Знаю, — Эрик опустил голову. — Знаю, что дурак. И ты должен злиться. Должен оскорблять меня, угрожать, требовать, чтобы я… — он запнулся, сглотнул ком в горле. — Почему ты меня успокаиваешь? Почему ты не кричишь?

Амберто посмотрел на него долго, очень долго. Потом усмехнулся — невесело, но без прежней горечи.

— С радостью врезал бы тебе, — сказал он, и в его голосе впервые за эту ночь послышалось что-то, похожее на тепло. — Если бы руки были свободны.

Эрик замер. Потом его лицо, ещё минуту назад искажённое отчаянием, дрогнуло. И он рассмеялся. Тихо, надсадно, захлёбываясь собственным смехом, но искренне.

Амберто, не выдержав, усмехнулся тоже. И в этом смехе, глупом, нелепом, не было места злости. Только усталое, почти братское понимание.

— Я был на твоём месте, — сказал Амберто, когда смех стих. — Тоже бежал. Тоже верил. Тоже думал, что знаю, что делаю.

— И что? — спросил Эрик, вытирая глаза плечом — руки были связаны.

— И чуть не погиб. Несколько раз, — Амберто усмехнулся. — Но нашлись те, кто меня вытащил. Элира. Потом Огонёк, Хельм, Мираж. Они не бросили. И мы не бросим тебя.

Эрик хотел сказать что-то ещё, но в этот момент за стеной раздался крик. Не тот, что бывает при драке или ссоре, — высокий, пронзительный, полный ужаса.

Крик феи.

— Аэуэ! — выдохнул Амберто, дёрнувшись, но верёвки, впившись в запястья, не пустили.

А потом — грохот. Такой, что осыпалась пыль с потолка. Треск ломающихся брёвен, звон стали, крики, проклятия, и — голос Огонька, перекрывающий весь этот ад:

— В атаку!

Эрик, побледнев, прижался к стене. Амберто, стиснув зубы, попытался пошевелить пальцами. Бечёвка, тонкая, но прочная, только затянулась туже.

— Сиди тихо, — сказал он Эрику, вглядываясь в щель между брёвнами заслона, где мелькали тени, взлетали искры, и кто-то — не человек, не зверь — выл так, что кровь стыла в жилах. — Сейчас за нами придут.

— Кто? — прошептал Эрик.

— Свои, — ответил Амберто и, закрыв глаза, принялся ждать.

***

Снаружи царил ад.

Амберто слышал его сквозь щели в заслоне, сквозь грубые, сколоченные наспех брёвна. Крики наёмников, звон стали, треск ломающихся копий. И вой — не человеческий, не звериный — тот, от которого кровь стыла в жилах.

А где-то там, в этом аду, сражались его друзья. Огонёк — перевязанный, ещё не оправившийся, но с яростью, которой хватило бы на армию. Мираж — тень среди теней, созданная для скрытности, а не для боя с целой армией. Хельм — с корнями, которые здесь, среди песка, почти не слушаются. Они сражались за него. А он сидел здесь, связанный, беспомощный, и слушал, как они умирают.

— Амберто, — голос Эрика прозвучал испуганно, надорвано. — Что там? Кто это воет?

Чародей не ответил. Он смотрел на свои руки.

Пальцы правой руки, перевязанные отдельно, тонкой, но прочной бечёвкой, онемели давно. Он не чувствовал их. Не чувствовал ничего, кроме глухой, пульсирующей боли в запястьях, где верёвки впивались в кожу.

Магия молчала.

Он попытался мысленно потянуться к дару — к тому розовому свету, что всегда жил в груди, пульсировал в такт сердцу, ждал своего часа. И дар отозвался. Но не привычным, горячим потоком, а вяло, нехотя, будто зверь, которого заперли в клетку и теперь он не знал, хочет ли вырываться наружу.

«Пальцы, — подумал Амберто. — Мне нужно пошевелить пальцами».

Он попытался. Бечёвка, тонкая, но прочная, только затянулась туже.

Снаружи кто-то закричал — не от боли, от ужаса. И голос этот оборвался так же внезапно, как начался.

— Амберто! — Эрик дёрнулся, попытался встать, но верёвки, стягивающие запястья, не пустили. — Надо что-то делать!

— Сиди, — сказал чародей, и голос его, хриплый, надорванный, прозвучал глухо. — Сиди и не мешай.

Он закрыл глаза.

«Думай, — приказал он себе. — Думай. Обычная магия не работает. Пальцы связаны, жесты не сложить. Значит — дар. Не заклинание. Не молния. Не огонь. То, что живёт внутри. То, что не требует ни слов, ни жестов».

Перед внутренним взором встало белое пятно.

Там, на боку Мираж. Там, где он коснулся её в тот вечер в Галлиполе, когда они шли по улицам, когда она играла на флейте, когда он поцеловал её в первый и последний раз. Розовая вспышка — и белая, мёртвая шерсть. Пятно, которое не исчезло до сих пор.

«Я сделал это тогда случайно. Не хотел. Не контролировал. А сейчас… сейчас нужно так же. Но не случайно. Намеренно. Точечно. Только на верёвки. Только на бечёвку. Ни на что больше».

Вспомнились круги слюды в доме в Офидосе. Тогда, в переулке Трёх Колодцев, когда он ударил магией в стену, и камень превратился в разноцветный, переливающийся кварц. Не разрушение — изменение. Превращение. Камень стал другим. А верёвки… верёвки могут стать песком.

Вспомнился перевал. Тот, первый. Когда он потерял контроль, и молнии били во все стороны, и стражники падали замертво, и он не мог остановиться. Тогда он убивал. Не хотел — но убивал.

А сейчас он хотел не убивать. Он хотел освободиться. Точечно. Контролируемо.

Страх сковал горло ледяными пальцами.

«А если не получится? Если дар снова вырвется? Если я убью Эрика? Если убью их всех — тех, кто сражается за меня там, за стеной?»

Снаружи снова закричали. И голос этот — он узнал его. Огонёк.

— Амберто! — рявкнул воин, и в его крике, хриплом, надорванном, слышалась боль. — Ты там живой?! Мы тут по тебе с ума сходим!

Чародей сжал зубы. Страх отступил. Не исчез — просто ушёл на задний план, уступая место другому чувству.

Страху за них.

«Если я ничего не сделаю, они умрут. Все. Огонёк, Мираж, Хельм. Аэуэ, которую Лора прибила к частоколу. Дрозд, который вызвал духа и теперь, может быть, уже не сможет вернуться. Они умрут за меня. А я буду сидеть здесь, связанный, и смотреть, как они умирают».

Он глубоко вдохнул. Пыльный, спёртый воздух обжёг лёгкие.

«Нет».

Он потянулся к дару. Не так, как учили в академии — через жесты, через концентрацию, через волю. А иначе. Глубоко. Туда, где розовый свет пульсировал в такт сердцу. Он не приказывал, не требовал, не просил и не умолял. Раньше он всё делал не так. Дар всегда был не чем-то чужеродным, а частью самого чародея. Зачем умолять собственное сердце биться?

И вначале родилось тепло. Там, в груди, где розовый свет жил всегда. Тепло разлилось по телу, по рукам, по пальцам. Потом — покалывание. Тысячи игл, которые впивались в кожу, в мышцы, в кости.

А потом он почувствовал.

Пальцы правой руки, перевязанные бечёвкой, начали меняться. Розовый свет, ранее пульсирующий в такт сердцу, загорелся ровным непрерывным светом. Он просвечивал кожу, мышцы, и казалось, что бледные капилляры висят в воздухе, опутывая фаланги пальцев подобно тому, как ветви плакучей ивы окружают её ствол. Он струился из-под ногтей, из пор, из каждой трещинки на коже. И там, где он касался верёвок, они… превращались.

Волокна бечёвки, ещё секунду назад прочные, туго скрученные, начали распадаться. Не гореть, не рваться — именно распадаться. Они становились тоньше, суше, ломче. А потом — песком.

Мелким, серым, сухим песком, который сыпался сквозь пальцы, сквозь щели между брёвнами, на каменный пол.

Амберто смотрел на это, затаив дыхание.

Верёвка на правой руке исчезла. Пальцы, ещё минуту назад онемевшие, дёрнулись, разжались. Он пошевелил ими — осторожно, боясь, что дар ещё не ушёл, что сейчас ударит снова. Но ничего не произошло. Только песок, медленно оседающий на колени.

Он перехватил бечёвку на левой руке. Розовый свет вспыхнул сильнее и погас окончательно — и верёвка рассыпалась.

Руки были свободны.

— Ты… ты как это сделал? — прошептал Эрик, глядя на песок, на его пальцы, на бледно-золотистый отсвет, что ещё теплился под кожей. — Это магия? Но ты же не мог…

— Не магия, — тихо ответил Амберто, разминая затёкшие запястья. — Дар. Тот, что внутри.

Он потянулся к ногам. Верёвки на лодыжках рассыпались так же легко, как и на руках. Песок, серый, сухой, заскрипел под сапогами, когда он встал.

— Развяжи меня! — Эрик подался вперёд, его глаза, расширенные, блестели в полумраке. — Ты сможешь, да? Как с собой — так же и с моими верёвками. Быстро!

Амберто посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом.

Потом покачал головой.

— Нет.

— Что? — Эрик не поверил. — Почему? Я же… я могу помочь! Я умею сражаться! Моя рапира…

— Твоя рапира где-то там, — Амберто кивнул в сторону заслона, за которым всё ещё гремел бой. — А ты безоружен. Руки связаны. И даже если я развяжу тебя, что ты сделаешь? Побежишь в лагерь? Где тридцать наёмников и какой-то монстр?

Эрик открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я не могу просто сидеть здесь! — выкрикнул он. — Я должен…

— Ты должен жить, — перебил Амберто, и его голос, спокойный, ровный, прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я обещал твоему отцу, что ты не пострадаешь. К тому же, я и тебе кое-что обещал...

Он шагнул к Эрику, и наследник, почуяв неладное, попытался отползти. Но стена была слишком близко.

— Амберто, не надо… — начал он.

Чародей ударил.

Коротко, точно, в челюсть. Эрик дёрнулся, глаза его закатились, и он, обмякнув, сполз по стене на пол.

Амберто опустился на корточки, проверил пульс — ровный, сильный. Жив.

— Прости, — тихо сказал он. — Но там, куда я иду, тебе не место.

Он поднялся, подошёл к заслону. Брёвна, сколоченные наспех, но на совесть, не поддавались. Он попробовал плечом — даже не дрогнули. Тогда он снова потянулся к дару.

Ровный розовый свет вспыхнул на кончиках пальцев. Амберто коснулся брёвен — и они начали превращаться в труху.

Не сразу. Медленно. Сначала кора, потом древесина, потом — серый, рассыпающийся прах. Он ждал, стиснув зубы, чувствуя, как дар забирает силы, как пульсирует в висках, как темнеет в глазах. Но не отступал.

Когда в заслоне образовалась дыра, достаточная, чтобы пролезть, он протиснулся вперёд.

И сделал первый шаг в ад.

Глава 13

Лагерь пылал.

Не факелы — сами палатки горели, разбросанные угли от костра попали на ткань, и теперь огонь пожирал шкуры, брёвна, всё, что попадалось на пути. Дым, густой, чёрный, поднимался к небу, застилая звёзды. В воздухе пахло гарью, кровью и дерьмом из выпущенных кишок. Запах был тошнотворен, и ещё несколько месяцев назад Амберто вывернуло бы от такого, но сейчас... сейчас он лишь поморщился. И это испугало чародея едва ли не больше вида наёмника, разорванного пополам.

Амберто стоял у пролома в заслоне, сжимая кулаки, и смотрел на поле боя.

И не понимал, что видит.

В центре лагеря, посреди разбросанных тел и дымящихся обломков, возвышалась фигура. Не человек. Не зверь. Что-то, чего он никогда не видел, даже в самых страшных кошмарах. Тощее, неестественно вытянутое, с руками, опущенными ниже колен. Когти — длинные, чёрные, блестящие в свете пожарища — были перепачканы кровью. Голова — не человеческая. Череп. Олений череп, натянутый на лицо, скалился в немой усмешке. А в пустых глазницах горел белый, холодный огонь.

Существо повернулось, и Амберто увидел, как оно, не глядя, отбросило когтистой лапой наёмника, пытавшегося ударить его копьём. Человек отлетел к стене, ударился головой о песчаный склон и затих.

«Что это? — пронеслось в голове чародея. — Демон? Призрак? На чьей оно стороне?»

Он перевёл взгляд. У ворот, привалившись к обломкам частокола, лежали трое наёмников. Живые — судя по тому, как вздымались их груди, — но без сознания. Рядом с ними, тяжело дыша, стоял Огонёк. Клевец в его руке был перепачкан кровью, ей же были покрыты как броня, так и лицо здоровяка. Воин смотрел на чудовище, и в его глазах, обычно насмешливых, сейчас читалась настороженность. Он не понимал, друг перед ним или враг.

Хельм стоял на коленях у частокола, прижимая ладони к земле. Корни, толстые, как змеи, ползли от него к центру лагеря, но не к чудовищу — к наёмникам, которые ещё пытались сопротивляться. Друид был бледен, его лицо в свете пожара казалось серым, почти прозрачным. Руны на руках едва мерцали — силы заканчивались. Но даже так он всё ещё старался не убивать, лишь скрутить корнями, лишив возможности сражаться.

А в стороне, у самой стены, где песчаник вздымался вверх, к деревянному столбу была приколота ножом крохотная фигурка. Аэуэ.

Фея висела, пригвождённая к бревну, и её крылья, ещё недавно светящиеся, теперь были бледными, почти прозрачными. Кровь, отдающая светом луны, жидким серебром стекала по перламутровой плоскости и капала на песок. Она не кричала — только смотрела на Хельма пустыми, ничего не выражающими глазами.

Мираж нигде не было видно, но чародей давно смирился с тем, что у фелисийки часто свой бой. Он лишь надеялся, что раз уж он её не видит, то не увидят и враги.

Бой застыл в той неуловимой точке равновесия, когда любая незначительная деталь может переломить весь ход битвы.

И в этот миг из огня, из дыма, из самого ада вышла Лора.

Она не бежала. Не пряталась. Лишь встала, прислонившись плечом к уцелевшей стойке ворот, и посмотрела на него. На свою цель. В её глазах, холодных, цепких, не было ни злобы, ни страха. Ожидание. И капля чего-то неуловимого.

— Ну наконец-то, — сказала она, и в её голосе, спокойном, ровном, не было удивления. — Я уж думала, ты так и будешь сидеть там, в клетке, и ждать, когда всё решится за тебя.

Амберто сжал кулаки. Пальцы, ещё минуту назад превратившие верёвки в песок, сейчас дрожали. Но розовый свет, бледный, почти прозрачный, мерно светил под кожей.

— Зачем? — спросил он, и голос его прозвучал глухо. — Зачем всё это? Похищения, засады, смерть… зачем? Что тебе нужно?

Лора посмотрела на него долго, очень долго. Потом задала вопрос.

— Юный наследник, ты смог бы убить одного, чтобы сохранить жизнь миллионов? — прошептала она. — Пока не готов. Но скоро придётся делать выбор.

Она шагнула вперёд, и в её руке, откуда-то из-за пояса, сверкнул кинжал. Не тот, короткий, каким она прибила Аэуэ, — другой. Длинный, узкий, с чёрным, воронёным лезвием.

— Ты должен был стать сильнее. Безжалостнее. На выбор будет меньше секунды. Но ты вечно думаешь. Боишься. Боишься себя. Боишься того, что можешь сделать.

— Я не боюсь, — ответил Амберто, и в его словах, тихих, твёрдых, не было лжи.

— Врёшь, — Лора покачала головой. — И этот страх мешает тебе стать тем, кем должен.

Она подняла кинжал. Лезвие блеснуло в свете пожара.

— Но я помогу тебе его преодолеть.

И бросилась вперёд.

***

Лора атаковала стремительно, на пределах восприятия чародея. Кинжал с чёрным лезвием описал в воздухе короткую, смертоносную дугу, и Амберто едва успел отшатнуться. Кинжал разрезал возведённый на инстинктах Щит как простую бумагу, и лезвие прошло в сантиметре от горла.

— Ты снова сомневаешься, — сказала Лора, и в её голосе, спокойном, ровном, не было ни злобы, ни торжества — только холодная, деловая уверенность. — Думаешь, что сможешь победить меня без дара?

Амберто не ответил. Он отступал, уклонялся, пытался найти брешь в её защите. Но Лора была быстрее. Гораздо быстрее.

Первый удар он отбил предплечьем — сталь скользнула по коже, проигнорировав магический барьер и оставив глубокую кровавую полосу. Второй — чудом пропустил, пригнувшись в последний момент. Третий пришёлся в плечо, вызвав ослепительную вспышку боли перед глазами. Амберто зашипел, но не остановился.

— Ты не маг без жестов, — сказала Лора, кружа вокруг него. — Не воин без меча. Кто же ты, Амберто де Соммерсет?

Она сделала ложный выпад, и чародей, поддавшись, отступил влево — прямо под удар. Клинок снова поразил израненное плечо. Левая рука повисла безвольной плетью, окончательно лишив чародея классической магии.

— Я — трещина в мироздании, — выдохнул он, выпрямляясь.

В глазах Лоры мелькнуло удовлетворение.

***

Чудовище, бывшее Дроздом, больше не помнило, кто оно. Белый огонь в его глазницах метался, выискивая жертву, и когда взгляд упал на Огонька, вендиго замер. А потом рванул вперёд.

Воин едва успел подставить клевец. Когти ударили по древку, высекая искры, и Огонёк, не удержав равновесия, отлетел и упёрся в склон. Песок посыпался вниз, тихо шурша.

— Я на твоей стороне, шаман! — рявкнул он, вскакивая.

Вендиго не ответил. Он не понимал. Он только чувствовал запах крови, вкус страха, и жаждал убивать.

— Дрозд! — крикнул Хельм из-за спин. — Остановись! Это мы!

Но череп с пустыми глазницами даже не повернулся в его сторону. Белый огонь полыхнул ярче, и вендиго, взметнув когтистую лапу, бросился на Огонька.

— От вас, колдунов, одни проблемы, — прохрипел воин, отбивая удар.

***

Ещё один противник вышел из дыма перед Хельмом. В его руке был короткий меч — лёгкий и хищный. А лицо... лицо было смутно знакомым. Это он командовал засадой на тракте, ведущем от перевала в долину Петуха. И на лице его сейчас играла зловещая улыбка предвкушения.

— Друид, — сказал он, и в его голосе было злорадство. — Сейчас твоя фея вам уже не поможет.

Хельм поднял посох. Руны на древке вспыхнули тусклым зелёным.

— Ты уже один раз нам проиграл. Нужно было извлечь урок.

— Я одолел вашу фехтовальщицу, а тебя я настругаю на полосы! Вы вышвырнули моего друга в пропасть!

Командир шагнул вперёд, и меч его свистнул в воздухе — зло, яростно. Наёмник не жалел своего врага и бил насмерть. Хельм отбил удар посохом — древко жалобно скрипнуло, но выдержало. Второй удар — снова блок. Третий — друид едва успел пригнуться, и лезвие срезало прядь волос.

— Неплохо для лесного бродяги, — усмехнулся наёмник, наседая. — Но долго ты не сможешь бегать.

Хельм молчал. Корни под его ногами шевелились, но шквал атак мешал сконцентрироваться.

— Где же твоя магия, друид? — командир совершил ещё пару выпадов. — Ты слишком медленный.

Хельм отступил ещё на шаг под градом ударов.

***

Лора теснила чародея к склону, к песчанику, где некуда было отступать. Кинжал сверкал в её руке, и каждый удар был быстрее предыдущего. Амберто защищался, но сил почти не осталось. Кровь из раны на плече сочилась, пропитывая рубаху, и каждый вдох давался с трудом.

— Ты уже на пределе, — сказала Лора, занося кинжал. — Ещё минута — и ты упадёшь.

Она атаковала серией быстрых, колющих ударов, и Амберто, не успев уклониться, получил ещё один порез — на этот раз на предплечье. Кровь залила пальцы, и они стали скользкими, непослушными.

— Сдавайся, — прошипела Лора. — Я не хочу тебя убивать. Но если придётся…

Она не договорила. Амберто, собрав остатки сил, шагнул вперёд. Не в сторону — прямо на клинок.

— Что ты… — начала Лора, но не успела среагировать.

Он схватил кинжал здоровой рукой. Прямо голой ладонью за лезвие.

Боль была невыносимой — сталь вонзилась в плоть, рассекая кожу, мышцы, добираясь до кости. Но Амберто не отпустил. Он сжал пальцы, чувствуя, как кровь хлещет между ними.

— Безумец, — выдохнула Лора, пытаясь вырвать кинжал.

Но клинок застрял — зажатый мёртвой хваткой, он не двигался.

Розовый свет вспыхнул на его ладони. Не ярко, не ослепительно — бледно, почти прозрачно. Но там, где он касался клинка, сталь начала меняться.

Лора дёрнулась, пытаясь вырвать кинжал, но было поздно. Лезвие, ещё секунду назад острое, смертоносное, превращалось в труху. Ржавчина побежала по стали, и металл, теряя форму, рассыпался в песок.

— Это… — прошептала она, глядя на пустую рукоять в своей руке.

— Дар, — ответил Амберто, и в его голосе не было торжества — только усталость. — Тот, который ты так хотела увидеть.

***

Воин понял, что чудовище не остановится. Оно не чувствовало боли, не понимало слов, не различало друзей и врагов. Оно убивало. И если его не остановить, оно убьёт всех.

— Ну что ж, — тихо произнёс Огонёк, перехватывая клевец. — Будь по-твоему.

Он перестал уклоняться. Перестал отступать. Он пошёл вперёд — прямо на вендиго, прямо на его когти.

Первый удар пришёлся в грудь чудовища. Клевец вошёл в плоть, на всю длину клюва — но дух даже не обратил внимания на боль. Когтистая лапа отбросила воина в сторону. Огонёк ударился о землю, перекатился через себя, болезненно охнул, но поднялся.

Вендиго взвыл ещё яростнее. Белый огонь в его глазницах полыхнул словно факел, и чудовище, потеряв последние остатки разума, рвануло вперёд. Удар лапы пришёлся в бок здоровяка и чешуйки доспеха разлетелись в стороны. Когти полоснули по бреши в броне, рассекая кожаную подкладку, мягкую ткань поддоспешника. Затем кожу, мышцы — и заскрипели о рёбра, оставив глубокие, кровавые борозды.

— Охренеть ты сильный, — прохрипел воин, прижимая руку к ране.

Он поднял клевец, готовясь к новой атаке. Но вендиго, почуяв слабость, обезумел окончательно. Огонь в глазницах сменился с белого на кроваво-алый, и воин увидел в провалах черепа собственную смерть.

***

Друид отступал. Меч командира свистел над головой, и каждый удар был тяжелее предыдущего. Посох в руках Хельма трещал, но он держался. Держался, хотя сил почти не осталось.

— Сдавайся, — повторил наёмник, наседая. — Твоя магия кончилась. Ты проиграл.

Хельм не ответил. Он отступил ещё на шаг, чувствуя спиной шершавую кору частокола. Дальше некуда.

— Проиграл? — переспросил он, и в его голосе не было страха.

Брёвна были срублены не так давно. В них ещё теплилась жизнь, надежда. Друид отбросил посох в лицо противника и прижал ладони к частоколу. Наёмник почти не глядя отбил посох в сторону, но к нему уже устремились десятки тоненьких побегов. Ещё зеленых, но уже игольчато острых.

Парочка успела достать командира, оставив кровоточащие раны, но тот подобно дикой кошке отпрыгнул, разорвав дистанцию. Ситуация была патовой. Наёмник не мог подойти ближе из-за колючих ветвей, Хельм не мог выйти из-под древесной защиты, увядающей на глазах.

***

Амберто смотрел в глаза Лоры. Лёгкое удивление в её глазах сменялось глубоким удовлетворением. И тогда чародей понял — если не остановить её сейчас, она так и будет возвращаться, вновь и вновь. Ставя под угрозу не его жизнь — он нужен ей живым, — а жизни его близких. Кого она похитит следующим, чтобы снова спровоцировать его, вывести из себя? Мираж? Брата? Отца или мать? И тогда чародей шагнул вперёд. Свет на распоротой, кровоточащей ладони горел смертельным приговором.

Улыбка Лоры стала торжествующей.

— Наконец-то...

Ладонь Амберто устремилась к груди интриганки, неся за собой чистую волну разрушения, но внезапно его ноги подкосились. Яд. Кинжал был отравлен. Не смертельно — Лора хотела взять его живым, — но достаточно, чтобы парализовать, обездвижить. Он чувствовал, как волна холода ползёт от онемевшего плеча по телу.

— Жаль, — сказала Лора, отступая. — Ты почти победил. Почти. Но сегодня мы много добились. До следующего урока.

Она развернулась и побежала к склону, где за песчаником виднелась верёвка — заготовленный путь отступления.

***

Воин, истекая кровью, с трудом стоял на ногах. Вендиго, обезумевший, занёс когти для последнего удара.

— Дрозд! — крикнул Огонёк, и в его голосе не было злобы — только боль. — Прости, старик. Но ты зашёл слишком далеко.

Он снова не стал уклоняться. Он шагнул вперёд — прямо под удар, и в тот же миг, когда когти почти вонзились ему в плечо, он изо всей силы ударил клевцом по голове чудовища. Прямо по оленьему черепу.

Кость треснула. Пошла паутина тонких, едва заметных трещин. Вендиго замер, и багровый огонь в его глазницах заметался, будто пытался удержаться.

В этот же миг удар лапой достиг цели, воин отлетел в сторону, снова, но сейчас сил подняться уже не было. Дух издал яростный рёв и направился к лежащему здоровяку, чтобы убить, разорвать, пожрать, но тонкая сетка трещин уже змеилась по черепу.

Хруст — один кусок черепа упал на землю, рассыпаясь в пыль, за ним второй. И череп раскололся окончательно.

Тело вендиго рухнуло на песок, чёрные мышцы ручейками грязной воды потекли на землю, обнажая маленькое, исхудавшее тело шамана — голый костяк, обтянутый кожей.

Но Дрозд ещё дышал, хоть и через раз.

***

Командир поигрывал мечом в явном ожидании.

— Ну и насколько тебя хватит? — насмешливо спросил он. — Они же увядают прямо на глазах. А посох ты выкинул. Чем собираешься сражаться? Пора начинать умолять о сдаче.

— Поверь, я этого не хотел, — вздохнул друид с сожалением.

Звезда на его ладони вспыхнула. Ослепительно, ярко, как сверхновая. Из неё вырвался свет, сплетаясь в тугую, серебристую дугу.

Лук. Призрачный, сотканный из звёздной пыли.

— Что… — начал наёмник, но не договорил.

Стрела сорвалась с тетивы. Быстрее, чем глаз мог уловить. Она вошла ему в грудь, пробила кольчугу, пробила плоть, вышла из спины и рассыпалась в пыль.

Командир рухнул на колени, глядя на дымящуюся рану. Его меч выпал из ослабевших пальцев.

— Как… — прошептал он, заваливаясь на бок.

— Почему все принимают милосердие за слабость? — горько произнёс Хельм, опуская руку. Лук рассыпался, и на ладони остался только тусклый, мерцающий шрам.

Он постоял секунду, глядя на поверженного врага. Потом медленно, опираясь на стену, побрёл к брату.

***

Вершина песчаникового склона была плоской, как стол, и скользкой, как лёд. Ветер, гулявший здесь свободно, сдул весь песок, оставив только гладкую, отполированную веками каменную плиту. Луна, прорвавшаяся сквозь тучи, заливала её бледным, мертвенным светом.

Лора стояла у края, спиной к обрыву. Её лицо, спокойное, почти отстранённое, не выражало ни страха, ни злости. Только усталость — вековая, глубокая, как трещины в этом камне. В руке — очередной кинжал. Короткий, широкий, с удобной, обмотанной кожей рукоятью.

— Ты зря пришла, кошка, — сказала Лора, и в её голосе, ровном, спокойном, не было угрозы. — Я не хочу убивать тебя.

— А я тебя — хочу, — ответила Мираж, и в её голосе, тихом, вкрадчивом, не было злобы — только холодная, стальная решимость.

Она шагнула вперёд.

И начался танец.

Мираж не сражалась — она танцевала. Её движения были текучими, плавными, как песок, пересыпаемый ветром. Она кружилась, приседала, взлетала, и каждый взмах её кинжалов был не ударом — движением, частью единого, завораживающего узора.

Лора, напротив, была скупа на действия. Она не тратила лишних сил. Каждый её шаг был выверен, каждый удар — точен. Она не кружилась, не взлетала — только чуть смещалась, чуть поворачивалась, и кинжал в её руке описывал короткие, смертоносные дуги.

Клинки встречались, высекая искры. Металл звенел, и этот звон, высокий, чистый, разносился над лагерем, смешиваясь с криками раненых и треском догорающего костра.

— Ты быстра, — сказала Лора, отбивая очередной выпад. — Но этого недостаточно.

— А мне и не нужно больше, — ответила Мираж, уходя в сторону и тут же атакуя с другой стороны. — Я просто хочу, чтобы ты устала.

Лора усмехнулась.

— Я не устаю.

Она сделала шаг вперёд, и кинжал её, описав короткую дугу, полоснул Мираж по руке. Кровь брызнула, но кошка даже не вздрогнула.

— Посмотрим.

***

Бой затягивался.

Мираж чувствовала, как силы уходят. Порезы на руках, на плечах, на боку — Лора била точно, экономно, и каждый её удар оставлял след. Кровь сочилась, пропитывала одежду, делала пальцы скользкими.

Но Лора тоже не была невредима. Мираж достала её трижды — в плечо, в бок, в бедро. Кровь текла по её одежде, капала на камень, но лицо оставалось спокойным, почти безразличным.

— Ты не чувствуешь боли? — спросила Мираж, отступая на шаг, чтобы перевести дух.

— Чувствую, — ответила Лора. — Но это не мешает мне.

Она атаковала снова, и кинжалы встретились снова.

Мираж попыталась провернуть трюк, который не раз спасал ей жизнь — уйти вниз, под удар, и атаковать снизу вверх. Но Лора, будто прочитав её мысли, отступила на полшага, и клинок прошёл мимо.

— Иронично, — сказала Мираж, заметив, как кровь на ранах Лоры не темнеет, не пенится, не шипит. — У нас обеих отравленные клинки.

— И бесполезны для обеих, — оценила иронию ситуации Лора.

Мираж промолчала. Она знала — антидот всегда был в её крови. Ещё с тех пор, как организация сделала ей первый укол «Печати» вместе с противоядием , остальные яды перестали на неё действовать. Но Лора… Лора была другой.

— Откуда противоядие, ты же ренегатка? — не выдержала фелисийка, уклоняясь от очередного удара.

— Бонус за выход на пенсию, — усмехнулась Лора.

Они снова сошлись. Кинжалы скрежетали, высекая искры. Луна, скрывшаяся за тучами, выглянула снова, осветив лицо ренегатки. В бледном лунном свете она походила на ожившего мертвеца, бескровного и бессмертного.

***

Силы уходили.

Мираж чувствовала это каждой клеткой тела. Порезы болели, кровь текла, дыхание сбивалось. Она танцевала, но танец её становился всё медленнее, всё тяжелее.

Лора, напротив, двигалась всё так же экономно, всё так же точно. Её лицо, бледное, спокойное, не выражало усталости. Только в глазах, холодных, цепких, мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Ты проигрываешь, кошка, — сказала она, делая шаг вперёд. — Сдавайся.

— Нет, — выдохнула Мираж.

И в этот момент в голове, на задворках сознания, заворочался голос. Тот самый. Тёплый, вкрадчивый, опасный.

«Слушай меня, кошечка. Только слушай. Не думай. Не сомневайся. Просто делай».

Мираж дёрнулась. Не от испуга — от неожиданности. Демон молчал с того самого вечера в Галлиполе, когда она съела сердце его сородича. А теперь…

«Она сильнее тебя. Опытнее. Хладнокровнее. Ты не победишь её в честном бою. Но я могу помочь. Доверься мне. Один раз. Всего один».

— Зачем? — прошептала Мираж, и Лора, услышав это, прищурилась.

«Затем, что если она победит, вы все умрёте. А я не хочу умирать вместе с вами. Пока не хочу».

Мираж молчала. Кровь из пореза на руке капала на камень, и каждая капля отдавалась в висках глухим, тяжёлым стуком.

«Сейчас, — сказал демон. — Она занесёт кинжал для удара. В этот миг она откроется. Бей в сердце. Только в сердце. Никуда больше».

— Откуда ты знаешь? — спросила Мираж.

«Я чувствую её. Она… не такая, как вы. Не живая. Бей в сердце — и она упадёт».

Мираж не успела ответить. Лора шагнула вперёд, и кинжал в её руке взметнулся для последнего удара.

И в этот миг Мираж бросилась вперёд.

Не уклоняясь. Не пригибаясь. Прямо на клинок, прямо на смерть.

Лора, не ожидавшая такой отчаянной атаки, на мгновение замешкалась. Этого мгновения хватило.

Кинжал Мираж вошёл ей в грудь.

Прямо в сердце.

Лора замерла. Её глаза, холодные, цепкие, расширились. Изо рта вырвался сдавленный, хриплый выдох.

Но она не упала.

Её рука, занесённая для удара, дёрнулась, и кинжал, не потерявший силы, вошёл Мираж в бок. Туда, где под шерстью белело пятно — то самое, которое оставил Амберто в Галлиполе.

Мираж вскрикнула. Не от боли — её не было. От неожиданности. От того, что удар, который должен был стать смертельным, прошёл мимо. Клинок вошёл в тело, но не принёс боли. Только холод. Странный, ледяной холод, разлившийся по животу.

Глаза отступницы, расширенные, смотрели на Мираж, но в них уже не было ни расчёта, ни снисходительности — только удивление. Рука, сжимавшая кинжал, безвольно упала. Клинок выскользнул из пальцев, звякнул о камень и покатился к краю обрыва.

— Ты… — она хотела что-то сказать, но голос оборвался.

Ноги подкосились, Лора шатнулась назад, потом ещё раз. Пятки её скользнули по гладкому, отполированному ветром камню. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но было поздно.

Она упала.

Не вскрикнула. Не вцепилась в край. Просто — опрокинулась назад, в темноту, и исчезла. Только лёгкий, едва слышный шорох осыпающегося песка донёсся снизу, а потом — глухой, мокрый удар.

Мираж застыла на краю, сжимая окровавленный кинжал, и вглядывалась в тёмный силуэт на фоне догорающих палаток. Ветер трепал её шерсть, раздувал плащ. Хвост, напряжённый, замер.

«Мёртва», — думала фелисийка.

Но что-то внутри — не голос демона, нет, тот молчал, — что-то другое, древнее, инстинктивное, подсказывало: не верь. Она уже один раз обманулась. На перевале. В Галлиполе. В этом лесу.

Лора — не та, кто умирает просто так.

Мираж шагнула к краю, заглянула вниз.

Там, метрах в пятнадцати, на острых обломках песчаника, распластав руки, лежало тело. Чёрное пятно на сером камне. Не шевелилось.

— Хитрый трюк, — прошептала кошка. — Но я не куплюсь.

Она уже собралась спускаться, когда взгляд её упал на странный предмет, лежавший у стены — там, где Лора стояла перед боем. Сумка. Добротная, кожаная, с медными заклёпками и длинным ремнём, чтобы носить через плечо. Лора отбросила её перед схваткой — видимо, чтобы не мешалась.

Мираж подошла, присела на корточки. Замок — простой, но надёжный, открылся от лёгкого нажатия.

Она заглянула внутрь, но разбирать содержимое не стала — время поджимало. Верёвка, которой Лора пользовалась, всё ещё свисала с выступа. Мираж схватилась за неё, проверила — держит. И, перебросив ноги через край, начала спуск.

***

Песчаник осыпался под ногами. Мелкие камни летели вниз, стукались о скалы, исчезали в темноте. Мираж двигалась быстро, но осторожно — каждая секунда задержки могла стоить ей жизни, если Лора притворялась.

Она спрыгнула на дно, приземлившись на корточки, и замерла.

Тело лежало в трёх шагах.

Лора смотрела в небо пустыми, остекленевшими глазами. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым — как у спящей. Только неестественный угол шеи говорил о том, что сон этот — навсегда.

— Не притворяешься? — спросила Мираж, подходя ближе.

Никакого ответа. Только ветер шевелил пепельные волосы, разбрасывая их по камням.

Кошка опустилась на корточки, приложила пальцы к шее Лоры. Кожа была холодной — не той прохладой, что бывает у живого человека в сырую ночь, а мёртвой, ледяной, как у статуи, высеченной из мрамора.

Пульса не было.

— И всё же, — пробормотала Мираж, поднимаясь.

Она огляделась. Бой вокруг уже стих, лагерь догорал, трупы лежали в лужах собственной крови. Найти меч не было проблемой. Мираж подняла его, взвесила на руке. Тяжёлый, неудобный, но для одной цели — сойдёт, тем более хозяину он уже не понадобится.

— Прости, — сказала она, обращаясь к мёртвому телу, — но я не верю тебе.

Она занесла клинок.

Лезвие, широкое и тяжёлое, опустилось на шею Лоры. Один удар — плоть подалась неохотно, с противным, влажным хрустом. Второй — и голова отделилась от тела, покатилась по камням, оставляя за собой чёрный, маслянистый след.

Мираж отбросила меч в сторону. Кровь, вытекавшая из шеи, была не алой, не тёмно-красной — чёрной, густой, как смола. Она шипела, впитываясь в песок, и от неё пахло не железом — гнилью, старым склепом, чем-то давно мёртвым.

«Вот теперь, кажется, всё», — подумала кошка.

Она вытерла руки о плащ Лоры, подняла голову за волосы и отбросила подальше, за частокол, под недоумевающим взором чародея.

Глава 14

Лагерь догорал. Палатки превратились в груды тлеющего тряпья, костёр рассыпался на угли, и только редкие языки пламени ещё лизали обломки частокола, выхватывая из темноты лица тех, кто ещё стоял на ногах.

Амберто сидел на обрубке бревна, прижимая к боку окровавленную тряпицу. Левая рука висела плетью, плечо ныло глухой, пульсирующей болью, но он терпел. Рядом, тяжело дыша, опустился Огонёк. Клевец он положил на колени, и лезвие, покрытое чёрной, засохшей кровью, тускло блестело в свете углей.

— Живы, — сказал воин, и в его голосе не было радости — только констатация.

— Живы, — эхом отозвался Амберто.

Из темноты, опираясь на обломок копья, вышел Хельм. Друид был бледен, под глазами залегли тени, руны на руках едва мерцали. Но он держался. Подошёл к брату, опустился на колени, приложил ладони к его плечу. Зелёный свет, слабый, прерывистый, потёк из пальцев, затягивая рану.

— Спасибо, — тихо сказал Амберто.

— Не за что, — ответил Хельм, не поднимая глаз. — Ты бы сделал то же для меня.

Огонёк, кряхтя, поднялся. Огляделся.

— А где Эрик? И Аэуэ? И Дрозд?

— Я сейчас, — Хельм закончил с раной, поднялся. — Помоги мне.

Они двинулись к частоколу, где у деревянного столба, пригвождённая ножом, всё ещё висела Аэуэ. Фея не кричала — только смотрела на них пустыми, ничего не выражающими глазами. Кровь, мерцающая светом луны, жидким серебром застыла на её крыльях, и они казались хрупкими, как осенние листья.

Огонёк, не говоря ни слова, выдернул нож. Аэуэ охнула, и Хельм, подхватив её, бережно прижал к груди.

— Жива, — сказал он, и в его голосе, усталом, хриплом, послышалось облегчение. — Крыло повреждено. Долго будет заживать.

— Зато заживёт, — ответил Огонёк. — А вот если бы мы не успели…

Он не договорил. Повернулся и пошёл к заслону, где в проломе виднелось неподвижное тело Эрика.

Наследник дома Петуха лежал на спине, раскинув руки. На щеке — свежий синяк, под глазами — тени, но грудь его равномерно вздымалась. Огонёк присел на корточки, похлопал его по щеке.

— Эй, соня. Подъём.

Эрик дёрнулся, открыл мутные глаза. Увидел воина, увидел Амберто, Хельма — и попытался сесть.

— Тихо, — Огонёк придержал его за плечо. — Всё кончено. Лора мертва.

— Мертва? — переспросил Эрик.

— Мертва, — повторил Амберто. — Мы всё расскажем потом. Сейчас надо выбираться отсюда.

Он помог наследнику подняться. Эрик, шатаясь, опёрся на его плечо.

— А где… где гоблины? Дрозд?

— Жив, — ответил Хельм. — Но…

Он не договорил. Кивнул в сторону, где у стены, прислонившись спиной к песчанику, сидел Дрозд.

Старый шаман изменился до неузнаваемости. Его тело, ещё вчера коренастое, крепкое, сейчас было похоже на обтянутый кожей скелет. Кости проступали сквозь обвисшую плоть, глаза ввалились, а руки, узловатые, с длинными пальцами, дрожали так, что он едва удерживал посох.

— Духи, — сказал он, и голос его, скрипучий, надорванный, прозвучал как шорох сухих листьев. — Они взяли свою плату.

— Ты жив, — сказала Мираж, подходя к нему. — Это главное.

— Жив, — кивнул Дрозд. — Но теперь это — навсегда.

Он посмотрел на свои руки, на просвечивающие сквозь кожу кости, и усмехнулся — невесело, беззлобно.

— Ходить сам я больше не смогу. И посох не подниму. И ритуалы проводить — тоже.

— Зачем же ты… — начал Огонёк, но Дрозд поднял руку, останавливая его.

— Затем, что вы напомнили мне кое-что. То, что я забыл за эти годы.

Он обвёл взглядом поляну, тела погибших гоблинов, дымящиеся обломки палаток. Глаза его, ввалившиеся, блестели в свете углей.

— Когда вы пожалели моих сородичей, я понял. Жизнь не в том, чтобы выжить любой ценой. И не в том, чтобы отомстить. А в том, чтобы передать дальше то, что знаешь. Чтобы те, кто придёт после, не повторяли твоих ошибок.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я больше не шаман. Все силы ушли на подношение духу. Но я могу говорить. Могу учить. Могу рассказать другим гоблинам, что такое настоящая цена силы.

— Ты не умрёшь? — спросил Эрик, и в его голосе, тихом, почти детском, послышался страх.

— Нет, — ответил Дрозд. — Но и жить, как раньше, не буду. Теперь я — учитель. Если найдётся, кого учить.

Огонёк, кряхтя, подошёл к нему, протянул руку.

— Найдётся, — сказал он. — Гоблины, люди — всем нужна мудрость. Даже такая, которая досталась через боль.

Дрозд посмотрел на его руку. Потом — на лицо. И, усмехнувшись, пожал её.

— А мудрость только так и приходит, — вздохнул он.

***

Амберто, поддерживаемый Хельмом, обошёл лагерь. Везде, куда падал свет углей, лежали тела. Наёмники, гоблины — все смешались в кровавом месиве.

Но не все были мертвы.

У ворот, привалившись к обломкам частокола, сидели несколько человек. Их ноги и руки были опутаны корнями — Хельм обездвижил их в разгар боя, не став убивать. Кто-то был ранен, кто-то просто оглушён, но все они смотрели на приближающихся победителей с надеждой и страхом.

— Что с ними делать? — спросил Хельм, подходя к брату.

Амберто посмотрел на пленных. На их лица, ещё минуту назад искажённые яростью, а теперь — покорные, усталые. И подумал о том, что кто-то из них, возможно, убивал гоблинов. Кто-то — нет. Но узнать правду теперь не было ни сил, ни времени. Каждый из них будет клясться, что только выполнял приказ, что не хотел, что его заставили.

— Отпустите, — сказал Амберто.

— Что? — Огонёк, подошедший сзади, нахмурился. — Ты серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Амберто, и в его голосе зазвенела сталь. — Они выполняли приказ Лоры. Кто-то из них убивал, кто-то нет. Мы не знаем. И никогда не узнаем.

— А если они вернутся? — не унимался Огонёк. — Если снова наймутся к кому-нибудь и снова будут стрелять в невинных?

— Тогда, — Амберто посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, — мы с ними разберёмся. Но сейчас мы не судьи и не палачи.

— Они убивали гоблинов! — рявкнул воин. — Ты видел тела!

— Видел, — Амберто не отвёл взгляда. — Но мы не знаем, чьи руки в крови. И у нас нет сил устраивать дознание. Мы изранены, устали и едва стоим на ногах.

Огонёк хотел возразить, но Хельм, стоявший рядом, положил руку ему на плечо.

— Он прав, — тихо сказал друид. — У нас нет сил их конвоировать. Если мы попробуем вести их в город, они или сбегут, или поднимут бунт. А если оставим здесь — умрут от ран или холода.

— И что? — не унимался воин. — Пусть сдохнут. Поделом.

— А если среди них есть невиновные? — спросил Амберто. — Те, кто просто стоял в карауле, кто не успел выстрелить? Ты готов взять на душу их смерть?

Огонёк скрипнул зубами, но промолчал.

— Инквизиция разберётся, — добавил Хельм. — Или Галлус. Или никто. Но не мы.

— Ладно, — процедил Огонёк. — Живите.

Он подошёл к ближайшему пленному, корни послушно разжались. Человек, не веря своему счастью, поднялся на дрожащие ноги.

— Валите, — бросил воин. — И не попадайтесь больше.

Он освободил ещё двоих, потом ещё. Корни отпускали, и пленные, спотыкаясь, поодиночке и парами, исчезали в темноте. Кто-то благодарил, кто-то молчал, кто-то бросал затравленные взгляды, но никто не остался.

— Они не дойдут, — сказал Огонёк, глядя им вслед. — Раненые, без еды, без оружия. Их или звери сожрут, или свои же прирежут.

— Это уже не наша забота, — ответил Амберто. — Мы сделали, что могли.

— Лора мертва, — добавил Хельм. — Главарь мёртв. Возмездие свершилось. А эти… — он кивнул в сторону леса, где уже стихли последние шаги, — пусть живут с тем, что сделали. Или не живут.

Он повернулся к остальным.

— Идём. Нужно отойти подальше от этого места. И поставить лагерь.

***

Отошли недалеко. Метров на триста, к небольшой прогалине, защищённой от ветра скальными выступами. Здесь, среди редких сосен, царила тишина — не та, зловещая, что была перед боем, а спокойная, почти мирная.

Хельм развёл костёр. Огонь, робкий сначала, быстро разгорелся, отбрасывая на лица сидящих тёплые, багровые блики. Аэуэ сидела на плече друида, укутанная в отрезок плаща Хельма, что тот отхватил кинжалом. Друид мог использовать любую тряпицу, но ему хотелось, чтобы фейри защищало от холода что-то принадлежащее ему. Крыло Аэуэ было осторожно перебинтовано, кровь не текла, но фея была бледной, и глаза её, обычно слегка светящиеся, сейчас тускло мерцали.

Дрозда, вымотанного до предела и неспособного даже сделать шаг, острожно уложили на охапке одеял у большого валуна и шаман тут же провалился в сон. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, но он держался.

Эрик сидел чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрел в огонь. Его лицо, бледное, с синяком на щеке, было неподвижным.

Мираж отошла в сторону, подальше от костра, туда, где тени сгущались и никто не мог заглянуть ей через плечо. Сумка — добротная, кожаная, с медными заклёпками — лежала на камне. Она развязала ремешок, открыла замок.

Сначала золото. Несколько мешочков, тускло блеснувших в свете догорающих углей. Мираж высыпала монеты на камень, пересчитала беглым взглядом — много. Достаточно, чтобы купить небольшой дом в Галлиполе или снарядить отряд наёмников на месяц. Она отодвинула золото в сторону — не время.

Потом — бумаги. Письма, свёрнутые в трубочку, перетянутые бечёвкой. Их она отложила отдельно, чтобы потом передать Амберто.

И наконец — склянки.

Они лежали на дне сумки, аккуратно упакованные в мягкую ткань, чтобы не бились друг о друга. Шесть штук. Маленькие, из тёмного, почти чёрного стекла, с туго притёртыми пробками, залитыми чёрным сургучом. На каждой — этикетка, выцветшая, но всё ещё читаемая. И на каждой — крошечная, выцарапанная иглой метка. Символ. Тот самый, который она носила на шее. Тот, который выжигали на запястьях новым рекрутам. Тот, который означал одно — организация.

Мираж замерла.

Пальцы, ещё минуту назад уверенные, дрожали, когда она брала в руки первую склянку. Поднесла к свету. Жидкость внутри была мутной, с едва заметным золотистым отливом — не такой, как в тот раз, в шахтах Дома Змеи, а доработанной, очищенной, усовершенствованной.

«Печать».

Она вспомнила первую лекцию. Тусклый подвал, запах плесени и железной пыли. Старик с лицом, изрезанным шрамами, который говорил с ними ровным, безжизненным голосом:

«Вы — расходный материал. Но ценный. Поэтому о вас заботятся. Раз в месяц вы получаете противоядие. Принимаете — и забываете. Пропускаете дозу — начинаете каменеть. Не потому, что мы хотим вас наказать. А потому, что без антидота яд, который мы ввели вам при вступлении, возьмёт своё. Это не жестокость. Это необходимость».

Тогда она не поняла. Думала — пугают. Проверяют на лояльность.

Но потом она увидела. Рекрут, который попытался сбежать, не получив антидот вовремя. Он превратился в статую за пару минут. Сначала застыло лицо, замерло в беззвучном крике. Потом тело одеревенело, и он рухнул, как срубленное дерево. А когда его нашли — он был серым, хрупким, рассыпался в пыль от первого же прикосновения.

Она не знала точно, откуда организация изначально получила это проклятое зелье. Но теперь, после рассказов чародея о подземельях дома Змеи, могла кое-что могла предположить.

Амберто рассказывал о лабораториях — о тех самых, что они нашли под имением. О журналах, где описывались опыты с секрецией базилиска. О том, как дом пытался создать оружие, превращающее плоть в камень. А потом гнев императора настиг экспериментаторов — это было сотню лет назад. Лаборатории спешно эвакуировали, секреты разлетелись.

И примерно тогда же организация начала использовать «Печать».

Совпадение? Мираж не знала наверняка. Но могла сложить два и два.

В итоге сейчас в её руках три склянки с самым совершенным ядом, что можно только представить, и ещё три — с антидотом. Тем самым, который она получала каждый месяц. Который не давал ей превратиться в камень. Без него — смерть.

Она подняла одну из склянок, повертела в пальцах.

— Значит, вот что ты украла, — прошептала она. — Не формулу. А готовые дозы.

Антидота было мало. Три склянки. Их хватило бы ей самой месяца на три, не больше. Если бы она забрала всё себе. Но она и так получала свой паёк каждый месяц.

Вот почему мне поручили выследить Лору, — подумала она. — Не потому, что она покинула организацию. Не потому, что она украла какие-то документы. А потому, что она украла это. Контроль. Возможность держать агентов на коротком поводке длиной в месяц.

Без этих склянок организация не рассыплется — у них есть формула, есть мастера, которые могут приготовить новую партию. Но Лора могла попытаться воспроизвести формулу. Или же использовать яд в своих целях.

— Лора, — прошептала Мираж, глядя в сторону обрыва, где осталось тело ренегатки, — зачем тебе это было? Кто тебя послал?

Ответа не было. Только ветер шевелил пепел в костре.

Она не стала ждать. Спрятала яды назад в сумку, обернув их в ткань поплотнее. Золото ссыпала обратно туда же — потом разберутся. Пришла пора документов.

Наконец, Мираж достала письма. Развернуло первое. Несколько листов, исписанных аккуратным, убористым почерком.

«Объект задержан инквизицией в Офидосе. Поспособствуй освобождению. Нужно вывести на контрольный прорыв. Срок — до середины зимы. Допустимы любые сопутствующие потери, кроме объекта».

Второе письмо.

«Решил вопрос с инквизицией. Необходимо перехватить объект до ухода из долины Змеи. Можешь использовать любые вспомогательные средства по необходимости. Помни — толкать, но не ломать. Внушай страх, но оставляй надежду».

Третье.

«Дом Змеи может вмешаться, мы разворошили гнездо. Временно сократи активностью. Готовь агентов в долине Петуха. Разрешаю использовать наследника».

Четвёртое.

«В Галлиполе есть агент другой стороны. Будь осторожна. Если пересечётесь — не конфликтуй. У него другие инструкции, но схожая цель».

Мираж вздохнула, вернулась к костру и протянула письма Амберто. Тот недоуменно взял документы, развернул и начал читать вслух. С каждым словом его руки дрожали всё больше.

Дочитав, Амберто опустил письма. Посмотрел на Огонька.

Воин сидел неподвижно, привалившись к камню. Его лицо в свете костра казалось высеченным из песчаника — такое же неподвижное, такое же древнее. Только желваки на скулах ходили.

— «Агент в Галлиполе», — тихо повторил Амберто. — Кто бы это мог быть?

— Мало ли, — ответил Огонёк, и голос его, усталый и надорванный за бой, прозвучал ровно. — У каждого свои игры.

Он смотрел на угли, избегая встречаться с кем-то взглядом.

— Кто бы это ни был, — сказал Хельм, забирая письма у брата и перечитывая их сам, — он мыслит так же, как… некоторые.

— «Толкать, но не ломать», — процитировал Амберто. — Знакомо.

Эрик, слушавший молча, вдруг подал голос:

— Значит, Лора не сама… у неё был заказчик? Кто-то, кто хотел, чтобы ты… прорвался? Зачем?

— Не знаю, — ответил Амберто. — Но, кажется, кому-то очень нужно, чтобы я научился контролировать свой дар. Не подавлять, не бояться — использовать.

— Как оружие, — тихо добавила Мираж.

— Как оружие, — согласился чародей.

Огонёк молчал. Потом поднялся, подошёл к письмам, взял их, повертел в руках.

— Значит, Лора работала на кого-то. И этот кто-то хотел того же, чего хотим мы. Только методами жёстче.

— Или честнее, — возразил Хельм. — Она не скрывалась. Она действовала открыто.

— Открыто? — Амберто усмехнулся. — Она притворялась влюблённой, похищала, убивала. Это не открытость. Это манипуляция.

— А что только что делали мы с Эриком? — вдруг спросила Мираж.

Все замолчали.

— Мы тоже манипулируем, — продолжила она, и в её голосе, тихом, ровном, не было обвинения — только констатация. — Только по-другому. И с другими целями.

— И с другими результатами, — добавил Амберто. — Лора убила гоблинов. Мы их спасали. Разница есть.

Огонёк поднял голову. Посмотрел на братьев, на Мираж, на Эрика. Потом усмехнулся — невесело, но без прежней горечи.

— Знаешь, — сказал он, обращаясь к Амберто, — если бы Лора знала, что иногда устраиваю я, она бы сэкономила кучу сил и времени.

— Это ты о чём? — насторожился Амберто.

— О том, — Огонёк пожал плечами, — что все эти похищения, засады, спектакли… мы и так постоянно на грани. Не надо нас толкать — мы сами падаем. И сами учимся вставать.

Он бросил письма в огонь.

Бумага вспыхнула, скрутилась, почернела. Искры взметнулись вверх, рассыпались в ночном воздухе.

— Не надо было, — тихо сказала Мираж.

— Надо, — ответил Огонёк. — Нечего хранить то, что может убить. Или разделить.

Он сел на место, откинулся на камень. Закрыл глаза.

— Я устал. Давайте спать. Завтра — в город.

***

Амберто смотрел на угли и думал о том, что письма, которые он читал вслух, как будто писали не для Лоры. Их писали для него. Чтобы он знал — за ним наблюдают. Чтобы он чувствовал — кто-то ведёт его, как собаку на поводке.

«Толкать, но не ломать», — вспомнил он. — «Внушай страх, но оставляй надежду».

Он перевёл взгляд на Огонька. Воин сидел с закрытыми глазами, и его лицо, обычно грубое, насмешливое, сейчас было спокойным. Почти безмятежным.

«Агент в Галлиполе», — подумал Амберто. — «Не мешай ему. Пусть работает».

— Огонёк, — позвал он.

Воин открыл один глаз.

— А?

— Ты когда-нибудь работал на инквизицию?

Огонёк усмехнулся.

— Все мы на кого-то работаем. Вопрос — платят ли вовремя.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. — Воин сел, положил руки на колени. — Слушай, Соммерсет. Я был солдатом. Потом наёмником. Потом — твоим… кем? Другом? Телохранителем? Нянькой? Неважно. Я не работаю на тех, кто пишет такие письма. И никогда не работал.

Амберто смотрел на него долго, очень долго. Потом кивнул.

— Верю.

— Зря, — одними губами произнёс Огонёк, неразличимо в ночной тьме. — Но спасибо.

Он снова закрыл глаза.

Мираж, сидевшая в стороне, смотрела на пепел, в который превратились письма. Внутри неё, там, где жил демон, шевельнулось что-то — то ли одобрение, то ли насмешка.

«Молчишь?» — мысленно спросила она.

«Молчу, — ответил голос. — Твои тайны — не мои. Но если спросишь — скажу».

«Не спрошу».

«И правильно. Спи».

Она закрыла глаза. Усталость, наконец, навалилась, и она, даже не заметив, провалилась в темноту.

Аэуэ сидела на плече Хельма, прижавшись к его щеке. Крыло её, перевязанное, болело, но она терпела.

— Ты тоже думаешь, что это Огонёк? — прошептала она.

— Кто? — так же тихо спросил Хельм.

— Агент. Тот, про кого писали в письмах.

Хельм помолчал. Потом покачал головой.

— Не знаю. Огонёк познакомился с Амберто ещё в долине Змеи, а не в Галлиполе. Не сходится. Да, у него много своих тайн, но это можно сказать про каждого из нас.

— А если он предаст?

Хельм посмотрел на Огонька, на Амберто, на Мираж. Потом усмехнулся.

— Огонёк — свой. А свои не предают.

— Откуда ты знаешь?

— Ниоткуда, — ответил Хельм. — Просто верю.

Он погладил фею по голове, и та, вздохнув, закрыла глаза.

***

Утро выдалось серым, холодным и каким-то неуютным — не то чтобы дождливым, но воздух был настолько влажным, что одежда, высушенная у костра, через час снова казалась сырой. Туман, спустившийся с гор, клубился между сосен, и в его молочной пелене даже собственные руки казались чужими.

Группа двинулась к анклаву гоблинов.

Дрозда несли на носилках, сколоченных наспех из жердей и плащей. Старый шаман был лёгким — слишком лёгким, пугающе лёгким. Кости проступали сквозь обвисшую кожу, глаза ввалились, и он почти не открывал их, только изредка вздыхал, когда носилки качались на ухабах.

Огонёк нёс передний край, Хельм — задний. Амберто, опираясь на посох брата, шёл рядом. Эрик плёлся предпоследним, то и дело оглядываясь на лес, из которого они вышли.

Мираж замыкала шествие, бесшумная, как тень. Её хвост расслабленно покачивался, но в глазах, жёлтых, кошачьих, всё ещё теплилась тревога.

Анклав встретил их тишиной. Гоблины, те немногие, кто пережил ночную резню в охотничьем лагере, стояли у ворот. Женщины, дети, несколько стариков — и ни одного воина. Все, кто мог держать оружие, полегли там, у лесной стоянки, где Лора нанесла удар.

Они смотрели на носилки, на Дрозда, на людей, которые несли его, и в их глазах, жёлтых, блестящих, читалась смесь страха, надежды и недоверия.

Но среди гоблинов, чуть поодаль от остальных, маячили двое. Люди. Коренастый и тощий, с лицами, на которых ещё не до конца зажили синяки и ссадины после драки в Галлиполе. Рядом с ними, привязанные к коновязи, стояли три лошади.

— Господин, — коренастый шагнул навстречу, когда Эрик приблизился. — Мы… мы узнали, что вы с гоблинами. Приехали сразу, как смогли.

— Как узнали? — нахмурился Эрик.

— Ваш отец, — тощий покосился на Амберто и остальных, но продолжил. — Он сказал, что вы ушли сюда… — он запнулся, подбирая слово, — с героями. Велел ждать.

Эрик кивнул, не уточняя, как отец узнал про анклав. Паутина лжи и недомолвок была слишком сложна.

— Мы оставляем его вам, — сказал Амберто, выступая вперёд. — Доставьте в Галлиполь. К отцу. Всё равно лошадей лишь три.

— А вы? — спросил коренастый.

— А мы вернёмся своим способом. И подождём в городе, — ответил Амберто. — В таверне «У сломанной бочки». Эрик знает где. Дом Петуха ещё не расплатился.

Телохранители переглянулись, но ничего не сказали.

Носилки с Дроздом опустили на землю у центрального шатра. Старый шаман попытался сесть, но сил не хватило. Хельм подхватил его, прислонил спиной к камню.

— Мы уходим, — сказал он, и в его голосе не было вопроса.

— Знаю, — ответил Дрозд. — Идите. Вам пора.

Он перевёл взгляд на Эрика. Наследник дома Петуха стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, куда девать руки.

— Ты, — сказал Дрозд, и в его голосе, скрипучим, слабом, вдруг прорезалась сталь. — Помни, что видел. И помни, что мы — не монстры. Мы такие же, как вы.

Эрик сглотнул. Отвёл взгляд.

— Я… я постараюсь, — выдавил он.

— Постараешься? — Дрозд усмехнулся, и усмешка вышла кривой, невесёлой. — Ты теперь нам должен, наследник. За тех, кто погиб. За тех, кто остался. Ты — единственный, кто может что-то изменить. Не потому, что ты хороший. А потому, что у тебя есть власть.

— Я сделаю, что смогу, — сказал Эрик, и на этот раз его голос прозвучал твёрже. — Обещаю.

— Смотри, — Дрозд закрыл глаза. — Долги надо платить.

Наступила неловкая, тяжёлая тишина. Гоблины, стоявшие у ворот, смотрели на Эрика, на его людей, на лошадей. Кто-то всхлипывал, кто-то просто молчал, и в этом молчании было больше укора, чем в любых словах.

Амберто шагнул к Эрику, положил руку ему на плечо.

— Идём, — тихо сказал он. — Твои люди ждут.

Эрик кивнул. Он уже взял поводья, уже поднял ногу в стремя, но замер.

— Амберто, — сказал он, не оборачиваясь. — Спасибо. За всё.

— Не за что, — ответил чародей. — Ты бы сделал то же для нас.

Эрик усмехнулся — невесело, без прежней мальчишеской бравады.

— Надеюсь, — сказал он и вскочил в седло.

Всадники тронулись. Копыта глухо стучали по утрамбованной земле дороги, и гоблины, стоявшие у ворот, провожали их взглядами. Кто-то из детей заплакал, женщина прижала его к себе, но никто не произнёс ни слова.

Амберто смотрел им вслед, пока последний силуэт не скрылся за частоколом.

— Идём, — сказал он. — Нам тоже пора.

***

Лесная тропа приняла их, как старых знакомых. Ветви расступались, корни уползали в стороны, и даже туман, казалось, становился менее густым, когда они проходили.

Аэуэ, пришедшая в себя, сидела на плече Хельма, и её крылья, перевязанные, бледные, едва заметно мерцали. Она не говорила — только изредка вздыхала и прижималась щекой к его шее.

Огонёк шёл первым, прихрамывая, опираясь на клевец. Кровь на его доспехе засохла, превратившись в чёрную, потрескавшуюся корку.

Мираж двигалась в тени, бесшумно, как всегда. Её хвост расслабленно покачивался, но в глазах, жёлтых, кошачьих, всё ещё теплилась тревога.

Хельм замыкал шествие, поддерживая брата. Амберто опирался на его плечо, и каждый шаг давался с трудом, но он не жаловался.

— Думаешь, он сдержит слово? — спросил Огонёк, не оборачиваясь.

— Эрик? — Амберто помолчал. — Надеюсь. Он не глуп. И он видел, чего стоят его прежние иллюзии.

— Увидим, — буркнул воин. — Молодые быстро забывают.

— Не все, — возразил Хельм. — Некоторые запоминают навсегда.

Мираж молчала. Она думала о своём — о склянках, о письмах, о том, что ждёт их впереди.

К полудню они вышли к городу и фейри юркнула в амулет.

Галлиполь встретил их привычным шумом, запахом дыма и жареного лука, криками торговцев и руганью возчиков. Здесь, за стенами, жизнь текла своим чередом, не зная о том, что произошло в лесу.

Таверна «У сломанной бочки» стояла на своём месте, как ни в чём не бывало. Из трубы вился дымок, из распахнутых окон тянуло жареным мясом и кислым элем.

Трактирщик, завидев их, всплеснул руками.

— Господа! — воскликнул он. — А я уж думал, вы не вернётесь!

— Вернулись, — буркнул Огонёк, плюхаясь на лавку. — Есть будем? И пиво. Много пива.

— Сейчас, сейчас, — засуетился трактирщик. — Комнаты ваши свободны. Я распоряжусь, чтобы всё приготовили.

Амберто опустился на лавку рядом с Огоньком. Тело ныло, левое плечо горело, но он терпел.

— Долго нам ждать? — спросил он.

— День, два, — ответил Хельм, садясь напротив. — Пока Эрик доберётся до отца, пока тот осознает, что произошло, пока соберёт награду…

— А если не соберёт? — спросила Мираж, усаживаясь в углу.

— Соберёт, — ответил Огонёк, не глядя на неё. — Ульфред — человек слова. И он знает, что без нас его сын был бы мёртв.

— Или хуже, — добавил Хельм.

— Или хуже, — согласился Огонёк.

Они замолчали. Тишину нарушал только треск дров в камине да приглушённые голоса из соседнего зала.

Амберто смотрел на огонь и думал о том, что они сделали. О том, что Лора мертва. О том, что Дрозд жив, но уже никогда не будет прежним. О том, что Эрик, возможно, наконец понял, что такое настоящая жизнь.

Глава 15

Ночь опустилась на Галлиполь, и таверна «У сломанной бочки» постепенно затихала. Внизу ещё гремели кружки, кто-то горланил песню, но здесь, на втором этаже, было тихо. Только половицы скрипели под редкими шагами да где-то за стеной всхрапывал Огонёк.

Мираж сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Сумка Лоры — кожаная, с медными заклёпками — лежала рядом, на одеяле.

Взгляд её скользнул к окну. Луна, прорвавшаяся сквозь тучи, заливала подоконник бледным, мертвенным светом.

И в этот миг она услышала.

Лёгкий, почти неразличимый шорох. Снаружи, по крыше. Кто-то крался, бесшумно, но не для её ушей.

Мираж замерла. Окно приоткрылось без скрипа. В проёме мелькнула тень, и в комнату грациозно спрыгнула фигура. Женщина. Невысокая, гибкая, в тёмном дорожном плаще. Лицо скрывал капюшон, но походку, едва уловимую кошачью грацию, Мираж узнала бы из тысячи. Фелисийка.

— Мираж, — голос был тихим, спокойным, знакомым до боли.

— Лира, — выдохнула кошка.

Лира откинула капюшон, открывая серебристую шерсть и цепкие, холодные глаза.

— Я пришла за тем, что ты забрала.

— Сумка у меня, — сказала Мираж. — Я отдам её.

— Без вопросов? — Лира приподняла бровь.

— Без. Я не заглядывала внутрь. Не знаю, что там. Забирай и уходи.

Она протянула руку к сумке, но Лира не двинулась с места. Её взгляд скользнул по лицу Мираж, по её рукам.

— Не заглядывала? Ты? Фелисийка?

— Я знаю, когда лучше не совать нос, — ответила Мираж. — В этой сумке — смерть. Для того, кто заглянет.

Лира усмехнулась.

— Умная кошка. Редкость.

Она шагнула ближе, протянула руку. Мираж пододвинула сумку к краю кровати.

— Забирай.

Лира взяла сумку, взвесила на руке. Потом её лицо, спокойное, почти безразличное, вдруг стало жёстким.

— Ты уверена, что не заглядывала?

— Уверена.

— Жаль.

Кинжал вылетел из-за пояса. Чёрное лезвие с характерной насечкой вонзилось Мираж в грудь. Боль, острая, ледяная, разлилась по телу. Ноги подкосились. Мираж упала на колени, хватая ртом воздух, и в тот же миг, падая, выхватила свой кинжал и полоснула Лиру по горлу.

Лира схватилась за шею, кровь хлынула сквозь пальцы. Она пошатнулась, сделала шаг назад, другой — и рухнула на пол.

Мираж смотрела на неё, чувствуя, как жизнь уходит из собственного тела. Сердце билось всё реже, темнота сгущалась перед глазами.

А потом — она моргнула. И обнаружила, что сидит на кровати. Живая. Целая. Никакой раны в груди. Сердце колотилось как бешеное, дыхание сбилось, но она была жива.

Лира лежала на полу. Её глаза, широко открытые, смотрели в потолок. Серебристая шерсть на груди быстро темнела. Из горла торчал кинжал Мираж — её собственный, тот, который она выхватила в последний миг.

Мираж медленно перевела взгляд на руки Лиры. Пустые. Никакого кинжала. Оружие по-прежнему висело у неё на поясе, в ножнах, даже не вынутое.

— Нет, — прошептала Мираж. — Нет, нет, нет…

Она вскочила, отшатнулась к стене. Смотрела на свои руки — они были в крови. На Лиру, на её лицо, на застывшее в нём удивление.

— Что я наделала? — прохрипела она. — Она не нападала. Она была безоружна. Я… я убила безоружную.

Она опустилась на колени перед телом, зажмурилась, пытаясь унять дрожь. Потом, заставляя себя не думать, обыскала карманы Лиры. Пусто. Только в потайном отделении на поясе лежал сложенный лист пергамента. Она развернула его, прочитала.

«Агент 17. Забрать груз у ренегатки. Сумку доставить в целости, не заглядывая внутрь. Вторую цель — Мираж — ликвидировать. Контакт с ренегаткой делает её неблагонадёжной. Исполнить любой ценой».

Мираж сжала пергамент. Пальцы побелели.

— Они хотели меня убить, — прошептала она. — Просто за то, что я говорила с Лорой.

Фелисийка перечитала ещё раз. Слова не менялись. Организация приговорила её. Даже не выслушав. Даже не спросив.

Но где-то глубоко, там, где ещё теплилась надежда, шевелилась мысль: «А вдруг ошибка? Вдруг Лира действовала сама? Вдруг Мудрейший не знал?»

Мираж дрожащими руками обыскала карманы Лиры ещё раз. В потайном отделении, под подкладкой, пальцы нащупали что-то твёрдое, круглое. Она вытащила — пилюля. Маленькая, тёмно-фиолетовая, почти чёрная, покрытая бледным голубоватым налётом. Такая же, как те, что они использовали для связи с Мудрейшим. Пилюля духа.

Мираж замерла. Она знала, что это. Знакомый путь в астрал, туда, где можно говорить без слов, где нет стен и расстояний. Безопасный сон, когда тело остаётся под защитой, а дух лишь странствует.

«Я должна узнать правду», — подумала она. «Спрошу его напрямую. Если это ошибка — он скажет. Если нет... я хотя бы услышу из его уст».

Не раздумывая, она сунула пилюлю в рот, проглотила. Горький ком провалился в горло, и мир вокруг поплыл, расплылся, потерял чёткость. Стены таверны исчезли, пол ушёл из-под ног, и Мираж провалилась в бездну, где не было ни верха, ни низа, ни времени.

Она стояла посреди пустыни. Колючие звёзды ярко сверкали на ночном небе, а сильный ветер перекатывал барханы как морские волны.

Из тьмы и песка соткалась фигура.

Мудрейший.

Он был таким же, как в прошлый раз — массивный, вальяжный, с серебристо-серой шерстью и тяжёлыми веками, прикрывающими янтарные глаза. На шее — ожерелье из золотых монет и бирюзовых камней, на груди — символ бесконечности. Он сидел на подушках, и дым от кальяна вился тонкими кольцами.

— Мираж, — голос его звучал низко, раскатисто, как шорох песка. — Как смело. Я думал, ты предпочтёшь бежать.

— Я пришла за ответами, — сказала Мираж. Голос её не дрожал, хотя внутри всё клокотало. — Лира мертва. Я убила её. Записка... она пришла убить меня. Это ты приказал?

Мудрейший выпустил клуб дыма. Кольца поплыли к ней, обвивая, дразня.

— Да, — сказал он спокойно, без тени сожаления. — Я приказал.

— Почему? — Мираж шагнула вперёд, и серебристый свет её духа вспыхнул ярче. — Я служила тебе. Я выполняла задания. Я никогда не предавала.

— Ты говорила с Лорой, — Мудрейший покачал головой. — Контакт с ренегаткой делает тебя неблагонадёжной. Ты могла узнать слишком много. Могла предать. Риск слишком высок.

— Я не предательница!

— Этого никто не знает, — он пожал плечами, и жест этот, спокойный, почти ленивый, был страшнее любой угрозы. — Проверять не имеет смысла. Проще убрать. Если одна овца заболевает, разумнее её забить, чем потерять всё стадо.

— Но я здорова! И всё так же предана организации, как и раньше!

— Предана? Не лги ни мне, ни себе. Я не единожды видел этот блеск в глазах, как у тебя. Жажду свободы. И никогда это ничем хорошим не заканчивалось, — Мудрейший выпустил ещё одно дымное кольцо.

Мираж смотрела на него, и внутри, там, где поселился демон, была лишь тянущая пустота.

— Ты уже списана, — Мудрейший поднялся. Подушки исчезли, кальян растаял. Он стоял перед ней, и его тень накрывала её, огромная, всепоглощающая. — Но раз ты здесь... я могу закончить дело сам. Это будет почти безболезненно. Ты просто уже никогда не проснёшься. Твой дух навеки останется в этой пустыне.

Он шагнул вперёд, и тьма вокруг сгустилась, превращаясь в когтистые лапы, в пасть, полную зубов, в нечто, чему нет названия.

Мираж отступила. Она не думала, что он нападёт. Не думала, что он вообще может напасть — в астрале, где его сила была безгранична.

— Ты не посмеешь, — прошептала она.

— Посмею, — усмехнулся Мудрейший. — И никто не узнает. Спи, кошечка.

Он бросился на неё.

Мираж в отчаянии потянулась к демону. Но тот молчал. В груди была лишь пустота, и фелисийка осознала, что перестала его чувствовать с момента погружения в астрал. Никто сейчас не придёт к ней на помощь.

Очередное предательство. Все. Все её покинули. Все, кто обещал защищать, быть рядом. И сейчас один из них пытался её убить. Или сделать что-то более ужасное.

Мираж выпустила когти, и они засияли серебристым светом — не грязным демоническим огнём, а чисто, ослепительно, ярко. Она ударила первая — не кинжалом, здесь кинжалы не работали, — а волной воли, отчаяния, ярости.

Когти рассекли фигуру Мудрейшего пополам, тьма зашипела при соприкосновении со светом, но подобно рассеченному клинком ручью тело фелисийца, наполовину состоящее из клыков и ощеренных пастей, сомкнулось как ни в чём не бывало.

— Неплохо для новичка, — сказал он. — Пару десятков лет тренировок, и из тебя бы вышел толк. Даже жаль.

Тьма хлынула волной, ударила Мираж в грудь, и она отлетела, кувыркаясь в пустоте. Пустыня пропала. Не было ни ветра, ни песка, ни звёзд. Лишь бездна голодных глаз, острых когтей и зубов. И они впивались в саму её суть, стремились разорвать, растащить, развоплотить её разум. Боль была не физической — она жгла душу, перекручивала сознание.

— Я служила тебе! — закричала во тьму. — Я отдала тебе годы!

— И я отблагодарил тебя, — ответила тьма. — Ты жила. Ты ела. Ты имела крышу над головой. А теперь пришло время платить.

Давление усилилось. Мираж пыталась сопротивляться, но силы были неравны, и она рухнула на колени. Темнота сжималась вокруг, давила, душила.

***

Хельм не спал.

Что-то было не так. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и не мог сомкнуть глаз. Тревога, глухая, липкая, ползла изнутри, сжимала грудь.

Он сел. Прислушался.

Внизу всё стихло. Огонёк за стеной храпел ровно, мерно. Амберто в своей комнате тоже, кажется, спал. Но в коридоре, со стороны комнаты Мираж, раздался болезненный стон.

Он встал, бесшумно вышел. Дверь в комнату Мираж была заперта и друид уже собирался пойти к себе, как раздался ещё один стон. Хельму доводилось слышать такие стоны, их издавали под утро безнадёжно раненые, когда за ними приходила смерть. Друид обеспокоенно полез за отмычками и начал ковыряться в замке. Щелчок, дверь открылась и Хельм заглянул внутрь.

Незнакомая девушка лежала на полу, под ней расплывалась лужа крови. Сама же фелисийка металась на кровати будто в эпилептическом припадке. Веки открыты, но глаза глубоко закатились. Дыхание — тяжёлое, прерывистое.

— Мираж! — он подскочил к ней, потряс за плечо. — Мираж!

Она не реагировала.

Хельм прижал пальцы к её шее — пульс скакал как бешеный, будто Мираж куда-то бежала. Или сражалась.. Он приложил ладонь к её лбу — горячая испарина. И вдруг понял: она не в обмороке. Она в трансе. Где-то там, в астрале, её дух бился за жизнь.

Он не знал, как помочь. Не знал, как вернуть её. Но он знал, что нельзя её отпускать.

— Возвращайся, — прошептал он, сжимая её руку. — Слышишь? Возвращайся.

Он не знал, слышит ли она. Но он продолжал говорить, продолжал держать, продолжал верить.

В астрале Мираж уже почти не сопротивлялась. Тьма сжимала её, и она чувствовала, как сознание угасает, как дух слабеет, как темнота затягивает её в себя.

«Всё», — подумала она. — «Конец».

И в этот миг она услышала.

Голос. Не демона — другой. Тёплый, спокойный, живой.

«Возвращайся».

Она узнала его. Хельм.

Тьма дрогнула. Мираж, собрав остатки сил, рванулась вверх, к свету, который вдруг пробился сквозь бездну.

— Нет! — зарычал Мудрейший, пытаясь удержать её. — Ты не уйдёшь!

Но Мираж уже не слушала. Она рвалась к голосу, к теплу, к жизни.

Холодная склизкая лапа, состоящая из когтей и щупалец с присосками сомкнулась на её ноги и рванула вниз, во тьму. Мираж барахталась, но её неумолимо тянуло во мрак. Силы кончались.

Хельм понял, что просто просить не помогает. Мираж уже хрипела и билась в агонии. Он отвесил фелисийке пару пощечин, но голова лишь мотнулась из стороны в сторону.

Тогда друид выхватил ритуальный кинжал, с обсидиановым чёрным лезвием, бритвенно острым, и с размаху вонзил его в плечо Мираж.

Мираж резко распахнула глаза и задышала словно вытащенный на берег утопающий. Она никак не могла отойти от кошмара битвы и острые когти полоснули друида по лицу, разодрав щёку и едва не оставив без глаза.

Комната плыла перед ней, и она не сразу поняла, где находится. Голова раскалывалась, во рту стоял привкус горечи и металла. Её тошнило, и она, не удержавшись, перегнулась через край кровати.

Хельм поддержал её одной рукой не давая упасть, второй зажимая порез на щеке.

— Тихо, тихо, — сказал он. — Ты в безопасности.

Дверь распахнулась, чуть не слетев с петель. На пороге стоял взъерошенный чародей, розовые молнии плясали в его руке и он с шоком смотрел на окровавленного брата, застывшего с ритуальным ножом над не менее окровавленной кошкой.

Труп незнакомки на полу добавлял сцене пикантности.

***

Мираж вытерла губы тыльной стороной ладони — на коже осталась тонкая, липкая ниточка слюны, смешанной с горечью желчи. Голова всё ещё раскалывалась, но взгляд понемногу фокусировался. Она моргнула, прогоняя остатки астральной мглы. Комната обрела чёткость — пляшущие тени от масляной лампы на стенах, сбитое одеяло под её пальцами, кровавые разводы на простынях.

Мираж рассмотрела тело Лиры на полу. Свои руки — они всё ещё были в крови. Хельма, его встревоженное лицо, рассечённую щеку. Амберто, застывшего в немом вопросе.

— Ты... — прохрипела она. — Это я? Прости.

— Очередной шрам, — покачал друид головой. — Что это было? И кто эта девушка?

Она попыталась сесть, и мир вокруг качнулся — стены поплыли, потолок на миг оказался под ногами. Пальцы, вцепившиеся в край кровати, дрожали. Она снова рухнула на подушку, и та встретила её влажной, горячей испариной.

— Лира, — прошептала она. — Она пришла убить меня. По приказу организации.

— Почему? — Амберто погасил молнии, придвинул стул и рухнул, словно кто-то обрезал ниточки, поддерживающие его тело.

Мираж закрыла глаза. Её трясло.

— Они списали меня. Просто за то, что я говорила с Лорой. А когда я пришла в астрал спросить правду... он попытался убить меня там.

— Кто?

— Мудрейший. Глава организации.

Хельм молчал. Его лицо было спокойным, но в глазах застыл холодный, тяжёлый гнев.

— И почему все разумные, стоит им забраться выше остальных, начинают считать себя вправе решать, кому жить, а кому нет? — друид вздохнул и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встал круг Змеи — фигуры в деревянных масках, перерезающие горло друг другу, горячая, жидкая кровь, струящаяся на него сверху, пахнущая железом. И Наставник, вскрывающий себе сонную артерию с улыбкой — последней перед тем, как старик осел на камни, истекая, а сам друид остался лежать на алтаре.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Амберто, стараясь звучать уверенно. — Ты не одна.

Мираж кивнула, и в этом кивке было больше усталости, чем надежды.

Она сделала глубокий вдох и начала рассказ с самого начала. Про яд, который ввели ей при вступлении. Про антидот, который она получала каждый месяц. Про то, что теперь организация её списала, и новой дозы не будет.

— В сумке Лоры были три склянки антидота, — сказала она, кивнув на сумку, лежащую на одеяле. — Этого хватит на три месяца. Потом…

Она не договорила.

— Мой дар не лечит, — тихо сказал Амберто. — Он разрушает. Я не смогу…

— Знаю, — перебила Мираж. — Мне нужен алхимик. Тот, кто сможет на основе этих образцов создать постоянное противоядие. У нас есть яд, есть антидот, есть три месяца.

Она подняла голову, посмотрела на него, затем на Хельма.

— Вы знаете таких?

— Мой наставник разбирался в ядах. Но его теперь не расспросить, — вздохнул друид.

Амберто молчал. Потом задумчиво кивнул.

— Я знаю лишь одного учёного. Профессор Вальтер — мой учитель, артефактор, — сказал чародей. — Но с ядами… не уверен. Он работал с Домом Змеи, но алхимия — не его специальность.

— Тогда кто? — Мираж сжала край стола. — У нас три месяца. И три склянки.

— Эрик, — вдруг сказал Амберто. — Его отец — глава Золотого дома. У них должны быть свои алхимики. Лучшие в долине Петуха.

Он посмотрел на Мираж.

— Завтра, когда Эрик вернётся, я поговорю с ним. — Амберто провёл рукой по лицу, разгоняя усталость, но она, казалось, въелась в кожу. — Он нам должен.

— Должен, — эхом отозвалась Мираж.

***

Утро в «У сломанной бочки» выдалось хмурым и весьма холодным. Осень заканчивалась, уступая место зиме. Со дня на день должен был выпасть первый снег уже в долинах, а не только в предгорьях. Окна запотевали от дыхания постояльцев, а посетители все чаще вместо холодного пива просили глинтвейн или свежезаваренный кофе — дела у таверны пошли в гору и трактирщик наконец-то смог закупить нормальные зёрна.

Огонёк, как всегда, оккупировал лучший столик у камина. Доспех его в очередной раз отправился в ремонт: вендиго порвал его на лоскуты, и воин снова чувствовал себя словно голым. Он то и дело касался повязки на боку — следы от когтей саднили и отдавали потусторонним холодом.

— Ты как? — спросил Хельм, опускаясь на лавку напротив. Друид выглядел помятым — после ночных событий никто толком не спал. Лицо пересекали несколько глубоких рваных ран, оставленных когтями фелисийки. Кровь давно не текла, запёкшись коркой, но Хельм старался лишний раз не улыбаться, что, впрочем, было не для него не особо сложно.

— Жить буду, — буркнул Огонёк, откусывая кусок пирога с тушеной капустой. — Меня хотя бы враг потрепал, а не свои. Где там Эрик? Не люблю ждать.

— Проще перечислить, что ты любишь, — заметила Мираж, появляясь из-за лестницы. Она выглядела измотанной — шерсть тусклая, глаза запали, — но двигалась уже увереннее. Хвост расслабленно покачивался, только изредка подёргиваясь — напоминание о ночном кошмаре. — И не говори про пиво, хватит строить из себя простака.

— То, что моя личность, допустим, чуть сложнее общепринятых норм, не говорит о том, что я не могу не любить пиво, — парировал воин.

— Слишком много «не» в одном предложении для утра. Дай сначала выпить кофе, а потом ломай шаблоны.

— Я думал, ты у нас любишь рано вставать, — вмешался Амберто. Он сидел у окна, положив рапиру на колени. На бледном солнечном свету его правая ладонь резко контрастировала с левой. Кожа была молодой, ещё розовой — Хельму пришлось постараться, залечивая рассечённые мышцы и связки, чтобы кисть могла полноценно функционировать. — Даже не разбудила меня сегодня.

— Выдалась сложная ночка.

Амберто смутился и увёл разговор в сторону:

— Эрик обещал приехать к девяти.

— А который час? — спросил Огонёк.

— Без четверти.

— Тогда я точно успею съесть ещё пару этих пирожков, — воин потянулся к корзинке, стоящей на столе рядом с мисками с кашей и кружками с горячим травяным отваром.

Все пирожки в корзинке — а их там было изрядно — кончились ещё до того, как дверь распахнулась. На пороге стоял Эрик — запыхавшийся, с румянцем на веснушчатых щеках, в дорожном плаще, наброшенном поверх щегольского камзола. За его спиной, как тень, возвышался Даниэль — управляющий, сухой и безупречный, с лицом, не выражающим ничего, кроме лёгкого неодобрения к окружающему хаосу. Амберто выглянул в окно — оба неизменных телохранителя застыли истуканами возле кареты — видимо, после побега Ульфред решил не оставлять наследника без присмотра ни на минуту.

— Господа! — Эрик шагнул внутрь, скидывая плащ на руки подбежавшему трактирщику. — Простите за задержку. Отец решил начать утро с нравоучений, еле вырвался.

— Как там предстоящая свадьба? — спросил Амберто, пожимая протянутую руку.

— Всё в силе, — грустно усмехнулся Эрик. — К счастью, ни гоблины, ни, тем более, моя охрана не из болтливых. О моей... выходке посторонним, тем более дому Лошади, неизвестно. Кстати, познакомьтесь с вашим новым управляющим «Лазурным утёсом», — он кивнул на Даниэля.

На лице управляющего явно читалось: «За что?»

— Ого, — хмыкнул Огонёк. — Откуда такая честь? Или Даниэль теперь слишком много знает?

— Не недооценивайте «Лазурный утёс», — усмехнулся Эрик. — Мы — не дом Змеи, чтобы ходить по золоту и лениться за ним нагнуться.

Наследник пояснил:

— Приют — единственное безопасное место на дни пути на перевале. Вы застали его в неудачное время, но поверьте, как только будет проложен санный путь и торговцы вновь поедут по тракту, золото потечёт ручьём. А если в приют вложиться, то ручей превратится в бурный поток.

Амберто усмехнулся:

— Говоришь так, словно «Утёс» ваш, а не дома Сокола.

— Золотые дома вообще не вправе владеть такими активами. Только землёй, недрами, сбором налогов. Так что изначально приют числился за каким-то заштатным серебряным домом, хоть и управлялся Змеями.

— Дай угадаю, хоть владеть приютом будем мы, но закупать всё необходимое новый управляющий будет в долине Петуха, а не Змеи? — чародей начал понимать интерес Ульфреда.

— Плохо что ли? Хорошо. И вам, и нам. Совместное дело будет залогом дружбы между нашими домами. А если в чём-то усомнитесь, так пришлёте своего управляющего и устроите аудит, — Эрик был весел, словно недавно их и не волокли в неизвестность с поля, усеянного трупами гоблинов. Амберто сделал зарубку в памяти — обязательно найти толкового управляющего и организовать проверку. Не то чтобы он не доверял Ульфреду, у них уже набралось достаточно совместных тайн, но Даниэль ему откровенно не нравился.

Управляющий, до этого молча стоявший у двери, сделал шаг вперёд.

— Господа, — голос его был ровен, как хорошо настроенная струна, — позвольте напомнить, что времени у нас немного. Господин Эрик обещал помочь вам с алхимиком, но после полудня я должен выехать к перевалу.

— Мы помним, — кивнул Амберто. — Ведите.

***

Квартал алхимиков ютился в северной части Галлиполя, там, где дома стояли плотнее, а воздух пах не цветами и выпечкой, а кислыми испарениями, сулемой и ещё чем-то едким, от чего першило в горле. Улицы здесь были узкими, мостовые — грязными, а окна — закопчёнными до черноты. Находилось мало желающих жить рядом с вечно чадящими едкой отравой лабораториями, так что селились тут скорее от безысходности.

Мастерская в виде большой пузатой башни, куда их привёл Даниэль, находилась в конце тупика, возвышаясь над двумя доходными домами, которые давно просили ремонта. Вывеска над дверью гласила: «Мастерская Клауса Шмидта. Алхимия, зелья, экспертиза».

— Уютненько, — прокомментировала Мираж, оглядывая облупившуюся краску.

— Здесь работают, а не принимают гостей, — парировал Даниэль. — Господин Шмидт — лучший в долине Петуха. Если не он — то никто.

Внутри их встретил запах, от которого у Огонька заслезились глаза. Смесь уксуса, аммиака и чего-то сладковатого, напоминающего гниющие цветы, ударила в нос.

— Вот это да, — выдохнул воин, прижимая рукав к лицу. — Тут и без яда подохнуть можно.

— Привыкайте, — раздался голос из-за массивного дубового стола, заваленного бумагами и пузырьками.

За столом сидел молодой человек — тощий, с бледным, прыщавым лицом и в очках с такими толстыми стёклами, что глаза казались двумя мутными лужами. На груди его болтался медный значок гильдии с изображением колбы и цифрой «2», означавший, что ученик пережил уже два года обучения, при этом не надышавшись яда и не взорвав лабораторию вместе с собой. У парня явно был потенциал.

— Вы к кому? — спросил он, даже не подняв головы.

— К мастеру Шмидту, — ответил Амберто.

— Запись за месяц вперёд.

— А если без записи? — Эрик шагнул вперёд, и его золотой перстень блеснул в свете масляной лампы.

Ученик поднял голову. Увидел перстень. Увидел лицо Эрика — наследника дома Петуха. Потом перевёл взгляд на кошель, который Амберто, не говоря ни слова, извлёк из-за пазухи и с глухим звоном опустил на стол. Кошель был увесистым — в нём позвякивало золото.

— Я… — начал ученик.

— Лучше позови начальство, — посоветовал Огонёк. — Пока мы добрые.

Ученик побежал. Его шаги застучали по лестнице, ведущей в подвал, где, судя по звукам, располагалась лаборатория.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять на лестнице послышалось кряхтение, и из полумрака поднялся старик. Он был сутул, с крючковатым носом, похожим на клюв хищной птицы, и руками, покрытыми старыми ожогами и пятнами от кислоты. Одет он был в засаленный кожаный фартук, весь в дырах и потёках.

— Чего надо? — рявкнул он, окидывая группу мутным, но цепким взглядом. — Если срочно — платите в три дорого. Если не срочно — идите к чёрту.

— Срочно, — сказала Мираж, доставая из-за пояса две склянки — одну с мутной желтоватой жидкостью, другую с тёмно-фиолетовой. — Нужно проанализировать. И понять, можно ли создать постоянное противоядие.

Алхимик взял склянки, поднёс к свету, слегка взболтал. Его лицо, и без того недружелюбное, стало ещё более кислым.

— Яд не узнаю, — буркнул он. — Антидот — на основе слезоточивой плесени. Но нужно перепроверить. Где взяли?

— Неважно, — отрезала Мираж.

— Ладно. — Алхимик повернулся к лестнице. — Приходите через три дня.

Он скрылся в подвале, и дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что стало ясно, почему на соседних домах отваливается штукатурка.

— Приятный тип, — заметил Хельм.

— Зато знающий, — ответил Даниэль. — Пойдемте отсюда. Воздух здесь… специфический.

Мираж вздохнула и последовала за ним. Теперь оставалось только ждать.

Глава 16

Три дня тянулись медленно, как три недели. Осень за окнами таверны сдавала позиции зиме — по утрам лужи покрывались тонкой ледяной коркой, а ветер, залетавший в щели, пах уже не прелыми листьями, а первым снегом. Мираж почти не спала — её мучили кошмары, в которых Мудрейший снова и снова тянул к ней когтистые лапы, а пустыня за спиной сжималась, не оставляя места для бегства. Она просыпалась в холодном поту, шерсть слипалась, и она долго сидела на кровати, прижимая колени к груди, пока дыхание не выравнивалось. Хельм регулярно готовил для фелисийки успокаивающий взвар — мяту, пустырник, несколько капель настойки корня валерианы, — но даже его травы помогали мало. Тревога въелась глубже, чем любое зелье.

Огонёк, несмотря на раненый бок, с утра и до вечера изнурял себя тренировками. С заднего двора таверны постоянно доносились удары закованных в железо кулаков о бревно — глухие, ритмичные, как удары кузнечного молота, — хриплое дыхание и перезвон кольчужных колец. Воин болезненно воспринял удар, пропущенный от вендиго, поэтому всё же решил обменять свой отремонтированный чешуйчатый доспех на более лёгкую кольчугу, посчитав, что мобильность для него важнее, и теперь тренировался прямо в ней, привыкая к весу. Кольчуга непривычно холодила плечи, но двигаться в ней было легче, и Огонёк, делая выпады и уклонения, ловил себя на мысли, что в бою эти лишние секунды могут стоить жизни.

Амберто писал отцу и матери, но не отправил ни строчки. Слова лгали, обещания рассыпались в прах. Поездка домой таяла призрачной надеждой. Бросить Мираж сейчас было бы предательством — не любви, но совести. И пусть не он втянул фелисийку в эту бездну, его долгом было вытащить её или разделить падение. Он сидел у окна, сжимая в пальцах гусиное перо, и смотрел, как за стеклом кружатся первые редкие снежинки. Чистый лист так и оставался лежать на столе — ни одного отправленного письма.

***

На четвёртый день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багрово-рыжие тона, мальчишка-гонец прибежал с известием, что мастер-алхимик ждёт их с ответами. Он был запыханный, в изодранной куртке, и так торопился, что налетел на дверной косяк, едва не сбив с ног трактирщика.

Когда группа спешно прибыла в лабораторию, Шмидт сам к ним вышел — бледный, осунувшийся, с красными, воспалёнными глазами. Его руки, покрытые старыми ожогами, дрожали, а в глазах застыла такая усталость, что Мираж невольно поёжилась. В руках он держал пустые склянки — те самые, что дала Мираж. Стекло было вымыто до блеска, но внутри не осталось ни капли.

— Бесполезно, — выдохнул мастер Шмидт, ставя флаконы на стол резче, чем хотел. Стекло жалобно звякнуло, чуть не разбившись, но алхимик даже не обратил на это внимания. — Я потратил всё, что вы дали. Ваш антидот — лишь подавляет яд, но не уничтожает его. Это как заливать воду в мелкое сито. Кто бы ни создавал этот яд, он определённо гений. Или безумец.

— А создать новый антидот? — спросила Мираж, чувствуя, как внутри всё обрывается. Её голос дрогнул, но она взяла себя в руки.

— На основе этих образцов? — Алхимик покачал головой, и его седая борода заметалась из стороны в сторону. — Не в моих силах. И не в силах никого в этой долине. Ваш яд — древний, сложный, с элементами, которых я не видел. Это не алхимия чистого вещества — вещество меняет сам организм, вплетается в него, и уже тело начинает вырабатывать яд само по себе. Процесс можно замедлить, остановить, но не обратить вспять.

Он говорил, и голос его становился всё тише, словно он сам не верил в то, что говорил.

Амберто, молчавший всё это время, шагнул вперёд. Его лицо в свете масляных ламп казалось высеченным из камня — бледное, с тёмными кругами под глазами, но взгляд — цепкий, холодный.

— Ты сказал, что нам не поможет никто в этой долине, — тихо сказал он. — Значит, в других долинах есть шанс?

Алхимик поморщился, будто вспомнил что-то неприятное. Его пальцы нервно забегали по столу, перебирая пустые склянки.

— Мастер Штольц, — выдохнул он, и в этом выдохе слышалось и уважение, и страх, и отвращение. — Дварф. Изгнанный из клана. Он живёт в долине Кабана, в глуши.

Амберто скривился. Долина Кабана — точно не место для прогулок. Болота, нежить, проклятые земли. Там почти нет людей, сплошные топи, заселённые изменёнными магией существами и восставшими мертвецами. Когда первые поселенцы зачищали земли будущей Империи от последствий войны древних, эту долину оставили на потом. И это время ещё не наступило.

— Штольц — тёмный алхимик, — продолжил Шмидт, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Он вне закона. Говорят, он работает с ядами, с проклятыми рудами, с тем, что другие боятся даже держать у себя в лаборатории. — Старик вздохнул, и в его интонации прозвучало что-то похожее на зависть. — Если кто и сможет — то он. Но работать с ним… удачи.

— Почему «удачи»? — спросил Амберто.

— Этот проклятый гном… не любит гостей. Говорят, последний, кто к нему сунулся без приглашения, вышел оттуда с пустыми глазницами.

— С пустыми? — переспросил Огонёк, и его бровь поползла вверх.

— В прямом смысле. Ему выжгли глаза. За то, что посмел потревожить мастера в его работе.

Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита. Мираж нервно проверила убранные в потайной карман оставшиеся две склянки — всё, что у неё осталось. Стекло было тёплым от тела, и она, сама не замечая того, погладила их пальцами, будто пытаясь успокоить. Два месяца. Или чуть больше, если экономить. Но одна уйдёт этому Штольцу как образец. Остаётся месяц. А если и он не справится... фелисийка даже не хотела об этом думать.

— Долина Кабана, — сказала она, и голос ее, хриплый, надорванный, звучал твёрже, чем она ожидала. — Значит, туда и отправимся.

— Ты уверена? — спросил Хельм. — Ты слышала, что он сказал.

— Слышала. — Мираж посмотрела на него, и в её глазах, жёлтых, кошачьих, не было страха — только холодная, стальная решимость. — У меня нет выбора.

Амберто кивнул. Он подошёл к Эрику, положил руку ему на плечо. Пальцы его дрожали, но голос был твёрдым.

— Нам понадобятся лошади. Припасы. Карты долины Кабана, если есть.

— Всё будет, — ответил наследник, и в его голосе не было прежней мальчишеской бравады. — Отец не откажет. Скажу, что это вопрос жизни и смерти.

— Это и есть вопрос жизни и смерти, — тихо сказала Мираж.

Они вышли из мастерской на улицу, где их ждал Даниэль. Управляющий, увидев их лица, не стал задавать вопросов. Только кивнул — коротко, по-деловому.

— Завтра на рассвете я выезжаю к перевалу. Господин Эрик отбывает в поместье. — Он посмотрел на наследника. — У него свадьба.

— Боюсь, дальше вы сами по себе, — вздохнул Эрик.

Даниэль развернулся и зашагал прочь, не прощаясь. Его шаги, чёткие, мерные, стихли в отдалении, и только ветер донёс запах дорогого табака.

А группа стояла на улице, глядя в серое, затянутое тучами небо, и думала о том, что впереди — долгая дорога на юго-восток, в земли, где даже Золотые дома не держат своей власти. Где болота пожирают живых, а мёртвые поджидают путников под толщей чёрной, как смоль, воды.

***

Дорога на юго-восток тянулась серой лентой, петляя между холмами, поросшими чахлым кустарником. Кусты давно сбросили листву, и их голые ветви торчали вверх, как пальцы утопленников, молящих о спасении. Осень здесь чувствовалась острее — ветер гнал по полю пожухлую траву, и где-то вдалеке уже угадывались первые снежные шапки на вершинах предгорий. Группа ехала не спеша — лошади устали после долгого стояния в городе, да и седоки не горели желанием торопиться навстречу неизвестности. Копыта глухо стучали по мёрзлой земле, и этот звук, ритмичный, успокаивающий, казался единственным живым в этом сером, вымершем мире.

Амберто развернул карту, придерживая её рукой, пока конь мерно перебирал копытами. Пергамент был старым, потрёпанным, с тёмными пятнами на сгибах — похоже, карта повидала не одного владельца. Края обтрепались, а в одном месте даже виднелся след от копоти — видимо, кто-то держал её слишком близко к костру.

— Перевал здесь, — он ткнул пальцем в развилку, где линии гор сходились в узкую горловину. — За ним начинаются земли долины Кабана. Предгорья, а дальше — сплошные топи.

— Сплошные топи — звучит как приглашение, — проворчал Огонёк, поправляя кольчугу. Новая броня всё ещё непривычно ходила на плечах, но воин уже оценил лёгкость. Кольца тихо позвякивали при каждом движении, и этот звон, поначалу раздражающий, теперь казался почти музыкальным. — И как там вообще живут?

— Никак, — ответила Мираж. Она сидела в седле, прищурившись на горизонт, и её хвост лениво покачивался в такт шагам лошади. — Золотой дом Кабана не зря считается единственным домом без долины. У них нет земель, нет подданных. Почти.

— Почти? — переспросил Хельм, ехавший чуть позади. Его посох, притороченный к седлу, мерно покачивался, и руны на древке тускло поблёскивали в свете угасающего дня.

— Есть одно поселение, — Амберто снова глянул на карту. — На спуске с предгорий, на границе топей. Даже не город — так, посёлок. Там живут те, кто промышляет на болотах. Искатели, охотники за редкостями.

— И чем там можно промышлять, кроме болотной лихорадки? — фыркнул Огонёк.

— Редкие травы, растущие только в повышенном магическом поле. Ингредиенты с болотных тварей, которых нигде больше не встретишь. Иногда — находки древних. Руины, артефакты, всё, что осталось от тех, кто был до нас. — Амберто помолчал, потом добавил: — Дом Кабана живёт с налогов на всё это.

— Находки древних бывают опасными, — заметила Мираж, и в её голосе прозвучало что-то похожее на уважение.

— Если находят что-то и правда стоящее — Инквизиция может конфисковать. Бдят, чтобы ничего запрещённого не пересекло перевал. И по странному совпадению, запрещённые вещи как раз самые ценные.

— Удобно, — хмыкнул Огонёк.

— Искателям хотя бы платят компенсацию, — добавил Амберто. — Иначе никто не полез бы в это гиблое место.

Хельм, молчавший всё это время, подал голос:

— К тому же, дом Кабана — наёмники. Когда начинается какая-то заварушка за пределами Империи, они продают свои услуги. Элитные отряды, готовые выполнить любой приказ.

— Мерзко, — сказал друид, и в голосе его прозвучало непривычное отвращение. — Я понимаю, когда люди сражаются за свои идеалы. За землю, за семью, за веру. Но наёмничество... убивать за деньги, не спрашивая, прав ты или нет...

— Негодяи ещё те, — вздохнула Мираж. — Кабаны не гнушаются кровавой работы. Подавление бунтов, усмирение мятежных городов, устранение неугодных — всё, за что хорошо платят.

— Неужели ваши конкуренты? — прищурился Огонёк.

— Там, где организация хранила баланс слухами, шантажом и ядом, — усмехнулась кошка, и в этой усмешке было что-то горькое, — Кабаны приходят и срывают крепости под основание.

— Ты всё ещё веришь в идеалы своей организации? — Хельм был искренне удивлён.

— Я уже не знаю, где правда, а где ложь, но несколько небольших войн мы точно предотвратили, — Мираж погрустнела, и её хвост, до этого лениво покачивавшийся, замер.

Огонёк хмыкнул, но спорить не стал. Он ехал, чуть наклонившись в седле, и разглядывал дорогу, уходящую к перевалу. Ветер трепал его рыжие волосы, и где-то в глубине души он чувствовал, что эта дорога — последняя спокойная перед бурей.

— В любом случае, — сказал он наконец, — пока на наёмников есть спрос, будет и предложение. А так Кабаны создают образ сильной Империи. Агенты влияния, мать их... Они изнутри видят то, чего не видят дипломаты. Создают для Императора должников. Да, жестоки, да, свирепы — но это нужный образ. Правители мелких княжеств трижды подумают, прежде чем злоумышлять против Империи. Иначе Кабаны могут дать большую скидку их недругам.

— Или самим заняться, — тихо добавила Мираж.

— О нет, это уже будет дипломатический скандал, — улыбнулся чародей, и в этой улыбке, слабой, почти незаметной, было что-то обнадёживающее.

Аэуэ, до этого мирно дремавшая на плече Хельма, вдруг встрепенулась. Её крылья расправились, с одного посыпалась пыльца редкими искрами, второе было до сих пор обёрнуто в чистую тряпицу. Фея зевнула, прикрыв рот ладошкой, и протёрла глаза.

— Как их ещё не перебили? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Если они постоянно сражаются на чужой земле, рано или поздно кто-то должен был прижать хвост этим... кабанам.

— Их разбивали, — ответил Амберто. — Не раз. Но каждый раз они прорывались из окружения и уходили.

— Как? — Аэуэ прищурилась, и в её голосе зазвучало искреннее любопытство.

— Сила крови дома Кабана — поразительная живучесть, — пояснил чародей. — Граничащая с абсурдом. Они могут получить страшные раны, но продолжать сражаться. И только после боя падают в изнеможении. На несколько дней, а то и недель.

Аэуэ задумалась, покосилась на Огонька. Её глаза, светящиеся, мерцающие, скользнули по его широким плечам, по рыжей щетине, по тому, как он сидел в седле — расслабленно, но готовый к прыжку.

— Слушай, здоровяк, — вдруг спросила она, — а у тебя родственников среди дома Кабана случайно не было? А то по описанию — вылитый ты. И по лицу, и по повадкам. Хоть сейчас в наследники.

Огонёк открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент кусты справа от дороги дрогнули.

***

Из чащи, между стволов, шагнул уже знакомый фелисиец. Пухлый, упитанный, с круглыми щеками и мягким, обманчиво добродушным лицом. Его полосы, казалось, двигались сами по себе, переливаясь в свете угасающего дня. Одет он был в те же одежды пустынных бедуинов — широкие шаровары, свободная рубаха, поверх которой накинут выцветший, но богато расшитый жилет. За поясом торчал обломок меча, который, несмотря на свою убогость, выглядел опасным.

— Пожар, — вздохнул Хельм. — Снова потребуешь поединка?

Фелисиец почтительно склонил голову, после чего его взгляд, жёлтый, с вертикальными зрачками, упёрся в Хельма. В этом взгляде не было ни злобы, ни торжества — только спокойная, почти философская уверенность.

— Я не требую, я лишь исполняю волю своего конклава. Как и ты, друид. Я дал тебе отсрочку, как ты и просил. Теперь ты должен мне бой.

Лошади занервничали. Конь Амберто сделал шаг назад, захрапел, забил копытом. Мираж натянула поводья, её хвост напрягся, уши прижались к голове. Огонёк положил руку на меч, но не обнажил — ждал.

Аэуэ, сидевшая на плече Хельма, вдруг хихикнула. Её крылья дрогнули, и пыльца посыпалась чаще.

— Ой, а он симпатичный, — сказала она, разглядывая Пожара. — Пухленький. Прямо как ты, здоровяк.

Огонёк скрипнул зубами.

— Заткнись, фея.

— А что? Я просто озвучила факты.

Хельм молчал долго. Ветер трепал его плащ, гнал по полю сухие листья, и где-то вдалеке, за холмами, уже собирались тучи — к вечеру обещало похолодать. Воздух стал тяжелее, и в нём чувствовалось приближение чего-то неизбежного.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я приму твой бой.

Пожар чуть склонил голову, но в его глазах не было торжества — только спокойное, почти философское ожидание.

— Только сначала я скажу, — Хельм сделал шаг вперёд, и его голос, обычно ровный, зазвучал твёрже. — Мне претит ваша философия. Хищничество, право сильного, «слабые должны уступать место сильным»… Это не закон природы. Это извращение.

— Извращение? — Пожар приподнял бровь.

— Природа ценна своим разнообразием. Должны цвести все цветы — и сильные, и слабые, и приспособленные, и те, кто только ищет своё место. Когда вырубают лес под пашню — это беда. Но когда вырубают ради того, чтобы посадить один единственный вид, который якобы «лучше»… — Хельм лишь покачал головой.

Пожар молчал, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Он опустил обломок меча, прислонив его к бедру, и заговорил — негромко, почти доверительно.

— Слова истинного сына леса, — тихо сказал фелисиец. — Но в пустыне всё иначе. Ты, друид, можешь не понимать. В пустыне не все цветы расцветут. Только самые живучие. Только те, кто готов драться за каждую каплю воды.

— Это не значит, что так должно быть везде, — ответил Хельм хмуро.

— Может быть, — Пожар пожал плечами, и в его голосе послышалась вековая усталость его народа. — Но когда ресурсы ограничены, а ставки столь высоки… двух избранных быть не может. Останется только один.

Хельм внимательно смотрел на Пожара и понимал, что время слов кончается. Они говорили на разных языках — язык леса и язык пустыни, и между ними не было переводчика.

— Тогда будет последнее условие, — сказал друид.

— Говори.

— Если я проиграю… если умру… — Хельм запнулся, потом взял себя в руки. — Ты дашь шанс моему брату. И присмотришь за ним.

Пожар перевёл взгляд на Амберто. Тот стоял, сжимая поводья, и лицо его было белым, как пергамент. В глазах застыл ужас, но он молчал — знал, что спорить бесполезно.

— Ты не можешь… — начал чародей, но Хельм поднял руку, останавливая.

— Могу. И сделаю. — Он снова повернулся к Пожару. — Клянёшься?

Пожар молчал секунду, другую. Ветер стих, и в наступившей тишине было слышно, как бьётся сердце Амберто — слишком часто, слишком громко. Потом лицо фелисийца, обычно добродушное, стало серьёзным, почти суровым.

— Клянусь, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая сила, что даже Огонёк невольно выпрямился в седле. — Клянусь песками, клянусь звёздами, клянусь духами Пустыни. Если ты падёшь, я буду оберегать твоего брата, пока он не дойдёт до черты, за которой лежит гибель мира.

— Спасибо, — кивнул Хельм.

Он отстегнул от пояса ножны, бросил их на землю. Остался только посох.

— Что ты делаешь? — спросил Огонёк, спрыгивая с лошади.

— То, что должен.

— Ты с ума сошёл! Он тебя убьёт!

— Не убьёт, — Хельм усмехнулся, и на его лице расползлась усмешка, кривая, хищная, точно такая же, какой была за карточным столом. Сейчас перед ними стоял не смиренный друид, а Соммерсет. — Я не собираюсь умирать. Я просто отлуплю его посохом как паршивого кошака.

Он шагнул вперёд, и посох в его руках вспыхнул насыщенным, ядовито-зелёным светом. Руны на древке загорелись одна за другой, и воздух вокруг задрожал, зазвенел, будто сама природа откликнулась на зов. Трава под ногами зашевелилась, корни застонали, и где-то вдали, в лесу, заухала сова.

— Ну что ж, — Пожар вытащил обломок меча. Клинок, короткий, ржавый, на миг показался бесполезной железкой. Но потом — вспышка.

Лезвие, сотканное из пламени, вырвалось из обломка, взметнулось вверх почти на метр. Жар ударил в лицо, и лошади, не выдержав, шарахнулись в стороны. Мираж едва удержала свою, Огонёк схватил под уздцы коня Амберто.

— Двуликий… — выдохнул воин.

— Не лезьте, — бросил Хельм и рванул вперёд.

***

Первые минуты боя никто не спешил активно нападать. Они кружили друг вокруг друга, нанося быстрые, пробные удары, проверяя защиту, ища слабые места. Ступени хрустели под ногами, иней на траве таял от жара огненного клинка.

Пожар был быстр. Очень быстр для своего веса. Огненный клинок свистел в воздухе, оставляя за собой дымные шлейфы, и Хельм едва успевал уклоняться, подставляя посох. Древесина шипела, когда пламя касалось её, но руны держали, не давая сгореть. Искры летели в разные стороны, и одна из них упала на плащ Мираж — она сбила её ладонью, оставив на ткани маленькую, дымящуюся дырочку.

— Ты медлишь, друид! — крикнул Пожар, обрушивая удар сверху.

Хельм принял его на посох, ноги ушли в землю по щиколотку. Земля под ним застонала, но выдержала. Корни, тонкие, как нити, потянулись из-под подошв, обвивая ступни, давая опору.

— Я присматриваюсь, — ответил он, отбрасывая клинок в сторону.

Они разошлись, снова сошлись. Пожар атаковал серией быстрых, рубящих ударов — Хельм отбивал, уходил, снова отбивал. Клинок свистел, посох гудел, и в этом звоне, в этом скрежете было что-то первобытное, древнее. Воздух дрожал от напряжения, и зрители, затаив дыхание, следили за каждым движением.

— Равны, — прошептала Мираж, не сводя глаз с бойцов.

— Пока, — ответил Огонёк.

***

Изучив своего противника, Хельм перестал отступать.

Он чувствовал землю под ногами. Чувствовал корни, тянущиеся в глубину, чувствовал соки, что бежали по жилам кустарника, чувствовал каждую травинку, каждый камень, каждый комок грязи. Лес был далеко, но здесь, в предгорьях, земля всё ещё была его. Она отвечала на его зов, как старый, верный пёс.

Корни взметнулись из-под ног Пожара, обвивая лодыжки, хватая за икры, ставя подножки. Фелисиец споткнулся, едва не упал, но удержался, рубанув огненным клинком по земле. Пламя выжгло корни, но на их месте уже лезли новые. Треск горящей древесины смешивался с шипением травы.

— Нечестно! — крикнул Пожар, отпрыгивая.

— Ты сам пришёл ко мне, — ответил Хельм, наступая. — И ты на моей земле.

Он ударил посохом — не по телу, по ногам, заставляя Пожара прыгать, уклоняться, тратить силы. Корни вздымались снова и снова, хватали, путались под ногами, и фелисиец, несмотря на всю свою скорость, начал уставать. Дыхание его сбилось, на лбу выступила испарина, и огненный клинок, ещё минуту назад яркий, потускнел.

— Ты не сможешь бегать вечно, — сказал Хельм.

— Я и не бегаю, — огрызнулся Пожар.

Он рванул вперёд, прорываясь сквозь корни, и огненный клинок описал дугу, целя в голову. Хельм пригнулся, клинок прошёл в волосах, и в этот миг он ударил — не посохом, а плечом, сбивая Пожара с ног.

Фелисиец рухнул на спину, но тут же вскочил, отброшенный назад. Из разбитой губы потекла кровь, алая на серой шерсти.

— Хорошо, — выдохнул он, вытирая лицо. — Хорошо.

Они снова сошлись.

***

Пожар выдохся первым.

Хельм уже готовил решающий удар — корни сжимали Пожара, не давая двинуться, а посох, светящийся ярко, как маяк, заносился для удара. Ещё секунда — и бой был бы окончен.

Но в этот миг из пустоты, из ясного неба, прилетела стрела.

Она не свистела — она пела, тонко, пронзительно, и летела прямо в горло Хельма. Воздух вокруг неё искрился, оставляя за собой едва заметный, дымный след.

Пожар увидел её раньше всех.

Он рванулся вперёд, ломая корни, разрывая собственные связки, и в последний миг, когда стрела уже почти коснулась друида, подставил плечо. Хрустнули кости, и фелисиец, охнув, рухнул на колени.

Тонкое, длинное оперение вонзилось в плоть. Чёрная кровь брызнула на траву, и Пожар, зажимая рану, зашипел от боли.

— Что… — начал Хельм, но не договорил.

Вторая стрела прилетела следом, вонзилась в землю рядом с его ногой, взметнув фонтанчик мёрзлой земли. Третья ударила в сумку Мираж, пробив кожу насквозь и чудом не разбив склянки с антидотом. Стекло жалобно звякнуло, и кошка, побледнев, прижала сумку к груди. Четвёртая поразила лошадь Огонька — та рухнула с жалобным ржанием, забила копытами и затихла, а воин едва успел отпрыгнуть, откатиться в сторону, вытирая лицо от грязи.

— В укрытие! — крикнул Амберто, вскидывая руку.

Розовый свет вспыхнул над их головами, сплетаясь в призрачный Щит. Стрела, прилетевшая следом, с лязгом отскочила от него, рассыпавшись в искры, и Амберто, стиснув зубы, удержал заклинание, чувствуя, как магия жжёт пальцы.

— Откуда?! — крикнула Мираж, оглядываясь.

Вокруг были только кусты. Только холмы. Только серая, выжженная осенью земля. Ни души, ни тени, ни намёка на присутствие.

— Сверху! — рявкнул Огонёк, указывая в небо.

Там, высоко-высоко, почти на грани облаков, парила фигура, удерживаемая в воздухе огромными крыльями из тумана и облаков. Крылья переливались, меняли форму, и казалось, что сам небо соткало этого стрелка из своих снов. Тщедушная, с коротким луком в тоненьких руках, она висела в вышине, как коршун, высматривающий добычу.

— Гоблин?! — выдохнул Амберто.

— Конклав Гор, — мрачно сказал Пожар, зажимая плечо. Его голос стал тише, дыхание — прерывистее. — Осторожно, стрелы отравлены.

Он дышал тяжело, натужно, и его лицо, ещё минуту назад румяное, стремительно бледнело под шерстью. Чёрные прожилки расползались от раны по шее, по лицу, и он, казалось, с каждой секундой терял силы.

Хельм не тратил времени. Он вонзил посох в землю, и корни взметнулись вверх, сплетаясь в плотный, почти непроницаемый купол. Листва, ещё зелёная, сомкнулась над их головами, и сверху посыпались стрелы — вязли в зелени ветвей, вонзались в землю рядом с куполом, но не могли найти цель. Глухие удары сотрясали купол, и с каждым разом он проседал всё ниже.

— Надолго его не хватит, — сказал Хельм, косясь на увядающие корни. — Стрелы не бесконечные.

— Он подождёт, когда мы вылезем, — хмуро буркнул Огонёк, прижимаясь к стенке купола и наблюдая, как листья медленно желтеют и сворачиваются. — Или когда корни засохнут.

Друид посмотрел на Пожара. Тот сидел, прислонившись к земляной стене, и его дыхание было хриплым, прерывистым. Чёрные прожилки дошли до глаз, и он уже не дышал — только изредка, с трудом, вдыхал воздух.

— Зачем? — спросил Хельм, глядя на него. В голосе его не было злости — только усталое, глухое недоумение.

Пожар усмехнулся. Криво, невесело, и из уголка его губ потекла чёрная, густая кровь.

— В таком убийстве нет чести, — сказал он. — А избранный без чести мир не спасёт.

— В тебе чести на двоих. Но теперь ты умрёшь.

— Смерть — это только дверь, — Пожар закрыл глаза. — Все мы пройдём через неё. Рано или поздно.

Корни увядали. Сверху больше не летели стрелы — гоблин ждал.

— Кончились, что ли? — прошептал Огонёк.

Хельм осторожно вышел из-под купола. Гоблин парил в небе, перезаряжая лук, и его крылья, сотканные из тумана, колыхались в такт дыханию.

— Нет, — сказал друид. — Просто экономит.

Он резко натянул звёздный лук, прицелился. Серебристая стрела сорвалась с тетивы, взметнулась вверх — и рассыпалась искрами, не долетев совсем немного. Но сейчас это немного было для них непреодолимой пропастью.

— Слишком далеко, — выдохнул Хельм.

В этот миг стрела прилетела в ответ. Она вонзилась в землю там, где только что стоял друид — Огонёк, не думая, рванул его назад, под укрытие. Сильный рывок, и они оба рухнули на землю, а над головой просвистела ещё одна стрела.

— Сиди! — рявкнул воин, заслоняя Хельма собой. — Не высовывайся!

— Долго мы не продержимся, — сказала Мираж, сжимая кинжалы. — Нужно прорываться к ближайшему укрытию, может быть, в холмах...

Она не успела договорить. Гоблин в небе дёрнулся.

Он замер, схватился за живот, потом за спину. Лук выпал из его рук, стрелы рассыпались в воздухе, закружившись в бешеном танце. Он попытался взмыть выше, но крылья вдруг сложились сами собой, и он, кувыркаясь, полетел вниз, истошно вопя.

— Что за… — начал Огонёк.

Из пустоты, из самого воздуха, материализовалась Аэуэ. Её крылья — оба, здоровое и с тонким серебряным шрамом — трепетали, пыльца сыпалась редкими, светящимися искрами. Она была бледна, почти прозрачна, но глаза её горели торжеством.

— Чесотка вместе с поносом, — гордо объявила она, и голос её, звонкий, срывающийся, прозвучал как колокольчик. — Страшная вещь. Ближайшее время ему не до стрельбы.

Она опустилась на плечо Хельма, и крылья её подломились — фея рухнула, едва не свалившись на землю.

— Аэуэ! — Хельм подхватил её, прижал к груди.

— Всё в порядке, — прошептала она, и губы её дрожали. — Просто… устала. И повязку пришлось снять. Но оно того стоило. Ты бы видел его лицо!

Гоблин тем временем, кое-как выровнявшись, улетал на восток, то и дело хватаясь за живот. Его силуэт таял в сером небе, и через минуту от него не осталось и следа. Только несколько призрачных пёрышек, оставшихся в воздухе, медленно кружились и рассыпались туманом.

***

Хельм выглянул из-под купола. Пусто. Только ветер гнал по земле сухие листья, и где-то вдалеке, за холмами, собирались тучи, обещая снегопад.

— Ушёл, — сказал он.

Он обернулся к Пожару.

Фелисиец сидел, прислонившись к стене, и его лицо было серым, почти прозрачным. Чёрные прожилки дошли до глаз, и он уже не дышал — только изредка, с трудом, вдыхал воздух. Огненный клинок погас, и в руке остался только ржавый обломок.

— Пожар, — Хельм опустился рядом.

— Всё… в порядке, — прошептал Пожар, и голос его был тихим, как шорох песка. — Я… я сделал выбор.

— Зачем? — снова спросил Хельм. — Ты мог просто стоять в стороне. Мы бы сами…

— Не успели бы, — перебил Пожар, и в его глазах, мутных, закатывающихся, мелькнуло что-то похожее на улыбку. — А так… я сохранил тебя. Для того, что грядёт.

Он посмотрел на Амберто. Тот стоял, бледный, сжимая рапиру, и не знал, что сказать.

— Смерть — это только дверь… — повторил избранный Пустыни напоследок.

Тело его вспыхнуло. Пламя — чистое, золотое, не жгучее — охватило его с ног до головы, и через секунду от фелисийца остался только пепел, медленно оседающий на землю. Пепел кружился в воздухе, смешиваясь с пыльцой Аэуэ, и на миг показалось, что над дорогой закружились золотые искры.

Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита.

Аэуэ, сидевшая на плече Хельма, всхлипнула. Мираж отвернулась, пряча лицо в воротник плаща. Амберто смотрел на пепел, и в его глазах отражалось пламя, которого уже не было.

— Он… он умер? — спросил Огонёк.

Хельм молчал. Потом медленно поднялся, отряхнул колени. Лицо его было спокойным, но в глазах застыла такая пустота, что Мираж невольно поёжилась.

— Он ушёл, — тихо ответил Хельм. — В свой круг. В свою пустыню.

— Мы должны идти.

— Идти? — Огонёк посмотрел на него. — Ты серьёзно? Только что…

— Только что умер воин, — перебил Хельм. — Но если мы останемся здесь, он умер зря.

Он подошёл к лошадям. Одна лежала на земле, с пробитой шеей — стрела гоблина оказалась точнее, чем казалось, и её глаза, широко открытые, смотрели в серое небо. Остальные, напуганные, дрожали, но были живы.

— Нужно забрать припасы с убитой лошади, — сказал Хельм. — Я пойду пешком.

Огонёк хотел возразить, но передумал. Только подошёл к Амберто, хлопнул его по плечу. Жест был тяжёлым, но в нём чувствовалась поддержка.

— Ты как?

— Я… — чародей запнулся. — Я не знаю. Я... ничего не сделал. Только смотрел.

— Мир не крутится вокруг тебя одного, — усмехнулся воин, и в этой усмешке, кривой, невесёлой, было что-то обнадёживающее. — Иногда лучшее, что можно сделать, — просто быть рядом.

Он помог Амберто снять груз с убитой лошади, и группа, не оглядываясь, двинулась дальше — на юго-восток, к перевалу, к долине Кабана, к тому, что ждало их там.

А сзади, на дороге, оставался только пепел.

И ветер, который развеивал его по холмам.

***

Больше часа они ехали молча, только вереск шептал свою грустную песню среди холмов да копыта глухо стучали по утрамбованной дороге. Амберто смотрел прямо перед собой, не оборачиваясь, но мысли его были далеко — там, где на дороге остался пепел. Он думал о Пожаре, о его словах, о том, почему тот, кто должен был убить, отдал жизнь. И не находил ответа.

Огонёк, приноровившийся к новой лошади, вдруг хмыкнул. Воин сидел в седле расслабленно, но его глаза, привыкшие к опасности, сканировали горизонт.

— Знаешь, Соммерсет, я тут понял одну вещь.

— Какую? — устало спросил Амберто.

— Раньше нас преследовала всего одна маньячка с пепельной косой. А теперь, выходит, будет охотиться целая организация убийц, да ещё и то ли два, то ли три отмороженных и невероятно сильных друида? — он покосился на Хельма. — Я ничего не упустил?

Амберто помолчал, потом уголок его губ дрогнул в слабой, почти незаметной усмешке. В этой усмешке, робкой, как первый луч солнца после бури, было что-то живое.

— Похоже на то, — сказал он. — Мы определённо растём в глазах врагов.

Огонёк незаметно довольно улыбнулся, отвернулся к дороге и больше не проронил ни слова. Только ветер трепал его рыжие волосы, и кольчуга тихо позвякивала в такт шагам лошади.

Глава 17

Перевал встретил их серым, промозглым утром. Дорога, до этого петлявшая между холмами, здесь сужалась, зажатая с двух сторон скальными выступами, поросшими чахлыми соснами. Ветер, гулявший по ущелью, был холодным и сырым — он пах снегом, который вот-вот должен был сорваться с небес.

Амберто чихнул. Громко, неожиданно, так, что его конь замер на мгновение и удивлённо прянул ушами.

— Ты простудился, — констатировал Хельм, не оборачиваясь.

— Я не простудился, — ответил чародей, шмыгая носом. — Это просто… пыль.

— В воздухе одна влага, — усмехнулся Огонёк. — Какая пыль?

Хельм остановился, подошёл к брату, приложил ладонь к его лбу. Руки у друида были холодными, но чародею показалось, что они обжигают.

— Температура. Небольшая, но есть.

— Я в порядке.

— Ты чихаешь, у тебя красные глаза и озноб. Это не порядок.

— У нас нет времени болеть.

— Время есть всегда. Простуда лечится теплом, покоем и горячим питьём. Не магией — ею тут не поможешь. Перелом сращу, рану затяну, а от насморка только травяной чай.

— Вот и заваришь, — отрезал Амберто. — На привале.

Друид вздохнул, но спорить не стал. Достал из сумки пучок сушёной мяты и шалфея, сунул брату в руку.

— Пожуй. И капюшон натяни.

***

Контрольный пункт стоял прямо посередине прохода — массивная каменная стена, потрёпанная временем и явно нуждающаяся в ремонте. С одной стороны от прохода к ней прилепилось здание со штандартом серебряных весов, с другой — сооружение, больше похожее на сарай, чем на жилое помещение, под деревянным навесом которого дежурили стражники. Четверо в кольчугах с гербом долины Кабана — дикий кабан, выбитый на медных бляхах, — они не столько охраняли проход, сколько следили, чтобы четвёрка «воронов» в чёрных плащах инквизиции не слишком злоупотребляла досмотром.

Стражники из долины Кабана выглядели так, будто их сюда сослали за провинность. Один клевал носом, прислонившись к столбу, второй лениво переговаривался с торговцем, чья повозка застряла в очереди. Третий и четвёртый вообще сидели в будке, грея руки над жаровней.

А вот инквизиторы не дремали. Их взгляды — цепкие, холодные — скользили по лицам въезжающих и выезжающих, по повозкам, по тюкам с товаром. Один из них, сухопарый, с острым, как лезвие, носом, что-то помечал в потрёпанном журнале. Второй, коренастый, с тяжёлой челюстью, лениво поигрывал кистенём, но глаза его внимательно следили за каждым.

— Очередь небольшая, — заметил Амберто, оглядываясь. — Три повозки. Две со стороны долины Кабана, одна — оттуда.

— Туда никто не хочет, — ответила Мираж, кутаясь в плащ. Её шерсть, и без того тусклая после бессонных ночей, сейчас казалась серой, почти сливающейся с небом. — А оттуда — или порожняком, или налегке, но с ценным грузом.

— Или с контрабандой, — буркнул Огонёк.

Он слез с лошади, угодил ногой в лужу и выругался. Сапоги, незаметно прохудившиеся за время странствий, быстро набрали воду — ноги сразу обдало холодом.

— Чтоб тебя, — прошипел он, вытаскивая ногу. — Опять промок.

— Надо смотреть, куда наступаешь, — заметила Мираж. — А то можно вляпаться.

— Обычно вляпываются в меня, — огрызнулся Огонёк.

Кошка молча прыснула, и только тогда воин понял, что сказал и с чем себя сравнил, но только махнул рукой. Настроения спорить не было.

Амберто чихнул снова. На этот раз так, что у него закружилась голова. Он ухватился за луку седла, постоял, пережидая приступ.

— Всё, — сказал Хельм. — На первом же постоялом дворе — отдых. И горячий чай.

— Я бы сейчас от чая не отказался, — вздохнул Огонёк. — С вареньем. И медом. И пирогами.

— Ты точно не инквизитор? Так пытать одними словами — нужно уметь. Я же сейчас слюной подавлюсь, — жалобно попросила Огонька остановиться фелисийка.

Они спешились, поведя лошадей на поводу. Очередь двигалась медленно, обстоятельно. Хотя инквизиторы особо не придирались к въезжающим — пару вопросов, беглый взгляд на товар, и повозка катила дальше — с выезжающими было иначе.

Повозка, что досматривали сейчас, была старой, скрипучей, с промасленным тентом. Торговец — низенький, юркий мужичок с бегающими глазками — нервно переминался с ноги на ногу, пока инквизиторы деловито шарили по его мешкам. Он непрестанно уверял, что дела у него идут плохо, зерно распродал, но ничего ценного в долине Кабана так и не приобрёл, там то густо, то пусто, вот возвращается порожний и очень торопится.

— Всё чисто, — сказал один из инквизиторов, изрядно раздражённый непрекращающимися жалобами на жизнь купца. — Проезжай.

Но старший «ворон» с острым носом, похожим на клюв, в чём-то засомневался. Амберто почему-то подумал, что все инквизиторы, что ему встречались, были в чём-то похожи — тощие, сухопарые, будто их отбирают по единым лекалам или сама работа сжирает всё лишнее. Инквизитор поднял руку, останавливая уже обрадовавшегося свободе торговца, и внимательно взглянул в его глаза.

— Подождите, что-то тут не так.

Он подошёл к повозке, обошёл её кругом, присел на корточки, оценил высоту телеги. Пальцы его, длинные и тонкие, сгребли в сторону набросанные пустые мешки из-под зерна и пробежали по днищу, как по клавишам пианино.

— А это что?

Торговец побледнел.

— Дно, ваша милость. Обычное дно. Деревянное.

— Дно, — повторил инквизитор. — Деревянное. А почему оно скрипит иначе, чем остальное?

Он достал нож, короткий, с узким лезвием, и ловко поддел доску. Та соскочила с тихим треском, открывая потайной отсек. Внутри, в тряпичных свёртках, лежали пучки трав. Тёмно-фиолетовые стебли с серебристыми прожилками, и от них, даже на расстоянии, пахло чем-то сладковатым, приторным.

— Травы, — констатировал инквизитор. — Запрещённые.

— Я… я не знал! — залепетал торговец. — Мне их знакомый передал, сказал, лечебные, от простуды…

— От простуды? — второй инквизитор, коренастый, хмыкнул. — Это «силоцвет». Две затяжки — и ты бодр и полон энергии. Месяц — и без него не сможешь даже ложку поднести ко рту.

— Конфискуем, — первый уже выгребал свёртки, бросая их в мешок. — И тебя, любезный, арестуем. На рудники, годков на пять. Подумаешь там о пользе народной медицины.

Торговец рухнул на колени, запричитал, но инквизиторы уже отвернулись. Стражники из долины Кабана, равнодушно наблюдавшие за сценой, наконец оживились — подхватили торговца под руки, поволокли к будке.

Группа молча наблюдала за этим.

— Что за травы? — тихо спросил Амберто, когда очередь сдвинулась.

— Силоцвет, или же «дурман мага», — ответил Хельм, не повышая голоса. — Расширяет энергоканалы, усиливает дар. Но цена… — он помолчал. — Без них магия не работает. Тело привыкает, требует новую дозу. А через год-два энергоканалы перегорают. Маг становится калекой. Если не умирает раньше.

— Понятно, почему запретили. Маги — стратегический ресурс.

— Да, но всегда найдутся желающие лёгких путей. Да и ситуации разные. Вызов на магическую дуэль, к примеру, — Хельм покосился на Огонька. — Но, говорят, инквизиторы сами ими пользуются. С умом, с расчётом, с антидотами. Только риск всё равно большой.

— Одно лечат — другое калечат, — вздохнула Мираж.

Очередь подошла к их повозке. Инквизитор с острым носом окинул их цепким взглядом.

— Цель поездки?

— В «Сухой камень», — ответил Амберто. — К родственникам.

— Родственники в этой дыре? — инквизитор приподнял бровь. — Не позавидуешь.

Он обошёл их, заглянул в мешки, постучал по бочонкам. Задержался взглядом на посохе Хельма, но ничего не сказал.

— Проезжайте, — бросил он наконец. — И не вздумайте торговать тем, чем не надо. На обратном пути досмотр будет строже.

Они прошли, не оглядываясь.

***

С другой стороны стены, на небольшом отдалении, приютился постоялый двор. Деревянное строение с крытой соломой крышей, коновязью и огороженным двором для купеческих телег. Амберто посмотрел на раскинувшуюся вдали чёрную воду, на сколько хватало взора, на голые, лишённые коры, склизкие деревца, выглядывающие из-под покрова тумана. Затем поднял голову и окинул взором хмурые тучи, роняющие с неба ледяную крупу. Чихнул ещё раз.

Уже начинало смеркаться, и чародей чётко осознал, что в Сухой камень засветло они уже никак не успевают. Поединок с Пожаром, треклятый гоблин — да заберёт его Владыка, — и досмотр на заставе заняли слишком много времени. Амберто махнул рукой в сторону таверны: спускаться в предгорьях в темноте было попросту слишком опасно.

Таверна оказалась именно такой, какой и следовало ожидать в этом месте — низкая, приземистая, сложенная из грубо обструганных брёвен, пропитанных чем-то влагостойким до черноты, с покосившейся вывеской и запахом кислого пива и жареного лука. Чародей вздохнул — скоро для него вся человеческая цивилизация будет ассоциироваться с жареным луком. Этот запах преследовал его в каждой таверне, въедался в одежду, в волосы, в память.

Внутри было темно, на свечах явно экономили, ограничившись лампой у стойки да тусклым, почти умирающим огнём камина. Воздух, густой и спёртый, пах кислым элем, потом и чем-то сладковато-гнилостным — то ли застоявшаяся вода в бочках, то ли прелые тряпки.

Хозяин, тощий мужик со сломанным в драке и криво сросшимся носом и руками в мозолях, молча кивнул на свободные столы. Огонёк рухнул на лавку, Мираж села напротив, Амберто примостился с краю, Хельм остался стоять, прислонившись к стене.

Они заказали ужин — похлёбку с овощами, жёсткой крупой и салом, чёрный хлеб, кружки с чем-то, отдалённо напоминающим эль.

Ели молча. Похлёбка оказалась жидкой, с плавающими кусочками жира, которая, казалось, варилась здесь с прошлого месяца. Хлеб был чёрствым, а эль — тёплым и кислым.

— Ну и ужин, — проворчал Огонёк, отодвигая миску. — Эту бурду даже свиньям не нальёшь.

— Видимо, уже пробовали. Те отказались, — заметил Хельм, с трудом жуя корку.

— Оно и видно.

Мираж брезгливо отодвинула свою кружку.

— Я вообще не понимаю, как вы, люди, пьёте эту кислятину.

— Тут важен не вкус, — Амберто отставил эль в сторону. — Важен эффект.

Чародей чихнул снова. Громко, так, что с соседнего стола на него оглянулись.

— Сейчас принесут кипяток, я уже попросил хозяина., — сказал Хельм. — Чай заварю сам, местным я не доверяю после такого ужина.

Когда исходящий паром котелок принесли с кухни, друид достал из своей сумки сушёную малину, липовый цвет и щепотку имбиря и бросил в горячую воду.

— У тебя от всего есть рецепт? — спросила Мираж, с интересом наблюдая за его манипуляциями.

— От всего, кроме дурости, — ответил Хельм, покосившись на брата.

Амберто сделал вид, что не слышит.

Через несколько минут друид протянул ему дымящуюся кружку. Чародей сделал глоток — обжёгся, но почувствовал, как тепло разливается по телу.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Пей до дна.

Прислушиваясь к разговорам за соседними столами, они продолжали ужин. Те двое купцов, что стояли на досмотре вместе с группой, решили остановиться здесь же. Не сказать, чтобы у них был выбор — чем активно и пользовался трактирщик, разбавляя пиво. Говорили о ценах на руду, о неурожае, о том, что перевал скоро занесёт и тогда до весны никто не проедет.

Про алхимика — ни слова.

Амберто допил чай, поставил кружку и подошёл к стойке.

— Мы ищем одного человека, — сказал он, негромко. — Мастер Штольц. Слышали о таком?

Трактирщик замер. Кружка, которую он протирал, застыла в его руке.

— Штольц? — переспросил он, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на страх. — Не знаю такого.

Амберто выложил на стойку пару золотых. Монеты глухо звякнули.

— Ах да, Штольц. Начал припоминать. Смутно.

К паре кругляшей добавился третий.

— И зачем вам мастер-алхимик?

— Дело есть.

— Дело… — трактирщик покачал головой. — К нему лучше не соваться. Он… нелюдимый.

— Знаем. Но нам очень нужно.

Хозяин помолчал, потом кивнул, понизив голос:

— В Сухом камне есть один человек. Проводником подрабатывает. Звать его Густав. Он знает, где искать Штольца. Только… — трактирщик замялся, — не ждите, что он поможет просто так. Густав дорого берёт.

— Сколько? — спросил Амберто.

— Не знаю. С ним торгуйся сам. — Хозяин протянул чародею сложенный вдвое листок. — Вот, передай ему эту записку. Он поймёт.

Амберто взял листок, развернул. На нём было всего два слова: «Гости. Помоги». Без подписи.

— А если он откажется? — спросил чародей.

— Значит, вам не повезло, — трактирщик отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

***

Ночь опустилась на постоялый двор тяжёлым, сырым покрывалом. Ветер завывал в щелях, гнал по полу ледяные сквозняки, и даже тусклое пламя камина не могло согреть промозглую темноту. Комнаты, которые сняла группа, оказались тесными, с низкими потолками и крошечными оконцами, затянутыми пузырём вместо стекла. Кровати — узкие, с продавленными соломенными матрасами, которые пахли плесенью и чем-то кислым. Простыни, когда-то белые, теперь были серыми, в жёлтых пятнах, и казалось, что они не впитывают тепло, а высасывают его из тела.

Амберто лежал на спине, глядя в потолок. Сон не шёл. Голова гудела, в горле першило, и его знобило, несмотря на два одеяла. Рядом, на соседней кровати, тихо посапывал Огонёк — воин, кажется, мог уснуть где угодно, даже на голых камнях. За тонкой деревянной перегородкой слышалось сопение Мираж — прерывистое, нервное. Она тоже не спала.

Хельм сидел у окна, привалившись к косяку, и смотрел в темноту.

— Не спится? — тихо спросил Амберто.

— Думаю, — ответил друид, не оборачиваясь.

— О чём?

— О том, что организация Мираж не оставит попыток. Лира была первой. Будут и другие. И они знают, куда мы едем.

Амберто сел, обхватив колени руками. Матрас жалобно скрипнул.

— Ты думаешь, они здесь?

— Не знаю. Но если они выследили нас в Галлиполе, то смогут выследить и здесь. — Хельм повернулся, и в свете умирающих углей его лицо казалось высеченным из камня. — Спать сегодня не советую. Будем дежурить по очереди.

Амберто кивнул. Тишина повисла тяжёлая, как надгробная плита. Где-то за стеной скрипнула половица — кто-то крался по коридору. Чародей замер, прислушиваясь. Шаги стихли.

— Ложись, — сказал Хельм. — Я первый.

Амберто лёг, уставившись в потолок, и долго вслушивался в шорохи, в завывание ветра. А потом, сквозь дрёму, ему почудилось, что кто-то ходит под окнами. Тяжёлые шаги, хруст гравия, приглушённые голоса.

Он сел, выглянул в окно. Никого. Только ветер гнал по земле сухие листья.

— Показалось, — прошептал он.

— Нет, — отозвался Хельм. — Они были. Двое. Обходили таверну.

— И…

— Ушли. Пока.

— Кто это был?

— Может, местные. А может, те, кого прислали за Мираж.

Амберто выдохнул, не заметив, что задерживал дыхание.

Остаток ночи тянулся бесконечно. Чародей то проваливался в тяжёлую, липкую дрёму, где ему снились болота, чёрная вода и крадущиеся силуэты, то просыпался от любого шороха. Под утро, когда небо за окном начало сереть, он наконец забылся — и тут же услышал стук в дверь.

— Вставайте! — голос Огонька был хриплым, но бодрым. — Рассвет. Пора выдвигаться, пока нас тут не нашли.

Амберто сел, растирая лицо. Голова раскалывалась, но температура, кажется, спала.

— Как ты? — спросил Хельм.

— Жить буду, — буркнул чародей.

— Хорошо. Тогда — завтракать и в путь.

***

Посёлок под названием «Сухой камень» оказался именно таким, как чародей себе и представлял, — жалкое скопление кривых домишек, прилепившихся к скальному выступу на самом краю болот. Единственная улица, мостовая из жидкой грязи, в которой тонули копыта лошадей и сапоги путников. Запах здесь стоял не жареного лука, а чего-то кислого, гнилостного — дыхания топей, которые начинались сразу за околицей.

Дома лепились друг к другу, будто пытались согреться. Стены из голых брёвен, пропитанных болотной сыростью до черноты, кое-где подпёртые жердями. Крыши, крытые дранкой или старым железом, проржавели и текли. Окна — крошечные, с мутными стёклами, затянутыми паутиной. Ни одного цветка на подоконниках, ни одной крашеной ставни. Только грязь, серость и безысходность.

На крыльце одного из домов сидел мужик в промасленной куртке и чинил арбалет. Рядом с ним валялась пустая бутылка. Он даже не поднял головы, когда группа проехала мимо. Дальше, у колодца, двое спорили о цене на какой-то корешок — тощий, с лихорадочным блеском в глазах, и коренастый, с лицом, изрезанным шрамами. Увидев чужаков, они замолчали и проводили их настороженными взглядами.

— Место весёлое, — прокомментировал Огонёк, оглядываясь.

— Здесь не веселятся, — ответил Хельм. — Здесь выживают.

Вдоль улицы то и дело попадались лавки — вернее, просто прилавки под навесами, где торговцы раскладывали свой товар. Чего здесь только не было! Склянки с мутными жидкостями, пучки сушёных трав, непонятные амулеты из костей, заспиртованные конечности болотных тварей, куски руды с неестественным свечением. Всё это выглядело так, будто его вытащили из помойки, но цены… цены кусались.

Мираж остановилась у одного из прилавков, где продавались какие-то кристаллы. Хозяин — низкорослый, с горбом и бегающими глазками — тут же затараторил:

— Смотрите, красавица! Настоящие слёзы трясины! Редчайший товар! Всего за двести золотых!

— Выглядят как битый хрусталь, — заметила Мираж.

— Так и есть, — хмыкнул Огонёк. — Битый хрусталь, вымоченный в болоте.

— Неуч! — обиделся торговец. — Это магические кристаллы! Они…

— Они ничего не стоят, — перебил Хельм, проходя мимо. — И не светятся. Это кварц с прожилками грязи.

Торговец хотел возразить, но, увидев посох друида и руны на его руках, только сплюнул и отвернулся.

— Тут все так? — спросил Амберто.

— Все, — ответил Хельм. — Отчаянные люди уходят в аномалии за ценностями, возвращаются — и продают их за копейки. Потому что настоящие ценности забирают инквизиторы или перекупщики из Золотых домов. А этим… — он кивнул на горбуна, — достаются крохи.

— Но цены-то высокие!

— Цены высокие, чтобы поймать такого же отчаянного дурака, который думает, что купит удачу. Удача не продаётся.

— И где тут искать этого… Густава? — проворчал Огонёк, оглядываясь.

— Для начала зайдём туда, где собираются местные, — ответил Хельм, кивнув на покосившееся здание с вывеской, на которой едва можно было разобрать «Товары для охотников. Постой».

Здоровяк и друид остались с лошадьми, а чародей с кошкой толкнули жалобно скрипнувшую дверь.

Внутри пахло кожей, дёгтем и старой соломой. Слева тянулся прилавок с разложенными болотными сапогами, верёвками, мотками бечевы и сухпайками, замотанными в непромокаемую ткань. Справа стояли два стола, за одним из которых мужик в промасленной куртке пил чай, ни на кого не обращая внимания. За прилавком возился хозяин — низкорослый, с брюшком, с жидкими седыми волосами и лицом, изрезанным морщинами.

— Чем могу? — спросил он, не поднимая головы.

— Ищем человека, — Амберто положил на прилавок золотой. — Зовут Густав. Слышали о таком?

Хозяин покосился на монету, потом на группу. Взял золотой, взвесил на пальце.

— Слышал, — сказал он неохотно. — Живёт он тут, за болотной улицей, крайний дом. Только… — он понизил голос, — не ждите от него добра. У Густава репутация… такая, что лучше держаться подальше.

— Нам нужно к Штольцу, — сказал Амберто.

— А, к Штольцу. — Хозяин хмыкнул. — Тогда проваливайте на хер из моего заведения. — Он достал из-под прилавка заряженный арбалет. — Дважды повторять не буду.

Амберто хмыкнул и медленно попятился к выходу, не поворачиваясь к чудаковатому торговцу спиной.

***

— Что будем лошадьми делать? — вдруг спросила Мираж, когда они вышли.

— Вот это вопрос, — ответил Огонёк. — В болото их не поведёшь. Утонут.

Они прошлись по улице, заглядывая во дворы. Наконец нашли покосившуюся конюшню, где за плату в несколько серебряных согласились принять животных.

— Только без гарантий, — предупредил конюх, кривой мужик с жидкой бородёнкой. — У нас тут не гостиница. Если не вернётесь за неделю, продадим или пустим на мясо.

— Я сама тебя на мясо пущу, живодёр, — угрожающе начала Мираж.

— Эй, дамочка, не мы такие, жизнь такая, — конюх примирительно замахал руками. — Моё дело — предупредить.

Амберто оставил ему монету и добавил ещё одну за то, чтобы лошадей хотя бы кормили нормально.

— Как получится, — философски заметил конюх. — Но с голоду не подохнут.

***

Крайний дом Густава оказался покосившейся лачугой с наглухо заколоченными окнами. Дверь открыл коренастый мужик с жидкой рыжей бородёнкой и цепкими, бегающими глазами. Он оглядел их с ног до головы, задержался на оружии, на посохе Хельма, на когтях Мираж.

— Помочь, значит, — сказал он, прочитав записку. — Ну, это можно.

Внутри пахло плесенью и сушёными травами.

— Проводник нужен к Штольцу, — без предисловий начал Амберто. — Говорят, ты водишь.

— Вожу, — кивнул Густав. — Но не даром. И каждого. Только учтите: болота — место опасное. Нечисть, аномалии, сам Штольц не жалует гостей. Я вас доведу до тропы, а дальше сами.

— Сколько?

— Сто золотых.

Амберто скривился, но спорить не стал.

— Половину сейчас, половину — когда приведёшь к тропе.

— Договорились, — Густав протянул руку. — Только без глупостей. В болоте я главный. Скажу «стоять» — стоите. Скажу «бежать» — бежите.

Они ударили по рукам, и через час уже входили в топь.

***

Болото встретило их стеной тумана и гнилостным запахом. Тропа, которую вёл Густав, была почти не видна — кочки, хлюпающая жижа, редкие коряги. Густав шёл первым, уверенно, будто по мостовой.

Амберто чихнул. Эхо прокатилось над чёрной водой, и где-то вдалеке что-то шлёпнуло — то ли рыба, то ли кто-то покрупнее.

— Так и не выздоровел, — констатировала Мираж, кутаясь в плащ. — Ещё и здесь, в болоте. Мог бы выбрать место получше.

— Я не выбирал, — огрызнулся Амберто.

— Ты вообще ничего не выбираешь, — заметил Огонёк. — Тебя выбирают.

— Хватит, — оборвал их Густав, — Смотрите под ноги. И не мешайте слушать.

— Что слушать? — спросила Мираж.

— Тишину.

Амберто дальше шёл молча, глядя по сторонам. Болото здесь было иным, чем в долине Змеи. Там, в «Тихих мхах», даже под слоем гнили чувствовалась жизнь — зелёная, цепкая, грязная, но живая. Трава пробивалась сквозь трясину, кусты цеплялись корнями за кочки, птицы орали в тумане, и даже воздух — тяжёлый, влажный — был плотным от дыхания бесчисленных тварей, которые охотились, разлагались, гнили и снова рождались.

Здесь же царила мёртвая тишина.

Чёрная вода, гладкая, как зеркало, отражала голые, лишённые коры стволы. Ни кувшинок, ни осоки, ни стрекоз. Ни единой птицы. Ни единого насекомого. Даже комары, казалось, облетали это место стороной.

— Не нравится мне здесь, — тихо сказал Амберто.

— Мне тоже, — ответила Мираж, поёжившись. — Слишком… пусто.

— Это болото не пожирает, — заметил Хельм, не повышая голоса. — Оно высасывает.

— Есть разница?

— Первое — это жизнь. Второе — смерть.

— Долго ещё? — спросил Огонёк, когда прошло не меньше часа.

— Полпути, — бросил Густав, не оборачиваясь.

— Полпути — это сколько?

— Полпути — это когда не знаешь, сколько осталось, но обратно уже не вернёшься, — философски заметил проводник.

— Утешил.

Хельм, шедший последним, вдруг остановился.

— Стойте.

Густав замер.

— Чего ещё?

— Мы ходим кругами, — сказал друид. — Этот куст я видел полчаса назад.

— В болоте всё одинаковое, — огрызнулся Густав. — Не нравится — ведите сами.

— А я и поведу, — Хельм поднял посох. Руны вспыхнули зелёным, но из тумана уже выступили силуэты. Пятеро, с короткими мечами и арбалетами, заряженными и нацеленными на путников. Те, кого Густав вёл за ними по пятам.

— Похоже, пришли, — вздохнул Огонёк, перехватывая клевец поудобнее. По сравнению с его предыдущим оружием этот продержался на удивление долго.

Главарь бандитов, коренастый мужик со шрамом через всю щёку, вышел вперёд, разводя руками.

— Без обид, ребята. Работа такая.

— Работа — грабить? — Амберто шагнул вперёд, розовый свет замерцал в его ладони.

— Грабить? — главарь усмехнулся. — Спасать. Вы бы всё равно сгинули в топях или от ловушек клятого гнома. А так — мы забираем деньги, вам уже в топи лезть нет смысла, вы возвращаетесь домой к мамочке и живёте дальше, целыми и с глазами. Вы нам спасибо потом скажете.

— Благодетели, — фыркнула Мираж.

Главарь оглядел группу. Огонёк с абсолютно спокойным взглядом, примеривающийся, как размозжит череп ближайшему врагу. Мираж, чьи пальцы уже были на скобе арбалета. Хельм с посохом, от которого тянуло холодом и силой земли. Амберто с его мерно горящим светом, от которого веяло чем-то древним и опасным.

— Твою ж мать, — выдохнул он, опуская дубину. — Густав, ты нам кого привёл? Тут два заклинателя, олух.

— Я не знал! — залепетал проводник. — Они выглядели как простые чухлики…

— Простые, — главарь сплюнул. — С дварфийским арбалетом? В броне стоимостью с годовую выручку?

Он повернулся к группе, развёл руками.

— Ладно. Без обид. Мы не злодеи, жизнь у нас такая. Так-то мы реально искатели. Просто каждый месяц сюда суются всякие чудики. Кто мечтает озолотиться, кто — найти артефакт древних, кто — Оракула.

— Что за Оракул? — Амберто стало искренне интересно.

— Да байка местная. Мол в центре топей остался страж древних. Каменная статуя. И тому, кто его найдёт и сможет развлечь, ответит на любой вопрос.

Амберто и Огонёк переглянулись, вспомнив катакомбы Змеи.

— А вы, значит, экзамен для пришлых, — заметил Хельм. — Интересное оправдание для разбоя.

— Если пришлые не могут справиться с кучкой искателей, то ничего не сделают даже болотному гулю, — фыркнул главарь. — Ладно, экзамен так экзамен. Вы прошли. Хотите к Штольцу — Густав проводит.

— А чего это сразу Густав? — удивился тот.

— А ты, — главарь ткнул пальцем в Густава, — ещё своё получишь. Потом. От нас. А теперь вали, работай.

Искатели плавно отступили в туман, а их новый старый проводник вздохнул и грустно сказал:

— Пойдём. Ваш алхимик живёт на острове, к юго-западу от посёлка. Только… — он почесал затылок, — до башни доведу, а дальше сами. Он не любит гостей.

— Спасибо и на этом, — сказал Амберто.

Густав кивнул и повёл группу дальше — на этот раз без обмана. Туман сгущался, и где-то за его молочной пеленой ждала пузатая башня, где в одиночестве жил тёмный алхимик, способный, возможно, спасти Мираж.

Глава 18

Башня возникла из тумана внезапно, будто тот сам расступился, выпуская её из своего чрева. Некогда белая, сложенная из крупного тёсаного камня, она теперь почернела от времени, покрылась мхом и плесенью. Грязная, пузатая, башня вросла в скалистый остров так плотно, что казалась не постройкой, а продолжением самой земли. Единственное окно — узкое, как бойница, зарешеченное — зияло под самой крышей, затянутое мутным стеклом, в котором угадывалось слабое, едва заметное свечение.

— Ну, я своё сделал, — Густав остановился в десятке шагов, не решаясь подходить ближе. — Дальше сами. И удачи вам… она понадобится.

Проводник развернулся и зашагал обратно к тропе, даже не оглянувшись. Чавканье его сапог быстро стихло в тумане.

— Как будто и не собирался нас грабить, — заметил Огонёк, провожая проводника взглядом. — Проводил — и был таков.

— Формально, он свою работу сделал, — ответил Хельм.

Группа подошла к двери. Та была массивной, цельнометаллической, покрытой толстым слоем ржавчины, которая, казалось, въелась в железо намертво. Ни ручки, ни засова — только гладкая поверхность с едва заметными швами. Амберто постучал. Звук был глухим, тяжёлым — металл не звенел, а гудел, будто нехотя отзываясь.

Тишина.

Он постучал сильнее. Снова тишина.

— Заперто, — констатировал Огонёк. — И, судя по тому, что замочной скважины нет, запирали изнутри.

На самой двери не было ни дверного молотка, ни цепочки с колокольчиком, но сбоку, на уровне плеча, в камень был вмонтирован небольшой прямоугольник из тёмного, отполированного металла. В центре его выпуклость — круглая, с едва заметным углублением. Рядом — мелкоячеистая решётка, почти незаметная на фоне ржавчины.

— Что это? — спросила Мираж, щурясь.

Амберто шагнул ближе, вгляделся. В голове что-то щёлкнуло — обрывок лекции, случайно прочитанная книга, разговоры в академии.

— Я читал о таком. Западные технологии. У них там… — чародей запнулся, подбирая слова, — устройства для связи на расстоянии. Голос передают. Нажимаешь на кнопку — и с той стороны слышат.

— Кнопку? — Огонёк приподнял бровь. — Магия, что ли?

— Сплав магии и механики. Или что-то вроде того.

Мираж с сомнением покосилась на металлическую выпуклость.

— А если это ловушка для дураков? Нажал — и всё?

— Вот и проверим, сработает на нас или нет, — пожал плечами Амберто. — Или у кого-то есть другие идеи?

— Ну можно отправить кошку постучаться в окно, — задумчиво почесал в затылке Огонёк.

Все посмотрели на склизкие, покрытые мхом склоны башни, затем снова на непонятное устройство и отступили дружно на пару шагов. Мираж, помедлив, протянула руку. Коготь коснулся металла. Она нажала.

Ничего.

Ни искры, ни хлопка, ни грома.

— Может, сломано? — предположил Огонёк.

— Или не туда нажали, — заметил Хельм.

— Ты видишь ещё подозрительные кнопки?

Амберто постучал снова. Гул, тишина. Мираж зажала кнопку и решила подержать подольше.

И вдруг из решётки раздался треск. Затем — голос. Искажённый, с хрипотцой, будто говоривший находился за тридевять земель или в подземелье:

— Хватит трезвонить! Кого там ещё Бездна принесла?

Группа замерла.

— Говорите, — шепнул Огонёк, толкая Амберто локтем.

— Это… — начал чародей, прокашлялся и от неожиданности выдал. — А мастер Штольц выйдет?

Фелисийка закрыла глаза лапой, затем отвесила чародею подзатыльник. Тот собрался, явно настроился на диалог и гораздо увереннее произнёс:

— Мы к мастеру Штольцу. Есть заказ.

Тишина. Долгая, тяжёлая. Потом голос снова — уже более раздражённый:

— Не интересно. Проваливайте.

Треск — и тишина.

— Он… он отключился? — не поверила Мираж.

— Похоже на то, — ответил Хельм.

— Вот так просто? — Огонёк уставился на дверь. — Мы шли через перевал, болота, промокли, простыли, нас чуть не подстрелил крылатый хрен с горы и не ограбили какие-то местные, а этот клятый алхимик теперь говорит, что ему «не интересно»?

— Похоже на то, — подтвердил Амберто, чувствуя, как внутри закипает злость.

— И что теперь?

— Постучим второй раз. Мы же вежливые.

— А если снова не откроет?

— Тогда выломаем дверь ко всем демонам Бездны.

— Она железная, — заметил Хельм.

— У нас есть маг с даром, — огрызнулся Огонёк. — Он недавно деревянную дверь из цельных брёвен в щепки разнёс.

— Ну не в щепки, — сказал Амберто. — Но думаю, смогу повторить.

Чародей снова постучал. Гул, тишина. Нажал кнопку. Треск.

— Мастер Штольц, мы заплатим. Хорошо заплатим.

— Не нужны мне ваши деньги. — Голос стал ещё злее. — Проваливайте, пока я добрый.

— Добрый? — не выдержал Огонёк. — А ну впусти нас, плешивый гном!

— Ах так! Ну я сейчас...

Треск — и снова тишина.

Группа переглянулась. Амберто постучал. Мираж нажала кнопку. Тишина. Ещё раз — тишина.

— Он нас заблокировал, — догадался Хельм.

— Это как? — не понял Огонёк.

— Отключил устройство с той стороны.

— То есть мы здесь стоим, а он там сидит и делает вид, что нас нет?

— Похоже на то.

Огонёк медленно подошёл к двери, упёрся в неё плечом. Металл даже не дрогнул.

— Я могу попробовать магией, — сказал Амберто. — Но если там ловушки…

— Не надо, — перебил Хельм. — Без крайней необходимости не рискуем.

— А это не крайняя необходимость? — спросила Мираж. — Мы пришли за лекарством. Без него я умру.

— Мы найдём другой способ, — ответил друид. — Штольц — не единственный алхимик в мире.

— У нас нет времени обойти весь мир.

Тишина повисла тяжёлая, как болотная жижа. Амберто сжал кулаки, розовый свет замерцал под кожей.

— Ещё раз, — сказал он. — Попробуем ещё раз и я ломаю дверь.

Чародей подошёл к двери, постучал. Потом нажал кнопку и, не дожидаясь ответа, заговорил:

— Мастер Штольц. У нас есть то, что вас заинтересует. Редкие ингредиенты. Артефакты. Золото.

Тишина.

— У нас есть информация о западных технологиях, — добавил он наобум. — Которых нет даже в столице.

Треск. Голос — уже не такой злой, скорее удивлённый:

— Западные технологии?

— Да. — Амберто почувствовал, как Мираж смотрит на него с недоумением. — У нас есть… образцы.

— Врёшь.

— Не вру. Но показывать буду только вам. Лично.

Долгая пауза. Потом голос сказал:

— Ждите.

Треск — и тишина.

— Что за образцы? — прошептал Огонёк.

— Никаких, — честно ответил Амберто. — Но ему же не нужно знать.

— А если он спросит?

— Придумаем что-нибудь.

Лязгнуло. Тяжело, глухо, будто внутри стены пришли в движение многотонные шестерни. Дверь дрогнула и медленно, нехотя поползла в сторону, открывая узкий, тёмный коридор.

Он оказался коротким — всего пять шагов в длину. Ни дверей, ни ответвлений. Только голые каменные стены, покрытые многолетней копотью, да слабый, едва уловимый запах сырости.

— Ну, кто первый? — спросил Огонёк, перехватывая клевец.

— Я, — ответил Хельм и шагнул вперёд.

За ним — Амберто, потом Мираж. Огонёк замыкал, то и дело оглядываясь на входную дверь, которая так и осталась открытой, будто приглашая войти.

Коридор закончился ещё одной дверью — на этот раз деревянной, старой, с потрескавшейся краской и тяжёлой, кованой ручкой. Хельм толкнул её, и та со скрипом отворилась.

Они оказались в центре башни.

Комната была просторной, но какой-то неправильной. Как будто необжитой. Стены — голые камни, лишь кое-где на них висели странные приборы: медные трубки, стеклянные колбы, непонятные механизмы с шестерёнками. В углу громоздился массивный дубовый стол, заваленный бумагами, склянками и инструментами. Над столом, на полке, теснились книги в кожаных переплётах. В камине, сложенном из чёрного камня, чернели старые угли и виднелась ниточка паутины.

Штольца нигде не было.

— Хозяин, ау! — крикнул Огонёк, оглядываясь.

Тишина. Настолько густая, что было слышно, как где-то за стеной монотонно капает вода.

— Не нравится мне это, — тихо сказала Мираж, прижимаясь спиной к стене.

Хельм уже ходил по комнате, разглядывая приборы, заглядывая в склянки, трогая корешки книг. Взял один из фолиантов, раскрыл, пробежался глазами по страницам… И нахмурился.

— Что там? — спросил Амберто.

— Любовный роман, — ответил Хельм с недоумением. — «Пылкие страсти Аманды и Корнелиуса». — Он перелистнул страницу, потом ещё. — Ни записей, ни формул.

— Может быть, шифр? Зачем алхимику любовный роман? — фыркнула Мираж.

— Затем, что это не его комната, — сказал Хельм, оглядываясь уже с подозрением. — Здесь всё бутафория. И книги, и приборы, и… — Он не договорил.

Лязгнул замок. Тяжело, неумолимо.

Дверь, ведущая в коридор, захлопнулась.

Лязгнул замок — тяжёлый, надёжный, не хуже, чем на входной двери. Амберто рванулся к ней, дёрнул ручку — бесполезно. Дерево даже не дрогнуло.

— Чёрт! — выругался он.

— Не дёргайся, — сказал Хельм, уже оглядывая стены. — Смотрите.

Из узких щелей под потолком, из маленьких, едва заметных решёток в стенах начал сочиться газ. Бесцветный, но с резким, сладковатым запахом — таким, от которого сразу закружилась голова. Амберто пошатнулся, ухватился за край стола.

— Не дышать! — крикнул Огонёк, зажимая нос и рот рукавом.

Но было поздно. Газ заполнял комнату быстро, наваливался тяжёлым, липким облаком, и каждая попытка задержать дыхание только ускоряла головокружение.

Огонёк рванул к двери. Разбежался, ударил плечом — дверь не поддалась. Отскочил, замахнулся клевцом, но обух оружия оставил на деревянном полотне лишь вмятину.

— Слово Слепца — Мощь! — рявкнул он, активируя печать на оружии.

Клевец вспыхнул золотым светом, и воин, размахнувшись, обрушил его на дверь. Обух вошёл в дверь как в мягкое масло, сломав одну из досок. Только щепки брызнули в стороны, а по рукам ударила такая сила, что Огонёк пошатнулся, сделал шаг назад, потом ещё один — и рухнул на колени.

— Твою ж… — прохрипел здоровяк, хватаясь за горло. Газ душил.

Амберто чувствовал, как розовый свет в груди пульсирует, требуя выхода. Он потянулся к дару, направил его в руку — и воздух вокруг пальцев начала дрожать, меняться, запахло озоном. Разрушение. Чародей мог обратить в прах дверь, мог обратить в прах всю эту проклятую башню. Будь у него время. Но времени не было.

Он сделал шаг вперёд — и рухнул лицом в пол.

Следом, глухо ударившись головой о каменные плиты, упал Хельм. Руны на его руках, только что яркие, пульсирующие, погасли.

Огонёк пытался подняться. Клевец выпал из ослабевших пальцев, покатился по полу. Он опёрся на руки, встал на четвереньки, но тело не слушалось. Перед глазами всё плыло, запах газа стал невыносимым, и он, пошатнувшись, завалился на бок.

— Хельм… Амберто… — прохрипел он и затих.

Мираж стояла у стены, прижимаясь к ней спиной. Она задержала дыхание раньше всех — кошачье чутьё подсказало опасность. Фелисийка видела, как падают один за одним. Слышала, как Огонёк кричит «Слово Слепца», как клевец бьёт по двери, как Амберто, пошатнувшись, рушится на пол, но не знала, что предпринять.

Лёгкие горели. Мираж не выдержала и сделала судорожный вдох — и поняла, что антидот справляется с ядом. Пальцы рванули к склянке, чтобы влить в соратников, но яркое озарение заставило Мираж остановиться.

Фелисийка сделала вид, что тоже потеряла сознание, медленно сползла по стене и замерла, прикрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле — казалось, этот стук вот-вот выдаст её. Газ щипал лёгкие, но она терпела, заставляя себя дышать ровно, медленно, почти незаметно, замедляя пульс усилием воли, как учили на первых тренировках.

Наступила тишина. Шипение газа сменилось вновь звуком капающей воды, а затем где-то за стеной, в глубине башни, раздались шаги. Тяжёлые, неспешные, уверенные.

Кто-то шёл к ним.

***

Где-то в стене, сбоку от входа, бесшумно открылась потайная дверь. Каменная плита, ещё секунду назад казавшаяся частью кладки, бесшумно отъехала в сторону, открывая проход. Оттуда, зевая и почёсываясь, вышел дварф.

Он был… необычным. Мираж, сквозь полу прикрытые глаза, украдкой рассматривала хозяина башни. Ни бороды — гладко выбритый, с округлым, даже каким-то детским лицом, которое совершенно не вязалось с репутацией тёмного алхимика. Вместо привычных кожаных доспехов или рабочего фартука на нём был домашний халат — тёмно-синий, в выцветших цветах, распахнутый на мощной, поросшей чёрным волосом груди. Из-под халата выглядывали семейные трусы в полоску, а на ногах были обуты мягкие войлочные тапочки. Розовые.

Но самая приметная деталь — золотая цепь. Толстая, массивная, с кулоном в виде печати клана, грубо перечёркнутой чем-то острым. Знак отступника.

— Тра-ла-ла, — напевал дварф себе под нос, держа в руке связку кандалов. — Вот сейчас мы разберём… Кто из нас плешивый гном... Кого в цепи закуём... А кого в подвал... Эм... Запрём?

Он шёл неторопливо, деловито, явно привыкший к такому исходу. Пленники, газ, пустая комната-ловушка — всё это было для него привычным, будничным делом. Штольц даже не взглянул на распластанные тела — склонился над Огоньком, который замер, сжимая в руке клевец.

— Ну-с, начнём с самого крупного, — пробормотал дварф, протягивая руку к запястью воина. — Самый здоровый — значит, самый опасный.

Он уже занёс кандалы, когда взгляд его упал на оружие. Металл клевца, ещё недавно сиявший золотым светом после активации «Слова Слепца», теперь медленно рассыпался в прах. Ржавчина ползла по стали, превращая её в труху, и этот процесс явно заинтриговал алхимика.

— Ого, — сказал он, присев на корточки. — Весьма любопытно. Очень даже любопытно. Каскадная перестройка структуры металла? Зачарование? Трансмутация? Или божественная магия? Или… — алхимик потянулся к рассыпающемуся лезвию, чтобы рассмотреть поближе. — Или что-то другое?

В этот момент холодная сталь коснулась его горла.

— Не шевелись, — тихо сказала Мираж.

Штольц замер, даже не пытаясь дёрнуться. Его маленькие, цепкие глаза скользнули в сторону, затем вниз — и увидели руку фелисийки, прижимавшую оружие к его шее. Шерсть была взъерошена, дыхание сбито, но рука не дрожала.

— Ты… ты же спала? — удивился дварф.

— Ты просчитался, — ответила Мираж. — А теперь будешь делать, что я скажу. Противоядие. Где?

Штольц помолчал, что-то обдумывая. Потом его лицо расплылось в улыбке — не злой, скорее заинтересованной.

— Наверху, — сказал он. — В лаборатории. А внизу — только сонный газ. Я не держу противоядия в комнате для гостей. Это было бы… недальновидно.

— Веди, — Мираж кивнула в сторону потайной двери, из которой мастер-алхимик появился.

— Прямо так? — дварф приподнял бровь.

— В кандалах, само собой? — подтвердила кошка. — Как ты там пел: «Кого в цепи закуём?» Вот и ответ.

Она ловко, одной рукой, не убирая кинжала от его горла, сгребла связку, защёлкнула замки на запястьях Штольца. Тот даже не сопротивлялся — только с интересом наблюдал за её действиями.

— Ловкая, — заметил он. — Любишь доминировать?

— Ты сейчас доболтаешься, — огрызнулась Мираж. — Идём.

Они двинулись к потайной двери. Штольц шёл первым, громко шаркая тапочками по каменному полу. Мираж — за ним, кинжал наготове. В коридоре за дверью оказалось темно и сыро, пахло старым деревом и чем-то сладковатым — то ли травами, то ли алхимическими реактивами.

— Тут ловушки есть? — спросила Мираж.

— Есть, — честно ответил Штольц. — Но я их отключу. Мне не нужны проблемы. И честно говоря, мне стало любопытно.

— Что именно?

— Всё, — дварф кивнул в сторону вниз, где остались лежать её спутники. — Этот клевец, рассыпающийся в прах. Фелисийка, которая не спит, когда её травят газом. Я даже прощу вам ложь про западные технологии и плешивого гнома. На правду не обижаются.

Они подошли к лестнице. Крутая винтовая, сложенная из тёсаного камня, вела наверх. Штольц остановился, присел на корточки и указал на одну из ступеней — тускло поблёскивающую, с едва заметной металлической пластиной.

— Здесь ловушка, — сказал дварф. — Наступаешь — летит дротик с ядом. Не смертельным, но почти мгновенный паралич. А если перепрыгнуть, летит второй. Нужно отключить, вот тут, сбоку.

Он показал на маленький, почти незаметный выступ на стене. Мираж нажала — пластина щёлкнула, ушла вглубь.

— Умно, — заметила она.

— Я так-то умный, — согласился Штольц. — И осторожный. Не люблю сюрпризы.

Они поднялись наверх. Лестница закончилась массивной дубовой дверью, обитой железом. Штольц толкнул её, и та отворилась с лёгким скрипом.

Лаборатория оказалась просторной, светлой и богатой — совсем не похожей на ту, что внизу. Большие фонари, развешенные по стенам, источали ровный мягкий свет, не слишком тусклый, но и не яркий — в самый раз для чувствительных дварфийских глаз. Вдоль стен тянулись стеллажи с сотнями склянок — цветные жидкости, порошки, сушёные травы. В углу громоздились диковинные приборы из меди и стекла, назначения которых Мираж не понимала. На массивном дубовом столе, заваленном свитками и инструментами, стояла огромная стеклянная банка с каким-то странным существом — полупрозрачным, переливающимся, похожим на кусок слизи.

— Одна из лучших в Империи, — сказал Штольц, с гордостью оглядываясь. — А внизу — декорация. Для непрошеных гостей.

— Противоядие, — напомнила Мираж.

— Сейчас, сейчас…

Фелисийка не успела договорить. Сверху, с верхней полки, на неё прыгнуло нечто. Маленькое, лысое, с огромными ушами и отвратительной розовой кожей. Кот-сфинкс вцепился ей в ногу, больно кусая сквозь штанину.

— Ай! — Мираж дёрнулась, пнула тварь ногой. Та, жалобно мяукнув, отлетела к стене, но тут же вскочила и зашипела, выгибая спину.

— Шлицель! — запричитал Штольц, дёрнувшись в кандалах. — Котик мой! Не трожь его, он добрый, просто… не любит чужих!

— Добрый? — Мираж потирала укушенную лодыжку. Из ранки проступила пара капель крови. — Этот уродец только что пытался отхватить мне кусок ноги!

— Он не уродец! — дварф возмутился так, будто речь шла о его собственном ребёнке. — Он… он особенный. Редкая западная порода. Сфинкс. У них нет шерсти, понимаете? Совсем нет. Их так вывели.

Кот снова зашипел и приготовился к прыжку, розовая кожа собралась складками. Большие уши торчали в стороны, глаза — жёлтые, немигающие — смотрели на Мираж с неожиданной обидой. Он был и вправду уродлив. Но в этой уродливости чувствовалось что-то… одинокое.

— Люди обычно шарахаются от таких, — тихо сказал Штольц, и его голос вдруг потерял прежнюю напыщенность. — Брезгуют. Говорят: «Фу, дохлая крыса». А он просто… такой. Другой. — Дварф помолчал, глядя на кота. — Я его на рынке нашёл, ещё в столице. Сидел в клетке, грязный, худой. Торговец подумывал его утопить — кот никак не продавался, переводил корм и лишь злобно шипел и царапал до крови любого, кто приближался к клетке.

— И ты его взял? — спросила Мираж, уже без прежней злости.

— А кто ж ещё? — Штольц пожал плечами, и кандалы жалобно звякнули. — Я сам такой. Изгой. Отступник. Клану не нужен дварф, не любящий ковать — в итоге бороду сбрили, из общины выгнали. Ну и Бездна с ними. А Шлицель… он не смотрит, есть у тебя борода или нет. Он просто… любит.

Кот подошёл к хозяину, потёрся головой о его ногу, заурчал — надсадно, с присвистом, будто маленький моторчик барахлил. Штольц нагнулся, подставил ладонь (насколько позволяли кандалы), и тварь тут же принялась тереться о неё, щурясь от удовольствия.

— Уродец, — сказал дварф с нежностью. — Люблю его.

Мираж молчала, глядя на эту картину. Хвост её перестал нервно подрагивать.

— Ладно, — сказала она. — Противоядие. Где?

Штольц кивнул на верхнюю полку, где в аккуратной, окованной медью шкатулке лежали несколько склянок.

— Синяя. Та, что с серебряной пробкой. Две капли на язык — и они очнутся через минуту.

— А если переборщить?

— Переборщить трудно. Газ не смертельный, просто снотворный. Я не убиваю гостей, — усмехнулся Штольц. — Обычно.

Мираж взяла склянку, проверила — жидкость была прозрачной, с едва заметным голубоватым отливом.

— Если обманешь, — пригрозила фелисийка, — я вернусь.

— Не сомневаюсь, — ответил дварф. — А теперь, может, снимешь кандалы?

— Не сейчас, — отрезала Мираж. — Сначала друзья очнутся.

Она развернулась и направилась к лестнице, сжимая в руке драгоценную склянку. Кот Шлицель проводил её подозрительным взглядом, но не тронулся с места — продолжал тереться о ноги хозяина, урча и щурясь.

— Уродцев сама судьба тянет друг к другу, — задумчиво сказал Штольц, глядя ей вслед.

***

Мираж спустилась вниз. В комнате-ловушке всё ещё висела тяжёлая, липкая тишина. Тела лежали там, где упали. Амберто — лицом в пол, рука вытянута к двери, будто он так и не успел дотянуться. Хельм — на боку, поджав колени, вязь рун на его руках погасли совсем. Огонёк застыл в нелепой позе, голова запрокинута, пальцы сжимают пустоту.

Фелисийка поднесла склянку к свету. Жидкость внутри была прозрачной, с едва заметным голубоватым отливом — ни осадка, ни пузырьков, ни посторонних включений. Она откупорила пробку, понюхала. Пахло мятой и чем-то ещё — слабым, чуть сладковатым, но без миндальной горечи, без серы, без того тошнотворного привкуса. Однако Мираж не обманывалась — яды вполне бывают слаще мёда и прозрачнее родниковой воды.

Она опустилась на колени рядом с воином, повернула его голову ровно. Дыхание ровное, пульс спокойный. Просто спит.

— Ну, проверяй, — прошептала она и, зажав нос Огоньку, влила две капли ему в рот.

Отступила, сжимая кинжал. Секунда. Другая.

Огонёк дёрнулся. Кашлянул, не открывая глаз, и хрипло выдохнул:

— Твою ж мать… Газ?

— Противоядие, — ответила Мираж. — Лежи.

Он открыл глаза, мутные, ничего не понимающие. Увидел её, склонившуюся над ним, и замер.

— Ты… ты чего не спишь? — спросил он сонно.

— Особый метаболизм фелисийцев, как тогда, в подвале — фыркнула Мираж. — Да антидот помог, балда. Вставай давай. Нужно проверить остальных.

Огонёк сел, потирая затылок. Потом до него дошло.

— То есть ты на мне сначала проверила? Как на лабораторной крысе?

— Ты самый крепкий, — ответила кошка, отворачиваясь к Амберто. — Выдержишь.

Огонёк хотел огрызнуться, но вдруг замолчал. Посмотрел на неё долго, внимательно — так, что Мираж почувствовала его взгляд спиной.

— Слушай, — сказал он тихо, и голос его вдруг потерял всю привычную насмешку. — Тогда, на перевале… когда я клялся, что готов за Амберто умереть… это была не шутка. Так что ты всё правильно сделала.

Мираж замерла, не оборачиваясь.

— И сейчас ты нас спасла, — продолжил Огонёк. — Не дала этому гному нас в кандалы заковать. Спасибо.

Она кивнула — коротко, резко, не говоря ни слова. И занялась Амберто.

Чародей зашевелился, когда вторая капля упала ему на язык. Он не кашлял — просто открыл глаза и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями. Мираж заметила, как дрогнули его ресницы, когда Огонёк закончил говорить. Он слышал. И сделал вид, что не слышал.

— Живой? — спросила она.

— Живой, — ответил Амберто и сел, не глядя на воина. Только пальцы его, сжимавшие колено, чуть дрожали.

Огонёк помог ему подняться, хлопнул по плечу. И тут же скривился — рука привычно метнулась к перевязи, где должен был висеть клевец. Пусто.

Воин обвёл взглядом комнату. Увидел горку серой трухи на полу — всё, что осталось от добротного оружия, и лицо его дрогнуло.

— Эх, — выдохнул он, и в этом коротком звуке смешались и досада, и какая-то глухая, беспомощная злость. — И я… даже не успел ничего сделать. Просто упал.

— Никто из нас не успел ничего сделать, — сказал Хельм, открывая глаза. Он пришёл в себя тихо, без кашля, без суеты — просто сел, поморгал и обвёл комнату цепким взглядом. — Хитрая ловушка.

— Ты, я смотрю, тоже очухался, — буркнул Огонёк.

— Неопрятное пробуждение, зато мы живы и даже не ослеплены, — парировал друид. Он посмотрел на Мираж. — Как я понял, яд на тебя не подействовал?

— Антидот в крови, — коротко ответила кошка. — Сработал.

Хельм кивнул, не задавая лишних вопросов.

— Жаль, — вдруг сказал Огонёк, и все уставились на него. — Придётся искать другого алхимика.

— Зачем? — удивилась Мираж.

— Ну как зачем? Этого же ты убила, — воин пжал плечами. — Как ещё ты забрала нужное противоядие?

— Штольц сам отдал. Он жив, — сказала Мираж. — И наверху.

Огонёк замер.

— Что? Ты его… не того?

— Не того. Он в лаборатории. В кандалах.

— И без присмотра?! — воин вскочил, чуть не споткнувшись, и рванул к лестнице.

— Огонёк, стой, там ступенька... — крикнула Мираж, но было поздно.

Воин взлетел на первую ступеньку, вторую, третью… На четвёртой наступил на ту самую, тускло поблёскивающую пластину. Тихо щёлкнуло. Из щели в стене вылетел дротик — короткий, с чёрным оперением, и вонзился воину в предплечье.

Огонёк замер. Дёрнулся, пытаясь выдернуть дротик, но рука перестала слушаться. Потом нога. Потом он, не успев даже выругаться, рухнул на ступени и плашмя, расквасив себе нос.

— Идиот, — выдохнула Мираж, закрывая лицо ладонью.

Амберто и Хельм переглянулись. Вдвоём, кряхтя и чертыхаясь, затащили парализованного воина наверх. Огонёк висел на их плечах как мешок с крупой — тяжёлый, неподвижный, только глаза бешено вращались, выдавая ярость и отчаяние.

— Я его прибью, — шипел он едва ворочая языком. — Сам. Когда отойду.

— Если отойдешь. Бывают такие нейротоксины, что годами выводятся, — по голосу Хельма было непонятно, шутит он или нет.

Мираж шагнула следом, уже открыв рот, чтобы спросить про антидот от паралича — и застыла.

Штольц стоял посреди лаборатории.

Кандалы валялись на полу. Центральное звено цепи было не спилено или сломано — оно было проплавлено, и сейчас на полу ещё дымилась кисло пахнущая лужица. На руках дварфа остались только два браслета с обрывками цепи — никак не стесняющие движения.

В одной руке Штольц сжимал склянку. Жидкость в ней была чёрной, маслянистой, с золотистыми искрами, которые пульсировали в такт чему-то невидимому. Она не стояла на месте — она жила, перетекала из конца в конец, будто искала выход.

Алхимик улыбался.

Не той домашней, рассеянной улыбкой, что была минуту назад. Другая. Холодная, цепкая, хищная. Розовые тапочки никуда не делись, халат оставался распахнут, но сейчас он казался не забавным чудаком, а тем, кем и был на самом деле: тёмным алхимиком, которого боялись во всей долине Кабана и за её пределами.

— Ну здравствуйте снова, — сказал он с неким бесшабашным торжеством. — Пришли обсудить, кто тут плешивый гном?

Мираж медленно, очень медленно положила руку на кинжал.

— Не советую, — сказал Штольц, поднимая склянку чуть выше. — Это «слёзы дракона». Одна капля — и вся комната превратится в облако стекла и пламени. Вы — в том числе.

— Ты тоже, — заметил Хельм.

— Я знаю, — усмехнулся дварф. — Но я всегда хотел уйти красиво. А теперь поговорим?

Глава 19

В лаборатории повисла тишина. Только дымилась лужица кислоты на полу да потрескивали большие фонари на стенах. Огонёк, распластанный на каменных плитах, бешено вращал глазами, но не мог ни двинуться, ни слова вымолвить. Амберто и Хельм замерли по бокам от него, Мираж стояла напротив, рука на арбалете, взгляд — цепкий, холодный. Воздух в лаборатории, отдающий кислотными испарениями, казался тяжёлым, как перед грозой. Тени от фонарей плясали на каменных стенах, выхватывая из полумрака то край стола с пузырьками, то блеск медной трубки. Где-то за стеной, в глубине башни, монотонно капала вода — размеренно, неумолимо, будто отсчитывая время, оставшееся до рассвета.

— Ну, коли собрались торговаться, — Штольц склонил голову набок, и в его глазах заплясали бесенята, — начнём с того, что вы мне как таковые особо не нужны. А вот я вам, похоже, нужен. Судя по тому, как вы ломились в мою дверь, — очень.

— Нам нужен антидот, — сказала Мираж, не убирая руки с оружия. — Стойкий. На постоянной основе.

— Антидот? — дварф приподнял бровь. — От чего?

— От «Печати». Яда, что ввели мне много лет назад.

Штольц присвистнул. Его лицо, ещё минуту назад хищное, на миг стало заинтересованным — таким же, как когда он разглядывал рассыпающийся клевец.

— Это тот, что вызывает петрификацию? Слышал о таком. Говорят, его ещё Дом Змеи разрабатывал, да не успели. Вынужден отказать, даже если есть образец яда, без образца антидота работа займёт годы. У меня нет столько времени.

— Образцы есть. И «Печати», и противоядия к ней.

Мираж, не отводя взгляда от дварфа, медленно, очень медленно достала из внутреннего кармана куртки две склянки. Стекло тускло блеснуло в свете фонарей — в одной жидкости плескалась мутная, желтоватая взвесь, в другой — прозрачная, с едва заметным голубоватым отливом. Она положила их на край стола, не выпуская из виду Штольца. Её пальцы дрожали — не от страха, от напряжения: слишком многое сейчас зависело от этого бородатого отступника в розовых тапочках.

Штольц изумлённо поднял бровь:

— А вы, я смотрю, не промах, — во взгляде дварфа промелькнуло искреннее уважение. — Чудо, что ещё дышите.

— Как видишь, — ответил Хельм. — И теперь ты сможешь тоже прикоснуться к тайне дома Змеи.

— И по мою голову придут наёмные убийцы, — Штольц выпрямился, и улыбка его стала шире.

— Судя по ловушкам в башне — не впервой, — отметила Мираж.

— Тут ты права. В моём деле без этого никак. То конкуренты подошлют, то заказчики. Но раз мы здесь все серьёзные люди — вот мои условия.

Он загнул пальцы, неторопливо, смакуя каждое слово:

— Первое: я остаюсь жив и на свободе. Кандалы — вон, уже не нужны. — Он кивнул на оплавленные обрывки цепи. — Второе: вы платите. Много. Очень много. Я не благотворительная лавка.

Жирные капли пота выступили на лбу у Амберто — не от жары, от напряжения. Он стоял, привалившись плечом к холодной стене, и слушал, как внутри, под рёбрами, розовый свет пульсирует в такт сердцу. Дар молчал, затаился, но чародей чувствовал его — готовность рвануть, сжечь, уничтожить. Он сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. Не сейчас.

— Сколько? — спросил Амберто.

— Тысячу золотых. Вперёд.

В комнате стало тихо — настолько, что слышно было, как где-то внизу, в фальшивой лаборатории, скребётся мышь. Или не мышь — может, ветер играл с незакрытой дверью. Амберто перевёл взгляд на Мираж. Та замерла, и только хвост её нервно подрагивал, выдавая напряжение. Огонёк, даже парализованный, издал сдавленный хрип — видимо, возмущение пересилило немоту.

— Третье: вы рассказываете мне про оружие, рассыпающееся в прах, — Штольц кивнул в сторону первого этажа, где до сих пор горкой серой трухи лежал клевец. — Как он рассыпается, что за магия, почему пахло озоном. И четвёртое: все записи о работе над антидотом и вся информация, что я получу про «Печать», останутся у меня. А то любят клиенты требовать уничтожать улики, а мне потом сиди и вспоминай заново формулы. Это не обсуждается.

Он замолчал, давая словам осесть. Потом добавил, уже почти ласково:

— И ещё. Пока я буду возиться с вашим антидотом, вы сделаете для меня пару мелких дел. На болотах.

— Каких? — спросил Хельм.

— По обстановке. — Штольц развёл руками, и склянка с чёрной жидкостью качнулась, заставив всех вздрогнуть. Жидкость в стекле взбурлила, и на миг Амберто показалось, что внутри неё проступили очертания — крыло, пасть, горящий глаз. Морок рассеялся так же быстро, как возник, но осадок остался: липкий, тревожный, как запах грозы перед бурей. — Там, где мне нужны крепкие руки и головы, которые не жалко.

— То есть смертельно опасных? — уточнила Мираж.

— Я не сказал «смертельно». Я сказал «не жалко».

Наступила пауза.

— Ты охренел, гном, — наконец выдохнул Огонёк, с трудом ворочая языком. — Мы тебя в плен взяли, а ты… нам условия ставишь?

— Во-первых, гномом могу себя называть только я. Ещё раз так меня назовёшь, и сделки не будет, — парировал Штольц. — Во-вторых, это вы пришли в мою башню, а не я к вам. В-третьих, — он поднял склянку повыше, — у меня в руках «слёзы дракона». А у вас — ничего, кроме желания жить.

Голос Мираж резанул по тишине, как лезвие по стеклу. Она шагнула вперёд, и тени на стене за её спиной дёрнулись, заметались, будто испугавшись собственной хозяйки. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост вытянулся струной. Даже Штольц, видавший виды, на мгновение замер, впечатлённый этой хищной, нечеловеческой грацией.

— А теперь слушай сюда, безбородый. Первое: ты работаешь над антидотом, потому что иначе мы отсюда не уйдём, а ты без нас не получишь ни образца, ни секретов, ни золота. Второе: секреты клевца — это товар. Ты за них доплатишь. Третье: ты нас в плен захватил, газом травил — это компенсация. И четвёртое: твои «мелкие дела» на болотах — за отдельную плату.

Штольц слушал, не перебивая. Потом хмыкнул.

— Вы, фелисийцы, торгуетесь яростнее сварливых бабок на базаре. Но я не мелкий лавочник.

— А кто? — не унималась Мираж. — Благотворитель?

— Предлагаю компромисс, — Амберто примиряюще поднял руки. — Мы выполняем поручение бесплатно. Ты работаешь над антидотом бесплатно. Ты получаешь образец яда и право изучать его и оставлять любые записи. Мы выполняем одно, и только одно поручение.

— А что с оружием? — заинтересовался дварф.

— Это не мой секрет. Торгуйся за него с нашим воином отдельно, — Амберто был категоричен.

— Но вы же понимаете, что я не могу гарантировать успех исследований? — нахмурился Штольц.

— Тогда оплатишь стандартный заказ наёмников. По высшей планке, — отрезал чародей.

— Что ж, справедливо.

— Ты считаешь справедливым, что ты рискуешь чужим временем и жизнями, а сам не рискуешь ничем? — взвилась Мираж, явно рассчитывавшая выжать из дварфа больше.

— Я рискую своей репутацией, — усмехнулся дварф.

Мираж хотела возразить, но Амберто поднял руку, останавливая её.

Штольц задумался на минуту. Постучал пальцем по склянке, и чёрная жидкость внутри взволновалась, заискрилась золотом. Группа переглянулась. Огонёк молча разминал отходящие мышцы. Хельм тяжело вздохнул и отдал решение на откуп брату. Амберто посмотрел на Мираж. Та, помедлив, кивнула.

— Пусть будет так, — сказала она. — Всё равно выхода нет.

— Тогда — по рукам, — Штольц протянул ладонь, и склянка с «слезами дракона» мерно покачивалась в другой его руке, напоминая, кто здесь настоящий хозяин положения.

Амберто выдохнул — неглубоко, с хрипом, будто только что бежал. Розовый свет под кожей успокоился, затаился, но где-то в глубине груди ещё теплилась тревога. Он посмотрел на свои руки — пальцы дрожали, и он сжал их в кулаки, пряча дрожь.

— Божественная клятва вас устроит? — спросил алхимик.

— Ты же отступник? Какая клятва? — удивился воин, постепенно возвращающий контроль над телом.

— Всеотцу не важно, кто носит бороды, а кто нет, кто куёт оружие по заветам предков, а кто нет. Как по мне, мы все — отступники, как отдали Гору на поругание нежити, — в голосе Штольца проскочила неожиданная грусть. — Все дварфы — дети его. Кто-то послушен, кто-то хочет идти своим путём. Но я верю, что он всех любит одинаково. Хочу верить. Иначе он был бы редкостным... — алхимик не договорил, чтобы не скатиться в богохульство.

— Клянусь собственным даром и именем Слепца, да не отвернёт он свой всепроникающий взор от моих деяний, — поклялся Амберто.

— Хорошо. — Дварф довольно кивнул. — Теперь остальные.

Хельм поклялся именем Сияющей Госпожи, Мираж — Звёздами, а Огонёк — именем Двуликого, вызвав одновременно заинтересованный и опечаленный взгляд алхимика.

— Всё же, божественная магия. Мусор.

— Что ты сказал?! — взбеленился воин.

— Я сказал, что для меня она бесполезна. Я не собираюсь отрекаться от Всеотца ради пары фокусов, — это отнюдь не успокоило здоровяка, и Амберто пришлось положить руку ему на плечо, сдерживая.

Штольц торжественно произнёс клятву Всеотцу и на миг фонари потухли, превратив лабораторию в подобие пещеры. Дохнуло глубиной, запахом камня и сырости.

Фонари зажглись снова, и лаборатория вернулась к жизни. Но что-то изменилось. Воздух стал чище, легче, будто сама башня выдохнула, принимая их клятву. Или наоборот — вдохнула, готовясь к чему-то, что должно было случиться.

— Что ж, — усмехнулся Штольц. И в этой усмешке, спокойной, почти добродушной, было что-то такое, от чего у Амберто пробежали мурашки по спине. — А теперь обсудим ваше поручение.

— А почему у тебя такое лицо, когда ты это говоришь? — спросил Хельм.

— Какое? — дварф притворно удивился.

— Подозрительно довольное.

— Ну просто первые три команды искателей из Сухого камня не вернулись живыми, а остальные наотрез отказываются браться, даже за тройную плату, — в голосе дварфа было мрачное удовлетворение.

— И это ты назвал «мелким дельцем»?! — Амберто понял, что алхимик их обманул.

— Ну да, приключение на пару дней, практически зашли на болота, убили кое-кого и вышли, — дварф продолжал источать довольство. — Если бы оно было невыполнимым, Всеотец бы меня покарал как клятвопреступника.

— Или он сейчас сидит в своём домене и ухохатывается над нами. А вы с ним в доле, — буркнул Огонёк.

— Людишки, вы сами виноваты, что выбрали себе злого бога, — пожал плечами Штольц.

— Слепец не злой, — возразил чародей.

— Да, конечно. Вот только наш бог нас любит, а ваш свою паству судит, чувствуете разницу?

— Ладно, хватит теологических диспутов, — устало вздохнул Амберто. — Рассказывай уже, что за зверь.

Штольц кивнул, скрестил руки на груди и заговорил — деловито, спокойно, будто речь шла не о смертельной опасности, а о закупке ингредиентов на рынке.

— В болотах, к юго-западу от башни, живёт одна тварь. Когда-то её предками были обычные крокодилы, обычные для здешних мест, разумеется. Но века в повышенном магическом поле даром не проходят. Тварь изменилась. Сильно.

— Размеры? — спросил Хельм.

— Вдвое больше обычного. Может, чуть больше. Шкура — ни один арбалетный болт не берёт, если не повезёт в глаз попасть. Мечом — тем более, только злить.

— Сопротивление магии? — уточнил Амберто.

— Почти полное. Можешь даже не пытаться.

Огонёк, потихоньку отходивший от паралича, приподнялся на локте.

— А что тогда остаётся? Копья? Ловушки?

— Ловушки на болоте не выроешь, а зафиксировать тварь копьями надолго — сил не хватит. Главная проблема — регенерация. Рана, которая любого другого зверя уложила бы на месте, у этого затягивается за пару минут. — Штольц помолчал, давая информации осесть. — Несколько раз его пытались брать — искатели из Сухого камня, охотники, даже небольшая группа наёмников из долины Петуха. Пробовали металлические сети, канаты, капканы, скармливали отравленную козлиную тушу — всё нипочём. Сети и канаты монстр порвал, попав в капкан, отгрыз ногу и отрастил новую за неделю, а козу съел и закусил охотниками.

— И как с ним справиться? — спросила Мираж.

— Я в вас верю. Вы что-нибудь придумаете. Я вот за три года пока слабостей у него не нашёл.

— Ты? — Хельм прищурился. — Ты сам на него охотился?

— Наблюдал. Издалека. С помощью оптических труб и магии. Я не самоубийца.

Амберто потёр переносицу.

— На дворе поздняя осень. Холодно. Крокодилы должны впадать в спячку.

— Должны, — согласился Штольц. — Но этот — теплокровный. Метаболизм разогнан до такой степени, что даже в лютый мороз он активен. Однако… — дварф сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — сейчас он действительно вялый. Не спит, но медленный. Зимой ему сложнее охотиться, тепла не хватает. Это ваш шанс. Если упустите — весной он снова будет быстрым и злым. И ждать придётся ещё год.

— Что нужно добыть? — спросил Огонёк, уже нащупывая ножны. — Зубы? Шкуру? Всю тушу?

— Кровь, — ответил Штольц. — И не всю, конечно. Литра два-три. При его размерах — капля в море. Может, даже выживет, с его-то регенерацией.

Хельм, до этого слушавший с каменным лицом, вдруг выдохнул — облегчённо, будто с плеч свалилась гора.

— То есть убивать не обязательно?

— Не обязательно, — подтвердил дварф. — Но если вы его разозлите, он сам вас убьёт. Так что без разницы.

— Я не о том, — друид помолчал, подбирая слова. — Мне претит убивать зверей не ради пропитания. Если достаточно крови…

— Вот именно, — перебил Штольц, и улыбка его стала жёстче. — Кровь нужна для антидота. Чем регенеративные свойства выше, тем сильнее получится лекарство. А в вашем случае понадобятся лучшие ингредиенты. Так что не выйдет побродить пару дней по болотам, отсидеться в кустах и вернуться ни с чем. Нет крови — нет лекарства для твоей подруги.

Он кивнул на Мираж. Та промолчала, только хвост напрягся.

— Так что, — алхимик развёл руками, — выбор невелик.

Наступила тишина. Потом Огонёк, кряхтя, сел.

— Ладно. С кровью разобрались. А ночевать где будем? В Сухой камень возвращаться — полдня топать. А там уже темно.

— Можете остаться здесь, — неожиданно предложил Штольц. Группа уставилась на него с подозрением. — Не бесплатно, разумеется. Но дешевле, чем в посёлке.

— Ты серьёзно? Хочешь стрясти с нас пару монет за постой? — спросила Мираж. — Тогда я требую обслуживание в номера, чистые простыни и завтрак в постель.

— Чистые простыни будут. В моей кровати, — дварф скосил глаза на кошку, и в его голосе появились масленые нотки, — А уж какое будет обслуживание.

Мираж закатила глаза:

— Спасибо, лучше посплю в болоте.

— Тогда могу предложить подвал. Там камеры есть. С решётками. Очень уютно. — Штольц осклабился. — Или на первом этаже, в фальшивой лаборатории. Там пол каменный, холодный, но в спальниках переночевать можно. Авось не замёрзнете.

— Пять звёзд тебе так точно не получить, — саркастично отметила кошка.

— Выбираем первый этаж, — озвучил общие мысли Амберто. — В спальниках. По-походному.

— Дело ваше, — дварф пожал плечами.

— Когда кормить будут? — подал голос Огонёк, потирая живот. — Я, между прочим, с утра не ел.

— В кладовке поищи, там где-то были галеты, — махнул рукой Штольц. — Там будет ещё банка, её не трожь, смертельно опасно.

— А что там? Яд? Химикат? — заинтересовалась Мираж. Из кладовки уже был слышен хруст — здоровяк добрался до галет.

— Варенье. Клубничное. Последняя банка. Кто тронет — убью, — пригрозил алхимик.

— Ты издеваешься? Ты живешь тут на галетах и варенье? — удивилась фелисийка.

— И на чае.

— А пиво? Дварфы функционируют на пиве, — с набитым ртом прогундосил воин.

— Я — не все. Предпочитаю чай.

И вот сейчас группе по-настоящему стало страшно. Если раньше они думали, что Штольц блефует, достав склянку с «драконьими слезами», то сейчас поняли, насколько близко к краю они были. Дварфу, добровольно отказавшемуся от пива, в этой жизни терять точно нечего.

Амберто, уже собиравшийся спуститься вниз, вдруг замер.

— Погоди. У нас проблема.

— Какая? — спросил Хельм.

— Огонёк безоружен. Клевец рассыпался, запасной меч — это… — чародей посмотрел на воина, — …это запасной меч. Против крокодила размером с телегу не помощник.

Огонёк мрачно кивнул.

— Не хотелось бы душить монстра голыми руками, хоть он тоже рептилия. Авось не мальчик.

Штольц усмехнулся шутке и задумчиво уставился на воина. Глаза его, маленькие, цепкие, прошлись по фигуре Огонька — от сапог до макушки.

— Меч, говоришь, нужен?

— Нужен, — буркнул воин. — Хороший. Который не сломается.

— У меня есть один, — медленно произнёс дварф. — Но он не дёшев.

— Ты хочешь продать мне меч? — Огонёк прищурился. — Чтобы я пошёл и убил твоего крокодила по твоему же поручению?

— Здорово, правда? — Штольц усмехнулся. — А ещё, если ты всё же сдохнешь с этим мечом в руках, я его заберу обратно. Если выживешь — расплатишься. Так что я ничего не теряю.

— А если я выживу и не заплачу?

— Ты заплатишь. Потому что ты поклялся. И тебе не безразлична судьба подруги, — Штольц кивнул на Мираж.

Мираж скрестила руки на груди, но ничего не сказала.

— Показывай, — буркнул Огонёк.

Штольц подошёл к дальней стене, где за грубо сколоченным стеллажом обнаружилась потайная дверь. Нажал на едва заметный выступ — и сдвинул стеллаж в сторону.

— За мной.

Они прошли в довольно обширную кладовку. Здесь пахло старым железом, маслом и чем-то сладковатым — то ли алхимическими реактивами, то ли мышами. В углу громоздились сундуки, на полках — странные приборы, назначения которых никто не понимал. Штольц подошёл к самому большому сундуку, откинул крышку.

Внутри, на тёмном, выцветшем бархате, лежал меч. Бархат был старым, вытертым, с пятнами — похоже, сундук не открывали годами. Но меч… меч лежал так, будто его положили только вчера.

Он был непривычным. Полуторный, с широким, чуть изогнутым клинком. Лезвие — не блестящее, не отполированное, а чёрное, матовое, с едва заметными разводами, похожими на вмятины или потёки. Рукоять, обмотанная чёрной кожей, простой формы, без камней, без гравировки. Только навершие — тяжёлое, массивное — тускло поблёскивало в свете масляной лампы.

— Бери, — сказал Штольц.

Огонёк шагнул к сундуку, взялся за рукоять. Поднял.

И охнул.

Меч был тяжёлым. Не просто «весомым» — он будто тянул руку вниз, норовил выскользнуть, перевесить. Воин перехватил поудобнее, сделал пробный выпад.

— Чёрт, — выдохнул он. — Что за металл? И ковка странная…

— Это не ковка, — поправил Штольц. — Это литьё. Экспериментальный сплав. Чугун с примесями. Но, в отличие от чугуна, он не хрупкий — податливый.

— Податливый? — Огонёк нахмурился. — Значит, легко тупится.

— Легко, — согласился дварф. — Но это поправимо.

Он подошёл к стене, снял с крюка небольшую наковальню — тяжёлую, массивную, с плоским верхом. Поставил на пол. Потом достал из-под стола жаровню, насыпал углей, полил какой-то жидкостью из бутылочки и чиркнул огнивом. Пламя весело заплясало, осветив комнату.

— Ударь, — сказал он, кивая на наковальню. — Изо всех сил.

Огонёк пожал плечами. Размахнулся — и обрушил меч на металл.

Лязг разнёсся по кладовке, заставив всех поморщиться. Воин ожидал, что клинок расколется, — но тот лишь вошёл в наковальню на четверть фаланги пальца, застряв в железе, а лезвие деформировалось, пошло волнами.

— Я же говорил, — сказал Штольц, ничуть не смутившись. — Податливый.

Он с трудом выдернул меч из наковальни — даже ему, коренастому дварфу, это далось с заметным усилием. Потом положил клинок в раскалённую жаровню. Искры брызнули во все стороны, и одна, шипя, упала на рукав халата алхимика, оставив на ткани маленькую дымящуюся дырочку. Запахло раскалённым металлом и гарью. Угли шипели, медь жарко дышала. Через минуту, когда металл раскалился до багрового свечения, Огонёк с удивлением заметил, что клинок словно течёт, расправляется, принимая первоначальную форму. Волны распрямились, и клинок снова стал ровным, будто и не было деформации.

— Видишь, экспериментальный сплав. При застывании кристаллическая решётка запоминает форму клинка. Погнёшь — нагрей, и он сам выпрямится, — в голосе алхимика царила гордость.

— А заточка? — спросил Огонёк, проведя пальцем по чёрному лезвию. — Тоже восстановится?

— Бритвенно острым он, увы, не будет, — усмехнулся дварф. — Но при его весе это не так важно. Площадь удара небольшая, а масса — огромная. Тебе же нужно сражаться, а не бриться. Зато он не сломается. Не раскрошится. И его не нужно править после каждого боя. Достаточно нагреть, потом дать остыть — и он снова в строю. — Штольц посмотрел на клинок с почти отцовской гордостью. — Идеального оружия не бывает, но это близко к тому.

Огонёк взял меч, взвесил в руке ещё горячее лезвие. Тяжесть была непривычна, но теперь воин смотрел на клинок совершенно иначе.

— К тяжести можно привыкнуть, — сказал он наконец. — Тяжесть, это хорошо. Это надёжно.

— Приноровишься, — хлопнул его по плечу Штольц. — Или тебя съест крокодил. И меч вернётся ко мне.

— Вот за это вас, дварфов, и не любят, — буркнул воин.

— Расист, — ответил алхимик, возвращаясь в лабораторию.

— Завтра на рассвете — на болота. А сейчас — ужинать, — обратился Штольц уже ко всем. — Сейчас поставлю чайник, чашки возьмите сами, они в шкафу. Ну или пейте из реторт, они огнеупорные.

Дварф задумался, затем махнул рукой:

— Так уж и быть, поделюсь с вами остатками варенья, раз уж уплачено.

Он отвернулся, взял тряпку и принялся вытирать руки — тщательно, не глядя на гостей. И в этом жесте, будничном, почти домашнем, было что-то успокаивающее. Дварф, который только что угрожал им «слезами дракона» и торговался как одержимый, сейчас казался просто уставшим стариком, которому надоело быть одному.

— А где кот? — спохватилась Мираж. — Неужели сбежал на болота?

— Кот — в надёжном месте. Я бы не стал взрывать себя, вас и лабораторию вместе со Шлицелем. Его-то жалко, — ответил алхимик, намазывая варенье на галету.

Глава 20

Утро пришло на болота не с рассветом — с серой, липкой мглой, которая выползла из топей и облепила башню, как старая, промокшая шкура. В лаборатории царил вечный полумрак, и только ровный, тусклый свет фонарей разгонял темноту по углам, поэтому наступление рассвета прошло бы незамеченным, если бы не механические часы, мерно отсчитывающие время. Хозяин башни неотрывно смотрел на медленно ползущие стрелки, словно ему не терпелось выпроводить незваных гостей в топь и приступить к исследованиям, не отвлекаясь на чаепития. Как только часы пробили семь, Штольц подорвался, схватил вскипевший чайник и под предлогом раннего завтрака, состоящего из тех же галет, пошёл будить своих невольных постояльцев.

Внизу, в фальшивой комнате для гостей, услышав шаркающие шаги дварфа, завозились сами, зашуршали спальниками — группа просыпалась. Амберто сидел на корточках у холодного камина, к сожалению, такого же бутафорского, как всё остальное, и растирал затёкшую шею. Спальный мешок не спасал от неудобств каменного пола, и каждое движение отдавалось глухой болью в пояснице. Розовый свет под кожей пульсировал вяло, нехотя — дар ещё не проснулся, и это было даже хорошо.

Хельм уже стоял на пороге башни, вглядываясь в туман. Его лицо, бледное после бессонной ночи, казалось высеченным из камня. Аэуэ, на ночь покинувшая подарок демонолога, спала у него за пазухой, и пустой амулет на груди безжизненно висел, оттягивая шею бессмысленной тяжестью цепи толщиной в палец.

Мираж, свернувшись клубком в углу на куче тряпья, делала вид, что дремлет, но хвост её нервно подрагивал, выдавая напряжение. Она уже перебрала в уме все вчерашние разговоры, и где-то глубоко внутри, там, где поселился демон, шевелилось смутное беспокойство.

Огонёк сидел на перевёрнутом ящике, сжимая в руке новый меч — чёрный, тяжёлый, ещё не привычный. Он провёл пальцем по лезвию, и металл тускло блеснул в свете фонаря. Увы, лезвие всё ещё оставляло желать лучшего. Оно, конечно, было определённо острее тренировочного меча, но уступало даже кухонному ножу, который никогда не точили. Тяжесть всё ещё сбивала с толку, но воин чувствовал: если привыкнуть, этот клинок станет вполне грозным оружием. В крайнем случае, сойдёт вместо дубины.

Штольц посмотрел на группу, поставил рядом с лестницей чайник и миску с галетами, развернулся и пошаркал наверх, не сказав ни слова. Радушие дварфа явно было не бесконечным, и вчера вечером он израсходовал его годовой запас.

— Значит, так, — сказал Амберто, провожая уходящего дварфа долгим взглядом. — Нужен план. Вчера мы торговались, клялись, пили чай с вареньем… а сегодня — дело.

— План простой, — Огонёк ловко провернул меч в руке, и чёрное лезвие рассекло воздух с глухим, тяжёлым свистом. — Найти крокодила, завалить крокодила, взять кровь. Вопросы?

— Ты забыл про регенерацию, — заметил Хельм, не оборачиваясь. — И про то, что он в два раза больше обычного. И про то, что его магией не взять, а сталью — только разозлить.

— Я ничего не забыл, — огрызнулся воин. — Просто я оптимист. И у меня есть этот, — он кивнул на меч, — который, если верить гному, не ломается и не тупится.

— Там нечему тупиться, клинок весь в хозяина, — парировала Мираж, не открывая глаз.

— Ты хочешь сказать, такой же надёжный и неубиваемый?

— О да. Теперь будем знать, что если тебя крокодил всё же пожует, просто бросим тебя в костёр. Вдруг восстановишься, как меч.

Хельм вздохнул, отходя от окна. Его лицо было напряжённым — он явно о чём-то думал, но не решался сказать.

— Для начала его нужно найти, — сказал он наконец. — Болота большие, следы на воде рептилия не оставляет. Был бы он котом, можно было бы позвать «кис-кис», но как звать крокодила, я не знаю.

— Но у тебя есть план, — продолжил воин.

— С чего ты так решил? — удивился друид.

— Слышал, как ты пол ночи ворочался. А затем сразу заснул, будто что-то придумал.

— Всё так. Есть способ найти монстра. Я могу попробовать совершить ритуал в круге силы. Прозреть местность, почувствовать всех живых в округе. Заодно сил поднаберу — здесь, вдали от леса, мне без этого не обойтись.

— Круг? — Огонёк прищурился. — Если они тут есть. И на поверхности, а не в центре топи, в самом глубоком месте.

— Рядом силовая линия, я чувствую, — Хельм прикрыл глаза. — И она расширяется. Как река, впадающая в озеро. Где-то там должен быть круг.

— Если мы его найдём, — вдруг спросил Амберто, и в его голосе появились нотки, которых никто раньше не слышал, — то почему бы тебе его не использовать по полной? Если ты там силён, что собрал мне ногу как разбитый горшок… то может нам дать бой крокодилу там? Приманим его и решим проблему.

Хельм открыл рот, закрыл, снова открыл. Вопрос застал его врасплох.

— Я… — начал он и замолчал.

— А действительно? — Огонёк подался вперёд, и его тень упала на лицо друида. — Почему нет?

— Круг не ловушка, — наконец сказал Хельм, и голос его звучал неуверенно. — Я могу удерживать, ослаблять, опутывать… но не могу притянуть тварь силой. Только почувствовать, приманить. Если она сама не захочет идти…

— А если захочет? — не унимался воин.

— Зачем крокодилу идти в незнакомое место, где пахнет магией? Они не глупы. Штольц говорил — он ловушек избегает, на одни грабли дважды не наступает.

— Так сделай, чтобы пахло не магией, а едой. Или теплом. Или… ну, не знаю. Ты друид, ты природу чувствуешь. Сделай так, чтобы ему там понравилось.

Хельм хотел возразить, но слова застряли в горле. Действительно, чего проще? Приманить зверя, удержать, взять кровь. Почему бы и нет? В круге у него будет сила. Может быть, даже достаточно, чтобы справиться с тварью без боя.

— Ты не понимаешь, — наконец выдавил он, и в голосе его послышалась усталость. — Моя магия — не про убийство. Я могу удержать, ослабить, опутать корнями… но в круге я не становлюсь палачом. Я остаюсь друидом.

— Ну и ладно, — Огонёк хлопнул себя по колену. — Значит, так и сделаем. Заманиваем зверя в круг, ты его опутываешь, мы берём кровь, уходим. Чего проще?

Хельм открыл рот, чтобы сказать, что это нечестно, что крокодил не виноват, что он просто живёт и защищает свою территорию. Но посмотрел на Мираж — на её усталое лицо, на тени под глазами, на хвост, который даже во сне нервно подрагивал, — и промолчал.

Аэуэ встрепенулась и вмешалась в обсуждение:

— Я могу его приманить. Посыпать пыльцой, раззадорить, разозлить и привести в круг.

— Нет, это слишком опасно, я не хочу тебя вмешивать, — Хельм был категоричен.

— А с каких это пор ты за меня такие вещи решаешь? Напомнить, кто ваши жопки спас от бандитов? Усыпил кабана? Решил проблему с летающим гоблином? — фейри не унималась.

— А кто получил нож в крыло?

— Ну было и было. У крокодила не будет ни ножей, ни крыльев. Всё будет пучком! — Аэуэ торжествовала.

Но внезапно предательство последовало с неожиданной стороны:

— Посмотри на его цепь. Он таскает на себе пол кило железа, чтобы тебя не потерять. Да он чуть не поседел, когда прошлую цепь оборвали, — голос Мираж звучал недовольно, и она почему-то бросила взгляд на чародея.

Фейри смутилась и покраснела, друид отвернулся и начал очень внимательно изучать туман, не поворачивая головы, чтобы не выдать краску.

— Я поняла. Но ведь правда же, я маленькая, я умею летать, у меня есть невидимость. Я буду осторожна, обещаю!

— Хорошо! Ты права, я не вправе тебе указывать или что-то запрещать, я просто...

— Ой, да ладно тебе. Я поняла. В кругу потом... извинишься, — фейри покраснела снова.

— Так, с доставкой крокодила на место решили. Но что дальше? — тихо сказал Амберто. — Если что-то пойдёт не так, мы окажемся в ловушке вместе с ним. В круге у него не будет выхода, но и у нас — тоже.

— Я и так в ловушке, — ответила Мираж, закрыв глаза. — Но если уж мы решили действовать, лучше рискнуть там, где у Хельма будет сила, чем среди топей, где у нас ничего нет. Штольц уже говорил — первые три группы не вернулись. Мы не профессиональные охотники на монстров и не искатели. Всё, что у нас есть — друид с контролем над корнями, чародей, чья магия не факт что тварь возьмёт, и воин с сомнительной чёрной дубиной, по ошибке названной мечом.

— Ты себя не посчитала. И Аэуэ, — отметил Огонёк. — Пять на одного крокодила, должно сработать.

— Решено. Идём к кругу, — подвёл черту чародей.

Друид подошёл к столу, взял флягу с водой, поправил поудобнее сумку с травами. Пальцы пробежались по всем застёжкам, ремням, и он, сам не замечая того, повторил проверку ещё несколько раз — жест, который Амберто видел уже многократно. Когда брат нервничал, ему требовалось чем-то занять руки — бесконечным перебором трав, перекладыванием их с места на место или вот такими бесконечными проверками, не ослабла ли какая-то застёжка и не расстегнулась ли пуговица.

Мираж и Огонёк уже собрались за время разговора и выжидающе посмотрели на Амберто.

— Тогда выступаем, раз все готовы, — сказал Амберто, подхватывая рапиру. — Чем быстрее найдём круг, тем быстрее разделаемся с этим крокодилом.

— Да поможет нам Двуликий, — буркнул Огонёк, осенив меч его символом.

— Ты в амулете или на плече поедешь? — спросил Хельм у фейри.

— На плече. Надоел амулет, — она шустро взлетела и уже привычно примостилась на облюбованном месте.

Воин фыркнул:

— Друид, скажи-ка сейчас «Арррр!».

Но Хельм явно не понял шутки. Или не захотел понимать.

Они вышли из башни, оставляя за спиной промозглую сырость первого этажа и так и не использованный чайник.

***

Туман уже ждал их снаружи — густой, липкий, он цеплялся за одежду, за лица, за каждую неровность почвы. Сырость проникла под воротники, за шиворот, холодными пальцами пробралась к коже. Дышать стало тяжело — воздух казался жидким, вязким, он не заполнял лёгкие, а обволакивал их, как болотная тина. Где-то вдалеке, невидимый в тумане, каркнул ворон — и тут же смолк, будто его задушили.

Тропы не было. Магическая линия не следовала людским дорогам, и группе приходилось то и дело сворачивать в сторону, чтобы обойти участок воды или особо топкое место.

— Линия идёт на юго-запад, — произнёс Хельм, закрывая глаза и прислушиваясь к чему-то внутри. — Там земля должна стать тверже. Я чувствую.

Он шёл первым, и группа послушно следовала за ним.

Болото здесь было иным, чем в долине Змеи. Не живым — мёртвым. Вода стояла чёрными, неподвижными зеркалами, в которых отражалось серое небо, затянутое тучами, и казалось, что в этих отражениях нет дна. Кочки, поросшие жёсткой белёсой травой, хрустели под ногами, а иногда проваливались, и тогда приходилось вытаскивать сапоги из липкой, чавкающей жижи.

Ноги давно промокли, жижа залила за край сапог, и каждым шагом раздавалось скользкое чавканье. Огонёк сменил уже две пары портянок: под его весом ненадежная земля расступалась особенно охотно. В итоге воин плюнул и просто понадеялся, что не простудится как Амберто. А если и простудится, то у Хельма останется ещё того травяного сбора. О мозолях здоровяк не волновался, за годы путешествий кожа на ногах огрубела и могла поспорить прочностью с копытом горного тура.

Однако сосредоточившись на капризно виляющей магической линии и том, куда лучше поставить ногу, группа чуть не пропустила первую ловушку, которая поджидала их через полчаса прямо на магическом потоке. Если бы само течение энергии не образовало в этом месте что-то похожее на запруду, Хельм мог бы с разбегу влететь прямо в аномалию.

Друид, шагавший первым, вдруг остановился так резко, что Огонёк едва не врезался ему в спину. Хельм смотрел себе под ноги, и лицо его было бледнее обычного.

— Тихо, — сказал он, не оборачиваясь. — Не двигайтесь.

Воин заглянул ему через плечо и увидел. Под ногами друида, всего в дюйме от подошвы, растекалась тёмная, маслянистая лужа. Она не блестела, не отражала — она дышала. Пузыри поднимались на её поверхности, лопались с тихим, тошнотворным чавканьем, и воздух над ней дрожал, как над раскалённой сковородой.

— Кипяток? — спросил Амберто.

— Хуже, — ответил Хельм, присев на корточки. — Кислота. Шаг в лужу — и сапоги растворятся вместе с ногами.

— И как нам её обойти?

— Никак. Она везде.

— Я слетаю на разведку, — фея порхнула с плеча друида и вернулась через минуту.

— Она скоро заканчивается, вон за той кочкой, — Аэуэ вытянула крошечный пальчик, указывая на что-то в тумане.

Хельм огляделся. Лужа тянулась во все стороны, насколько хватало взгляда, перетекая из одной ямы в другую, образуя причудливые, извилистые каналы. Но кое-где, в самых узких местах, можно было перепрыгнуть — если точно рассчитать расстояние.

— Если будем обходить, будет сложно выйти на эту же магическую линию. Да и нет гарантий, что там нет иных аномалий, поопаснее. Придётся прыгать, — сказал он, указывая на проход между двумя пятнами кислоты. — По одному. Я первый, покажу.

Он разбежался, оттолкнулся от кочки и перелетел через чёрную лужу, приземлившись на узкий, грязный пятачок. Сапоги его зашипели, но выдержали.

— Осторожнее, — крикнул он. — Здесь скользко.

Друид сделал ещё несколько прыжков и выбрался на сухое место.

За ним последовал Амберто. Розовый свет дёрнулся под кожей, когда он отталкивался, но чародей заставил себя не думать о магии — только о прыжке, только о приземлении. Он упал на одно колено, едва не заехав ногой в кислоту, но удержался. Затем, приноровившись, сделал ещё прыжок, и ещё — и выдохнул только тогда, когда почувствовал твёрдую почву под ногами.

Мираж прыгала легко, грациозно, как кошка. Её хвост балансировал в воздухе, и она приземлилась почти бесшумно, даже не пошатнувшись.

Огонёк прыгал последним. Тяжёлый, грузный, он ухал, кряхтел, чудом держал равновесие. И когда воину оставался последний прыжок до тверди — в последний миг земля под ногой просела. Короткий, неуклюжий рывок в воздухе, и воин погрузился сапогом в кислоту, зачерпнув едкой жижи. К счастью, под ногой оказалась какая-то опора, и со второго прыжка здоровяк достиг другого берега. Он тут же сорвал с себя сапог, содрал шипящие портянки, норовившие прикипеть к коже, и сел прямо в грязь.

Подбежавший Хельм приложил горящие зеленью ладони и начал восстанавливать кожу, что на глазах слезала как чулок. Огонёк тяжело дышал, сдерживая боль, пот катился по бледному лицу, образуя чистые дорожки на покрывающей его болотной грязи.

— Чёртовы болота, — выдохнул он, вытирая лицо. — Чёртовы гномы, чёртовы крокодилы…

— Полчаса на привал — и идём дальше, — вмешался Амберто. Он смотрел на брата, сосредоточенного на лечении. Слишком сосредоточенного. Друид явно чувствовал вину, так как решение прыгать принимал именно он, и теперь вовсю пытался её искупить, вливая в ногу воина энергию ровным потоком. Та уже выглядела явно лучше, чем была до купания в кислоте, но Хельм не останавливался, словно пытаясь извиниться за свою ошибку не словом, но делом. Амберто не стал его прерывать, если брату так было легче.

***

Вторая ловушка оказалась не менее опасной, но куда более коварной.

Они вышли на небольшое открытое пространство, где туман был не таким плотным, и увидели… цветы. Большие, яркие, неестественно красные, они росли прямо из воды, и лепестки их слабо светились в сумерках. От них тянуло сладковатым, приторным ароматом — таким, от которого кружилась голова и хотелось идти вперёд, не думая, не сворачивая. Амберто поймал себя на том, что сделал шаг, и только рука Хельма, вцепившаяся в плечо, остановила его.

— Красиво, — выдохнула Мираж, делая шаг вперёд.

— Стой, — Хельм схватил и её за руку. — Это не цветы.

— А что?

— Ловушка.

Он подобрал с земли сухую ветку, бросил в сторону светящихся лепестков. Ветка коснулась воды — и в тот же миг из глубины, из чёрной тины, взметнулись десятки тонких, почти невидимых щупалец. Они обвили ветку, сжали, и та хрустнула, переломившись пополам.

— Растение-хищник, — сказал Хельм. — Приманивает светом и запахом. А потом… — он кивнул на переломленную ветку. — Понятия не имею, что оно делает с жертвой. И знать не хочу.

— Как пройти?

— В обход. Больше никаких прыжков. И держимся подальше от воды.

Они обогнули поляну по краю, где трава была выше и жёстче, а под ногами хрустела сухая, потрескавшаяся земля. Цветы тянулись к ним, покачиваясь на тонких стеблях, и Амберто казалось, что они смотрят.

***

Третья ловушка была не такой зрелищной, но самой страшной.

Они шли по едва заметной тропе, когда Хельм вдруг поднял руку, останавливая всех.

— Слышите? — спросил он.

Амберто прислушался. Сначала ничего. Потом — тихий, едва различимый плач. Детский. Женский. Не разобрать.

— Кто-то плачет, — сказал он.

— Никого нет, — ответил Хельм. — Это болото. Оно… манит.

— Куда?

— В трясину.

Плач становился громче, настойчивее. Он проникал в голову, минуя уши, — казалось, кто-то невидимый шепчет прямо в мозг, давит на волю, наваливается на плечи тяжёлой, липкой тоской. Амберто почувствовал, как ноги сами собой поворачиваются в сторону звука, и только усилием воли заставил себя смотреть прямо перед собой. Теперь Амберто различал слова: «Помогите… помогите… я здесь…». Голос шёл справа, из зарослей камыша.

— Не ходи, — сказал Хельм, заметив, что Мираж потянулась туда. — Это не человек. Это память. Или… не знаю. Но не человек.

Мираж замерла. Её уши прижались к голове, хвост вытянулся струной.

— Я знаю, — сказала она. — Но всё равно… трудно.

— Заткни уши, — посоветовал Огонёк. — И иди за мной.

Он шагнул вперёд, и группа двинулась за ним, стараясь не слушать плач. Он затих так же внезапно, как и начался, оставив после себя только тишину — тяжёлую, давящую, почти осязаемую.

— Сколько ещё до круга? — спросил Амберто.

— Час, — ответил Хельм. — Может, меньше.

Они пошли дальше, и вскоре туман начал редеть.

***

Круг они нашли через час, как и обещал Хельм. Он не был похож на те, что Амберто видел в лесах Долины Петуха, — правильные, выложенные камнями, с рунами, вписанными в землю. Здесь, на болотах, круг выглядел иначе. Грубые, необработанные валуны, поросшие мхом и лишайником, стояли почти правильным кольцом. Они казались не частью земли, а чем-то пришедшим извне — чужим, древним, почти живым. Внутри — ни травы, ни воды, только голая, чёрная земля, которая дышала. Буквально — дышала, поднимаясь и опускаясь в такт чему-то невидимому. Воздух здесь был другим — не сырым и тяжёлым, как в болоте, а плотным, как перед грозой. Он давил на барабанные перепонки, и в ушах начинало звенеть.

— Место силы, — сказал Хельм, входя в круг. — Только… непривычное. Чуждое.

— Ты сможешь его подчинить? — спросил Амберто.

— Подчинить? Нет. Невозможно подчинить землю, ветер или грозу. А вот настроиться, договориться, забрать излишки силы смогу. Должен, иначе ничего не получится.

— А если не сможешь?

— Тогда мы зря сюда пришли.

Хельм опустился на колени в центре круга, положил руки на чёрную землю, закатав рукава. Руны на его запястьях вспыхнули зелёным — и тут же погасли. Земля под ним застонала, но не ответила.

— Не идёт, — выдохнул он. — Мы для местного круга — чужаки.

— Что нужно? — спросила Мираж, стоя на границе круга.

— Если мы хотим помощи, хотим что-то взять, нужно что-то отдать.

— Жертвоприношение? — Амберто шагнул вперёд. — Кровь сойдёт? Или нужно поделиться силой?

Хельм посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом. В глазах друида мелькнула тревожность — так бывало всегда, когда друид знал путь, но не был уверен в цене.

— Не знаю. Поить круг болот кровью я точно не хочу, а вот силу можно попытаться влить. Может быть, если я отдам побольше своей силы, круг поймёт, что мы для него не враги.

— Нет. Твоя сила нужна нам всем. А если кого-то ранят? У нас впереди тяжёлый бой, — чародей явно был против. — Да и мне казалось, что тебя сделал избранным твой конклав, чтобы ты собирал силы, а не раздавал направо и налево. У меня же её много. Слишком много.

— А если ты сожжёшь круг? Сожжёшь себя? Откроешь прореху в другой мир? Твой дар… он не предсказуем.

— Мы это уже обсуждали. Сам же говорил, что невозможно определить, что послужит тем камешком, после падения которого начнётся лавина? Или мне запереться и сидеть в одной комнате до самой смерти?

— Хорошо, пророчество о тебе, а не обо мне. Действуй, а я помогу и поддержу.

Амберто вошёл в круг, опустился на корточки рядом с братом. Розовый свет засветился под его кожей — сначала слабо, потом ярче, пульсируя в такт сердцу.

— Что делать?

— Просто… коснись земли. Не пытайся бороться с кругом. Представь, что ты плывёшь в медленной широкой реке. Не плыви против течения, ляг на спину, расслабься, позволь воде держать тебя и нести.

Амберто закрыл глаза, выдохнул. Коснулся ладонями чёрной, холодной поверхности. Холод был обжигающим — не таким, как от льда или ветра, а внутренним, высасывающим тепло из костей. Чародей почувствовал, как розовый свет рвётся из груди, как он течёт по рукам, по пальцам, и там, где он касается земли, она начинает дышать чаще, жадно, почти больно.

Розовый свет потёк из него вначале тонкой струйкой, как из прохудившегося бурдюка, затем ручейком, речкой, затем уже бурным потоком, хлещущим из прорванной плотины. Сила била в землю, круг задрожал. Камни засветились — сначала тускло, потом ярче, потом ослепительно. Воздух наполнился запахом озона, горячей глины и чего-то ещё — древнего, забытого, почти мёртвого.

— Отпускай! — крикнул Хельм, чувствуя, как сила круга вцепляется в дар брата, втягивает, пожирает.

— Не могу! — Амберто попытался отдёрнуть руки, но невидимые корни держали его, прирастая к запястьям. Круг жадно пил, пил жизнь, пил энергию, пил то, чем его давно уже не подчевали.

Розовый свет смешивался с зелёным, и круг гудел — низко, утробно, как голодный зверь, у которого пытаются отобрать кусок мяса прямо из пасти. Земля под ногами пошла трещинами, и из трещин, шипя, повалил пар.

— Хельм, делай что-нибудь! — закричала Мираж, хватаясь за арбалет, но не зная, в кого стрелять.

Друид рванул к брату, обхватил его за плечи, прижал к себе. Руны на его руках вспыхнули зелёным. Друид пробовал договориться, уладить всё миром, найти компромисс. Но круг молчал. И на его глазах убивал его брата. Выпивал до суха.

И тут пелена ярости упала на глаза Хельма. Как тогда, в переулке Галлиполя. Когда он также пытался уговорить, объяснить, уладить миром. Но его не слушали. Не хотели слушать. И руны на руках друида сменили цвет. С молодой весенней зелени распускающейся листвы они налились густой зеленью лета, что на глазах сменялась ранней осенней желтизной. За ней пришёл багрянец осени, цвет листопада, алый, кроваво-красный, охристый. Цвет взрыва перед увяданием. А затем пришёл он — чёрный. Цвет перегноя. Цвет мертвенной, опавшей, сгнившей листвы. Цвет смерти, финала, окончания существования. И болото дрогнуло. Круг затрепетал, признавая своего. По крови, по духу, более сильного. Признавая лишь один язык, язык силы, круг уступал, отдавая добычу.

Но жестокий оскал рассёк лицо друида, заставив фелисийку и воина отшатнуться. Воздух вокруг него задрожал, загудел, как натянутая струна. От Хельма повеяло холодом — не болотной сыростью, а холодом свежевыкопанной могилы, ожидающей покойника. Теперь уже место силы должно было заплатить отступные. За собственную дерзость, за сопротивление, за отказ подчиниться тому, кто вправе. И Хельм зачерпнул столько силы, сколько мог удержать, направив её в себя, в брата, в фейри. Огонька и Мираж зацепило самым краешком, но они почувствовали, как отступает усталость, свежи порезы зарастают, кровавые корочки отшелушиваются сами собой, синяки и ссадины рассасываются. Даже шерсть фелисийки стала гладкой и шелковистой, словно после посещения терм.

Но Хельм всё не останавливался. Его руны начали не просто светиться, а мерцать, подобно нестабильному дару Амберто. Один из камней ухнул и по нему зазмеилась трещина.

Аэуэ, что наблюдала за друидом со стороны, испуганно заметалась:

— Хельм, хватит! Остановите же его! Он сожжёт сам себя! — фейри бросилась ближе к возлюбленному, но очередной импульс силы отбросил её, закружил и она неловко впечаталась в камень.

Мираж подскочила к Хельму, впавшему в транс, попробовала потрясти его за плечо, но руку обожгло холодом, словно она дотронулась до глыбы льда на леднике. Фелисийке показалось, что ещё немного и её рука примёрзнет, как будто она взялась голой ладонью за металл на морозе.

— Хельм! — закричала она. — Очнись! Хватит!

Никакой реакции. Тогда кошка схватила бурдюк с водой и вылила на голову друида, опять же тщетно. И тогда в памяти всплыла жгучая боль в плече и выход из транса, где её разум чуть не остался навсегда, разорванный в клочья Мудрейшим. Не будучи уверенной, подойдёт ли обычный кинжал, она нашарила на поясе Хельма его обсидиановый нож и повторила то, что друид сделал с ней в таверне Галлиполя. Лезвие послушно вошло в плечо, распоров рукав рубашки, и фелисийка инстинктивно его провернула.

Хрупкий осколок камня легко переломился пополам, будто был сделан из стекла, что не было так уж далеко от правды.

Хельм закатил глаза и рухнул в грязь. Амберто, так и не пришедший в себя, упал рядом. Мираж осталась стоять с зажатым обломком ритуального ножа, не понимая, правильно ли она поступила или же только что всё испортила.

Глава 21

Круг вздохнул. Глубоко, судорожно, почти по-стариковски жалобно. Камни, только что пылавшие изнутри мертвенным сиянием, погасли разом, будто кто-то задул свечу. Едкий пар, поднимавшийся от трещин в чёрной земле, рассеялся, открывая двоих — братьев, распластанных на холодной, дышащей влагой поверхности. Одежда на них промокла от пота, прилипла к телам, а сами они дышали так, словно только что вынырнули из бездонной трясины.

— Амберто? — Мираж шагнула вперёд, но голос её прозвучал робко, почти по-птичьи. Она замерла в нерешительности, боясь прикоснуться к чародею — его кожа всё ещё отливала бледным, нездоровым розовым свечением, пульсирующим в такт слабому сердцебиению.

Амберто закашлялся — надсадно, с присвистом, перевернулся на бок, затем встал на четвереньки. Его трясло крупной дрожью. Спазм сдавил горло, не давая вдохнуть, и чародей, судорожно хватая ртом воздух, вдруг согнулся, исторгнув из себя мутную желчь. Только после этого дыхание вернулось — рваное, со свистом, но живое.

— Живы, — выдохнул Хельм. Одной рукой он зажимал плечо, где зияла рана от обсидианового клинка, но уже через несколько ударов сердца кровь остановилась, края раны стянулись, и на коже остался лишь тонкий, едва заметный рубец — бледный, словно память о давней царапине. — Живы. И круг — наш.

— Значит, говоришь, нельзя подчинить? — бледное лицо Амберто тронула тень улыбки, слабая, но искренняя. — Как по мне, был бы круг девушкой, ты теперь просто обязан был бы на нём жениться. После такого-то напора.

— Эй! Полегче! — от возмущения крылышки Аэуэ застрекотали втрое быстрее обычного, и с них посыпалась серебристая пыльца. — Во-первых, Хельм не виноват! Я видела, круг сам атаковал! А во-вторых, занято!

— Раньше я имел дело с местами силы Леса. Там всё было... по-другому, — друид смутился, отводя взгляд. Сегодня он совершал ошибку за ошибкой, и было видно, что от необходимости принимать решения — быстрые, необратимые — ему было не по себе. Он чувствовал себя неумелым учеником, впервые взявшим в руки посох.

Но теперь, стоя в центре круга, Хельм ощущал каждой клеткой, что земля под ногами стала… своей. Всё ещё чуждой, больной, пропитанной болотной гнилью и древней скверной, но своей. Она откликалась на его зов, пусть и неохотно, как старый пёс, которого долго били. Тонкие, хрупкие корешки потянулись к нему из трещин в спекшейся грязи, и он, погладив их кончиками пальцев, почувствовал, как по венам разливается тепло — не жгучее, а ровное, спокойное. Сила возвращалась.

— Теперь ищи крокодила, — сказал Амберто, отходя к краю круга и устало прислоняясь спиной к шершавому боку менгира.

Хельм закрыл глаза. Зелёное сияние, теперь мягкое, как светлячки в летней траве, заструилось от его рук, растекаясь по земле и поднимаясь к серому небу. Он видел болота, оказавшиеся не такими уж безжизненными — не глазами, а чем-то иным, внутренним чутьём, обострившимся до предела. Каждую кочку, поросшую седым мхом, каждое скрюченное деревце, каждое живое существо, затаившееся во мгле. Мыши в норах, змеи в корнях, цапли, замершие в камышах. И его — огромного, тёмного, почти невидимого для обычного взгляда, но яркого, как сигнальный костёр, для магического чутья.

— Он там, — сказал Хельм, открывая глаза. — К югу. Лежит в трясине, греет брюхо, там, где перегной тлеет и выделяет тепло. Крокодил вялый, но не спит. Осенняя дрёма.

— Как заманим? — спросил Огонёк, перехватывая меч поудобнее. — Фея, ты готова?

— Не нужно. Я попробую призвать. Сила круга… она для него как запах свежей крови. Как обещание тепла. Как… не знаю. Что-то, что он не сможет игнорировать.

Хельм опустился на колени, коснулся ладонями земли. Из его пальцев потянулись тонкие, почти незаметные нити — они уходили вглубь болота, туда, где в тёплом иле ждала тварь.

— Иди, — прошептал он. — Иди сюда. Здесь тепло. Здесь сила. Здесь еда.

Прошло несколько томительных минут. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в камышах плещется рыба. Потом земля дрогнула — едва заметно, словно от далёкого подземного толчка.

— Идёт, — выдохнул Хельм, и лицо его побелело. — Идёт. Быстро.

Он поднялся, отряхнул колени от налипшей грязи.

— Всем за камни. И не высовываться, пока я не скажу.

Группа рассредоточилась за валунами, сжимая оружие. Огонёк перехватил меч поудобнее, привыкая к его непривычной тяжести. Мираж взвела арбалет, проверяя, легко ли ходит тетива. Амберто зажёг на ладони маленький розовый светлячок — не для атаки, для света. В этом промозглом сумраке лишний луч не помешает.

***

Крокодил вырвался из тумана, как лавина — чёрный, блестящий, с бронёй, способной, казалось, выдержать удар стенобитного тарана. Он был огромен — метра три, не меньше, а может, и все четыре. Тяжёлая туша, покрытая толстыми, как щиты, пластинами, перекатывалась при каждом движении, и хвост, мускулистый и мощный, оставлял в чёрной грязи глубокие, чавкающие борозды. Глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, горели злобой и голодом. Из пасти, когда тварь разевала её, капала вязкая, дымящаяся слюна, и капли, падая на землю, шипели, прожигая в траве дымящиеся ямки.

Крокодил вошёл в круг. И замер.

Земля под ним вздрогнула, и корни — не настоящие, сотканные из зелёного света и древней силы, — схватили его за лапы, за брюхо, за хвост. Они не были прочными, как дерево, — скорее гибкими, как лианы, но держали крепко, опутывая тушу со всех сторон.

— Сейчас! — Хельм напрягся, удерживая тварь. На лбу у него выступила испарина, руки дрожали от натуги, но он не отпускал.

Огонёк рванул вперёд, занося меч. Чёрное лезвие обрушилось на шею крокодила — и отскочило, оставив лишь неглубокую царапину на броне. Тварь взревела, дёрнулась, и корни затрещали. Один из них лопнул с резким, хлёстким звуком, и крокодил дёрнул лапой, почти освободившись.

— Сильнее! — крикнула Мираж, стреляя из арбалета.

Болт вошёл в бок, туда, где броня была чуть тоньше, и крокодил заревел — не от боли, от ярости. Он рванулся, и ещё два корня лопнули, разлетевшись призрачными ошмётками. Тварь приподнялась на передних лапах, готовая к прыжку.

Амберто ударил молнией. Розовый разряд скользнул по броне, не причинив вреда, — только разозлил. Крокодил повернул голову к чародею, и в его глазах, жёлтых, бешеных, мелькнуло что-то похожее на презрение.

— Не берёт! — закричал Амберто, отступая.

— Я заметил! — огрызнулся Огонёк, уклоняясь от удара хвостом.

Хвост просвистел в воздухе, и Амберто, не успев пригнуться, получил удар в плечо. Чародей успел рефлекторно использовать Щит, но удар был такой силы, что его снесло и отбросило к валуну. Он ударился спиной, выбив из лёгких воздух, и розовый свет под кожей вспыхнул, готовый вырваться. Чародей сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. Не сейчас.

Мираж, перезарядив арбалет, выстрелила снова — в глаз. Болт пролетел в сантиметре от цели, чиркнул по веку, и крокодил, взревев, мотнул головой. Из рассечённой брови потекла чёрная, маслянистая кровь.

— Отвлеки его! — рявкнул Огонёк, рубя по боку.

Меч вошёл в плоть на два пальца, увязнув в толстой шкуре, будто в смоле. Крокодил дёрнулся, и Огонёк, не удержав равновесия, отлетел в сторону, выронив оружие. Чёрное лезвие выпало, и крокодил втоптал меч в грязь, наступив сверху лапой.

— Двуликий! — воин откатился, избегая удара хвоста, вскочил, но подбежать к мечу уже не успевал.

Крокодил повернулся к нему, раскрыл пасть — и корни снова спеленали монстра, выгадав здоровяку время.

Огонёк ринулся вперёд, хватая меч с земли. Чёрное лезвие в его руках описало дугу и обрушилось на заднюю лапу крокодила. Лезвие, тяжёлое, как кузнечный молот, врезалось в стык броневых пластин, и тварь взревела — не от боли, от неожиданности. Кровь брызнула на траву, монстр снова разорвал корни как гнилые нитки, но Огонёк, не дожидаясь ответного удара, уже откатился в сторону.

— Одна есть! Осталось три! — воин, очевидно, решил превратить крокодила в подобие удава.

Мираж, пригнувшись, скользнула к монстру в упор, извлекая кинжалы из ножен. Арбалет она отбросила — болты не пробивали шкуру, а глаза у крокодила были слишком маленькой целью. Она вскочила на хвост твари, пробежала по спине как по бревну и вогнала один из кинжалов в прореху, оставленную ударом воина в шкуре монстра. Крокодил дёрнулся, пытаясь сбросить её, но кошка вцепилась когтями в его спину и больше раздражала, чем успевала его атаковать.

— В сторону! — крикнул Амберто и, дождавшись, когда фелисийка спрыгнет, выпустил концентрированный розовый разряд, вложив всю силу, что копил с начала боя.

Молния ударила в бок, используя кинжал как громоотвод. Рукоять заискрила и оплавилась, разряд ушёл по металлическому лезвию, минуя защищающую от магии шкуру. Крокодил, взревев, попятился.

Всё же монстр был медленным — осенняя вялость, о которой говорил Штольц, давала о себе знать. Каждое движение давалось ему с трудом, и группа, пользуясь этим, наседала со всех сторон. И это давало им шанс.

Огонёк рубил по лапам, Мираж отвлекала, нанося болезненные уколы, Амберто бил молниями, а Хельм страховал группу, скручивая монстра корнями, когда кому-то угрожала опасность. Они действовали слаженно, как единый механизм, — уходили из-под ударов, перекрывали друг другу спины, не давали твари сосредоточиться. Крокодил метался, пытаясь достать то одного, то другого, но каждый раз его зубы щёлкали впустую.

— Он выдыхается! — крикнул Огонёк, уклоняясь от хвоста.

Кровь текла из десятка ран, заливая землю. Уже несколько кинжалов украшали спину чудовища, и чародей использовал их как проводники своей магии. Крокодил дышал тяжело, его бока ходили ходуном. Глаза, жёлтые, уже не горели прежней яростью — в них появилась усталость.

— Ещё немного, — выдохнул Амберто, занося руку для нового разряда.

Они почти победили. Почти.

***

Крокодил замер.

Это было неправильно. Зверь, загнанный в угол, должен был биться до конца, рваться вперёд, не щадя себя. Но этот… этот замер. И в его глазах, усталых, налитых кровью, мелькнуло что-то, чего Амберто не видел раньше.

Тень разума.

— Берегись! — крикнул Хельм, но было поздно.

Крокодил бросился на Огонька, который стоял прямо перед ним. Но вместо того, чтобы попытаться сомкнуть на нём смертоносные челюсти, он поддел воина тупорылым носом и подбросил в воздух. Друид снова попытался схватить монстра корнями, но тот успел поймать потерявшего равновесие воина за ногу. Раздался хруст.

Фелисийка, подскочив, вонзила кинжал в глазницу чудовища, но то ли не смогла дотянуться до мозга, то ли тому было уже всё равно. Он мотнул головой, разжимая зубы, отбрасывая как Огонька, так и Мираж. Кошка отлетела и перекатилась через спину, а вот воин неуклюже приземлился, попытался встать, но потерял равновесие и упал, держась за сломанную ногу. Через штанину виднелся осколок кости.

— Огонёк!

Амберто выбросил руку, и розовая молния устремилась в бок крокодила, к одному из кинжалов. Но тот внезапно изогнул хвост и принял разряд на него.

Крокодил двинулся к поверженному воину — переваливаясь с боку на бок, с трудом наступая на израненные кровоточащие ноги. Он не бежал, не атаковал — он просто шёл к Огоньку, сжимавшему меч, медленно и неминуемо. Амберто бил молниями, бил огнём, бил всем, что у него было, — но сейчас, несмотря на электрические разряды и пламя, тварь лишь болезненно вздрагивала.

— Хельм, сделай что-нибудь!

Друид, видя решимость крокодила добить воина, резко вскинул руки. Корни оплели Огонька и вздёрнули его на камень дольмена. Когда один из корней задел сломанную ногу, здоровяк побледнел как мел и зашипел от боли.

Фелисийка вскинула арбалет и выстрелила, пытаясь отвлечь монстра. Болт вошёл в шею, и крокодил дёрнулся, но не остановился. Он ударил головой, и валун, на котором друид разместил воина, содрогнулся, чуть накренившись. Мираж подбежала в упор, чтобы повторить трюк со спиной, но удар хвоста отправил её в полёт.

Амберто продолжал поливать монстра разрядами, а Хельм призвал лук вместо бесполезных корней, и лунная стрела ударила крокодилу в бок, оставив чёрную подпалину и обуглив шкуру.

Огонёк держался на вершине менгира из последних сил. Тварь встала на задние лапы и принюхалась, проверяя, что жертва всё ещё на вершине менгира. И ударила снова. И снова. Камень жалобно заскрипел и накренился ещё больше, воин заскользил вниз, отчаянно цепляясь за скользкий мох — прямо в распахнутую пасть.

— Выкуси! — перед мордой крокодила из невидимости проявилась фея и ткнула кулачком прямо в последний здоровый глаз. Крокодил взревел и щёлкнул зубами, но Аэуэ уже прыснула в сторону, уходя от опасности.

Огонёк чудом разминулся с клыками монстра, упав рядом, но удар от падения пришёлся на сломанную ногу. Кость вышла ещё дальше, прорвав мышцы, и воин потерял сознание от боли. Крокодил развернулся к нему, зажмурив глаза, ориентируясь на запах крови, и открыл пасть, намереваясь раздробить все кости в надоедливом человеке, который принёс монстру столько страданий своим нежеланием быть сожранным.

И внезапно застыл.

Хельм стоял на коленях в центре круга, и зелёный свет лился из его рук непрерывным потоком. Он не пытался опутать тварь — он вливал в неё силу. Энергию. Жизнь.

Но эта сила была направлена не на исцеление. Она заставляла весь организм монстра бурлить. Клетки неконтролируемо делились, чтобы тут же пожрать собрата. Все процессы ускорились в десятки, нет, в сотни раз, температура тела подскочила, а все резервы, что ранее уходили на регенерацию, были брошены на этот взрывной рост.

Из уголков глаз, из ноздрей, рта, из пор кожи полилась кровь. Все мышцы рептилии свело от боли, а кости захрустели, не выдерживая спазма.

И друид понял, что он не в силах поставить точку.

— Не могу… — прошептал Хельм, и голос его дрожал. — Не могу убить. Он не враг. Он… он просто живёт.

— Он нас убьёт! — рявкнул чародей, разжигая силу разрушения в кисти и медленно идя к крокодилу, чтобы прервать его агонию.

— Стой! Не убьёт. Я не дам, — прошептал друид и направил остатки сил на исцеление монстра.

Хельм встал, и зелёный свет вокруг него стал ярче, плотнее. Он больше не атаковал — он наполнял. Круг работал на него, и он работал на круг. Сила текла через него, как вода через плотину, и он направлял её в крокодила.

Крокодил перестал рычать. Раны от меча Огонька начали затягиваться на глазах, тело само вытолкнуло кинжалы Мираж, а на шкуре, что стала на вид ещё прочнее, затянулись следы от ожогов. Монстр замер, глядя на Хельма, и в его взгляде не было ни злобы, ни страха. Только недоумение.

А потом в голове друида раздался голос.

Не его собственные мысли — чужой, грубый, с трудом складывающий слова. Как будто кто-то, никогда не говоривший на языке людей, пытался выдавить из себя звуки, которые имели бы смысл.

«Кто… я?»

Хельм замер. Руки его опустились, зелёный свет погас.

«Кто я?» — повторил голос. — «Зачем… ты создал меня?»

— Я не создавал тебя, — ответил Хельм, и голос его дрожал. — Ты… ты сам.

«Я помню… было тепло. Была сила. А потом… пустота. И ты. Ты дал… это. Что это?»

— Разум. Я дал тебе разум.

Крокодил медленно, очень медленно, повернул голову. Осмотрел свои лапы, хвост, брюхо. Перевёл взгляд на Амберто, на Мираж, на Огонька.

«Они… тоже твои?»

— Нет. Они мои… друзья.

«Друзья?» — слово далось с трудом, как будто крокодил пробовал его на вкус. — «Что это?»

— Те, кто рядом. Кто помогает. Кто не бросает.

«Помогают… зачем?»

— Потому что мы нужны друг другу.

Крокодил замолчал. Его глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, смотрели на Хельма, и в них не было ничего звериного. Только вопрос. И страх.

«Ты… хотел моей смерти?»

— Нет, — Хельм покачал головой. — Я хотел твоей крови. Для лекарства. Для неё. — Он кивнул на Мираж. — Твоя кровь сильная. Она могла помочь.

«А теперь?»

— Теперь… я не знаю. Ты стал другим. Может быть, сильнее. Может быть, умнее. Я не знаю, что теперь будет.

Крокодил посмотрел на свою лапу, на бронёвые пластины, на когти, которые оставляли борозды в земле.

«Я чувствую… силу. Больше, чем раньше. И землю. Она… говорит со мной».

— Это круг, — сказал Хельм. — Место силы. Ты впитал его энергию. Теперь ты связан с ним.

«Связан?»

— Ты не сможешь уйти далеко. Круг будет держать тебя. Но и ты будешь держать круг. Защищать его. Как… как хранитель.

«Хранитель…» — крокодил повторил слово, и в голосе его послышалось что-то, похожее на удивление. — «Я не просил этого».

— Я знаю. Но в жизни часто именно так и бывает.

Крокодил молчал долго. Потом медленно, очень медленно, развернулся и пополз к краю круга.

«Кровь, — сказал он, останавливаясь на границе. — Возьми. Я не… против. Но больше… не приходите».

— Нам нужно время. Залечить раны, перевести дух. И мы уйдём.

«Хорошо. Но у меня будет одно условие».

— Какое?

«Раз ты меня создал... ты должен дать мне имя».

***

Остатков сил хватило, чтобы залечить переломы Мираж — удар хвоста был силён, и фелисийка сломала пару рёбер, — а так же срастить ногу Огонька. Сломанные ноги, похоже, становились традицией при посещении кругов.

Крокодил всё это время недвижимо лежал в центре круга и следил за действиями Хельма, словно запоминая. Друид был слишком занят ранеными, а остальные опасливо держались подальше от монстра — мало ли, вдруг он передумает или проголодается.

Одна лишь фейри пользовалась возможностью узнать что-то новое, ползала по его шкуре, проверяла когти, даже попросила открыть пасть и залезла внутрь, отчего Хельм вздрогнул и чуть было не срастил Огоньку кость криво.

Когда друид закончил врачевание, крокодил вразвалку подошёл к нему и развернулся, подставляя бок. Хельм подобрал один из выпавших кинжалов, но сил не хватило, чтобы пробить толстую шкуру. Тогда Огонёк предложил ударить хорошенько мечом, но крокодил скосил на него взгляд и каким-то нехарактерным для животного жестом сам вспорол себе лапу когтём. Из разреза потекла чёрная кровь, похожая на дёготь. Хельм, не веря, наклонился и подставил флягу. Кровь текла медленно, и пахла железом и болотом.

Когда фляга наполнилась, Хельм отступил. Крокодил смотрел на него. И в этом взгляде не было ни злобы, ни благодарности. Только усталость.

«А теперь сдержите обещание... и уходите».

Друид задумался.

— Может быть, Крок? От слова «крокодил»?

«Мне не нравится. Имя должно отражать суть».

Огонёк, услышав реплику Хельма, усмехнулся:

— Что? Подбираешь кличку для домашнего питомца?

— Нет. Выбираю имя новому зверю-хранителю.

— Ну «Крок» было похоже на кличку.

— А что ты предлагаешь? — удивился Хельм.

— Может быть, спросишь, что он любит? — пожал плечами воин.

«Я люблю поесть», — ответ крокодила последовал незамедлительно. — «Ещё люблю тепло».

— Тепло? Ну тогда не знаю, может «Искорка»? «Лучик»? Я бы предложил «Огонёк», но уже занято, — друид явно не ожидал, что обретший разум менее часа назад крокодил будет столь привередлив.

«Я могу съесть вашего здоровяка, и имя освободится».

Хельм в ужасе вытаращился на крокодила, но тот лишь махнул хвостом, что, видимо, обозначало улыбку.

«Шутка».

— Тогда что ты хочешь?

«Хочу, чтобы имя было серьёзным. Чтобы внушало страх».

— «Ярость»? «Гнев»? О, точно! «Обжорство»! Это один из худших грехов, один из семи путей в Бездну! И как раз передаёт любовь к еде.

«Мне нравится. Но слишком длинно».

Хельм уже жалел, что начал всё это:

— Хорошо. Хочешь короче — будет тебе короче. Тогда по праву твоего создателя нарекаю тебя Жорой! — голос друида звучал торжественно, будто он короновал крокодила на царствование над всеми болотами.

«Слышу негатив в твоём голосе. Но имя «Жора» меня устраивает. Оно звучит царственно. Георг Первый, мне нравится».

— Откуда ты это узнал? Про Георга? И как-то плавно ты стал говорить?

«Ваши разумы для меня — словно открытая книга. Я даже пожалел, что вам нужно так скоро меня покинуть, но жизнь вашей подруги в опасности, я настоятельно рекомендую торопиться. И ещё одно. Ваш спутник, воин с чёрным тупым мечом. Он скрывает от вас, кем он является, но искренен в намерениях.»

— И ты не дашь мне ответа? Почему чем существо разумнее, тем больше оно любит туманные намёки и загадки?!

«Возможно, загадки остаются одним из немногих радостей жизни, когда начинаешь осознавать тщетность всего остального. К счастью, звериная натура оставляет для меня радость поглощения пищи», — крокодил скрылся в тумане, не прощаясь.

Группа стояла молча, глядя ему вслед. Хельм сжимал в руке полную флягу, и пальцы его дрожали.

— Что это было? — спросил Огонёк, подходя ближе.

— Я не знаю, — честно ответил Хельм. — Но кажется, мы только что создали нечто новое. И оно быстро обучается. Слишком быстро. И я не уверен, хорошо это или плохо.

Он посмотрел на флягу, на маслянистую кровь, которая плескалась внутри.

— Идёмте. Нам нужно вернуться в башню.

Амберто подошёл к брату, положил руку ему на плечо.

— Ты всё сделал правильно, — тихо сказал он.

— Правильно? — Хельм усмехнулся, и усмешка вышла кривой, невесёлой. — Я только что наделил разумом крокодила. Это правильно?

— Ты не убил его, когда мог. Узнаю своего брата.

Хельм молчал. Потом кивнул и зашагал к башне.

Туман смыкался за их спинами, и где-то в глубине болота, в круге силы, который теперь был не просто местом, а домом для того, кто обрёл разум, тихо дышала земля, принимая нового хранителя.